Владимир Анатольевич Ткаченко-Гильдебрандт

Сад сходящихся троп, или Спутники Иерофании

Вторая связка философических очерков, эссе и новелл

© В. А. Ткаченко-Гильдебрандт, 2023

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023

«Солнце познания некогда снова взойдёт в зенит свой: и, свившись в кольца, будет лежать в его свете змея вечности – тогда настанет ваше время, о полуденные братья»

Фридрих Ницше «Так говорил Заратустра»

В поиске смысла понятия времени

Вступительное слово автора

«Спутники Иерофании» (иерофания = священнодейство) – второй сборник эссе, очерков и остросюжетных новелл, в основном написанных в последний год, но сосредоточенных теперь на метафизической проблематике времени, которую пытались разрешить многие философские школы от платоников, неоплатоников до экзистенциалистов, приходя зачастую к неявным и смутным толкованиям этого основного понятия диалектики. Как и в прощлый раз, жанровый характер «связки» наиболее приемлем в этом отношении: он как бы скрепляет поперечным жгутом, коим выступает теперь последнее эссе, посвященное отцу классической европейской алхимии Зосиме Панополитанскому, гереметическому мастеру поздней античности и одному из протагонистов философии Всеединства.

Герои новой «связки» – безвременно ушедшие уже в наше время замечательные деятели русской культуры Владимир Прусаков и Андрей Никитин, выдающийся французский естествоиспытатель и разведчик Жан-Батист Бори де Сен-Венсан, открывший в начале XIX столетия один доселе неизвестный ветхозаветный апокриф, командарм Филипп Миронов, алхимик и основатель общества Цепь Мириам Джулиано Креммерц, Эммануил Сведенборг, Исаак Ньютон, Владимир Высоцкий, Хорхе Луис Борхес и его вдова Мария Кодама…

В своем великолепном рассказе «Сад расходящихся тропок» из одноименого сборника от 1941 года Хорхе Луис Борхес показал пример нам художественного восприятия экстенсивного времени. Однако время расходится до определенного предела, а потом начинает снова сжиматься (вряд ли с этим поспорил бы автор рассказа «Вавилонская библиотека», продолжающего идею временной экстенсивности), в чем, на наш взгляд, и заключается его цикличность – тогда тропки в саду истории начинают снова сходиться друг с другом и возникает интенсивное время. Не в этом ли смысл идеи Вечного возвращения, столь близкой религии магов Персии и Фридриху Ницше, и столь невыносимой для

Хорхе Луиса Борхеса: вибрационное колебание времени от экстенсивного к интенсивному. А потому символ нашего сборника и есть древний мистический змей Уроборос, проглатывающий свой хвост в период интенсивного времени и отпускающий его в период экстенсивного времени.

Владимир ТКАЧЕНКО-ГИЛЬДЕБРАНДТ (ПРАНДАУ),

GOTJ KCTJ,

подполковник, военный историк, переводчик

Разминулись: или две несостоявшиеся во времени и пространстве встречи

Памяти безвременно ушедшего 23 мая 2022 года Владимира Викторовича Прусакова

«Я хотел показать, что человек может

восстановить свои связи с жизнью

посредством обновления тех оснований,

на которых зиждется его душа…

Жертвоприношение – это то, что

каждое поколение должно совершить по

отношению к своим детям: принести себя

в жертву».

Андрей Тарковский

На пути к предвидению?

Два года назад, в бушующее время всем известной болезни, мне довелось переводить с французского на русский язык Практический учебник ясновидения Эммануэля Орланди ди Казамоцца, который занимает особое место в ряду книг, освещающих эзотерическую традицию Запада и Востока, поскольку представляет собой подлинное введение как к паранормальным способностям, «дремлющим» в каждом человеке, так и к совокупности универсальных Планов бытия, откуда исходят вибрации разной частоты и чистоты на уровень нашей земной жизни.

Интересно, что сам автор учебника по происхождению корсиканец, а потому с детства столкнулся с волшебными традициями, поверьями и обычаями, существующими на этом самом романском острове Франции и помнящими еще древнеримскую старину. Последнее и побудило, как выясняется, автора заняться эзотерическими исследованиями. Неслучайно Орланди ди Казамоцца начинает курс своего учебника с удивительного рассказа о человеческом предчувствии, его знаках и символах, разбросанных во внешней по отношению к автору среде. Дальнейшие примеры из жизни удачно вплетены в текст учебника и замечательно подчеркивают повсюду звучащую рефреном мысль исследователя о том, что от предчувствия до ясновидения один шаг. Однако же, какой величины этот шаг? Впрочем, выстраивается и логический ряд, четко заданный Орланди ди Казамоцца. Его последовательность такова: предчувствие или низшая форма ясновидения; субъективное ясновидение, в том числе визионерство; и, наконец, объективное ясновидение, именуемое нами даром пророчества. И вся канва учебника подчинена восхождению от низшего к высшему, завершаясь изложением о проблеме зла, идущей от цивилизации погибшего континента Атлантиды, и знаменательным видением Джейн (Джин) Диксон (Лидия Эмма Пинкерт, 1904–1997), американского экстрасенса и астролога, которая почти за десятилетие предсказала приход к власти в США Джона Кеннеди в 1960 году и его последующее убийство в Далласе в ноябре 1963 года. Неслучайно напрашивается вывод: ясновидящие, подобные Джейн Диксон и Эдгару Кейси, вышли за грань парадигмы предсказательного ясновидения, по существу войдя в пророческие пределы. В связи с этим, необходимо подчеркнуть, что они оба оставались верны своей христианской традиции, ведь Джейн Диксон была практикующей католичкой, а Эдгар Кейси принадлежал к протестантской церкви «Ученики Христа».

Итак, исходя из концепции сверхчувственной духовной сущности Акаши, протяженной памяти Вселенной, в которой заключена ее Мыслеоснова, откуда излучается Первый Логос или выраженная мысль (Мыслеформа), автор умело раскрывает тайные стороны Электромагнетизма и его множественных проявлений, причины всех космических феноменов, особо связанной с ясновидением при помощи хрустального шара, выполняющего своего рода роль электромагнетического отражателя, преломляющего отблески этой вселенской памяти. Задача же ясновидящего в переложении данных полученных из Акаши, персонализируя их в отношении отдельного человека или человеческого коллектива. Чем меньше субъективности несет само переложение, тем более реальная картина разоблачается впереди, о чем, собственно, и повествуется в учебнике. Но надлежит учитывать, что проблематика, порождаемая такими антиномическими и сосуществующими понятиями, как Свобода выбора и Фатальность или Свобода и Карма, нам позволяют понять лишь то, чем они являлись и чем могут быть в жизни человеческого индивида или человеческого сообщества. Задача пророков, как лиц, обретших высший уровень ясновидения, именно в большем выявлении потенциальностей грядущих событий. Для Эммануэля Орланди де Казамоцца, как для приверженца научного подхода, не существует безусловной предопределенности; однако он выявляет накапливающуюся позитивность или негативность Кармы, приводящие к неизбежным последствиям. Его величество случай способен только ускорить или отсрочить наступление неотвратимого, впрочем, всегда находящегося под контролем Божественного Провидения. Обобщая, можно сказать, что именно так вершится Суд истории над цивилизациями, народами, государствами, человеческими сообществами и людьми, ибо верно сказано: «Так как они сеяли ветер, то и пожнут бурю» (Ветхий Завет, Книга Пророка Осии, Глава 8, стих 7). Собственно, в этом, как показывает Орланди ди Казамоцца, нет ничего антинаучного, а все закономерно и в русле древнегреческой диалектики. Но ведь рационально и современное эзотерическое познание, зиждущееся на сих вековечных основаниях. Интересно, что будущее автор Учебника практического ясновидения видит в синтезе традиций двух религий: римского католицизма и буддизма; поскольку последние обладают наибольшими атрибутами теократических и иерократических исповеданий.

Однако частный случай, произошедший со мной и связанный со скоропостижной смертью товарища и соратника, внезапно высветил для меня некоторые грани явления, постепенно сложившиеся в моем сознании в общую картину. Каких красок в ней больше, фатальных или провиденциальных, сказать пока сложно. Хотя, разумеется, по замечательному французскому эзотерическому философу Антуану Фабру д’Оливе гармония на уровне человеческого бытия заключается в равновесии сил необходимости, человеческой воли и божественного промысла, чего, впрочем, никогда не бывает ввиду поврежденного человеческого естества. Но обо всем по порядку. Заранее оговорюсь: я нисколько не притязаю на провидческие заключения, пусть это останется моим видением или видением; оба феномена сближал между собой знаменитый ирландский поэт, драматург и Нобелевский лауреат Уильям Батлер Йейтс (1865–1939), размышляя о том, как ирреальное (трансцендентное) правит реальным и создает его.

«Возвращение Зорро»

Итак, больше двадцати лет тому назад я с великим удовольствием посмотрел фильм «Возвращение Зорро» с Антонио Бандерасом в главной роли (кстати, весьма актуальный и в наши дни в связи с происходящими событиями), из которого мне врезался в память диалог между Хоакином Мурьетой и представителями местной знати на светском приеме, устроенном губернатором, где высказывались мнения о том, что есть добродетель дворянства: позиции разделились коренным образом, – одни считали, что она состоит в обеспечении богатства и безбедного существования дам сердца, другие полагали ее на острие шпаги, и только Хоакин Мурьета (уже наученный Зорро) определил ее в искусстве предвидения и, собственно, обобщения событий, которые с большой долей вероятности при наложении условий могут происходить в человеческой истории, причем как на личностном, так и общественном уровне. Иными словами, действует некая событийная матрица, неизбежная при стечении обстоятельств и способная повторяться в жизни ли государства, или человеческих индивидов. О нечто подобном я некогда прочитал в одном из рассказов русского советского классика Юрия Нагибина, но там летчик гражданской авиации, опасающийся за полеты своей жены, создал на энергетическом уровне подобную матрицу, в которую угодил летевший с ней и многими другими пассажирами самолет: все, к счастью, завершилось благополучно. Но в нашем случае речь идет о раскрытии данных матричных состояний в рамках общей фатальности или кармы, тогда как предвидение исходит из их периодического переживания и, если угодно, излучения. Не стоит впадать в мистический сомнамбулизм Уильяма Батлера Йейтса, искусно приукрашенный словесной эквилибристикой, ведь рациональный язык более уместен для объяснения самых загадочных вещей.

Геометрия времени

А для этого, что может быть лучше геометрии. Разумеется, Неевклидовой эллиптической геометрии, гласящей по Риману, что две противоположных точки сферы и переходящих в третью могут иметь между собой, а могут и не иметь еще одну условную точку. Собственно, здесь речь идет о вероятности или невозможности того или иного события, отраженного последней точкой, поскольку эллиптическая геометрия, на мой взгляд, языком математических аллегорий отражает тот процесс, который мы именуем временем. Стало быть, оно нелинейно, и эллипс той или иной формой своей кривизны хорошо объясняет идею вечного возвращения по восходящей или нисходящей спирали. Значит, проекция вечного возвращения особо отчетливо выявляется в изгибах или на изломах эллиптического пространства времени, создавая впечатление однажды увиденного и пережитого как на общественном, так и личностном уровне: ничто неново под луной. Однако подобные явления, вписываясь в сферическую геометрию времени, подчинены своей внутренней логике и как бы выстраиваются в звенья одной цепи причинно-следственных связей. Уж во всяком случае, внешне выглядя спонтанными, они внутренне последовательны в своих акциденциях. При тщательном рассмотрении одно отражается в другом, образуя незримую голограмму сплетений фатальности кармы и необходимости. Впрочем, профаническое мировосприятие слабо улавливает аллюзии данной логичности, относя ее к совпадению, положим, двух случайностей. Пространственное время в своем преломлении не учитывается, и все представляется в линейном развитии.

Между тем в своем Практическом учебнике ясновидения Эммануэль Орланди ди Казамоцца пытается привить читателю пространственное чувствование времени, пусть у него это не столь явно выражено, больше имея отношение к области психологических навыков и экспериментов. И в нашем примере вышеизложенное воззрение прекрасно высвечивает вещи, проявленные опытным путем: текстура событий выткана заранее, она по-особенному выказывает свои складки на изломе и кривизне времен, как могли бы подытожить адепты буддийской мистической Калачакра-тантры. Тогда в математической плоскостной системе координат на графике время жизни можно представлять по восходящей и нисходящей кривой, рассекаемой перпендикулярной прямой, разделяющей каждый его отрезок, если мы, подобно буддизму, допускаем цикличность реинкарнаций душ. Это то, что мне хотелось донести о пространственном времени и его гипотетической композиции в сочленении складок той самой временной ткани или тантры.

Андрей Никитин и Владимир Прусаков: неуловимое сродство во времени и уловимое в случайности…

Итак, не притязая на роль Плутарха, оставившего великолепные сравнительные жизнеописания греко-римских военачальников и политических деятелей, лаконично обратимся к биографиям наших героев. Пожалуй, нелишне напомнить здесь, что оба предстают недооцененными личностями для российской культуры.

После публикации книг Андрей Никитина «Мистики, розенкрейцеры и тамплиеры в Советской России» (1998) и «Rosa Mystica. Поэзия и проза российских тамплиеров» (Аграф, 2002) я мечтал познакомиться с их автором и составителем. К тому же, в 2004 году в издательстве «Минувшее» вышел в свет фундаментальный пятитомник документов «Орден российских тамплиеров» (3 тома), а также «Розенкрейцеры в Советской России» (1 том) и «Эзотерическое масонство в Советской России» (1 том), составленный и прокомментированный Андреем Никитиным. И вот в 20-х числах сентября 2005 года я получил приглашение от одного из издателей эзотерической литературы познакомиться с Андреем Никитиным у него в издательстве на следующий день в 17.00. Однако из-за срочных вопросов службы (я тогда служил в Пограничной службе ФСБ России) мне пришлось задержаться. Я опоздал буквально на час и, войдя в кабинет к издателю, узнал, что Андрей Никитин покинул его буквально пять минут назад, то есть: «Разминулись», – выпалил я в сердцах. Издатель меня успокаивал, дескать, не переживай ты так, еще неоднократно будет повод для встречи. Однако не прошло и двух месяцев с той поры, как Андрей Никитин скоропостижно скончался 15 ноября 2005 года в возрасте чуть более семидесяти лет (в общем, молодом по нынешним меркам московского долголетия: говорю без тени иронии).

Андрей Леонидович Никитин

О всеохватности и энциклопедичности исследований Андрея Никитина, с кем не удалось пообщаться на земном плане, свидетельствуют данные в открытых источниках. Мне же следует обратить внимание читателя на два направления его деятельности: история тайных обществ раннего советского периода и археологические открытия, предвосхитившие новое направление в биохимии и ДНК-исследованиях и дающие нам представление о прародине и первоисточниках культур Индии, Ирана, Памира, Афганистана и Пакистана. Будучи профессиональным археологом, Андрей Никитин, проводя раскопки на Верхней Волге, одним из первых обратил внимание на малую изученность Фатьяновской археологической культуры, которая теперь по праву считается колыбелью как праславянских племен, так индоиранских и индоарийских народов, некогда ушедших с Верхней Волги и распространившихся отсюда сначала на Южном Урале (знаменитая Синташтинская культура), а затем в Центральной и Южной Азии, в том числе на Индийском субконтиненте. Вскрытый Никитиным Никульцынский могильник, принадлежащий к Фатьяновской культуре (прибл. 86 км на юго-восток от Ярославля), выявил древние костные останки, относящиеся к архаической Y-гаплогруппе R1a, к которому восходят ветви: славянская z283 и общая индоиранская z93; последняя характерна для высших каст Индии, восточно-иранских народностей Памира, пуштунов, евреев-левитов, арабов-курейшитов, казанских и крымских татар, что говорит о скифском происхождении всех вышеперечисленных этнических групп (http://www. e-notabene.ru/hr/preprint_37844.html). Ныне костные останки Никульцынского захоронения, извлеченные археологическим отрядом Никитина, хранятся в Ярославском университете. Собственно, Никитин придерживался версии о рождении первого Зороастра или Заратуштры (а их было несколько, как свидетельствует история), протагониста монотеистической религии, на Южном Урале, возможно даже в легендарном городище Аркаим: данное событие могло произойти от 25 до 23 вв. до н. э. Дело Никитина продолжил замечательный и ныне здравствующий советский российский и американский биохимик Анатолий Клёсов, с которым Владимир Прусаков сделал серию бесед на ютуб-канале Школы здравого смысла. С другой стороны, являясь сыном русского тамплиера 20-х гг. прошлого столетия рязанского дворянина Леонида Никитина, Андрей Никитин уже в 1990-е открыл и успешно разработал новое направление в изучении общественной жизни России раннего Советского периода, посвященное деятельности неотамплиерских, франкмасонских и тайных сообществ и орденов (по архивам ОГПУ-НКВД-МГБ). К примеру, он первым на основании документов и свидетельств подтвердил принадлежность актера Юрия Завадского и режиссера Бориса Эйзенштейна, впоследствии «любимцев» И. В. Сталина, к рыцарям Ордену Света и розенкрейцерским группам. Особо стоит отметить, что, насколько возможно, Андрею Никитину удалось выяснить некоторые биографические вехи недооцененного, но поистине выдающегося русского мыслителя Владимир Шмакова (1887–1929), автора великолепных по композиции и содержанию книг эзотерической философии: «Священная книга Тота. Великие Арканы Таро» (Киев: София, 1993), «Закон синархии и учение о двойственной иерархии монад и множеств» (Киев: София, 1994), «Основы пневматологии. Теоретическая механика становления Духа» (Киев: София, 1994), «Основные законы архитектоники мира. Единство – бинер, тернер и кватернер» (издавалось до 1916 года в журналах на немецком языке). О нем впервые в постсоветской России Андрей Никитин написал в своей статье «Московский Сен-Жермен» (Клуб Третий Глаз. – М., 1997), рассказав о его руководстве школой московских розенкрейцеров в начале 20-х гг. Владимир Шмаков, с одной стороны, продолжал синархическую традицию французских мистиков Антуана Фабра д’Оливе и Александра Сент-Ив д’Альвейдра; с другой стороны, наряду с Анри Бергсоном (1959–1941), стоял у истоков философии интуитивизма.

Владимир Викторович Прусаков

Владимир Прусаков родился в Москве почти двадцать лет спустя после Андрея Никитина 4 марта 1955 года, закончил Московский авиационный институт, работал на заводе им. Хруничева, ковал ядерный щит страны, где вырос от простого инженера до руководителя ведущей лаборатории, через которую прошли все члены Политбюро ЦК КПСС, в 90-е гг. с развалом отечественной оборонки и конструкторских бюро ушел в бизнес, управлял коммерческим банком. Непрестанно учась, получил (с отличием) богословское, философское и психологическое образование. Неоднократно совершал паломничества на Святую Гору Афон, где высадил своими руками сад (500 фруктовых деревьев). Пожалуй, главным выдающимся достижением и произведением искусства Владимира Прусакова является издание Золотого Корана, который создавался на средства его предприятия Московским Монетным Двором с образца, которым послужил Коран Усмана VII-го столетия, находящийся в собственности Российской Академии Наук и хранящийся в филиале Института востоковедения в Санкт-Петербурге. Золотой Коран представляет собой 162 пластины из золота 999 пробы. На его изготовление Московскому Монетному Двору потребовалось полтора года, то есть работа над ним начиналась в середине 2005 года, если полностью цельно-золотая копия священной исламской книги увидела свет в декабре 2006 года, реализованная по наиболее совершенной и не имеющей аналогов в мире технологии. Тогда же стоимость копии составила 5,9 миллионов долларов. В сентябре 2007 года Золотой Коран (в количестве 14 золотых пластин или «плакетов») был впервые представлен под руководством автора проекта Владимира Прусакова на выставке «Священный Коран» в Исламской Республике Иран. С тех пор замечательный российский артефакт экспонировался в других исламских странах, а также в ведущих центральных и региональных музеях изобразительного искусства нашей страны. Ювелирная техника исполнения священной книги такова, что на золотых пластинах можно различить даже капли крови убитого в 656 году халифа Усмана, четко передаваемые, как и в оригинале древнего арабского манускрипта. Кроме того, под руководством Владимира Прусакова был отчеканен Московским Монетным Двором четыре года спустя в 2010 году Серебряный Коран, а в 2013 году вышла коллекция сорока серебряных марок, знакомящая с достопримечательностями Мекки как священного центра мусульман (количество сорок неслучайно, ибо в сорок лет от роду пророк Магомет услышал глас Аллаха). Будучи по-настоящему православным христианином, Владимир Прусаков глубинно понимал значение духовного наследия всех народов нашей великой России. Шедевры, созданные им, теперь украшают стены главных мечетей в Казахстане и Москве. Последние два года он фактически с нуля создал в информационном пространстве «сеть разумных от народа» – Школу Здравого Смысла, которая, развиваясь, обрела многотысячную аудиторию. Он представлял собой редкое гармоничное сочетание высококлассного инженера и всестороннего гуманитария, считавшего вместе с выдающимся русским филологом и лингвистом Вячеславом Всеволодовичем Ивановым, что в XXI-м веке должны получить приоритет именно гуманитарные и духовные знания; в противном случае – человечеству придет конец.

По сути, Владимир Прусаков своей благородной деятельностью предложил новый формат издания священных книг, увековечивая их подобным образом, поскольку пергамент и бумага со временем ветшают и утрачивают четкость печати, тогда как их ювелирная технология исполнения на драгоценных металлах и сплавах позволят их сохранять на все времена в рамках религиозных общин, организаций и объединений. Разумеется, самое дорогостоящее здесь это матрицы, созданные на Московском Монетном Дворе. А чеканить страницы священных текстов можно и на другом более доступном содержащем ювелирный металл материале, обеспечивающем их вековую сохранность. Здесь не нужно быть большим специалистом, чтобы понимать, насколько это здраво, а вместе с тем и целесообразно.

Одна из страниц Золотого Корана

На первый взгляд вроде нет ничего общего, однако, присмотревшись, стоит отметить: работа над Золотым Кораном под руководством Владимира Прусакова началась как раз в год смерти Андрея Никитина и вовсю уже шла, когда я на несколько минут разминулся с сыном русского тамплиера в одном из издательств. Ведь так легко заблудиться в лепестках Мистической Розы времени, воспетой тамплиерами и суфиями мистического ордена Сухравардия, наблюдавшейся Уильямом Батлером Йейтсом в розетках древних ирландских соборов и церквей. Собственно, это и есть Роза Мира Даниила Андреева, незримыми серебряными нитями служения своей стране и своему народу сроднившая между собой уже в вечности моих соратников, с которыми я разминулся – Андрея Никитина и Владимира Прусакова. Впрочем, эта роза очень напоминает заполнение пространства Лобачевского правильными прямоугольными додекаэдрами, в центре которых образуются три разновеликих пентаграммы. В подобной фигуре и заключается цветущая сложность времени и пространства или пространства времени, воспетая Константином Леонтьевом и Владимиром Соловьевым.

В тот вечер 23 мая 2022 года в 18.00 Владимир Прусаков запланировал беседу со мной в дистанционном режиме, в которой я должен был рассказать об Андрее Никитине, сделав упор на его произведениях по истории тайных обществ в России XX-го столетия и замечательной археологической деятельности, связанной с открытием Фатьяновской культуры, как выясняется, первоисточника Синташтинской культуры и, следовательно, индоиранской и индоарийской цивилизаций. Буквально накануне, к исходу дня 22 мая, мне позвонил Владимир, предупредив о будущей беседе. Тогда же я попросил своего товарища, занимающегося генотипированием древних останков, ассистировать мне и подготовить слайды по Фатьяновской культуре. В 16.00 я вышел из дома на улицу, решив позаниматься на спортивной площадке, так сказать, для бодрости тела и духа. Когда я шел по знакомому маршруту, на моих глазах машина задавила голубя: предчувствие чего-то неладного шелохнулось в моей груди, хотя я всегда гоню подобные мысли прочь, тогда как книга Эммануэля Орланди де Казамоцца, о которой шла речь, советует все же прислушиваться к таким знакам. Вернувшись домой и предупредив товарища, я ждал условленного времени. Полчаса пробежало молниеносно.

18.00 – Владимир не звонит. 18.05: я несколько недоумеваю, поскольку знаю его строгую инженерскую пунктуальность; 18.07 решаюсь ему позвонить: трубку берет помощник Владимира Прусакова, сообщивший мне о его скоропостижной кончине.

Дальше шоковое состояние: оно длилось недолго, приходило осмысление случившегося. И сразу в памяти моего сердца предстало то мгновение несостоявшейся беседы осенью 2005 года с Андреем Никитиным. Казалось, будто роковое стечение обстоятельств сначала лишило меня встречи с ним, а теперь я не смог рассказать о нем из-за внезапной смерти товарища. Как же все взаимосвязано в нашей жизни: эти серебряные нити судьбы, промысла, человеческой воли, расставаний, несовпадающих встреч и, наоборот, неожиданных свиданий, – все это разбросано в виде сети в пространстве времени, логику которого прекрасно выразили еще древнегреческие диалектики, твердя, что случайность есть непознанная закономерность. Что тут скажешь? Получается, что и краткие моменты состояния предвидения у лиц, наделенных главной добродетелью дворянства, подвержены его величеству случаю. Но не будем его абсолютизировать, а то так можно вслед за Аристотелем договориться, что и небеса есть результат случайности или стечения обстоятельств, что, разумеется, не так. Просто подобный пример уже ушедших из жизни двух замечательных людей красноречиво иллюстрирует, что случайностью действительно управляет закономерность, создающая предрасположенность или предопределенность индивида в том или ином контексте жизненных ситуаций, бытия.

Жертвоприношение… Катарсис

Может ли и оно быть обусловленным в пространстве времени или зависит исключительно от осознанной воли индивида? Скорее и то, и другое, а еще и нечто третье, поскольку во время Великой Отечественной и других войн наши воины, совершая подвиги и творя чудеса героизма, не успевали осознавать свою жертвенность. Это коренится в характере народа. Тем же самым отличались уже повенчанные с вечностью Андрей Никитин и Владимир Прусаков. Причем если первый ревностно и беззаветно служил отечественной археологии, писательству и делу изучения тайных обществ в Советской России, то второй поступал тождественно, создавая свои произведения искусства, а последние два года положив свой живот за други своя – неустанно возрождая в тяжелый пандемический период Школу Здравого Смысла, как бы вливая в нее свою жизненную энергию, наполняя ее ютуб-канал новыми лицами, новыми смыслами и новым содержанием.

Святой преподобный Иоанн Колов, ожививший иссохшее дерево

Я помню, как он критиковал меня из-за моего пристрастия к марочному красному вину, моей приверженности художникам русского авангарда, в том числе Марку Шагалу и Казимиру Малевичу, композиторам Нововенской школы и ее корифею Арнольду Шёнбергу, великому русскому режиссеру Андрею Тарковскому: я мог долго с ним спорить по поводу цикла Распятий Марка Шагала или полифонии фон Веберна и Шёнберга; наши вкусы, мягко говоря, кардинально отличались, однако братство между нами только крепло и упрочивалось. И что любопытно: про Андрея Никитина мы давно намеревались снять беседу (уж, наверное, с год), но все откладывалось по тем или иным причинам и в итоге – не вышло… И вот на фоне этих двух замечательных русских людей, с одним из которых мне удалось, а с другим не удалось пообщаться, вырастает фигура Андрея Тарковского с его последним фильмом «Жертвоприношение», снятым в 1986 году на шведском острове Готланд: двойная аллюзия на племя готов и страну Бога. Трагичный сюжет этого фильма, изложенный в киносценарии «Ведьма» братьев Аркадия и Бориса Стругацких, не стоит пересказывать, отмечу лишь, что повествование обращается вокруг притчи о сухом дереве, взятой из жития святого преподобного монаха Иоанна Колова, наставник которого Пам-во, желая испытать терпение послушника, заставил его поливать сухое дерево, взбираясь на гору: спустя три года иссохшее дерево покрылось пышною зеленью и дало обильные плоды, с тех пор называясь «древом послушания». Однако жертвоприношение у Андрея Тарковского скорее еретическое, нежели христианское: оно связано с адюльтером главного героя писателя Александра со служанкой Марией, поджогом им собственного дома и попаданием его, по сути, в клинику для умалишенных, в результате чего к его немому сыну возвращается дар речи и расцветает сухое дерево. Это дуалистический подход, юродство «по-западному», ради искупления предполагающий пройти через горнило блуда, уничтожения и даже самоуничтожения, аутодафе интеллектуала: в этом смысле братом писателя Александра является зараженный сифилисом композитор Адриан Леверкюн, главный герой романа Томаса Манна «Доктор Фаустус». Здесь уже стирается грань между добром и злом, а мир представляет собой смешение демонических духов, использующих человеческие тела. Тарковский совершенно верно передал феномен и ноумен западного жертвоприношения: оставаясь русским и православным, он вскрыл тщету экзальтированной духовности западных христиан, начиная с пантеизма Мейстера Экхарта до квази-сексуальности мистики Терезы Авильской (впрочем, я отнюдь не считаю, как некоторые наши ревнители, всю католическую мистику таковой). И здесь в отношении наших героев, Андрея Никитина и Владимира Прусакова, наиболее уместна мастерски обыгранная притча о сухом дереве: Андрей Никитин долгие годы занимался сухими ветвями, производя археологические раскопки и определяя корни европейской и центрально-азиатской цивилизаций; Владимир Прусаков насадил на Святой Горе Афон сад живых фруктовых деревьев (500 саженцев соответствует практически полутора годам срока поливки засохшего дерева монахом), – и оба они как раз и сливаются в образе египетского пустынника святого Иоанна Колова (умер около 430 года), стараниями которого, можно сказать, расцвело «Древо Жизни». Между тем Владимир Прусаков преставился 23 мая в день памяти блаженной Таисии Египетской, послушницы святого преподобного Иоанна Колова.

И подобно тому, как огненная жертва великого магистра Ордена Храма Якова де Моле в 1314 году способствовала возрождению тамплиеров в грядущем под видом сообществ Компаньонажа и Массении Святого Грааля, вплоть до возрождения ордена при герцоге Филиппе Орлеанском в конце XVII-го столетия; точно так же и мирная тихая жертва Андрея Никитина и Владимира Прусакова в дальнейшем послужит делу развития и сохранения отечественной цивилизации и культуры, учитывая масштаб личностей обоих, невзирая на то, что они, как говорилось выше, и недооцененные в нашей стране. Но их смерть, как не парадоксально, явилась, поистине, восстановлением их связи с жизнью, сущим – по слову Андрея Тарковского.

Вот, пожалуй, все то, о чем я размышлял, вспоминая знаменитую розетку Амьенского собора, несущую аллюзию на заполнение пространства гениального русского математика Николая Лобачевского правильными прямоугольными додекаэдрами, в центре которых образуются три разновеликих пентаграммы. Собственно, это и есть символическое отображение пространства времени, лепестки, складки, лабиринты которого высветили для нас пересечение судеб двух замечательных соотечественников – Андрея Никитина и Владимира Прусакова. Разумеется, мы свидимся все там, однажды преодолев эту розетку, отделяющую мир становления от сущего; встретимся по ту сторону Розы Мира:

«И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И я, Иоанн, увидел святой город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло» (Откр. 21: 1–4).

Обретенная и вновь утраченная библейская книга. История пророка Ламуила

Классический словарь естественной истории в 17 томах.

Замысел его и редактирование принадлежит Жану-Батисту Бори де Сен-Венсану

Или как связаны между собой авантюризм, естественные науки, библейская теология и Орден тамплиеров

Молчаливое согласие

В 1816 году, когда Франция еще остывала от разгрома великой империи Наполеона Бонапарта, в 1816 году в Льеже вышла книга, которую смело можно отнести к ветхозаветным апокрифическим апокалипсисам, тем паче, что ее тема – судьба Израиля в контексте последних времен истории человечества. Удивительным образом книга эта оказалась связанной с Орденом бедных рыцарей Христа и Храма Соломона, Францией и… Россией. Несколько раз всплывая и даже попадая в руки исследователей, она в итоге была отослана Святому Престолу, чтобы затеряться в огромных библиотечных хранилищах Ватикана. И нам, в общем-то, понятно, почему появление ее перевода на французский язык в Бельгии обошла молчанием и консервативно-католическая, и либеральная критика. Довольно странно и то, что ее не заметили и бельгийские отцы-болландисты, ученая римско-католическая конгрегация, состоящая из членов Общества Иисуса и несколько веков занимающаяся сбором, редактированием и изданием Житий святых, а также новозаветных и ветхозаветных апокрифов и манускриптов. Понятно, что в начале XIX-го столетия монахи-болландисты подверглись гонениям у себя на родине, но продолжали существовать, полностью возродившись стараниями знаменитого французского историка Франсуа Гизо (1787–1874), впоследствии главы правительства Франции, к 1845 году. Кажется, «Ламуил» должен был крайне заинтересовать книжников-болландистов. Совершенно ясно, что монахи знали о выходе в свет этой книги, но по какой-то причине не нарушили молчания, хотя книгу перевел с оригинала и издал французский офицер, ревностный римский католик, являвшийся слишком яркой личностью, когда ссылаться на неизвестность автора уж точно не приходится. К тому же, издание благословил пэр Франции и выдающийся писатель виконт Франсуа Рене де Шатобриан (1768–1848), автор философско-теологического трактата «Гений христианства». Но и его влиятельность и сановный авторитет не смогли пробить заговор согласованного безмолвия вокруг «Ламуила». Очень падкое до разного рода гностико-еретических и апокрифических сочинений англосаксонское франкмасонство тоже никак не увидело новинку. Стало быть, она выбивалась из общей направленности произведений, и в отношении нее сохранялся негласный консенсус непримиримых между собой и католиков, и франкмасонов, когда даже персоны, подобные Шатобриану, не в силах ничего сделать с такого рода общественным согласием. Впрочем, обо всем по порядку.

О переводчике и публикаторе: д’Артаньян наполеоновской поры и… талантливый ученый

Итак, полное название этой книги посвященной пэру Франции и виконту Франсуа де Шатобриану: «Ламуэль или Книга Господня. Перевод с древнееврейского манускрипта, извлеченного из некогда имперской библиотеки. Подлинная история Императора Аполлиона и царя Бегемота, переданная пресвятым Духом» (“Lamuel ou le livre du Seigneur, dédié à M. de Chateaubriand, traduction d’un manuscrit hébreu exhumé de la bibliothèque ci-devant impériale. Histoire authentique de l’Empereur Appolyon et du roi Béhémot par le très Saint-Esprit”, Liège et Paris, P. J. Collardin, Frères Michau, in-18°, 232 p.).

Земляк д’Артаньяна молодой офицер Жан-Батист Бори де Сен-Венсан

Что касается переводчика, благодаря которому вышло само библейское повествование, то это Жан-Батист Жорж Мари Женевьев Марселлен Бори де Сен-Венсан – столь же отважный драгунский офицер великой наполеоновской армии, сколь и выдающийся французский ботаник, естествоиспытатель, вулканолог и путешественник; а публикация им «Ламуила» лишний раз подчеркивает, что настоящим военным и ученым всегда необходимо глубокое религиозное осознание своей деятельности. Впрочем, это можно уверенно отнести именно к первой половине жизни Бори де Сен-Венсана, тогда как позднее бравый имперский офицер, следуя веяниям времени, сильно подвергся влиянию либеральных позитивистских идей, ставших господствующими в естественно-научной среде.

Жан-Батист Бори де Сен-Венсан родился 6 июля 1778 года в Ажане, департаменте Ло-и-Гаронна на юго-западе Франции в исторической провинции Новая Аквитания, в семье мелкопоместных дворян Жеро Бори де Сен-Венсана и Мадлен, урожденной де Журну. Отец владел фермой, располагавшейся недалеко от родины знаменитого гасконца д’Артаньяна, где выращивал табак. Другие представители семейства в революционный период и позднее занимались юриспруденцией и адвокатурой в Ажане. Будучи убежденными роялистами, они высказывали крайне-враждебное отношение к новой власти. Во время Террора в 1793 году Бори де Сен-Венсаны подверглись репрессиям и были вынуждены скрываться в Ландах. В 1787 году Жан-Батист учился в коллеже Ажена, а затем в доме своего дяди де Журну-Обера, где и проявились его незаурядные способности к естественным наукам. В 1794 году, уже избрав для себя поприще натуралиста, Жан-Батист Бори де Сен-Венсан (ему едва исполнилось 15 лет) сыграл решающую роль в освобождении замечательного энтомолога Пьера-Андре Латрея, арестованного как римско-католического священника, авантюрным образом подкупив чиновников и вымарав его фамилию из списка заключенных, депортируемых в Бань-де-Кайен во французской Гвиане. Не стоит говорить, чем грозил подобный поступок подростку из роялистской дворянской семьи, если бы его отчаянный план не увенчался успехом. Впоследствии Пьер-Андре Латрей (1762–1833) станет одним из наиболее выдающихся энтомологов своего времени, на протяжении оставшейся жизни являясь старшим другом и профессиональным наставником Жана-Батиста Бори де Венсана. Согласимся, что это яркое отрицание антиномии Моцарт-Сальери, когда талант помогает таланту, что развеивает мифологему, будто даровитый человек всегда одинок. Скорее, согласимся, одиноки злобные Сальери. Свои первые естественно-научные опыты и публикации о них Жан-Батист Бори де Сен-Венсан направлял в Академию Бордо уже с 1796 года, что продолжал делать, уже проходя обучение в Горной школе в Париже у геолога и минералога Деода Грате де Доломьё.

После смерти отца, находясь в весьма стесненных материальных обстоятельствах, Жан-Батист Бори де Сен-Венсан поступил в 1799 году на военную службу благодаря рекомендации своего земляка из Ажена аристократа Жана-Жирара Лаке, графа Сессака, будущего министра военного управления при Наполеоне и пэра Франции. Службу он начинал в чине подпоручика в печально знаменитой Западной армии, прославившейся подавлением Вандейского восстания. В 1794 году этой армией несколько месяцев командовал нормандский дворянин Александр Дюма, отец знаменитого романиста Александра Дюма (впрочем, в бытность выдающегося писателя на Кавказе, его так и величали русские офицеры Сан-Санычем). Став офицером, Жан-Батист Бори де Сен-Венсан искренне проникся бонапартистскими идеалами, которые вскоре успешно отстаивал на полях сражений. Впрочем, его бонапартистские взгляды позднее изрядно пропитались правым либерализмом.

Его первая полноценная научная экспедиция состоялась по рекомендации известного французского зоолога и политика графа Бернара-Жермена де Ласепеде (1756–1825), уроженца Ажена, в 1800 году, когда Жан-Батист Бори де Сен-Венсан получил место штатного ботаника на одном из трех корветов, отправлявшихся в Австралию. Ставший офицером натуралист был назначен на судно, капитаном которого являлся замечательный мореплаватель и картограф Николя Боден (1754–1803), проведший свою короткую, но яркую жизнь во французских заморских территориях от Пондишери до Вест-Индии. После захода на Мадейру, Канарские острова и в Кабо-Верде и уже пересекши мыс Доброй Надежды Жан-Батист Бори де Сен-Венсан покидает судно капитана Николя Бодена из-за внезапного конфликта за столом, о котором-то и вспомнить нечего, и, перейдя на другой корабль, проводит в одиночку (с ограниченными средствами) исследование нескольких островов в морях у побережья Африки: все же авантюризма дворянскому отпрыску из Новой Аквитании было не занимать. В марте 1801 года он оказывается на острове Маврикии, откуда держит путь на остров Реюньон, где в октябре того же года совершает восхождение (2623 метра в высоту) на верхний кратер действующего вулкана Питон де ла Фурнез, первое научное описание которого принадлежит его перу. В декабре 1801 года, узнав о смерти профессора Деода Грате де Доломьё и еще трудясь над исследовательским отчетом о вулкане, одному из его кратеров он присваивает имя этого замечательного французского геолога, минералога и своего наставника по Горной школе, но, разумеется, не забывает и себя, назвав верхний кратер Бори. На обратном пути он проводит естественно-научные исследования на острове Святой Елены, совсем не подозревая, что здесь пройдут последние дни его любимого императора. Он возвратился во Францию 11 июля 1802 года, узнав, что его мать умерла, так и не дождавшись сына. В следующем году он издает «Эссе о Счастливых островах древней Атлантиды, или Заметки по общей истории Архипелага Канарских островов», за что избирается корреспондентом Национального музея естественной истории в августе 1803 года. В 1804 году он публикует свое «Путешествие на четыре главных острова Африканских морей», посвященное французскому военачальнику и сановнику Матье Дюма (1753–1837), а весной 1808 года становится корреспондентом первого класса Института Франции (секция физических наук). Кстати, рецензентом вышеупомянутого путешествия был Жан-Мари Дюфур (1780–1865), в будущем известный врач и натуралист, на естественнонаучный талант которого, пожалуй, первым обратил внимание Жан-Батист Бори де Сен-Венсан.

Участие в наполеоновских кампаниях Бори де Сен-Венсана

Служба при маршале Жан-Дьё Сульте

Тайна одиннадцатого матрикула

Вернувшись в отчизну, Жан-Батист де Сен-Венсан, уже будучи в чине капитана, получил назначение в 5-й драгунский полк 3-го армейского корпуса маршала Даву. 3 октября 1804 года уже в качестве капитана-адъютанта штаба он направлен в знаменитый Булонский лагерь, где формировалась великая армия Наполеона Бонапарта: это событие предшествовало коронации последнего в императоры и было приурочено к принятию войсками присяги новоиспеченному французскому монарху, что и совершилось в начале декабря того же года.

Портрет маршала Жан-де-Дьё Сульта, под началом которого с 1809 года служил Жан-Батист Бори де Сен-Венсан

Вполне задалась у земляка капитана мушкетеров и военная карьера, которую в действительности можно назвать наполовину штабной и наполовину полевой. В первые годы он лично принимает участие в сражениях, находясь в боевых порядках наполеоновской армии, в том числе во время Австрийской кампании при Ульме (15–20 октября 1805 года), Аустерлице (2 декабря 1805 года), а в Прусской при Йене (14 октября 1806 года) и Фридланде (14 июня 1807 года).

Длительно пребывая за рубежом, ему удается составлять и корректировать карты местностей и провинций, по которым шли французские войска, в том числе Швабии и Франконии. Посетив Баварию, Вену и Берлин он с удивлением находит свои естественно-научные произведения переведенными на немецкий язык и знакомится с представителями ученого сообщества Австрии и Пруссии – в Вене с ботаником Николаусом Йозефом фон Жакеном (1727–1817), а в Берлине с ботаником и фармацевтом Карлом Людвигом Вильденовым (1765–1812). Германские ученые от души отблагодарили французского офицера ценными подарками. С октября 1808 года он прикомандирован к штабу маршала Нея, а через год направлен к маршалу Сульту, герцогу Далматинскому, где продолжил службу в должности адъютанта этого военачальника. Благодаря своему мастерству как графика Жан-Батист Бори де Сен-Венсан уже в чине майора начинает работать на французскую военную разведку, с которой был тесно связан его новый начальник маршал Сульт. В 1811 году он назначен шефом эскадрона, став в конце года подполковником и Рыцарем Почетного легиона. Находясь в ставке маршала Сульта, с 1809 по 1813 гг. он принимает участие в Испанской кампании, отличившись при осаде Бадахоса весной 1811 года, в сражениях при Квебаре и Альбуэре (16 мая 1811 года). Случилось так, что он даже в течение пятнадцати дней командовал гарнизоном своего родного города Ажена. Затем со штабом маршала Сульта и его армейским корпусом он покинул Испанию: во время Германской кампании 1813 года ему довелось повоевать в сражении при Лютцене (2 мая 1813 года), а затем в битве при Баутцене (20–21 мая 1813 года). Несмотря на эти победы наполеоновская армия откатывается все дальше на запад, и уже в 27 февраля в ходе Французской кампании Жан-Батист Бори де Сен-Венсан участвует в баталии при Ортезе (27 февраля 1814 года), далее он сражается при Тулузе (10 апреля 1814 года), а на следующий день, убыв с поля боя, создает по линии военной разведки в своем родном Ажене отряды бонапартистских партизан и диверсантов. Здесь же его застает известие о первом отречении императора Наполеона I (13 апреля 1814 года) и ссылке его на остров Эльбу, что, разумеется, вынудило подполковника Бори де Сен-Венсана вернуться в Париж к своему маршалу, который в новом правительстве занял пост военного министра. В этом же году ему присвоен чин полковника. 10 октября 1814 года Жан-Батист Бори де Сен-Венсан был назначен на должность начальника так называемого Военного депо, куда входили картотеки и архивы Военного министерства, в том числе секретные. На этом месте он прослужил вплоть до своей проскрипции 25 июля 1815 года, когда начался новый, но не менее авантюрный период его жизни. Разумеется, работа в качестве шефа военных архивов Франции и предоставила ему возможность ознакомиться с подлинным древнееврейским манускриптом «Ламуила», чей перевод на французский язык, исполненный бравым полковником, вышел уже в следующем году во время скитаний по Европе нашего героя. Опять же надо быть именно авантюристом, чтобы броситься от ботаники, вулканологии и картографии в гебраистику и библеистику! Но земляка д’Артаньяна это никак не смутило: он хорошо знал, что авантюра может быть опасной, но она всегда несет в себе больше возможностей для реализации, нежели они есть в повседневной жизни. Мелкопоместный гасконский дворянин прекрасно чувствовал то, что мы сегодня называем открытием окон Овертона. И разве весьма избитая «истина» о том, что талантливый человек талантлив во всем, не превращается тем самым в своеобразный парадокс: талантливый авантюрист талантлив во всем?

По возвращении императора Наполеона I Жан-Батист Бори де Сен-Венсан избирается представителем от Ажена в Палату Ста Дней и заседает в ней во фракции либералов. Он требует конституции, произнося пламенную речь с трибуны, и, заявляя о своем патриотизме, яростно выступает против министра полиции Жозефа Фуше, герцога Отрантского. Полковник Бори де Сен-Венсан не смог принять участия в битве при Ватерлоо, поскольку благодаря своему депутатскому мандату не имел права отлучаться из законодательного собрания. Затем приказом вышеупомянутого Жозефа Фуше от 24 июля 1815 года он был внесен в проскрипционный список из 57 человек, служивших Наполеону в течение Ста Дней после того, как уже принесли присягу Людовику XVIII, в связи с чем перешел на нелегальное положение. Первое время ему удалось скрываться в долине Монморанси: отсюда он опубликовал свое «Обоснование поведения и мнений господина Бори де Сен-Венсана». Закон об амнистии, провозглашенный Людовиком XVIII от 12 января 1816 года, уже не оставлял ему убежища во Франции и он, используя поддельные документы, перебрался в Льеж под чужой фамилией (тогда-то в Льеже и был издан «Ламуил»). Далее: по запросу выдающегося ученого Александра фон Гумбольдта его пригласил поселиться в Берлине монарх Пруссии, однако, по истечении 18 месяцев прусские власти его выдворяют из Аахена, предписав ему местопребывания Кёнигсберг или Прагу. Его друг латиноамериканский ботаник Франсиско Антонио Зеа предложил ему службу в генеральском чине в новообразованной Республике Колумбия при президенте Боливаре, где сам Зеа являлся вице-президентом, но беглый и уже разжалованный полковник отклонил это приглашение. Наконец, Бори де Сен-Венсану удалось въехать в Голландию под видом торговца вином и коньячным спиртом и, разумеется, по поддельному паспорту, откуда он перебрался в Брюссель, где встретился с аббатом, известным писателем, графом империи, консулом республики и бывшим каноником Шартрского собора Эммануэлем-Жозефом Сийесом (1748–1836), о котором известный французский писатель Бенжамен Констан сказал: «никто, кроме него, так глубоко не питал ненависти к дворянству». Наверное, здесь мы уже имеем не парадокс, когда представитель древнего дворянства завзято дружит с самым убежденным гонителем аристократии, и вовсе не плюс и минус, а простую закономерность: подобное притягивает подобное, а авантюрист авантюриста, – в хорошем смысле, разумеется, ведь оба они таланты и в литературе, и в естественных науках. Стало быть, вокруг них в Брюсселе возникает бонапартистский кружок, салон, если угодно, посещаемый, как водится, незаурядными личностями и даже не авантюристами: тогда у хозяев этого неформального собрания возникали блестящие проекты, к которым они, общаясь за доброй пинтой бельгийского пива или за одной, второй бутылкой Бордо, привлекали своих интеллектуальных посетителей. Что может быть более возвышенным на свете, нежели родство душ, – аббата-авантюриста и аристократа-авантюриста; ибо сама по себе наполеоновская империя есть удавшийся во времени и пространстве авантюристский проект во главе с маленьким артиллеристским капралом. Беда в том, что империи, создаваемые авантюристами, не живут долго. Зато в веках существуют книги. В ту пору Бори де Сен-Венсан вместе с натуралистом Огюстом Драпье (1778–1956) и фармацевтом, химиком и агрономом Жаном-Батистом ван Монсом (1765–1842) основывает и становится одним из научных директоров Главных анналов Физических наук, выходивших в Брюсселе у печатника Вейссенбруха с 1819 по 1821 гг. Статьи, написанные в этом периодическом издании всемирно известными учеными, иллюстрируются литографиями в исполнении Дюваля и Меркура, а затем и замечательного Марселлена Жобара (1792–1861).

И все же главным итогом бельгийской эмиграции Жана-Батиста Бори де Сен-Венсана явился 17-томный Классический словарь естественной истории (Dictionnaire classique d’histoire naturelle en 17 volumes in-8), издававшийся с 1822 по 1831 гг., в авторы которого гасконский дворянин и редактор привлек без преувеличения титанов европейской мысли той поры, в том числе астронома Франсуа Араго (1786–1853), палеонтолога Адольфа Броньяра (1801–1876), уже упомянутого Драпье, натуралиста Жоффруа де Сент-Илера (1772–1844), Александра фон Гумбольдта, ботаника Адриана Анри де Жюсьё (1797–1853), Ласепеда, Латрея и др.

1 января 1820 года он получил разрешение вернуться во Францию, куда он пребывает и начинает жизнь сызнова: лишенный полковничьего чина, эмеритальных выплат, Бори де Сен-Венсан как нищий мещанин живет в Париже до 1825 года, где зарабатывает на жизнь тяжелым издательским и книготорговым делом (в том числе продажей своих брюссельских анналов); чтобы сделать свою жизнь более сносной, он сотрудничает с различными либеральными газетами, в частности, с Курьер де Франс, в которой он редактирует хронику заседаний Палаты депутатов. Позднее он отказывается от сотрудничества с ней, поскольку его труды по научному редактированию уже приносят более или менее приличные средства к существованию (взять хотя бы его внушительную естественно-научную библиографию с 1819 по 1830 гг.). Кажется, что неудачи и разочарования его подстерегают на каждом шагу: в 1823 году он стреляется на дуэли и получает ранение в мягкие ткани икры одной из своих ног, а в 1825 году его сажают в долговую яму в тюрьме Сент-Пелажи, где он остается до 1827 года. И если для обывателей справедливо выражение, что жизнь есть полотно с черно-белыми полосами, то насколько это верно и для авантюристов, непрестанно оплачивающих всякую белую полосу очередной черной.

Его покровитель разжалованный маршал Сульт вернулся из изгнания, которое он проводил в Вуппертале, в 1819 году, а в 1820 году Людовик XVIII-й вернул ему маршальское достоинство. И дальше несмотря на все грядущие превратности французской политики у него все складывалось более или менее благополучно, да оно и понятно: маршал Сульт был системным человеком, в отличие от своего бравого полковника – авантюриста и непредсказуемого в своих поступках Бори де Сен-Венсана. Но последний свято хранил тайну участия своего маршала в работах Суверенного военного ордена Иерусалимского Храма, воссозданного с благоволения Наполеона Бонапарта Бернаром-Раймоном Палапра и членами Достопочтенной Ложи «Рыцари Креста», находящейся под эгидой Великого Востока Франции. Есть версия, что именно полковник Бори де Сен-Венсан в бытность свою шефа военных архивов и картотек Франции в 1814 году изъял матрикул члена этой организации, принадлежавший маршалу Сульту. С тех пор этот матрикул значился как бы за братом инкогнито, что практикуется во многих тайных орденах.

Экспедиция в Морею. Научное признание. Возвращение в Генеральный штаб

С 1821 года в Греции с переменным успехом шла война за независимость от Османской империи. Однако перелома в ней грекам было достигнуть сложно, а скорее и невозможно без содействия христианских союзных сил и государств. Во Франции тогда жило немало греков-эмигрантов и панэллинизм являлся модным движением: некоторые из этих эмигрантов (особенно дворянского и купеческого происхождения) образовали даже свою влиятельную партию внутри возрожденного Бернаром-Раймоном Фабре-Палапра при Наполеоне Бонапарте Суверенного Военного Ордена Иерусалимского Храма. Тогда очень набожный и благочестивый король Карл X Бурбон (Шарль Филипп де Франс, граф д’Артуа, 1757–1836), повинуясь настроениям, царившим во французском обществе, решает вступить в войну на стороне греческих повстанцев, заблаговременно заручившись поддержкой Англии и России. В результате военно-морского сражения при Наварине, когда в октябре 1827 года союзнический русско-франко-британский флот разгромил турецко-египетские морские силы, французский экспедиционный корпус численностью 15 000 человек в августе следующего года высадился на юго-западе Пелопоннеса с целью вернуть полуостров молодому независимому Греческому государству, что достигается всего в течение одного месяца.

Проспер Баккюэ. Бори де Сен-Венсан и члены экспедиции в Морее изучают руины стадиона античной Мессены (деталь гравюры)

Вместе с тем, в конце 1828 года виконт де Мартиньяк, министр внутренних дел Карла X и действительный глава правительства в то время (друг детства Бори де Сен-Венсана из Бордо), поручил шести выдающимся академикам Института Франции, среди которых Жорж Кювье, Этьен Жоффруа Сент-Илер, филолог и палеограф Шарль-Бенуа Газе (Hase) (1780–1864), археолог Дезире Рауль Рошетт (1789–1854), архитектор Жан-Николя Юо (Huyot) (1780–1840) и филолог-эллинист Жан-Антуан Летронн (1787–1848), назначить руководителей и членов каждой секции научной комиссии, которая должна быть прикомандирована к Французскому экспедиционному корпусу в Морее, что уже делалось прежде во время Наполеоновской кампании в Египте в 1798 году. Директором этой научной комиссии 9 декабря 1798 года ими утверждается Жан-Батист Бори де Сен-Венсан, вспоминавший, что господа де Мартиньяк и Симеон рекомендовали не ограничивать ему свои наблюдения флорой и фауной, но распространить их одинаково на местности и людей, там обитавших.

Жан-Батист Бори де Сен-Венсан во главе научного отряда, состоявшего из девятнадцати ученых, в том числе историка Эдгара Кине (1803–1875), архитектора Гийома Абеля Блуэ (1795–1853) и военного инженера-картографа Пьера Пейтье (1793–1864), высадился с фрегата «Кибела» в Наварине 3 марта 1829 года, присоединившись к французскому экспедиционному корпусу под командованием Жозефа Мезона. Здесь он встречается с начальником штаба экспедиционного корпуса генералом Антуаном Симоном Дюрье, уроженцем провинции Ланды, которого знал уже с десяток лет. Этот генерал обеспечил разжалованному полковнику дружеское содействие в научных исследованиях. Бори де Сен-Венсан, руководя своим ученым десантом, пребывал в Греции на протяжении восьми месяцев, проводя работы в Пелопоннесе, Аттике и на островах Кикладского архипелага, которые до сих пор не утратили своей научной ценности для страноведения: топографические карты, сделанные его отрядом, как считается, и поныне непревзойденного качества, а зарисовки, планы, чертежи, графические реконструкции разрушенных памятников сыграли свою ведущую роль в описании и систематизации эллинского наследия.

Возвратившись из своей продолжительной научной командировки, Жан-Батист Бори де Сен-Венсан в начале 1830 года получил академическое место в Институте, ставшее вакантным после смерти Жана-Батиста де Ламарка: тогда среди прочих за него проголосовали астроном Франсуа Араго (1786–1853), анатом и палеонтолог Жорж Кювье (1769–1832), а также химик барон Жак Луи де Тенар (1777–1857). В это же время он выступает вместе со своим старым другом Пьером Латреем в качестве одного из соучредителей энтомологического общества Франции, которое было старейшим из подобных научных объединений в мире.

В ходе знаменательных событий Июльской революции 1830 года, вознесших на престол герцога Луи-Филиппа Орлеанского, он храбро сражался на стороне повстанцев на баррикадах в парижском предместье Сен-Жермен. Победа, одержанная повстанцами, возвращает маршала Сульта на пост Военного министра (1830–1834), в результате чего 3 ноября того же года Жан-Батист Бори де Сен-Венсан оказывается восстановленным в своем чине и привилегиях полковника Генерального штаба, которых он лишился пятнадцать лет тому назад: он продолжил службу в армии, совмещая ее со своей исследовательской деятельностью, откуда уволился в 1842 года, то есть за четыре года до своей смерти. 1 мая 1831 года Жан-Батист Бори де Сен-Венсан (спустя двадцать лет без одного дня) был произведен в офицеры Почетного легиона. Однако, оказавшись избранным 5 июля того же года депутатом 3-го коллежа от округа Лот-и-Гаронна (Марманд) на место своего друга виконта де Мартиньяка, он из-за своих резко прогрессивных для своего времени взглядов (в частности, заявлений против наследования титула пэрства Франции, противоречащего равенству всех перед законом) сдал свой мандат уже 19 августа на том основании, что совмещал государственную службу с постом законодателя. Опять же мандат вернулся его товарищу виконту де Мартиньяку.

В 1832 году он опубликовал свой замечательный отчет об исследовании Греции под названием «Доклад о путешествии ученой комиссии из Мореи по Пелопоннесу, островам Кикладского архипелага и Аттике», упрочивший его известность в научной среде, благодаря которому он удостоился избрания свободным членом Академии наук 17 ноября 1834 года.

Последняя научная экспедиция и завершение жизненного пути

24 августа 1839 года была создана Комиссия по научному исследованию Алжира подобно тому, как это уже делалось в отношении Египта (1798 год) и Мореи (1829 год): в этот период вновь завоеванный французами Алжир еще пребывал в состоянии смуты. Возглавив саму комиссию, полковник генерального штаба Жан-Батист Бори де Сен-Венсан подготовил экспедицию в эту страну, куда он прибыл в самом начале 1840 года, начав свои изыскания с древних городов средиземноморского побережья. Он возвратился из Алжира в первом квартале 1842 года, затем неустанно занимаясь отчетами о своей военно-научной экспедиции. В итоге им были опубликованы следующие произведения: «О флоре Алжира» (1843 год), «Об антропологии Французской Африки» (1845) и «Научное исследование Алжира в 1840, 1841 и 1842 гг.». Физические науки (1846–1867).

Литография Э. Лассаля. Портрет полковника и академика Жана-Батиста Бори де Сен-Венсана

Разумеется, тяжелые условия алжирской экспедиции окончательно подорвали его пошатнувшееся ранее здоровье, что его подвигло выйти в отставку в том же 1842 году. Тем не менее, до конца своих дней этот выдающийся исследователь, неутомимый труженик и благородный авантюрист продолжал мечтать о новой научной экспедиции на острова Индийского океана, но этим, несомненно, героическим планам уже не суждено было осуществиться. Он умер в своей парижской квартире на улице де Бюсси, 6, 22 декабря 1846 года в возрасте шестидесяти восьми лет, оставив после себя лишь долги и ценный гербарий, проданный в следующем году. Его останки упокоились на столичном кладбище Пер-Лашез (49 дивизион).

Наряду с Жаном-Батистом де Ламарком, полковник Жан-Батист Бори де Сен-Венсан являлся одним из первых авторов биологической теории трансформизма видов, положившему начало эволюционизму, в противоположность теории их неизменности (фиксизма). В этой связи знаменательно, что его 17-томный «Классический словарь естественной истории» путешествовал вместе с Чарльзом Дарвином на «Бигле», когда великий англичанин собирал и систематизировал материалы для своей теории эволюции и происхождении живой природы. Между тем Бори де Сен-Венсан, следуя Аристотелю, говорил о спонтанности (случайности) возникновения жизни при переходе от состояния неодушевленной материи (абиогенез) к одушевленным существам, тогда как считал человечество появившимся от нескольких расовых пар, будучи сторонником теории полигенеза, в отличие от моногенеза, которого придерживаются авраамические религии. Сторонником полигенеза был и знаменитый французский мистический философ, эзотерик и тамплиер Антуан Фабр д’Оливе, хотя последний, разумеется, не разделял аристотелианского воззрения о случайности возникновения мироздания, придерживаясь на этот счет платонического видения. Кстати, некоторые современные философы и историки науки связывают случайность порождения жизни по Аристотелю с Теорией большого взрыва, ныне преобладающей в науке космологической моделью. И в этом смысле полковник Жан-Батист Бори де Сен-Венсан являлся предшественником замечательного ученого-иезуита, христианского эволюциониста Пьера Тейяра де Шардена (1881–1955).

Впрочем, личная жизнь, в отличие от научной деятельности, у французского офицера не сложилась. Первый раз он женился в Ренне, где находился его гарнизон, на Анне-Шарлоте Делакруа де ла Тебодэ, с которой имел двух дочерей: Клотильду, рожденную 7 февраля 1801 года, и Августину, увидевшую свет 25 мая 1803 года, которую он называет «моя маленькая Антигона», и с кем он останется наиболее близок на протяжении всей своей жизни. Этот брак, по его словам, заключенный слишком рано, чтобы быть счастливым, долго не продлился. Вскоре он развелся с женой. Она умерла в 1823 году. Уже после объявления проскрипции от 24 июля 1815 года и своего бегства в Руан Жан-Батист Бори де Сен-Венсан встречает актрису руанской трупы Театр-Франсе Марию Гро: она за ним следует в годы изгнания между 1815 и 1820 гг. Кассильда, их первая дочь, родилась 17 мая 1818 года, а Атангида, вторая дочь, появилась на свет 22 июля 1823 года, но уже после развода своих родителей. Говорят, что больше Жан-Батист Бори де Сен-Венсан женщинами практически не интересовался, поскольку его поглощала одна неугасаемая страсть – наука и познание неведомого. Вот потому он и умер в одиночестве, уподобившись своему земляку и капитану мушкетеров д’Артаньяну.

Таким являлся французский офицер и выдающийся ученый, в ком бурно клокотали жизненная и творческая энергии, кто, непрестанно пребывая в сложных жизненных обстоятельствах, опубликовал столько книг и научных изданий, среди которых, пожалуй, одно из самых достойных мест занимает переведенный и изданный им апокалиптический ветхозаветный апокриф «Книга Господня» или «Ламуил». Причем трудился над ним разжалованный полковник Жан-Батист Бори де Сен-Венсан в тягостные годы проскрипции и изгнания из отчизны. Можно даже сказать, что он оказался в том состоянии духа, в котором пребывали великие ветхозаветные святые пророки Исайя, Иезекииль, Даниил и Иеремия, всегда гонимые и презираемые в среде своего же народа.

История обретения и нового исчезновения апокрифа

Начнем с того, что, по утверждениям самого полковника Бори де Сен-Венсана, когда армия революционной Франции под командованием Наполеона Бонапарта обрушилась на Италию в 1796 году, то один еврейский негоциант, снабжавший ее припасами и весьма сведущий в древнееврейской литературе, лично оказавшись на театре военных действий, приобрел несколько раритетов, в том числе и манускриптов. Один из них, составленный халдейскими письменами, ему показался поначалу из собрания малых пророков. Это и была Книга Господня, доставшаяся маркитанту в результате разграбления библиотеки Ватикана, которой ее некогда преподнес кардинал де Рец (парижский архиепископ, кардинал-священник Санта-Мария-Сопра-Минерва Жан-Франсуа Поль де Гонди, 1613–1679). Последний, со своей стороны, отметил, что рукопись изначально принадлежала кардиналу Мазарини, из библиотеки которого во время фронды парламент Парижа публично обязал распродать книги по аресту, наложенному в 1651 году.

Итак, перед глазами военного торговца оказался пожелтевший лист с филигранной датировкой от 1378 года: это была первая страница книги, состоящей из старинных свитков, спрессованных на станке переплетчика и образовывавших большую брошюру in quarto. На первой странице пергамента, весьма современной, по сравнению с остальными, читалась латинская фраза, сообщающая о том, что «данный манускрипт, о содержании коего неведомо, собранный для библиотеки премудрого и красноречивого короля Карла, называемого Пятым, происходил из бумаг, хартий и иных документов, изъятых у храмовников в 1307 году во время упразднения рыцарского ордена, великий магистр которого проживал в этом дворце, что делалось по повелению блаженной памяти весьма великодушного и милосердного короля Филиппа Красивого» (цитировано по Предисловию Бори де Сен-Венсана).

По мнению самого Жана-Батиста Бори де Сен-Венсана, рукопись могла быть найдена, конечно, на месте прежнего Иерусалимского Храма, в ограде которого и определялось местопребывание первых тамплиеров, хотя добавим, что орден в ту пору начинал заниматься церковной археологией по всей территории Иерусалимского королевства и Ближнего Востока. Тут становятся понятными и выпады разжалованного полковника против средневекового Ордена Храма и, дескать, справедливо сожженных на костре рыцарей во главе с великим магистром, где явно таился намек на современных тамплиеров. Дело в том, что Суверенный Военный Орден Иерусалимского Храма был возрожден Наполеоном Бонапартом, а Жану-Батисту де Сен-Венсану хотелось поскорее вернуться на родину. К тому же, как нам представляется, ему приходилось скрывать тайну участия в оном ордене своего покровителя маршала Сульта, для чего и стоило публично от него отречься. Стало быть, железная логика.

Далее. После приобретения новый владелец рукописи имел неосторожность показать ее одному из комиссаров, сопровождавших войска и занимавшихся розыском и вывозом произведений искусства в революционный Париж. Он с удовольствием купил у еврейского торговца манускрипт Ламуила, к тому же, связанный с именем последнего магистра Ордена Храма Якова де Моле и гонителем тамплиеров Филиппом Красивым, и отправил его в Париж вместе с Венерой Медичи, Лаокооном, «Преображением» Рафаэля Санти и др. ценностями и раритетами. Далее в своих подробных рассуждениях о варварстве якобинцев, опустошающих музеи и хранилища произведений искусств с тем, чтобы сосредоточить их в столице революционного террора, а также о достоинстве и божественной вдохновенности Ламуила Жан-Батист Бори де Сен-Венсан как бы упускает главный вопрос: каким образом этот артефакт попал, собственно, в его руки. Ответа, разумеется, на него мы не находим то ли из-за сугубой скромности переводчика Ламуила, то ли из-за того, что сие как-то мало беспокоило завзятого исследователя, испробовавшего себя уже и в области библеистики. И здесь мы снова узнаем авантюриста, гасконца и земляка капитана мушкетеров д’Артаньяна. Следовательно, из первого вопроса возникает второй: а вышеназванным комиссаром по скупке ценностей не являлся ли сам будущий наполеоновский полковник и выдающийся натуралист, ничтоже сумняшеся порой встревавший в довольно сомнительные предприятия. Однако зачастую получается, что подобные затеи одни и двигают науку. Разумеется, наше предположение останется только предположением.

С другой стороны, можно было бы предположить, что сам по себе Ламуил есть мистификация Жана-Батиста Бори де Сен-Венсана времен проскрипции, но наш натуралист являлся слишком серьезным для подобного рода литературных затей, коими занимаются не вполне состоявшиеся писатели и филологи, поэтому данная версия сразу же и отметается. К тому же, сам французский текст выглядит как перевод, лишний раз подтверждая существование иноязычного оригинала.

Но восстановим дальнейшую судьбу манускрипта в соответствии с витиеватыми данными, рассеянными в велеречивом предисловии к его переводу разжалованного полковника. Выходит, что перевод на французский язык помог Жану-Батисту Бори де Сен-Венсану выполнить один ученый раввин, обозначенный господином S. L…h, пожелавший не раскрывать своего полного имени. Одновременно с этим вдохновленный переводчик спешит выразить свою искреннюю благодарность следующим иудейским гебраистам из Бордо, Берлина, Майнца и Вены, сумевшим пролить свет на неясные места книги: господам Фуртадо (Furtado), Исааку Родригесу (Rodrigues), Аврааму Майеру, Исааку Кирхерманну и Товии Захарии Горененбергу (Horenenberg). К тому же, некоторые доктора теологии Парижского университета, в том числе господа аббат Фрейсинус (Freycinous), Эликагарай (Elicagaray) и Деренод (Desrenaude), старались привлечь Жана-Батиста Бори де Сен-Венсана сделать еще и перевод на язык Вульгаты, но последний нашел это пока несвоевременным из-за незнания церковным народом латинского языка. Стало быть, затем Бори де Сен-Венсан направил оригинал манускрипта с экземпляром своего перевода Его Святейшеству Папе Римскому Пию VII (1742–1823), понтификат с 14 марта 1800 по 20 августа 1823 гг., уже задумавшему проводить I Ватиканский Вселенский Собор, который пройдет только при Папе Пие IX. Именно Пий VII короновал на императорский престол в 1804 году Наполеона Бонапарта и весьма лояльно отнесся к возрождению последним Суверенного Военного Ордена Иерусалимского Храма. В своем предисловии, приводя аргументы в пользу древности Ламуила или «Книги Господней», Жан-Батист Бори де Сен-Венсан надеялся даже на то, что благодаря содействию Его Святейшества она займет свое достойное место среди канонических книг Ветхого Завета. Но упования его, разумеется, оказались наивными и тщетными. Наполеоновский полковник не получил никакого ответа со стороны Святого Престола, разве что благодарность знаменитого роялиста и пэра Франции виконта Франсуа де Шатобриана, кому он и посвятил свой труд, полагаясь на его помощь в возвращении на родину. Однако выдающийся Шатобриан хоть и являлся автором фундаментального произведения «Гений христианства», все же оставался сугубо светским человеком. То есть не произошло никакого церковного (пусть даже осторожного и относительного) признания ни древней рукописи, ни ее переводчика. С тех пор Ламуил, некогда найденный в бумагах упраздненного Ордена Храма и его великого магистра Якова де Моле, канул в бесконечности манускриптов и книг Ватиканской библиотеки и до сих пор не был обнаружен современной итальянской исследовательницей Барбарой Фрале, занимающейся историей средневековых тамплиеров сотрудницей Секретного архива Святого Престола. Именно ей принадлежит открытие и транскрипция «Шинонского пергамента», оригинала заключения трех кардиналов – «апостолических комиссаров» Климента V в отношении тамплиеров, фактически снявшего тягчайшее обвинение в ереси с великих офицеров Храма, пребывавших заточенными в замке Шинон. «Шинонский пергамент» был опубликован 25 октября 2007 года – аккурат семьсот лет спустя после ареста 13/21 октября сановников и рыцарей легендарного ордена. Возможно, вскоре обнаружится и оригинал Ламуила, и мы, наконец, сможем взглянуть на сброшюрованный свиток этого древнееврейского манускрипта, принадлежавшего Ордену Храма, королям Филиппу Красивому и Карлу Пятому, кардиналам Мазарини и Рецу, еврейскому маркитанту и полковнику Бори де Сен-Венсану, а также Папе Римскому Пию VII, ну и, разумеется, Секретному архиву Ватикана.

Возможные датировка и причина утаивания Святым Престолом Ламуила

Жан-Батист Бори де Сен-Венсан старался доказать, что Ламуил жил и пророчествовал еще до Святого Пророка Исайи, то есть приблизительно в 816 или 817 гг. до н. э., поскольку будто бы эти реалии отражает книга, да и, дескать, в Книге Притчей Соломоновых упоминается царь Ламуил или Лемуил из Месы, который, наряду с царями Давидом и Соломоном, являлся и одним из авторов Псалтири. Но кем был сей царь Лемуил? Архимандрит Никифор говорит о нем следующее: «ЛЕМУИЛ (посвященный Богу; Прит. 31:1,4). Это лицо упоминается в Свящ. Писании только однажды, именно в приведенной нами цитате. Здесь оно обозначено наименованием царя, к которому обращены нравственные наставления его матери. Какой именно это был царь неизвестно. «Что, сын мой? Что, сын чрева моего? Что, сын обетов моих? так начинаются эти наставления. Не отдавай женщинам сил твоих, ни путей твоих губительницам царей. Не царям, Лемуил, не царям пить вино и не князьям – сикеру, чтобы, напившись, они не забыли закона, и не превратили суда всех угнетаемых. Дайте сикеру погибающему и вино огорченному душою и пр. Кто найдет добродетельную жену? цена ее выше жемчугов» и др.». (Библейская Энциклопедия. Труд и издание Архимандрита Никифора Москва. 1891). Современная лютеранская энциклопедия сообщает о нем более конкретно и лаконично: Лемуил [евр. Лемуэл, «принадлежащий Богу, Его собственность»], царь, к которому обращается с наставлениями его мать (Притч. 31:1–9). В Притч. 31 он назван «Лемуилом, царем Массы», измаилитского племени, жившего в сев. Аравии (Быт. 25:14)» (Библейская энциклопедия Брокгауза / Ринекер Ф., Майер Г. – М.: Российское Библейское Общество, 1999. – 1120 с.).

Возникает закономерный вопрос: на каком основании полковник Бори де Сен-Венсан считает того библейского Лемуила и пророка, написавшего «Книгу Господню», одним лицом? Только лишь по сходству имен? К тому же, «Книгой Господней» могли называться и другие, не дошедшие до нас библейские творения из времен древних пророков, а отнюдь не одно повествование о царе Аполлионе. Стало быть, больше доказательств о принадлежности книги царю Ламуилу/Лемуилу, кроме любопытных, но слишком пространных рассуждений о боговдохновенности произведения, полковник не приводит. Вот потому эту версию можно отмести, да и сам Бори де Сен-Венсан не ощущал ее убедительной, отчего и увлекся чрезмерным многословием и даже заклинаниями, что, согласимся, несвойственно человеку естественнонаучного склада ума. С другой стороны, от имени того измаилитского царя Лемуила мог писать гораздо более поздний пророк и, значит, должно сосредоточиться на данном предположении. К тому же, во французском Ламуиле обнаруживается много древнегреческих названий, понятий, терминов и коннотаций, начиная уже с имени царя Аполлиона (Аваддона). Сама стилистика и жанровые особенности произведения говорят о сильном эллинистическом влиянии, что никак не сопрягается с книгами древних ветхозаветных пророков, пусть и дошедшими до нас через древнегреческий или латынь. Повествовательная линия несмотря на трагичность описываемых событий в Ламу-иле логична и прозрачна, будучи сродни греческим сказаниям своего времени, тому же «Жизнеописанию Аполлония Тианского» Флавия Филострата: в нем нет нарастающей напряженности пророческих книг Исайи, Иезекииля, Даниила и Иеремии, хотя произведение как бы целиком и прошивается ветхозаветной традицией, но основа его, если угодно, плотный контекст почерпнут уже из греческого материала. Последнее наводит даже на мысль, что автор Ламуила вполне мог посещать одну из эллинских философских школ, сильно распространившихся по Ближнему Востоку, скажем, стоиков или неоплатоников. В связи с чем отсутствует и присущее древним пророкам религиозно-мистическое восприятие и тайнозрение, замененные рациональным линейным разумением исторического и, как следствие, апокалиптического процесса.

Таким образом, мы вправе сделать вывод, что Ламуил вероятнее всего является книгой, написанной эллинистическим иудеем в период от III столетия до н. э. до II столетия н. э., поскольку несет на себе родимые пятна эллинистической культуры, даже если его и уместно определять в качестве одного из ветхозаветных апокалипсисов. Вместе с тем, наши предположения сумеют в основном подтвердиться или быть опровергнутыми, когда откроется доступ к этому уникальному манускрипту, на наш взгляд, очень близкому по времени к моменту начала зарождения и распространения первенствующей христианской церкви. Осмелимся даже предположить, что исток Ламуила следует искать в эллинистической александрийской иудейской общине, давшей на рубеже новой эры такого выдающегося философа, как Филон Александрийский, по сути, отца всей последующей христианской теологии и Дидаскалии, христианского огласительного училища там же.

С другой стороны, Римская курия не спешила предать гласности «Книгу Господню», поскольку в ней идет речь о победе в апокалиптической битве и установления мира Гога или Маго-га, князя Роша, Мосоха и Фувала, которых Жан-Батист Бори де Сен-Венсан напрямую связывает с Россией, Московией, Южной Сибирью, Уралом, Кавказом и даже Ираном. И что самое поразительное Гог выступает в поход под трехцветным стягом: бело-красно-синим – вариант подобного триколора существовал в России при Петре Великом. Кроме того, пророк Ламуил отвечает, что такой же трехцветной была завеса Святого Святых в Иерусалимском Храме: и эти цвета наиболее приятны для Бога Яхве Адоная Саваофа. И, исследуя последние события, похоже, мы уже приближаемся к апокалиптической поре, когда в последние времена, исходя из великого русского философа Владимира Соловьева и синархии французского мистика-тамплиера Антуана Фабра д’Оливе останутся только три главных соправителя на обновленной земле, царствующие над цветущей сложностью: Русский император, Патриарх Третьего Рима и Пророк Божий в духе Самуила между ними. Да будет так! Ей, гряди, Господи Иисусе Христе!

«Бывший подъесаул», или… О красном мамлюке замолвите слово?

Посвящается 150-летию со Дня рождения командарма Филиппа Миронова

«И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой?

Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему»

Книга Бытия, Глава 4, стих 9

О том, как связаны между собой великий магистр Яков де Моле, командарм Филипп Миронов и певец Игорь Тальков

В октябре 2022 года существуют три даты, которые, как нам представляется, взаимосвязаны друг с другом, и таинственная взаимосвязь их выходит за пределы земного бытия, отражаясь на уровне энерго-инфромационного поля Вселенной. Это – убийство Игоря Талькова 6 октября 1991 года, календарная Черная пятница, миновавшая 21 октября, и 26 октября – 150-летие со дня рождения основоположника и первого командующего 2-й Конной армии РККА Филиппа Кузьмича Миронова.

Почему Черная пятница была 21 октября 2022 года? Дело в том, что эта дата соответствует той скорбной пятнице по Юлианскому стилю, когда 13 октября 1307 года во Франции прокатились аресты рыцарей-тамплиеров со стороны королевской власти и был взят под стражу последний великий магистр средневекового Ордена Храма Яков де Моле. Казалось бы, что общего между ним и деятелем революционного движения на Дону и Юге России командармом Филиппом Мироновым, а также Игорем Тальковым, очень одаренным представителем советского шоу-бизнеса на иломе? О роковой связи последнего с командармом мы расскажем немногим позже. А в отношении первого, великого магистра Ордена Храма, отметим следующее: всю свою воинскую карьеру и полководческую службу Яков де Моле боролся на Святой Земле с мамлюками, тогда как Филипп Миронов являлся тем же самым мамлюком, правда, нового времени и большевистской власти. Вы спросите, на каком основании можно называть одного из первых советских военачальников мамлюком? Тут все довольно просто. Вспомним, кто такие мамлюки…

Говорят, что рабский труд не эффективен, хотя история, если взглянуть на архитектуру и достижения Античной греко-римской цивилизации, свидетельствует об обратном. Положим, это так и обстоит по определенным параметрам и показателям, но вот с так называемым военным рабством в странах Передней Азии и Ближнего Востока все кардинальным образом по-другому. Именно институт военного рабства в виде мамлюков, немногим предшествующий османским янычарам, смог удержать эти территории за исламом, в итоге вытеснив крестоносцев со Святой Земли. Как известно, египетские мамлюки (по-арабски мамлюк означает принадлежащего раба) рекрутировались из мальчиков, купленных на невольничьих рынках, в основном, Причерноморья, отсюда этническое происхождение мамлюков тюркско-куманское, кабардино-черкесское, абхазское, грузинское и реже русско-литовское. В 1250 году мамлюки захватили власть в Египте и играли ведущую роль в судьбах этой страны, да и всего Ближнего Востока вплоть до начала XIX-го столетия, когда 1 марта 1811 года Египетский паша Мухаммед Али устроил резню мамлюков, пригласив на торжественный ужин 600 мамлюкских беев и повелев их перебить, что послужило сигналом для убийства мамлюков по всей стране, когда погибло более 4 000 мамлюков, а уцелевшие бежали в Судан.

Будущий Красный мамлюк подъесаул Филипп Миронов

И хотя, как уже выше указывалось, подавляющее большинство мамлюков составляли мальчики (зачастую еще даже несмышленые), оторванные от своих семей, веры, народной среды и проданные для мамлюкстких закрытых военных школ, где они обрезывались по исламскому обычаю и воспитывались впредь как правоверные мусульмане, были случаи сознательного перехода в мамлюки уже зрелых людей по тем или иным причинам, в том числе христиан и рыцарей-крестоносцев на Святой Земле, порой, даже из командного состава. История знает имена подобных ренегатов или неофитов. Почему бы нам не рассматривать этот пример и в случае со знаменитым красным героем, основателем 2-й Конной армии Филиппом Кузьмичом Мироновым? Он вполне очевиден. Вспомним слова из выдающейся песни Игоря Талькова «Бывший подъесаул», посвященной, как выясняется, нашему командарму, то есть вновь испеченному красному мамлюку: «Он ответил: «Так надо, но вам не понять» | Тихо обнял жену и добавил: «Так надо»…»

Теперь уже понятно, что большевикам удалось победить в Гражданской войне против белых, создав качественно новую военную организацию, которую мы знаем под названием РККА, но мало кто представляет, что она строилась именно на основаниях «мамлючества»: ренегатства и неофитства, осознанного или неосознанного. Разумеется, заслуга в этом принадлежит наркомвоенмору Льву Давидовичу Троцкому, достаточно хорошо овладевшему военной историей Востока и Запада и умевшему из нее делать правильные и перспективные выводы. Изначально РККА формировалась по экстерриториальному и интернациональному принципу, но ведь ровно таким же образом организовывался мамлюкский корпус Египта, а затем и янычарское сословие Османской империи. В связи с чем отметим, что культовым фильмом советских детей и подростков до распада СССР оставалась кинотрилогия «Неуловимые мстители» (1966–1971) режиссера Эдмонда Кеосаяна, безусловный шедевр советской военной пропаганды, за которой нельзя не заметить тень опального наркомвоенмора. А ведь это картина, разумеется, о них – юных красных мамлюках. Собственно, и все эти ЧОНы и интернациональные подразделения РККА, сформированные из латышей, немцев, венгров, китайцев и пр. не что иное, как корпус мамлюков молодой Советской республики. Как бы то ни было, они одновременно ренегаты и неофиты, скрепившие верность новой идее кровью.

Красный мамлюк в литературе. Замечательный роман Юрия Трифонова «Старик»

О командарме Филиппе Миронове уже довольно много написано, в том числе в период так называемого возрождения казачества, начиная с 1988 года. Однако стоит отметить роман Анатолия Знаменского (1923–1997) «Красные дни», за который автор удостоился Государственной премии РСФСР в 1989 году (кстати, отцом писателя был штабной писарь 1-й Конной армии РККА Дмитрий Знаменский); беллетризованную биографию Евгения Лосева (1917–1998) «Миронов» (Молодая гвардия. ЖЗЛ. Москва, 1991 год), документальную повесть Валентина Гольцева «Командарм Миронов» (Воениздат. Москва, 1991 год) и роман классика русской советской прозы Юрия Трифонова (1925–1981) «Старик», в котором прототипом Мигулина являлся Филипп Миронов. Отец писателя, видный советский партийный и государственный деятель Валентин Андреевич Трифонов (1888–1938), председатель Военной коллегии Верховного Суда СССР (1923–1926), происходивший из донских казаков, лично знал командарма Филиппа Миронова и, по воспоминаниям, неоднократно заступался за него перед Троцким в свою бытность комиссаром Особого экспедиционного корпуса в Донской области и членом РВС Кавказского фронта в период с лета 1919 по весну 1921 гг.

Юрий Трифонов. Титульный лист издания

К слову, в 1936 году Валентин Трифонов написал книгу «Контуры грядущей войны», рассмотрев в ней возможность внезапного нападения нацистской Германии на СССР и в начале 1937 года направив ее рукопись нескольким членам Политбюро – Сталину, Молотову, Ворошилову, Орджоникидзе, но никакого ответа не получил (книга вышла в свет только в 1996 году). Собственно, своему репрессированному отцу Юрий Трифонов посвятил повесть «Отблеск костра» (1967 год), в которой достаточно высоко оценивается личность командарма Миронова, пусть даже сам образ проходящий, хотя бесспорно многие шестидесятники, сами являясь детьми репрессированных родителей, с нескрываемым интересом относились к личности убитого на взлете красного военачальника. Но уже роман «Старик» (1978 год) Юрия Трифонова это, по сути, прямая апология Филиппа Миронова, мастерски выписанного в образе красного комкора Мигулина, как бы высветившего своим присутствием судьбы главных героев романа, а в итоге безвинно осужденного и преданного своими ближними. Главный герой романа – Павел Евграфович Летунов, 72-летний старик, в молодости оказавшийся секретарем неправедного суда на Мигулиным, а теперь пытающийся восстановить истину и реабилитировать комкора. Однако, чем глубже Летунов пытается разобраться в личности Мигулина, тем все больше хитросплетений он видит в его судьбе. В конце концов, уже не преследуемой собственной виной, подвигшей его к расследованию, он испытывает состояние, названное им «помрачением ума и надломом души», на смену чему приходит забвение. Примечательно, что здесь прямая параллель с «Мастером и Маргаритой» Михаила Булгакова и «Доктором Фаустусом» Томаса Манна. На фоне этого забвения фигура комкора Мигулина продолжает оставаться загадочной, герметичной и окончательно нераскрытой. В общем, это загадка, доставшаяся нам от Юрия Трифонова, и ее разоблачение способно преподнести неожиданные сюрпризы, которые лучше не знать смертным, отчего главный герой доходит до грани забвения, а образ Мигулина даже перерастает человеческие рамки, что роднит его с существом по ту сторону добра и зла, и от которого, наверное, одно лекарство – забвение. Не им ли, ходя по грани, слишком увлекся Игорь Тальков, что привело его ко вполне очевидному итогу, ведь в упор можно и не рассмотреть изучаемый тобой образ, переходящий в перспективе времени в некий архетип, что уловил Юрий Трифонов.

К вышеперечисленным произведениям об основателе 2-й Конной армии хочется добавить в свое время недооцененную историческую монографию Роя Александровича Медведева в соавторстве с ветераном 2-я Конной армии, мироновцем Сергеем Павловичем Стариковым «Жизнь и гибель Филиппа Кузьмича Миронова» (Москва. «Патриот», 1989 год). Это тот случай, когда история говорит сухим языком фактов без различных писательских фантазий и во многом вкусовых конспирологических интерпретаций, в чем и есть ценность вышеназванной монографии. В этой связи довольно странно, почему до сих пор еще нет экранизаций о жизни и судьбе Красного мамлюка, ведь образ его уже достаточно разработан писателями и публицистами поздней Советской эпохи, хотя, конечно, он требует нового осмысления и в нынешние дни, когда на наших глазах идет, по сути, слом или трансформация всего миропорядка. Настает ли время ренегатов и нефитов и, как следствие, будущих мамлюков? – спросите вы. Во всяком случае, отрицать этого нельзя.

Вообще, биография командарма Филиппа Миронова (партийная кличка «Кузьмич») довольна хорошо разобрана вышеперечисленными авторами, а мы лишь коснемся вех его жизненного пути, так или иначе оказавшихся в рамках социально-политического моделирования событий на Дону и Юге России наркомвоеномором Троцким, поскольку именно они оказались той развилкой, после которой судьба Красного момлюка уже была решена. Как тут не вспомнить шекспировского героя Отелло, подведенного ловкими интриганами и советниками к роковой черте.

Драматургия Красной мистерии: Красный мамлюк и Красный дервиш

Вообще, следует отдать должное Льву Троцкому, главному режиссеру и драматургу кроваво-красной мистерии, столь умело разыгранной на территории огромной бывшей Российской империи. Эту черту таланта последнего хорошо уловил Сергей Есенин, когда посвятил свою «Песнь о великом походе» главвоенмору тов. Л. Троцкому, ну а в последующих изданиях произведения само посвящение, разумеется, оказалось вымаранным. И если Есенин претендовал на дух эпичности, сродни «Слово о полку Игореве», то Троцкий ощущал себя ничуть не меньше, чем в библейской парадигме, пусть и марксистско-атеистического характера. Кстати, мессианство большевиков прекрасно уловили русские философы и писатели Серебряного века, в том числе Андрей Белый, Николай Бердяев и от. Сергий Булгаков. И разве не о красном мессианстве роман «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова? Ответ очевиден.

Наркомвоенмор Лев Троцкий среди соратников и красных мамлюков, 1918 год

Разумеется, для победы в реальной Красной мистерии изощренному интеллектуалу Льву Давидовичу Троцкому понадобился свой Иуда, прекрасно владеющий боем на оперативно-тактическом уровне, царский орденоносец, ведающий о военных хитростях, но простоватый как по характеру, так и по недостатку образования, и порвавший с православием. Этакий Саладин XX-го столетия, одновременно ренегат и неофит. Собственно, эту роль и исполнил «бывший подъесаул», войсковой старшина Филипп

Миронов, представитель самого многочисленного Донского казачьего войска, в большинстве своем отчаянно сражавшегося против РККА во время Гражданской войны. Разумеется, наивным дикарем, подобным Отелло, «Кузьмич» не являлся, а потому в какой-то момент принял игру, предложенную Троцким, наверняка надеясь выйти в итоге сухим из воды и достичь новых высот на военной службе и по партийной карьере. Подобная природная хитрость и ухватистость хороша везде, но не в политике, где разумен тезис: для спасения трагического героя необходимо убрать режиссера или драматурга. Впрочем, отмечается намеренное потакание, а затем и оправдание вольностей Филиппа Миронова со стороны Троцкого, особенно после трагической директивы Оргбюро ЦК ВКП(б) о расказачивании от 24 января 1919 года. Беда в том, что все вышеперечисленные нами авторы, за исключением разве что Юрия Трифонова, описывают «Кузьмича» как чуть ли не единственного борца с самоуправством и волюнтаризмом Троцкого, хотя откроем страшную тайну: уж слишком разные весовые категории были у всесильного наркомвоенмора с Мироновым для такой борьбы. Выскажем вовсе крамольную, но очевидную истину: на тот момент и опытный аппаратчик И. В. Сталин не мог на равных конкурировать с Л. Д. Троцким, учитывая авторитет последнего в РККА и влияние в партии. В этом контексте стоит рассматривать и два завершающих года жизни Филиппа Миронова, вплоть до его убийства в Бурырской тюрьме в Москве 2 апреля 1921 года. Итак, что мы имеем.

В сентябре 1919 года за самовольное выступление из Саранска с недоформированным Донским красным казачьим корпусом на Южный фронт против армии А. И. Деникина был арестован по приказу Троцкого С. М. Будённым и приговорён к расстрелу, но сам Троцкий остановил расстрел, затем Миронов был помилован ВЦИК. По версии белых (А. Деникина), в августе 1919 года Миронов поднял восстание, к которому примкнули несколько донских советских полков. Восстание было подавлено в несколько дней войсками Будённого (4-й кав. дивизией О. Городовикова, впоследствии замкомандарма Миронова). На заседании Политбюро ЦК РКП(б) 23 октября 1919 года Миронову выражено политическое доверие и, позднее, поручено командование 2-й Конной армией. В 1920 году вступил в РКП(б). 12–14 октября 1920 года за разгром войск барона П. Н. Врангеля в завязавшемся Никопольско-Александровском сражении, за срыв намерений Пилсудского и Врангеля соединиться на правобережье Днепра и разгром конных корпусов генерала Н. Г. Бабиева и генерала И. Г. Барбовича Миронов награждён почётным революционным оружием и орденом Красного Знамени (уже вторым, первый орден он получил еще в 1918 году под № 3). Затем 2-я Конармия Миронова успешно билась вместе с махновцами у Сиваша, принеся красным победу. Участвуя в изгнании белых из Крыма, мироновцы довольно жестоко обходились со своими бывшими «односумами» – донскими и кубанскими казаками, сражавшимися на стороне Белой России. Ну а разве могли поступать как-то иначе красные мамлюки, ренегаты и неофиты?

Уже этого небольшого экскурса в биографию командрма достаточно, чтобы сделать вывод о том, что его вела в 1919–1921 гг. сильная рука: он дважды помилован, обласкан, уже снискал, подобно Саладину, лавры военных побед для новой власти. Но драма шла к своей логической развязке: страница перевернута, и в новой жизни он уже не нужен. Он выжил бы только в том случае, если бы захватил власть, хотя бы у себя на Дону, а злые и осведомленные языки уже твердили, что именно это он и задумал. Но мамлюков Красного Египта власти держали под жесткой уздой и надзором. Пришло время наркомвоенмору поставить жирную точку в судьбе сбереженного до сих пор им трагического героя. В феврале 1921 года командарм Миронов арестован по ложному обвинению Дончека, когда неосторожно заехал в родную станицу, что было истолковано как якобы подготовка к вооруженному выступлению против советской власти. Увы, прежний драматург принял решение от него отказаться: роль сыграна и неотвратимо должен упасть на сцену занавес; тогда как партия противников Троцкого в лице Будённого и Ворошилова тоже не жаловали опального командрма за открытую критику политики расказачивания. Возможно, Троцкий еще колебался и даже пытался подобрать некую новую роль Миронову в РККА и Советской России. Именно это и объясняет, что Красного мамлюка расстреляли не сразу, а спустя почти полтора месяца после заключения под стражу. Вероятно, Троцкий опасался определенной непредсказуемости «Кузьмича» и его желания играть не по правилам. Стало быть, занавес: 2 апреля 1921 года командарм Филипп Миронов убит часовым во дворе Бутырской тюрьмы во время прогулки при невыясненных обстоятельствах. Говорилось даже о том, что молодой боец случайно произвел выстрел, сразивший наповал командарма. Исследователи Р. А. Медведев и С. П. Стариков утверждали, что Миронов был убит по личному распоряжению Л. Д. Троцкого, умершего также насильственной смертью более девятнадцати лет спустя в Мексике 21 августа 1940 года от удара ледорубом Рамона Меркадера. Однако никаких документов, проливающих свет на эту версию убийства Филиппа Миронова, нет, и она остается смелым предположением, пусть и наиболее логичным. В 1960 году командарм Филипп Миронов реабилитирован Военной коллегией Верховного суда СССР «за отсутствием состава преступления». Что касается самого Л. Д. Троцкого, разыгравшего, на наш взгляд, драму с Филиппом Мироновым, то он был дважды реабилитирован уже в постосоветское время Прокуратурой РФ: 21 мая 1992 года (постановление ОС КОГПУ от 31.12.1927 о высылке на 3 года в Сибирь), а также 16 июня 2001 года (решение Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.01.1929 и постановление Президиума ЦИК СССР от 20.02.1932 о высылке из СССР, лишении гражданства с запрещением въезда в СССР).

Командарм Миронов в Бутырской тюрьме под следствием. Начало 1921 года

От себя добавим, что, поскольку Лев Троцкий занимался сломом и демонтажем исторической России, то такие личности как Филипп Миронов, ему были не просто нужны, но необходимы, поэтому довольно уже витийствовать о том, дескать, Миронов не любил Троцкого и имел собственное мнение. Как выясняется, он действовал автономно и самостийно только тогда, когда это санкционировалось всесильным наркомвоенмором – и прощение получал из того же источника. Изучавший за рубежом военную историю Троцкий строил РККА, как уже выше отмечалось, по образу и подобию корпуса мамлюков, а позднее янычар с главной опорой на ренегатов и неофитов, представителем высшего командного звена которых и являлся неудавшийся красный Саладин Филипп Миронов. Так, к чему эти сентименты по поводу невинно убиенного сионистом Троцким казака: во-первых, Троцкий не сионист, но убежденный большевик, а, во-вторых, Миронов уже не казак и, бесспорно, никакой не невинно убиенный. Он именно – «бывший подъесаул». Но он стал мамлюком, умер как мамлюк «от подлого удара», в нашем случае шальной пули, и впредь для истории останется мамлюком, «принадлежащим» наркомвоенмору и Мировой революции, предавшим Тихий Дон и казачество. В драматургии Красной мистерии нет ни казаков, ни дворян, ни офицерства, зато есть красные мамлюки и красные дервиши над ними, а ведь красным дервишем называл себя в последние годы изгнания в Мексике опальный советский наркомвоенмор.

Роковая песня. Телепортация поцелуя Иуды из вечности

До сих пор роман «Старик» выдающегося русского писателя Юрия Трифонова, сына донского казака и уроженца хутора Павловско-Кундрючевского станицы Новочеркасской Области Войска Донского Валентина Андреевича Трифонова и детской писательницы Евгении Абрамовны Лурье (1904–1975), так и не был раскрыт в смысловом плане, хотя при его вдумчивом прочтении все оказывается на поверхности. Его главный герой Павел Евграфович Летунов получает «помрачение ума и надлом души», поскольку ни много, ни мало оказывается Иудой… при Иуде, коим изначально и являлся комкор Мигулин. Этого и не может выдержать психика 72-летнего ветерана, вот потому он получает забвение, равно как и Мастер из булгаковского романа «Мастер и Маргарита». Для обоих забвение есть апофеоз личностного апокакалипсиса за то, что первый непроизвольно, въедливо ведя расследование, а второй откровенно и из гностических устремлений, прикоснулись к некоей субстанции, закрытой для обычных людей. Отсюда для одного забвение, а для другого – состояния, что сродни заключительному идиотизму князя Мышкина у Федора Достоевского в «Идиоте» и безумию беспамятства композитора Адриана Леверкюна в «Докторе Фаустусе» у Томаса Манна.

Мастер русской советской прозы Юрий Трифонов скоропостижно скончался в расцвете сил от тромбоэмболии (закупорки) легочной артерии 28 марта 1981 года, шестьдесят лет спустя после гибели в Бутырской тюрьме Красного мамлюка командарма Филиппа Миронова. А через десять лет «подлым ударом», повторив судьбу последнего, будет убит 6 октября 1991 года певец, композитор и поэт Игорь Тальков, крепко связавший себя с большевистским военачальником через замечательную песню «Бывший подъесаул».

Мироновцы в походе

Разумеется, мы могли бы предположить, что между Троцким и Мироновым складывались отношения как между Мефистофелем и Фаустом. Но Фауст продает первому только свою душу, свою монаду, тогда как Иуда, понимая пагубность своего деяния, увлекает за собой многих во времени и пространстве: «Он ответил: «Так надо, но вам не понять <…>». Стало быть, за легендарным комкором Сергеем Кирилловичем Мигулиным из романа «Старик» Юрия Трифонова скрывалась вечная сущность Иуды, чего испугался сам автор, отсюда эпилог романа смазан и создается даже впечатление незавершенного произведения. Часто уже дух самого произведения ведет его к логической развязке, но в нашем случае, очевидно, сам Юрий Трифонов не выдержал дуновения того, к чему прикоснулся. Тем не менее, весь роман пропитан «привкусом вечности», как сказали бы русские писатели Серебряного века. Вот и получается, что между Демоном революции Львом Троцким и командармом Филиппом Мироновым сложилась связь как между Князем мира сего (прекрасно запечатленным Мелом Гибсоном в фильме «Страсти Христовы»)

и Иудой; то есть все та же пара: Красный дервиш – Красный мамлюк. Следовательно, роман русского советского писателя Юрия Трифонова «Старик» пребывает в магистральной парадигме русской литературы, заданной Федором Достоевским и великим философом Владимиром Соловьевым: это Христос и Антихрист.

С другой стороны, на наш взгляд, талантливейший певец, композитор и поэт Игорь Тальков не являлся православным человеком, а все его христианство носило показной характер; в его облике даже кажется проступали хлыстовские черты. Да, действительно, он хотел быть похожим именно внешне на Иисуса Христа, Сына Божия, что подчеркивали и многие его поклонники, и многие его недоброжелатели. Но, похоже, искал он не Христа, а совершенно иную личность. И он встретился не с ней, но с ее помощником, после того, как написал и исполнил в 1990 году свою самую великую песню, рок-балладу «Бывший подъесаул», получив оттуда через время и пространство телепортированный поцелуй, оказавшийся поцелуем Красного мамлюка Филиппа Миронова или Сергея Мигулина и, стало быть, Иуды. Воистину, в который раз поражаешься проницательности слов Фридриха Ницше: «И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя». Можно сказать, подойдя уже к порогу, туда не осмелился заглянуть Юрий Трифонов, зато рискнул это сделать великолепный, но эксцентричный деятель позднего советского шоу-бизнеса Игорь Тальков. Всегда поражаешься нет не внешнему, но какому-то внутреннему родству, подобию Талькова с Эрнесто Че Геварой, у которого партийная кличка была «товарищ Люцифер», пусть даже в идеологическом плане они оставались антагонистами! Безусловно, Гевара был близок по духу и Красному драматургу Троцкому.

Что произошло дальше? Возможно, зеркальное отражнеие судьбы Филиппа Миронова на судьбу Игоря Талькова, вызванное песней. Как знать? Зеркала, в том числе метафизические, весьма коварная субстанция. 6 октября 1991 года Игорь Тальков во Дворце спорта «Юбилейный» в Санкт-Петербурге получил «подлый удар», пулю оборвавшую его жизнь, которую якобы по неосторожности выпустил из пистолета его коммерческий директор Валерий Шляфман. Тем самым Игорь Тальков в возрасте 34 лет полностью повторил участь своего «бывшего подъесаула», Красного мамлюка Филиппа Миронова, убитого в Москве более чем семьдесят лет до него.

Многоликий Иуда: от Каина до Миронова

Образ Иуды в буквальном смысле растабуировал для русской литературы Леонид Андреев (1871–1919), издав повесть «Иуда Искариот и другие» в альманахе «Сборника товарищества “Знание” за 1907 год», книга 16. Замысел у Леонида Андреева сложился годом ранее, когда он сообщил Александру Серафимовичу, что хочет написать «нечто по психологии предательства». На Леонида Андреева, безусловно, повлияли, с одной стороны, философский трактат Эрнеста Ренана «Жизнь Иисуса», выдержанный в позитивистских тонах; с другой стороны, тетралогия Карла Вейзера «Иуда и Христос» и сочинение Георга Тора «Иуда. История одного страдания». При жизни Леонида Андреева повесть стала популярной и была переведена на немецкий, английский, французский и итальянский языки. Главный смысл повести заключается в том, что именно хитрый, коварный, «рыжий и безобразный», но проницательный Иуда и есть со-работник Иисуса Христа в созидании новой религии, тогда как апостолы тщеславные и недалекие люди, почти не понимающие Учителя. Эту идею произведения прекрасно уловил режиссёр Андрей Богатырев, сделавший полнометражную экранизацию вышеназванной повести Леонида Андреева под названием «Иуда», вышедшую в 2013 году и участвовавшую в конкурсной программе 35-го Московского международного кинофестиваля. Собственно, постепенно подводя Учителя к Голгофе, можно было бы прямо вложить в уста рыжего Иуды слова из песни Игоря Талькова: «Он ответил: «Так надо, но вам не понять <…>».

На самом деле, Леонид Андреев далеко отошел от христианства, ведь по Евангелиям Иуда Искариот есть заблудшая душа и орудие темных сил в деле Вселенского Спасения и Прославления Сына Божия, а у Андреева – представитель некоей иной мировой сущности, заинтересованной в создании новой универсальной религии. А не прочитал ли Филипп Миронов повесть «Иуда Искариот и другие», прежде чем ответить: «Так надо». Очень правдоподобно, поскольку альманахи общества «Знание» распространялись по всей России. К тому же, вслед за Эрнестом Ренаном и Давидом Штраусом Леонид Андреев секуляризировал образ Иисуса Христа, что в сознании многих верующих привело к революции и, как следствие, к апостасии.

Вторым крупным шагом в реабилитации Иуды Искариота стала публикация в 2006 году гностического «Евангелия Иуды» из так называемого коптского папирусного «Кодекса Чакоса», найденного в Египте в 1978 году и датированного 220–340 гг. нашей эры. Согласно этому Евангелию, единственным избранным и посвященным учеником Христа являлся Иуда, которому Учитель открыл все таинства Царства небесного и обучил гностической космологии. Однако смысл и пафос все тот же: Иуда Искариот не являлся предателем, а выдал Иисуса Христа римской администрации по просьбе последнего. Собственно, в этом нет ничего нового, поскольку тот же самый документ, как относящийся к гностической секте каинитов, называет один из первых кафолических ересиологов Святой Ириней Лионский, говоря о нем следующим образом: «… так как один Иуда знал истину, то и совершил тайну предательства, и чрез него, говорят они, разрешено всё земное и небесное. Они также выдают вымышленную историю такого рода, называя её “Евангелием Иуды”» (Против ересей I, 31.1). Но никакой сенсации из публикации в начале нашего столетия вышеназванного ностического апокрифа не случилось: никак не на подобную, весьма сдержанную реакцию библеистов и христианских деноминаций рассчитывали каиниты наших дней, защищающие «Евангелие Иуды». А ведь предательство это и есть Каинов грех. А Иуда Искариот есть высшее проявление оного греха уже в отношении Богочеловека.

Между тем становится ясным, почему мироновские красные мамлюки с особой жестокостью уничтожали своих вчерашних братьев по крови, духу и казачеству: Каин может существовать лишь на крови своего брата Авеля. О ярости и исступленности мироновских набегов на Дону и по Югу России ходили черные легенды, да и до сих пор они еще живы по станицам и хуторам, как поется в знаменитой песни Игоря Талькова: «На года, на века, и на все времена, | Не порушенный памятью Тихого Дона…».

Как Каин поступил со своим другом и названным братом великим магистром Ордена Храма Яковом де Моле другой Филипп – французский король, прозванный Красивым, когда 13/21 октября 1307 года вероломно арестовал самого магистра, до переезда в Париж мужественно боровшегося с мамлюками на Святой Земле, и сановников Храма во Франции, положив начало упразднению этого славного ордена и мученичеству его главных руководителей. Тем самым, вольно или невольно, благодаря Филиппу Красивому была выполнена программа мамлюков Египта по уничтожению Ордена тамплиеров. Так через Каинов грех в мир и вошла Черная пятница, пережитая нами 21 октября 2022 года, а все преемники Филиппа Капета до седьмого колена превратились в проклятых королей, о которых повествует цикл из шести романов замечательного французского беллетриста и члена Французской академии Мориса Дрюона (1918–2009). И что знаменательно: Черная пятница пролегла между днем гибели певца Игоря Талькова и днем рождения самого «бывшего подъесаула» и Красного мамлюка командарма Филиппа Миронова, сыгравшего роль Иуды в Красной мистерии у Льва Троцкого и распространившего Каинов грех в Области Войска Донского и на Юге России. Так оба Филиппа, король Капет и командарм Миронов, становятся братьями не во Христе, но в Каине через пролитие невинной христианской крови.

26 октября 2022 года, день торжественной встречи и перенесения в 1648 году в Москву списка Иверской иконы Божией Матери, посланного царю Алексею Михайловичу с Афона; а также 150-летие со дня рождения основателя 2-й Конной армии и ее командующего Филиппа Кузьмича Миронова

Дверь в Аркадию

Автор посвящает сию философическую новеллу своему другу и тамплиеру в традиции барона фон Хунда, потомку аристократов Королевства Обеих Сицилий Лео ЗАГАМИ

Джулиано Креммерц и истоки неаполитанской герметической философии XVIII–XX вв

Итальянский франкмасон и исследователь герметических знаний маркиз Джустиниано Лебано

Эсхин возвращался к пенатам своим,

К брегам благовонным Алфея.

Он долго по свету за счастьем бродил —

Но счастье, как тень, убегало.

Василий Жуковский. «Теон и Эсхин»

«Частое скрывание реки под землей дало содержание и мифу о преследовании Алфеем нимфы Аретусы (Verg. A. 3, 694). Как бог, Алфей сын Океана и Тефии (Hesiod. theog. 338). Охотник Алфей преследовал своей любовью водную нимфу и охотницу Аретусу; та бежит от него на остров Ортигию (в гавани Сиракуз) и превращается там в источник; Алфей, превратившись в реку, ныряет в море и, вынырнув у Ортигии, соединяется с Аретусой (Paus. 5, 7, 2; ср. Ov. met. 5, 572–641). Одно из видоизменений этого сказания ставит на место Аретусы аркадскую Артемиду, которую Алфей преследует или до Летрин в Элиде, где Артемида делает себя неузнаваемой, обмазавшись илом, или до Ортигии. В обоих этих местах были храмы Артемиды Алфейской (Ἀλφειαία)».

Ф. Любкер. Реальный словарь классических древностей. М.: Олма-Пресс, 2001

Многие небольшие европейские государства, как клерикальные, так и светские, возникшие еще в далекое Средневековье, просуществовали в том или ином виде до XIX-го столетия, пока не были упразднены благодаря объединительным тенденциям, вызванным к жизни капиталистической индустриализацией, ростом национального самосознания и, собственно, самим формированием национальных государств с возглавившей этот процесс буржуазией. Львиная доля пережитков государственной архаики феодального периода растворилась в новых образованиях, сплачивающих нации. Однако некоторые из феодальных реликтов могли уйти в подполье, трансформировавшись в определенное философско-мировоззренческое течение, существующее до сих пор и, на первый взгляд, занимающее даже вторичные позиции в интеллектуальном мейнстриме двух прошлых столетий и наших дней. Но это только на первый взгляд.

Речь у нас пойдет о Королевстве Обеих Сицилий (1816–1861) и его предшественнике Неаполитанском королевстве (1282–1799). Формально оно существует и поныне в лице своего королевского дома – Его Королевского Высочества принца Карло ди Бурбона Обеих Сицилий, герцога ди Кастро, его жены Ее Королевского Высочества Камиллы ди Бурбон Обеих Сицилий, герцогини ди Кастро, и двух их дочерей: Их Королевских Высочеств Марии Каролины ди Бурбон Обеих Сицилий, герцогини ди Калабрия и ди Палермо, и Марии Кьяры ди Бурбон Обеих Сицилий, герцогини ди Ноте и ди Капри. Кроме того, сам Карло ди Бурбон, проживающий ныне со своей семьей в Риме, является великим магистром династического Священного ордена Константина Святого Георгия, известного со времен византийской императорской династии Комнинов и восходящего по преданию к самому Римскому императору Константину Великому, и Королевского Ордена Франциска I, учрежденного этим королем 28 сентября 1828 года в ознаменование заслуг персон, отличившихся в литературе, науке и искусстве, а также чиновников, добросовестно выполнявших свои обязанности в отношении Королевского дома Обеих Сицилий. Если Священный орден Константина Святого Георгия предназначен лишь для верующих римско-католического исповедания, то Орден Франциска I доступен христианам других конфессий, которые награждаются им за особые заслуги перед Королевским домом, а также в деле защиты прав и свобод человека.

Вилла Паломбара, где находились Алхимические врата

Но это то, что осталось от Королевства Обеих Сицилий на поверхности. Но ведь последним проблема отнюдь не исчерпывается. И возникает вопрос, а где нашла свое место после аннексии со стороны короля Виктора Эммануила II Савойского Королевства Обеих Сицилий аристократия этого упраздненного государства? И вот тут мы приходим к интересным и необычным умозаключениям, впрочем, нисколько не противоречащим жизни и умиранию государств и их культуры. Ведь в буквальном смысле культурный и интеллектуальный андеграунд появился отнюдь не в наше время, а имел место и в иных веках, вдохновив, например, в Неаполе деятельность тайных обществ элитарно-аристократического характера и древнеегипетской направленности, что в итоге очень сильно повлияло на физиономию всего итальянского франкмасонства, особо склонного к мистическим ритуалам и практикам. Ибо речная вода, удаляясь с поверхности русла, никуда не исчезает, но создает другое свое течение под землей. Но ведь и катакомбы Неаполя таят в себе многие символы и знаки – следы древних сообществ и культов, порой немые свидетельства, оставленные для разгадки представителям иных и отдаленных поколений.

Креммерц приходит в Россию…

Прямо скажем, что Джулиано Креммерц весьма противоречивая фигура в истории уже нового европейского оккультизма, хотя волею судеб она и оказывается на вершине определенного парамасонского исследовательского культурного движения, восходящего к Раймондо де Сангро, седьмому князю Сан-Северо, и легендарному графу Алессандро Калиостро или Великому Копту в эзотерической традиции. После смерти Джулиано Креммерца это движение по сути постепенно сходит на нет по причине, скорее всего, недостатка в своих рядах ярких и харизматических личностей, способных его развивать в исторической перспективе. Однако в XIX-м столетии оно, опираясь на римские языческие предания и ближневосточные культы, пустившие корни в Италии в начале новой эры, могло, вероятно, развиться в нечто большее, если бы не реконструировала и не применяла среди своих участников весьма опасные практики. Но обо всем по порядку.

Так сложилось, что имя Джулиано Креммерца очень мало известно русскому читателю, даже интересующемуся эзотерическими знаниями, хотя уже и вышли в российских издательствах два переведенных на русский язык произведения автора: «Герметическая дверь» (Магреб, 2022), «Герметика – наука о трансформации» (Велигор, 2022). До этого времени его имя разве что упоминалось в статьях и произведениях Александра Дугина, как правило, в связи с созданным Креммерцом герметическим сообществом Цепь Мириам и входившим в него выдающимся австрийским немецким писателем Густавом Майринком.

С другой стороны, Джулиано Креммерц, по сути, является предшественником видного деятеля интегрального традиционализма и философа-эзотерика барона Юлиуса Эволы (1898–1974) и, собственно последний, смог усовершенствовать и четко формализовать идеи, однажды высказанные первым, что вылилось в итоге в такое течение в европейской литературе, как магический реализм. В связи с чем, разумеется, необходимо подчеркнуть аристократический характер итальянской герметической философии XVIII–XX вв., что само по себе уникально и требует наиболее пристального рассмотрения.

Гений места? Почва или кровь, либо все же и кровь, и почва

Тайна происхождения уроженца Портичи

Совсем неясно, какой стала бы его судьба, родись он в совершенно ином месте на карте Италии. Складывается впечатление, что само место определило его последующую биографию, связанную с эзотерикой и герметическими знаниями. Дело в том, что Неаполитанский король Карл III Бурбон построил свою летнюю резиденцию в Портичи

Карл III Бурбонский, Король Неаполя, построил свою летнюю резиденцию в Портичи благодаря великолепной природы этого места: он же в течение длительного времени предавался беседам с князем Раймондо ди Сангро ди Сан-Северо, знаменитого неаполитанского эзотерика, стоявшего, как считают некоторые исследователи, у истоков франкмасонского обряда Мицраим или той его части, которая называется Scala Napolitana – Неаполитанская Лестница. В то же самое время аркады королевского дворца в Портичи помнят великие имена европейской науки и культуры, среди которых «отец искусствознания» Иоганн Иоахим Винкельман (1717–1768), археолог, описавший раскопки Геркуланума и Помпеи, и Волфганг Амадей Моцарт, который останавливался здесь в 1770 году. Хотя опера «Волшебная флейта» и была создана гениальным австрийцем более двадцати лет спустя в 1791, в год своей смерти, тем не менее, истоки его замысла восходят к подростковому посещению Портичи, когда он проникся таинственной эзотерической атмосферой этого дворца и его завсегдатаев, членов мистических сообществ. В правление неаполитанского короля Фердинанда IV Бурбона (1751–1825), он же Фердинанд I, король обеих Сицилий, в его резиденции в Портичи мы находим таких замечательных людей, как Марио Пагано, Пьетро Колетта и Филанджери. В 1812 году здесь жили:

Гверчино. Et in Arcadia ego

великий английский поэт Джордж Гордон Байрон, его болезненный коллега крупнейший романтический поэт пессимистического духа Джакомо Леопарди, плодовитый композитор и автор оперы-буфф «Севильский цирюльник» Джоаккино Антонио Россини (1792–1868), и знаменитый в свое время итальянский поэт-бонапартист Винченцо Монти (1754–1828). Городок Портичи под Неаполем процветал и дальше, когда всю Европу накрыли революционные события «Весны народов» от 1848 года: при последнем короле обеих Сицилий Портичи познакомился с масляным освещением и при реставрации династии Бурбонов сюда из Неаполя была протянута в 1839 году первая итальянская железная дорога, дошедшая в 1842 году до кампанского города Торре Аннунциата, связанного с семейством маркизов Лебано. Однако со времени объединения Италии под скипетром сардинского короля из Савойской династии Виктора Эммануила II (1820–1778) в 1861 году, Неаполь и, разумеется, Портичи утратили свою роль столичных центров, поскольку Королевство Обеих Сицилий являлось упраздненным (а по сути аннексированным со стороны первого короля Италии), сделавшись провинциальными муниципалитетами региона Кампании в Южной Италии. Но неаполитанская королевская традиция не исчезла, а вылилась, как мы увидим дальше, в нечто другое, можно сказать даже, уйдя под землю, стала подобной античной реке Алфею.

Иногда некоторые тайны лежат на поверхности: к ним достаточно легко прикоснуться, чтобы они раскрылись, перестав быть таковыми. Но именно их абсолютная очевидность зачастую смущает исследователей. Недаром же говорят, чтобы спрятать вещь, поместите ее на самом видном месте. Нечто подобное произошло и в нашей истории.

Случилось так, что поначалу в одной и той же части Портичи, где находилась квартира родителей Джулиано Креммерца, проживал и Паскуале де Сервис, известный под орденским именем Изара Бне Эскура, мастер герметических знаний из Неаполя. На самом деле, он являлся сыном короля Обеих Сицилий Франциска I, родившимся 5 октября 1818 года от служанки его дворца в Казерте Анджелы Фиорини и впоследствии усыновленным лекарем Ромулом де Сервисом. Сам Паскуале представлялся преемником неаполитанской алхимической традиции, идущей от Раймонда де Сангро, князя ди Сан-Северо (1710–1771), его сына Винченцо де Сангро, князя ди Сан-Северо, и детей своего кузена Аквино ди Караманико: Луиджи (умер в 1783 году) и Франческо (умер в 1795 году). Благодаря заботам своего могущественного отца он был определен своей матерью в военную школу для утер-офицеров, где, проучившись, вышел из нее в чине старшего сержанта железнодорожной службы и участвовал в строительстве железных дорог в Королевстве Обеих Сицилий. Вскоре получил звание прапорщика.

Джулиано Креммерц, фото 1929 года

За строительство железнодорожных станций Кастелламмаре-ди-Стабия и Казерты, а также за прекрасное сооружение металлического подвесного, идущего моста через Гарильяно, с дополнением железнодорожной ветки из Ночеры удостоен в 1844 году рыцарского креста Франциска I с повышением в звании до поручика.

С наступлением «Весны народов» в 1848 году поддерживал карбонариев и отправился добровольцем воевать против австрийцев в Ломбардию, но после поражения в Австро-итальянской войне 1848–1849 гг. предпочел не возвращаться на родину в Королевство Обеих Сицилий, а эмигрировать в Париж. Здесь он в течение долгих десяти лет живет и встречается с деятелями итальянской политической эмиграции, среди которых патриот и князь Микеле Капечелатро ди Сан-Паоло прессо Нола, неаполитанский изгнанник, барон Средальери из Катании и адвокат Джустиниано Лебано, маркиз ди Люстра-Чилентана, известный как «знахарь из Торре-Аннунциаты». Собственно, встреча с последним и предопределила, на наш взгляд, появление на свет Джулиано Креммерца. В 1860 году они вместе с маркизом Джустиниано Лебано возвращаются на родину, где живут в Портичи, снимая квартиру у родителей будущего выдающегося итальянского эзотерика.

В Портичи в доме Формизано Паскуале де Сервис с Джустиниано Лебано прожили до 1870 года, пока последний не построил свою виллу на пути, ведущем из Торре Аннунциата в Боскотреказе, ставшую исследовательским центром неаполитанской герметической и франкмасонской традиции: здесь друзья и соратники, наслаждаясь красотами природы и радостью человеческого общения старались восстановить нить Ариадны, прерванную двумя тысячелетиями профанической культуры, и благодаря верным истолкованиям древних Вати (Оракулов) обрести познание античного Аркана Премудрости, чему, разумеется, способствовала неаполитанская почва, сосредоточившая в себе, наряду с классической духовностью античности, остатки иных учений, культов, народов и цивилизаций. Одинокий отставной поручик и сын короля обеих Сицилий Франциска I Паскуале де Сервис умер 28 февраля 1893 года.

Официальным отцом Джулиано Креммерца являлся Микеле Формизано, скромный сотрудник дорожного предприятия в Портичи, тогда как его мать Гаэтана Аргано происходила из богатого предпринимательского семейства. Пара состояла в браке с 1845 года и, считаясь бездетной, свыклась уже со своим положением, но по прошествии шестнадцати лет у них родился 8 апреля 1861 года сын Чиро, впоследствии ставший знаменитым герметическим философом. Напомним, что именно в это же время и еще ранее дом по улице Виа делла Торре (Виа Парохия), № 2, принадлежавший матери Джулиано Креммерца, снимали Паскуале де Сервис со своим другом адвокатом и маркизом Джустиниано Лебано, впоследствии видным итальянским эзотериком и известным писателем в области религиоведения и культурологии. И уж очень похожи друг на друга по сохранившимся фотографиям Джустиниано Лебано с Джулиано Креммерцем. И понятно, что оба неаполитанских франкмасона, незаконнорожденный сын короля Франциска I и маркиз, занимались воспитанием малыша Чиро Формизано, затмившего в эзотерической философии их обоих. Впрочем, познания двух друзей, как выясняется, оказались в достойных руках.

Стало быть, как нам представляется, не только неаполитанская почва и духовное преемство предопределили в Чиро Формизано будущего герметического философа, франкмасона, мартиниста и мага, но и сама аристократическая кровь, полученная тем же путем, что и в случае его учителя Паскуале де Сервиса. Королевство Обеих Сицилий прекратило свое существование в год рождения Джулиано Креммерца, опустившись в воды реки Алфей, откуда иногда проявляется на поверхности в виде посвятительных организаций и личностей их поддерживающих – Египетского Ордена Осириса из Неаполя вместе с Джустиниано Лебано, Джулиано Креммерцем и Юлиусом Эволой.

Биография обычного неаполитанца в контексте его необыкновенных занятий и Братства Мириам

Подрастая и получив хорошую финансовую помощь от семьи родного дяди по материнской линии, Чиро Формизано настолько успешно учился, что к 17 годам ему удалось уже получить квалификацию для преподавания итальянского языка, истории и географии. Став бакалавром филологии в Неаполитанском университете, он в 1883–1885 гг. начинал работать учителем в гимназии в Альвито, а затем корректором в типографии Портичи. Благодаря знакомству с ее основателем он становится редактором ежедневной газеты “Il Mattino” («Утро») и женится в 1887 году на Анне Беато (Петриччоне). После присоединения Королевства Обеих Сицилий к Итальянскому королевству, юг Италии превращается в отсталую и в основном сельскохозяйственную провинцию нового государства. В связи с чем люди различных сословий стали испытывать финансовые трудности, что не миновало и молодую семью Чиро Формизано. Вот почему в период 1888–1893 гг., он то ли из-за финансовых проблем, но, скорее, благодаря страсти к неведомому отправился в дальнее плавание в Латинскую Америку, сев на корабль, отправлявшийся в Монтевидео, и вернулся в 1893 году в Италию на корабле оттуда же. Кто-то полагает, что именно там он и познакомился с традицией индейского шаманизма. Другие биографы утверждают, что ни в какой Америке он не был, а путешествовал по Европе, где во Франции, вероятно, используя связи своего родного отца маркиза Джустиниано Лебано, получил посвящение в Мартинистском ордене Жерара Анкосса (Па-пюса). Уже в Риме в ложе “Nova Lux” удостоился степени Высшего Неизвестного Ордена мартинистов, тогда как в альманахе “o’ Thanatos”, в то время периодическом издании итальянских мартинистов, возглавляемых Банти, он значился среди членов редакционной коллегии. Из документов Фонда Papus в Лионе выходит, что Креммерц являлся тогда «особым делегатом» Ордена мартинистов в Кампании, то есть в Неаполитанской провинции. Как бы то ни было, вернувшись на родину, где его ждали жена и две дочери, Гаэтана и Адель, родившиеся уже после его отъезда, он переехал с семьей в Неаполь, положив начало своей деятельности как писателя и испытателя герметических учений. От себя добавим, что это время в Италии характеризовалось духовным брожением, последовавшим за периодом Рисорджименто и приведшим к расцвету франкмасонства по всей Италии, в том числе лож египетского обряда. Тут интересно следующее: уже в 1864 году было опубликовано в Милане в девяти томах издание де Кастро «Таинственный Мир» (“Il Mondo Secreto”, ad opera di G. De Castro), что в действительности являлось собранием ритуалов многих тайных обществ, начиная с итальянских алхимиков, liberi muratori и до иллюминатов с карбонариями. Считается, что с этим изданием, присутствовавшим в библиотеке Паскуале де Сервиса, Изара Бне Эскура, Чиро Формизано познакомился еще в отрочестве, поскольку посвященный проживал в их доме.

С самого начала Чиро Формизано опирался на мистическую традицию, восходящую к египетскому богу Тоту или Гермесу Трисмегисту, распространившуюся на Великую Грецию с партенопейскими землями настолько, что даже и сегодня в Неаполе в квартале Ниленсе, где поселились колонисты, прибывшие из Александрии Египетской в III-м столетии до нашей эры, отмечается, например, статуя, посвященная богу Нилу, некогда установленная александрийцами в районе площади Пьяццетты Нило. В той же таинственной части Неаполя расположена часовня Сан-Северо XVIII-го столетия, в которой выдающийся неаполитанский эзотерик князь Раймондо Сангро ди Сан-Северо, поместил скульптуры с аллегорическим смыслом.

Средневековый Арабский алхимик Мухаммад ибн Умайль, открывающий Герметическую дверь. Миниатюра из Aurora Consurgens manuscript, Zurich exemplar

Итак, после смерти своего учителя Паскуале де Сервиса (Изара Бне Эскура) Чиро Формизано, вернувшись на родину в 1893 году берет инициатическое имя Джулиано Креммерца и, непрестанно общаясь и консультируясь со своим родным отцом маркизом Джустиниано Лебано, замыслил возродить Исидическую средиземноморскую премудрость, публикуя с 1897 года в своем периодическом издании «Таинственный Мир» доступным языком основы «естественной и божественной магии». Одновременно анализируя в своем альманахе труды известных эзотериков, в том числе Папюса, Элифаса Леви, Станислава Гуайты и др., он пришел к идее создания герметического сообщества терапевтов, продолжающего традиции братств ессеев и розенкрейцеров, вскоре завершив выпуск своего альманаха. Осуществление идеи герметической медицины он рассматривал как раскрытие терапевтического синтеза мистической розы (Rosa Mystica).

Так на основе полученных данных герметической медицины он создал Терапевтическое братство Мириам, широко известное среди символистской интеллигенции первой четверти XX-го столетия. По замыслу мастера оно должно было стать практической Школой или преддверием к франкмасонскому Великому Ордену Осириса или Египта, непрерывно существовавшему в Неаполе со времен знаменитого аристократа князя Раймондо Сангро ди Сан-Северо. Учрежденная в 1909 году (по документам; разумеется, его герметическая Scola delle Lunazioni существовала намного раньше; в 1909 Креммерц уже жил в Монако) эта организация насчитывала 60 пунктов так называемой Фундаментальной Прагматики S. P. H. C. I. Fr. + Tm + di Miriam, образуя свои филиалы под названием Академия Мириам в Неаполе, Бари, Риме и Таранто, и назначая своих представителей на собраниях друзей, проводимых вне школы. Исходя из герметических сочинений самого протагониста братства и «Сборников (фасцикул) Лунаций» Паскуале де Сервиса, Изара Бне Эскура, сегодня Джулиано Креммерц рассматривается как предшественник современной целостной интерпретации жизненных явлений, являясь последователем основоположника гомеопатии франко-германского профессора Христиана Фридриха Самуэля Ганемана (1755–1843), автора «Органона врачебного искусства». Однако сразу же стоит отметить, что его проект Братства Мириам сразу же столкнулся с трудностями, чинимыми, как со стороны членов неаполитанского Великого Ордена Осириса или Египта, так и других адептов герметизма: в первом случае ему противостоял брат “N. R. Ottoviano”, отождествляемый с Леоне Каэтани, герцогом Сермонеты, замечательным итальянским историком, исламоведом и политиком; во втором – лицо, подписывавшееся псевдонимом инженер Кох и публиковавшее статьи языческой направленности в альманахе “Commentarium” и обвинявшее Креммерца в профанации так называемых «герметических секретов», предназначенных, дескать, только для посвященных.

Однако еще раньше, в 1907 году, нападки на мастера и недоумения братьев вольных каменщиков по поводу его деятельности подвигли его переселиться с семьей, женой и младшим сыном Микеле, на Лазурный берег в Босолей, находящийся в пределах княжества Монако: тем самым он удалился от руководства некогда основанной им же по заветам Изара Бне Искура “Scola delle Lunazioni”, желая сохранить гармонию в рядах ее сторонников. Тем не мене, он часто навещал Италию и поддерживал непрерывную связь с руководителями своей герметической школы в Северной и Южной Италии – Лучано Галлеани и Джакомо Бораччи. К тому же, в Бари проживала его старшая дочь Гаэтана. В 1920–1921 гг. он останавливался в Риме и Бари для чтения лекций в соответствующих герметических академиях Вергилиана и Пифагор для возобновления практик герметической медицины с новыми зачисленными в школу, но приход к власти фашистов под руководством Муссолини и произведенный ими погром академий Вергилиана и Пифагор вынудили его все реже посещать Италию и родные места, хотя он и продолжал принимать учеников в своем радушном доме в Монако и поддерживать связь с генеральным секретарем школы Доменико Ломбарди вплоть до своей смерти, произошедшей 7 мая 1930 года.

Скажем пару слов и о внушительной издательской деятельности мастера Джулиано Креммерца. С 1897 по 1900 гг. он публиковал для Издательского дома “Dekten e Rocholl” альманах “Il Mondo Secreto, Angeli e Demoni Dell’Amore, La Medicina Ermetica” (бюллетень инструкций практикующим Fr+Tm+Мириам). Кроме того, редактировал для издателя Рокко ди Наполи публикацию ожерелья «Итальянской эзотерической библиотеки», составляя предисловия, комментарии и аннотации к следующим произведениям: «Истории алхимии» П. Борнии, «Мистической медицине» С. Каталано, «Христу, магии и Дьяволу» из «Догмы и ритуалов высшей магии» Элифаса Леви, «Стражу порога» П. Борнии. Отметим также, что совместно с Рокко ди Наполи он переиздал сокращенный вариант в двух томах “Il Mondo Secreto” («Таинственный Мир»). В первое десятилетие XX-го столетия он писал статьи для периодических изданий: “Mondo Occulto” («Оккультный Мир»), “O’ Thanatos” («О’ Танатос») и “Luce e Ombra” («Свет и тень»). Именно в последнем появилась в 1909 году его работа «Таро с философской точки зрения: Пролог Сумасшедшего и Влюбленных»; Аркан «Смерть» был добавлен уже в посмертном издании этого сочинения мастера. С 1910 по 1911 гг. вышли произведения Джулиано Креммерца «Свет и тень» и «Герметическая дверь», недавно увидевшее свет на русском языке, написанное в 1904–1905 гг. и посвященное Марии. К тому же, мастером редактировался альманах “Commentarium”, издававшийся в Бари для Герметической Академии (S. P. H. C. I.), в котором принимали участие его соратники под псевдонимами и без, в том числе: Л. Джесбоама (L. Jesboama), Катинелла (G. Catinella), П. Борния (P. Bornia), М. Паолуччи (M. G. Paolucci), П. Клементе (P. Clemente), Оттовиано (N. R. Ottaviano), Альфредо Каррерас (Alfredo Carreras) и Бораччи (G. Borracci).

Никола Пуссен. Et in Arcadia ego

К последнему периоду жизни Джулиано Креммерца в Монако принадлежит и его доктринальное сочинение «Полный Корпус Магической Философии», впервые публикуемое нами по-русски, написанное на итальянском и французском языках. Для краткости и лаконичности мастер излагает древнее магическое мировоззрение по пунктам. Знакомясь с ним, читатель как будто оказывается внутри древнего пифагорейско-халдейского ритуала, сопряженного с примордиальной монотеистической традицией. Кроме того, автор в нем представляет совершенно оригинальную концепцию истолкования знакомых нам символов, знаков и изобразительных аллегорий, среди которых особая роль отведена геометрическим фигурам и сочленениям. Несомненно, в этом сочинении многое взято из ритуала высших степеней “Arcana Arcanorum” из “Scala Napolitana” Великого Ордена Осириса Неаполя, восстановленного Раймондо ди Сангро, князем ди Сан-Северо, однако своеобразно переосмыслено и интерпретировано автором в русле изначального тринитарного монотеизма и, стало быть, безусловных традиционных ценностей. Что касается сексуальной магии, в которой обвинялся Джулиано Креммерц вместе с созданием европейской франкмасонской тантрической системы, то есть свидетельства его друзей и современников, что он ее использовал в сугубо символической практике, в отличие от его младшего современника, а затем и последователя барона Юлиуса Эволы. Особо отметим здесь, что и его герметическая терапия с гомеопатическим использованием растений, подвергшихся сидерическим и лунным влияниям, была исключительно безвозмездной, отправляясь только во имя облегчения болей страждущих на основании «Сборников Лунаций» его учителя Изара Бне Искура. Конечно, современные медицина и фармакопея могут опровергнуть терапевтические практики Братства Мириам, рассматривая их в качестве неэффективных или даже вредных, но их искренность, благожелательность и устремленность к добру не подлежат никакому сомнению.

Магическая и алхимическая дверь в Риме

«Диалоги о герметизме», опубликованные стараниями его нескольких учеников в 1929 году, сопровождаемые графикой Панетто и Петрелли из Сполето, явились последним произведением автора на земном плане. Уже после смерти мастера их дополнили восьмой и девятый диалоги. С 1974 по 1989 гг. в итальянском издательстве “Edizioni Mediterranee” вышло в свет по существу первое прокомментированное и аннотированное собрание сочинений Джулиано Креммерца «Наука Волхвов» (“Scienza dei Magi”), состоящее из четырех внушительных томов, причем последний том – это словарь герметических терминов мастера. Разумеется, оно еще ждет своего перевода на русский язык.

Как часто случается, после ухода большого организатора и руководителя его сообщество может в одночасье расколоться и распасться на многие части, что не миновало и Братство Мириам, но это уже совсем другая история. Тем не менее, судебное постановление от 2002 года гласит, что наименование S.P.H.C.I. FRATELLANZA TERAPEUTICO MAGICA DI MYRIAM FR+ TM+ DI MYRIAM, а также штампы или печати, или сокращения, относящиеся к этому наименованию, принадлежат исключительно ассоциации S. P. H. C. I. Fr+ Tm+ di Myriam, базирующейся в Неаполе и представляемой Анной Марией Писчителли. Так что, война войной, а хозяйствующий субъект, признанный преемником Братства Мириам Джулиано Креммерца, в нашей жизни присутствует.

Из интересных фактов добавим, что в 2011 году итальянская музыкальная группа Отвиль (Hauteville), работающая в жанре неофольк или прогрессивный фольк, выпустила свой альбом “Numen Lumen”, посвященный памяти Джулиано Креммерца.

Неаполитанский Египетский Орден Осириса. Писатель Эдвард Бульвер-Литтон и Неаполь

В соответствии с посвятительным преданием Египетский Орден Осириса уходит своими корнями в греческую колонию александрийцев, основанную в Неаполе в III-м веке до Рождества Христова вблизи с улицей Виа Нило и площадью Пьяццета Нило. С тех пор на протяжении столетий египетские культы тесно сплелись с магико-теургической и пифагорейской традицией, породив тем самым своеобразный итальянский герметизм, а вместе с ним и непрерывную цепь преемственности, идущую до нашего времени. Считается, что именно этим герметическим сообществом в Неаполе был посвящен в таинства Королевского Искусства доминиканский монах Раймонд Луллий, ученик Арнольда де Виллановы. Те же самые Джордано Бруно и Томазо Кампанелла, выдающиеся представители итальянского герметизма Эпохи Возрождения, проходили свой монашеский новициат в монастыре Сан Доменико Маджоре, находящемся в самом конце улицы Виа Нило. Другие знаменитые герметические философы, среди которых Джованни Понтано, Антонио Аллегретти и Джованни Баттиста Делла Порта, были сплочены вокруг этого неаполитанского ордена. Уже с конца XVII-го столетия египетское братство станет использовать нарождающееся франкмасонство в качестве сосуда для передачи своих теургических знаний. В середине XVIII-го столетия Александр Калиостро, вдохновившись в своей франкмасонской деятельности египетским преданием, отправился в Неаполь под псевдонимом маркиза Пеллегрини вместе со своей женой, взявшей имя Лоренцы Пеллегрини, на встречу с рыцарем д’Аквино. В Неаполе Калиостро познакомился с князем Раймондо ди Сангро ди Сан-Северо и с Анри Теодором де Чуди, давно уже занимавшимися египетскими доктринами. В этом строгом франкмасонском окружении он начал распространять египетские и секретные степени, известные как “Arcana Arcanorum” или “Scala di Napoli”. Неаполитанская франкмасонская египетская традиция продолжалась и в среде итальянского Рисорджименто, среди деятелей которого такие заметные фигуры, как Марио Пагано и Пьетро Коллетта, затем Орацио де Аттеллис 1774–1850, Доменико Боккини 1775–1840 и знаменитый исследователь и комментатор творчества Данте Алигьери Габриэле Россетти (1783–1854), отец основоположника направления прерафаэлитов в английском изобразительном искусстве Данте Габриэля Россетти. Дальше идут Микеланджело Каэтани, князь Теано и герцог Сермонеты, и знаменитый английский писатель лорд Эдвард Бульвер-Литтон (1803–1873), в исследованиях которых, как считается, сопровождал совсем еще юный сын короля Франциска I Паскуале де Сервис. Известно, что Бульвер-Литтон питал большую страсть к герметическим разысканиям, а в 1833 году он отправился в Италию на отдых, где обрел вдохновение для своего потрясающего романа «Последние дни Помпеи», вышедшего в 1834 году (кстати, для пишущего эти строки в детстве он оказался первым целиком прочитанным романом). Лорд Бульвер-Литтон сначала посетил Рим, а затем отправился в Неаполь, где оставался довольно продолжительное время, поскольку встретил здесь близкую подругу ирландскую писательницу леди Маргариту Блессингтон (1789–1849), представившую его замечательному археологу-классику сэру Уильяму Геллу (1777–1836), еще в 1804 году опубликовавшему топографические иллюстрации Трои, а ныне исследовавшему топографию Помпеи. Кстати, Эдвард Бульвер-Литтон являлся большим поклонником творчества Вальтера Скотта (1771–1832), в свое время посетившего столицу Королевства Обеих Сицилий, Кумы и развалины Помпеи именно в сопровождении Уильяма Гелла, который несмотря на прогрессирующую форму подагры, доставлявшую ему боль при движении в экипаже, с радостью согласился устроить экскурсию гостю Маргариты Блессингтон по развалинам древней Помпеи. Именно он, как выясняется, и познакомил Эдварда Бульвер-Литтона с представителями древней партенопейской магико-теургической традиции Неаполя, в том числе с Доменико Боккини, посвятившего англичанина в тайны ордена в катакомбах Святого Иеронима (Сан-Дженнаро) в Каподимонте. В 1842 году Литтон опубликовал свой розенкрейцерский роман Занони (Zanoni), неоднократной цитируемый Джулиано Креммерцем в своем доктринальном трактате “Corpus Philosophicum Totius Magiae” в качестве значимого свидетельства партенопской магической культуры XIX-го столетия. Безусловно, и знаменитый роман Эдварда Бульвер-Литтона «Грядущая раса», анонимно опубликованный в 1871 году и посвященный Врилю как общему источнику живой энергии, отражающему и помнящему все состояния при переходе материи в нематериальное, и очень близкому в классическом оккультизме с Акашей, навеян «катакомбными» опытами выдающегося английского писателя с братьями Египетского Ордена Осириса из Неаполя. Кстати, последнему Эдвард Бульвер-Литтон обязан и своими до скрупулезности точными описаниями подробностей культа Исиды в своем романе «Последние дни Помпеи».

В 60-е гг. XIX-го столетия Бульвер-Литтон познакомился в Лондоне с адвокатом маркизом Джустиниано Лебано (орденское имя Сайритис-Хус), вв свое время бывшим политическим изгнанником во Франции, с кем у писателя установились поистине братские взаимоотношения, к тому же, скрепленные участием в одной посвятительной организации. Связь писателя с Королевством Обеих Сицилий оказалась настолько тесной, что по итогу раскопок, произведенных в 1859 году, Бульвер-Литтону решением неаполитанских властей были подарены два древних черепа, будто бы принадлежащие жрецам Арбаку и Калину, главным героям «Последних дней Помпеи». В 1871 году Эдвард Бульвер-Литтон удостоился почетного звания Великого патрона “Societas Rosicruciana in Anglia”. В это время в Англии оказался американец Чарльз Годфри Лиланд (1824–1903), безостановочно путешествовавший по всей Европе в поисках древней тайной премудрости и герметических знаний. Он познакомился уже с престарелым лордом Бульвер-Литтоном, что подвигло его заняться алхимической традицией. По рекомендации писателя он прибыл в Неаполь и, повстречавшись с Сайритис-Хусом, начал изучать магико-теургическую практику Египетского Ордена Осириса. Однако членом этой франкмасонской организации он не стал, а потому в его многочисленных произведениях на эзотерическую тематику очень сложно отделить выдумки, фантазии от имевшего место на самом деле.

После смерти Великого иерофанта и Великого магистра Паскуале де Сервиса руководство Египетского Ордена Осириса в Неаполе перешло к Джустиниано Лебано (1832–1910), маркизу ди Люстра Чилентано, деятельность которого заслуживает особой подробной статьи. Последний видел своим преемником на посту Великого иерофанта своего родного сына Джулиано Креммерца, однако обстоятельства сложились по-иному: Креммерц покинул Италию и несколько отдалился от деятельности ордена, хотя продолжал всячески способствовать оперативной практике Академий Мириам, созданных в качестве преддверия или предварительной ступени Египетского Ордена Осириса. Здесь стоит особо подчеркнуть, что посвятительная цепь Великих иерофантов и Великих магистров ордена, начиная с XVIII-го столетия, непрерывна до сих пор, и она включает в себя нижеследующих лиц.

1. Дон Раймондо ди Сангро, князь ди Сан-Северо, гранд Испании, герцог ди Торремаджоре (1740–1770);

2. Дон Винченцо де Сангро, князь ди Сан-Северо, гранд Испании, герцог ди Торремаджоре (1770–1790);

3. Дон Паоло д’Аквино, князь ди Палена (1790– …);

4. Дон Пьетро д’Аквино, граф ди Караманико (… –1831);

5. Дон Антонио Марино, августинский Аббат ди Сан-Джованни (Святого Иоанна) а Карбонара (1831–1868);

6. Дон Паскуале де Сервис (Изар), сын короля Франциска I Бурбона (1868–1893);

7. Дон Джустиниано Лебано (Сайритис-Хус), маркиз ди Люстра Чилентано (1893–1910);

8. Дон Гаэтано Петриччоне (Мориен), сын короля Фердинанда II Бурбона (1910–1919);

9. Дон Антонио де Сантис (Филалет Ятрикус), потомок короля Карла III Бурбона (1919–1925);

10. Дон Филиппо Коста (Ишабель), ученик Дона Антонио де Сантиса (Филалета Ятрикуса) (1925–1930);

11. Дон Эдуардо Петриччоне (Гебер), потомок герцогов Джордано д’Оратино, родной сын Дона Гаэтано Петриччоне (Мориена) (1930–1940);

12. Дон Винченцо Джиганте (Гарпократ), ученик Дона Джустиниано Лебано (Сайритис-Хуса) (1940–1967);

13. Дон Луиджи Джардиелло ди Бурбон (Аргонавт), потомок короля Фердинанда II ди Бурбона (1967–1983);

14. Дон Луиджи Петриччоне (Калиэль), потомок герцогов Джордано д’Оратино, сын Дона Эдуардо Петриччоне (Гебера) (1983–1990);

15. Дон Пеппино Коста (Ситаэль), сын Дона Филиппо Касты (Ишабеля) (1990–2007);

16. Дон Логос, из князей Джадеры, непосредственный ученик Пеппино Косты (Ситаэля), в настоящее время управляющий обрядом с 2007 года.

Сюда добавим, что благодаря Дон Дженнаро Мария Карафа дела Спина Кантельмо Стюарта, князя ди Рочеллы (1715–1767), Традиционный Египетский обряд Неаполя имеет и свою тамплиерскую якобитскую преемственность от партенопейской ветви Королевского дома Стюартов. Представляется, что всегда присутствующая в Неаполе тамплиерская традиция оказала сильное влияние на Раймондо ди Сангро, князя ди Сан-Северо, во время создания им своей знаменитой часовни с аллегорическими фигурами, а особенно изящно выточенной Плащаницы, в которой пребывает мертвый Иисус Христос. Этот культ скорее характерен для Арагона и Португалии и мог быть привнесенным в Неаполь через всегда существовавших португальских тамплиеров – рыцарей Христа. Кстати, посвящение и инсталляция Великого магистра неаполитанского Ордена Осириса (Великого Святилища Гелиополя) происходила 24 октября 1750 года на вилле ди Поссилипо, принадлежавшей Дон Дженнаро Мария Карафа Кантельмо Стюарту, князю Рочеллы. И по преданию, сохранившемуся среди франкмасонов Традиционного Египетского Обряда Неаполя, только Дон Дженнаро Стюарт и Раймондо ди Сангро знали подлинный ритуал Arcana Arcanorum, восходящий к итальянским интеллектуалам и алхимикам XVII-го столетия.

Arcana Arcanorum. Гробница Гермеса Трисмегиста

Судьба двух великих: Афанасия Кирхера и Джованни Лоренцо Бернини

Достичь Аркадии способен тот, кто был крещен в воде Алфея…

Что мы знаем теперь об этом древнем ритуале Arcana Arcanorum, кроме того, что это высшие посвятительные степени франкмасонского устава Мицраим (соответственно 87º, 88º, 89º и 90º). Конечно, само словосочетание отсылает нас к произведению лекаря и алхимика Михаэля Майера, выпустившего свою первую книгу по эзотерической египетской тематике в 1619 году под названием “Arcana Arcanissima”. С другой стороны, Александр Калиостро обещанием раскрытия тайны ритуала Arcana Arcanorum сумел войти во многие влиятельные франкмасонские ложи Старого Света от Франции до России. Знал ли он сам этот ритуал? Вероятно, поскольку общался с Раймондо ди Сангро, князем ди Сан-Северо. Использовал ли он ритуал во время своей авантюрно-приключенческой жизни, сказать сложно. Хотя, по-видимому, что-то ему и приходилось предпринимать в обрядовом плане, иначе как объяснить его популярность в высших слоях общества и франкмасонства того периода. Вообще, вокруг вышеназванного ритуала сложилась целая мифология за более чем два века: одни отрицали его существование, другие считали его уловкой и каламбуром Калиостро, а третьи подавали его в довольно заурядном обрядовом выражении четырех высших градусов франкмасонского устава Мицраим. Разумеется, он ни первое, ни второе и ни третье. Все же наиболее адекватно его суть отражается в статье Дени Лабуре «Калиостро и Arcana Arcanorum», где отмечается, что данный ритуал есть:

«1. Теургическая система призывания Святого Ангела-Хранителя или сонмов ангелов. До нас дошли от тех времен описания призываний путеводного Эона и четверых, семерых и девятерых ангелов.

2. Практическая лабораторная алхимия металлов. Переданные мне в свое время тексты сконцентрированы вокруг работы с антиномиями.

3. Практическая внутренняя алхимия с использованием процессов и материальных свойств физического тела, рассматриваемого как атанор – алхимический тигль с постоянно поддерживаемой температурой. Каждый элемент, каждая стадия алхимии металлов находили соответствия в теле адептов, тем самым обеспечивая наличие для него Путь взаимодействия между работой внутренней и внешней.

В «Arcana Arcanorum» все основано на теургии, которая считается вратами, открывающими посвященному путь к практике внутренней алхимии и алхимии металлов, к которым она является лишь введением. В них подразумевается, что посвященный устанавливает контакт с путеводными Эонами, которые должны открыть ему до сих пор не раскрытые тайны внутренней алхимии» (цитировано по русскоязычному порталу teurgia.org).

Как видно, доктринальный трактат Джулиано Креммерца “Corpus Totius Philosophorum Magiae” совершенно соответствует 1 и 3 пунктам, поскольку в нем идет речь не об оперативной, а о внутренней алхимии. Но многое он, разумеется, оставил за границей печатного текста, и кое-что из этого мы попытаемся восполнить.

На наш взгляд, Arcana Arcanorum, кроме прочего и уже сказанного, суть последовательность определенных магико-теургических формул, при помощи которых адепт Царственного Искусства становится способен открыть герметическую дверь, являющуюся порталом в иное измерение. О, интересное совпадение или все же нет. Когда Массимилиано Паломбара, маркиз Пьетрафорте, возводил на своей вилле Алхимическую дверь (1655–1680), немногим ранее в исторической перспективе (1638–1639 гг.) великий французский художник Никола Пуссен (1594–1665) создал свое загадочное полотно «Аркадские пастухи», вызвавшее столь горячие дискуссии в последующие времена, не утихающие и по сей день. Так вот, эта картина и представляется нам открытием герметической двери Массимилиано Паломбары и несет свои аллюзии, как на Царственное Искусство, так и на его этап, когда адепты в виде пастухов, оказавшись в Золотом веке, пройдя все стадии духовного Атанора по Креммерцу, переплыв подземную реку посвящения Алфей, останавливаются перед надгробием с философической надписью: Et in Arcadia Ego. По нашему разумению, это анаграмма фразы Genitor Arcani Dei, то есть создатель, прародитель Божественного Аркана, коим, несомненно, является Гермес Трисмегист. То есть перед нами явно представлена гробница самого Тота, оставившего после себя символическую систему арканов и само Царственное Искусство (Ars Regia). Интересно, что на одноименной картине Гверчино (1591–1666), его настоящее имя Джованни Франческо Барбьери, написанной с 1618 по 1622 гг. и послужившей источником для всемирно известного полотна Никола Пуссена, на надгробии изображен лежащий и непропорционально крупный по отношению к двум пастухам череп, несущий аллюзию, как представляется, на Гермеса-Тота, Атланта, происходившего из рода нефилимов. На картине Пуссена пастухов трое: справа, рядом с одним из них, в золотой тунике и золотых сандалиях стоит аристократка, облокотившись на него. Пастухи обозначают три могущества Гермеса, тогда как аристократка есть Коре Косму (Дева Мира), которой посвящен один из трактатов Герметического свода. Она же – София, Премудрость Божия, Афина Паллада, Метида и Мириам (Исида).

Дело в том, что время, когда писались обе картины, Гверчино и Пуссена, было расцветом герметических знаний и оперативной алхимии, где находило себе прибежище символическое искусство, покидая пределы религиозной сферы, весьма уже профанированной в период позднего Кватроченто и Ренессанса. Отсюда интерес сих художников к античной и эллинистической проблематике, за которой часто скрывались истины философии Великого Делания. Тогда же Элиасом Эшмолом по рекомендациям иезуитского монаха и полимата Афанасия Кирхера создавался в качестве алхимического ритуал символического (первых трех степеней) франкмасонства.

Что касается Герметической двери, то нам известна одна легенда ее открытия и прохождения в нее человека, оставленная нам итальянским историком и археологом Римской курии Франческо Джироламо Канчеллиери, за плодовитость и разнообразие своих трудов прозванного Новым Варроном. Речь идет об алхимике по имени Stibeum (от латинского stibium, что означает сурьму), в котором опознали герметического философа Джузеппе Франческо Борри (1627–1695), он же Джустиниано Боно, провел на вилле Паломбара ночь, разыскивая в ее садах траву «прикосновения Мидаса», способную превращать металлы в золото. На следующее утро он, исполнив ритуал, исчез за растворившейся дверью, оставив после себя несколько золотых чешуй, плодов успешной алхимической трансмутации, и таинственный лист бумаги, заполненный герметическими символами и уравнениями, описывающими последовательность действий и ингредиентов Великого Делания. Маркиз Массимилиано Паломбаро приказал выгравировать эти сиволы и формулы на пяти воротах виллы Паломбара и на стенах своей резиденции, рассчитывая их использовать в подходящее время.

Второе предание гласит, что в период с 1678 по 1680 гг. Джузеппе Франческо Борри вместе с иезуитом Афанасием Кирхером и выдающимся итальянским архитектором и скульптором Джованни Лоренцо Бернини (1598–1680), основоположником стиля барокко в скульптуре, спроектировали и построили Герметическую дверь для маркиза Массимилиано Паломбары. Маркиз Паломбара стал увлекаться алхимией с 1656 года, когда посетил алхимическую лабораторию во дворце Риарио, ныне известном как Палаццо Корсини, находящуяся под покровительством королевы Швеции в изгнании Кристины. Лабораторией руководил Пьетро Антонио Бандьера, у которого завсегдатаями были Джузеппе Франческо Борри и Афанасий Кирхер. Мастера возвели Герметическую дверь в память об успешной алхимической трансмутации, имевшей место во дворце Риарно. Есть версия, что Массимилиано Паломбара, Джованни Лоренцо Бернини и Афанасий Кирхер были отравлены 27/28 ноября 1680 года Джузеппе Франческо Борри за то, что осмелились раскрыть и, следовательно, профанировать секретные формулы Великого Делания в надписях на воротах. Маркиз Паломбара выжил и умер 13 августа 1685 года, а два последних действительно умерли с 27 на 28 ноября 1680 года. В 1895 году рассказ Франческо Джироламо Канчеллиери об этих событиях публиковался на французском языке Пьетро Борнией в мартинистском периодическом издании «Посвящение» (“L’Initiation”).

Собственно, эти магико-теургические формулы, о которых знали вышеприведенные персоны, и являлись истинным ритуалом Arcana Arcanorum. Однако виллы Паломбара больше не существует (частично она сохранялась до 1840 года, как свидетельствует фреска во дворце князей Массимо в Риме), ныне от нее осталась только Герметическая дверь, куда в 1888 году перенесли две статуи египетско-финикийского бога Беса, почитавшегося в Риме покровителя дома и младенцев. Теперь они как бы охраняют Герметическую дверь, тогда как надписи на ней недостаточно для восстановления ритуала. Возможно, дверь запечатана уже вплоть до Конца света. Надписи по ее сторонам весьма неплохо разобраны, и мы не будем здесь на них останавливаться.

По данным Рукописных заметок Эдоардо Наппы, эонический ритуал Arcana Arcanorum, используемый послушанием Мисраим и Мемфис графа и тамплиера Гастоне де Вентуры (1907–1981), представляет собой обряд заклинания Олимпийских духов (эонов иудео-христианской традиции) и является точно таким, как его сообщил Элифас Леви в своем ритуале “Sanctum Regnum” (однако это венецианско-адриатическая ветвь Египетского ордена, которую Рене Генон столь часто критиковал за контр-инициатические практики). Он вряд ли имеет отношение к древнему ритуалу Arcana Arcanorum, хотя его магико-теургический характер очевиден, в отличие от того же ритуала от 1816 года, и возможно, мы к нему еще вернемся в других публикациях. Некоторые исследователи продолжают полагать, что смысл Arcana Arcanorum обнаруживается в анонимном англоязычном трактате «Кибалион», изданном в Чикаго в 1908 году и приписываемом, по общепринятому мнению, адвокату и мистическому писателю Уильяму Уокеру Аткинсону (1862–1932), автору множественных книг по теософии и йоге. Подобные вещи, главным образом, возникают из-за отсутствия конкретики и скорее даже отдаляют загадочность ритуала, нежели сопутствуют ее разрешению. Со своей стороны, хочется надеяться, что следы аутентичного Arcana Arcanorum или Scala Napolitana (а не его множественных симулякров) когда-нибудь обнаружатся в архивах Великого Египетского Ордена Осириса в Неаполе, имеющего прямую преемственность от Раймондо ди Сангро, князя ди Сан-Северо, и Королевского дома Обеих Сицилий, поскольку другие ордена обряда Мемфис-Мицраим суть только претенциозные подделки, давно отошедшие от магистральной и респектабельной линии, до сих пор пребывающей в Неаполе.

А пока загадка для нас остается. Возможно, ритуал Arcana Arcanorum рассеян в произведениях Джузеппе Франческо Борри или его соратников, среди которых маркиз Массимилиано Паломбара и иезуит-полимат Афанасий Кирхер (его мог пластически отразить и Джованни Лоренцо Бернини). В этой связи вполне правдоподобной выглядит месть Джузеппе Франческо Борри своим товарищам за разоблачение ритуала и, как следствие, его профанацию. Теперь он погребен под спудом и прахом римских развалин, и время надежно укрыло его части, высеченные на элементах декора виллы Паломбара. В любом случае, путешествие к гробнице Гермеса Трисмегиста, от которой вытекает река Алфей, не представляется столь уж безопасным.

И все же, даже такой печальный конец жизней великого энциклопедиста и основоположника научной синологии отца Афанасия Кирхера и его друга не менее великого итальянского скульптора и архитектора Джованни Лоренцо Бернини внушает надежду на преодоление порога Герметической двери в будущем и разыскания последовательности истинных формул Arcana Arcanorum: об этом мне подумалось, когда я представил себя стоящим у порога этого памятника «веселой науки» или Царственного Искусства. И как тут не вспомнить слова из того же прекрасного стихотворения Василия Жуковского:

«Да благостно взглянет хранитель Зевес

На мирный возврат твой к пенатам!» —

С блистающим радостью взором Теон

Сказал, обнимая Эсхина. <…>

Все небо нам дало, мой друг, с бытием:

Все в жизни к великому средство;

И горесть, и радость – все к цели одной:

Хвала жизнедавцу Зевесу!»

«Император мертв… да здравствует император!», или Темная сторона истории рыцарства

Credo quia absurdum («Верую, ибо абсурдно»)

Тертуллиан

«Осевое время» и закоулки истории

У выдающегося немецкого философа-экзистенциалиста Карла Ясперса есть понятие периода человеческой истории, когда на смену мифологическому мировоззрению приходит философское, рациональное, сформировавшее современный тип человека. Этот период, существовавший в 800–200 гг. до н. э., когда, с одной стороны, формировался и выкристаллизовывался иудейский монотеизм, а с другой стороны, классическая греческая философия достигла своих непревзойденным высот, Карл Ясперс называет «осевым временем». Несколько искусственно, на наш взгляд, Ясперс переносит эту парадигму на китайско-буддистскую ойкумену, которую весьма сложно помещать в прокрустово ложе европейских историософских доктрин, главная черта которых – линейность исторического процесса или неподвижное время (иезуиты, Бродель), так или иначе заключающее в себе потенцию линейности, векторности. Собственно, в этом и состоит дуализм европейской исторической школы, рассматривающей начало истории в точке, а ее развитие только в плоскостном движении. Но последнее никак не представляет полной картины, хотя и объективно отражает типологию рациональных учений разных цивилизаций и народов в определенное историческое время. Тогда как сам отрезок, на котором Ясперс обнаружил типологию рациональных и этических систем Востока и Запада не что иное, как их участок пересечения и каузального совпадения, однако сами сферы, заключающие в себе культурно-исторические матрицы, расходящиеся. В линейной концепции истории Ясперса «осевое время» становится как бы законом и не предполагает своей парадоксальности, хотя историческая канва всецело соткана из последней. Но парадоксальности, даже абсурдности, ярко характеризующие сопряженность человеческой истории с трансцендентностью, существуют за рамками линейного имманентного исторического времени – иными словами, на поверхности расходящихся от точек пересечения, сочленения в «осевое время» историко-цивилизационных процессов. Если угодно, это можно назвать закоулками истории, тем не менее определяющими ее последующую сущность в трансцендентном и имманентном выражении. Скользить по поверхности расходящихся сфер времени нам помогут два Иоанна – Иоанн Предтеча (память 24 июня/7 июля) и Иоанн Богослов (память 27 декабря/9 января), прекрасно отображающие сферический годовой (в т. ч. малый исторический) цикл времени и изображаемые перед окружностью или сферой с точкой по центру на франкмасонских иллюстрациях XVIII-го столетия.

Сферичность или троичность исторического пространства

Собственно, сфера или окружность подле двух Иоаннов, летнего и зимнего, это и есть символическое отражение исторического пространства и, по сути, разрешение дуализма «осевого времени» Карла Ясперса. И здесь, как ни странно, нам приходит на помощь сам основоположник экзистенциализма великий датский христианский философ Сёрен Кьеркегор, описавший три стадии человеческого существования (экзистенции): эстетическую, этическую и религиозную. Соответственно, последняя является высшей в эволюции человеческой истории; ведь если эстетическую и этическую фазу можно представить, как внешнюю и внутреннюю стороны окружности или сферы двух Иоаннов, то третья понимается в виде точки и средоточия самой окружности. Разумеется, Сёрен Кьеркегор говорит только об исторической и догматической религии, коей представляется одно христианство (к слову, тот же ислам не догматическая религия). Венцом интегрального экзистенциализма Сёрена Кьеркегора стала «Церковная догматика» кальвинистского пастора Карла Барта, можно сказать, отца Церкви XX-го столетия, ниспровергшего и неотомизм, замещающий религию философией, и все аристотелическое толкование догматики Фомы Аквинского. Но для нашей темы главное заключается в том, что два периода исторического перехода, эволюционирующего в «осевое время» Ясперса, соответствуют двум стадиям существования Кьеркегора. Стало быть, мифологический период эстетической фазе, тогда как рациональный – этической. Исходя из этого, можно сделать вывод, что «осевое время» Карла Ясперса есть преддверие религиозного периода или религиозной стадии. Впрочем, последняя обладает своим синтезом в своем историческом движении от стороны окружности к центру, о чем мы и расскажем ниже.

Три источника, три составные части… Христианства

Историческое и догматическое христианство вобрало в себя три разных течения, которых преобразило, и которые Провидением Господним в нем слились воедино. Это – эллинистический иудаизм Филона Александрийского, неоплатонизм в своих различных по форме выражениях и митраизм, посвятительное верование римских легионеров. Но тут возникает вопрос, когда для христианства произошел переход из «осевого времени» Карла Ясперса в религиозную стадию существование по Кьеркегору или, как мы выяснили, в религиозный период времени. Разумеется, случилось это не одномоментно, но продолжалось столетия, а мы лишь опишем последний эпизод, послуживший отправной точкой, если угодно, контрапунктом, с которого христианство обрело историчность, вступив в свой религиозный период. И это отнюдь не Первый Вселенский Собор, состоявшийся в 325 году н. э. Подобной развилкой стоит определить убийство императора Юлиана Отступника в 363 году, пытавшегося вывести неоплатонизм из-под глыб уже сформировавшейся кафолической ортодоксии, придав ему независимое развитие, чему, конечно, не суждено было совершиться. Но в этом акте пролития крови языческого императора (как бы в назидание и отмщение крови мучеников первенствующей церкви) христианство скрепило свой союз со своей паствой из неофитов – крещеных римских легионеров, еще вчера исповедовавших митраизм и прошедших в нем соответствующие степени посвящения. Любопытно, что впоследствии, начиная с Великой Схизмы 1054 г. и заканчивая Реформацией, христианство разделилось именно на три эти ветви: эллинистическо-иудейскую, неоплатоническую и митраистскую. Но обо всем по порядку.

Видение Константина Великого и битва у Мульвийского моста. Миниатюра из средневековой рукописи

Если роль эллинистического философа Филона Александрийского на формирование христианской теологии, в особенности учения о Божественном Логосе, хорошо известна, то влияние митраизма на религию Откровения еще не до конца исследовано, хотя и сделано уже в этом плане немало. С другой стороны, некоторые западные ученые даже ничтоже сумняшеся ставят знак равенства между христианством и митраизмом, что далеко не так или, если угодно, не совсем так, поскольку оттенки и акценты могут изменять целиком смысл исторической картины.

Невеликие сведения, сохранившиеся от митраизма, показывают, что культ имел сложную иерархию посвящений, число которых равнялось семи. В основном, разумеется, правом на посвящения обладали люди свободные, находящиеся на воинской службе. Как это напоминает консервативное регулярное франкмасонство наших дней, куда попасть может только свободный мужчина и добрых нравов! К тому же, ритуал мастера (третья степень) или адепта по франкмасонскому ритуалисту и другу Максимилиана Волошина Освальду Вирту есть не что иное, как смерть и воскресение света, солнца. Разве это не Sol Invictus митраистов? И еще. Долгие прения происхождения средневекового рыцарства не привели ученых к единому мнению относительно него. К примеру, итальянский исследователь-медиевист Франко Кардини в своей книги «Истоки средневекового рыцарства» (М., 1987) полагает, что рыцарство пришло от конницы германских варваров, опустошавших Римскую империю в конце античности и в раннем средневековье. Иными словами, он видит зарождение рыцарства в слиянии двух воинских традиций: римской и германско-аланской варварской. Другие эрудиты относят его больше к кельтской традиции, связанной с королем Артуром и его воинством. Не отрицая германо-аланский и кельтский факторы возникновения этого феномена мировой истории, все же отметим, что они не являлись решающими. Но тогда, что же послужило образованию рыцарства? Что за сила дала ему толчок, став отправной точкой его формирования? Некоторые медиевисты усматривали ее в ересях, в том числе в манихействе и идущих от него к катарам и трубадурам сектах. Но всеми ими так или иначе не учитывается или мало учитывается посвятительный характер рыцарства, который мог ему передаться разве что из квази-религии или мистериального культа, причем дохристианского или появившегося почти одновременно с христианством. И где бы мы не разыскивали рыцарские истоки, но другого воинского посвятительного культа в Римской империи, кроме митраизма, не существовало. А с учетом солдатских императоров и роли римских легионов в удержании и сохранении власти в среднем и позднем Риме, все становится на свои места. Тут сразу приходит на ум выражение Рене Генона о солнечном характере рыцарских сообществ, т. е. дискретно сохранявших в своих подразделениях солнцепоклонничество. К тому же, как выясняется, римские христианские катакомбы соседствовали с подземными святилищами митраистов – митреумами, а нынешние римско-католические храмы стоят либо на митреумах, либо рядом с ними. И как тут не предположить, что соседство могло быть и взаимодополняющим, ведь во II-м столетии в римской катакомбной церкви сформировалась Disciplina Arcana, свидетельствующая, что религия Откровения прошла и посвятительную стадию в своем созидании. Ох уж, насколько вы еще темны в движении от окружности к центру, закоулки истории!

Sol Invictus и Лабарум Константина Великого

Для нас несомненно, что накануне битвы у Мульвийского моста Иисус Христос явился императору Константину 27 октября 312 г. в виде Митры – солнечного Логоса римских легионеров – и как знамение Креста и Хризмы. С этого мгновения греко-персидское божество Митры-Михры, провиденциально предварявшее религию Откровения, уступило место Сыну Божию и как бы сплавилось с кафолической ортодоксией, определявшей дальнейшую судьбу христианской церкви. Тогда Константин Великий победил Максенция, став единовластным правителем и Западной части Римской империи. В результате чего в христианские баптистерии устремились десятки тысяч римских легионеров, еще вчера исповедовавших мистический культ света – Митры-Мехра (ср. пехлевийское Арья-Мехр – Свет Ариев). Собственно, этот момент мы и вправе считать днем рождения будущего средневекового рыцарства. Для христиан «осевое время» еще продолжалось, пускай оно уже и сошло на нет во многих языческих восточных декадентных культах империи, еще просуществовавшей благодаря привитию на ее уже изношенное тело христианства более тысячелетия. Это к тому, что иногда и старые меха возрождаются посредством нового вина, поскольку у Господа нашего все парадоксально. Так что, безусловно, в Sol Invictus император Константин узрел Христа Пантократора и Сотера (Спасителя).

Скульптурное изображение Юлиана Отступника из парижского Музея Средневековья

В фундаментальном католическом издании первой половины XVIII-го столетия, когда речь идет о Константиновском военном ордене Святого Георгия говорится, что в 330 г. уже после проведения Первого Вселенского собора, осудившего арианскую ересь, Константин основал в Константинополе воинское братство в честь Святого Великомученика Георгия Стратилата (высшего офицера), претерпевшего смерть во время гонений на христиан со стороны императора Диоклетиана в 303/304 гг. Собственно, красный, тамплиерский, а иногда и белый (как на русском ордене) георгиевский крест идет с той поры. Воины и офицеры Константиновского братства Святого Георгия нашивали на свои плащи красные кресты и Хризмы (монограммы Христа), становясь уже тогда крестоносцами, воинами Святого Креста. Но кем являлись первые воители Константинова братства? Разумеется, бывшими митраистами, многие из которых могли пройти все степени посвящения в подземных святилищах Митры. Мы не исключаем, что кто-то из них принадлежал к христианским семействам, но основная масса – неофиты, вчера вышедшие на свет из сумрачных митреумов. Так мы видим, что и Sol Invictus – Непобедимое Солнце – создает свои тени, в сумраке которых некогда совершались мистерии светлого Митры, и посвящаемые проходили символические путешествия или испытания стихиями. В связи с чем у нас даже возникло предположение, что флаг Великого магистра средневекового Ордена тамплиеров, знаменитый Босеан или Босан, как раз и несет в себе аллегорическое отображение божественных света и тени, и чудесным образом пришел из той Константиновской поры, в своих двух красках просто передавая двойственную философию митреума. Однако оба цвета объединяет красный георгиевский крест, тем самым достигая цельности миросозерцания, ведь крест – и Спас Вседержитель, и Sol Invictus. Но мало-помалу мы выбираемся из закоулков истории, и вскоре перед нами открывается ясная картина существования во времени по Кьеркегору. Непобедимое Солнце вышло из своего чертога. Опять же парадокс в том, что жрецом Sol Invictus почитал себя ставший нечестивым для христианских неофитов из митраистов император Юлиан Отступник. Он не сумел ни обратиться, хотя помиловал за благодеяния Святого Мартина Турского (кстати, тоже римского офицера!) и никак не мог выйти победителем из предстоящей битвы теней, устроенной для него боевыми сподвижниками, но уже получившими освящение христианским крещением и елеопомазанием. Заговор элиты – так, наверное, выразятся современные политологи, оказавшись совсем рядом с истиной. Но следующий парадокс заключается в том, что император Юлиан был просто необходим христианам для утверждения церкви, и создается впечатление, что некая невидимая рука вела императора к своему венцу – смерти нечестивца. И вполне вероятно, что роль этой руки исполняло воинское братство Святого Георгия, по-видимому, на какое-то время в правление Юлиана Отступника ушедшее в подполье. В общем, в подобной борьбе теней у императора отсутствовали и малые шансы. Но если, по выражению Тертуллиана, «кровь мучеников есть семя христианства», то кровь нечестивого монарха, разве не семя самого Антихриста. Впрочем, Юлиана христиане того времени им и считали. Знамением Креста и Хризмы (In hoc signo vinces: сим победиши) Константин Великий одержал победу у Мульвийского моста над Максенцием, но эта победа лишь предваряла другое торжество, намного превосходящее первую по значимости – устранение в ходе битвы теней неоплатоника Юлиана Отступника. И это событие произошло спустя почти 51 год после обретения императором Константином Великим знаменитой Хризмы. Еще один парадокс христианства.

Финал битвы теней и последнее сражение императора-солнцепоклонника с огнепоклонниками

Флавий Клавдий Юлиан (Юлиан II), таково полное имя нашего героя, родился в Константинополе 17 ноября 331 года и был сыном Юлия Констанция, единокровного брата императора Константина Великого, и его жены Василины. Из-за катастрофы, постигшей Римскую империю в 337 г. после смерти Константина Великого и учиненной легионерами резни, возможно, по приказу Констанция II (сын Константина Великого), погибли все ближайшие родственники императорской фамилии, а Юлиану удалось спастись благодаря своему детскому возрасту: его старший брат Галл избежал смерти по причине тяжкой болезни, которая и без того должна была свести его в могилу. Стало быть, в своем очень юном возрасте Юлиан вместе со старшим братом остались круглыми сиротами под опекой императора Констанция.

После смерти отца Юлиан воспитывался арианским епископом Евсевием Никомедийским (умер в 341 г.), между прочим, крестившим незадолго до смерти вместе с другими епископами его дядю – императора Константина Великого. Значит, будущий император Юлиан Отступник получил арианское крещение, состоявшее в одном погружении (только в смерть Христову): ныне так крестят своих верных по достижении зрелого возраста члены церквей евангельских христиан-баптистов, многие из которых, кстати, антитринитарии-унитаристы и пребывают как бы в стороне от мейнстрима христианства – тринитарных протестантов, православных и католиков. А потому для представителей кафолической ортодоксии последующее устранение Юлиана являлось дважды благочестивым актом, убирающим сразу и еретика, и вероотступника.

Коптская икона. Святой Меркурий убивает Юлиана Отступника

С 339 г. Юлиан изучал греческую философию и литературу под руководством евнуха Мардония, пробудившего в нем любовь к эллинистическому миру. В 344–345 гг. будущий император жил в Никомедии, где познакомился с Либанием (будучи христианином, Юлиан не мог слушать лекций этого языческого оратора, но ему тайно передавали записи речей), а в 351–352 гг. он пребывал в Пергаме и Эфесе, где познакомился с несколькими философами-неоплатониками, в том числе с Максимом Эфесским, являвшимся приверженцем теургического неоплатонизма Ямвлиха. Считается, что именно он оказал на Юлиана наибольшее влияние, став, вероятно, впоследствии причиной его разрыва с христианством. В 352–354 гг. Юлиан, вернувшись в Никомедию, изучал сочинения неоплатоников. В 355 г. он уехал учиться в Афины, где судьба его свела с выдающимися представителями кафолической ортодоксии – Григорием Богословом и Василием Великим. Очевидно, что после этих встреч с непримиримыми борцами с арианством у молодого Юлиана еще больше окрепло желание порвать с христианством. Не исключено, что оно было и внушено кем-то, поскольку уже в то время невозможно представить жизнь принцепса императорской крови без религиозного, разумеется, христианского надзора. Впрочем, именно по поводу подобного надзора негодовал Юлиан, когда в 344 г. жил со своим братом Галлом в замке Мацеллум неподалеку от Кесарии Каппадокийской, оставаясь там в течение 6 лет, пока в 350 г. бездетный император Констанций не пожелал призвать Галла к власти, назначив его наместником в Антиохию. Однако Галл не справлялся со своими обязанностями, да еще и возбудил против себя подозрения в неверности императору. Галл был вызван в столицу для оправдания и по дроге убит в 354 г. Тогда по настояниям императрицы Евсевии, действовавшей вопреки придворной знати, Констанций обратил внимание на Юлиана.

Так, в 355 г. Констанций II назначил Юлиана цезарем, женил на своей сестре Елене (дочери императора Константина Великого от второй супруги Флавии Максимы Фаусты) и отправил начальником войск в Галлию, где в то время шла тяжелая борьба с теснившими римлян германцами, разорявшими и разрушавшими страну, истреблявшими и изгонявшими ее население. Под Аргенторатом (ныне Страсбургом) Юлиан нанес германцам сильное поражение. Главной резиденцией Юлиана в Галлии стала Лютеция (Lutetia Parisiorum; позднее Париж). Дела Юлиана шли удачно, и германцы были отброшены за Рейн. Однако Констанций с подозрением и завистью относился к успехам Юлиана. По словам Аммиана Марцеллина, когда поступили известия о деяниях Юлиана: «все самые влиятельные придворные, признанные знатоки в искусстве лести, высмеяли хорошо продуманные планы цезаря и тот успех, что им сопутствовал. Повсюду распространялись глупые шутки, например, что он «больше походил на козла, чем на человека» (намек на его бороду); «его победы начинают приедаться», заявляли они. «Краснобайствующий прыщ», «обезьяна в пурпуре», «грек-любитель» – этими и другими именами называли его. Поочередно донося их до ушей императора, жаждавшего слышать именно такие слова, враги Юлиана пытались очернить его умения. Они укоряли его в слабости, трусости и в сидячем образе жизни, и обвиняли в том, что он умеет сказать о своих победах «блестящим языком». Тут стоит обратить внимание на эпитет «козла», данного Юлиану, и, на наш взгляд, его следует понимать в библейском смысле слова, т. е как «козла отпущения». А если это так, то разве не могли заранее горделивого и во многих вопросах государственной жизни недалекого Юлиана вести на заклание. Иными словами, в это время вокруг будущего императора уже вовсю шла битва теней.

В 360 г. император Констанций готовился к походу в Персию, где не прекращались военные действия и где персы перенесли войну уже в римские области – Месопотамию и Армению. Азиатские войска предполагалось подкрепить европейскими, для чего Констанций потребовал от Юлиана посылки на Восток части его лучших и испытанных легионов (вероятно, христианских), что Юлиан воспринял как знак недоверия к себе, поскольку без войска не мог держаться в Галлии; кроме того, галльские войска с большим неудовольствием приняли известие о походе на Восток. К слову, Галлия к тому времени уже являлась очень христианизированной провинцией и, как минимум, половина войска состояло из христиан, детей и внуков тех легионеров, кто вышел из митреумов при Константине Великом. В Галлии, а именно в Лютеции, столице цезаря Юлиана, происходит военный мятеж, провозгласивший последнего императором. Известие об этом застало врасплох императора в Кесарии Каппадокийской, где Констанций продолжал подготовку похода на Персию: из-за подобного стечения обстоятельств и не состоялась междоусобная война между ним и Юлианом. Однако Юлиан еще пытался уладить дела со своим дядей, но тот требовал от него полного и безоговорочного отстранения от дел, чего Юлиану не позволила армия, заставив идти до конца в противостоянии с Констанцием. Юлиан уже овладел альпийскими проходами, основав главную ставку в Нише, принял под свою власть Иллирик, Паннонию и Италию, передвигаясь очень быстро и собрав громадные средства для войны, но в разгар воинских приготовлений неожиданная смерть Констанция 3 ноября 361 г. оборвала всякую возможность начала войны за престол в Константинополе. 11 декабря 361 г. Юлиан вступил в столицу как прямой и законный наследник римских императоров. Складывается впечатление, что некая могущественная рука управляла действиями со стороны Юлиана и в окружении Констанция и не дала случиться худшему. Поскольку библейского «козла отпущения» следовало тщательно подготовить для апофеоза в римском понимании или исполнения своей миссии – в христианском значении. Не проявляется ли и здесь умелая деятельность уже известного нам Константиновского братства Святого Георгия, намеревавшегося в итоге одним ударом уничтожить уже впавшее в кризис греко-римское язычество, причем фактически ненасильственным образом. Как знать, но вероятность последнего достаточно велика. Для чего и стал необходимым небольшой откат назад в религиозных вопросах, ради чего нисколько не изощренный в лукавстве и в интригах Юлиан издал Эдикт от 362 г. о веротерпимости: тогда в Константинополе уже не было ни одного языческого храма. После чего Юлиан совершил торжественное жертвоприношение, по всей видимости, в главной базилике, предназначенной для прогулок и деловых бесед и украшенной императором Константином статуей Фортуны. С этого момента он уже не ведомый к отступничеству, но полноправный Апостат-Отступник, а, как известно, вероотступничество приравнивалось древней церковью к смертным грехам, наряду с убийством, и каралось, как правило, смертью, что впоследствии и произойдет По свидетельству церковного историка Созомена, во время отправления языческого жертвоприношения вновь испеченным Юлианом Отступником произошла следующая сцена: слепой старец, которого вел ребенок, приблизившись к императору, назвал его безбожником, отступником, человеком без веры. На это Юлиан ему отвечал: «Ты слеп, и не твой галилейский Бог возвратит тебе зрение». – «Я благодарю Бога, – ответил старик, – за то, что он меня его лишил, чтобы я не мог видеть твоего безбожия». Если это не поздняя вставка, а подлинное событие, запечатленное Созоменом, то чувствуется его откровенный и даже постановочный характер. Стало быть, христиане заранее знали о предприятиях императора и умело воздействовали на воплощавшуюся в жизнь режиссуру. Первый акт трагедии сыгран.

Вторым актом явилось восстановление в правах греко-римской языческой религии, оказавшееся в некотором смысле пародийным и не сумевшим перерасти рамки своей искусственности. С этой целью император решился на смелый, но вряд ли бы принесший ему в будущем удачу шаг, для чего решил заимствовать многие стороны христианской организации, с которой он был хорошо знаком. Языческое духовенство он старался организовать по образцу иерархии христианской церкви; внутренность языческих храмов была устроена по образцу храмов христианских; было предписано вести в храмах беседы и читать о тайнах эллинской мудрости; в языческие службы вводилось пение; от жрецов требовалась безупречная жизнь, поощрялась благотворительность; за несоблюдение религиозных требований грозили отлучением и покаянием и т. д. Но вряд ли все это могло в перспективе привести к желаемым результатам: тут все равно, что бороться с буддизмом, используя его религиозные и иератические формы. Ничего, кроме создания симулякров, подобный подход не сулил. К тому же, исполняя Эдикт о веротерпимости, Юлиан Отступник выпустил из узилищ и вернул из изгнаний многих еретических христианских епископов и клириков в надежде, что кафолическую ортодоксию наполнят раздоры и появится возможность при помощи христиан-диссидентов одолеть господствующее христианское вероисповедание, чему не суждено было случиться, поскольку ересиархи ненавидели прежде всего самого Юлиана Отступника, а уже потом представителей ортодоксии. Последнее еще более упрочило христианскую церковь, так что император только добился обратного, но никак не разобщения христиан. Тут возникает вопрос: чувствовал ли император себя последующей жертвой? Скорее да, чем нет. А потому всячески и даже с маниакальной страстью поощрял тех верных, кто пожелал бы отречься от христианства. Их было немало, однако далеко не то количество, на которое рассчитывал сам Юлиан Отступник. Подобный образ действия императора Блаженный Иероним хоть и называл «преследованием ласковым, которое скорее манило, чем принуждало к жертвоприношению», но он же помог изнутри очиститься христианской церкви.

Другие предприятия второго акта трагедии опять же только укрепили кафолическую ортодоксию. В велеречивом указе, изданном императором, христианским профессорам запрещалось преподавать, а христианским детям обучаться в христианских школах, которые становились незаконными: в реальности уничтожить все христианское образование (и даже весомую его часть) Юлиан не мог, школы на какое-то время стали подпольными, находясь при общинах, еще больше сплотившихся вокруг своих епископов.

Последней каплей, переполнившей терпение христиан, стала попытка восстановления Юлианом Отступником для иудеев Иерусалимского Храма в 363 г. Но уже начатые работы по строительству храма были сметены землетрясением и последовавшим за ним пожаром, в чем христиане увидели Божественный Промысел.

Годом ранее, планируя свою будущую персидскую кампанию, Юлиан Отступник посетил Антиохию, мегаполис древности, где население в подавляющем большинстве являлось христианским. Столица Сирии оставалась совершенно чуждой к устремлениям гостившего в ней императора, что Юлиана заставило убедиться в невыполнимости начатого им проекта по возрождению греко-римского язычества. Историю своего посещения города Юлиан рассказал в своем сатирическом сочинении «Мисопогон, или Ненавистник бороды». Конфликт обострился после пожара храма в Дафне, в поджоге которого заподозрили христиан. Разгневанный император повелел в отместку закрыть главную антиохийскую церковь, оказавшуюся разграбленной и подверженной осквернению. Однако христиане продолжали разбивать изображения языческих богов.

Юлиан осознавал, что худшим оружием против христиан будет гонение, делавшее из них мучеников, но все же не избежал соблазна предаться подобному насилию: церковная история указывает на прямую причастность императора к смерти Кириака, епископа Иерусалимского, и Порфирия, епископа Эфесского; а среди мучеников периода его правления церковь поминает Василия Анкирского, исповедницу Поплию Антиохийскую, воина Максима Антиохийского, Вакха, Иоанна Врача и Евула, исповедников Евгения, Макария, Артемия Антиохийского, а также подвиг священномученика Иоанна Воина.

Третий акт трагедии знаменует собой смерть Юлиана Отступника. Он, как и некогда Иуда Искариот, выполнил свою роль и теперь должен понести соответствующее своим деяниям наказание.

В мае 363 года, когда землетрясение и вызванный им пожар разрушили фундамент Иерусалимского Храма, восстанавливаемого по приказу императора, римское войско выдвинулось в персидский поход под предводительством самого Юлиана Отступника. Поначалу поход складывался весьма успешно, и римские легионы дошли до столицы Персии Ктесифона, но крепость оказалась неприступной для 83-тысячного римского войска, когда Юлиан поддался на уговоры одного старого перса, вызвавшегося готовым препроводить войска вглубь Персии; однако завел римлян в Карманитскую пустыню, где не было ни пищи, ни воды. Теснимый неприятелем император начал отступление. Приняв бой у Маранги, легионы прошли до селения Туммара на Тигре, и только здесь сделали привал. Утром следующего дня Юлиан приказал продолжать марш. 26 июня римское войско, продвигаясь вдоль русла Тигра на север, представляло собой огромный четырехугольник с большими промежутками между подразделениями. Опасаясь удара с холмов, Юлиан прикрыл фланги армии конными частями. Но в 11 часов утра 26 июня 400 катафрактов внезапно ворвались в арьергард отступавших легионов. Одновременно персидский военачальник Мерена связал боем римскую конницу на правом фланге. Получив донесение об атаке, император Юлиан в сильной спешке схватил свой щит, и, оседлав коня, помчался к аръергарду. Но в это время персы обрушились и на передовые части армии. Пока Юлиан Отступник разворачивался и наводил там порядок¸ соединение катафрактов сокрушило левый фланг и прорвалось в центр римского построения. Одновременно персы стали стремительно окружать легионы. Юлиан с группой пехотинцев лично вступил в рукопашную схватку. В сумятице боя, в клубах песка и пыли, поднятых лошадьми, телохранители потеряли императора. В тот момент, когда Юлиан высоко поднял вверх руки, чтобы показать пехоте, что враг разбит и отступает, внезапно появился конный воин-араб из племени Бану Тайи, и нанес ему удар копьем. Подоспевшие воины отнесли Юлиана на щите в шатер, где им занялся личный врач Орибасий, принявший все меры по спасению его жизни. Однако тяжелораненому императору это не помогло, и ночью того же дня (по другим данным, в ночь на 29 июня) 363 г. Юлиан скончался (МАИАСП, № 11. 2019 – О. В. Вус, Юлиан Апостат. Персидский поход и загадка битвы у Туммара 26 июня 363 г.). Так завершилась великая драматургия августейшего отступничества, а древнюю землю божества Митры (Мехра), наконец, обагрила царственная кровь императора-солнцепоклонника.

Но вот как об этом излагается в «Житиях святых» Святителя Димитрия Ростовского (24 ноября) вместе с описанием чуда, связанного с Меркурием Кесарийским и ставшем причиной смерти императора Юлиана Отступника:

«Когда святой Василий Великий молился пред иконою Пресвятой Богородицы, – при которой было изображение и святого великомученика Меркурия с копьем, как воина, – чтобы злочестивый царь Юлиан Отступник, великий гонитель и истребитель правоверных христиан, не возвратился из Персидской войны для истребления христианской веры, то увидел, что там, при иконе Пресвятыя Богородицы, образ святого Меркурия сделался на некоторое время невидимым, потом показался с окровавленным копьем. А в то самое время Юлиан Отступник был пронзен на Персидской войне копьем неизвестного воина, который тотчас после того сделался невидим».

Стало быть, церковь никогда не отрицала своего участия в убийстве Юлиана Отступника. Равно христиан считал причастными к устранению императора и выдающийся языческий ритор Либаний, схоларх Антиохийский, правда, с оговоркой, что это пока только предположение. Даже оставаясь уверенными в чуде, описанном в «Житиях святых» Димитрия Ростовского, все же не грех помыслить о том, что покушение на Юлиана Отступника могло готовиться в его христианском окружении, что отсылает нас к Константиновскому обществу Святого Георгия. И для олицетворения наказания был избран святой великомученик Меркурий Кесарийский, офицер, скиф по происхождению, пострадавший во время гонений при императоре Декии в Кесарии Каппадокийской около 250 г. н. э., часто изображаемый на иконах с мечом и копьем. Старинная коптская икона в несколько примитивном стиле прекрасно передает его аллегорический образ: святой на коне, вооруженный двумя кривыми мечами, со спины пронзает копьем нечестивого императора. Почему со спины? Ну, во-первых, потому что удар императору молодым арабом (читай Меркурием) был нанесен в спину; во-вторых, зачастую римских августейших особ убивали в спину или перед казнью ослепляли, поскольку палачу не по чину смотреть в лицо, символизирующее на земле власть неба.

Так завершилась битва теней вокруг персоны императора Юлиана Отступника, в которой, как видно, христианская партия не могла проиграть, а языческая – победить. Для кафолической ортодоксии занимался новый день, когда возвращение язычества стало окончательно невозможным, а христианство начало уже свое триумфальное шествие по городам и весям латинской и эллинистической ойкумены, Запада и Востока, а фигура Юлиана Отступника исчахла в лучах Нового Митры римских христианских легионов – Сотера или Христа Пантократора. Не сей ли смысл, наконец, уразумел на одре слабеющий смертельно раненый император, когда воскликнул: “O Sol, Julianum perdidisti”: с латинского – «О, Солнце, (ты) потеряло Юлиана!»; хотя, на наш взгляд, более адекватен следующий русский перевод: «О, Солнце, Юлиан (тобой) погублен!». Тогда становится ясно, Кого он узнал в опаляющем Sol Invictus под небом огнепоклоннической Персии. Кроме того, современный Юлиану Отступнику источник сообщает, что император, собрав свою кровь в пригоршню, бросил ее в солнце со словами: «Будь удовлетворён!». Значит, Юлиан, в отличие от Святого Апостола Павла, перед агонией перенес ослепление не в жизнь, а в смерть, подобно тому, как и был некогда крещен арианским епископом Евсевием Никомедийским только в смерть Христову. Около 450 года Феодорит Кирский записал, что перед смертью Юлиан воскликнул: «Ты победил, Галилеянин!». Однако очевидец и участник событий Аммиан Марцеллин и, как нам представляется, хоть и язычник, но агент христианской партии, ничего подобного не сообщает. Скорее всего, последняя фраза Юлиана является поздней вставкой и вложена в его уста церковными историками, или с течением времени изменена ими в интересах Церкви. Последнее уже не столь важно, ибо с нашей интерпретацией предсмертной фразы императора все оказывается на своих местах.

В момент, когда пролитая царственная кровь Юлиана Отступника была брошена им в Sol Invictus, христианство, укрепившись в своей церковной организации перешло из осевого времени, связанного с этикой по Кьеркегору, в стадию своего исторического существования, приобретя свои прочные религиозные основания – ибо жертва была исполнена.

Жертвоприношения и жертвоприношение Юлиана

Его темная святость

Последнее отнюдь не оксюморон. Дело в том, что практически каждый день Юлиан Отступник приносил богам в жертву быка, и языческий историк Аммиан Марцеллин вынужден даже саркастически отметить, что, наверное, на земле нет столько быков, сколько их нужно императору для жертвоприношений. Судя по всему, Юлиан ощущал себя Митрой, совершающим жертвоприношение тельца своему солнечному божеству.

Монета Константина Великого от 337 г. с изображением его Лабарума, пронзающего древком змею. Некоторые видят в ней будущего императора Юлиана Отступника

В своем рассуждении «О Царе-Солнце», главном источнике солнцепоклонничества Юлиана, он писал, что с юных лет был охвачен страстной любовью к лучам божественного светила; он не только днем желал устремлять на него свои взоры, но и в ясные ночи оставлял все, чтобы идти восхищаться небесными красотами; погруженный в это созерцание, он не слышал тех, кто с ним говорил, и даже терял сознание. Однако довольно мистически изложенное самим Юлианом его религиозное мировоззрение повторяет известную платоническую концепцию существования трех сфер бытия, а у неоплатоника Прокла – трех Демиургов. Первое солнце есть идея всего сущего, оно духовное, мыслимое и целостное, содержащее в себе мир абсолютной истины, принципов и первопричин. Наше мироздание и зримое нами солнце, являясь чувственным миром, предстают лишь отражением мыслимого мира посредством мыслящего мир со своим солнцем. Попутно отметим, что все это соответствует стадиям экзистенций по Кьеркегору: эстетической, этической и религиозной. Мыслящий мир является отражением мыслимого-духовного мира, но сам, в свою очередь, служит образцом для мира чувственного, который, стало быть, есть отражение отражения, воспроизведение на второй ступени абсолютного образчика, поскольку высшее Солнце слишком недоступно для человека; тогда как солнце чувственного мира слишком материально для обожествления. Следовательно, император сосредоточивал весь свой духовно-религиозный порыв на срединном мыслящем Солнце, называя его «Царем-Солнцем», «Солнцем-Сердцем» и ему поклоняясь.

Таким образом, император Юлиан Отступник верил в триаду солнц или трех Демиургов по неоплатоникам, являющихся первопричинами и началами большой иерархии других монад, триад и множеств духовных, душевных и материальных существ. Что это, как не философская вера в Святую Троицу Единого Бога: Отца, Сына и Святого Духа. Что же тогда исповедовал император Юлиан под покровом политеистической канвы эллинской религии? Разумеется, это было философическое христианство без Христа. Перед смертью он узнал Его в мыслящем Солнце, которое есть и Sol Invictus и Сотер Пантократор, но было уже поздно. Однако пусть так, но Юлиан принес себя в жертву Ему. Стало быть, и слова о галилеянине здесь излишни, поскольку Солнечный Логос Христа – за гранью эпитетов, племенных слов, имен и обозначений. Исполнил ли император тем самым роль библейского «козла отпущения»? Возможно. Но его жертва, как выясняется, впоследствии оказалась оцененной Святой Церковью.

Тело Юлиана, умершего после раны нанесенной в спину молодым арабом из племени Бану Тайи (он же Святой Меркурий Воин), забальзамировали с помощью меда и погребли в языческом капище в Тарсе в Киликии; говорят, что христианские легионы его войска особо торжественно скандировали: «Император мертв! Да здравствует император!»; однако по прошествии определенного времени тело императора легионеры перенесли на его родину в Константинополь: там его погребли в церкви Святых Апостолов рядом с телом его жены, в пурпурном саркофаге, но как тело отступника – без отпевания. И здесь разве не проявляется очередной парадокс христианства, когда даже тела актеров и проституток запрещалось хоронить в церковной ограде, а ведь Юлиан – вероотступник, пусть и августейший, но носитель смертного греха, равного по тяжести или даже превосходившего в то время злоумышленное убийство? Ну это, как если бы сегодня захоронить вождя большевиков и страшного гонителя Христовой Церкви В. И. Ленина в Храме Христа Спасителя лишь на основании того, что где-то рядом в церковной ограде лежали его родственники. Не абсурд ли, не профанация ли? Но в нашем случае ни профанацией, ни случайностью совсем не пахнет. С другой стороны, христианские пастыри раннего конца античности и раннего средневековья, вышедшие из платонических риторских и философских школ, уж никак не уступали в богословской подготовке, литургической практике и гомилетике нынешним специалистам в области христианской теологии, о чем нам говорят имена великих каппадокийцев – Святителей Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста. Стало быть, кафолическая ортодоксия вместе с Константиновским обществом Святого Георгия знали о прямых и косвенных заслугах Флавия Клавдия Юлиана Апостаты, примирившись с его прахом, лежащим в усыпальнице императоров Восточной Римской империи (ныне мечеть Фатих в Стамбуле).

А теперь, возможно, о самом главном и опять же парадоксальном, как парадоксально все в нашем христианском вероучении. Царь царей Христос, Глава Церкви, принес Себя в жертву сему миру не от мира сего; Римский император Юлиан Апостата принес себя в жертву сему миру от мира сего: на Христовом жертвоприношении покоится дух и душа Церкви, которые не от мира сего; на Юлиановом жертвоприношении покоится тело или земная организация Церкви, которое от мира сего. Пролитие царственной крови Юлиана увековечило тело Церкви в мире сем, и врата адовы ее не одолеют. Там под спудом мечети Фатих в Стамбуле лежит в пурпурном саркофаге прах императора, узнавшего, Кто есть Sol Invictus, и бросившего, посеявшего свою кровь, ради земного утверждения Церкви. Именно это внушает нам уверенность, что когда-то мечеть Фатих снова обратиться в Храм Святых Апостолов, собрав свои святыни, часть из которых хранится в Соборе Святого Марка в Венеции. И порукой тому – царственные останки императора Флавия Клавдия Юлиана. И если можно говорить о темных святых, оставшихся в тени христианского Sol Invictus, то одним из первых из них по праву занимает свое место Юлиан Апостата. И в этом – та же парадоксальность христианства. Кажется, Фридриху Ницше принадлежит апокрифическое выражение, дескать, из христианства не уходят безнаказанно. От себя добавим, что и само наказание может обратиться в последующую славу, как и в случае с Юлианом Отступником, правда, непосвященные и несведущие в истории Церкви сего зачастую не понимают.

Обнажившиеся швы и нешвенный хитон Христов

Вероятно, кризис является нормальным состоянием человеческой истории и ее выражений в образе бытия и цивилизаций. Так, христианство, пребывающее в кризисе, по крайней мере, если не с Великой Схизмы 1054 г., то уж точно с IV-го Крестового похода и Реформации, обнажило свои церковные швы. Очевидно, что нешвенный хитон Христов может быть только у Небесной Церкви, отражающейся своими энергиями на земной. Швы обнажаются из-за потенциального истощения этих энергий, что тоже временное, но, как представляется, необходимое явление в Церкви, помещенной во времени и пространстве. Швы обозначают собой три составные части христианства, некогда синтезированные, но оставившие на теле земной Церкви свои следы: слияние и разлияние тоже абсурд с точки зрения формальной феноменологии, но, повторимся, в христианстве все парадоксально, что подтверждается и «Церковной догматикой» Карла Барта (одновременно книгой божественных высот и темной святости) и богословием священномученика Павла Флоренского («Столп и утверждение Истины»).

Таким образом, три составные части христианства – иудео-христианский эллинизм, митраизм и неоплатонизм – соответствуют трем основным ветвям современной христианской догматической религии:

1. Иудео-христианский эллинизм = протестантизм (естественно исторический, в том числе лютеранство и кальвинизм; речь не идет о неопротестантских движениях);

2. Митраизм = Римский католицизм или папизм (сама современная римская церковь стоит на митреумах, как уже сообщалось; очень точно уловил митраистскую сущность римского католицизма основоположник антропософии Рудольф Штейнер; тиара и красная обувь понтифика пришли в Ватикан из митре-умов: на христианском Востоке не знали о подобных жреческих облачениях);

3. Неоплатонизм = Греко-Восточная православная кафолическая церковь, теология которой пронизана и платонизмом, и неоплатонизмом, в отличие от римско-католической, где одержал верх в общем-то чуждый христианству аристотелизм.

И даже здесь у нас на феноменологическом уровне, согласитесь, царит платоническая триада, много объясняющая в нашем существовании и теологии.

Особенно римский католицизм оказался некогда очарованным образом Христа, явившимся в виде Sol Invictus, Митры, перенеся его автоматически на римского епископа; сюда добавим еще аристотелизм и схоластику главного теолога римско-католической церкви Фомы Аквинского, последующее картезианство – и на выходе мы получаем гуманизм (а ныне и трансгуманизм), уже подведший к критической черте западноевропейскую цивилизацию, в одночасье ставшей чуждой христианскому Востоку да и в том числе интегральному протестантизму по версии Карла Барта, в том числе и протестантскому фундаментализму. Но тут уж, как говорится, «се, оставляется вам дом ваш пуст» (Мф. 23:37). Кроме либеральных уступок в фундаментальных вопросах, католицизм за последние столетия оброс еще новыми догматами и культами, которые никогда не знала некогда единая Вселенская церковь. Да и сам неотомизм в лице своих представителей, в том числе Этьена Жильсона, предлагает уже заменить религию на философию. Все в стиле новой нормальности и новой этики франкфуртской философской школы. И это уже никакой не парадокс, когда причиной деградации и упадка может оказаться именно неверный философский посыл, как в случае с Фомой Аквинским. О «прелестной еретичности» римско-католической мистики точно написал замечательный русский писатель прошлого Дмитрий Мережковский, прекрасно передавший и жизнь нашего героя в романе «Смерть богов. Юлиан Отступник».

Так называемый Юлиан Отступник.

Мрамор. Капитолийский музей, Зал философов

В общем, на наш взгляд, спасение тут в уходе от катафатической римско-католической теологии аристотелизма, в одно время заразившей все ветви христианства, и возвращение к апофатической теологии древнего и Восточного христианства, прочно стоящей на платонических основаниях. Собственно, это уже и совершил в своей фундаментальной «Церковной догматике» Карл Барт, положив начало диалектическому богословию и неоортодоксии. Ибо историческое время еще продолжается для нашей великой религии, кто бы ее из умников раньше времени ни хоронил. И мы уповаем, что все разрешится благодаря непостижимому присутствию Христа, Сотера Пантократора, Кого в Солнечном Логосе узнал перед тем как бросить Ему пригоршню своей крови прославившийся темной святостью в тени от восходящего солнца император Юлиан Отступник. Ну а нешвенный хитон Церкви Христовой нас ожидает там, где тайновидец увидел новую небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали…» И дальше: «И я, Иоанн, увидел святой город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. И отрёт Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло» (Откр. 21: 1, 2, 3, 4).

27 декабря 2022 г. День Святого Иоанна Богослова, Иоанна Зимнего по новому стилю

Роза, проросшая из-под глыбы

Посвящается 125-летию со дня рождения Сергея Эйзенштейна – рыцаря одинокой Розы

Триптихи двух великих авангардистов

Чтобы определить отправную точку творчества великого русского, да и мирового режиссера Сергея Эйзенштейна следует посмотреть на Черный супрематический квадрат Казимира Малевича, написанный последним в 1915 году и ставший шедевром русского авангардизма (хотя Малевич создавал и другие квадраты, в том числе Белый и Красный, что, разумеется, говорит о знании художником основных этапов алхимического Великого Делания). О чем думал молодой, но уже ставший мастером киномонтажа Эйзенштейн, когда в середине 20-х гг. прошлого столетия стоял перед одним из вариантов Черного квадрата и внимательно как завороженный вглядывался в него? Собственно, картина представляла для Эйзенштейна изображение ограненной глыбы, в которой он увидел и осознал замысел своего «Броненосца “Потемкина”». Но какова аллегория Черного квадрата, черной глыбы в мистической философии? Это Необходимость,

Судьба, господство Времени или Кроноса-Сатурна, безжалостно пожирающего своих детей. Но откуда у недоучившегося инженера, бывшего военнослужащего и театрального художника Политотдела Западного фронта Сергея Эйзенштейна подобные провидческие тона в мировоззрении, очевидно разгадавшего смысл творчества и революции. Впрочем, впоследствии и поплатившегося именно за это несмотря на наличие Ордена Ленина и двух Сталинских премий I степени.

Отсюда вполне закономерно, что вся яркая и весьма непродолжительная жизнь гениального русского режиссера раскладывается на три периода, связанных с его тремя киношедеврами – «Броненосцем “Потемкиным”», «Александром Невским» и «Иваном Грозным», причем каждому фильму соответствует свой квадрат из произведений Казимира Малевича – Черный, Белый и Красный. Так четко, хотя и парадоксальным образом, совмещается триптих великого русского художника-авангардиста с триптихом великого русского режиссера-авангардиста. Стало быть, однажды, всмотревшись в Черный квадрат, жизнь и творчество Сергея Эйзенштейна оказались уже предопределенными.

Черный квадрат. Необходимость (1915–1935)

Ртуть философов

Прежде всего стоит отметить, что, в отличие от многих других деятелей Пролеткульта, Сергей Эйзенштейн был и оставался православным человеком, пусть и остерегавшимся по понятным причинам посещать храмы из-за произвола «научного» атеизма и разгула Общества воинствующих безбожников: православие режиссера очень ясно проявилось в его заключительном кинопроизведении «Иван Грозный». Уроженец Риги Сергей Эйзенштейн, сын рижского городского архитектора и действительного статского советника Михаила Эйзенштейна и Юлии, урожденной Конецкой, в детстве и отрочестве постоянно посещал на Рождество и Пасху свою бабку в Санкт-Петербурге купчиху первой гильдии Ираиду Матвеевну Конецкую, выстаивая с ней длинные праздничные службы в Александро-Невской лавре, где был похоронен его дед купец Иван Иванович Конецкий, владелец «Невского баржного пароходства». К тому же, юного Сергея Эйзенштейна потрясла смерть его любимой бабки Ираиды Конецкой, внезапно скончавшейся от инсульта, когда она молилась на паперти храма перед надвратной иконой. Наверное, отсюда самозабвенная режиссерская работа Эйзенштейна порой превращалась в молитву, что мы и видим на примере его кинематографического триптиха. Пожалуй, вторым после Сергея Эйзенштейна православным деятелем культуры того безбожного периода в СССР можно назвать только Бориса Пастернака (если не говорить о новомучениках и священномучениках растерзанной большевиками Русской церкви в 20-е и 30-е гг., в том числе об отце Павле Флоренском).

Черный супрематический квадрат Казимира Малевича. 1915 год

Официальная биография Эйзенштейна сообщает о том, что в 1920 году он уволился из РККА и, получив направление в Академию генерального штаба для изучения японского языка и страноведения, прибыл в Москву со своими боевыми товарищами Леонидом Никитиным и Павлом Аренским для продолжения своего образования. Сергей Эйзенштейн поселился в Москве в одной комнате со своим другом Максимом Штраухом, будущим народным артистом СССР, лауреатом Ленинской и трех Сталинских премий. Однако вскоре Эйзенштейну наскучило японистика, и он устроился художником-декоратором в труппу Первого рабочего театра Пролеткульта. Дальше в 1921 году он – слушатель Государственных высших режиссерских мастерских, возглавляемых Всеволодом Мейерхольдом. Тогда уже принял участие в постановке Валентина Смышляева «Мексиканец» по новелле Джека Лондона, в которой, по свидетельству Максима Штрауха, быстро оттеснил последнего и сам фактически стал режиссером (к слову, Смышляев вместе с Эйзенштейном состоял в Ордене московских тамплиеров Аполлона Карелина). В 1923 году комедию А. Н. Островского «На всякого мудреца довольно простоты» Сергей Эйзенштейн подверг своему новаторскому прочтению, в результате чего и получился его знаменитый «монтаж аттракционов», применяемый затем в мировом кинематографе. Это не что иное, как дерзкая творческая попытка управлять судьбой-необходимостью, стараясь разбить глыбу Черного квадрата на сектора, квадратики, что впоследствии и определяло, усовершенствуясь год от года, методологию киномонтажа Сергей Эйзенштейна. Со временем «монтаж аттракционов» логически эволюционировал в творчестве мастера в пространственную полифонию живых образов и психологических метафор, когда зритель как бы чувствует не ход истории, но погружен на протяжении всего фильма как бы в историческую сферу, поскольку глыба Черного квадрата, превращающегося в куб, объемна. Отсюда и признание «Броненосца “Потемкина”» лучшим фильмом всех времен и народов. Но ведь объемна и молитва как высший акт выражения благодарности творения в отношении Творца, что прекрасно понимал Эйзенштейн, на всю жизнь пораженный смертью своей любимой бабушки, молившейся пред надвратной иконой. Впрочем, большевики различали «кадетскую» сущность образного построения Сергей Эйзенштейна, когда идеология имеет второстепенное или даже третьестепенное значение, но… не могли отказаться от его гениальных услуг.

Заседание Минской неотамплиерской ложи Stella. В центре Борис Зубакин, служитель Иоаннитской церкви Бернара-Раймона Фабре-Палапра. Крайний справа – Сергей Эйзенштейн

Немое кинополотно «Броненосец “Потемкин”» снималось Эйзенштейном в Одессе весной и летом 1925 года (корабельные сцены осуществлялись на броненосце «Двенадцать апостолов», служившем складом боеприпасов), а его премьера прошла 21 декабря 1925 года в Большом театре в Москве на торжественном заседании, посвященном юбилею Первой русской революции, после чего 18 января 1926 года фильм поступил во всесоюзный кинопрокат.

По прошествии без малого ста лет со дня премьеры кинокартины и освободившись от стягивавшись ее идеологических пут, особенно в современных условиях ясно понимаешь, что Россия – это одинокий броненосец в недружественных волнах вселенского бытия, уверенно бороздящий моря и океаны, когда на его палубе и трюмах покой и порядок, и ничто не может поколебать спаянность команды от матроса до командира. Собственно, Эйзенштейн и показал своими универсальными средствами выражения прежде всего трагедию Русской революции, уничтожающей снаружи и изнутри броненосец в братоубийственной оргии, а вовсе не пресловутое марксистское живое творчество масс, как рассматривали фильм именитые советские, но неглубокие кинокритики. Благодаря своему четко выписанному психологизму, трагической образности и вполне мистическому подтексту фильм с восторгом был принят в Европе, Соединенных Штатах Америки и др. странах мира. Иными словами, фильм обладал обратной квинтэссенцией, независимой от внешних представленных в нем советско-коммунистических идеологем. Ее должно выразить так: темный рок тяготеет над броненосцем, который не по силам преодолеть ни его команде, ни его офицерам. И тут же сразу Сергеем Эйзенштейном ставится вопрос о воле, способной переломить ситуацию, но, увы, подобной воли не находится: глыба броненосца сплющивается в Черный квадрат Малевича – судьба неумолима! Однако остается упование: из черной золы пепелища рождается феникс, в чем и заключается катарсис «Броненосца “Потемкина”». Феникс – это и есть сгусток воли, способной осуществить возрождения, когда старый мир, как поется в пролетарской песне, разрушен до основания…

С 1920 года с друзьями Леонидом Никитиным и Павлом Аренским Сергей Эйзенштейн входил в Орден русских или московских тамплиеров под руководством знаменитого анархо-мистика и экономиста Аполлона Карелина, которого во Франции посвятил в рыцари сам Жозефен Пеладан (1858–1918), регент Ордена Иерусалимского Храма в 1893–1894 гг. и наследник в череде епископов Иоаннитской церкви, идущей от Великого магистра возрожденного при Наполеоне Бонапарте Ордена тамплиеров Бернара-Раймона Фабре-Палапра (1773–1838). Ордена Света, Духа и розенкрейцеров являлись оперативными ответвлениями Ордена московских тамплиеров Карелина, одним из главных символов которого была лазоревая богородичная звезда. Вообще послереволюционные 20-е годы оказались временем великого брожения, крайней ферментации и безумного экспериментаторства, на что выразительно указывает цвет Черного квадрата Малевича, в алхимии обозначающий разложение и распад. В ту пору московские тамплиеры, собираясь в своих салонах, пытались найти универсальное знание, что, несомненно, отчасти удавалось применить в режиссерской практике Сергею Эйзенштейну, тщательно изучавшего труды «Московского Сен-Жермена» и брата по розенкрейцерской ложе Владимира Шмакова (1887–1929), автора «Священной книги Тота. Великих Арканов Таро» (Москва, 1916) и «Основ пневматологии. Теоретической механики становления Духа» (Москва, 1922). Последующее ироническое отношение Сергея Эйзенштейна к Ордену тамплиеров Аполлона Карелина не что иное, как защитная реакция на расспросы в отношении уничтоженной большевистскими репрессиями организации, в которой он имел честь состоять, и идеалы которой ему довелось воплощать в своем киноискусстве. Впрочем, с Орденом московских тамплиеров великого режиссера развела именно судьба или, если угодно, необходимость (то есть Черный квадрат), предоставив ему возможность выехать за рубеж в длительную творческую командировку. Останься тогда Сергей Эйзенштейн в России, возможно мы никогда бы не увидели ни «Александра Невского», ни «Ивана Грозного».

19 августа 1929 года Эйзенштейн вместе со своим ассистентом Григорием Александровым и оператором Эдуардом Тиссэ отправился в зарубежную командировку «для освоения звуковой кинотехники», приняв участие в организованном под патронажем Андре Жида, Луиджи Пиранделло, Стефана Цвейга и Филиппо Томмазо Маринетти Международного конгресса независимого кино, прошедшего 3–7 сентября 1929 года в замке Ла Сарра в Швейцарии. 30 апреля 1930 года Эйзенштейн заключил в Париже контракт с американской кинокомпанией Paramount, написав для нее сценарии фильмов «Золото Зуттера», «Черное величество» и «Американская трагедия». В последнем сценарии им разработан метод внутреннего монолога, позволяющего выражать на экране внутренний мир и психологическое состояние героя. Эти сценарии Эйзенштейна высоко оценили классики американской литературы и кинематографии, среди которых Теодор Драйзер и Эптон Синклер, Чарльз Чаплин и Уолт Дисней.

Однако кинокомпания воздержалась от их постановки. Тогда на деньги, предоставленные Синклером, Эйзенштейн, Александров и Тиссэ поехали в Мексику, где в течение года снимали киноэпопею «Да здравствует Мексика!», посвященную исторической антиколониальной борьбе мексиканского народа. Но средств на завершение фильма недоставало. В связи с чем Синклер обратился к руководству СССР с просьбой частично возместить свои затраты. 21 ноября 1931 года Сталин послал Синклеру телеграмму следующего содержания: «Эйзенштейн потерял доверие его товарищей в Советском Союзе. Его считают дезертиром, который порвал со своей страной. Боюсь, люди здесь вскоре потеряют к нему интерес. Очень сожалею, но все эти утверждения являются фактом». В итоге Синклер был вынужден продать отснятые материалы кинокомпании Paramount, которая, преследуя коммерческие интересы, сделала из них несколько фильмов, исказивши замысел Сергея Эйзенштейна.

Но тут, как говорится, нет худа без добра. В мае 1932 года разочарованный и недоумевающий Эйзенштейн возвратился в Москву, вскоре узнав, что годом ранее органами безопасности были проведены репрессии против его собратьев из Ордена московских тамплиеров: многие из них получили большие сроки по 58 статье (антисоветская агитация и пропаганда), а те, кому удалось избежать этого, отправились на долгие годы в ссылку из столицы. Стало быть, его репрессии не затронули благодаря удачному стечению обстоятельств. Он оставался один, когда через три года и тоже в мае умер в Ленинграде его друг Казимир Малевич. Десятилетие их знакомства уже обращалось в историю, впрочем, как и его членство в разгромленном ОГПУ Ордене московских тамплиеров. Однако рыцарем он продолжал себя считать: посвящение, равно как и крещение, никуда не девается. Ртутное тело мастера сформировалось и на поверхности его проступила соль воли. Так Черный квадрат перешел для Сергей Эйзенштейна в иное качество.

Белый квадрат. Воля (1935–1944). Соль философов

Выдающийся русский ученый-индоевропеист, лингвист и филолог Вячеслав Всеволодович Иванов (1929–2017) либо лукавит, либо заблуждается, когда в угоду своим западным почитателям в своей статье «Неизвестный Эйзенштейн – художник и проблемы авангарда. Озорные рисунки Эйзенштейна и «главная проблема» его искусства» выстраивает концепцию миропонимания великого режиссера на основе его фривольных эротических зарисовок: такой подход не просто грубо фрейдистский, но и крайне фрагментарный, предполагающий в личностном фундаменте одни слабости и даже отклонения людей. Это то же самое, как судить о религиозности А. С. Пушкина по его поэме «Гаврилиада» и подобным же хулиганским шаржам. Но ведь, согласитесь, Пушкин с Эйзенштейном никак не Иван Барков, а фрагментарность современной западной трактовки ставит всех троих на один уровень.

И все же в статье Вячеслава Всеволодовича Иванова, лично знававшего на заре туманной юности Эйзенштейна, помимо вовлеченности в юмористические скабрезности режиссера, разоблачаются и потрясающие откровения о нем и его отношении к религии. И, пожалуй, это в ней самое главное. Пребывая в своей длительной творческой командировке в Европе и Америке, Эйзенштейн, пользуясь случаем, вплотную познакомился с римским католицизмом, тогда как православие он знал хорошо по своему церковному детству и отрочеству, проведенному с бабкой Ираидой Матвеевной Конецкой. Вот почему, по словам В. В. Иванова, рассуждающего о фривольных рисунках Сергея Эйзенштейна, «чаще всего мишенью иронии было христианство, в мексиканский период – его католический вариант». И далее: «Эйзенштейн и в этом оказывается созвучным злободневной современности. Ключевский считал, что для России был характерен Бог без Церкви, как для Запада – Церковь без Бога. Такой Бог иногда разрешает глумиться если не над церковью, то над нерадивыми попами (хотя на защиту последних и встает мирская власть)». Последнее как раз очень характерно для фильма «Александр Невский», в котором гротескно изображаемый католицизм перегружен христианской символикой, ну а в дружине князя Александра Ярославича ее немного; тут все по Василию Ключевскому: народное восточное христианство Руси побеждает жесткий институциональный римский католицизм, оставляющий после себя либо пустыню, любо разные синкретические верования, что Сергей Эйзенштейн наблюдал и изучал в Мексике. Хотя в «Александре Невском» раскрывается все тот же извечный библейский сюжет: борьба Давида с Голиафом, где Давидом выступает благочестивый князь истекающей кровью Руси, а Голиафом – бездушная обобщенная римско-католическая система, олицетворяемая никак не меньше, чем Папой Римским (кстати, здесь присутствуют и сокровенные аллюзии на систему советского вождизма, подвергшего Россию своеобразной внутренней оккупации). Есть данные, что при работе над кинополотном Александр Невский Сергей Эйзенштейн и сценарист Петр Павленко пользовались монументальным исследованием графа Дмитрия Толстого «Римский католицизм в России» (Санкт-Петербург, 1876). Отсюда и следует понимать антирелигиозные зарисовки Сергея Эйзенштейна только в качестве защитной скорлупы художника, желавшего показаться «своим» в рядах атеистической советской номенклатуры и таковой же советской творческой интеллигенции: к признанию, почестям и благам быстро привыкают, а лишаться их всегда тяжко.

Впрочем, и обращение Сергея Эйзенштейна к библейской тематике произошло весьма оригинальным образом. Речь идет о кинофильме «Бежин луг», снятом режиссером по сценарию Александра Ржешевского. Его формальной канвой послужила история пионера Павлика Морозова, донесшего на своего отца-кулака и за это поплатившегося жизнью 3 сентября 1932 года. Сергей Эйзенштейн взялся за оный сюжет, поскольку усмотрел в нем библейскую историю о Давиде и его третьем сыне Авессаломе от Маахи, дочери Фалмая, царя Гессура. Авессалом восстал против своего отца помазанника Божия Давида, был разбит им и убит. Здесь опять аллюзия на святого благоверного великого князя Александра Невского, нового Давида, убившего Голиафа-Авессалома, представлявшего агрессивный римский католицизм, узурпировавший в ту пору духовную и светскую власть в Западной Европе. Но советская кинокритика совершенно точно вскрыла теологический подтекст «Бежина луга», и на мастера посыпались обвинения со стороны кинокритики и идеологической цензуры: Главное управление кинопромышленности приостановило съемки, обвинив авторов в мистицизме, в библейской форме, в «чертах извечности», «обреченности», «святости», а уже осуществленный материал оказался забракованным. Это случилось в марте 1937 года, когда по стране разворачивался большой террор. По словам режиссера, ему не хватило всего одиннадцати дней до полного завершения картины, съемки которой начались в 1935 году. К слову, дирекция «Мосфильма» намеревалась возобновить работу над фильмом по другому сценарию Исаака Бабеля, но приказом по Главному управлению кинематографии работы по постановке фильма «Бежин луг» были окончательно остановлены «по причине формализма и усложненности языка картины» (по другим сведениям, приказ вышел от 7 марта 1937 года с формулировкой «ввиду ее антихудожественности и явной политической несостоятельности»). Режиссеру пришлось написать статью «Ошибки “Бежина луга”». Статья увидела свет 17 апреля того же года в газете «Советское искусство», в которой за два с половиной месяца до этого его работа в первоначальной версии называлась сопоставимой с «классическими произведениями искусства». В вышеупомянутой статье от 17 апреля Эйзенштейн, по выражению известного российского искусствоведа Неи Зоркой (1924–2006), «просил извинения за то, что он Эйзенштейн». Судьба картины сложилась трагически: каиново племя от Главного управления кинематографии лихо заметало свои седы. Единственный экземпляр «Бежина луга», по легенде, исчез во время Великой Отечественной войны, когда киностудия «Мосфильм» находилась в эвакуации. Однако монтажер фильма Эсфирь Тобак, сохранила срезки кадров, от фильма также осталось восемь метров кинопленки, режиссерский сценарий в двух вариантах, множество разработок, заметок и рисунков. В 1967 году научный сотрудник Госфильмофонда Наум Клейман и режиссер Сергей Юткевич смонтировали по срезкам «Бежина луга» фотофильм, восстановив ход событий и главные эпизоды первого и второго вариантов кинокартины. Не исключено, что единственный экземпляр этого творения Сергея Эйзенштейна осел в одной из частных коллекций России или за рубежом.

Но пролог к «Александру Невскому» был положен, а Сергею Эйзенштейну удалось избежать обрушившихся на страну политических репрессий. К тому же, в это время уже наметился поворот в сторону положительной переоценки таких государственных деятелей отечественной истории, как Александр Невский, Дмитрий Донской, Петр Великий, генералиссимус Суворов, фельдмаршал Голенищев-Кутузов, адмиралы Ушаков и Нахимов. Здесь опять же важно свидетельство Вячеслава Всеволодовича Иванова о том, что на протяжении своей недолгой жизни великий режиссер всегда относился к великому князю Александру Невскому как к святому: сказывалось воспитание бабушки Ираиды Конецкой, участие его с ней в длительных пасхальных и рождественских службах в соборе Александро-Невской лавры в том числе в литургиях преждеосвященных даров, святых Василия Великого и Иоанна Златоуста; «кадетское» воспитание никак не отпускало классика советского кино и навевало на него ностальгические состояния, что он переживал, еще находясь в рядах Ордена московских тамплиеров Аполлона Карелина: римско-католическая церковь с нечестивым королем Филиппом Красивым казнили Великого магистра Ордена Храма Якова де Моле, тогда как больше чем за полвека до этого события восточно-христианский русский князь сумел одолеть безжалостный каток тоталитарной химеры римского католицизма, удержав Русь в рамках библейского христианства, не дав заразить русскую церковь униатской латинизацией с ее ересями, нововведениями, суевериями и заблуждениями. Отсюда с детства воцерковленному Сергею Эйзенштейну был чужд римский католицизм, с коим он хорошо познакомился в Мексике, всегда покушавшийся в суровую годину отечества на душу греко-русского православия, и его безусловным героем стал русский Давид – Александр Невский, святой его детства и отрочества. Так проявилась волевая линия режиссера от «Бежина луга» (Давид-Авессалом) до будущего киношедевра «Александр Невский» (Давид и Голиаф). Но дальше, мечтая о кинематографическом воплощении образа великого святого благоверного князя Александра Невского, когда желание и волевое усилие слиты воедино, режиссер даже прибегает к невольному лукавству или тактической хитрости, о чем вспоминает Наум Клейман: «Есть рассказ Михаила Ромма о том, как Эйзенштейн, встретив его, спросил, какой сценарий он бы выбрал. Ромм ответил, что, конечно, «Минина и Пожарского»: всё-таки XVII век, известно, как люди выглядели и что там происходило. А что известно об эпохе Невского?! “Вот поэтому, – ответил Эйзенштейн, – мне и надо брать «Александра Невского». Как я сделаю, так оно и будет”» (Клейман Н. И. Александр Невский. Arzamas).

Советский орден Александра Невского, учрежденный в 1942 году. На нем изображен актер Николай Черкасов

И хотя замысел создания фильма об Александре Невском еще сокровенно вынашивался Сергеем Эйзенштейном после знакомства с римским католицизмом за рубежом, в частности, в Мексике, и уже более открыто во время работы над «Бежиным лугом», но сегодня мало кто знает, что фильм «Александр Невский» явился художественным ответом на дорогостоящий немецкий фильм «Триумф воли», снятый по заказу Адольфа Гитлера режиссером Ленни Рифеншталь (1902–2003). Премьера этого масштабного кинопроекта состоялась в Берлине 28 марта 1935 года в кинотеатре «Уфа-Паласт ам Цоо, причем многие приемы съемки и монтажа фильма были позаимствованы немецкой кинодокументалисткой у Сергея Эйзенштейна из его фильма «Броненосец “Потемкин”». И. В. Сталин хорошо осознавал не только творческое эпигонство «Триумфа воли», но и его грандиозное воздействие на все слои европейского населения тех лет. Последнее как раз и объясняет нам, почему Сергей Эйзенштейн подвергся относительно мягкому наказанию за провал «Бежина луга» в эпоху большого террора, вскоре включившись в работу по созданию «Александра Невского», ставшего поистине триумфом воли русского режиссера, развенчавшего линейный навязываемый психологизм выразительных средств немецкой кинематографистки, вовсю пользовавшейся реминисценциями из «Броненосца “Потемкина”». Разумеется, и Сталин, и Эйзенштейн внимательно просмотрели «Триумф воли» Ленни Рифеншталь, послуживший как бы противоположным событийным контекстом для «Александра Невского». Подобные вещи не только важны, но порой играют главную роль в мотивации писателей и художников, музыкантов и кинематографистов, что прекрасно понимал И. В. Сталин. Поэтому для работы над «Александром Невским» были привлечены самые лучшие и яркие представители творческой интеллигенции того периода, объединенные, если угодно, окольцованные железной волей Сергея Эйзенштейна.

Можно сказать, что, благодаря, по сути, неограниченным возможностям, умело использованным Сергеем Эйзенштейном для создания «Александра Невского», фильм стал синтезом всего русского советского искусства того времени: сценарий, составленный режиссером и писателем П. Павленко, трижды правился и переписывался, а консультантами выступали такие маститые ученые, как Артемий Арциховский, Юрий Готье, Николай Грацианский, Александр Савич и Михаил Тихомиров. Кроме того, как отмечал сам Сергей Эйзенштейн, на стилистику фильма повлияли оперы «Жизнь за царя» М. И. Глинки и «Садко» Н. А. Римского-Корсакова; а в некоторых эпизодах ощущаются даже заимствования из поэтики «Слова о полку Игореве», которое тоже собирался экранизировать режиссер, однажды восхищенный эпической фантазией «Нибелунги» (1924 год) своего выдающегося предшественника по немому кино Фрица Ланга (1890–1976), величайшего представителя немецкого экспрессионизма в кинематографе, а впоследствии выдающегося деятеля Голливуда: как выясняется, драматические принципы и пространные приемы именно этого направления киноискусства Эйзенштейн успешно переосмыслил и динамично развил в своем великом «Броненосце “Потемкине”». Отсюда, памятуя о безупречности «Нибелунгов» Фрица Ланга в отображении бытовых деталей и особенностей жизни раннего средневековья, сцены «Александра Невского» тщательно обставлялись старинными атрибутами, предметами интерьера и соответствующими декорациями. Эйзенштейну удалось взять в Эрмитаже для работы княжеское боевое облачение XIII века, по образу и подобию которого были изготовлены доспехи и холодное оружие князя Александра Ярославича. Для фильма удалось собрать и точную копию портативного органа, сведения о котором почерпнуты С. Эйзенштейном и П. Павленко из «Хроник Ливонии», и на котором играл римско-католический монах во время сражения с русскими. В этой связи особое место в фильме «Александр Невский» принадлежит музыке, которую написал выдающийся русский композитор, пианист, дирижер и музыкальный писатель Сергей Сергеевич Прокофьев (1891–1953), с удовольствием принявший предложение написать музыкальное сопровождение к картине, «так как Эйзенштейн оказался не только блестящим режиссером, но и очень тонким музыкантом».

Иван Грозный. Плакат

Обоим мастерам удалось достигнуть полное слияние музыки и пластики, что Эйзенштейн по-немецки называл Gesamtkunstwerk.

Подобная степень нерасторжимого соединения пластического и музыкального компонентов игрового кино, пожалуй, и в наше время мало осуществима, при том, что и фильм, и музыка к нему могут жить самостоятельно и независимо друг от друга, притягиваясь друг к другу общей магнетической энергией, когда это необходимо. Но создание оной синергии принадлежит в равной мере режиссеру и композитору. Вот почему вся музыка из кинополотна образует собой целостное музыкальное произведение симфонической и хоровой музыки, собранное композитором в виде кантаты «Александр Невский», премьера которой блестяще прошла в Большом зале Московской консерватории 17 мая 1939 года. Исполнявший тогда кантату дирижер Самуил Самосуд (1884–1964) позднее вспоминал: «… я как-то особенно ощущал вот эту удивительную слитность музыкальных и зрительных образов, ритмов, синхронность пульсации мыслей, чувств режиссера и художника, действительно говоривших на одном языке. Недаром с таким восхищением вспоминал Сергей Михайлович об удивительной способности Прокофьева «слышать» в звуке пластическое изображение, говорил о редкостной пластичности музыки Прокофьева, наглядно раскрывающей внутренний ход явлений» (С. А. Самосуд. Статьи, воспоминания, письма. / Составитель О. Л. Данскер. – М.: Музыка, 1984).

Последнее неудивительно, поскольку кантата, написанная в контексте сюжетной канвы фильма, состояла из семи частей, в том числе: 1) «Русь под игом монгольским», 2) «Песнь об Александре Невском», 3) «Крестоносцы во Пскове», 4) «Вставайте, люди русские!», 5) «Ледовое побоище». 6) «Поле мертвых», 7) «Въезд Александра во Псков»; и играла роль своеобразного музыкального либретто к фильму. Что равно оказалось новаторским синергетическим итогом творческого тандема двух выдающихся русских людей – режиссера и композитора. Недаром классик Голливуда XX и начала XXI столетий режиссер, сценарист и кинопродюсер Сидни Артут Люмет в своей книге «Как делается кино» (“Making Movies”, 1996) особо подчеркивал: «Единственным музыкальным оформлением, остающимся полноправным произведением искусства, является «Ледовое побоище», написанное Прокофьевым для «Александра Невского». Известно, что Эйзенштейн обсуждал музыку с Прокофьевым задолго до начала съемок, тогда композитор и начал ее сочинять. Говорят, что Эйзенштейн даже монтировал, приспосабливая эпизод к музыке. Не знаю, насколько это соответствует действительности, но даже прослушивая киномузыку на пластинке, я немедленно вспоминаю соответствующую сцену. Они неразделимы – великий эпизод, великое музыкальное сопровождение».

Известный немецкий и американский социолог и теоретик массовой культуры Зигфрид Кракауэр (1889–1966) полагал, что «театральность» фильмов «Александр Невский» и «Иван Грозный» была обусловлена творческой и теоретической эволюцией режиссера: «Когда Эйзенштейн как теоретик начал определять сходные черты кинематографа и традиционных искусств, утверждая, что фильм является наивысшим их достижением, тот же Эйзенштейн, но уже как художник, стал все чаще и чаще переступать границы между фильмом и пышным театральным спектаклем» (Кракауэр, Зигфрид. Природа фильма: Реабилитация физической реальности / Сокращенный перевод с английского Д. Ф. Соколовой. – М.: Искусство, 1974). Но это лишь часть правды, поскольку Кракауэр не знал о причинах, почему Эйзенштейн рассматривал киноискусство как сплав всех искусств, и что его побудило заниматься их синтезом. В начале 20-е гг. Сергей Эйзенштейн познакомился с докладом отца Павла Флоренского «Храмовое действо как синтез искусств», прочитанным последним в октябре 1918 года в Комиссии по охране памятников искусства и старины Троице-Сергиевой лавры. С другой стороны, большевистская власть видела в клубах и кинотеатрах замену православному храмовому служению и христианской церковности. Вот почему только что демобилизовавшийся и прочитавший доклад Флоренского молодой гений и устремился в кинематограф. Для Сергея Эйзенштейна, прекрасно знавшего православные богослужения, кино это прежде всего священнодействие, пусть внешне и квази-коммунистической направленности. Режиссер никогда бы не решился профанировать киноискусства ради денег и общественного положения, как оно профанируется в наши дни. Об этом знал и всесильный вождь СССР, бывший семинарист Иосиф Сталин, почему Эйзенштейну и был поручен «ответ» на «Триумф воли» Ленни Рифеншталь. И закономерным образом фильм «Александр Невский» стал триумфом воли самого Сергея Эйзенштейна, предвосхитившего своим творением победу русского народа и других народов СССР над фашистской Германией. Но ведь соль-воля необходима в священнодействии:

«Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою?» (Мф. 5:13). Так некогда юный прихожанин Александро-Невской лавры, видевший в кинематографе жреческую мистерию, заменившую литургию, сделался достойным поставить священнодействие для самого товарища Сталина, равно как и он хорошо разбиравшегося в православном богослужении.

Красный квадрат. Реализация. Сера философов

Для Эйзенштейна не стоял вопрос, кто сыграет главную роль в киноэпопее «Иван Грозный». Конечно же, Николай Черкасов, уже блестяще исполнивший роль князя Александра Невского в одноименном и до сих пор недосягаемом по синтезу искусств кинополотне. И. В. Сталин давно ждал от представителей творческой интеллигенции масштабного произведения о себе. К слову, от того же А. М. Горького он этого так и не дождался, что, по данным исследователей, и стало причиной скоропостижной смерти главы Союза писателей СССР. После ошеломительного успеха фильма «Александра Невского» осуществить прославление вождя выпало на долю Сергея Эйзенштейна. Последнее оказалось самым настоящим приговором для классика кинематографа. Осознавал ли его Эйзенштейн? Несомненно, но… уже не мог наступить на горло собственной песни. В Сталине он видел Мефистофеля, при котором сам же отказывался быть Фаустом. Всем своим предшествующим творчеством он перерос Фаустовы соблазны и метания, так что его вынужденная вербовка со стороны вождя могла иметь лишь весьма условное значение. С другой стороны, Сталину требовался художник его уровня и никак не меньше. Для него не имело смысла привлечение заурядных, пусть и отмеченных Сталинскими премиями режиссеров, ни одна дюжина из которых пожелала бы стать Фаустами при Мефистофеле, овладевшем половиной Вселенной. Но в случае с Эйзенштейном действовало негласное соглашение, дескать, работаешь, пока меня устраиваешь. Что, собственно, и произошло.

Красный квадрат. Живописный реализм крестьянки в двух измерениях Казимира Малевича. 1915

Первая серия киноэпопеи «Иван Грозный» снималась Сергеем Эйзенштейном во время эвакуации на студии ЦОКС в Алма-Ате, при том, что актеры, как правило, в силу обстоятельств были голодными. Несмотря на спорную историчность сюжетной линии она поражает напряженным духом драматичности и трагичности, превосходящим, пожалуй, даже античные произведения Эсхила и Еврипида. Этот дух по-особому высвечивает и музыкальное сопровождение Сергея Прокофьева. Вместе с тем, бросается в глаза русскость фильма в сочетании церковного со светским, что недалекими и зачастую завидующими кинокритиками воспринималось как вычурность и лубочность; но ведь лубок всегда свойствен комедии и примитивному раёшнику, а здесь торжественный трагизм, устремленный к небу. Вскрывается и основное противоречие русской государственности, в которой уживаются друг с другом греко-православная вера и византийское лукавство, воспринятые ей от начала своего существования. Но иного пути нет, и богатый восточный церковный обряд знаменует этот русский крест. К этому времени Сергей Эйзенштейн уже постиг суть античной древнегреческой трагедии, неразрывно связанной с эллинской религией и способной объективно рассматриваться лишь в ее контексте. Вот почему первая серия «Ивана Грозного» есть пролог священнодействия, в котором личность царя не самодовлеющая, чего хотел бы Сталин, но подчиненная суровой логике исторических событий, порвать которую не могут ни преступления, ни произвольные жестокости, ведь царь – ограниченное человеческое существо. Это то, что было выражено еще в трагедиях Эсхила и Еврипида, и о чем говорила платоническая философия. Так Сергей Эйзенштейн соприкоснулся с областью Провидения, объяв чистое творческое начало или алхимическую серу, что соответствует Солнечному Логосу, за которым пребывает Сам Творец. Так произошла реализация мастера, по существу перешедшего уже грань земного бытия. Он вступил в состояние, когда им правил уже ведший его дух произведения, и он ничего не мог уже с собой поделать. Эта святая одержимость сродни античным трагикам, но напряженность существования в ней истощает мастера.

Отсюда неудивительно, почему вторая серия фильма (сказ второй – Боярский заговор), отснятая практически одновременно с первой, в прокат так и не вышла, оказавшись под запретом. И. В. Сталин усматривал в ней ярко выраженные аллюзии на свое правление. В связи с чем российско-американский кинематографист Слава Цукерман (1939 г. р.), режиссер, продюсер и соавтор сценария культового фильма «Жидкое небо» (1983) говорит о киноэпопее «Иван Грозный» как о «мышеловке», поставленной Эйзенштейном для Сталина. С этим сложно согласиться, поскольку Сергей Эйзенштейн был ведом творческой энергией, а не пытался осознанно критиковать и разоблачать культ личности, пусть и путем метафор и иносказаний. Для мастера подобный подход среднего сатирика оказывался не то чтобы недопустимым, но уже и немыслимым, поскольку его дарование обрело такой уровень, с высоты которого стало бы недостойно и банально засевать торжественную и трагическую канву картины мелкими критическими вольностями в адрес власти. Просто настал момент, когда не мастер как человек уже распоряжался свободой, а дух творческой свободы распоряжался им.

Проект герба рода дворян Эйзенштейнов, изготовленный в Гербовом Отделении, подписан Михаилом Осоповичем Эйзенштейном 04.10.1917, выбран в качестве окончательного варианта в Прошении от 10.10.1917

Осенью 1946 года ЦК ВКП(б) подверг резкой критике новую серию киноэпопеи: «Режиссер С. Эйзенштейн во второй серии фильма «Иван Грозный» обнаружил невежество в изображении исторических фактов, представив прогрессивное войско опричников Ивана Грозного в виде шайки дегенератов, наподобие американского Ку-Клукс-Клана, а Ивана Грозного, человека с сильной волей и характером – слабохарактерным и безвольным, чем-то вроде Гамлета». – Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) О кинофильме «Большая жизнь» 4 сентября 1946.

Вследствие партийной критики была изъята из проката и первая серия «Ивана Грозного». Но Сергей Эйзенштейн предпринимал большие усилия для спасения фильма, обращаясь в письмах к И. В. Сталину с просьбой о приеме. В феврале 1947 года состоялась встреча и беседа Сталина, Молотова и Жданова с Эйзенштейном и Черкасовым. Сталин, Жданов и Молотов высказывают ряд претензий ко второй серии киноэпопеи, предлагая режиссеру продолжить работу над ней, учитывая высказанные замечания. Начались пересъемки второй части. Но болезнь и смерть Эйзенштейна 11 февраля 1948 года остановили работу над ними. Оригинальный вариант второй серии, отвергнутой Сталиным, вышел на экраны в 1958 году по прошествии десяти лет со смерти мастера. От незавершенной третьей серии сохранились только фрагменты и достаточный массив подготовительного материала. Некоторые ее фрагменты, в том числе «Рыцарь Штаден на опричном дворе», были представлены советскому зрителю в 1988 году.

Из всех цветов Сергей Эйзенштейн больше всего ценил черные розы, которые на самом деле бордовые или пурпурные, с той поры, когда разыгрывали еще в начале 20-х гг. по ролям с братьями-тамплиерами из ордена Аполлона Карелина драму Александра Блока «Роза и крест», написанную в 1912–1913 гг. Но ведь роза отражает в себе и багряное солнце, порфиру и серу философов, которую по сути он один смог осуществить своим творчеством после того как его братья по ордену подверглись жестоким репрессиям – и в итоге остаться самим собой. Вся его недолгая, но богатая на события и свершения жизнь, напомнила одинокую розу, взломавшую своим растущим колючим стеблем черную глыбу судьбы-необходимости и внезапно засохшую, как только она вышла на солнечный свет, знаменуя собой слова из драмы Александра Блока: «Сердцу закон непреложный – Радость – Страданье одно!» Так кинематографический триптих Сергея Эйзенштейна совпал с триптихом его друга Казимира Малевича – и завершились три алхимических квадрата жизненного цикла величайшего русского режиссера, авангардиста и мастера магического кинематографа.

22 января 2023 года

Брошенный корабль, или… На границе жизни со смертью и по-над пропастью

Нам не дано предугадать,

Как слово наше отзовется, —

И нам сочувствие дается,

Как нам дается благодать…

Федор Тютчев, 1869 год

Владимир Высоцкий и его посмертная книга «Нерв»

Предыстория: 20 – 1 = 19

О Владимире Высоцком много написано и сказано, и с годами его слава, как поэта и свидетеля эпохи, становится еще более прочной, пройдя испытание временем. Хотя, признаться, и сегодня его песни и стихи, написанные на потребу той навсегда ушедшей советской действительности, вполне актуальны, а порой даже слишком злободневны: речь идет, несомненно, о его полушутливых песенных шаржах о времени и о себе, несших трагикомическое восприятие реальности, но никак не о его военных откровениях под гитару, которые хорошо ложатся в жанр философических баллад, и ставших по сути шедеврами при жизни поэта-песенника.

Однако, оттолкнувшись от всего творчества Владимира Высоцкого, ныне, уже прожив достаточный отрезок времени со дня его смерти, имеет смысл поговорить о влиянии, которое непроизвольно оказало первое посмертное издание его стихотворений «Нерв», вышедшее в свет буквально за десять лет до распада СССР. К сожалению, некоторые данные, сообщенные нами, так и останутся в определенном роде апокрифическими сведениями, если угодно, пересудами и сорочьими вестями, столь нелюбимыми самим Владимиром Высоцким, если вспомнить его Песенку «О слухах»: «И словно мухи, тут и там, ходят слухи по домам, | А беззубые старухи их разносят по умам…». И все же, все же.

Но начнем все-таки с предыстории первого посмертного сборника стихотворений Владимира Высоцкого «Нерв». Безусловно, план «приручить» популярного поэта-песенника у советской власти существовал с начала 70-х, но особенно он усилился, когда Высоцкий принял участие в 1978 году в самиздатовском альманахе «МетрОполь», где было опубликовано 19 его поэтических текстов, среди которых: «Лечь на дно» (в Оглавление не вошло); «Ребята, напишите мне письмо…»; «В тот вечер я не пил, не пел…»; «Рыжая шалава»; «На Большом Каретном»; «На нейтральной полосе»; «Пародия на плохой детектив»; «О сентиментальном боксере»; «О диком вепре»; «Про нечисть»; «Гололед»; «Лукоморья больше нет»; «А люди все роптали…»; «На смерть Шукшина»; «Охота на волков»; «Банька по белому»; «Горизонт»; «Он был хирургом…»; «Диалог». Изначально отбором стихотворений Высоцкого для «МетрОполя» занимались молодые в ту пору писатели Виктор Еврофеев и Евгений Петров, но сам поэт их выбор забраковал, предложив свой вариант из 20 стихотворений. К сожалению, последнее 20-е стихотворение «Баллада о брошенном корабле» не вошла в альманах по чисто техническим причинам. Согласитесь, весьма символическое стихотворение, поскольку спустя менее 13 лет мы увидим в образе одушевленного Высоцким брошенного корабля, севшего на мель, нашу общую страну – СССР. Но ведь случайность есть непознанная закономерность, и в 19 стихотворениях Высоцкого, опубликованных в «МетрОполе», откровенно вырисовывается и число 91, знаменуя собой год, когда корабль СССР окончательно сел на мель, а его команда разбрелась по шлюпкам, разбросанным по океану. Впрочем, эта была первая и последняя публикация, пусть и в самиздатовском альманахе стихотворений Высоцкого, когда в не вошедшем чисто по техническим причинам 20-м стихотворении позднее стала угадываться предначертанная гениальным русским бардом судьба Советского Союза.

Авторы легендарного альманаха «Метрополь». В центре – Василий Аксенов и Владимир Высоцкий. Виктор Тростников – во втором ряду первый слева

Особо хочется отметить, что вышедший в свет тиражом 12 экз. в декабре 1978 года альманах «МетрОполь» собрал под своей сенью совершенно разных по своим взглядам и убеждениям представителей отечественной творческой интеллигенции – от православных мыслителей и патриотов до крайних либералов и даже либертарианцев; их всех объединяло одно: неприятие советской действительности эпохи позднего брежневского Застоя.

До сих пор нам сложно представить любое другое отечественное или эмигрантское издание, сплотившее, пускай и на миг, столь разнонаправленные и разноголосые творческие силы. Однако признаемся, что в сей честной компании Владимир Высоцкий оказался скорее из-за гложущего его чувства безысходности, нежели благодаря своей убежденности, поскольку в публикации стихотворений и песенных текстов барду повсеместно было отказано. По напряженности жизни и творчества Владимира Высоцкого справедливо можно назвать оголенным нервом русской жизни позднего советского периода, но, как часто подобное бывает, этот нерв не дожил до своего воплощения в книжном виде, иными словами, до своего «Нерва».

Опять случай…

Рассмотренная нами случайность, отразившаяся на подборке стихотворений Владимир Высоцкого в «МетрОполе» и здесь сыграла свою, пожалуй, самую значимую роль. Итак, всесильному члену политбюро и главному идеологу страны советов Михаилу Андреевичу Суслову (1902–1982) помощники доложили о выходе в свет в 1981 году в американском издательстве «Литературное Зарубежье» сборника «Владимир Высоцкий. Песни и стихи», составителем которого являлся известный писатель-диссидент Аркадий Львов (1927–2020), эмигрировавший в 1976 году в США продолжатель традиций русско-еврейских писателей Андрея Соболя (1887–1926) и Исаака Бабеля (1894–1940). Единственным разумным и адекватным ответом могло стать только публикация книги Владимира Высоцкого в СССР и в одном из центральных издательств. Сразу же вставал вопрос о составителе оной и авторе предисловия. Считается, что из дюжины знаменитых советских поэтов-песенников выбор секретаря по идеологии ЦК и члена политбюро М. А. Суслова остановился на Роберте Рождественском (1932–1994), секретаре Союза писателей СССР и лауреате Государственной премии СССР за 1970 год, в связи с чем последний вызывается в ЦК, и ему ставятся задачи, чтобы исходя из составления и редактуры показать Высоцкого именно как советского поэта и патриота, пусть и беспартийного.

Из 129 стихотворений, отобранных Робертом Рождественским для «Нерва», львиная доля подверглась исправлению и нещадной редактуре, что, разумеется, не вина последнего и редактора Виталия Мухина: таковыми оказывались требования советской цензуры. Книга была подписана в печать в издательстве «Современник» 10 сентября 1981 года и сдана в набор шесть дней спустя (кстати, в СССР обычно делалось как раз все наоборот: сначала книга набиралась, а потом подписывалась в печать; стало быть, до конца все согласовывалось с надзорными органами). Общий тираж книги составил 55 000 экз., хотя некоторые высоцковеды и коллекционеры оспаривают в ту или иную сторону это число.

Издание сразу же, как считается, разошлось по советским номенклатурным сетям, а на черном рынке стало стоить не менее 200 руб. Над его переизданием (тираж – 50 000 экз.), увидевшем свет по прошествии немногим меньше года, уже работал известный текстолог, литературовед и библиограф Андрей Крылов, благодаря усилиям которого уже удалось избежать чересчур грубых ошибок, жесткого произвола цензуры и внести важные исправления в отдельные стихотворения. Но и этого издания не довелось увидеть советским людям, поскольку его меньшая часть свободно распространялась только через инвалютную сеть «Березка», а большая часть ушла на Запад и в соцстраны в доказательство свободы печати в СССР. К слову, в это время цена сборника варьировалась на черном рынке от 200 до 250 руб., то есть сравнялась в цене со знаменитыми джинсами американской фирмы Wrangler, и многие любители творчества барда предпочитали книгу джинсам. Фотокопии и ксерокопии «Нерва» тогда доходили до 20–25 руб. за штуку при номинальной стоимости одного экземпляра 1 руб. 40 коп. Здесь возникает отнюдь не риторический вопрос: в чем просчитался главный идеолог развитого социализма Суслов, соглашаясь на издание сборника Владимира Высоцкого и поручая его Роберту Рождественскому? Мы полагаем, что скорее всего в тираже, поскольку в условиях тотального дефицита обладание «Нервом» стало тождественно вкушению запретного плода.

Первое посмертное издание в мягкой обложке

«Нерв» сделал свое дело

Во многом участь некоторых знаковых книг сродни судьбе не только их авторов, но даже обществ, их породивших. «Нерв» Владимира Высоцкого – наглядный пример тому. Во времена Перестройки и нового мышления книга переживает второе рождение. «Случайность», допущенная Сусловым, становится уже орудием борьбы против партийно-хозяйственной номенклатуры, в основном приобретавшей и потреблявшей на раннем этапе эту книгу. Поясним: книга способна послужить определенным ферментом для изменения жизни и мира вокруг, если ее содержание входит в резонанс с тем, что нам будет предназначено свыше. Собственно, это и произошло с «Нервом», срок действия которого был случайно или провиденциально проявлен в числе 19-ти опубликованных в «Метрополе» стихотворений Владимира Высоцкого, что в обратном прочтении дает 91.

В 1987, на исходе второго года Перестройки, Владимиру Высоцкому посмертно была присуждена Государственная премия СССР «за создание образа Жеглова… и авторское исполнение песен», ознаменованное третьим изданием в «Современнике» книги «Нерв», когда ее тираж составил 200 000 экз., выйдя в твердом переплете в восьми различных типографиях. Кроме того, своим правом освоения «Нерва» воспользовались союзные и автономные республики. В 1988 году книга вышла тиражом 100 000 экз. в алма-атинском издательстве «Онер», полностью повторив содержание первого издания «Нерва» от 1981 года. В следующем году имело место переиздание «Нерва» тем же издательством и тем же тиражом. Тогда же, в 1989 году, «Нерв» увидел свет в Чебоксарах («Чувашкнигиздат») тиражом 50 000 экз., став по существу перепечаткой второго издания с отличиями только в оформлении. Сам «Современник» выпустил уже четвертое издание «Нерва» тиражом 50 000 экз. (в выходных данных оно названо третьим, а по копирайту и вовсе восходит к 1981 году). В 1990 году «Нерв» вновь издан в Чувашии тиражом 80 000 экз., являясь переизданием книги, вышедшей здесь за год до этого. В Йошкар-Оле Марийское книжное издательство напечатало книгу тиражом 30 000 экз. Последнее ссылалось уже не на «Современник», а на «Чувашкнигиздат», и использовало тот же набор, что и в Чебоксарах. В том же году Общество друзей книги ССР Молдова им. Василе Александри выпустило свою версию «Нерва» – с переставленными местами разделами, без «Песни певца у микрофона» и без вступительного слова Роберта Рождественского, которое заменялось статьей «Духовное поле Высоцкого» Алексея Рэу.

Бесспорно, всяким реформаторским временам и кризисным периодам соответствуют свои книги, служащие в качестве бродильного фермента для процессов, направленных на слом старого ретроградного порядка и усиления пробивающихся явлений нового уклада. И если европейской Реформации начала XVI-го столетия и выходу на европейскую арену протестантизма предшествовала анонимная книга «Письма темных людей», высмеивавшая римско-католическую схоластику и нравы клира Римской церкви, то горбачевскую Перестройку (а по сути неудавшуюся коммунистическую реформацию) сопровождала книга Владимира Высоцкого «Нерв», во многом ее предвосхитившую еще в 1981 году. Вот потому-то «Нерву», сыгравшему роль как бы запущенного часового механизма обратного отсчета или распада СССР и предваряемому единственной отечественной публикацией 19-ти стихотворений Высоцкого в альманахе «МетрОполь», и было отмерено всего десятилетие, ведь 1 + 9 = 10. Тем самым пифагорейский символический числовой ряд, заключающий в себе судьбу (необходимость), свободу и Провидение, подчиняет своему божественному закону страну, некогда победившего диалектического и исторического материализма. Отсюда СССР и превратился в брошенный корабль, от лица которого и говорит Владимир Высоцкий в своем 20-м стихотворении, случайно ли не вошедшем в «МетрОполь».

Обложка альманаха «Метрополь», перепечатанного в 1979 году издательством «Ardis Publishing»

90-е и последующие годы разлучили друг с другом некогда братские республики СССР, и мало кто сейчас уже и помнит имя великого поэта-барда Владимира Высоцкого, разве что старшее поколение, да и во многих сих государствах, возникших на развалинах СССР, продолжается негласная политика дерусификации и русофобии, в которой нет места вообще ничему русскому, а глубинной и откровенной русскости Высоцкому, в отличие от других деятелей авторской песни, не занимать! Тем не менее, «Нерв» сделал свое дело и исполнил свою несколько скрытную миссию, которую многие могли бы расценить как отрицательную. Но тех, кто стремится объективно исследовать тенденции и закономерности мировой и отечественной истории, последнее не должно особо волновать: sic transit Gloria mundi – так проходит Слава мира. К сожалению, вместе с ней проходит и слава книг, ей соответствовавшей и ее сопровождавшей.

Отсюда один из известных биографов Высокого Виктор Бакин отмечает, что грубая идеологически мотивированная редактура и произвольность в отборе стихотворений сделали из «Нерва» при его издании явление «скорее общественной, чем литературной жизни» (Бакин В. В. Высоцкий – «Нерв» // Владимир Высоцкий. Жизнь после смерти. – М.: Алгоритм-Издат/Эксмо, 2011). Высоцковед Марк Цыбульский определенно полагает, что ныне «Нерв» из-за большого количества неточностей представляет только исторический интерес. Однако до сих пор первый советский сборник Высоцкого со своими переизданиями пользуется славой у коллекционеров, среди которых А. и М. Ляховы располагают 15 разными изданиями «Нерва» (одно из них, кстати, вышло под названием «Черное золото»).

Финал и «Восьмое чудо»

Любопытно, что Роберт Иванович Рождественский не включил в «Нерв» «Балладу о брошенном корабле». Таким образом, стихотворение дважды оказалось «за бортом»: один раз по случайности в «МетрОполе»; другой – при составлении «Нерва» вполне осознанно. Последнее можно истолковать, что Рождественский, будучи честным коммунистом, читая саму балладу, нечто предчувствовал и предвидел, и этим объясняется ее отсутствие в содержании. Возможно, он усомнился в художественной ценности стихотворения. Как знать, как знать… Но в данном случае все произошло прямо-таки по Святому Евангелию: «… камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла? Это от Господа, и есть дивно в очах наших?» (От Матфея 21:42).

Баллада о брошенном корабле. Авторская правка для МетрОполя

Так пророческий дар и поэтическая интуиция Высоцкого сумели предсказать благодаря литературному образу брошенного корабля судьбу СССР в недалеком будущем, на чем, вероятно, можно было бы поставить точку, рассматривая балладу как недооцененное в свое время произведение, если бы почти в ее финале не говорилось следующее: «Будет чудо восьмое, и добрый прибой | Мое тело омоет живою водой, | Море, божья роса, с меня снимет табу, | Вздует мне паруса, будто жилы на лбу!» Тут явно аллюзия на новое евангельское крещение живой водой и возрождение никак не СССР, но… России, которая, по мнению самого Высоцкого, оказалась лишенной своего собственного лица в концерте советских республик или, если угодно, квази-государств. Разве не об этом рассуждал Владимир Высоцкий, когда его просили высказаться о России: «… Вопрос хороший и очень серьезный: мое отношение к России, Руси, ее достоинствам и недостаткам. Это не вопрос – это тема, над которой я вот уже двадцать лет работаю своими песнями. Поэтому, если вы действительно хотите узнать мое отношение, постарайтесь как можно больше собрать моих песен…

Ну, если говорить примитивно – я люблю все, что касается ее достоинств. И не принимаю, ненавижу многое, что касается недостатков.

И вот сейчас я хочу вам показать одну песню, в которой, может быть, будет частично ответ на этот довольно серьезный вопрос.

Траву кушаем —

Век на щавеле,

Скисли душами,

Опрыщавели.

Да еще вином

Много тешились —

Разоряли дом,

Дрались, вешались…»

(цит. по книге В. В. Бакина «Владимир Высоцкий без мифов и легенд», глава МЕТРОПОЛЬ», litresp.ru).

В этой связи очень значимы воспоминания о Владимире Высоцком русского православного философа и богослова Виктора Николаевича Тростникова (1928–2017), участника «МетрОполя», озвученные им в разговоре с Марком Цыбульским (США):

«Так вот эпизоды, связанные с Высоцким… Как-то мы, метропольцы, собрались, он спел две песни. Потом мы вдвоем вышли с ним в прихожую, и я спросил его: «Владимир Семенович, а это правда, что песня «Кони привередливые» – это отражение Вашего загробного опыта?» Он ответил: «Да, это правда», – и сказал мне удивительную вещь. Сказал, что он лежал в морге…

М. Ц. – В морге?!

В. Т. – Так он сам мне сказал. А потом ворвалась в больницу его жена Марина Влади, и только благодаря этому его из морга перевели в реанимацию. Так что эта песня – действительно отражение его опыта, но он при этом добавил: «Вы не подумайте, что я действительно видел там коней. То, что я там видел, человеческими словами описать невозможно, у нас таких слов нет. Поэтому я взял ближайшее, что вызывает сходные ощущения – быстрота, обрыв, пропасть, неуправляемость».

Слева на право – Василий Аксёнов, Виктор Тростников и Владимир Высоцкий

Это для меня очень важно было. Мне стало понятно, что там другой мир. Если уж Высоцкий не мог найти слов для описания этого мира, то никто таких слов не найдет. Он же был гроссмейстер слова!

О втором случае я никогда не рассказывал. Он тоже был связан с очередной встречей «Метрополя». Мы разъезжались с этой встречи. За рулем был Андрей Битов, а мы с Владимиром Семеновичем оказались на заднем сиденье. Мы говорили тихо между собой, и он мне сказал: «Вы знаете, я вообще хочу бросить театр, бросить кино, бросить эстраду – и работать за письменным столом». Я не помню, как он точно выразился, но суть была в том, что он чувствовал, что у него появилась новая задача, которую он считал более важной. А потом добавил, что его интересует сейчас Россия, русский народ, русская история. Вот это было то, чем он хотел бы заниматься, отбросив все остальное…» (беседа от 21.12.2013 года; цит. по источнику: http://vysotskiy-lit.ru/vysotskiy/ vospominaniya/trostnikov-iz-vospominanij-o-ysockom.htm).

Стало быть, однажды Высоцкий сам лично пережил это «Восьмое чудо» благодаря Марине Влади, описав свое пламенное существование на границе жизни со смертью и по-над пропастью в стихотворении «Кони привередливые», вошедшем под № 127 в сборник «Нерв», составленный Робертом Рождественским. Нечто подобное, как он полагал, произойдет и с его страной – брошенным кораблем, который из обезличенного коммунистического общежития под названием СССР вновь станет Россией. Что ж, творческая прозорливость его никогда не подводила.

И еще. Владимир Высоцкий родился сорок лет спустя после Сергея Эйзенштейна с разницей в три дня, учитывая, что день рождения последнего 22 января. Оба русских гения появились на свет в дни попразднства Богоявления или Крещения Господня. Сам праздник связан с обновлением в погружении в живую воду и стихии естества, о чем и написал в «Балладе о брошенном корабле» Владимир Высоцкий. Однако, если кинорежиссер в «Броненосце Потемкине», ставшем синонимом мирового кинематографа, запечатлел гибель исторической России из-за бунта на корабле (поскольку символ России и есть броненосец), все же робко веря в ее возрождение, то поэт-бард уже прозрел в бунте на судне как гибель СССР, так и воскресшую Новую Россию в «восьмом чуде», в своей недооцененной и случайно выпавшей из «МетрОполя» и не включенной в «Нерв» «Балладе о брошенном корабле». И что бы там кто ни говорил, мы видим, как это чудо совершается на наших глазах, и броненосец встает на свой рейд.

Человек с гениальностью сумасшедшего

К 335-летию со дня рождения Эммануила Сведенборга

В меня вместятся оба мира, но в этот мир я не вмещусь.

Я – суть, я не имею места, и в бытие я не вмещусь.

Все то, что было, есть и будет – все воплощается во мне.

Не спрашивай. Иди за мною. Я в объясненья не вмещусь.

Эти строки выдающегося ирано-азербайджанского поэта Сеида Имадеддина Насими (1369–1417) в классическом переводе на русский язык Константина Симонова можно справедливо отнести к великому шведскому естествоиспытателю, рационалистическому философу, толкователю и интерпретатору Библии, христианскому теософу и мистику, основоположнику учения Новой церкви Эммануилу Сведенборгу (1688–1772), 335-лет-няя годовщина со дня рождения которого выпала на 8 февраля 2023 года. Да не смутят вас данные русских и англоязычных справочников – согласно им, дата рождения великого ученого определяется как 29 января. Однако Шведская энциклопедия уточняет, что это в соответствии со старым стилем, поскольку в ту пору, наряду с григорианским, в разных областях Швеции еще использовался и юлианский календарь. Впрочем, оказанное им влияние на всю христианскую европейскую цивилизацию, причем, на наш взгляд, как положительное, так и отрицательное, сегодня трудно переоценить, поскольку оно преодолело грани времени и пространства, отразившись в настоящем на том положении вещей, которым мы обладаем. Никогда не следует преуменьшать значения теологии. Последнее, как выясняется, может привести к непоправимым для общества последствиям, ведь к той же пресловутой секуляризации Запада приложили свои гениальные усилия наставник со своим учеником: Исаак Ньютон и Эммануил Сведенборг. Но с чем, вы спросите, это связано. Ответ вполне очевиден: прежде всего с тем, какие усилия предприняли оба для разрушения общехристианской догматики. А они по существу титанические и сообразные талантам двух энциклопедистов-полиматов.

Исаак Ньютон и Эммануил Сведенборг

До сих пор мало кто в нашей стране и за рубежом касался взаимоотношений двух гениальных ученых, поскольку они оказывались на самом видном месте, что зачастую и не замечается. Да и воздействию именитого англичанина на молодого тогда шведа не придавалось значения, хотя последнее принципиально для всей будущей теософии Эммануила Сведенборга.

Итак, Эммануил Сведенборг был сыном Еспера Сведберга и его жены Сары Бем (Behm), дочери горного мастера и асессора Альбрехта Бема; отец великого ученого и теософа происходил из семьи богатого бергсмана, а потому много путешествовал, изучал теологию и придерживался пиетизма, а однажды, вернувшись на родину, в Стокгольм, настолько поразил шведского короля Карла XI своими суждениями относительно религии и морали, что позднее получил степень профессора богословия в Уппсальском университете и должность настоятеля собора, будучи затем рукоположенным в сан епископа в Скаре. Именно Еспер Сведберг придерживался того мнения, что ангелы или бесы присутствуют в повседневной жизни людей и не существует четкой грани между физическим и духовным мирами, что, разумеется, сильно повлияло на сознание его сына Эммануила, с другой стороны, со школы не выносившего консервативно-лютеранскую догматику с ее учением о безусловном предопределении и спасении верой (в 1719 году род Сведбергов был возведен в Шведское рыцарство, и с этого времени его представители получают фамилию Сведенборг). В 1709 году Эммануил, тогда еще Сведберг, окончил философский факультет университета в Уппсале и в 1710 году совершил большое путешествие по Европе, посетив Францию, Германию и Нидерланды, прежде чем оказаться в Лондоне, где он остановится на следующие четыре года. Тогда же ему посчастливилось познакомиться в английской столице с самим Исааком Ньютоном (1642–1727), слушая его лекции по физике, механике и философии и, вероятно, посещая его тайный богословский кружок, где и был индоктринирован в тайном антитринитаризме и унитаризме Ньютона. Сегодня, пожалуй, только этим можно объяснить истоки последующего антитринитаризма самого Сведенборга: в этом плане сложно поверить, чтобы он опирался лишь на данные своих видений; скорее всего, как нам представляется, имела место его предварительная индоктринация со стороны Исаака Ньютона. Да и дальнейшее пребывание девственника Сведенборга в Лондоне, разве не говорит о том, что он являлся даже квази-епископом, наследником и продолжателем унитарианского дела другого девственника – автора «Математических начал натуральной философии»? Богословская миссия сэра Исаака Ньютона, учитывая его антитринитарные воззрения, не могла быть легальной в условиях государственного статуса Англиканской церкви, но оба ученых мужа, наставник и ученик, были весьма озабочены именно исправлением исторического христианства: один с привлечением классиков средневекового иудаизма; другой – на основании своих видений. Исаак Ньютон, по известным причинам, не мог публиковать свои теологические тексты; зато Эммануил Сведенборг нашел форму преподнесения общих с Ньютоном концепций в виде потусторонних откровений, что расценивалось не в качестве богословия, но – литературы. Уловка оказалась своевременной и работающей.

Дворянский герб рода Сведенборг, введенного в Шведский рыцарский дом под № 1598 в 1719 году

Отсюда, принимая во внимание вероятную индоктринацию Сведенборга Ньютоном, произошедшую в промежутке с 1710 по 1714 гг., можно опровергнуть классическую периодизацию биографии шведского ученого, когда его жизнь разбивается на две части: до 1744 года, в который он получил откровение, и после него, что знаменует собой проповедническую деятельность Сведенборга вплоть до его смерти в 1772 году. Тогда все становится на свои места: выдающийся в своих естественно-научных открытиях сын епископа из Скары всю жизнь мечтал о духовном служении и подержанный в своем желании крипто-теологом Ньютоном в итоге возглавил их совместный проект, известный нам под названием Сведенборгианской или Новой церкви и стремящийся к исправлению исторического христианства, в том числе римского католицизма, протестантизма и православия. Действительно гипотетический проект двух европейских гениев был грандиозным. Однако он мог отнюдь не исправить, а лишь разрушить христианское домостроение, послужив теологическим тараном для разрушения его фундамента, о чем мы и расскажем ниже.

Отношение Эммануила Сведенборга к Символу веры Святого Афанасия Великого

Это одно из главных свидетельств, по которому следует судить о фундаментальном влиянии теологии Исаака Ньютона на визионерские концепции Эммануила Сведенборга, правда, у последнего отрицание кредо Святого Афанасия запечатлевается не посредством логического аппарата английского мыслителя, а благодаря уловленному мистическому откровению, но суть одна и та же, разве что со следующим различием: Ньютон отрицает Святую Троицу с позиций арианства, тогда как воззрения Сведенборга на Тринитарный догмат за годы мистического опыта претерпевают изменения, пройдя путь, как представляется от смягченного арианства учителя до монархианского модализма, что определенно явствует из таких трудов Сведенборга, как «Апокалипсис открытый» и «Божественная любовь и божественная мудрость». Для Сведенборга, как и некогда для Савеллия, епископа Птолемаиды Пента-польской в Ливии III-го столетия, три божественные Ипостаси суть модусы Единого Бога, а вера в Святую Троицу это тритеизм.

Эммануил Сведенборг. Портрет Карла Фредерика фон Бреды

В соответствии с подобной логикой, если существуют три модуса Единого Божества, то почему их не может быть меньше, скажем, двоица, или больше, например, четверица, пятерица и т. д. Здесь Сведенборг, избегая апории и признавая вневременной характер Божества, упрощает доктрину своего наставника Исаака Ньютона, утверждавшего неравенство Отца и Сына на том основании, что некогда во Вселенной существовал только Отец, а Сын появился позже. Но это верно лишь для системы координат линейного времени, а для вечности, преломленной на плоскости, тайнообразующее исхождение Сына от Отца может происходить и одновременно в нелинейной вечности, что вполне очевидно даже с точки зрения формальной логики. Отсюда Символ веры Святого Афанасия Великого нерушим, а кредо Сведенборга объясняет свою троичную модальность, просто отталкиваясь от закона соответствия (correspondentia) триад, что никак не применимо к высшему порядку и приводит к смешению имманентного с трансцендентным, да и число модальностей может развиваться от монады в множество, переходя от персонифицированного в уже обезличенный пантеизм в духе Бенедикта Спинозы: условный рубеж, обозначенный модальностями Сущего, прорывается, и человечество подвергается нисхождению в свою среду разных духов – от высокоорганизованных и разнонаправленных до обезличенных и элементалей. Разумеется, незавидная перспектива.

Что-то сродни обещанному в апокалиптические времена. Впрочем, именно это мы и наблюдаем во всех духовидческих трудах Эммануила Сведенборга, написанных после 1744 года. Напомним здесь, что о смешении физического и духовного пространств (все же отделенных для нас, христиан, друг от друга, хоть и пребывающих во всеединстве, но неслиянных) говорил своему сыну Эммануилу епископ Еспер Сведберг; и не идет ли здесь речь об особом роде прелести или одержимости, передавшейся от отца сыну? Как знать, как знать, ведь гениальность всегда идет рядом с помешательством и порой далека от здравомыслия, а нахождение в подобных пограничных состояниях оказывается иногда свойственным и для рационалистических философов, каков сам Сведенборг. Не думаем, что его случай уникален: просто причиной тому послужили родовая предрасположенность, пересмотр и забвение главного догмата христианства и прелесть, выраженная в уверенности, что на тебя возложена великая миссия исправления христианства. И результат после всего этого, где спустя два с половиной века только несколько десятков тысяч последователей, разве что неистово издающих многие доктринальные труды своего основоположника, признаемся, весьма скромный.

Опрокинутое бытие: от религиозной доктрины к литературе. Сведенборг и Россия. Андрей Тарковский и шведский теософ

Другое дело, что, изначально приняв форму литературных произведений, сведенборгианство оказало существенное влияние как раз на литературу. Но это, согласимся, уже определенная профанация самой доктрины, пусть и с эстетическими целями. В свое время франко-швейцарский мыслитель Дени де Ружмон (1906–1985), один из протагонистов единой Европы, в своей книге «Любовь и Западный мир» показал вехи профанической трансформации сакрального мифа о Тристане и Изольде от эпоса кельто-германских народов до американских комиксов и голливудских триллеров. По такому же образу происходит и эволюция с произведениями Эммануила Сведенборга: сначала они дышат религиозным воодушевлением и прозелитическим усердием, постепенно превращаясь в не всегда захватывающую научную фантастику. В этом смысле Сведенборг один из пионеров и создателей оного жанра в европейской литературе. Жюль Верн спустя столетие шел по его стопам, ведь главное в научной фантастике постоянное наложение друг на друга времен и пространств, расположенных в разнонаправленных плоскостях при единстве линейного действия произведения, становящегося как бы сечением, средоточием, образующим вокруг себя сюжетные движения, чего никак не скажешь о фэнтези, где разрушается это центровая составляющая. Вот почему фэнтези есть иррациональное явление в литературе, тогда как фантастика сугубо рациональное и даже рационалистическое, имеющее у своих истоков естественнонаучный гений Сведенборга, пусть и объятый определенным видом одержимости, о чем мы сказали выше. Отсюда же, учитывая онтологический монизм и существование в одном и том же месте разных форм физической и духовной жизни у Сведенборга, проистекает и его концепция параллельных миров, а фантастические сочинения Эдгара Алана По и Николая Гоголя как бы ее последующее воплощение и продолжение магическими художественными средствами. И поскольку вся русская литература вышла из гоголевской «Шинели», постольку вся научная фантастика произошла от книги Эммануила Сведенборга «О небесах, о мире духов и об аде», ведь с момента ее издания ее герои и завсегдатаи уже плотно заселили все мыслимое и немыслимое пространство литературных произведений. За Сведенборгом пришел Эрнст Амадей Теодор Гофман (1776–1822), сильно сместивший жанр фантастической сказки в сторону фэнтези, да и сама готическая литература возникла как реакция на духовидческие трактаты Сведенборга, когда в 1764 году из-под пера Хо-раса Уолполла (1717–1797), 4-го графа Орфорда, вышел первый готический роман «Замок Отранто», повествующий о цепочке трагических и загадочных событий, происходивших на юге средневековой Сицилии при князе Манфреде.

Стефан Малларме (1842–1898) некогда отмечал, что бытие существует для того, чтобы войти в книгу. Это высказывание сделано им более ста лет спустя после смерти Эммануила Сведенборга. Но ведь огромное теософское и литературное наследие последнего само по себе и есть попытка втиснуть бытие в книжные рамки – поистине титанический порыв, на который способны лишь гении масштаба Исаака Ньютона и Эммануила Сведенборга, когда в отработанной породе их титаномахии мы получаем такие произведения, как, с одной стороны, «Властелин колец» Джона Толкина, а с другой – «Двенадцатую планету» Захарии Ситчина. Так, вызывая опасения в церковных кругах и восхищение в образованном сообществе, духовидческие труды Эммануила Сведенборга пришли в Россию во второй половине XVIII-го столетия. Тогда, в эпоху Екатерины Великой, на Руси распространилось франкмасонство, к слову, особо не поощряемое матушкой-императрицей, и к рассмотрению связей с ним Сведенборга мы обратимся дальше.

Первые переводы из Сведенборга появились на русском языке около 1780 года, когда ярославский судья Н. Ф. Малышкин завершил работу над своим переложением с латыни «Рая и Ада». Однако текст так и остался в рукописи, хотя заглавие на титульном листе, выполненное типографским шрифтом, говорит о том, что книга предназначалась для печати. Кстати, в русской литературе впервые имя Сведенборга упоминается у поэта Державина в оде 1808 года, в которой каждая из шести строф заканчивается рефреном: «Прав ты, прав ты, Сведенборг». У А. С. Пушкина мы встречаем упоминание шведского теософа в эпиграфе к пятой Главе «Пиковой Дамы»: «В ту ночь явилась ко мне покойница баронесса фон В***. Она была вся в белом и сказала мне: «Здравствуйте, господин советник!» Шведенборг».

Неравнодушным к Сведенборгу оказался главный русский языковед и филолог XIX-го столетия, автор «Толкового словаря живого великорусского языка» Владимир Иванович Даль (1801–1872), сделавший сокращенный перевод на русский язык «Откровенного Апокалипсиса» Сведенборга, который в единственном рукописном экземпляре хранится, ожидая своего часа, в библиотеке Сведенборгианского общества в Лондоне. Особо подчеркнем, что, начиная с середины позапрошлого столетия, в России складывается свой неформальный круг почитателей шведского теософа, возглавляемый бывшим декабристом А. Н. Муравьевым, а впоследствии нижегородским губернатором, устроившим на службу к себе в губернское правление двух переводчиков трудов Сведенборга – Александра Николаевича Аксакова и Валериана Александровича Клиновского. Первый являлся племянником замечательного писателя Сергея Тимофеевича Аксакова, приходясь двоюродным братом знаменитым славянофилам Аксаковым. Он перевел сочинение Сведенборга «О Небесах, о Мире Духов и об Аде», выпустив его в Лейпциге по цензурным соображениям в 1863 году. Позднее издал там же свои собственные философские труды: «Евангелие по Сведенборгу» (1864 год) и «Рационализм Сведенборга: критическое исследование его учения о св. Писании» (1870 год). Он вполне объективно рассматривал Сведенборга в качестве предшественника спиритизма и издавал в Лейпциге после выхода в отставку свой альманах “Psychische Studien” («Психические Исследования»), посвященные оному модному тогда религиозно-философскому учению, разработанному Алланом Кардеком. Вот и еще одно преломление сведенборгианства наряду с научной фантастикой, готикой и фэнтези.

Что касается Клиновского, то он занимался переводами произведений Сведенборга в течение 20 лет, что в результате составило 13 000 страниц. Им переведены с латыни: фрагменты «Небесных Тайн», полные тексты «Четырех Учений», «Божественной Любви и Божественной Мудрости», «Нового Иерусалима и его Небесного Учения», «Коня Белого», «Планет и их Обитателей», немного не завершен перевод «Откровенного Иерусалима», тогда как «Увеселения Премудрости о Любви Супружественной» исполнены только наполовину. К сожалению, его переводы постигла та же судьба, что и вышеупомянутую рукопись В. И. Даля. После смерти переводчика его рукописи оказались в руках у самарского врача-гомеопата Боянуса, переславшего их в 1889 году в библиотеку Сведенборгианского общества в Лондоне. Вопреки высокому качеству перевода ни одна из них до сих пор не опубликована (Leonard Fox. Translating the Theological Writings of Swedenborg into Russian (unpublished paper). – Личный архив автора).

Выдающийся русский богослов и филокатолик Владимир Соловьев весьма сдержанно и даже нейтрально относился к духовидческим построениям шведского теософа, что явствует из статьи о Сведенборге, написанной в 1900 году для «Энциклопедического Словаря Брокгауза и Эфрона». Придерживаясь концепции всеединства, Соловьев, однако, не разделял одного из главных положений Сведенборга о том, что физический и духовный миры существуют одновременно: у русского философа платонический и ортодоксально-христианский подход к этой проблеме, утверждающий вневременное значение духовного мира. В этом смысле, даже принимая духовный монизм гегелевского толка, Соловьев очень далек от главного католического богослова Фомы Аквинского, чье логическое и абсолютное завершение проявляется в смешении духовного с физическим в теософии Сведенборга. Стало быть, никак не неотомиизм, а именно сведенборгианство представляется венцом томизма с прибавлением сюда учения о «волшебной материи» иезуита Тейяра де Шардена.

Некоторые исследователи все же склонны преувеличивать влияние, оказанное Сведенборгом на Соловьева в контексте софианского мировоззрения последнего. Бесспорно, Соловьев был знаком с произведением Сведенборга «Божественная Любовь и Мудрость» в переводе от 1827 года Степана Джунковского, но на его представления о Вечной женственности и Софии, Премудрости Божией оказали воздействие мистические философы, жившие раньше Сведенборга, в том числе Гихтель и Бёме, возможно, Кнорр фон Розенрот, а также источники по иудейской и иудео-христианской каббалистике. Да ведь и сам Сведенборг в отношении них выступает эпигоном, пусть и весьма оригинальным.

По-своему любил Сведенборга и восхищался им русский символист Андрей Белый, увлекавшийся многими духовными практиками Востока и Запада и ставший в конце концов адептом антропософии Рудольфа Штейнера. В своем стихотворении «Первое Свидание» автор замечательного романа «Петербург», созданного им в результате «наития» за несколько недель в 1912–1933 гг. (угадывается влияние шведского теософа), пишет: «Ты, Любовь – как роза, | Ты, Вера – трепетный восторг, | Надежда – лепетные слезы, | София – горний Сведенборг!». В 1914 году Андрей Белый опубликовал малым тиражом в 201 экз. сочинение Сведенборга «Увеселение премудрости о любви супружественной». Вскоре издание стало библиографической редкостью.

Со своей стороны, польский поэт и лауреат Нобелевской премии по литературе Чеслав Милош в своем большом эссе «Достоевский и Сведенборг» высказывает предположение, что Ф. М. Достоевский мог познакомиться с шведским теософом, приобретя в 1865 году аксаковский перевод его сочинения «О Небесах, о Мире Духов и об Аде». Сопоставление обоих гениев, разумеется, уместно, но в нем автор развивает скорее жанр сравнительных творческих биографий, сопровождаемый типологией произведений, что само по себе ценно и полезно, хоть и не говорит о каком-либо значимом влиянии последнего на первого. Благодаря таланту автора, спасающему его от уклонения в риторику, эссе читается на одном дыхании, но содержит заблуждения и ошибки в интерпретации антитринитарных ересей, особенно когда автор желает оправдать Сведенборга. К тому же, Милошу мало знакома христология Восточной церкви, и он в трактовке двух писателей опирается на пресловутый томизм, ставший неотомизмом, что в случае с Достоевским по меньшей мере некорректно: Достоевский воспринимал римский католицизм отчужденно, а Милош все время пытается примирить потомка литовских шляхтичей Пинского повета Романовичей-Достоевских с мировоззрением папизма, пусть исходя уже с сугубо секулярной стороны. Как бы то ни было, эссе Чеслава Милоша это заложенный камень в основание Литературного Плутарха, чем занимались и выдающиеся французы Поль Валери и Андре Моруа. Правда, вопрос якобы критического воздействия Сведенборга на Достоевского в нем остается нераскрытым. Да и глубокий, порой иррациональный психологизм героев Достоевского плохо объясним механистическими демоническими пространствами Сведенборга, к которым все сводится у Чеслава Милоша. У Достоевского это холодное дыхание Вселенной, отражаемое на подсознании и вносящее в него зерна роковой необходимости, прорастающие в образах Раскольникова, Свидригайлова, Ставрогина, Верховенского и князя Мышкина. Опять же Чеслав Милош трактует Сведенборга уже как фантаста, но тот являлся не фантастом, а основоположником благодаря своему творчеству будущих фантастики и фэнтези, когда между понятием основоположника и самим образовавшимся жанром существует еще определенное расстояние во времени. К тому же, Сведенборг свято верил во все свои видения, а у Милоша он фокусник, играющий своим богатым воображением, иллюзионист, строящий воздушные замки.

Древо жизни. Жертвоприношение. Кадр из одноименного фильма Андрея Тарковского (1986 год)

Здесь следует отметить, что одновременно существующие параллельные миры Сведенборга мы обнаруживаем в творчестве выдающегося русского режиссера Андрея Тарковского (1932–1986), по сути отобразившего духовное пространство шведского теософа в своем фильме «Солярис» (1972 год) по мотивам одноименного романа польского писателя Станислава Лемма: отечественный кинематографист намеренно переносит центр тяжести фильма на морально-нравственные проблемы человечества, когда фантастические элементы играют второстепенную роль, а на переднем плане оказывается загадочная проблематика человеческих психологии, парапсихологии и коллективного бессознательного. Все это происходит в смешении духовных и физических существ, времен, событий, вещей, чем достигается феноменальный катарсис, действующий от уровня подсознания. Безусловно, Андрей Тарковский, снимая этот фильм, познакомился с творчеством Эммануила Сведенборга, во всяком случае с произведением «О Небесах, о Мире Духов и об Аде», поскольку наиболее сильные и тонкие аллюзии кинополотна вызывают в памяти дерзкие и оригинальные пришедшие из «потустороннего» воззрения северного визионера. Однако и последний фильм Тарковского «Жертвоприношение» (1986 год) наводит нас на мысль о древе жизни в духовном видении Сведенборга. Это наиболее сложный фильм Тарковского: он дуалистичен, поскольку толкует об обоих жертвоприношениях – ложном и истинном. В данном контексте жертвоприношение писателя и бывшего актера Александра (пусть оно и сделано с целью прекращения ядерной войны), совершившего адюльтер с горничной Марией, которую считают ведьмой, является ложным, о чем свидетельствует и сожжение своего дома Александром, и его отъезд в сопровождении санитаров в психиатрическую лечебницу; в то время как жертвоприношение его немого сына, Малыша по фильму, истинное, поскольку он каждый день упорно поливает сухое посаженное им дерево, за что ему возвращается в итоге дар речи, когда он вдруг говорит: «В начале было слово. Почему, папа?». Последнее нас отсылает к Сведенборгу, ведь в засохшем дереве Тарковский изобразил Древо жизни шведского теософа, чтобы некогда на нем возник плод в виде яйца, из которого и появился первый человек Адам. Опять же к Тарковскому пришла от Сведенборга идея личного Апокалипсиса, запечатленного в книге последнего: он один для Александра, которого увозят в психиатрическую больницу; другой для его сына, ибо он благодаря своему жертвоприношению служил Богу в духе и истине. Другое дело, что божественное начало у Тарковского («Солярис») понимается чисто в пантеистическом смысле: это мыслящий не персонифицированный мировой океан, непрерывно производящий образы, существа и вещи. Не отсюда ли происходит и близкий к гностическому антитринитаризм Эммануила Сведенборга? Согласно с которым творение развивается по нижеследующим этапам: Божество (мыслящий океан, Эйн-Соф каббалистов) → Христос, Сын Божий → Ангелы и демоны → Древо жизни → Яйцо Адама → Адам и Ева → начало человеческой истории. Значит, пантеистическое Божество (мыслящий мировой океан) осознало Себя до того предела, когда проявило в рождении Сына Божия, занявшегося творением по своему образу и подобию. Отсюда вполне логически объясняется монархианский модализм Сведенборга, как выясняется, противостоящий арианскому антитринитаризму своего учителя Исаака Ньютона, хотя оба и критикуют ортодоксальный Символ веры Святого Афанасия Великого. В данном миропонимании Сведенборг и разгадавший его Андрей Тарковский приближаются к эллинистическому неоплатонизму (концепция Прокла Диадоха о начале и первой демиургической триаде), тогда как Исаак Ньютон остается в традиционной иудейской парадигме теологии, если вспомнить, что любимым и настольным произведением великого английского ученого, на котором он частично основывал свой антитринитаризм, было «Путеводитель заблудших» (или «Путеводитель растерянных») Маймонида, рационально обосновывающее средневековый иудаизм в категориях философии Аристотеля. Разумеется, Древо жизни у Сведенборга и Тарковского есть аллюзия на древнескандинавское космологическое дерево Иггдрасиль, вокруг которого сосредоточено все сущее, в том числе Девять Миров: на нем принес себя в жертву древнерусский и скандинавский бог Один, прообразуя тем самым будущее распятие Сына Божия Иисуса Христа, ведь крест для христиан такое же Древо жизни.

На всем этом строится большое различие в отношении к Сведенборгу между Андреем Тарковским и Чеславом Милошом: первый всерьез и чутко воспринимал откровения и планетарные странствия визионера; второй подходил к нему как к стимулирующему воображение и фантазии литературному и культурному феномену. Отсюда несравнимые результаты: два гениальных фильма Тарковского и добротное эссе Милоша «Достоевский и Сведенборг», но не более. Так повелось, что режиссеры по разным причинам часто скрывают свои источники, а в случае с Андреем Тарковским нам удалось раскрыть один из подобных.

Между тем русский писатель, на творчество которого Сведенборг оказал безусловное влияние, это Михаил Афанасьевич Булгаков со своим романом «Мастер и Маргарита». Прежде всего в нем ярко отображается концепция шведского теософа об одновременном существовании физического и духовного миров и, как следствие, параллельных вселенных, а планетарные путешествия свиты Воланда несут откровенную аллюзию на сочинение Эммануила Сведенборга «Планеты и их обитатели». Отец писателя Афанасий Иванович Булгаков (1859–1907), богослов и историк церкви, всю жизнь исследовавший протестантизм, в том числе методизм и англиканство, не мог обойти стороной и франкмасонство, сильно интегрированное в английское и североамериканское государства. Во многом благодаря нему, написавшему книгу «Современное франкмасонство в его отношении к церкви и государству» (Киев, 1903), главный роман его выдающегося сына стал в некотором смысле литературным палладиумом тайн вольных каменщиков. Пристрастившись к морфию, последний воочию лицезрел опрокинутое в нашу действительность бытие демонических сведенборгианских персонажей.

Отсюда, как нам представляется, чисто прикладной и связанный с историей франкмасонства интерес Михаила Булгакова, единственного представителя и мастера магического реализма в СССР, пусть и проявленного посредством психостимуляторов, к мировоззрению и произведениям Эммануила Сведенборга, связи которого с тайными сообществами мы постараемся осветить далее по тексту.

Эммануил Сведенборг и тайные общества его времени

Доктор Сэмюэль Джейкоб Хайим Фальк или Фалькон и шведский теософ

Это довольно сложный вопрос с учетом того, что сведенборгиане и последователи Новой церкви всегда отрицали любое участие своего основоположника в подобных организациях, что, впрочем, и не удивительно. С другой стороны, сам Сведенборг вряд ли ограничивал себя в контактах с появившемся тогда на исторической арене франкмасонством, поскольку, одновременно являясь ученым и визионером, живо интересовался эзотерическими традициями. Да и сама по себе жизнь в Лондоне того времени и вращение в его образованных кругах уже предполагала именно это. Протагонист философии интегрального традиционализма, полиглот и эзотерик Рене Генон, к слову, принятый в 1916 году в Капитул Сведенборгианского устава франкмасонства, никак не отрицал того, что шведский теософ состоял в ордене. Если Рене Генон все же несколько уклончиво зачисляет в ряды вольных каменщиков Сведенборга, то Жан-Мари Рагон, известный франкмасонский историк и великий офицер в Ордене тамплиеров Иерусалима великого магистра Бернара-Раймона Фабре-Палапра, с уверенностью говорит о принадлежности к нему и другим тайным сообществам знаменитого визионера. К тому же, он отдает ему пальму первенства в создании так называемого иллюминатского и эзотерического франкмасонства. Тут уж действительно о Сведенборге свидетельствуют его франкмасонские дела. Рагон уверенно называет шведского теософа реформатором ордена вольных каменщиков, создавшего свой собственный устав и учредившего в нем иерархию высших степеней, несущих аллюзию на священнослужителей Иерусалимского Храма и рыцарей-тамплиеров. Мартинист Жерар Анкосс (Папюс) считает, что вдохновителями Сведенборга на этом поприще были представители Ордена Розы и Креста старой шведско-немецкой системы, в своей среде сохранявшие тайны и ритуалы исторического Ордена Храма, упраздненного и уничтоженного по указу французского короля Филиппа Красивого в начале XIV-го столетия. Однако, как гласит предание, воспроизводимое французским оккультным писателем Элифасом Леви (бывшим аббатом Адольфом Луи Констаном) в его «Истории магии», перед ликвидацией тамплиеров Великий магистр Яков де Моле создал четыре тамплиерских ложи: в Неаполе для Востока, в Эдинбурге для Запада, в Стокгольме для Севера и в Париже для Юга. Стало быть, одно из тайных подразделений запрещенного ордена переносилось в Стокгольм и вполне могло дожить в том или ином виде до конца XVII-го столетия.

Тот же Жерар Анкосс полагает, что Эммануил Сведенборг благодаря франкмасонству желал создать светское рыцарство Христово, подобное Ордену Храма, с целью возрождения первозданной христианской идеи в своей чистоте и борьбы с иезуитами, служившими князю миру сего и стремившимися к мировому господству под прикрытием христианства.

Для пущей верности обратимся к Жану-Мари Рагону, который в следующих словах повествует о франкмасонском ремесле Эммануила Сведенборга:

«Сведенборг устанавливает свое творческое существо в Иисусе Христе, едином Боге, жизни, любви, премудрости, тепле, свете; он объясняет книги еврейской религии, как писания непрерывной аллегории, всегда обладающей двойным смыслом. Согласно его системе, смерть существует в человеке только внешне, ведь в этот момент он возрождается в будущую вечную жизнь и воскрешается навсегда, становясь ангелом.

Сведенборг передал Мартинесу де Паскуалису идею его обряда Избранных Коэнов, соответствующего библейской и христианской теософии, который достаточно распространился в Германии и в наиболее значительных городах.

Книга Бытия обеспечила обряд Сведенборга программой его трех первых степеней и прохождением всего посвящения, в котором Всемогущий, аллегория великого Архитектора вселенной, дает жизнь неофиту, выходящему из хаоса, дающему присягу сдержанности, во избежание блуда, игр, женщин легкого поведения, супружеской измены, и верности Ордену. И поскольку, согласно Библии, человек создан из грязи и праха земного, постольку сей наставник добавил к масонским символам образы элементов, каковыми являются: сосуд с перемешанной землей, другой сосуд, наполненный водой, и глиняная чашка с тлеющими углями. Обряд насчитывает восемь степеней, разделенных на два храма: 1-й храм: 1. Ученик, 2. Подмастерье, 3. Мастер, 4. Избранник; 2-й храм: 5. Подмастерье Коэн, 6. Мастер Коэн, 7. Великий архитектор или рыцарь-командор, 8. Рыцарь Кадош.

Доктрина первого храма соответствовала сотворению человека, его непослушанию, его наказанию, скорбям тела и духа, что реально и отображалось в посвящении. В мистериях говорится, что когда человек благодаря новой жизни, святой и образцовой, реинтегрировался в своем первоначальном достоинстве и в полезных трудах взыскивал свои первоначальные права, то тогда он приближался к своему Творцу благодаря новой умозрительной жизни, воодушевленной божественным дыханием, становясь посвященным избранным Коэном; в получаемых им инструкциях он познает оккультные знания во всех их частях, которые ему позволяют узнать секреты естества, высшую химию, онтологию и астрономию.

Уильям Блейк. «Ветхий днями» или «Великий архитектор»

Баал Шем из Лондона. Портрет доктора Фалька работы Джона Синглтона Копли

Во время принятия посреди храма чертятся круги, отражая собой универсальную планетарную систему и солнце в центре. Великий Всемогущий объясняет и раскрывает, каким образом действует мистерия творения и пр. (Регеллини – Reghellini, 2 vol., p. 434).

Вот мнение Бюре де Лоншана (Buret de Longchamps) об этом реформаторе, которого справедливо упрекают в том, что он был слишком доверчивым и слишком вдохновенным:

“Эммануэль Сведенборг, после того как написал несколько сочинений по математике, физике, астрономии; и после того как смог размышлять над мистериями христианства; завершает верой в свое путешествие по духовному и небесному миру; он общается со своими покойными друзьями, которые перед ним появляются в форме ангелов, и мнит, что сам Бог открывается ему, поручая восстановить христианскую Церковь. С этого мгновения он бросает все земные вещи, делая своими обыкновенными спутниками ангелов; странствуя по планетам и светилам, он проводит там частые конференции с небесными духами, которые, когда он притязает, перед ним появляются. Этот человек, пребывавший в откровениях, особенных видениях и думавший, что обрел ключи от Апокалипсиса, является автором Чудес неба и преисподней и Планетарных и южных Земель; он утверждает, что все сообщающееся с ним было создано в мире духов, существующим между небом и землей. Он оставил по себе своих воодушевленных сторонников. Врачи, натуралисты и филантропы оказываются еще более или менее связанными с его сектой вовсе не потому, что они занимаются поиском нового Иерусалима, и вовсе не потому, что рассматривают Сведенборга как человека, вдохновленного духом Бога, и даже не потому, что считают его заживо перенесенным в другие миры; но они убеждены, что благодаря его догмам и проистекающей из них морали, они могут делать добро людям, распространять полезные истины, поддерживать благотворительные организации; именно с таким взглядом они объединились в Сведенборгианское братство. Эти сектанты очень распространены не только в Швеции, но и в Англии, Голландии и на Севере” (Les Fastes universels).

Однако Бюре де Лоншан не знал того, что Сведенборг являлся лунатиком и имел видения» (Рагон, Ж.-М. Масонская ортодоксия. Об оккультном масонстве и герметическом посвящении. – СПб.: Алетейя, 2018. Перевод с французского Владимира Ткаченко-Гильдебрандта).

Здесь следует подчеркнуть, что именно Эммануил Сведенборг явился вдохновителем, а по сути протагонистом обряда Ордена рыцарей-масонов избранных коэнов вселенной. Жерар Анкосс (Папюс) сообщает, что в 1760 году шведского теософа в Лондоне посетил франко-испанский по происхождению офицер Мартинес де Паскуалис, посвященный им во все степени сведенборгианской системы, кому было поручено распространять ее во Франции. Собственно, Мартинес де Паскуалис являлся душеприказчиком Эммануила Сведенборга, но пережил последнего всего на два года и умер в Сан-Доминго в 1774 году. Однако обрядовая часть теургии избранных коэнов Сведенборга и Мартинеса де Паскуалиса вошла затем в высшие степени Исправленного шотландского устава франкмасонства (професс и великий професс), учрежденного на основе реформированного Устава Строгого тамплиерского послушания в 1762 году Жаном Батистом Виллермозом: именно по этому уставу в Москве в конце XVIII-го столетия действовала Достопочтенная ложа «Трех знамен» во главе с Петром Алексеевичем Татищевым (1725–1810; орденское имя Peter или Еques a signo triumphale). Стало быть, Исправленный шотландский устав, очень распространенный ныне в франкмасонских послушаниях Франции, где в Великой национальной ложе (GLNF) он теперь главный, и является вместилищем традиции аутентичного Сведенборгианского обряда.

Вообще современная английская исследовательница Марша Кейт Шучард (Marsha Keith Schuchard) говорит, что франкмасонская деятельность в Лондоне шведского теософа была преднамеренно окутана секретностью, а в ложи он входил либо как Брат Инкогнито, либо как Брат Эммануил, без указания фамилии. Причина тому – участие Сведенборга в франко-шведских якобитских заговорах, направленных на свержение Ганноверской династии. Оказывается, часто уезжая из Лондона и возвращаясь сюда в период между 1744 и 1772 гг., он действовал в качестве секретного агента французского короля и франкофильской партии в Швеции, известной как «Шляпы». Король Людовик XV, состоявший в тайном Ордене тамплиеров, лично субсидировал анонимную публикацию теософских трудов Сведенборга в Лондоне в качестве прикрытия для его шпионской деятельности. Для своей теософской и разведывательной деятельности Сведенборг использовал сеть масонских лож в Англии и Швеции, связанных со своими братскими организациями во Франции, Голландии, Германии, России и Польше. В Лондоне Сведенборг часто посещал таверну Queen’s Arms на Уэллклоуз-сквер, где проходили работы франкоязычной ложи вольных каменщиков, куда принимали и евреев. Непосредственным соседом шведского теософа по лондонскому пребыванию являлся выкрест доктор Сэмюэль Джейкоб Фальк или Фалькон, еврейский алхимик и каббалист, которого стали уважать и бояться, как одного из «Высших Неизвестных» иллюминатского тамплиерского франкмасонства (Hermann Adler, “The Baal Shem of London,” Transactions of the Jewish Historical Society of England (1908) 148-73). Как считает вышеупомянутая исследовательница, тайно связанный с радикальными саббатианцами Польши и французскими агентами Стюарта, Фальк обучал Сведенборга каббалистическим техникам транса, которые якобы откроют путь в новое духовное и политическое тысячелетие. Вместе с Фальком Сведенборг принимал участие в деятельности «Устава семи степеней», теневого франкмасонского ордена, возглавляемого бывшим французским офицером, агентом якобитов и талантливым гравером Пьером Ламбером де Линто (W. Wonnacott, “The Rite of Seven Degrees in London,” Ars Quatuor Coronatorum [AQC] 39 (1926): 63–98; George Draffen, “Some Further Notes on the Rite of Seven Degrees in London,” AQC 68 (1956): 94-110). Именно Пьер Ламбер де Линто, он же Питер Ламберт, ввел теософию Сведенборга в свои высшие степени и создал ряд сложных иероглифических гравюр, которые старались приобрести многие европейские вольные каменщики, поскольку верили, что в них содержится ключ к каббалистическим тайнам, коими некогда обладали Фальк и Сведенборг (Erich Lindner, The Royal Art Illustrated, trans. Arthur Lindsay (Graz: Akademische Druck, 1976) 136-46). В высших степенях устава Ламбера де Линто важную роль играл сведенборгианский символический термин «Лос», блестяще запечатленный впоследствии выдающимся английским поэтом-мистиком Уильямом Блейком: Los это кузнец вечности, времени, анаграмма или палиндром латинского Sol, черное солнце, «вечный пророк» – не правда ли, напоминает скандинавского Тора.

Уильям Блейк. Лос, кузнец вечности с молотом в руках из книги «Песнь Лоса», копия B, из коллекции Библиотеки Конгресса, США

Так сложилось, что существующий ныне Сведенборгианский устав франкмасонства непосредственного отношения к шведскому теософу не имеет, а возник благодаря усилиям французского лекаря Бенедикта Шастанье (1739–1816), основавшего еще в 1767 году в Лондоне общество теософов-иллюминатов для распространения анонимных произведений Эммануила Сведенборга, ритуалы которого коренились в символизме шведского визионера. Но лично Шастанье, как выясняется, не довелось познакомиться со Сведенборгом. Несколько позже маркиз де Томе, подружившийся со Сведенборгом во время посещения последним Парижа в 1769 году, оказывая содействие своему брату королевскому библиотекарю Ж. П. Моэ в переводе сочинений Сведенборга на французский язык, учредил в 1773 году в Париже особый Сведенборгианский обряд франкмасонства. Три года спустя Шастанье узнал, что автором пропагандируемых им книг являлся Эммануил Сведенборг, и решил создать франкмасонское сообщество с теми же целями: публикация и распространение произведений шведского теософа. Так возникло «Всемирное Лондонское общество содействия Церкви Нового Иерусалима», в которое, как считается, вошли: Питер Вульф, Майкл Арне, генерал Чарльз Рейнсфорд, лорд Перси, преподобный Томас Хартли, доктор Хасбенд Месситер, доктор Уильям Спенс, Эдвард Маубах, Фрэнсис Бартелемон и Генри Серванте; его поддерживали также художники Ричард Косуэй и Филипп Жак де Лутербур, почитавшие Сведенборга и сочувствующие франкмасонству.

Но еще в 1775 году Шастанье и маркиз де Томе познакомились в Париже, вступив в основанное здесь братство «Филалетов», занимавшееся исследованием франкмасонского герметизма и символизма, в том числе осмыслением теософии Сведенборга и Фалька. Последний, скоропостижно скончавшийся 17 апреля 1782 года, освятил в 1777 году кольцо-талисман для встретившегося с ним в Лондоне герцога Шартрского, в то время Великого мастера Великого Востока Франции, которое должно было ему обеспечить восшествие на французский престол. Герцог Шартрский получил титул герцога Орлеанского, став в революционное лихолетье гражданином Филиппом Эгалите: он погиб под гильотиной 6 ноября 1793 года. Однако герцог Филипп Эгалите успел передать кольцо из лазурита, полученное от Фалька, своему сыну Луи-Филиппу Орлеанскому, который и стал королем Франции в 1830 году. Вообще уже упоминавшийся нами доктор Фальк заслуживает того, чтобы ему еще посвятить несколько слов. Он родился в польской Галиции в Подгайце, происходя из общины еврейского мессианского деятеля Саббатая Цви. Он рано стал известен своими каббалистическими практиками, а по счастливой случайности избежал сожжения как колдун в Вестфалии, был изгнан архиепископом курфюрстом Кельнским: тогда Фальку предоставил убежище в Гольцминдене в своем замке граф Александр Леопольд Антон фон Рантцау, где он проводил каббалистические эксперименты в присутствии семьи графа и дворян (сведения о чем содержатся в воспоминаниях сына Георга Людвига Альбрехта фон Рантцау “Mémoires du comte de Rantzow” p. 2 and pp. 197–223, Oxford Univ.). Около 1742 года Фальк отправился в Англию. Здесь он приобрел славу как в еврейских, так и в нееврейских кругах за свои каббалистические практики, основанные на использовании таинственного Имени Бога, поэтому стал известен как «Баал Шем» – «Мастер (Божественного) Имени». Говорят, что однажды Фальк спас Большую лондонскую синагогу от уничтожения огнем с помощью магической надписи, которую начертал на ее дверных косяках. Кроме Филиппа Шартрского, впоследствии герцога Орлеанского, алхимик-каббалист поддерживал отношения с франкофильской якобитской эмигрантской партией в Лондоне, в том числе с князем Чарторыйским и маркизой де ла Круа. К слову, его клиентом был и международный авантюрист Теодор фон Штайн, притязавший на корсиканский трон: с помощью алхимических экспериментов Фалька он надеялся получить достаточно золота для «возвращения» своего королевства. Каббалист содержал свою алхимическую лабораторию в одном из домов на Лондонском мосту. Исследователи предполагают, что Фальк познакомился со шведским провидцем Эмануэлем Сведенборгом во время пребывания того в Голландии в 1730-х гг. В своей ранней книге «О бесконечном» (1734 год) шведский визионер повествует о своих встречах с «другими умами», одним из которых, как выясняется, был Фальк. Любопытно, что Сведенборг поселился в Лондоне через два года после Фалька и прямо по соседству с ним. Вряд ли это оказалось совпадением. Об участии обоих в «Уставе семи степеней» нами говорилось выше. В 1770-е гг. после смерти Эммануила Сведенборга Сэмюэль Джейкоб Хайим Фальк присоединился к сторонникам египетской масонерии графа Александра Калиостро и, говорят, весьма преуспел в его лотереях. Под конец жизни он владел большим домом на Уэллклоуз-сквер в Лондоне и подарил серебряную Тору Большой синагоге Лондона. Как и Сведенборг, Фальк вел дневник, содержащий записи снов и каббалистические имена ангелов: его можно посмотреть в библиотеке Объединенной синагоги в Лондоне. В 2002 году Михал Орон опубликовал написанный на иврите мистический дневник и биографию Фалька вместе с дневником его помощника Цве Хирша из Калиша.

В тот период со Сведенборгианским обрядом связывали еще имя знаменитого мистика и алхимика Дом Антуана Жозефа Пернети (1716–1796), бывшего аббата Бенедиктинского ордена и автора «Мифо-герметического словаря», создавшего в 1786 году Общество иллюминатов Авиньона, в составлении ритуалов которого использовались произведения шведского теософа. Но опустошения Великой Французской революции, затем якобинский террор оставили только память о сведенборгианском Обществе иллюминатов Авиньона.

Сведенборгианский обряд франкмасонства в версии Шастанье и маркиза де Томе был возрожден в 1870 году в качестве герметической организации, вновь угаснув к 1908 году. Его старался возродить Жерар Анкосс (Папюс), но после смерти его преемника по мартинистскому ордену Тедера (Шарля Детре) в 1918 его опять пришлось усыпить. В то время его Великим мастером в Британской империи являлся сэр Джон Яркер (1833–1913), будучи одновременно Великим иерофантом египетского обряда Мемфис-Мисраим. В 1982 году патент на Сведенборгианский устав был передан английским франкмасоном Десмондом Бурке в своем кабинете в Британском музее итальянскому историку франкмасонства Микеле Морамарко, который после пересмотра ритуалов и с разрешения Бурке воссоздал его в Италии под названием «Antico Rito Noachita» («Древний устав ноахидов»), состоящий из шести степеней: 1. Ученик, 2. Подмастерье, 3. Мастер неофит, 4. Теософ иллюминат, 5. Синий брат, 6. Красный брат. Что касается Исправленного шотландского устава (христианского, мистического и аристократического), содержащего в высших степенях теургию коэнов Сведенборга и Мартинеса де Паскуалиса, то он существует непрерывно с 1782 года, когда и возник в результате реформы обряда Строгого тамплиерского послушания барона фон Хунда.

Закон соответствия и два Гермеса

Мой друг замечательный журналист и писатель Александр Ибрагимов в беседе со мной, импровизируя, назвал Эммануила Сведенборга реинкарнацией Трисмегиста, что по сути соответствует действительности, учитывая масштаб обеих личностей. Только стоит добавить, что шведский теософ – это Гермес Эпохи Просвещения, намного более значимый, чем все ее Вольтеры, Дидро, Даламберы и Руссо вместе взятые, отрицавшие реальность потустороннего и много сделавшие для вхождения Франции в эпоху опустошений революционного террора.

И в самом деле, Эммануил Сведенборг использовал даже один и тот же философский инструментарий с Гермесом Трисмегистом, созданный последним. И Хорхе Луис Борхес эпатирует, когда говорит, дескать, Сведенборг придумал свои соответствия для того, чтобы найти обоснование своему учению в Библии. Отсюда каждое слово Священного Писания имеет по Сведенборгу, как минимум, два значения буквальное и символическое, тогда как познакомившийся со Сведенборгом в юности выдающийся французский эзотерик Антуан Фабр д’Оливе насчитывал их уже три, прибавляя к ним уже аллегорическое в своем «Восстановленном древнееврейском языке», хотя Данте Алигьери намного веков раньше видел четыре значения каждого места священного текста. В итоге здесь из классиков никто не ушел дальше Оригена или основоположника христианской теологии Филона Александрийского. Хотя все это, разумеется, герметический метод, восходящий к легендарному полубогу получеловеку Гермесу-Атланту или Тоту: «Правда! Уверенность! То, в чем нет сомнений! То, что вверху, происходит от того, что внизу, а то, что внизу, происходит от того, что вверху, творит чудеса с одной [вещью]. Как все вещи были из Единого. Его отец – Солнце, а мать – Луна. Земля носила его в своем чреве, и Ветер питал его в своем чреве, как Земля, которая станет Огнем. Питайте Землю из того, что тонко, с наибольшей силой. Он восходит от земли к небу и становится правителем того, что вверху, и того, что внизу» (из «Китаб Устукус аль-усс аль-тани» (ок. 850–950), «Средней книги», приписываемой Джабиру ибн Хайяну). И разве не поднимаемся мы в этом законе соответствий к тому мыслящему океану, который увидел в произведениях шведского теософа и отобразил в «Солярисе» великий русский режиссер Андрей Тарковский? Разве не об этом нам говорит символический термин «Лос» (он же Sol) якобитского «Устава семи степеней» Пьера Ламбера де Линто, в котором главную роль играли Эммануил Сведенборг и его иудейский друг доктор Сэмюэль Джейкоб Хайим Фальк? И в блестящем стихотворении Уильяма Блейка, написанном по закону соответствия, речь идет именно об этом: «Из пламени солнца, что ввысь поднялось, | Могущества полон, явился мне Лос. | Он внешнему глазу – солнцем утренним | Казался, но Лоса увидел я – внутренним» (Перевод В. Потаповой, Los the Terrible, 55–58. 1802).

Мыслящий океан в «Солярисе» (1972 год)

Стало быть, «Лос», таинственный символический термин лондонской франкмасонской организации XVIII-го столетия, слился с «Солярисом»: так замкнулась цепь соответствия многотомной теософии Эммануила Сведенборга, заключая в себя пространство, время и параллельные многомерные миры, непостижимые для восприятия и чувств в юдоли физического существования. Ненавистное Хорхе Луису Борхесу кольцо Вечного возвращения заключает нашу Вселенную, и образы, некогда произведенные мыслящим океаном, снова проявляются на физическом и духовном плане, как были проявлены Гермес Трисмегист и многие сотни лет спустя Эммануил Сведенборг, в чем также мы ощущаем неотвратимое действие закона соответствия.

Большую часть жизни пребывая на грани реального и потустороннего, Эммануил Сведенборг умер 29 марта 1772 года в возрасте 84 лет, как говорят, во время своего нового видения, оставаясь до конца верным себе и просто не вернувшись тогда в свое тело. Надеемся, что посмертная участь его благоприятная несмотря на заблуждения, высказанные им в отношении христианской догматики. С тех пор он занимает место среди таких титанов человеческого духа, как Гермес Трисмегист, Моисей, Платон, Аристотель, Александр Македонский, Филон Александрийский, Юлий Цезарь, Плотин, Прокл Диадох, Святые Василий Великий и Иоанн Златоуст, Авицена, Леонардо да Винчи, Христофор Колумб, Исаак Ньютон, Федор Достоевский, Никола Тесла, Альберт Эйнштейн, Сергей Королев, Андрей Тарковский и др. Визионерское наследие этого человека с гениальностью сумасшедшего, как его называли современники, не устаревает, а многие произведения уже переведены на хинди и на японский языки. Не ослабевает до сих пор интерес к шведскому теософу и в нашем Отечестве вне зависимости от различных организаций, претендующих на конфессиональную преемственность от него, которые своей деятельностью зачастую даже сужают распространение его влияния на окружающий мир, поскольку подобным личностям космического порядка чужды разнообразные рамки и возводимые людьми препоны, ибо сказано у Сеида Имаддедина Насими:

Вселенная – мой провозвестник, мое начало – жизнь твоя, —

Узнай меня по этим знакам, но я и в знаки не вмещусь.

Предположеньем и сомненьем до истин не дошел никто.

Кто истину узнал, тот знает – в предположенья не вмещусь.

Поглубже загляни в мой образ и постарайся смысл понять, —

Являясь телом и душою, я в душу с телом не вмещусь.

Я жемчуг, в раковине скрытый. Я мост, ведущий в ад и в рай.

Так знайте, что с таким богатством я в лавки мира не вмещусь.

Я самый тайный клад всех кладов, я очевидность всех миров,

Я драгоценностей источник, – в моря и недра не вмещусь.

Хоть я велик и необъятен, но я Адам, я человек,

Я сотворение вселенной, – но в сотворенье не вмещусь.

Все времена и все века – я. Душа и мир – все это я!

Но разве никому не странно, что в них я тоже не вмещусь?

Я небосклон, я все планеты, и Ангел Откровенья я.

Держи язык свой за зубами, – и в твой язык я не вмещусь,

Я атом всех вещей, я солнце, я шесть сторон твоей земли.

Скорей смотри на ясный лик мой: я в эту ясность не вмещусь.

Я сразу сущность и характер, я сахар с розой пополам,

Я сам решенье с оправданьем, – в молчащий рот я не вмещусь.

Я дерево в огне, я камень, взобравшийся на небеса.

Ты пламенем моим любуйся, – я в это пламя не вмещусь.

Я сладкий сон, луна и солнце. Дыханье, душу я даю.

Но даже в душу и дыханье весь целиком я не вмещусь.

Старик – я в то же время молод, я лук с тугою тетивой,

Я власть, я вечное богатство, – но сам в века я не вмещусь. <…>

В своей философической и исторической зарисовке мы постарались раскрыть определенные вехи из биографии великого ученого-естествоиспытателя, философа, теолога, франкмасона, теософа и визионера Эммануила Сведенборга, с 1739 года являвшегося иностранным членом Санкт-Петербургской академии наук. Уповаем на то, что наш этюд не навеял скуку на читателя, поскольку мы, не впадая в риторику, рассказали не только о доселе неизвестных подробностях лондонского пребывания и окружения Сведенборга, но хотя бы мимолетно ухватили эхо его визионерства, отразившееся на последующих произведениях литературы и искусства. В любом случае, исследуя и познавая, мы искренне рассчитывали внести свою лепту ad majorem Dei gloriam – к вящей Славе Господней!

Золотое яблоко Ньютона, или Встреча на росстанях

Посвящается 380-летию со дня рождения Исаака Ньютона

Развилка времени

Есть истории, которые с годами все четче проявляются в твоей памяти: они как бы долгое время созревают в твоей душе и, подобно старому вину, стремящемуся всех удивить своим хмелем и насыщенностью, выходят на поверхность спустя десятилетия. Толчком для них может послужить какое-нибудь обстоятельство или дата. Последняя, кстати, и оказалась контрапунктом нашего повествования. Итак, буквально неделю назад я обнаружил, что 4 января по новому стилю исполнилось 380 лет со дня рождения Исаака Ньютона, и сразу же перед глазами встала нечаянная встреча, связанная с его именем, которую мне довелось осмыслить только сегодня – по прошествии почти тридцати лет. Отпечатавшись невыразимой матрицей в глубине моей памяти, она все это время сама по себе жила во мне, но раскрылась в новом качестве, когда я на праздник Сретения Господня взглянул на знаменитый портрет пятидесятилетнего Исаака Ньютона кисти художника Готфрида Кнеллера. Разумеется, Сретение Симеона Богоприимца и благочестивой вдовы Анны с божественным Младенцем и Спасителем Мира было предопределено от вечности, но что за существо назначает наши человеческие встречи, ведь глубокий и даже провиденциальный смысл некоторых из них ты постигаешь лишь на пространстве прожитых лет, так сказать в растяжении собственной души, как выразился бы Блаженный Августин? Его познали ветхозаветные пророки, и с ним жаждал встречи Исаак Ньютон. С другой стороны, все великие люди отнюдь не лишены заблуждений, которые способны отразиться в оптике зеркал времени и, преломившись в ошибки, роковым образом повлиять на судьбы иных людей. Вот уж воистину случайность есть непознанная закономерность, на каждом шагу подстерегающая смертного: ее сложно предугадать и математическим способом, хотя последнее как будто удается известному афганскому математику Сидику Афгану. Саму случайность, разумеется, можно определить, как временную развилку человеческой судьбы в контексте Божественного Промысла: это как витязь на распутье, на росстанях – обратной дороги нет (поскольку она в прошлом, а его уже нет), а есть путь налево, направо и вперед (их еще нет, но они в потенции). Что к концу жизни и понял Ньютон, желая узреть и познать управляющую сим невидимую женственную сущность, присутствие которой ощущали евреи, находясь в Иерусалимском Храме. Добился ли гений оного свидания, ради которого оставался девственником, своеобразным монахом в миру или назореем всю свою долгую жизнь? Но приступим к нити нашего повествования.

Спутник по купе

На дворе стояла середина 90-х гг. В ту пору я являлся молодым офицером пограничной службы. И помнится, как довольно тяжело переболел тогда вирусной инфекцией после чего был отправлен в очередной отпуск в Кисловодск, в наш санаторий, чтобы благодаря тамошней минеральной воде убрать последствия перенесенной хвори. В один из дней конца сентября, накануне Крестовоздвижения, после 20.00, я вошел в купе поезда «Москва – Кисловодск», и как только расположился на своем нижнем месте, в купе зашел весьма пожилой человек со своей авоськой, в которой лежало несколько яблок сорта «Антоновка», и вместительной сумкой, из которой тут же вынул и положил на столик старую книгу, взятую уже в коленкоровый современный, к сожалению, слепой переплет: на нем тут же оказалась сетка с яблоками. «Здравствуйте, молодой человек! Прошу любить и жаловать:

Первое русское издание одного из главных сочинений Исаака Ньютона. Его автор и увидел в купе поезда

Виктор Венедиктович Антонов, министр пищевой промышленности Татарской АССР на пенсии». В ответ я сам лапидарно представился, глядя на сетку с яблоками и подумав про себя, что за оксюморон – Антонов с антоновскими яблоками? Старик угадал мое немое недоумение и, не дожидаясь моей реплики, сам бодро кинул в мою сторону: «А, вы об этом! Ей-богу это случайно: проживающая в Москве дочка дала мне яблоки со своей дачи в дорогу. Ну а вообще забавно, конечно: Антонов и “Антоновка”».

Поезд тронулся – в четырехместном купе нас было двое, и никто уже больше не потревожил наш путь до Кисловодска. К слову, оный представитель партийно-хозяйственной номенклатуры на отдыхе был прекрасно одет, а вскоре и переоблачился в свой натуральный спортивный костюм Adidas… Прошло некоторое время, мой сосед, прочитав от корки до корки весь свежий номер «Российской газеты», предложил мне выпить с ним «Арарат – Праздничный», подаренный ему коллегами – армянскими пищевиками. Наш диалог плавно полился, ускоряя свое течение под стук колес, но тут иссяк коньяк, и я предложил своему собеседнику продолжить наши прения в вагоне-ресторане, на что он вежливо отказался, сожалея о некачественных напитках, разливаемых в питейных заведениях на колесах. Затем он взял книгу, окончательно уничтожив натюрморт, и вперил свои глаза в ее содержание, оказавшись в наполовину сидячем положении, забросив ноги на полку. Меня тут же объяло любопытство, согнав со своего места нахлынувшую было скуку из-за невозможности продолжения банкета. «А что за книга, Виктор Венедиктович?», – поинтересовался я, быстро трезвея. «Это не просто книга, а реликвия и, можно сказать, мой талисман, доставшийся мне от лучшего друга-фронтовика. С тех пор как его не стало, она всегда путешествует со мной, объехав и облетев половину Советского Союза и социалистические страны – Венгрию, Польшу, Чехословакию, ГДР, Югославию…». Признаться, я бы не удивился, если бы она оказалась Библией, Псалтирью, быть может, даже увлекательным романом, который можно много раз перечитывать. Но увиденное меня поразило: я открыл ее пожелтевший титул и с удивлением прочитал: Ис. Ньютонъ. Математическiя Начала Натуральной Философiи. Перевод съ латинскаго съ примѣчанiями и поясненiями А. Н. Крылова Флота Генерала,

Заслуженного Профессора Николаевской Морской Академiи, Ординарного Академика Императорской Академiи Наук…».

«Самое интересное, что вы, молодой человек, первый, кто за столько лет полюбопытствовал у меня об этой книге, которая всегда со мной в дороге – как бы предупреждая мое изумление и одновременно распаляя желание узнать, проговорил бывший министр пищевой промышленности Татарской АССР. И тут же наполовину утвердительно и наполовину вопросительно добавил: «Значит мы встретились не просто так, но как?..». После чего рассказал мне историю из своей фронтовой молодости, навечно поселившуюся и нисколько не тускнеющую в моей памяти, которая впоследствии здесь излагается: в ней чудно переплетаются судьбы Исаака Ньютона и студента с мехмата МГУ Василия Кирпичникова, добровольцем ушедшего на фронт и оказавшегося витязем на распутье, о чем уже выше говорилось. Воистину траекторию нашей жизни часто определяют именно книги. Что касается Ньютона, то для него подобной книгой являлось только Священное Писание.

Яблоко с Древа познания добра и зла и яблоко Ньютона

Предположим, если бы наша праматерь Ева по наущению змея не сорвала яблоко с Древа познания добра и зла, то по созревании не упало бы сие яблоко на землю? Однако мне представляется, что это одно и то же яблоко, перенесенное Господом Богом через тысячелетия в Усадьбу Вулсторп в Линкольншире, где его было позволено поднять молодому Исааку Ньютону, девственнику, спасавшемуся в родном имении от эпидемии чумы, охватившей Кембридж с округой. Стало быть, грехопадение и лишение девственности произошло благодаря срыванию Евой яблока с Древа познания добра и зла, тогда как закон всемирного тяготения Исааком Ньютоном был открыт благодаря падению на него яблока в его саду, иными словами, этот закон для человечества разоблачил девственник, в чем мы обнаруживаем силу Провидения, сущность за ним стоящую, к мистическому браку с которой стремился гениальный британец, посвятив ее постижению и познанию всю свою долгую жизнь. И что-то мне подсказывает, что яблоком, упавшим на Ньютона, был плод сродни нашей «Антоновке», поскольку Усадьба Вулсторп находится значительно на север от Лондона и вполне благоприятна для такого сорта яблок. С другой стороны, не оказалось ли то самое свалившееся на Ньютона яблоко в то же время и яблоком раздора, ведь оный плод в реальном и символическом выражениях способен служить человеку, как выясняется, и во благо, и в пагубу?

Собственно, Исаак Ньютон разделял определение Божества герметических философов, данное в «Асклепии», одном из трактатов Герметического корпуса, приписываемом древнеегипетскому богу Тоту или Гермесу Трисмегисту, которое обнаружил в конце XII столетия французский теолог Аланус де Инсулис (он же Алан Лилльский) и гласящее: «Бог есть умопостигаемая сфера, центр коей находится везде, а окружность нигде». Разумеется, для Ньютона здесь речь идет совершенно об определенной божественной и неделимой Монаде, символически представляемой им в виде мирового яблока или яйца. Ее Исаак Ньютон мыслил абстрактно, но не в антропоморфном плане. Здесь гениальный британец не оригинален, но выступает последователем Бенедикта Спинозы (1632–1677), иудея, через аристотелизм уклонившегося в пантеизм. Правда, теология Ньютона избегает рационалистических крайностей автора «Богословско-политического трактата», заклейменного как атеиста, но вовлеченность в пантеизм у обоих современников по сути одна и та же. Впрочем, Ньютон абстрактно ограничивает пространство своего пантеизма мировым яблоком, все же предполагающим существование личного и отличного Бога, тогда как у Спинозы это пантеизм бесконечного безличного существа и некоего подобия «волшебной материи», концепцию которой разрабатывал впоследствии иезуит Тейяр де Шарден. Стало быть, у Исаака Ньютона остается место для Сердца Бога, которое есть средоточие Всеединого или Абсолют, ведь отграничивает Божественную Монаду предустановленная и бесконечная в вечности окружность, качественную характеристику которой передает слово «нигде», что соответствует, конечно, библейскому видению о сотворении мира из ничего. В этом смысле миропонимание Ньютона вполне иудео-христианское и даже православное, особенно когда в нем проявляются свойства апофатического (отрицательного) богословия. Но беда в том, что он, признавая последнее, постоянно пытается сделать Божественную Монаду или Абсолют имманентными мирозданию, то есть, образно выражаясь, ухватить и объять своей рукой с циркулем умопостигаемое мировое яблоко, что, разумеется, невозможно. Но принадлежал ли сам циркуль Ньютону или он его старался восхитить у божественного Геометра? Впрочем, излишняя субъективность ученого может сыграть с ним не просто злую шутку, но того хуже – увлечь в заблуждение или сделать незаметным очевидное в теологической формуле, что, разумеется, одно и то же.

Между тем и поныне, счисляя яблоко с Божественной Монадой, этот девственник из англосаксонской глуши предстает перед нами античным героем-триумфатором, равным Юлию Цезарю, Константину Великому, святителям и богословам первенствующей Церкви Христовой, смертным, прославившем и укоренившем в Едином Господе весь наш христианский род. И как тут не вспомнить блестящее стихотворение «Ньютон» замечательного русского поэта Павла Антокольского (1896–1978), которого автору сих строк посчастливилось знать лично совсем в юном возрасте:

Гроза прошла. Пылали георгины

Под семицветной радужной дугой.

Он вышел в сад и в мокрых комьях глины

То яблоко пошевелил ногой.

В его глазах, как некое виденье,

Не падал, но пылал и плыл ранет,

И только траектория паденья

Вычерчивалась ярче всех планет.

Так вот она, разгадка! Вот что значит

Предвечная механика светил!

Так первый день творения был начат.

И он звезду летящую схватил.

И в ту же ночь, когда все в мире спало

И стихли голоса церквей и школ,

Не яблоко, а формула упала

С ветвей вселенной на рабочий стол.

Да! Так он и доложит, не заботясь

О предрассудках каменных голов.

Он не допустит сказок и гипотез,

Все кривды жерновами размолов.

И день пришел. Латынь его сухая

О гравитации небесных тел

Раскатывалась, грубо громыхая.

Он людям досказал все, что хотел.

И высоченный лоб и губы вытер

Тяжеловесной космой парика.

Меж тем на кафедру взошел пресвитер

И начал речь как бы издалека.

О всеблагом зиждителе вселенной,

Чей замысел нам испокон отверст…

Столетний, серый, лысый как колено,

Он в Ньютона уставил длинный перст.

И вдруг, осклабясь сморщенным и дряблым

Лицом скопца, участливо спросил:

– Итак, плоды осенних ваших яблонь

Суть беглые рабы магнитных сил?

Но, боже милосердный, что за ветер

Умчал вас дальше межпланетных сфер?

– Я думал, – Ньютон коротко ответил. —

Я к этому привык. Я думал, сэр.

<1962> (Текст цитирован по изданию: Советская поэзия. В 2-х т. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А. Краковская, Ю. Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977).

Что ж, повторим уже лежащее на поверхности, но почему-то мало замечаемое по причине своей откровенной очевидности: некогда Адам укусил яблоко с Древа познания добра и зла и познал Еву; иной «Адам», христианин, Исаак, названный в честь принесенного в жертву на горе Мория сына патриарха Авраама, вероятно, откусил упавшее на него яблоко и познал закон всемирного тяготения: F = G ∙ (m1 ∙ m2) / R², где m – масса, R – расстояние между телами, G – гравитационная постоянная, значение которой было определено экспериментально. Отсюда следует, что Ева парадоксальным образом связана с законом гравитации девственника Исаака Исааксона Ньютона, о чем мы расскажем ниже.

Оптическая ошибка Ньютона… в теологии

Исаак Ньютон по праву считал себя больше теологом, исследователем Библии, церковной истории и даже адептом Царственного искусства или алхимии, нежели натурфилософом, ведь границы между естественной философией и физикой с математикой тогда были еще весьма условны, а богословие рассматривалось как царица наук, возвышаясь над юриспруденцией, медициной и философией. Другое дело, что, всю жизнь являясь послушным сыном Англиканской церкви, он не мог публиковать свои теологические труды, написанные в основном на латыни, поскольку в них содержались еретические заключения. Но всегда основательно критикуя Римско-католическую церковь, он оказался по сути пленником ее идей и постулатов, а главным образом пресловутого западного добавления к догмату об исхождении Духа Святого и от Сына или Filioque, неоднократно анафематсвованного Греко-православной восточной церковью. Но проблема Исаака Ньютона как раз и коренится в догматике Англиканской церкви, унаследованной ей от католиков, а главное в том, что она в годы разделения с католицизмом оставила в своей догматической практике Filioque, а британский гений воспринял ее как данность. С точки зрения православия, Filioque есть умаление Святого Духа и, как следствие, Его раздвоение: вероятно, этот дуализм и привел Римско-католическую церковь к ее нынешнему состоянию. Резко и справедливо обличая римский католицизм в идолопоклонстве и клерикализме, Исаак Ньютон сам уклонился в арианство, а его ученик и опять же девственник Эммануил Сведенборг в модалистическое монархианство.

Значит, догматическое восприятие добавления к Никео-Цареградскому символу веры Filioque и стало причиной уклонения Исаака Ньютона в арианство. Кроме того, ему не довелось на сей счет разобрать мнения греко-православных отцов, в том числе святых патриарха Фотия и Марка Евгеника Эфесского. Если бы Ньютону представилась такая возможность, то с большой долей вероятности его мнение относительно Святой Троицы изменилось бы. Но рассмотрим все поэтапно.

Ощущая сложную богословскую апорию в Filioque, пытливый англосаксонский ум старался преодолеть ее. Для чего еще представитель Кембриджских неоплатоников Ральф Кедворт (1617–1688) предлагал ввести субординацию среди лиц Святой Троицы, поскольку в таком случае возникала возможность устранить доставшийся англиканам от римских католиков дуализм Святого Духа: стало быть, Отец порождает в вечности Сына, а Святой Дух исходит от Отца через Сына и как бы объемлет обе ипостаси Собой той самой божественной окружностью, пришедшей из герметической философии; но a priori распределителем и подателем Святого Духа является Сын: Он его не порождает, а Им наделяет. В итоге разрешения этой апории мы получаем смешение Отца с Сыном и, следовательно, модалистическое монархианство в последующем духе Эммануила Сведенборга, что нас отсылает в конце концов к докетизму и маркионитскому понимаю Христа как Отца и Святого Духа одновременно. Исаак Ньютон, безусловно, находившийся под влиянием Ральфа Кедворта, с которым познакомился в Кембридже, попытался обойти эту апорию, восприняв Отца в монархианском, а Сына в арианском смыслах, что вновь никак не устраняло проблему, оставляя ее на том же месте. В таком виде Сын является Логосом и посредником, а Дух Святой исходит и от Сына. Обращение Ньютона к социнианским источникам ничего не дало и хорошо хоть не запутало гениального британца. На выходе мы имеем модернистское арианство Исаака Ньютона, ибо изначальные ариане, среди которых сам Арий, архиепископ Евсевий Никомедийский, епископ и церковный историограф Евсевий Памфил Кесарийский и их предшественник святой преподобномученик пресвитер Лукиан (погиб в 312 г.), не могли знать о Филиокве, о котором документально известно лишь со второго Толедского собора 589 года по постановлению, направленному против вестготов-ариан, пускай мы обнаруживаем его мягкую формулу уже у Тертуллиана: «Дух не имеет другого источника, кроме Отца через Сына» (TERTULLIANI ADVERSUS PRAXEAN LIBER). Сомнительно, что бы Исаак Ньютон обращался к духовному творчеству Святого Григория Назианзина (329–389), в противном случае, его вполне могла удовлетворить следующая формула святителя:

«Но мы чтим единоначалие (μοναρχία); впрочем, не то единоначалие, которое определяется единством лица (и одно, если оно в раздоре с самим собой, составит множество), но то, которое составляет равночестность единства, единодушие воли, тождество движения и направления к единому Тех, Которые из Единого (что невозможно в естестве сотворенном), так что Они, хотя различаются по числу, но не разделяются по власти. Поэтому Единица, от начала подвигшаяся в двойственность, остановилась на троичности. И это у нас – Отец, и Сын, и Святой Дух. Отец – родитель и изводитель, рождающий и изводящий бесстрастно, вне времени и бестелесно; Сын – рожденное; Дух – изведенное.

Посему, не выходя из данных нам пределов, вводим Нерожденного, Рожденного и от Отца Исходящего, как говорит в одном месте Сам Бог – Слово (Ин. 15:26)» (Григорий Богослов. Творения. Беседа 29).

Стало быть, в нижеприведенном определении поддерживается божественное монархианское самодержавие с явными признаками субординации или иерархичности: Нерожденное – Рожденное – Изведенное (выскажу еретическую мысль: равны только Рожденное и Изведенное, ибо оба Они от Отца!). Разумеется, мы можем допускать метафизическое равенство ипостасей, но источник Их – из Единого Нерожденного. Итак, Дух Святой изводится из Нерожденного. И все Три – Святой Единый Иегова Исаака Ньютона. Если же допускается, что Он изводится от Рожденного, как у англикан Ральфа Кедворта и Исаака Ньютона, то все ставится с ног на голову и возникает неразрешимая апория, толкающая теолога то к арианству, то к монархианству и не сулящая здравого развития в рамках христианских богословских систем, что, к слову, известно по римскому католицизму. Отсюда у Исаака Ньютона поиск уже за их пределами, в частности, в иудаизме. Однако не стоит преувеличивать религиозное воздействие последнего: он им интересовался по несколько иной причине, к чему мы еще вернемся. Пока же приходится констатировать: сведущий в оптике и световых фракциях теолог Исаак Ньютон не смог обнаружить единственного преломления Духа Святого от Отца, в чем, к сожалению, заключались метание, трагизм и напряженный драматизм его богословия, сохранившегося и дошедшего до нас в тысячах страниц драгоценного рукописного наследия. Здесь время упомянуть и о судьбе оного. К слову, его история витиеватая.

Его большая часть после смерти ученого досталась Джону Кондуиту, мужу племянницы Ньютона Кэтрин. Для оценки рукописей привлекался лекарь Томас Пеллет, посчитавший пригодными для публикации только «Хронологию древних царств», не издававшийся фрагмент «Математических начал», «Наблюдения о пророчествах Даниила и Апокалипсиса» (англ. “Obsevations upon the Prophesies of Daniel and the Apocalypse of St. John”) и «Парадоксальные вопросы относительно морали и действий Афанасия и его сторонников» (англ. “Paradoxical Questions Concerning the Morals and Actions of Athanasius and His Followers”). Остальные бумаги, по мнению лекаря, представляли собой «чушь в пророческом стиле» и не подходили для издания. «Хронология» увидела свет в Лондоне и Париже в 1728 году, а затем неоднократно переиздавалась. «Наблюдения о пророчествах» были изданы в 1733 году племянником Ньютона, Бенджамином Смитом. После смерти Джона Кондуита в 1737 году бумаги перешли к Кэтрин, впоследствии безуспешно старавшейся опубликовать богословские очерки своего дяди. Она консультировалась с другом Ньютона, теологом Артуром Сайксом (1684–1756), передав ему

11 рукописей. Остальная часть архива перешла в семью дочери Кэтрин, вышедшей замуж за виконта Лимингтонского и далее находилась во владении графов Портсмутских. Документы Сайкса после его смерти попали к священнослужителю преподобному Джеффри Икинсу (умер в 1791 году) и хранились в семье последнего, пока не были подарены Новому колледжу Оксфорда в 1872 году. До середины XIX века к собранию графов Портсмутских доступом обладали немногие, среди которых известный физик и биограф Ньютона шотландец Дэвид Брюстер. В 1872 году пятый граф Портсмутский передал часть рукописной коллекции

(в основном физико-математического характера) Кембриджскому университету. Оставшиеся исторические, хронологические, теологические и алхимические рукописи были выставлены на аукционе Сотбис в июне 1936 года. Согласно произведенной тогда оценке, в выставленных на продажу документах по теологии и хронологии содержалось 1 400 000 слов в 49 лотах, по алхимии – 650 000 слов в 121 лоте. Самую большую часть алхимических рукописей и документов Кондуита приобрел знаменитый экономист Джон М. Кейнс, передавший свою покупку Королевскому колледжу. Значительное количество теологических рукописей приобрел востоковед и коллекционер рукописей Абрахам Яхуда. После смерти последнего в 1951 году его собрание, в том числе рукописи Ньютона, были переданы в Национальную библиотеку Израиля, однако из-за судебных разбирательств они там оказались фактически только в 1969 году. Таким образом, только во второй половине XX столетия, за незначительными исключениями, труды Ньютона по христианской теологии стали доступны для исследователей. Основная часть дошедших до нас манускриптов великого ученого, в том числе богословских и алхимических, оцифрована и находится в свободном доступе на сетевом ресурсе “The Newton Project” Оксфордского университета.

Карта Ближнего Востока, нарисованная Ньютоном

Однако стоит особо отметить, что единственным опубликованным в XVIII столетии теологическим сочинением Ньютона, посвященным онтологии тринитаризма, стало «Историческое разыскание о двух заметных искажениях Священного Писания» (англ. “An Historical Account of Two Notable Corruptions of Scripture”), изложенное в 1690 году в форме двух писем, предназначавшихся английскому философу-эмпирику Джону Локку (1632–1704). Последний переправил его в Нидерланды своим друзьям, хотя оно увидело свет лишь спустя 27 лет после смерти гениального ученого в 1754 году в Париже, а затем было переиздано в 1789 и 1841 гг. (его русского перевода до сих пор не существует, но в русскоязычных источниках оно упоминается зачастую как «Исторический разбор двух заметных искажений Священного Писания»). В своем очень кратком предуведомлении к изданию от 1841 года епископ Хорсли с неудовольствием подчеркивает: «Очень несовершенная копия этого трактата, недостоверного как в начале, так и в конце и ошибочного во многих местах, была опубликована в Лондоне в 1754 году под названием «Два письма сэра Исаака Ньютона мистеру Леклерку». Но в авторской рукописи все это представляет собой одно непрерывное рассуждение; которое, хотя и задумано в эпистолярной форме, не адресовано какому-либо конкретному человеку».

Итак, «Историческое разыскание о двух заметных искажениях Священного Писания» есть подробное рассмотрение всех доступных Ньютону древних текстов, имеющих отношение к двум спорным отрывкам из Евангелия, а именно: «Иоанновой вставке» – стихи седьмой и восьмой из пятой главы первого послания апостола Иоанна (см. 1 Иоанна, 5:7); шестнадцатый стих третьей главы первого послания апостола Павла к Тимофею (см. 1 Тимофею, 3:16). Оба эти фрагмента использовались для обоснования римско-католической концепции триединого Бога. В своем сочинении Ньютон успешно доказал, что оба фрагмента суть поздние вставки, «благочестивое мошенничество», в итоге придя к следующему обобщающему выводу: «Из этих примеров явствует, что Писания были сильно искажены в первые века и особенно в четвертом столетии во время споров вокруг арианства». И далее уже более откровенно: «То, что столь долго именовалось арианством, есть не что иное, как старое, неповрежденное христианство, а Афанасий послужил мощным, коварным и злокозненным орудием этой перемены». В то же самое время Исаак Ньютон почитал Иисуса Христа Сыном Божиим, посредником между Богом и людьми, но не равным Отцу, de facto вводя субординацию в Святую Троицу, но Дух Святой у него по-прежнему оставался связанным с Сыном, исходя из традиции западной, в том числе англиканской, антиарианской теологии, на чем и основывается терзающее его противоречие, а отсюда уже уклонение в сторону линейного, а не иерархического монархианства, представленного в вышеприведенном отрывке святителя Григория Богослова.

«Иоаннова вставка» отсутствовала в ранних русских изданиях Священного Писания и появилась в русском синодальном переводе Библии, звуча следующим образом: (5:7) «Ибо три свидетельствуют на небе: Отец, Слово и Святой Дух, и Сии три суть едино»; (5:8) «И три свидетельствуют на земле: дух, вода и кровь; и сии три об одном». В новом русском переводе Российского библейского общества фрагмент (5:7) вычеркнут, а текст восстановлен по самым древним греческим манускриптам: «… есть три свидетеля: Дух, вода и кровь»; и в комментарии сказано, что вариант Синодального перевода основан на более поздних рукописях (Новый Завет. М., РБО. 2003. С. 541). Исаак Ньютон полагал, что авторство вставки принадлежало блаженному Иерониму Стридонскому. Она впервые вошла в канон только в 1515 году благодаря великому инквизитору и главе испанской церкви кардиналу Франсиско Хименесу де Сиснеросу, доверенному лицу короля Фердинанда Католика, под влиянием позднего греческого манускрипта, исправленного, в свою очередь, по латинскому тексту. Здесь расследование Ньютона безупречно: ученый приходит к выводу, что вставка прерывает понятный до сих пор текст Священного Писания, искажая его смысл. Точку зрения гениального британца в отношении данной апокрифической вставки разделяли маститые современные текстологи-библеисты, среди которых католик Раймонд Браун (1928–1998), протестанты-пресвитериане Уильям Баркли (1907–1978) и Брюс Мецгер (1914–2007), с одной лишь оговоркой: ныне принято считать, что ее автором являлся не блаженный Иероним, а ересиарх Присциллиан, епископ испанского города Авилы.

Второй фрагмент по Синодальному переводу с выявленным Ньютоном искаженным словом, отмеченном нами курсивом, передан так: «И беспрекословно – великая благочестия тайна: Бог явился во плоти, оправдал Себя в Духе, показал Себя ангелам, проповедан в народах, принят верою в мире, вознесся во славе». Здесь Ньютон демонстрирует, как посредством легкого изменения греческого текста с прибавлением к греческому местоимению ὃς (Тот, Который) двух букв θε получилось θεός (Бог). Как справедливо обобщает затем ученый, ранним отцам Церкви не был известен подобный вариант текста. Вот почему в нынешнем переводе Российского Библейского общества искажение исправлено в соответствии с критикой Ньютона: «Да, бесспорно, велика тайна нашего богопочитания: это Тот, кого Бог явил в человеческом теле, кого Дух оправдал, кого видели ангелы, о ком возвестили народам, в кого поверили в мире и кто вознесен был во славе».

И все же христология Исаака Ньютона не представлялась чем-то постоянным и статичным, а эволюционировала с десятилетиями, начиная с конца 60-х гг. XVII столетия от убежденного арианства через монархианство в начале XVIII столетия и заканчивая признанием с оговорками богословского термина «единосущный», если не в духе Афанасия, то определенно в духе Евсевия Никомедийского, крестного отца императора Константина Великого, в последний период жизни ученого. К началу XVIII столетия относится поистине глубокое и проникновенное высказывание Исаака Ньютона об Арии и Афанасии Великом, приводимое его биографом Фрэнком Мэньюэлем и свидетельствующее в данном случае о вящей близости позиции британского гения евсевианской теологии омиев, считавших, что Сын Божий во всем подобосущен Отцу:

«Оба они запутали церковь метафизическими мнениями, которые выражали на новом языке, не известном из писаний. Греки, чтобы сохранить церковь от этих нововведений и метафизических сложностей и положить конец вызванным этим проблемам, на нескольких своих соборах анафематствовали новый язык Ария и вскоре смогли отказаться от нового языка омоусиан и вернуться к языку Писания. Омоусиане сделали Отца и Сына одним Богом по метафизическому единству сущности; греческие церкви отвергли все метафизическое богословие Ария и омоусиан и сделали Отца и Сына единым в монархическом единстве, единстве по владычеству. Сын получает все от Отца, подчиняясь ему, исполняя его волю, сидя на его троне и называя его своим Богом, причем есть только один Бог, Отец, так же как есть царь со своим вице-царем, но при этом только один царь… И поэтому Отец и его Сын не могут называться одним царем по своей единосущности, но могут называться одним царем по единству владычества, поскольку Сын вице-царь при своем Отце. Поэтому Бог и его сын не могут быть названы одним Богом по единосущности» (см. Manuel F. E. The Religion of Isaac Newton. – Oxford: Clarendon Press, 1974. – 141 p.).

В этой связи отметим следующее. Христология Ньютона своеобразная и отличается как от взглядов отцов (омоусиан) Первого Никейского собора 325 года, так и ариан, причем в довольно значительной степени она мотивирована личным отношением Исаака Ньютона к роли, сыгранной Афанасием Великим в религиозных спорах IV столетия, и последующей фальсификации библейского текста автором Вульгаты Иеронимом Стридонским (345–419): потрясающая мысль, находящая отклик у современных греческих православных богословов, ставшая магистральным направлением концепции бывшего миллиардера, а ныне фермера Германа Стерлигова! С другой стороны, исходя из слов Исаака Ньютона, Восточная церковь затем вернулась к монархианскому пониманию Святой Троицы, а тенденции дальнейшего пагубного развития Западной церкви были заданы двумя вышеупомянутыми отцами: благодаря первому из них как бы позволялось искажение, а второй применил его уже на тексте Священного Писания. Далее, как свидетельствует Исаак Ньютон, нигде в Библии имя Бога не обозначает более, чем одно из лиц Святой Троицы одновременно, а если оно не уточняется, то разумеется Бог Отец. Сын подчиняется воле Отца, признавая Себя меньше Его (Ин. 14:28), и только Отец обладает самодержавным ведением грядущего. Последнее никак не умаляет того, что Христос есть Сын Божий. Всемогущество Бога Отца не ограничивает господство Христа, но проявляет производный и порожденный характер его власти. У обоих лиц Святой Троицы общие атрибуты, но имеющие разную природу – у Сына они исходят от Отца. Разве это не то же, о чем говорит в своей Беседе 29 святитель Григорий Богослов? С другой стороны, единосущность обоих лиц Святой Троицы для Ньютона равноценна многобожию и язычеству, в которые и уклонилась Римско-католическая церковь. Как считает биограф британского гения Фрэнк Мэньюэл, неоднократно встречающуюся в его рукописях фразу «человек Христос Иисус» (1Тим. 2:5) не следует рассматривать в смысле деистических воззрений XVIII столетия, согласно которым Иисус являлся всего лишь одним из пророков. Согласно Ньютону, Он – Мессия, Божественный Логос, единственный Посредник между Богом и человеком: без Него невозможно спасение и связь с Богом Отцом, и Он после Воскресения и Вознесения предуготавливает избранным свои обители в отдаленной части вселенной. Как видим, здесь нет никакого социнианства, в котором часто обвиняли Исаака Ньютона. И не просто «отсвет Славы Отца», толкуемый по-разному, на чем настаивали в своей христологии ариане.

В главе Scholium to Definitions во введении к «Математическим началам натуральной философии» Исаак Ньютон выводит относительное пространство и время из абсолютного пространства и времени. Абсолютное пространство детерминированное, плоское (неискривленное) и неподвижное, а «абсолютное, истинное и математическое время» равномерно и однородно «течет»; оба существуют «без ссылки на что-либо внешнее в относительных пространстве и времени» [10, с. 51]. Так может быть, если существует некий референт вне абсолютного пространства и времени, которые, по сути, им созданы и воспринимаются [5, с. 130] (Newton I. De Mundi systemate liber. Milan, 2013. 132 p.), которым способен являться лишь Бог, объемлющий всю Вселенную не только в пространственном смысле (следовательно, Он может вмешиваться в события в любой точке Вселенной в один и тот же момент), но и во временнóм смысле (Он может объять Своим разумом настоящее, прошлое и будущее всего мира). Стало быть, Бог Отец имманентен мирозданию, но, будучи Нерожденным, пребывает за гранью абсолютного пространства и времени, которые суть царства Рожденного Сына и Изводимого Духа Святого. Последнее положение Исаак Ньютон не смог установить, поскольку находился в плену западной теологии, присвоившей дуализм Святому Духу, изводя Его и от Сына. Но в оной ньютонианской мировоззренческой картине все встает на свои места, когда Святой Дух исходит только от Отца по Никео-Цареградскому Символу веры без позднего еретического прибавления Filioque. Святитель Григорий Богослов был бы рад встретиться в вечности с Исааком Ньютоном, и мы уверены, что эта встреча произошла. Как видим, субординация Троицы у Ньютона почти сливается с ее монархианской иерархичностью у одного из главных святых христианского Востока. Возможно, если бы в свое не оказалась уничтоженной римским папством в Англии Старобританская церковь, корни которой из Сирии, то этот остров принес бы достойный духовный плод на алтарь Вселенского православия. Ведь даже освободившись от гнета римского католицизма в XVI веке, он сохранил в англиканстве от него главную ересь, некогда расколовшую единство христианской ойкумены.

Шехина над Скинией в Иерусалимском Храме

Что касается пространства и времени, данных людям в ощущениях вместе с пространственно-временными измерениями, то они относительные (реляционные). Дальше в Scholium Исаак Ньютон заключает: «Соответственно, те, кто понимают эти термины (время, пространство, место, движение) как происходящие из измеряемых величин, искажают Писания. И они в той же степени искажают математику и философию, которые путают истинные понятия с их относительными эквивалентами и общими мерами» [10, с. 55]. Вот потому Ньютон не отделяет теологии от физики, ведь абсолютные пространство и время суть атрибуты божественных личностей, переходящие в вечную длительность Бога (сродни каббалистическому Эйн-Соф). Значит, одновременная пространственно-временная вездесущесть Бога может представать причиной гравитации, а последнее способно объяснить фундаментальный смысл закона всемирного тяготения [5, с. 192]. Здесь нет усложненных неоплатонических иерархий триад: устроение библейской Вселенной Исаака Ньютона просто, аскетично и в высшей степени монотеистично; а где просто – там ангелов сто, по слову одного из оптинских старцев. Однако вводя абсолютное время, Ньютон приходил к выводу, что было предвечное время, когда ни Сына, ни Духа еще не существовало, либо они еще не осознавали себя в Отчей бесконечности, хотя и в таком случае у британского ученого Бог Отец есть Личность, Сущий, Единый Святой Иегова, да, впрочем, у Него и нет имен, но в непрестанном осознании своей Самости Он порождает Сына и Духа Святого с потоком абсолютного времени. На этом зиждется начало онтологии Ньютона. В трактате «De gravitatione et aequipondo fluidorum», датируемом примерно 1684 годом, Ньютон излагает свое воззрение на возникновение сущностей: «Пространство есть эманативный эффект изначально существующей сущности (то есть Бога), ибо если дана некоторая сущность, то тем самым дано и пространство. То же самое можно сказать и о длительности. Оба они, пространство и время, являются некоторыми эффектами, или атрибутами, посредством которых устанавливается количество существования любого индивидуума (сущности), принимая во внимание величину его присутствия и его постоянства в бытии. Таким образом, количество существования Бога с точки зрения длительности является вечным, а с точки зрения пространства, в котором оно наличествует (актуально), бесконечным» (см. Гайденко П. П. Проблема времени у Исаака Ньютона // Метафизика. – 2013. – С. 8–20). В этом явственно ощущается влияние на Ньютона неоплатоников и пантеизма Баруха Спинозы. Между тем он очень оригинально и, на наш взгляд, совершенно верно решает возникшую апорию (и возможные обвинения в спинозизме), пронизав свою вселенную некоей сохраняющей память организующей субстанцией, пребывающей повсеместно как в самых низших и темных, так и в самых возвышенных существах. Христиане называют ее благодатью Духа Святого; Ньютон же, очевидно, имея в виду эфир, рассматривал ее как иудейскую Шехину, покоящуюся на Скинии Завета, чем и объясняется его непреложный и непрестанный интерес к Иерусалимскому Храму, который во вселенском яблоке девственника из Вулсторпа являлся его сердцевиной.

Страница из блокнота Ньютона с записями об Иерусалимском Храме

Формула судьбы математика Василия Кирпичникова

Из воспоминаний Виктора Антонова

Студент мехмата МГУ Василий Кирпичников предпочитал формулы сокращенного умножения многочленов, которые по сути являются частным случаем бинома Ньютона. Его предки происходили из предместья Москвы – села Семеновского, и многие из них на протяжении почти двух столетий направлялись на службу в Лейб-Гвардии Семеновский полк. Он воспитывался матерью и дедом, поскольку отец его средний лавочник и нэпман, державший свой лабаз недалеко от ул. Фортунатовской, был репрессирован в 1933 году после потери всего, сгинув затем, как говорили, где-то в Сибири. Василию тогда исполнилось 11 лет: ему удалось избежать издевательств со стороны одноклассников, поскольку мать, дескать, как-то уладила дело с карательными органами и в школе, ведь на все случаи есть исключения, – к тому же, ходили слухи, что она состояла в отношениях с одним чекистом из Лефортова; да и директор школы, будучи сам математиком, вцепился в Василия как наиболее талантливого ученика. В 1939 году он поступил на мехмат МГУ и вскоре женился. В 1940 родилась его первая дочь. В конце 1941 года добровольцем ушел на фронт, воюя в рядах Московского народного ополчения, а после легкого ранения был направлен в один из общевойсковых учебных центров в Заволжье. Затем еще одно легкое ранение на Брянском фронте, отпуск и медаль «За отвагу». С мая 1943 года – служба в подразделении фронтовой разведки одной из дивизий недавно сформированной 11-й Гвардейской армии. К тому времени сержант Василий Кирпичников был уже дважды отцом, поскольку в апреле 1942 года у него родилась вторая дочь. Во фронтовой разведке он и познакомился с младшим сержантом Виктором Антоновым, уроженцем Старого Оскола на Белгородчине, командиром отделения взвода, которого Василий Кирпичников становится заместителем командира, получив в декабре 1943 года звание старшего сержанта. Стало быть, май 1943 – это отправная точка дружбы двух боевых товарищей, прервавшейся почти через два года в апреле 1945. За это время у обоих друзей десятки «ходок» за линию фронта и никаких особых происшествий, разве что легкие, очень редко средние ранения подчиненных и своеобразная разведывательная работа, добыча «языков» и диверсии, мало похожая на заостренные книжные приключения. В мае 1944 года командир, сержанты и солдаты разведывательного взвода Василия Кирпичникова получили государственные награды за отчаянную вылазку и взятие в плен аж трех «языков», носителей секретной информации, а его грудь украсил Орден Славы 3-й степени: через пару недель командование ему предоставило отпуск, который и послужил по существу причиной его будущей гибели. Он прибыл из отпуска и все шло своим чередом в подразделении, а Василий по-прежнему не расставался с книгой Исаака Ньютона, которая в его вещмешке, пожалуй, превратилась уже в оберег или талисман. В феврале 1945 года у Василия Кирпичникова родилась третья дочь. Немногим ранее его жена принялась писать письма, настаивая, чтобы он перешел из своего особого подразделения в обычное, дескать, война скоро закончится, а быть «ходоком» за ленточку очень опасно. Третье письмо, возможно, написанное в несколько истерическом духе, принесло свои плоды. Василий написал рапорт по команде о переводе в обычную роту ударного батальона. С третьего раза его отпустили: два первых рапорта командир роты разорвал на его глазах. Расставание друзей выдалось тревожным. Они обнялись, пропустили, чокнувшись, сто пятьдесят грамм из кружек. Василий закинул за спину вещмешок, проверил в кармане предписание и пошел на выход из казармы, но… через полминуты вернулся, достал из вещмешка том «Математических начал натуральной философии» Ньютона, передав его Виктору Антонову. Он как будто оправдывался: не место ему в расположении обычного стрелкового подразделения. В этот момент между друзьями словно порвалась какая-то связь…

Командир взвода старшина Василий Кирпичников погиб 6 апреля в самом начале Кёнигсбергской наступательной операции, подняв свой взвод в атаку и вскричав «За Родину, за Сталина!». В тот же момент его шею прошила прямо в кадык пуля немецкого снайпера. Дальше темнота… Похожий конец оказался и у главного героя фильма «Служили два товарища» Андрея Некрасова (сыгран Олегом Янковским), снятого режиссером Евгением Кареловым (1931–1977) в 1968 году, где в главных ролях играют еще Ролан Быков, Владимир Высоцкий, Ия Савина, Анатолий Папанов и Николай Крючков. В жизни убит талантливый математик, а в кинофильме талантливый военный оператор, что ставит знак равенства между жизнью и произведением, а значит последнее – искусство!..

Оставшийся в фронтовой разведке друг математика Василия Кирпичникова вскоре закончил войну, отучился в Московском пищевом институте, женился и дальнейшую свою судьбу связал с Татарской ССР и гор. Казанью. Но с тех военных лет, опаливших его молодость, он больше ни в одной из своих поездок не расставался с книгой Исаака Ньютона «Математические начала натуральной философии», правда, признался мне, что с трудом понимает авторский текст. С другой стороны, он сетовал не только о том, зачем Василий поддался на увещевания жены, но и о том, что изначально его друг предпочитал формулы сокращенного умножения многочленов, и разве можно выстроить свою жить по укороченной формуле, а ведь так и произошло со студентом мехмата: его формула была завершена в тот роковой день, когда он передал книгу юному младшему сержанту Виктору Антонову, за долгую последующую жизнь в Татарстане так и не избавившемуся от южнорусского «гэ». Стало быть, Ньютон сводит и Ньютон разводит.

С Виктором Венедиктовичем Антоновым мы расстались ранним утром в Кисловодске на вокзале, проехав вместе в одном купе более тридцати часов – день и две ночи: под конец он на оторванном клочке бумаги черкнул свой казанский телефон; за ним, как бывшим большим начальником, подъехала машина, а я бодро побрел в сторону своего санатория. Его телефон я не удосужился перенести сразу в записную книжку, а оставил в накладном кармане своей вельветовой рубашки. Как-то гуляя тогда же около замка «Коварства и любви» вдоль русла речки Ольховки, я попал под проливной холодный осенний дождь. Когда оказался в своем санаторном номере и снял отяжелевшую от воды рубаху, то достал клочок бумаги: написанное на ней было размыто до неузнаваемости, точнее сказать смыто… Вот уж воистину – Ньютон сводит и Ньютон разводит. Прошло столько лет, и хочется узнать, какова судьба той удивительной книги, преломившей на себе судьбы двух друзей, да, в общем, и мою тоже.

Однако я пытался понять, есть ли сопряженность между установленным и уже разобранным нами онтологическим заблуждением Исаака Ньютона и ошибкой молодого математика Василия Кирпичникова, не дожившего до своего 25-летия. Разве что у них связь от обратного. Бывший студент мехмата оказался на развилке времени и под напором жены не смог сделать правильного выбора; а над Ньютоном тяготела неверная догматика англиканской церкви, перешедшая от римских католиков и западного богословия. Сведя к общему, в знаменателе у обоих оказывается сила обстоятельств: у одного – частных; у другого – вековых. И все же в первом случае предоставлялся выбор, чего не скажешь об Исааке Ньютоне, пребывавшем в традиционной матрице англиканской теологии и университетской науки, а, следовательно, во власти ключей, по слову замечательного русского философа Серебряного века Льва Шестова. Но, возможно, в сфере отношений между людьми также господствует закон гравитации Ньютона, и люди притягиваются друг к другу, исходя из своих качеств и характеристик, но тогда должен существовать определенный агент, поскольку здесь речь идет уже не о физике, а гиперфизике, ускользающей от человеческого опытного познания, и мы теперь к нему переходим.

И вот что произошло не столь давно:

«Англиканские богословы и богословы Дохалкидонских Восточных Церквей подписали «историческую резолюцию» по одному из важнейших догматических вопросов Христианства – по исхождению Святого Духа, сообщает Англиканская служба новостей (ACNS).

Подписание документа состоялось в конце октября на очередной встрече Международной комиссии по диалогу между Англиканским Сообществом и Древними Восточными Церквями, и стало результатом двухлетних консультаций и дискуссий участников комиссии. Еще на встрече в Уэльсе в 2015 г. при обсуждении проблемы Filioque (т. е. «и Сына» (лат.) – добавление в Никео-Цареградский Символ веры, внесенное в Церквях латинской традиции и унаследованной Англиканством) между участниками было достигнуто согласие о возможности исключения этого положения из вероисповедных текстов.

Как известно, эта вероучительная формулировка приравнивает Отца и Сына, приписывая им обоим качество, называемое в богословии «изведение» Святого Духа, что категорически отвергается в традиции всех Восточных Церквей, как «дохалкидонских», так и «халкидонских». Это нововведение стало одним из главных поводов разделения между Церквями Востока и Запада.

В этот раз соглашение было зафиксировано в резолюции, получившей название «Исхождение и действие Святого Духа» и подписано сопредседателями комиссии епископом Церкви Уэльса Грегори Камероном и митрополитом Думьята Коптской Православной Церкви Бишоем. Подписание состоялось во время торжественного вечернего богослужения в Кафедральном соборе Святой Троицы в Дублине.

В резолюции, в частности, говорится: «Мы принимаем Никео-Цареградский Символ веры, как основанный на Писании; в этом Символе провозглашается вечное исхождение Святого Духа от Отца. Поэтому Древние Восточные (ориентальные) Церкви усматривают в добавлении Filioque ошибку, которая нарушает изначально исповедуемое понимание Троицы и ставит под вопрос роль Отца как источника, причины и изначального принципа, и Сына, и Духа».

Англиканская традиция, в свою очередь, видит в Filioque вставку, некорректно помещенную в текст Символа веры и никак не подтверждённую общецерковным вероучительным авторитетом. Это согласуется с Московской резолюцией 1976 года Комиссии по англикано-православному диалогу; а также перекликается с другими соглашениями, в которых заявлялась неприемлемость каких-либо добавлений к Символу веры… Англикане согласны с тем, что вероучительная формула Filioque не должна включаться в Символ веры <…>» (Седмица», 8 ноября 2017 года, Павел Лебедев – специально для Седмицы. Ru).

В самом деле, церковные заблуждения изживаются тысячелетиями, а обычные человеческие ошибки – годами, или же и вовсе не изживаются. Проблема верного выбора всегда стоит перед человеком и человечеством. И возникает вопрос, а так ли не прав был Исаак Ньютон в отношении личности Афанасия Великого? С другой стороны, сама англиканская традиция изначально ввела гениального британца в состояние заблуждения, находясь под глыбой «во власти ключей», когда он создавал свою во многом совершенно ортодоксальную христианскую теологию. И как тут не вспомнить расхожее выражение, принадлежащее французскому политическому деятелю Антуану Жаку Клоду Жозефу Буле де ла Мёрту (1761–1840), высказанное им в качестве оценки похищения и казни бонапартистами 21 марта 1804 год герцога Луи Антуана Энгиенского (1772–1804), единственного сына принца Конде: “C’est pire qu’un crime, c’est une faute” – «Это более (хуже) чем преступление. Это ошибка».

Исаак Ньютон, тайные общества и герметизм

Различные книги популярно-конспирологического характера в англоязычном и русскоязычном сегментах раскручивают версию о том, что Исаак Ньютон являлся франкмасоном и даже главой некоего Приората Сиона. Последнее комментировать абсурдно, поскольку эта организация результат мистификации чертежника Пьера Плантара (1920–2000), подделавшего «Тайные досье Анри Лобино», что привело в восторг французских и британских публицистов, промышлявших на оккультной тематике: квинтэссенцией деятельности талантливого фабрикатора стал роман Дэна Брауна «Код да Винчи». Впрочем, вернемся к нити повествования.

Пока нам только известно, что Ньютон был знаком со знаменитым протагонистом спекулятивного франкмасонства Элиасом Эшмолом (1617–1692), антикваром, адхимиком, астрологом и составителем главной легенды вольных каменщиков о мастере Хираме. Однако, насколько продвинулось это знакомство, нет никаких данных. Опять же мы не располагаем какими-либо определенными сведениями о сотрудничестве Ньютона с Эшмолом в рамках Лондонского королевского общества, членом-основателем которого являлся последний, к тому же, разработавший герб данного научного сообщества. Элиас Эшмол написал в алхимической традиции ритуалы первых трех степеней франкмасонства около 1646–1655 гг., но в это время Исаак Ньютон был еще слишком юн.

Исаак Нютон. Портрет кисти Г. Кнеллера (1689 год)

В последний период своей жизни Ньютон по-наставнически общался и дружил с Джоном Теофилом Дезагюлье (1683–1744), кальвинистским пастором, одним из основателей регулярного франкмасонства и третьим великим мастером Объединенной великой ложи Англии в 1719–1720 гг., учрежденной 24 июня (по Юлианскому календарю!) 1717 года в лондонской таверне «Гуся и противня». То, что он являлся активным приверженцем и пропагандистом религиозных, научных, философских и политических идей Исаака Ньютона, позволяет нам с большой долей вероятности предположить принадлежность к новому сообществу стареющего британского гения. К слову, в 1717 году Джон Теофил Дезагюлье побывал в России, где построил паровой двигатель для работы любимого детища Петра Великого – фонтанов Петергофа (их франкмасонский и тамплиерский символизм отмечался рядом авторов). С 1710 года Дезагюлье становится демонстратором, а с 29 июля 1714 года – действительным членом Королевского общества, не внося платы за вход, поскольку был представлен самим Исааком Ньютоном, являвшимся президентом научной организации с 1703 года и до дня своей смерти 31 марта 1727 года. Не без протекции Исаака Ньютона Джон Теофил Дезагюлье был рукоположен 8 декабря 1717 в сан священнослужителя англиканской церкви в Эли-Хаус епископом Эли. Кроме того, считается, что термин «естественная религия» позаимствован Дезагюлье у Исаака Ньютона, но речь в том историческом контексте шла не о деизме и всеядном экуменизме, как представляют это современные авторы, а именно о христианстве англиканского и кальвинистского толка.

Между тем мы выдвинем несколько иное предположение: Исаак Ньютон мог быть членом другого аристократического сообщества, а именно «Малого воскресения (воскрешения) тамплиеров», объединявшего в своих рядах потомков французских рыцарей Храма, уцелевших в подполье от разгрома королем Филиппом IV из династии Капетов и папой-французом Климентом V в начале XIV века. В 1705 году «Малое воскресение тамплиеров» переросло в возобновленный Орден Храма, возглавляемый в качестве Великого магистра регентом Французского королевства герцогом Филиппом II Орлеанским. Русский царь Петр I значился в орденских списках как «Петрус Урбинус» («Петр Градский»), по-гречески – «Петрос Политанос». Не исключено, что как раз каналами оной организации пользовался Петр Великий во время Великого посольства в 1697–1698 гг. Теперь многие гадают, встречался ли лично великий царь с гениальным британцем, когда прибыл в Тауэр 13 апреля 1698 года, «где деньги делают», Хранителем (Warden) которого являлся последний. Академик Сергей Вавилов, автор первой научной русской биографии Исаака Ньютона, уверен, что встреча произошла, поскольку по статусу его должен был принимать сам Хранитель. С другой стороны, родственник Исаака Джон Ньютон сообщил ему, что царь собирается посетить Монетный двор 5 февраля того же года для встречи с ним. Не ясно, состоялась ли эта встреча. Очевидно, обоим выдающимся личностям было что скрывать (полагаем, свою принадлежность к одной тайной организации) и говорили они на своих тайных встречах, разумеется, не только о деньгах и их чеканке.

Утверждая, что каббалистические доктрины искажают библейскую истину, Исаак Ньютон считал, что герметические трактаты, пусть и позднего происхождения, являются сосудом, благодаря которому нам передается древняя монотеистическая традиция. Из поздних адептов герметической философии Ньютон высоко оценивал Михаэля Майера (1568–1622), исследовавшего первопричины вещей, тогда как современные ученому философы Декарт и Лейбниц стремились построить умозрительную систему, искажающую божественное мироздание. Исаак Ньютон видел в книгах, приписываемых Гермесу Трисмегисту, как бы христианство до Иисуса Христа, существовавшее вне библейской традиции, ведь Господь Вездесущ. С другой стороны, он очень критически высказывался о розенкрейцерстве, поскольку оно уводило слишком далеко от Христа и Священного Писания.

Незримая нить, исходившая из Иерусалимского Храма

До сих пор многие исследователи гадают, почему Исаак Ньютон столь усердно занимался Иерусалимским Храмом, его формой, пропорциями и внутренним убранством. Вряд ли можно объяснить это простым ученым любопытством. По случаю 300-летия со дня рождения Исаака Ньютона выдающийся английский экономист Джон Мейнард Кейнс (1883–1946), известный своей разоблачительной объективной критикой основ марксистско-ленинской экономики в Советской России, в своей речи высказал мнение, что тот являлся скорее «иудейским монотеистом школы Маймонида», нежели унитарианским арианином. В этой связи возникает логичный вопрос: если бы такое оказалось возможным, то зачем тогда Исааку Ньютону критиковать один из главных христианских догматов в версии Западного христианства? Вряд ли мы найдем иудея или мусульманина, желающего исправить христианство: обратить в свою веру – да, но исправить, приведя его к истоку, убрав языческие наслоения исторического времени… Да и как можно утверждать о склонности Ньютона к иудаизму по тому лишь факту, что у него, знающего иврит, находились в библиотеке иудейские сочинения. Это все равно, что обвинять в переходе в ислам православного миссионера, обнаружив в его книгах «Коран». Тут дело, как нам представляется, совсем в другом.

Мы полагаем, что закон всемирного тяготения располагает своей обратной стороной, иными словами, обладает своим измерением, выходящим за рамки наших ощущений, которым можно объяснить воздействие тонких тел друг на друга. Речь идет о частотных вибрациях и существовании таинственного агента, связывающего одни тела с другими, если угодно, симпатической нитью. Здесь речь идет не о пятом элементе, эфире, но скорее уже стоящем за ним эфире эфира. Исаак Ньютон его называет menstruum – универсальный растворитель и преобразователь, посредничающий между материальным, астральным и духовным миром, обеспечивающих взаимодействие абсолютных времени и пространства с относительными временем и пространством, символическая фигура которого – гексаграмма или звезда Давида. Собственно, этот преобразователь наполняет собой пространства, служа Единому Святому для сотворения миров и существ как на ноуменальном, так и феноменальном плане. Природа менструума божественная и световая. Гениальный британец считал, что местом сосредоточения этой субстанции некогда являлся Иерусалимский Храм со своей Скинией Завета. Древние израильтяне называли ее Шехиной или Присутствием Божиим, на чем и основывается монотеистический пантеизм Исаака Ньютона, в отличие от стихийного пантеизма Баруха Спинозы. Эта субстанция контрапункт всей теологии Ньютона: она ее выстраивает в определенный гармонический ряд. В легендарные времена Первого Храма Шехина иногда возникала над Скинией в виде злато-белого облака, проявлявшегося при каждении Святого Святых. Отсюда неподдельный и даже практический интерес Исаака Ньютона к Иерусалимскому Храму, абсолютно не имеющий отношения к современному для него иудаизму, при всем уважении последнего с его стороны. Стало быть, собираемые Исааком Ньютоном сведения по пропорциям и размерам Иерусалимского Храма напрямую сопряжены с его попыткой, пусть даже и ментальной, реконструировать его для привлечения туда Шехины. Ньютон всю жизнь трудился над синтезом христианской теологии с герметической доктриной, чтобы создать единую теорию, объемлющую все знания – вот почему такое важное место в его деятельности занимает алхимия с оперативной и философской точек зрения. Да и золотое сечение, в высшей степени засвидетельствованное в Иерусалимском Храме и Святой Софии Константинопольской, он ставит в прямую зависимость от воздействия Шехины, ее сотрудничества с людьми, пусть даже она безличностная и текучая сущность, поддерживающая всеединство нашего мироздания. Христиане ее понимают, как благодать Святого Духа, пока она не отнимется от мира, мир будет существовать. Ньютон ее разумел в гиперфизическом смысле. Крайняя ее разреженность ведет к религиозному, нравственному, культурному и цивилизационному упадку, тогда как ее концентрация, наоборот, к подъему религии, наук, искусств и взаимоотношений между людьми. Что необходимо для последнего. Жить по заповедям Божиим и по Декалогу, данному в Священном Писании, отвращаться от всякого язычества и идолопоклонства. По своему жестокосердию и уклонению в идолослужение Израиль был лишен ее средоточия в Храме и уведен в Вавилонское пленение более чем на полвека. Впредь Шехина не пребывала в отстроенном для нее доме, а позднее, рассредоточившись в мире, достигла своей вящей плотности в общинах первенствующей Христианской церкви.

Ньютон в образе божественного геометра, рисунок Уильяма Блейка

От нее зависит способ притяжения людей друг к другу, ведь подобное притягивается к подобному, как возвышенное к возвышенному, а низменное к низменному. Льнут друг другу люди с приблизительно равной вибрационной частотой универсального Преобразователя и отталкивают один другого люди с разной вибрационной частотой. Представляется, что бывший студент мехмата МГУ Василий Кирпичников вошел в вибрационный диссонанс со своей женой и по благожелательности своей натуры сделал ложный выбор, стоивший ему и жизни, и научной карьеры. Не следует сильно поддаваться чьему бы то ни было влиянию: в этом мире мы ходим опасно. Таким образом, от плотности или умаления Шехины зависят симпатические и антипатические сопряжения между людьми и всем сущим. Из всего этого и складывается по Исааку Ньютону оборотная сторона открытого им закона всемирного тяготения. И как тут не вспомнить стихотворение Бориса Савинкова (В. Ропшина) от 1911 года:

Откровение св. Иоанна гл. 25

Когда безгрешный серафим

Взмахнет орлиными крылами,

Небесный град Иерусалим

Предстанет в славе перед нами.

Ни звезд, ни солнца, ни луны.

Светильник града – Ангел Божий…

У городской его стены

Двенадцать мраморных подножий.

Смарагд, и яспис, и вирилл.

Богатствам Господа нет счета…

Но сам архангел Гавриил

Хранит жемчужные ворота.

Я знаю: жжет святой огонь,

Убийца в град Христов не внидет,

Его затопчет Бледный Конь

И царь царей возненавидит.

Ожог Заира

У Хорхе Луиса Борхеса есть новелла «Заир», вышедшая в сборнике «Алеф» от 1949 года и посвященная вещи, главным свойством которой является неизгладимость, то есть которую невозможно забыть. В переводе с арабского слово Заир обозначает явленное, проявленное, незабвенное. Для Борхеса Заиром служила монета в двадцать сентаво; Захиром звали тигра; слепого из мечети в Суракарте, которого верующие побивали камнями; Захиром называлась астролябия, которую Надиршах велел забросить в морские глубины; в тюрьмах Махди это был маленький, завернутый в складки тюрбана компас; в кордовской мечети им оказалась жилка в мраморе одной из тысячи двухсот колонн; в еврейском квартале Тетуана – дно колодца. У Ньютона – это созревшее яблоко из его сада в Вулсторпе, которое на плоскости абсолютных времени и пространства превращается в алхимическую монету небесного золота высшей пробы. Для меня же – холодный осенний кисловодский ливень и тот клочок бумаги, на котором был записан телефон фронтового разведчика Виктора Антонова, цифры которого неотвратимо были смыты, как бы неумолимо растворившись во времени и пространстве. С годами наша встреча в поезде «Москва-Кисловодск» мне стала напоминать сон, таинственное наваждение, отчего она нисколько не казалась менее реальной: антоновские яблоки, ветеран Великой Отечественной войны с книгой Ньютона как с реликвией и оберегом. Пожалуй, подобное может произойти только в России!

Затем в своей новелле Хорхе Луис Борхес сообщает, что один из комментаторов книги «Гулшан-и-раз» сказал, что всякий, кто видел Заир, скоро увидит и Розу, приводя в доказательство стих из «Асрар-Нама» (Книги о вещах неведомых) шейха Фарид-ад-дина Аттара: «Заир – это тень Розы и царапина от Воздушного покрова». И сразу приходят на ум заключительные строки из окольцовывающего стихотворения Максимилиана Волошина венка сонетов “Corona astralis” (1909 год)

Тому, кто зряч, но светом дня ослеп,

Тому, кто жив и брошен в темный склеп,

Кому земля – священный край изгнанья,

Кто видит сны и помнит имена, —

Тому в любви не радость встреч дана,

А темные восторги расставанья!

Любовь здесь, несомненно, рассматривается в метафизическом смысле. И действительно, по слову поэта почувствовав темные восторги расставанья, я узрел черную Розу своей встречи на росстанях, осенившую вместе всех нас, – Исаака Ньютона, советского чиновника Виктора Антонова, бывшего студента мехмата МГУ Василия Кирпичникова и меня, в ту пору молодого офицера[1].

Красный дервиш и «бахадури сабз»: смеющийся и ухмыляющийся камень

Загадочная смерть Моргана Робертсона

Философическая новелла

Он долго колебался, но решился на это. В последнее время дела шли из рук вон скверно. Его давний кредит, взятый на огранку алмазов, еще не был погашен, а книги, хотя и пользовались успехом среди интеллектуальной публики Нью-Йорка и Филадельфии, не приносили желаемого дохода. А тут еще и черствая навязчивость представителей банка с угрозами банкротства, что окончательно переполнило его терпение. Как же так: переступить через слово моряка? Но деваться некуда. Оценка камня прошла успешно в конторе ломбарда его приятеля, а иногда и собутыльника Самуэля Рубинштейна, за что Морган обязался выплатить последнему щедрые товарищеские комиссионные в размере 3 процентов сразу после получения всей суммы. Приблизительно через десять дней позвонил Рубинштейн, сообщив, что камнем заинтересовался один важный индус, желающий его приобрести.

За несколько часов до оговоренной встречи с ним в тесной квартире в Бруклине у Самуэля Рубинштейна Морган Робертсон вынул камень «Бахадури сабз» или «Зеленый богатырь» и долго, как бы погрузившись в глубокий сон, смотрел на него. Вдруг его посетила убийственная мысль: он не сможет больше писать книги. И зачем ему тогда жить? Тем паче у него, как говорится, ни детей, ни плетей, а одна неведомая и невыразимая связь с этим драгоценным предметом, возраст которого восходит к XI-му столетию нашей эры. Затем, встрепенувшись, он еще раз бросил взгляд на филигранную арабскую или авестийскую вязь на крупном изумруде и, не мешкая, положил камень на его место в несгораемом шкафу, где кроме золотого нательного креста его деда, капитана дальнего плавания, больше ничего не наблюдалось. Гробовую тишину снимаемой им на окраине Нью-Йорка квартиры прервал телефонный звонок: «Мистер Робертсон?..», – спросила уверенным голосом телефонистка, – «Соединяем Вас…». Рубинштейн торопил, хотя было еще достаточно времени, чтобы не только добраться до переполненного Бруклина, но и выпить чашечку кофе с пирожным во французской пекарне на 5-й авеню…

У стола в маленькой и напоминавшей больше чулан комнатки тесной квартиры в Бруклине, в которой бурно кипела жизнь не поддающейся счислению еврейской семьи, сидели трое: Самуэль Рубинштейн, Морган Робертсон и Джамсетджи Ферози, парс из Бомбея (так он представился) – напротив обоих. Напряженная осторожность сменилась располагающей бодростью, как только под конец Самуэль Рубинштейн выставил на стол бутылку еврейской водки с сырными галетами. Парс с довольно светлой кожей, нехарактерной для жителей Махараштры, откуда он родом, подытожил: «Господа, поскольку все уже между нами оговорено до мелких подробностей, я желал бы, чтобы мое имя оставалось в секрете. Это последнее условие, без которого ничего не может состояться»; – «Ну разумеется, мистер Джамсетджи

Ферози! – лаконично отпарировал Морган Робертсон, найдя молчаливое одобрение во взгляде Рубинштейна: его бело-голубые глаза, как бывало в таких случаях, даже не бегали, обгоняя друг друга. – Как же, мы все понимаем». «В таком случае не смею вас больше задерживать: до встречи», – сказал индус, оказавшись уже через несколько мгновений в ожидавшем его авто, быстро отъехавшим от подъезда и приветственно посигналившим приятелям. В это мгновение нерадостное предчувствие посетило Моргана Робертсона, исчезнув столь же немыслимо, сколь и пришло, заронив, однако, сомнение, отчего возвращение Робертсона домой оказалось окрашенным в сумрачные тона, прямо под стать мартовской погоде 1915 года. Уже перед сном он снова достал камень, переливавшийся густым перламутром моря и как бы усмехавшийся. «Ведь ничего же не случилось. – подумал он про себя. – Вот и славно», после чего уставился глазами в штукатурку потолка и вскоре заснул.

По общему соглашению сделку решено было совершить 24 марта – после празднования Навруза, зороастрийского Нового года, учитывая вероисповедание Джамсетджи Ферози; но не в Нью-Йорке, а в приморском пригороде Филадельфии Атлантик-Сити, известным своими казино и протяженными песчаными пляжами, для чего Морган Робертсон забронировал себе там номер в гостинице на двое суток, поскольку на следующий день рассчитывал еще выступить перед читателями. К 17.00 24 марта должен был подъехать Самуэль Рубинштейн, с которым Робертсон, разумеется, тотчас рассчитается, и на следующее утро они вернутся восвояси, попутно завезя полученную наличность в банк. Индиец не торговался: его вполне и сразу устроила цена, назначенная Робертсоном – 100 000 долларов; что несколько насторожило писателя и его друга из ломбарда, но желание обоих получить такую сумму опьяняло их, отстраняя от способности прагматического рассуждения. Да и парс выглядел, если не как падишах, то уж во всяком случае, как индийский раджа или высокопоставленный чиновник при дворе императорской династии Великих Моголов. Вместе с тем, Морган Робертсон осознавал, что продажа камня покончит с его писательством, сделав его в некотором смысле клятвопреступником… Да, именно так! Но финансовые проблемы, тянущиеся уже долгое время, опустошали его изнутри. Стало быть, он согласился расстаться с камнем, а вырученных денег хватит и его двум племянникам на образование, и ему самому еще долго коротать вечера на съемных квартирах в компании с рюмкой черного абсента. Этим ему удавалось заглушать порой острые и саднящие приливы стыда, не единожды посещавшие его с того недавнего дня, когда он, посмотрев на улыбающийся зелеными отблесками камень, решил от него избавиться, – так, похоже, избавляются от надоедливых, но верных друзей, которые, если прибегнуть к русскому присловью, не держат камень за пазухой.

Морган Эндрю Робертсон родился 30 сентября 1861 года в городе Осуиго, штат Нью-Йорк, на озере Онтарио, в семье капитана корабля на Великих озерах Эндрю Робертсона и Амелии, в девичестве Глессфорд. Получив среднее образование, почувствовал морское призвание и поступил юнгой в торговый флот, ходя в дальние плавания с 1876 по 1899 гг. После более чем двадцати лет морской жизни, став к этому времени первым помощником капитана, он уволился на берег, где принялся изучать ювелирное дело в колледже искусств Cooper Union в Нью-Йорке, а затем в течение 10 лет работал установщиком бриллиантов. Одновременно с этим он посвятил себя писательству, первый опыт которого приобрел еще в начале 90-х гг. XIX столетия: он активно публикует свои морские рассказы, очерки и новеллы в таких популярных журналах, как McClure’s и Saturday Evening Post. В последние годы своей жизни из-за ухудшившегося состояния его зрения ему пришлось отказаться от ювелирной практики, сосредоточившись только на написании литературных произведений. Гонораров ему не хватало, но ему удавалось иногда рассчитывать на вспомоществование со стороны нью-йоркской богемы, обществом которой он наслаждался еще с 90-х гг. Под конец жизни неустроенность и постоянные финансовые проблемы его сильно озлобили. Не располагая зажиточными родственниками, он оказался в замкнутом кругу, откуда, как выясняется, ему так и не удалось вырваться. Возможно у него бы все обустроилось дальше, но однажды он сделал свой выбор…

Первое издание повести Моргана Робертсона «Тщетность, или Гибель Титана» от 1898 года

Морские странствия в конце лета 1896 года забросили Моргана Робертсона, к тому времени старшего помощника американского крупного торгового судна, в персидский порт Бендер-Аббас, на выходе из Персидского залива. Заход в этот порт был вынужденным: океан сильно штормило, а груз пряностей, перевозимый судном Робертсона из Бомбея в Нью-Йорк, был слишком драгоценным, чтобы подвергать его такому риску. По своему опыту Робертсон знал, что океан успокоится в течение недели, не раньше, а потому надо будет убивать время в местных кальянных или кофейнях, тогда довольно примитивных. Но деваться некуда: будущий писатель со спокойным фатализмом воспринял приказ капитана о непредвиденной, пока семидневной остановке в спокойном порту, защищенном протяженным Ормузским заливом и крупным островом Кешм с юга. Вскоре он, изнемогая от жары, оказался в довольно прохладной чай-хоне с поэтическим названием «Гулистан» и, пригубив темного ширазского вина, продолжал составлять свой морской дневник и править ранее сделанные записи. Чай-хона «Гулистан» являлась заведением не для матросов, а для офицерского состава и капитанов кораблей, то есть сахибов: рядовые моряки коротали время в основном в более дешевых портовых кальянных Бендер-Аббаса, где гашиш позабористее и арака покрепче. Впрочем, и все офицеры занимались тем же, разве что в более чистой и прохладной обстановке. На фоне последних Морган Робертсон выглядел белой вороной, поскольку гашиш не употреблял по определению, предпочитая ему хорошие мезо-американские сигары, которых брал с собой в плавание по несколько коробок, – в общей сложности несколько десятков сигар, и курил их в кают-компании, разве что пару раз в неделю. В первый же вечер он увидел проходящего через чай-хону дервиша в красном облачении и войлочном цилиндрическом ко-паке вместе с девочкой шести-семи лет. Возможно любопытство толкнуло встать с восточных подушек начинающего писателя и незаметно проследовать за ним: во внутреннем дворе перед небольшим фонтаном дервиш, держа девочку за руку, о чем-то оживленно беседовал с хозяйкой в чадре, а затем скрылся с ребенком в одной из дверей противоположной галереи. На другой день повторилось то же самое. Следующие два дня Морган Робертсон не видел ни благообразного мусульманского отшельника, ни девочки. И только на пятый день внезапно возник дервиш с девочкой, в десятом часу вечера, и объявил практически на безупречном английском языке: «Сейчас маленькая Шушаник вам исполнит песню. Помогите нам, кто чем может, господа моряки!» Набиравший прохладу воздух пронзил чистый детский голос, который показался первому помощнику журчащим и неторопливо усиливающимся горным родником. Песня исполнялась на фарси: Морган Робертсон хорошо улавливал ее слова, но не ведал об их значении:

Shab āfaridi, sham āfaridam

Khāk āfaridi, jām āfaridam

Biyābān o koohsār o rāgh āfaridi

Khiyābān o golzār o bāgh āfaridam

Ānam ke az sang āyine sāzam

Ānam ke az zahr nooshine sāzam.

Ānam ke az zaman sharabe sorkhe dervishro sāzam

Эти семь строк маленькая исполнительница повторила дважды, и Морган Робертсон вдруг вспомнил из урока географии в школе родного городка Осуиго, которую вел у него учитель-поляк, эмигрировавший из России, что в Бендер-Аббасе останавливался в 1470 году на обратном пути из Индии великий русский путешественник и автор «Хожения за три моря» Афанасий Никитин: «Вероятно, мало что изменилось за эти более чем четыре столетия в Персии», – подумал про себя старший помощник. Подняв глаза, он увидел перед собой белокожую девочку, явно аристократического рода-племени, протягивающую к нему войлочный колпак дервиша, куда уже его офицеры накидали звонкую монету. Морган сгреб все бумажки, находившиеся в кармане его форменной офицерской рубашки навыпуск, и положил их в глубокую шапку отшельника. Вскоре девочка и дервиш растворились в том же направлении, что и раньше. Вечером седьмого дня к Робертсону, занятому своими записными книжками, подсел сам дервиш и, поблагодарив за щедрое подаяние, продолжил на английском, по-восточному плетя узорчатые кружева своего рассказа. Ему было немногим за семьдесят, и он происходил из рода сардаров Исфахана. В молодости жил в Париже и Лондоне, закончив Оксфордский университет. Всерьез занимался исследованием творчества Уильяма Шекспира, придя к заключению, что Шекспиров существовало несколько. Возвращаясь на родину, в Конии, в Османской империи, присоединился к суфийскому ордену Мевлеви, некогда основанному персидским мистиком Джалаладдином Руми, и, достигнув там высшей степени, бросил и все и стал скитающимся дервишем. Девочка, с которой он шел в Индии, чтобы отдать ее там на воспитание своим влиятельным родственникам, происходила из армянской княжеской фамилии Орбелян: ее отца и мать с тремя чинами кавказской милиции, сопровождавшими их, недалеко от Арарата зарубили курдские разбойники, промышлявшие грабежом, на обратном пути в Эривань. Ребенка не тронули, а переправили вместе с добычей через русскую границу и доставили вождю своего племени, кочевавшего между Баязетом и озером Ван. Курдского шейха звали Ахмедом Кувади. Вот у него как раз в том время и оказался в гостях красный дервиш. Вместе с девочкой разбойники передали и крупный изумруд. Перед тем как быть застреленной курдскими разбойниками, ее мать, грузинка София Бараташвили, просила на фарси, чтобы девочку не разлучали с этим камнем, поскольку он – ее приданое. И горе тому, кто этот камень, снабженный сакральной надписью, заберет по злой воле и продаст его. Никто из суеверных грабителей не тронул камень и быстро передал его вместе с ребенком Ахмеду Кувади, который, в свою очередь, желая избавиться от высокородной девочки и ритуального камня, передал эту часть добычи красному дервишу, обеспечив старого и малого на первое время средствами на пропитание и дорогу. С ребенком и изумрудом дервиш решил отправиться к своим родственникам в Бомбей и передать девочку своим состоятельным родственникам, которые смогли бы ее воспитать в армяно-григорианской или сиро-яковитской вере отцов и впоследствии выдать замуж за достойного единоверца. Так за пару месяцев дервиш с ребенком дошли до Бендер-Аббаса, уже отсюда желая попасть на корабль и доплыть до Бомбея. Морган Робертсон тут же написал рекомендательную записку Джорджу Дэвису, капитану стоящего в порту английского судна «Королева Елизавета», и, вырвав лист из дневника, передал его дервишу. Уже прощаясь, отшельник обратился к первому помощнику с особой подчеркнутостью: «Джентльмен, не могли бы вы мне оказать одолжение?.. Мы с Шушаник, надеюсь, скоро будем в Бомбее. У меня там богатые и влиятельные родственники. И я бы очень не хотел, чтобы они узнали о камне. Сами понимаете, мало ли что начнется после этого, ведь камень по существу достояние нашей страны Ариев. Не смогли бы вы взять камень на время к себе, достопочтенный сахиб? Пройдет время и вас найдут и вознаградят за длительное хранение. Уверяю вас, вы не пожалеете. Только одно условие: вы не должны никому ни продавать, ни отдавать этот камень». «Странный дервиш, – подумалось Моргану Робертсону, – не исключено, что русский разведчик». А вслух он спросил: «А что мне даст этот камень?» Дервиш как будто ожидал подобного вопроса и, нисколько не смутившись, отвечал: «Вам как будущему писателю – все. Вы сможете заглянуть за горизонт времени… К тому же, он обучит вас управлять своими снами, а это многого стоит»; – «Предположим, я соглашусь, – сказал Робертсон, – но пока я не знаю истории этого артефакта и, стало быть, хочу, чтобы вы мне ее изложили». Старпом предложил персу одну из двух остававшихся у него в плавании сигар: «Не откажусь, – несколько расслабленно и отвлеченно вымолвил бывший студент Оксфорда. – Итак, этот камень связан с историей нашего народа и его древней веры с олицетворением ее в образе Зервана Акараны, бескрайнего времени, господствующего над пространством и в пространстве; времени трансцендентного и имманентного, как выразились бы ваши деятели из Оксфорда и Кембриджа… Надписи на камне, выполненные на пехлевийском языке, гласят следующее: 1) всякая вещь имеет свою противоположность, свет и тень; 2) бойся не смеющегося, но ухмыляющегося камня. Я давно слышал об этом камне, но вот благодаря армянской девочке и, увы, ее несчастью мне удалось прикоснуться к святыне. Считается, что надписи на камне были выполнены в X веке нашей эры тайными жрецами-зерванистами, скрывавшимися в Хорасане и на Памире от бесчинствовавшей в то время у нас суннитской инквизиции. Некоторые зерванисты находили убежище в суфийских орденах, как и несколько позже, к примеру, у Бекташа Хорасанского. Но совершенно ясно, что некогда «Бахадури Сабз» («Зеленый Богатырь»: это наименование камня; его называют равно и смеющимся камнем) принадлежал знаменитому персидскому поэту-суфию Фарид-ад-дину Аттару, жившему в XII–XIII вв. Последний является автором потрясающей поэмы «Беседа птиц», состоящей из 4500 строк. Сюжет этой поэмы незамысловатый: по рассказу Удода, однажды пернатый бог Симург, пролетая над Китаем, обронил свое перо, после чего Китай стал благословенной страной. Тогда на поиски Симурга отправились многие птицы; из них вечной обители достигли только тридцать – ей оказалось большое озеро, взглянув в которое как в зеркало, птицы поняли, что они и суть Симург. Согласитесь, это прекрасная метафора Зервана, бесконечного времени – трансцендентного и имманентного. Однако в поэме имелась и устная часть, не вошедшая ни в одну из ее рукописей. Она повествовала о том, как над берегом озера Сокол потерял свое перо и, спустившись к кромке воды, обнаружил там камень «Бахадури Сабз», который и принес затем Фарид-ад-дину Аттару. От него он попадает к монгольскому наместнику Грузии и Армении Борате-Байрактари, давшему начало грузинской княжеской фамилии Бараташвили, и так доходит до наших дней. Есть даже версия, что на родовом четырехчастном гербе Бараташвили в правой верхней доле на лазоревом фоне изображено не знамя, а наш ромбовидный изумруд со своим золотым смеющимся отсветом. Ознакомьтесь с их гербом при возможности». Старик слукавил: он не прочел Моргану Робертсону третью весьма миниатюрную и даже еле заметную древнеперсидскую надпись в нижнем торце камня. Что тут сказать: вероятно по какой-то причине или предчувствию он предвидел венец предприятия. Далее дервиш подытожил: «Пристально всматриваясь в «Бахадури Сабз», смеющийся камень, можно разоблачить будущее событие с его противоположностью – ухмыляющимся камнем; это тень «Зеленого Богатыря», способная формировать катастрофы и даже стихийные бедствия по грехам рода человеческого; однако с ее помощью можно все это прогнозировать и смягчать последствия оного». И тут впервые в сознании Моргана Робертсона возник огромный айсберг, в одном из исландских диалектов называемый Гринмбергом, сумрачно ухмыляющейся ледяной горой. «Ну, нам пора, молодой человек. И мой вам совет: не окажитесь ненароком во власти тени «Зеленого Богатыря»; не поддайтесь ее влиянию. Клинок этого изумруда – обоюдоострый. Да, и зовут меня Джамшид Искандари. Близнец, по-вашему. Надеюсь, еще свидимся в этом мире». Задумчиво сказав последнее и явно не веря в него, он резко протянул камень Моргану Робертсону: у того на мгновение потемнело в глазах; когда старпом пришел в себя не было ни дервиша, ни Шушаник. «Вот ведь любопытно, – пришла мысль Моргану, – Близнец Искандари или Александра. Какого Александра.

Морган Робертсон. Фото около 1900 года. Сразу после выхода на берег

Разумеется, Александра Великого, Искандера Двурогого или Македонского». Перед ним на столе лежала не так давно сделанная фотокарточка красного дервиша с армянской девочкой, гладившего козла. «Кто бы сомневался, – мелькнуло в голове у начинающего писателя, – и македонский козел здесь, и шиитская секта малоазийско-балканских пьяниц Бекташия при деле. И все это мне на голову в один из обыкновенных заходов в порт, как мне казалось, одной из самых скучных стран мира». Он убрал фотокарточку в карман вместе с камнем, одним махом допил пиалу ширазского вина и вышел подышать вечерней свежестью во внутренний двор чай-хоны к фонтану. На следующее утро они отплыли и, благополучно преодолев два океана, в ноябре встали на нью-йоркском рейде. Но уволился на берег Морган Робертсон почти три года спустя, когда им уже была написана в 1897 году одна из наиболее знаменитых пророческих повестей в мировой литературе «Тщетность, или Гибель Титана» (в русском переводе Ю. Суленко), изданная за четырнадцать лет до крушения трансатлантического лайнера «Титаник».

В свое время выдающийся неоплатонический философ Прокл Диадох (412–485), составляя свой подробный комментарий на диалог Тимей, создал математическую модель человеческой души. Но как оказаться в средоточии события, которое должно произойти намного позже, передав его хотя бы в основных подробностях, на что люди могли бы обратить внимание заранее во избежание непоправимых последствий? Разумеется, Морган Робертсон задумывался о подобной математической модели, в которой бы заключалась, если угодно, душа грядущего события, но недостаток математического и инженерного образования скрыли от него достижение желаемой цели, а потому главными помощниками здесь для него являлись расширявший сознание черный абсент и «Бахадури Сабз». Однажды, еще находясь в своей каюте, он в отсвете зеленого камня и едва уловимом теневом спектре этого сияния, внезапно увеличивавшемся в его сознании и мгновенно заполнившем каюту, так что иллюминатор исчез из виду, он узрел тот самый Гринмберг, ощутив в своем сердце сумрачную ухмылку, объявшую его изнутри и снаружи и проявившую то, еще довольно далекое по времени грядущее событие: гибель огромного корабля, таящаяся в теневой складке ухмыляющегося камня… Вдруг моментально все исчезло, на его лбу выступили крупные капли пота. Старпом посмотрел на часы: выходит, он находился в экстатическом состоянии почти полторы минуты. Потом он принялся писать, не выходя из своей каюты около суток, и очнулся от работы лишь после того, как его вызвал капитан корабля, уже ставший беспокоиться о его здоровье… Итак, у него получилось: его долго не оставляла ликующая мысль об успехе, но увы, всякий успех, как говорят философы, призрачный.

В главном пророческом произведении Моргана Робертсона «Тщетность» речь идет о гибели огромного британского трансатлантического лайнера под названием “SS Titan”, считавшегося непотопляемым и по этой причине имевшего на своем борту недостаточное количество спасательных шлюпок. Далее по сюжету: во время рейса в апреле месяце «Титан» столкнулся с айсбергом, затонув в Северной Атлантике, что привело к гибели почти всех находившихся на борту пассажиров. Реальный «Титаник» столкнулся с айсбергом в ночь на 14 апреля 1912 года: действительно жертв оказалось очень много, поскольку корабль не располагал должным количеством спасательных шлюпок. В обоих случаях фигурирует иранское сакральное число 14, характерное и для зороастризма, и для шиитского ислама: стало быть, повесть была опубликована за 14 лет до катастрофы, произошедшей 14 числа. В общем в повести многое совпало с произошедшим в жизни: и основные тактико-технические характеристики судна с его водоизмещением, и время крушения в апрельскую полночь, и причина крушения из-за предельной скорости в сложной ледовой обстановке, вследствие чего столкновение с айсбергом и критические повреждения правого бока, ну и, разумеется, нехватка спасательных шлюпок из-за уверенности судовладельцев в непреодолимой живучести корабля. В 1914 году повесть «Тщетность» была переиздана: автор убрал из нее некоторые анахронизмы, имевшие место в первой редакции, добавив в нее небольшую новеллу «За пределами спектра» (нам уже ясно, о каком спектре идет речь), в которой предвидел будущую войну между США и императорской Японии: без объявления войны последняя нападает на американские корабли, направлявшиеся на Филиппины и Гавайи; японский флот, уже подошедший к Сан-Франциско, остановлен американским героем, использовавшим трофейное чудо-оружие – ультрафиолетовый прожектор, применяемый японцами, но изобретенный предателями-американцами для ослепления своих экипажей и выхода из строя навигационных приборов. Здесь некоторым образом автором предсказано появление современных средств радиоэлектронной борьбы (РЭБ).

Являясь автором «Первоначальных: трех законов и Золотого правила», повести о детях, переживших кораблекрушение, растущих вместе и влюбляющихся друг в друга, Морган Робертсон оказал существенное влияние на последующее творчество писателей: ирландца Генри де Вер Стэкпула (1863–1951), автора любовного романа «Голубая лагуна» (1908 год) и американского беллетриста Эдгара Райса Берроуза (1875–1950), прославившегося своим «Тарзаном. Приемышем обезьяны»; кстати, последний один из основоположников обоих жанров: научно-фантастического романа и фэнтези в США, чтение произведений которого содействовало выбору жизненного пути таких знаменитых деятелей и популяризаторов науки, как фантасты Рэй Брэдбери и Роберт Хайнлайн, и астрофизик Карл Эдвард Саган. Но почему не стал классиком сам Морган Робертсон и отчего у него такая трагическая судьба? Это мы и рассмотрим ниже.

Ритуальная изумрудная чаша с персидским стихом. Эпоха Великих Моголов

В отношении судьбы тут, как говорится, все понятно. Морган Робертсон нарушил свой устный договор с красным дервишем, а вот широкое литературное признание могло его обойти стороной из-за того, что он до конца не отдался писательству, ища счастье и на ювелирном поприще в огранке и установке бриллиантов, что понятно, ведь он стал хранителем камня, некогда принадлежавшего великому поэту-суфию Фарид-ад-дину Аттару, автору «Беседы птиц». Он попытался играть со смеющимся камнем, излучающим золотое свечение (как на родовом гербе Бараташвили), а в итоге навлек на себя его ухмыляющуюся тень, из которой он уже не вышел. Красный дервиш предвидел это, но не в его правилах изменять человеческую судьбу, тем более что под его покровительством уже находилась судьба княжны Шушаник Орбелян. Восприняв все в поверхностном игровом смысле, как игра в бридж или на бильярде, Морган Робертсон перешел границы потустороннего, навлекши на себя действие непреодолимых сил. И все же он мог еще отступить, но точкой невозврата стало его решение продать или в крайнем случае заложить легендарный камень, являвшийся приданым армянской княжны. Желая увидеться со старпомом, старик понял, что встретит его уже в совершенно ином виде. Хотя, конечно, оставался некий шанс: игра всегда предполагает оный.

Мог бы он осуществится? Возможно. Но его вероятность вряд ли превышала десятую часть от целого. Последнее всегда уловка, желание воспользоваться случайно образовавшейся складкой в потоке абсолютного и спроецированного им относительного времени. Разумеется, иногда случай формирует последующую судьбу, предоставляя ей новую возможность. Увы, наша история как бы полностью отражается в замечательных словах песни Андрея Макаревича «Памяти Высоцкого»:

<…>

И тогда я решил убежать, обмануть, обвести обнаглевшее время,

Я явился тайком в те места, куда вход для меня запрещен —

Я стучался в свой дом, в дом, где я лишь вчера до звонка доставал еле-еле,

И дурманил меня сладкий запах забытых, ушедших времен.

И казалось – вот-вот заскрипят и откроются мертвые двери,

Я войду во вчера, я вернусь, словно с дальнего фронта домой —

Я им все расскажу, расскажу, всё что будет, и, может быть, кто-то

поверит,

И удастся тогда хоть немного свернуть, хоть немного пройти стороной.

И никто не открыл. Ни души в заколоченном брошенном доме.

Я не мог отойти и стоял, как в больном затянувшемся сне —

Это злая судьба, если кто-то опять не допел и кого-то хоронят.

Это время ушло. И ушло навсегда. И случайно вернулось ко мне.

1980 год

Текст песни написан на смерть Высоцкого спустя более чем шестьдесят пять лет после смерти в Атлантик-Сити Моргана Робертсона, но очень органично накладывается на судьбу последнего, однажды решившего с помощью артефакта «убежать, обмануть, обвести обнаглевшее время», обманув в итоге сам камень, запечатлевший на себе вековую память индоиранских народов.

В шикарном номере викторианской гостиницы The Charles Street Inn в Бостоне за чайным столиком сидели три человека: седой белый как лунь старик, отличавшийся своей стройной статью наподобие сухой виноградной лозы, красивая девушка в восточной домашней одежде с тонкими аристократическими чертами лица и господин Джамсетджи Ферози. Старик попросил девушку на прекрасном английском выйти в другую комнату, и она тут же удалилась. Далее разговор продолжился на фарси. Старик обратился к Ферози: «Да благословят нас Зерван Акара-на и Ахурамазда! Сахиб не выполнил условия устного договора, запечатленного кровью в ином мире. Если бы он сдержал слово, то его вознаграждение составило бы 1 млн. 400 тыс. долларов. Что ж, он сам назначил себе цену. Но мы должны дать ему еще один шанс, чтобы не винить себя затем в содеянном. Возьмешь коробку из четырех сигар, три из которых пропитаешь ядом из Бомбея. Одну сигару оставишь для себя неотравленной. Если он вдруг возьмет неотравленную сигару, то найди в себе мужество, племянник, и умри как подобает мужчине из страны Ариев, как умирали персы, не предавшие благую веру и терзаемые черными арабами, а я найду способ вскоре вернуть приданое Шушаник. Если он возьмет отравленную сигару, то смерть наступит приблизительно через полчаса-сорок минут, а через пятнадцать, от силы двадцать минут он спокойно уснет, чтобы вскоре предстать пред Господом. Тогда действуй по разработанному нами плану. Как следует отблагодари русского еврея: он – хороший человек, хоть из-за своей нищеты и занимается неблаговидными делами по ломбарду. Не ведая того, он сослужил нам хорошую службу. Шушаник не должна знать этих подробностей. Уверен, что вскоре увидимся, дорогой племянник». «Слушаюсь, дядя», – по-военному отрезал господин Джамсетджи Ферози и, поклонившись, спешно вышел из номера…

Персидская миниатюра к поэме Фарид-ад-дина Аттара «Беседа птиц» (1177 год)

25 марта 1915 года в Атлантик-Сити выдался довольно прохладным. Когда заблаговременно в номер отеля «Роза ветров» вошел Морган Робертсон, то попросил прислугу растопить камин: в помещении резко ощущалась влажная промозглость. К назначенному часу к гостинице подъехала машина Джамсетджи Ферози, и лиловый тамил вошел в номер вместе с бомбейским купцом, неся кожаный саквояж с долларами. Ферози и Робертсон поприветствовали друг друга, и парс попросил тамила оставить их наедине: тот, откланявшись, вышел наружу. «Вот вся сумма, как и договаривались, – как бы выпалил Ферози. – Итак, мистер Робертсон, меня интересует «Бахадури Сабз». Писатель вынул изумруд из кожаного футляра и положил на стол, находившийся посередине залы. Ферози для порядка достал увеличительное стекло и проверил надписи: «Да, это он, – выразительно подытожил парс и спустя мгновение добавил. – Не желаете ли сигару, мистер Робертсон?» – «Да уж не откажусь, господин Ферози, а я вот предлагаю по рюмочке абсента» – «С большим удовольствием», – парировал парс, с едва скрываемым волнением вынимая коробку с четырьмя сигарами. Но, как и предвидел красный дервиш, бывший старпом взял отравленную сигару, а его племянник лежавшую слева и слегка помеченную сбоку чернилами. Ароматный дым кубинских сигар наполнил помещение: для Ферози время текло как вечность. Буквально на пятнадцатой минуте Робертсон, начиная о чем-то догадываться, спросил Ферози: «Скажите, а что значит мелкая надпись на нижнем торце камня, о которой мне ничего не сказал его прежний хозяин?» – «Надпись на пехлевийском, господин Робертсон, – отвечал парс, – ее можно перевести следующим образом: горе тому, кто нарушает радость Навруза». В этот момент голова Робертсона склонилась к столу и раздалось сопение уснувшего человека, на сей раз навсегда…

Ферози спрятал камень в кармане своего шерстяного сюртука, высыпал доллары на стол из саквояжа, отсчитал из них 14 тыс., положил их обратно в саквояж, а оставшуюся массу бросил (вместе с сигарами) в жарко тлевший камин, и комната наполнилась едким запахом типографской краски, перебившим настоявшийся сигарный аромат. Это взбодрило Ферози. Он еще раз подошел к столу, налил в находившийся здесь пустой бокал почти до краев абсента и, залпом выпив французское зелье, бросил бокал в камин и, схватив саквояж с оставшейся наличностью, вышел вон из номера: мгновение – и авто его уже мчало в сторону Нью-Йорка.

Герб князей Бараташвили. По преданию золотое знамя, отображенное в правом верхней части геральдического щита, обозначает легендарный изумруд с золотым свечением

Самуэль Рубинштейн, почувствовав неладное еще при приближении к Атлантик-Сити, тут же отыскал «Розу ветров» и, словно ошалевши, ворвался в номер: в нем вместе с камином, только что поглотившим 986 тыс. долларов, остывало тело и его приятеля Моргана Робертсона. Вскоре вызванный полицейский врач констатировал смерть от отравления паральдегидом, но до сих пор неизвестно, так ли было на самом деле…

Рубинштейн похоронил друга за свой счет на кладбище Грин-Вуд в Бруклине: он же оплатил и кальвинистского священника для отпевания приятеля. На похороны пришло несколько человек из нью-йоркской богемы, поэты, художники, люди ныне совсем позабытые. Через две недели Самуэлю Рубинштейну позвонили из одной еврейской благотворительной организации, пригласив его забрать выписанный на него чек на сумму 14 тыс. долларов. Перечисливший сумму отказался раскрыть свое имя. Рубинштейн все понял. Деньги оказались кстати: на них русский еврей открыл небольшое закройное ателье неподалеку от 5-й авеню и, распрощавшись с ломбардом, перестал зарабатывать скорбные средства на слезах людей. Говорят, с тех пор дела у него пошли в гору.

Фрагмент персидской миниатюры. Сокол, принесший камень из Вечной обители бога Симурга

По сообщению кладбищенского смотрителя, в начале мая 1915 года в два часа пополудни у могилы Моргана Робертсона видели трех людей: роскошно одетую девушку с тонкими чертами лица, седобородого стройного высокого старика в новом черном смокинге с резной тростью из сандалового дерева в руке и мужчину в одеянии индийского купца. Девушка дважды исполнила короткую песню на восточном языке. Несомненно, это была та песня на фарси из семи строк, некогда исполненная Шушаник Орбелян в чай-хоне для морских офицеров персидского портового города Бендер-Аббаса:

Ты ночь создал, а я свечу;

Ты глину создал, а я чашу.

Леса, долы и горы создал Ты.

А я парки, цветники и сады.

Я тот, кто из камня зеркало сотворит;

И тот, кто из яда напиток изготовит;

И тот, кто создаст из времени красное вино дервиша.

С тех пор их никто в Бруклине больше не встречал. Правда, портной мастер Рубинштейн говорил, что жили они затем в Калифорнии и помогли многим жертвам начавшегося в апреле 1915 года геноцида армян в Османской империи. Впоследствии купец отправился в Европу, девушка вышла замуж за киликийского аристократа, став попечительницей армянского монастыря Святых Иаковов, Иакова Зеведеева и Иакова, брата Господня, в Иерусалиме, а красный дервиш, дожив почти до ста лет, в конце концов уехал в Иран и нашел свое упокоение в Башне молчания в Йезде, священном городе зороастризма.

Великий Могол. Изумруд с надписями на фарси. Бараташвили происходят от Великих Моголов

В завершении стоит дать некоторые пояснения в отношении поэмы Фарид-ад-ди-на Аттара «Беседа птиц» или «Мантик ат-таир». Дело в том, что в пернатом боге Симурге персидский суфий зашифровал платонического Демиурга и, стало быть, Ахурамазду древнеперсидской религии, которому в индоарийской традиции соответствует Ишвара, а у балто-славян, по данным Николая и Елены Рерихов, Извара, что подтвердил бы и академик Олег Трубачев. Но за всеми этими эпитетами и определениями стоит невидимый и наблюдающий за Мирозданием бог Зерван Акарана, всевидящий, сосредоточивший в себе пространство и время, но не вмешивающийся в дела людей и всегда достигающий своей цели на всех планах бытия и в вечности. О чем гласит и «сулейманийский пергамент», фрагмент курдской поэмы на языке «горани», написанной на куске оленьей шкуры пехлевийским алфавитом и повествующей о трагических событиях исламского завоевания Курдистана: «Разрушенные храмы, костры потушены, | Величайшие из великих спрятались, | Жестокие арабы уничтожили | В деревнях бедняков до Шарезура, | Они порабощали девушек и женщин, | Храбрые мужчины ныряли в их кровь; | На пути зороастризма остался один Ахурамазда, никого не жалевший…». Вот поэтому тридцать птиц, долетевших до вечной обители, не увидели Симурга-Демиурга, а ощутили себя им самим в своем единстве, что никак не означает, будто этого бога нет, или он растворен в озере, которое, с другой стороны, предстает мыслящей субстанцией и некоей божественной мастерской. Тут вспоминается апокрифическое Евангелие детства от Фомы, в котором описывается, как дитя Иисус слепил из глины птиц небесных, оживил их, и они улетели. В нем Иисус Христос выступает в качестве Симурга-Демиурга, учитывая, что Δημιουργός в переводе с греческого в узком смысле ремесленник и горшечник, а в широком – Создатель, Творец. С другой стороны, следы древней веры в этого незримого, но сущего Бога, будь то Дьяус-Зевс, Юпитер, Извара-Сварог, Уран-Варуна и пр., ныне ученые обнаруживают по всей индоевропейской ойкумене, начиная от Таримской долины в Китае и до Оркнейских островов. Это была первая монотеистическая религия, запечатленная в индоарийских Ведах и индоиранской Авесте, приверженцы которой до сих пор существуют в Иране и Индии и исполняют свои службы в Аташ-гяхах – храмах Огня. Ее цвет бело-красный, сохраненный в государственных флагах Ирана, России и практически всех балто-славянских государств, а иудаизму и исламу она дала учение о Святом Спасителе Саошьянте, осуществившееся затем в христианстве. Ну а к историческим курьезам относится, пожалуй, то, что красным дервишем революции называли некоторые соратники Льва Троцкого, о чем нами некогда упоминалось. Последний любил красное вино, а для главного пограничника Вячеслава Менжинского его и вовсе присылали из Шираза: без оного этот чекист, знавший в совершенстве фарси, по воспоминаниям ветеранов Лубянки, не мог воспринимать классическую персидскую поэзию.

Сад сходящихся тропок, или Послесловие послесловий

Новелла-эпитафия

Посвящается памяти вдовы мастера и дочери самурая

Марии Кодаме

«Все они солдаты, вечностью богаты, бедны ли, богаты».

Булат Окуджава, из песни «Батальное полотно», 1973 год

Рассказ Борхеса «Сад расходящихся тропок» как аллегория времени

Можно ли за роман убить человека, тем более того, кого ты, резидент немецкой разведки в Англии во время Первой Мировой войны, выбрал для агентурной связи и который должен передать твою информацию в центр? Разумеется, ведь у него, некоего Стивена Альберта, оказывается рукопись романа твоего прадеда Цюй Пэна, задумавшего написать произведение, превзошедшее по многолюдности действующих лиц знаменитый «Сон в красном тереме» (1763–1791), создав лабиринт, где бы заблудился каждый прикоснувшийся к роману. На встрече с резидентом Ю Цуном Стивен Альберт предлагает показать тому сад расходящихся тропок, разбитый самим Цюй Пэном. Здесь выясняется, что сад, роман и лабиринт – одно и то же, а Цюй Пэну удалось осуществить замысел объемного романа, в котором бы читатель терялся в переплетениях реальностей и лабиринтах времен. Ю Цун убивает показавшего ему роман Альберта. Еще один шаг – и он скроется навсегда в этих загадочных лабиринтах, но в этот момент его настигает британский контрразведчик Ричард

Мэдден. На следующий день в газетах появляется сообщение о загадочном убийстве Стивена Альберта, а вскоре немецкая авиация бомбит город Альбер (по-французски пишется как Albert), где сосредотачивались британские дивизии. Так Ю Цун в буквальном смысле благодаря любви к литературе и своему прадеду, но ценой собственной жизни выполнил поставленную перед ним задачу. Или все же это заранее предвиделось в романе-саде, а жизнь Ю Цуна тем самым обратилась в текст произведения, замышленного его прадедом? Такова общая канва рассказа Хорхе Луиса Борхеса, изданного в 1941 году в одноименном сборнике.

В довольно простом сюжете аргентинского классика зашифрована аллегория сложного времени с отсутствующей линейностью, предполагающего параллельные течения, например, из будущего в настоящее и наоборот, и обладающего богатой вариативностью своего развития: влево, вправо, вверх, вниз и под углом в ту или иную сторону. По существу, роман-сад есть модель пространственного времени по Борхесу, разделенного на множество сетевых сот, разделенных хрустальными перегородками, когда в одном временном отсеке герой умирает, а в другом продолжает свое существование, и благодаря внезапному наложению сот друг на друга, как в калейдоскопе, может возникать явление, подобное билокации. Отсюда время по Борхесу это и есть роман, а сад, если угодно, наше жизненное пространство, его вмещающее – как тут не вспомнить о Lebensraum, Жизненном пространстве германской геополитики! Но парадокс Борхеса заключается в том, что сами расходящиеся тропки, даже исходя из теории вероятности, несмотря на крайнее разнообразие своих разветвлений, могут однажды пересечься друг с другом, в одночасье став сходящимися стезями, что и произошло в жизни самого аргентинского писателя, когда он встретил Марию Кодаму. Что это, родство душ, порожденное кровным родством в тысячелетиях? Подобная вариативность вполне проистекает из существовавшего только в воображении Хорхе Луиса Борхеса романа-сада, хождение по лабиринтам которого и есть человеческая участь, создающая историю на своем мнимом отрезке тропы или лабиринта, когда подчас деревья сада скрывают для нее возможность ориентироваться по небесным светилам. Ну а вообще, убийство за роман, за литературное произведение – давняя мечта русских символистов и писателей Серебряного века. Каково же тогда убийство за несуществующий, но проецируемый, можно сказать, из другого измерения роман?

Мария Кодама Борхес

Итак, если роман, сад расходящихся тропок и лабиринт есть по Борхесу идея экстенсивного центробежного времени, то ассиметричное его отражение в виде сада сходящихся тропок – это символ центростремительного времени, спрямляющего витиеватые трудности лабиринтов и сильно увеличивающего возможности пересечения тропок в пространстве и на плоскости. Отсюда, так или иначе, сад времени располагает своим средоточием, центром, управляющим самим временем, но ему неподвластным. Для средневекового персидского поэта Фарид-ад-дина Аттара это «вечная обитель», где пребывает Симург или Незримый. Стало быть, всегда мучившая Борхеса идея вечного возвращения способна проявиться именно в центростремительном периоде времени, когда вселенский сад сосредотачивается в себе, напитываясь праной окружающего эфира. Интенсивное и экстенсивное время как бы подобно человеческому дыханию и, разумеется, определять вдохи и выдохи романа-сада возможно, только получив откровение свыше или входя в состояние измененного сознания, которым, как нам представляется, пользовался Борхес, став сильно утрачивать зрение с конца тридцатых годов XX столетия: слепнущий человек часто заглядывает в себя, в свое сознание и за его грань, в том числе в коллективное бессознательное, черпая там свои образы, удерживающие его в нашем мире и не позволяющие ему сойти с ума. Таким являлся и великий русский философ, антиковед, переводчик и писатель Алексей Федорович Лосев (1893–1988), впрочем, в отличие от Борхеса, терявший зрение медленнее и менее мучительно. Однако этот вселенский вдох, как нам представляется, однажды и обеспечил схождение тропок студентки Марии Кодамы и в ту пору уже всемирно признанного писателя Хорхе Луиса Борхеса.

Что известно о вдове Хорхе Луиса Борхеса Марии Кодаме

Мария Кодама Швейцер родилась 10 марта 1937 года в Буэнос-Айресе, являясь дочерью аргентинской матери швейцарско-немецкого, английского и испанского происхождения (что часто встречается в Аргентине) и отца-японца из самурайской фамилии. В студенческие годы познакомилась с Борхесом на одной из его лекций в Буэнос-Айресе по исландской литературе. После смерти в 1975 году девяностодевятилетней матери Борхеса, Леонор Асеведо, с которым она прожила всю свою жизнь, Кодама стала литературным секретарем Борхеса и имела возможность – по приглашению смотрительницы Борхеса, «Фанни» – помогать ему, в то время уже ослепшему старику, в его частых поездках за границу в последние годы жизни, получавшему множество приглашений от университетов и писательских союзов со всего мира. Кроме того, все последние годы жизни классика, она помогала ему в написании произведений. По сути, она была его соавтором по «Краткой антологии англо-саксонской литературы» (1978 год), «Атласу» (1984 год, повествовании об их совместных путешествиях) и переводу «Младшей Эдды» Снорри Стурлусона. Официально она вышла за него замуж через адвокатов в Парагвае 26 апреля 1986 года, поскольку Борхес был когда-то женат, но уже многие годы не жил со своей женой и возникла необходимость обойти аргентинские законы: в то время писатель был уже неизлечимо болен и умер в Женеве меньше двух месяцев спустя 14 июня 1986 года. После смерти классика она получила все права на издание его произведений. Через два года она основала Международный фонд Хорхе Луиса Борхеса, став его бессменным президентом. В вопросах издания книг покойного мужа она отличалась жесткостью и принципиальностью подходов. К примеру, ее спор с представителями французского издательства Gallimard по поводу переиздания полного собрания сочинений аргентинского писателя привел к тому, что современный французский писатель и журналист Пьер Ассулин в еженедельнике Le Nouvel Observateur (август 2006 года) резко раскритиковал ее позицию, назвав вдову «препятствием для распространения произведений Борхеса», вследствие чего Мария Кодама подала в суд на журналиста, считая его высказывание клеветническим и необоснованным, потребовав символическую компенсацию в размере одного евро. Однако еще до этого она отозвала права на английский перевод сочинений Хорхе Луиса Борхеса, расторгнув давний договор своего мужа с переводчиком Норманом Томасом ди Джованни, согласно которому гонорары за переводы делились поровну между автором и переводчиком.

И хотя она дала согласие на заключительный выход из печати переводов ди Джованни, но заключила соглашение с Эндрю Хер-ли с целью осуществить новый перевод сочинений Борхеса на английский язык взамен уже переведенного вышеуказанным лицом. Мария Кодама умерла 26 марта 2023 года в возрасте 86 лет в Висенте Лопесе, пригороде Буэнос-Айреса, не оставив после себя никакого завещания. Очевидно, что оставшимся от нее имуществом и наследием Хорхе Луиса Борхеса займется правительство Аргентины.

Держава под спудом

Любопытно, что по-релятивистски настроенный к религиям Хорхе Луис Борхес избрал для своей аллегории времени библейский сад, бывший Эдем, превратившийся после человеческого грехопадения в пространство расходящихся тропок, которое можно представлять и на уровне всей последующей человеческой истории. Уместно напомнить, что географически Эдем находился в Месопотамии. Но какое отношение к нему имеет воображаемый Борхесом в своем рассказе «Сад расходящихся тропок» роман-сад китайского Цюй Пэна, спросите вы. Самое прямое. Дело в том, что о связи китайской цивилизации с государствами и культурами Шумера, Древнего Египта, Аккада, Элама, Ассирии и Халдеи писали известные в свое время авторы, в том числе иезуиты Афанасий Кирхер и Маттео Риччи: первый, являясь основоположником синологии, в своей книге “China Illustrata” (Амстердам, 1667 год) вообще выводил китайцев и китайский язык, который считал изначальным языком Откровения, напрямую из Египта, относя миграцию ханьцев оттуда в первые три столетия после Всемирного потопа. Иными словами, с самого начала научного осмысления Китая европейскими учеными эта страна рассматривалась в четко очерченной библейско-христианской парадигме. Два века спустя франко-английский востоковед Альбер Этьен Жан Батист Террьен де Лакупери (1844–1894), специализировавшийся на сравнительной филологии, выдвинул и обосновал гипотезу, что истоки китайского и японского народов находятся в Месопотамии, тем самым продолжив традицию, заложенную первым синологом Афанасием Кирхером, и заслужив звание почетного доктора Католического университета Лувена. Однако в эту пору официальная синология уже сделалась позитивистской секулярной и сочла исследования Террьена де Лаку-пери клерикально-мотивированными, хотя они всерьез до сих пор никак не опровергнуты. Правда, в отличие от Кирхера, Террьен де Лакупери в большом количестве своих сочинений и научных статей выводит первоначальных китайцев и, следовательно, японцев из Аккада от протосемитов, а не от египетских хамитов, как представлял это первый, все же не располагавший в свое время исчерпывающей информацией по китайской лингвистике и этнологии. Стало быть, франко-английский востоковед, начиная с детства, многие годы проведший в Поднебесной, в Гонконге, помещает ее в ареал библейско-христианской цивилизации, ярко отмечая западные признаки китайско-японской государственности, идущие от шумеро-аккадцев, ассирийцев и древних персов. К таким выводам Террьен де Лакупери пришел, усердно изучая китайские иероглифы, основу которых обнаружил в аккадской клинописи. Последние годы своей рано оборвавшейся жизни он посвятил «И цзин», китайской классической «Книге перемен», в которой увидел сходства с халдейским слоговым письмом и его силлабариями. В 1892 году в Лондоне он начал публикацию о ней своего фундаментального сочинения «Древнейшая книга китайцев», так и оставшегося незавершенным. В год его смерти увидел свет его итоговый труд «Западное происхождение ранней китайской цивилизации с 2300 г. до н. э. по 200 г. н. э.: или главы об элементах, унаследованных от старых цивилизаций Западной Азии в формировании древней китайской культуры» (Western Origin of the Early Chinese Civilisation from 2,300 B.C. To 200 A.D.: Or: Chapters on the Elements Derived from the Old Civilisations of West Asia in the Formation of the Ancient Chinese Culture. London, Asher & Co, 1894).

Хрустальный японский дом. Чайная церемония

Основываясь на сведениях Террьена де Лакупери, следует, что первоначальные китайцы вышли из Халдеи в XXIII столетии до н. э. Приблизительно в то же самое время покинул родной Ур Халдейский, праотец евреев и духовный патриарх всех христиан Авраам, в семени которого благословятся народы; соотечественники последнего направились на восток, создав на новом месте великую китайскую и отпочковавшуюся от нее японскую цивилизацию, тогда как кровный предок царя Давида и Иисуса Христа ушел на запад, тем самым положив начало иудео-христианской цивилизации. Гораздо позднее прибывшие с Южного Урала и степей Центральной Азии на территорию Персии и захватившие Халдею индоиранские племена восприняли от нее западный тип своей государственности (этот процесс шел с IX по VI вв. до н. э., завершившись при шахиншахе Кире II Великом из династии Ахеменидов), учредив зороастризм как первую официальную монотеистическую религию в истории человечества. Известно, что в ту пору монотеизм в Вавилонии, Египте и в других странах являлся лишь достоянием жреческой верхушки.

Известно, что по отцу Мария Кодама происходила из древнего самурайского семейства (родовое имя или мёдзи Кодама 児 玉氏), идущего от Тойвы Кодамы, жившего в XI столетии. Уж очень это родовое наименование созвучно с древнееврейским словом «кадим» (восточный ветер; также «кадима» ה מָ י דִ קָ – направление на восток, к востоку; отсюда имя Кадма, сына финикийского царя Агенора и героя древнегреческой мифологии, основателя Фив в Беотии; а от Кадма по распространенной версии происходит и древнегреческое слово Академия, ныне вошедшее во многие языки, поскольку знание отождествлялось с Востоком). Все представители рода Кодама (с младшими ответвлениями Микумо и Нива) являлись потомками Фудзивар Хоккэ, фактических правителей Японии в VIII столетии по праву императорских регентов, и его основателя Фудзивара-но-Фусасаки. Это наиболее древняя и высокородная аристократия Страны восходящего солнца или, как мы выяснили, Кадимы.

Хорхе Луис Борхес, Мария Кодама в Японии

Со своей стороны, Хорхе Луис Борхес, особо не вдававшийся в генеалогические подробности, был убежден, что его фамилия со стороны матери Асеведо, которую он иногда прибавлял к своей отцовской, имела португальско-еврейское происхождение. Действительно родовое наименование Асеведо мы находим в перечне сефардских фамилий, составленных специалистом в области еврейской генеалогии Гарри Штейном, умершим в 2015 году. Стало быть, мать Хорхе Луиса Борхеса Леонор Асеведо принадлежала к семейству так называемых новых христиан, конверсос, иудеев, обращенных в христианство во время Реконкисты и сразу после нее (из «новых христиан» происходили великие римско-католические святые Иоанн Креста и Тереза Авильская, а также выдающийся схоласт и иезуит Франсиско Суарес). Отсюда начинаешь понимать, почему столь тонко и по-родственному Борхес воспринимал дальневосточную литературу, китайскую и японскую: в эстетическом плане он обнаруживал сопричастность с этой цивилизацией, куда большую, нежели с Индией или миром ислама, интересовавшего его лишь в отношении «Тысячи и одной ночи» и некоторых практик суфийских орденов (рассказ «Заир»). И вот что поразительно: к взвешенной умеренной и в целом хладнокровной культуре дальневосточной китайско-японской цивилизации аргентинский классик из «новых христиан» питал поистине нежные и теплые чувства, как нам представляется, на глубоком и даже инстинктивном уровне, когда раскрываются бездны коллективного бессознательного, о чем и свидетельствует рассказ «Сад расходящихся тропок», написанный в разгар Второй Мировой войны, когда одни потомки халдеев, японцы, яростно убивали других потомков халдеев, китайцев, а в Европе уничтожались евреи.

Парадоксальность человеческой истории заключается в том, что когда исчезает с политической карты мира некое сильное и древнее государство, то оно продолжает жить в личностях и в крови некогда государствообразующего народа, а затем уже спустя столетия и даже тысячелетия возрождается вновь, чему пример Иран в разных своих обличиях от зороастрийского до шахского и шиитского исламского, ну и, разумеется, как феникс восставший из пепла Холокоста Израиль. В этой связи Китай и Японию вместе с доктором Католического Лувенского университета Террьеном де Лакупери мы вправе рассматривать в качестве реинкарнации древней Халдейской державы, Вавилонского и Нововавилонского царств. Последнее стало возможным потому, что эта держава никогда и не умирала, а тихо уходила на уровень родов и семей, ее сохранявших под спудом чужого владычества. Проходили столетия и вроде бы ничего не менялось, но она тихо существовала в семьях своих носителей: так было на Руси под татарским игом, в еврейских гетто средневековья в раздираемом на части Китае во время Опиумных войн. Пробужденным инстинктом той же самой древней государственности можно объяснить, на первый взгляд, во всем мезальянс Хорхе Луиса Борхеса с Марией Кодамой: разница в возрасте, аристократка и представитель третьего сословия и пр. На самом деле перед нами образчик, как нашли друг друга два индивида, если угодно, два атома дремлющей в них на генетическом уровне и в тысячелетиях утраченной общей для двух родов державы, вдруг воскресшей на уровне двух человеческих половинок, что никак нельзя объяснить ни физиологией, ни тем более разрушающим зловерием современного западного гендера. Вот уж воистину, как призрачность, так и проступающая через нее явь этой государственности прекрасно описаны в импрессионистской песне Булата Окуджавы «Батальное полотно»:

Сумерки, природа, флейты голос нервный, позднее катание,

На передней лошади едет император в голубом кафтане,

Белая кобыла с карими глазами, с челкой вороною,

Красная попона, крылья за спиною, как перед войною.

Вслед за императором едут генералы, генералы свиты,

Славою увиты, шрамами покрыты, только не убиты,

Следом – дуэлянты, флигель-адъютанты, блещут эполеты,

Все они красавцы, все они таланты, все они поэты.

Книжное столпотворение. Союз аллегорий

В 1941 году Хорхе Луис Борхес написал рассказ «Вавилонская библиотека», опубликованный в сборнике «Сад расходящихся тропок» в 1944 году. Маститые интерпретаторы творчества аргентинского писателя в основном сосредотачивались на его фикциях, вымыслах и словесных лабиринтах, стараясь разгадать тайный ключ, аллюзию в его математических счислениях, которые скорее всего, как представляется, оказывались произвольными: уловка хитреца Борхеса для отведения внимания от главного аркана, на чем зиждется все содержание рассказа. Обыкновенно это аллегория. И даже допуская, что присутствует некий третьестепенный смысл в бесконечных и доходящих до абсурда счислениях Борхеса с вычленением его одноименного числа, приходишь к заключению, что сие всего лишь скорлупа, порой крепкая, скрывающая за собой нечто иное, возможно, разворачивающееся в противоположном направлении в отношении темы рассказа. Совершенно неверно видеть в «Саду расходящихся тропок» один лишь сад, роман и лабиринт, а в «Вавилонской библиотеке» только библиотеку с астрономическим количеством книг. Последнее суть авторские приманки для блуждания ума и раскрытия вторичных, а зачастую и банальных очевидностей, над чем посмеивается, наблюдая со стороны, фантазия Борхеса, да и, согласимся, просто блестящий сочинитель шарад не способен войти в первую сотню корифеев мировой литературы.

Мон (геральдический знак) рода Фудзивары, от которого происходят Кодамы

И если «Сад расходящихся тропок» есть аллегория времени как бывшего Эдемского сада, приобретшего после человеческого грехопадения вид китайского зимнего и летнего сада, о чем уже говорилось, то «Вавилонская библиотека» – это аллегория государства и цивилизации как библиотеки. Однако сарказм Борхеса в том, что он, принадлежа по матери к народу книги, по существу заменяет Вавилонскую башню на башню из книг, хранящихся в шестигранных помещениях, тем самым создавая книжное столпотворение. Здесь отнюдь не упразднение библейского предания, а предположение, какой имела бы быть Вавилонская башня вместо построенной людьми в реальности. Обращаясь к злободневному публицистическому значению рассказа, отметим, что он явился ответом на костры из книг, устраиваемые немецкими нацистами не только в Германии, но и в оккупированных странах (знал Борхес и о «книжных гонениях», в том числе изъятиях книг из библиотек в Советском Союзе в предвоенные годы, но у нас они не приняли такой острой формы, как в гитлеровской Германии, ритуально казнившей книги как бы в средневековом аутодафе).

Итак, соединив две аллегории (роман-сад – время и пространство; Вавилонская библиотека – государство и цивилизация), мы получаем квинтэссенцию творчества Хорхе Луиса Борхеса, благодаря проницательной интуиции автора, несущего аллюзии на исходный контрапункт звучания европейских и дальневосточных литератур, из этой своей колыбели распространившихся в разные стороны по лабиринтам всемирной истории, ритмы которой по Борхесу в различных местах разнообразные, что и выявляет сад расходящихся тропок, но сохранивших свое древнее первоначальное родство. Сюда же прибавим государственность и цивилизацию, поскольку в их основании Логос и Книга.

Хрустальный терем чайных церемоний

Однако работа Хорхе Луиса Борхеса в муниципальной библиотеке Буэнос-Айреса сложилась для него трагически. В 1938 году он получил тяжелую травму головы, чуть было не закончившуюся сепсисом, но вызвавшую у писателя быстрое развитие наследственного недуга – близорукости. В 1955 году писатель полностью ослеп, а в 1961 году к нему пришла мировая известность.

Маргерит Юрсенар (1903–1987), знаменитая французская писательница-отшельница, первая женщина-член Французской академии «бессмертных», вспоминая портрет Аристотеля кисти Рембрандта (1653 год), на котором великий философ с нескрываемой грустью держит свою руку на голове скульптурного бюста слепого Гомера, находит в подобной композиции ассиметричное сходство с фотографией Хорхе Луиса Борхеса от 1983 года: на ней рука уже давно ослепшего классика изучает бюст Юлия Цезаря, запечатлевая в своей гениальной памяти мельчайшие подробности императорской внешности; на что Маргерит Юрсенар замечает, что вряд ли кто из зрячих смог бы быть проницательнее этого аргентинского слепого художника.

Статуя Юлия Цезаря

Итак, Борхес терял зрение в течение пятнадцати следующих лет с 1938 года. Всякий человек, постепенно слепнущий, погружается как бы в бесплотный хрустальный сосуд и смотрит на мир через него, окруженный медленно угасающими стеклянными бликами и отсветами, сначала более или менее яркими, но со временем теряющими окраску и неотвратимо обнимаемыми увеличивающейся тьмой. Наступает день, когда последний робкий блик исчезает из виду и приходит полная темнота, но видеть начинают кончики пальцев. Все эти скорбные ощущения удаляющегося размытого хрустального света испил как горчайшее полынное вино Хорхе Луис Борхес, сосредоточившись на поисках своим внутренним взглядом внутреннего света, обретаемого им до конца дней.

Но что же расположено в центре вселенского сада времени и пространства Хорхе Луиса Борхеса, откуда расходятся многочисленные тропки, устремляющиеся либо во внешней мир по отношению к саду, либо нарезающие бесконечные круги по его орбите и не осмеливающиеся пересечь его пределы? Что в средоточии этого космического сада, куда, вероятно, иногда наведывается его незримый владелец, чтобы спросить с добросовестных или нерадивых садовников? Там – изящный источающий мягкий свет хрустальный японский терем для чайных церемоний, находящийся на острове посреди озера вечной обители, освежающего потусторонним туманом отдохновения, проявляющим эфирные образы, идеи и архетипы, куда не перестают прилетать диковинные птицы Фарид-ад-дина Аттара на поиски хозяина сада Симурга-Демиурга. Несомненно, вскоре в этом пристанище блаженства окажется душа недавно почившей Марии Кодамы, уже спешащей сюда на встречу с душой Хорхе Луиса Борхеса, чтобы разделить с ней причудливый ритуал японской чайной церемонии, который первая столь искусно исполняла далеко отсюда – в земной юдоли, поскольку хранилища уходящего ввысь столпа Вавилонской библиотеки превосходят пространства наблюдаемой части Вселенной в 10 в степени 611 338 раз, но и близко, ведь для развоплощенных душ расстояние – не преграда.

И встретившись, наконец, после разлуки эти две души восторженно удивятся: они обе зрячие… На противоположном от острова с хрустальным теремом берегу заструятся ласковые звуки песни, переходящие в приглушенное эхо – так призрачность сливается с действительностью. И что из них реальнее? – вопрос, мучивший всегда мастера Борхеса. Ибо снят спуд с былой державы и слышен ее гул…

Все слабее звуки прежних клавесинов, голоса былые.

Только топот мерный, флейты голос нервный да надежды злые.

Все слабее запах очага и дыма, молока и хлеба.

Где-то под ногами и над головами – лишь земля и небо.

Сумерки погасли. Флейта вдруг умолкла. Потускнели краски.

Медленно и чинно входят в ночь, как в море, кивера и каски.

Не видать, кто главный, кто – слуга, кто – барин, из дворца ль, из хаты,

Все они солдаты, вечностью богаты, бедны ли, богаты.

От предисловия к послесловию

Борхес, пожалуй, одним из первых уловил, что жанр предисловий может быть самостоятельным в современной литературе. Так в 1977 году появилась его книга «Предисловия» (сборник его вступительных статей и небольших очерков к книгам других авторов с 1927 по 1974 гг.), которую он предпослал своеобразным подытоживающим обращением «Предисловие предисловий». Своей книгой писатель преодолевает окаменевшие академические каноны предисловий и оживляет их своим словом, призывая читателя не относиться к предисловиям как к чему-то вторичному, а в подтексте у аргентинского классика звучит следующее: некоторые книги интересны только своими предисловиями и никак не основным содержанием. Парадокс, но по Борхесу выходит, что можно написать выдающееся предисловие к в общем бездарной книге. Мы все привыкли к обратному: скучное наукообразное предисловие мелким шрифтом, предваряющее талантливого писателя. Но в подобных перестановках, как виде литературных шарад, и заключается одна из характерных черт творчества Борхеса. Иными словами, если есть сад расходящихся тропок, то вполне очевидно даже рядом и существование сада сходящихся тропок: черное и белое, белое и черное, а в потенции – шахматная доска вероятностей, возможностей и случайностей.

Но почему, заблаговременно оставив свое завещание, он не написал никакого послесловия или нечто на него похожего, ведь Борхес знал очевидный срок своей смерти? Но Борхес не был бы собой, если бы и здесь не составил шараду, которую мы, как нам представляется, вполне разгадали. Дело в том, что в рассказе «Сад расходящихся тропок» Борхес как бы умело совлекает грань между действительностью и литературой, настоящим садом со своим лабиринтом и романом-садом: забредая в его лабиринт уже не находишь обратного пути. Лабиринт в свою очередь порождает сотни и тысячи сюжетов, возможностей, случайностей и необходимостей. Выйти из него доступно тому, кто перейдет в противоположность – в сад сходящихся тропок, попав в средоточие садово-паркового пространства, о котором мы выше говорили. Тогда сетевая вселенная лабиринта окажется иллюзией, и ты войдешь в хрустальный терем чайных церемоний – по ту сторону жизни и смерти, яви и нави. Отсюда следует, что единственным живым послесловием мастера Борхеса являлась его вдова Мария Кодама, онна-бугэйся, женщина, принадлежавшая к самурайской касте, ставшая на стражу дела всей его жизни.

Рассеется туман и растворится время, и кто-то третий войдет в их хрустальную обитель: учтиво поклонившись, присев по-самурайски и представившись Мацуо Басё (1644–1694), пригубив немного чая, он спокойным голосом прочтет свою пронзительную созерцательную хокку:

Все листья сорвали сборщицы…

Откуда им знать, что для чайных кустов

Они – словно ветер осени!

(цит. по книге: Мацуо Басё. «Лик вечерней луны». Хайку.

Азбука. Москва, 2022; перевод В. Марковой)

Как будто жаркий ветер древней Халдеи, напитавшийся предзимней ясной прохладой Манчжурии, пришел из Месопотамии освежить их потустороннюю, но живую чайную церемонию. Нам же остается лишь послесловие послесловий.

Прикосновение заката, или Книга беспредельного времени

Прикосновение зари и свет росы вечерней

В одно мгновение луг вечностью сковали:

Как больно с теми расставаться, кого вчера узнать лишь довелось;

Вдвойне прискорбней ведать, что с иными вовсе не придется

Столкнуться на стезе земной юдоли;

Осирис мертв – он черным солнцем ночи причастился!

Его ладью накрыли бездны нильских вод –

Увы, далек еще восход с червонным златом утра!..

Воспоминание о Q-граде, 1989 год

«А всякий, кто слушает сии слова Мои и не исполняет их,

уподобится человеку безрассудному, который построил дом

свой на песке; и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры,

и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое».

От Матфея святое благовествование (7: 26, 27)

COAGULA et SOLVE: сгущая и растворяя

В своем рассказе «Книга Песка» из одноименной книги 1975 года, ознаменовавшей двадцатилетие его полной слепоты, Хорхе Луис Борхес сообщает подробности о таинственной книге, некогда предложенной ему торговцем библиями, шотландцем с Оркнейских островов, причем называвшейся «Holy Writ» (Священным Писанием) и изданной в Бомбее. Любопытно, что рассказ предпослан эпиграфом – словами английского поэта-мистика начала XVII-го столетия Джорджа Герберта (1593–1633) «…твой песчаный канат», а речь в нем идет о некоей сверхкниге – из бесконечного множества книг. Настаивая на реальности встречи с ней и последующего обладания ей, парадоксальный аргентинец вложил в рассказ одну загадку, заключающуюся в обычном вопросе: о чем эта книга? Как видно, религиозный релятивизм Борхеса все же оставляет в его сознании место для веры в эту сверхкнигу. В таком случае речь идет уже не о вымысле, а об изведенном Борхесом из небытия в реальность событии. Творчески гениальный аргентинец как бы подражает библейскому Богу, сотворившему Вселенную ex nihilo. Дело в том, что в течение двадцати лет Борхес уже был подвергнут внешнему символическому и физическому небытию, что обострило его творческую энергию взором вовнутрь. Это состояние сосредоточенности и отсечения внешнего бытия способно создавать сущности, устремляясь к архетипу, что, разумеется, не имеет никакого отношения к пресловутой бритве Оккама, где речь идет о сущностных понятиях, выстраиваемых схоластическим дискурсивным образом, которых можно умножать до бесконечности. С другой стороны, Борхес поступает как опытный фокусник: единственное и главное отличие здесь в том, что иллюзионист насылает ловкостью рук на людей кратковременное наваждение, тогда как наш мастер фантастического рассказа свято верит в созданное им новое бытие, заставляя магической силой слова поверить в него читателя. И песчаный канат уже представляется не отвлеченной метафорой старинного английского поэта, автора единственной книги «Храм», а своеобразным вервием, на которое нанизаны бесконечные, всегда новые и неповторяющиеся дважды страницы этой волшебной книги.

Мануэль Пинто да Фонсека, 67-й Великий магистр Суверенного Ордена госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского

Торговец библиями с Оркнейских островов пожаловал к Борхесу (рассказ написан от первого лица) с единственной целью – избавиться от этой Книги Книг, в которой нет ни первой, ни последней страниц: за нее он выменял у писателя готическую Библию Уиклифа с недавно полученной пенсией в придачу. Но ведь Библию можно обменять только за Антибиблию, о чем Борхес не говорит, но, конечно же, подразумевает это. Если расширить значение греческого ἀντι до латинского antecedens, то мы получим не только книгу, противопоставленную Библии, но ей предшествовавшую и ей как бы упраздненную. Стало быть, если Священное Писание есть история богоизбранного народа, а затем и народа Божия, то Книга Песка – это предыстория, древнейшая история, с которой мы попытаемся разобраться, заодно определив, как нам представляется, наиболее очевидное значение песка, скреплявшего оную удивительную книгу.

В этой связи высвечиваются иной палитрой слова Г. Н. Иисуса Христа из Евангелия от Матфея о строительстве дома на песке, где сказано о великом падении, имевшем место в предыстории в нашем контексте, когда ослаб песчаный канат, но осталась еще держащаяся на нем книга, кочующая по земле и переходящая из одних рук в другие как бы особо назначенных для этого бремени людей.

Что касается Борхеса, то в своем рассказе он переворачивает, ставя с ног на голову, алхимический ритуал Великого Делания – сначала он сгущает (COAGULA), порождает в своем воображении и литературно реализует «Книгу Песка»; затем в завершении растворяет, развеивает ее (SOLVE) среди книжных залежей огромной библиотеки, в которой служил; тогда как в рассказе «Роза Парацельса» (1977 год) эта последовательность обнаруживается в классическом исполнении (от праха к розе).

От тайных обществ к древности

Графу Жозефу де Местру принадлежит мысль о том, что древние государства существуют до тех пор, пока, исчезая, не скрываются под сенью различных религиозных, тайных и посвятительных сообществ, посвятительных сообществ. Так, к примеру, в Римско-католической церкви можно признать продолжение Западно-Римской империи, а в Греко-православной церкви – продолжение Восточно-Римской империи. Однако на протяжении столетий сохранялись и тайные общества, заключавшие в себе традиции и наиболее древних государств, в том числе Египта и Халдеи. Сосредоточившись как бы в своей кроличьей норе, внешнее ограждение которой образовывали, к примеру, рыцарские ордена, они ждали своего часа, чтобы выйти наружу, поведав о своих тайнах людям, способным являться их адептами. Что и произошло однажды, когда в 1765 или 1766 гг. в порту Неаполя великий магистр Суверенного военного ордена Святого Иоанна Иерусалимского Мануэль Пинто да Фонсека (1681–1773) встретил молодого аптекаря из Палермо Джузеппе Бальзамо (будущего графа Алессандро Калиостро), которому раскрыл тайны египетского франкмасонства: последний сделался их популяризатором, приняв звание Великого Копта. Однако магико-алхимическая традиция, переданная вышеназванным великим магистром Мальтийского ордена, оказалась по существу халдейской, но в египетской оболочке: здесь наглядно применен принцип матрёшки; это впоследствии и подтвердил Паскуале де Сервис (1818–1893), он же Изар Бне Искур, великий мастер и великий иерофант Традиционного египетского обряда Неаполя с 1868 года. Стало быть, эзотерическая халдейская традиция, возможно идущая от упраздненного в начале XIV века Ордена тамплиеров, сохранялась на протяжении столетий во внутреннем круге Суверенного ордена госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского, особо связанном с персоной каждого из великих магистров рыцарского братства, и вышла наружу в урочный час и наиболее подходящее время. Отсюда становится ясным, что орден, послуживший вместилищем халдеизма, оказался затем в России не столько из-за желания императора Павла I, сколько по очевидной целесообразности сохранения в ней своей организации и приобретения своих новых сторонников из среды русской знати. Вот почему и Наполеон Бонапарт, некогда посвященный в Египетский франкмасонский орден графом Алессандро Калиостро, совершив свой поход в Египет, в том числе и в научных целях, и став французским императором в том же 1804 году, узаконил деятельность Суверенного военного ордена Иерусалимского Храма и признал его великого магистра Бернара-Раймона Фабре-Палапра, предоставив рыцарям для штаб-квартиры дворец Тюильри.

Жозеф Бальзамо, граф Александр Калиостро. Бюст Жана-Антуана Удона 1786 года, мрамор. Национальная гелерея Вашингтона

Здесь нам уместно сказать несколько слов о франкмасонстве среди мальтийских рыцарей. Ставший великим магистром ордена в 1741 году Мануэль Пинто де Фонсека изначально был вынужден под давлением папского инквизитора бороться с братьями-членами лож и даже выслал шестерых из них с острова; однако сам втайне благоволил масонам. В 1750-е и 1760-е гг. среди членов франкмасонского сообщества обнаруживаются не только рыцари, но и клирики Мальтийского ордена, в том числе каноники кафедрального собора Святого Павла. В 1756 году стал франкмасоном и сам великий магистр Мануэль Пинто да Фонсека, приняв посвящение в одной достопочтенной ложе в Парме, хотя нет сомнения, что он являлся носителем египетско-халдейской эзотерической традиции и ранее. В то время на Мальте действовала ложа Совершенной Гармонии, позднее изменившая свое наименование на Святого Иоанна Шотландского Тайны и Гармонии. В 1766 году в эту достопочтенную ложу вступил австрийско-саксонский аристократ Карл фон Цинцендорф (1739–1813), евангелическо-лютеранского исповедания. В своем дневнике 1861–1813 гг. он приводит список франкмасонов мальтийской ложи, равно как и он рыцарей Суверенного ордена госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского: среди них мы находим Лигондеса и Кроз-Линселя, подписавших патент, а также Томмази, Лораса, Литту, Гийе де Монту и младшего брата герцога Караманико, графа Аквино, которого сопровождал граф Алессандро Калиостро во время пребывания того в Неаполе, на Мальте и на Сицилии, и от кого он также получил, как от помощника великого магистра Пинто да Фонсека, соответствующие сакральные познания. Граф Помпео Литта (1727–1797) являлся отцом бальи Юлия Литты (1763–1839), посланника Мальтийского ордена в России, а впоследствии первого шефа Кавалергардского полка и вице-адмирала Российского императорского флота; а Джованни Баттиста Томмази (1731–1803) возглавил римско-католическую ветвь Мальтийского ордена, ушедшую из России: она и станет папским орденом или SMOM – Суверенным военным орденом Мальты (см. Pierre MOLLIER, “Malte, les chevaliers et la Franc-maçonnerie”, Cahiers de la Méditerranée, 72 | 2006).

Двуглавый орел Хеттского царства, хранитель эгрегора Русско-Московского государства

Зеркало из кинофильма Ампир V Виктора Гинзбурга. Аллюзия на алхимическое действие SOLVE et COAGULA!

Особо следует отметить, что в ходе рокового стечения обстоятельств Алессандро Калиостро оказался последней жертвой римско-католической инквизиции. В сентябре 1789 года, вскоре после приезда в Италию из зарубежного путешествия графа арестовали из-за участия во франкмасонстве по доносу одного из трех его новых последователей. На основании его сочинений и писем инквизиция обвинила его в чернокнижничестве и шарлатанстве. Разумеется, из-за угроз весомую роль в разоблачениях Калиостро сыграла его жена Лоренца, свидетельствовавшая против мужа. Но предательство не сулило ей ничего хорошего: инквизиция ее осудила на пожизненное заключение в одном из монастырей, где она вскоре умерла. Самого графа приговорили к публичному сожжению, но папа Пий VI смертную казнь заменил пожизненным заключением. 7 апреля 1791 г. в церкви Святой Марии в Риме прошло торжественное покаяние Калиостро, когда он, будучи босым, в простой рубахе, стоял на коленях со свечой в руках, моля Бога о прощении: в это время на площади перед храмом палач сжигал все его магические книги и волшебный инвентарь; после чего Великого Копта препроводили в замок Святого Льва в горах Эмилии-Романьи, поместив буквальным образом в каменный мешок, поскольку входом в помещение служило отверстие в потолке: здесь он провел четыре года, предоставленный лишь своим думам, о которых мы не узнаем. Алессандро Калиостро умер 26 августа 1795 года: причиной его смерти скорее всего был подсыпанный тюремщиками яд, вызвавший припадок эпилепсии, из которого знаменитый алхимик уже не вышел. Два года спустя эту темницу посетил в своей Итальянской кампании генерал Наполеон Бонапарт. Интересно, что во время следствия граф предлагал свои услуги Святому Престолу, подавая прошение о том, чтобы сделать из его Египетского устава франкмасонства светский римско-католический рыцарский орден. Римская курия отказала ему в этом, хотя, несомненно, использовала затем знания, пришедшие к ней от Великого Копта и внутреннего круга Суверенного ордена госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского. Правда, сподвижникам Калиостро из этого ордена повезло больше. Привлекаемому инквизицией в качестве свидетеля по делу Великого Копта и Египетского масонства рыцарю Шарлю-Абелю де Лорасу, досточтимому мастеру ложи Великого Востока Франции, осенью 1789 года удается бежать в Неаполь, где он обретает убежище, а после отправляется на Мальту, продолжая служить секретарем великого магистра Эммануэля де Рогана. В 1798 году великий маршал Мальтийского ордена и комендант Ла-Валетты бальи де Лорас оказался одним из тех, кто сдал Мальту своему соотечественнику и брату по Египетскому уставу франкмасонства Наполеону Бонапарту. Считается, что рыцарь Большого Креста де Лорас и явился одним из авторов унии Мальтийского ордена с Российской империей.

Эти события интересны нам лишь потому, что они указывают направление к древности, к той предыстории, песчаный канат которой мы попытаемся ухватить, чтобы прийти к корню, откуда произрастают государства, и к заключениям, какими бы фантастическими они не оказались (в связи с чем и значение римско-католических орденов, как хранителей примордиальной традиции, в том числе тамплиеров, госпитальеров, Внутренней Звезды и Святого Параклета барона Алексея Сарачаги-Лобанова-Ростовского и Луи Шарбонно-Лассэ, нам трудно переоценить). Ведь тот же Жозеф де Местр справедливо считал, что осколки и руины прежних государств служат строительными материалами и основаниями для новых государственных образований, тогда как эти последние несут на себе непреодолимую печать первых, пусть даже ее оттиск сделан из мягкого и не столь четко прорисованного песчаника.

Две ветви примордиальной традиции

Согласно «Философической истории Рода Человеческого» французского эзотерического философа Антуана Фабра д’Оливе, одного из протагонистов полигенетической концепции происхождения людей, известно, что в послепотопное время существовала на протяжении нескольких тысячелетий всемирная теократическая империя Рамы, созданная этим вождем с арийскими пришельцами из пределов северной Евразии, Гипербореи, с центром в Индостане. Ее распад знаменовался появлением новых государств, в том числе в пределах Месопотамии и восточного Средиземноморья. Тогда же, приблизительно с XXV по VI вв. до н. э., начинает складываться древняя халдейская цивилизация, от которой впоследствии, начиная с патриарха Авраама, отпочковалось еврейство; в то время как другая часть халдеев, устремляясь на протяжении столетий в Страну цветов, на территорию современного Китая, создала древнекитайскую, а впоследствии и японскую государственность. Собственно, цивилизационный очаг иудео-христианской и дальневосточных цивилизаций один и находится он в Месопотамии, что удалось выявить замечательному франко-английскому востоковеду, лингвисту-синологу и семитологу Альберу Террьену де Лакупери (1844–1894). Нельзя путать их с Египтом, по сути, продолжавшим допотопную атлантическую цивилизацию, воспринятую уже в новое время США, Англией и странами Евросоюза. Стало быть, уже в то время и задолго до Рождества Христова примордиальная традиция раскололась на две части, позже представленных в посвятительных сообществах: халдейскую (восточную евразийскую) и египетско-ханаанскую (западную атлантическую), и с тех пор незримая борьба цивилизаций прошла по этому водоразделу, когда Тигр и Евфрат соперничают с Нилом и Финикией. В нашем случае парадокс заключается в том, что Суверенный орден госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского с франкмасонским Традиционным Египетским Уставом Неаполя представляли собой халдейскую ветвь примордиальной традиции (египетский он, как выясняется, больше по названиям и символам, сохранившимся в неаполитанской топографии), тогда как венецианское

Великое Адриатическое Святилище устава Мемфис и Мисраим было вместе со всей англосаксонской масонерией проявлением египетско-ханаанской ветви, торговой и эмпорократической по форме и содержанию, как выразился бы Антуан Фабр д’Оливе. Отсюда понятна непримиримая борьба английских франкмасонских лож с Суверенным орденом госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского, несомненно, сыгравшая роковую роль в судьбе Всероссийского императора Павла I. И последующее дробление этого великого христианского ордена на множество одноименных, а зачастую даже маскарадно-цирковых сообществ, сект и организаций направлялось из лож англосаксонского содружества, цель которых превратить весь мир в один огромный эмпориум или Ханаан, где нет места ни теократии, ни аристократии, а духовенство всех конфессий обслуживает олигархию.

Древние кочующие души государств

Черный песок Халдеи

Исходя из вышеизложенного и философов Платона с его неоплатоническим последователем Проклом Диадохом, если какое-нибудь государство имеет тело, а это неоспоримый факт (причем тело как в виде территориальных владений, так и системы государственных органов), то оно имеет и душу, хотя последняя и не образует нечто подобное личности, а предстает безличностной матричной сущностью, разлитой по этому телу и обеспечивающей его связью со своим небесным духовным архетипом. Однако, пусть она и безличностная, но индивидуальная. Чем моложе государство, тем у него менее развита душа, что ведет его к неустойчивости и, как следствие, к состоянию неудавшегося государственного строительства, что можно видеть сплошь и рядом. Молодость души и несформировавшийся, а зачастую просто фрагментарный коллективный эгрегор государства сулят ему периодическими потрясениями и нестроениями. В конце концов такое государство становится добычей державы, обладающей древней душой, умело себя воспроизводящей даже во время катастроф и мировых войн, хотя, конечно, данное закабаление может быть по отдельности и внутренним, и внешним, либо полным, когда оно одновременно внутреннее и внешнее: последнее наиболее действенное, хотя и предполагающее большие затраты во всех отношениях. На наш взгляд, древних матричных душ государств всего несколько, в том числе:

Тюркское змееподобное Древо мира, олицетворяющее Тенгри

1) Допотопная, атлантическо-ханаанская (англосаксонская);

2) Древнеиндийская Рамы, пребывающая в полудреме по Фабру д’Оливе;

3) Хеттско-ассирийская (халдейско-евразийская);

4) Халдейско-китайская (дальневосточная);

5) Халдейско-иранская (занимающая промежуточное положение между древнеиндийской и ближневосточными);

6) Халдейско-еврейская (ближневосточная);

7) Ишмаэльско-арабская (ближневосточная и североафриканская);

8) Западно-римская (европейская).

Если западно-римская душа фактически подчинена допотопной атлантическо-ханаанской душе, то халдейско-еврейская проявляется на уровне создания сетевых горизонтальных связей, участвуя в организации деятельности транснациональных корпораций, авторство которых относится все же к допотопной атлантическо-ханаанской душе, и реализует проект по осуществлению сетевого глобального государства Новая Хазария с центром в Иерусалиме. Цель допотопной атлантическо-ханаанской души подчинение всего мира Новому Карфагену: ее телом выступают англосаксонские государства (США и Британское Содружество). В Откровении Иоанна Богослова (11: 8) она названа также «… Содом и Египет, где Господь наш распят». Отсюда гендерные и ЛГБТ-ценности, трансгуманизм, использование технологий демонов и падших ангелов (нефилимов) и пр., – иными словами, все то, что некогда уже процветало в Ханаане, и за что Бог уже покарал железной рукой Израиля ханаанские племена. Если обратиться к классической геополитике, то становится ясно, что так называемая морская цивилизация соответствует допотопной атлантическо-ханаанской душе государства, для которой важно и этническое происхождение ее носителей от Туата де Дананн, племени многоликой матери богов, финикийской Астарты-Гекаты, кстати, воплощенной в североамериканской статуе Свободы.

Тут возникает вопрос: а почему душа России-Московии именно хеттско-ассирийская? Во-первых, основываясь на каббалистической гематрии, Россия, Русь в числовом и понятийном выражении равно Сирии, Ассирии, поскольку первое наименование есть анаграмма второго, а второе соответственно первого. Не в этом ли заключается разгадка дружбы России и Сирии, а также усилий военно-политического характера, предпринятых нашей страной по сохранению и укреплению Сирийской государственности, тем более что Ванга предрекала падение Сирии, что могло привести к умалению матричной души нашей государственности и полному уничтожению христианства на Ближнем Востоке. С другой стороны, в христианско-библейской парадигме московиты суть потомки патриарха Мосоха-Мешеха, внука Ноя (Быт. 10: 2). Кроме того, русский этнолог и археолог Владимир Семенкович (1861–1932) шел дальше, отождествляя племя мушки у Геродота с мордовским субэтносом Мокша. Иосиф Флавий считал мосхов, потомков Мешеха, и скифов, потомков Магога, родственными народами. В XIII–XII вв. до н. э. индоевропейское фракийско-балканское племя мушков вторглось в восточную часть Малой Азии, на земли некогда могущественной Хеттской державы. Курляндский путешественник Яков Рейтенфельс, пребывавший в Москве с 1670 по 1673 гг., дядька которого Иоганн Костер фон Розенбурх, являлся лейб-медиком шведского короля Карла-Густава, а с 1667 года личным лекарем царя Алексея Михайловича, в своем сочинении «Сказания светлейшему герцогу Тосканскому Козьме Третьему о Московии» (“DE REBUS MOSCHOVITICIS AD SERENISSIMUM MAGNUM DUCEM COSMUM TERTIUM”) пишет: «Всякий, нимало не задумываясь, скажет совершенно определенно, что Мозоху, сыну Иафета, принадлежали в качестве первых поселений (колоний) в мире Каппадокия и вся область Трапезунтская и Колхида, ибо Иосиф Еврей утверждает, что Каппадокия некогда называлась Мосхой, и всякий ясно видит из свидетельств Геродота, Плиния, Страбона, Птоломея и других, достоверных и надежных древних писателей, что мосхи, мосхины и мосинокки занимали как Каппадокию, так и известные кавказские ущелья близ Черного моря. <…> Из разных свидетельств Св. Писания об них наиболее достойны внимания слова Иезекииля, гл. 27 и 38, где боговдохновенный пророк говорит: “Греция, Мозох и Фубал принесли рабов и медные сосуды народу твоему”; и далее: “начальника Роса, Мозоха и Фубала”. Затем они же, теснимые могущественными ассирийцами, или же потому, что туземные жители, умножаясь, расширяли свои владения, достигли северного берега Черного моря, пространствовавши по Кавказским и Мосхийским горам, и пришли к р. Танаису, а отсюда постепенно расселялись по всей Руси, двигаясь преимущественно по следам гомеритов. <…> Относительно этого вполне сходятся отрывочное известие Катона, утверждающего, что северные страны были заселены на 108 лет ранее, нежели Италия, и показание Бероза, говорящего, что Мозох основал две колонии. Как бы ни было, но имя мосхов, сохранившееся в названии одного древнейшего божества и реки Москвы в небольшом уголке Европы, начало в позднейшие века после долгого забвения все шире и шире распространяться, ибо моксами стали уже называться народы за Казанью, и поэт Лукан, равно и Плиний и Страбон называют мосхов соседями сарматов; а ранее сего преобладали сарматы» (перевод Алексея Станкевича, 1905 год. Текст воспроизведен по изданию: Утверждение династии. М. Фонд Сергея Дубова. 1997).

Следовательно, нет ничего удивительного в том, что главным символом души российско-московской государственности стал двуглавый орел, обнаруженный в раскопках древней Хеттской державы, или, как некоторые полагают, двуглавый феникс, сгорающий, но с новой силой возрождающийся из пепла, священная хищная птица, как выясняется, с тех далеких времен оберегающая и прославляющая Россию. Как тут не вспомнить еще народный символ России – медведя, если учесть, что Москва в переводе с угро-финских языков означает мать медведей или медведицу. В древности каждое колено еврейского народа обладало своим знаком или тотемным животным и лишь колено Левия имело в качестве своего символа изображение наперсника с уримом и туммимом, выражения коллективной души народа и государственности Израиля. Стало быть, колено Аарона и Левия являлось стражем и охранителем народной души, когда последняя есть сосуд для обитания в ней божественного духа.

Однако душа всякой государственности имеет и свои темные стороны (назовем их черным песком Халдеи), что и отображает фильм Виктора Гинзбурга «Ампир V», снятый в 2021 году по одноименному роману Виктора Пелевина. Доллар, разрываемый в нем одним из главных героев Энлилем Маратовичем, можно понимать не только как грядущий конец долларовой системы, но и как непримиримую борьбу, идущую в мире между двумя группами иллюминатов – хананеев и халдеев, основываясь на принадлежности их к двум типам древних кочующих матричных душ государств. Еще сто пятьдесят лет назад в центральной России бытовало предание, что во времена татаро-монгольского нашествия степняки, многие из которых приняли христианство несторианского толка, привели с собой в Залесскую Русь группу ассирийско-халдейских христиан, сведущую в магических практиках и тайных знаниях. Они растворились среди русских, усилив коллективный эгрегор нашего государства и православие, но привнесли в него сумрачный апокалиптический дух, когда от старообрядческих гарей оставался уже один шаг до российского большевизма, заполненный радикальным учением федосеевцев о царской государственности как коллективном Антихристе и последующей хилиастической концепцией о царстве Божием на земле. Так что, квинтэссенцией этого темного халдеизма в итоге парадоксальным образом оказались мавзолей Ленина с мумией пролетарского вождя и сталинские высотки, выполненные в пропорциях вавилонско-халдейских зиккуратов. Полагаем, что культовую суть этих объектов вряд ли кто сможет оспорить. Покрытый черным песком тайный халдеизм продолжается и впредь в элитах, и московские халдеи сокровенно поклоняются, по данным романа Виктора Пелевина, шумерско-вавилонской богине Инане-Иштар, балто-славянской и финской Мокоши, имя коей сродни Мешеху, Москве и Мокше (любопытно, что «мокша» по-санскритски освобождение), и соответствующей ханаанской Астарте-Гекате.

И здесь мы вновь возвращаемся к тайным обществам, малым, но важным вместилищам концентрированного эгрегора Ассирии-Халдеи и Ханаана-Египта. О предании об одной из таких конгрегаций в Залесской Руси мы уже только что рассказали. И возникает смелое предположение: подобные братства суть малые горловины, через которые небесный эгрегор или коллективный Метатрон матричной души государственности сообщается со своей земной проекцией, усиливая или ослабляя ее в зависимости от существующей необходимости через канаты белого или черного песка. Подобным образом, собственно, и вершится история державы и государствообразующего народа. В этом контексте, разумеется, идет речь о противостоянии британских и континентальных тайных обществ, в том числе итало-российских, поскольку есть версия, что Алессандро Калиостро, путешествуя по России, оставил здесь свою тайную франкмасонскую сеть, по некоторым сведениям, дожившую до 20-х гг. прошлого столетия. Во всяком случае, мы говорим о двух известных ее ложах: «Умирающий Сфинкс» и «Сердце Фараона».

Современный сказ о змее Тугарине, воскрешении его души и неопантюркизме

16.

«Стой! – молвит, поднявшись, Добрыня, – не смей

Пророчить такого нам горя!

Тебя я узнал из негодных речей:

Ты старый Тугарин, поганый тот змей,

Приплывший от Чёрного моря!

17.

На крыльях бумажных, ночною порой,

Ты часто вкруг Киева-града

Летал и шипел, но тебя не впервой

Попотчую я калёною стрелой –

Ой ладо, ой ладушки-ладо!»

А. К. Толстой. Змей Тугарин. Сочинения в 2 т. —

М.: Художественная литература, 1981. – Т. 1.

Стихотворения.

«Знаки и символы правят миром, а не слово и закон»

Конфуций (551–479 гг. до н. э.)

В 1989 году я гостил в пасхальные дни у своих друзей в Киеве. Больше двух лет оставалось до ГКЧП и распада Советского Союза, но в этом городе уже чувствовались веяния свободы, причем с особым привкусом. Нет, киевляне были все такими же гостеприимными, как и в 70-е гг. минувшего столетия, однако уже с порога отметали все московское и связанное с Великороссией. Здесь царила довольно странная и доходящая до самозабвения дружба с Грузией, да и потешная мифологема, изобретенная скорее всего не столь смышлеными аппаратчиками ЦК КПУ, о том, что украинским салом кормится вся нищенствующая Россия, поселилась даже в головах людей, вполне лояльных Москве и придерживавшихся взглядов об общерусском происхождении всего восточного славянства. Тогда меня поразило огромное количество иностранцев, среди которых большинство составляли американцы, канадцы и немцы из ФРГ: они сновали тут и там, очевидно присматривая свои будущие интересы в столице УССР, которая вот-вот должна сбросить с себя московские цепи. Кстати, в среде золотой и серебряной молодежи Киева (многие известные ее представители ныне либо в США и Канаде, либо в Вене, в Москве, Санкт-Петербурге и даже Красноярске) говорилось о независимости уже свободно и, пожалуй, как о свершившемся событии, хотя существовал еще СССР со своим всесильным КГБ, а на Украине размещались три наиболее мощных военных округа Советской Армии: Киевский, Одесский и Прикарпатский. Представляется, что уже тогда прошел водораздел отчуждения этого в ту пору стопроцентно русскоязычного города от остального Союза, а дети членов ОУН и боевиков УПА с американскими и канадскими паспортами принялись осваивать и «правильно» украинизировать территорию некогда одной из самых богатых и процветающих республик СССР. Теперь мы не понаслышке знаем, как они распорядились оным богатым наследием. Однако для закрепления своего завоевания им и их кураторам из различных западных институтов и разведывательных сообществ потребовалось пробудить душу Тугарина-змея, дремавшую под спудом в этой земле и неподалеку от Q-града. Однако эта душа намного моложе хеттско-ассирийской души Российской государственности и, стало быть, слабее, но способна быть оружием для атлантическо-ханаанской души, соперничающей с предыдущей.

Георгий Нарбут. Государственный герб Украины от 1918 года

Как известно, воскрешение или пробуждение души древней сущности происходит через знаки и символы и благодаря проецированию ее с их помощью на коллективное бессознательное того или иного народа. Украина – поразительный и успешный пример того, как через навязанную извне эмблематику огромной стране удалось насадить чуждый архетип, образовавший на онтологическом плане определенный сосуд, куда и вселилась душа Тугарина-змея. С этого момента процесс построения Анти-России на территории бывшей УССР пошел семимильными шагами, а дремавшая долгие века душа пресловутой рептилии, наконец, обрела свое тело. Именно так, по слову замечательного русского историка и востоковеда Льва Гумилева, и появляются на свет химерические сообщества, трансформирующиеся в государственные образования. Политическое украинство XIX столетия не знало никакого трезуба, но как кстати он появился в период существования УНР Михаила Грушевского в 1917–1918 гг. Как всегда, посодействовала случайность – и вот уже трезуб главный герб Украинской державы. Загадкой остается то, почему новоиспеченное государство не восприняло геральдическую эмблематику той же Гетманщины и Запорожского низового войска: к слову, последняя на протяжении веков обходилась и без трезуба, и без жёлто-голубого стяга, опять же появившегося в Галиции только в середине XIX столетия. В отличие от сильно развивавшегося в ту пору в экономическом плане российского Поднепровья, Галиция оставалась одним из самых нищих и захолустных районов Австро-Венгерской империи, к тому же, наполненным польским помещичьим шляхетством, у которого русины-галичане, составившие позднее костяк свидомых украинцев, пребывали в бесправном состоянии. Вот и получается, что цвета с геральдического щита давно уже польского Львова и трезуб – на самом деле тюркская тамга – в одночасье сделались главными символами доселе никогда не существовавшего украинского государства. А успешность УССР среди других государственных образований Советского Союза можно объяснять и тем, что ее руководство полностью отказалось от вышеназванной державной символики, запретив ее в административном порядке. Хотя, конечно, в УССР открыто исполнялся государственным хором имени Григория Веревки русофобский гимн галицийских сичевых стрельцов «Червона калына» (правда, с заменой одной фразы), а певец Дмитрий Гнатюк сыграл на стихи поэта Дмитра Павлычко песню «Два кольоры», откровенно указав на два цвета красно-черного флага ОУН, и КГБ Украины смотрел на подобные вещи сквозь пальцы. Теперь, уже при президенте В. Зеленском, «Червона калына» исполняется тем же хором без всяких купюр и замен (кстати, данная песня запрещена в Польше, поскольку связана с учиненной украинскими националистами Волынской резней). Все это указывает на следующее: руководство УССР, начиная с Петра Шелеста, являлось крипто-националистическим, русофобским и сепаратистским, а по сути готовившим отделение Украины от Советского Союза.

Первое изображение тамги-трезуба на 100 карбованцах УНР, выполненное Георгием Нарбутом. Конец 1917 года

О восточном тюркском происхождении трезубца или тамги великого кагана Руси Владимира Святославовича писалось много, равно как и о том, что печать эта, наряду с любой иной тамгой, использовалась князем частным образом для клеймления скота, обозначения своих вещей, домов и пр. Таково мнение о нем выдающегося советского русского и украинского археолога академика Петра Толочко. Нечто подобное под названием монограмм и вензелей существовало и у позднего русского дворянства, но, согласитесь, никакому нашему царю из династии Рюриковичей или Романовых не пришло бы в голову делать из личного вензеля или перстня-печатки государственный герб. В украинскую государственную геральдику он проникает с денежной купюры в 100 карбованцев Украинской народной республики Михаила Грушевского, эскиз которой сделал замечательный русский и украинский художник-график и иллюстратор Георгий Иванович Нарбут (1886–1920). Тем самым через денежный знак как бы лукавым и обманным путем эта тамга вползла в государственную символику Украины: вторично она появилась на военно-морском флаге УНР 18 января 1918 года и была утверждена в качестве государственного герба Украинской Центральной Радой в Коростене 1 марта того же года. Ну а дальше, как говорится, пошла писать губерния. Позднее, в апреле месяце, ее приняла и одобрила находящаяся под протекторатом Германии Украинская держава гетмана Павла Скоропадского. Следует отметить, что именно со времени восприятия оного государственного символа бывшая Малороссия и стала быстро втягиваться в парадигму антирусского и антироссийского украинствующего проекта, разработанного изначально специальными службами кайзеровской Германии и Австро-Венгрии. И вот отсюда как раз и начинаются злоключения Украины, связанные с былинным Тугарином-змеем. Добавим, что крымско-татарская тарах-тамга рода Гераев, ныне являющаяся гербом всех крымских татар, не что иное, как ассиметричный образчик в обратной пропорции того же трезубца великого кагана Владимира, одинаково выполненный в золоте на лазоревом поле. Стало быть, тождественны и цвета стяга Гераев-Гиреев и флага украинской государственности. Подобные совпадения наводят на мысль об определенной связи последней с древней тенгрианской эмблематикой тюрков.

Впрочем, мое изучение малороссийской квази-государственной символики и геральдики XVII – начала XX столетий не выявило в ней ничего особо желто-голубого, как утверждают некоторые украинские продвинутые свидомые источники. Здесь я отнюдь не стороннее лицо, поскольку мои предки по отцу происходят из шляхтичей и казаков Ткачей-Волковицких-Поповских из местечка Борзна Черниговского полка, пришедших сюда из Подолии, когда Речи Посполитой удалось потеснить с Северщины после Смутного времени Московское государство. В ту пору и в XVIII веке местная геральдика и личные гербы выдерживались в польско-литовском, реже в крымско-татарском стиле, но никаких намеков ни на трезуб, ни на желто-голубое знамя не было. Стяг Войска Запорожского Низового во время его существования – малиновое полотнище с белым греческим дольным крестом; по его бокам золотые: шестиконечная звезда, полумесяц, еще один полумесяц и солнце. На другой стороне – изображение корабля с казаками, а над ним справа Архистратиг Михаил, а слева Божия Матерь. Как видим, совершенно христианская символика, без всяких языческих и пр. коннотаций. Имелись у запорожцев хоругви и с черными двуглавыми императорскими орлами.

Лазоревое полотнище крымских татар с тарах-тамгой рода Гиреев. Знамя, устрашавшее жителей Руси, Литвы и Польши во время крымско-татарских набегов с XVI по XVIII вв

Татарские родовые тамги в Крыму

В 90-е гг. прошлого столетия я неплохо знал российского писателя и публициста Мурада Аджи (1944–2018), одного из протагонистов современной концепции Великого Турана (Дешт-иКипчака), автора серии книг в жанре фолк-хистори, в том числе «Полыни Половецкого поля» (1994 год), объективно критиковавшихся со стороны отечественных тюркологов, славяноведов и историков. Аджи разделял конспирологические воззрения, обвиняя греков, латинян и русских в заговоре против тюркской цивилизации, что не выдерживает критики и с чем невозможно согласиться. Однако со своей стороны хочется выразить ему посмертную благодарность за рассказ о тюркском боге Тенгри. Уже в ту пору Мурад Эскендерович обратил мое внимание на флаг независимой Украины, сказав, что на нем цвета, присущие вышеуказанному древнему богу тюрок. Кроме того, последнего он рассматривал змееподобным божеством, связывая с ним происхождение тюркской рунической письменности и искусства изображения тамги, действительно возникшей среди тюркских племен за многие столетия до появления средневековой геральдики. По мнению Мурада Аджи, московитам удалось в итоге разгромить все татарские ханства, присоединив их, отчасти потому, что они выступали в степные походы под червленым знаменем с изображением иконы Чуда Святого Георгия о Змее, где праведный воитель убивает рептилию («Из рода Половецкого», М., 1992). Иными словами, степняки воспринимали это как русского святого, убивающего их бога, хотя и являлись с 1312 года уже правоверными мусульманами, когда золотоордынский хан Узбек принял ислам. Правда, уже впоследствии («Тайна святого Георгия, или подаренное Тенгри», М., 1997) Мурад Аджи странным образом превратил в Тенгри… самого Святого Георгия, но фэнтезийный жанр, в котором подвизался писатель, вполне предполагает подобные метаморфозы. Впрочем, разделяя тезис о лженаучности многого написанного Мурадом Аджи, разработанный видным советским и российским историком Аполлоном Кузьминым (1928–2004), стоит признать оригинальность некоторых идей русскоязычного публициста неопантюркистской направленности (дело отнюдь не в конспирологической закваске его сочинений), тем паче он был с головой погружен в общетюркский фольклор и исследовал вещи, остающиеся за пределами официальных энциклопедий и научных справочников: к примеру, о змееподобном тюркском боге Тенгри…

Алеша Попович и Тугарин-змей

Так и сошлись вместе тамга великого кагана Владимира Святославовича, клеймящее свое право на собственность, тарах-тамга рода Гиреев и, по существу, общий для крымских татар и современных украинцев желто-голубой флаг. Вот только какое имеет это отношение к Малороссии-Украине? Разумеется, никакого; зато здесь кроется тонкая, но все же узнаваемая и осязаемая связь с нашим Тугарином-змеем.

Тем самым мы постепенно и пришли к разгадке имени Тугарина-змея. Итак, древнетюркское слово Тэнгерийн, небесный, божественный, происходящее от Тенгри, это и есть имя, искаженное и превратившееся в Тугарина-змея на наш русско-славянский слух.

По учению неоплатоников, всякая душа, будь она личностная человеческая, либо неперсонифицированная душа народа или государственности, обладает своей протяженностью, которая может сужаться и расширяться на лимитрофах. В свое время на пограничье с древней душой нашей хеттско-ассирийской государственности подселилась молодая душа квази-государственности кочевников Тенгри, начав вести борьбу с нашей душой за духовное, историческое и жизненное пространство. Это отражено в русских былинах Киевского цикла: о бое Алеши Поповича с Тугарином, о Змее Горыныче из «тугих гор», о Добрыне Никитиче со Змеем, об Илье Муромце и Идолище Поганом, об Илье Муромце и Соловье-Разбойнике. Как тут не согласиться с Мурадом Аджи, что во всех этих былинах обыгрывается старинный христианский летописный и иконографический сюжет Чуда Георгия о змии, уходящий корнями в индоевропейскую древность и ведическую легенду о боге Индре, поражающем своей дубиной дракона Вритру, который, на наш взгляд, и соответствует Тенгри, а не наоборот, как полагал талантливый и в чем-то недооцененный неопантюркистский мыслитель, которого, тем не менее, можно поставить в один ряд с такими просвещенными деятелями тюркского возрождения, как Исмаил Гаспринский (1851–1914) и Олжас Сулейменовым (1936 г. р.). И в отношении Святого Георгия он поступал весьма логично: если его нельзя победить, то необходимо принять его образ, притвориться им (Тенгри=Георгий), а ведь это и есть древняя наука змееподобных существ.

Q-град и Тугарин-змей, улетающий на запад

Посещая незабвенной весной 1989 года Святоуспенскую Киево-Печерскую лавру, я познакомился с иеромонахом Алексием, которому тогда было под сорок. Он происходил из семьи священника с Рязанщины, из Шиловского района, где находился Урсовский городок Великого Княжества Рязанского, откуда родом легендарный русский богатырь Евпатий Коловрат, как выясняется, ведший свой род от знаменитых Коловратов-Краковских с малопольской земли, победивший в нескольких ожесточенных схватках татаро-монгольские отряды и убивший в поединке брата жены хана Батыя богатыря Хостоврула. По словам отца Алексия, с того самого трагичного для всей Руси 1238 года русские люди побеждали змеепоклонников-тенгриан. На мой вопрос, почему он, великоросс, оказался именно в Киеве, иеромонах ответил, дескать, место сие очень пагубное и связанное со змееборчеством русских иноков с самого начала основания Киево-Печерской лавры. Его называют еще и Q-градом, поскольку большая латинская буква Q очень напоминает свернувшуюся и отдыхающую змею; и горе тому, кто однажды потревожит ее покой. Вот и обилие монастырей здесь вовсе не от святости места, как, к примеру, на Афоне, а от его губительных качеств. При этих словах отца Алексия мне тут же вспомнилась историческая баллада А. С. Пушкина «Песнь о вещем Олеге» … Иеромонах прочитал мои мысли, добавив: «Ну не один ты вспоминаешь эти слова нашего гения… Впрочем, мой тебе совет: не связывайся с этим городом; он пострашнее Кавказа будет». Я дважды изумился: в ту пору меня действительно посещали мысли о переезде из сероватой Москвы в цветущий и почти южный Киев, но причем тут Кавказ? – К тому же, я блестяще владел украинским языком, не в пример многим жителям республиканской столицы того времени. Мы пообщались всего минут двадцать, и он заторопился на Всенощную, а я побрел своей дорогой, проходя мимо Суворовского училища, описанного в «Белой Гвардии» Михаила Булгакова, в буквальном смысле ошеломленный тем, что он рассказал мне и обо мне. С годами понимаешь, что, если бы ты не встретил на своем пути такого духовидца, то твоя жизнь могла бы сложиться совершенно иначе, пойдя по намного более пагубному сценарию. С тех пор я как-то естественным образом стал отдаляться от своих киевских друзей из золотой и серебряной молодежи, и наши отношения через пару лет как-то провиденциально вообще сошли на нет. Только потом меня осенило, что видел я по сути Алексея Поповича, некогда сражавшегося на Киевщине (вблизи Q-града) с Тугарином-змеем…

Бой Алеши Поповича с Тугарин-Змеевичем. Современная лаковая миниатюра

Наступил опаленный Майданом 2014 год и уже состоялось возвращение Крыма в родную гавань. Опять же в Светлую седмицу, кажется с четверга на пятницу, я увидел странный сон, содержание которого передаю ниже.

Итак, во второй половине апреля я переношусь на левый берег Днепра, немногим севернее киевского района Березняки, и прогуливаюсь ранним утром по здешнему распускающемуся листвой редколесью с тем, чтобы напиться березового сока: меня гложет жажда, становящаяся все более и более нестерпимой. К какому бы дереву я не подходил, везде обнаруживаю сухие надрезы для сока, не обещающие даже и нескольких капель. Вдруг я ощутил, как подо мной загудела земля: ее притупленный гул усиливался с каждым мгновением. Наконец, из-за дальней рощицы, как бы поднявшись из-под земли, взмыл в небо огромный трехглавый змей и, пролетев надо мной на запад и южнее, отбросил черную мглистую тень на Днепр, а дальше, пересекши Печерские холмы, ушел в землю где-то там – аж в Васильковском районе Киевской области, где проходят знаменитые Змиевы валы. Гул прекратился. Тут я чувствую, что уже не раннее утро, а поздний закатный вечер, что Тугарин-змей выпил все соки деревьев и они безвозвратно засохнут. С этой прискорбной мыслью я внезапно проснулся и уже не ощущал только что мучившей меня жажды. Разве не обозначают эти рощи усыхающих берез людей Украины, переставших приносить благие плоды и пробудивших Тугарина-змея, дремавшего у днепровских плесов, а теперь питающегося их соками? Как знать, как знать… Олицетворяющая трезубец рептилия, химерно переселившаяся с Алтая и Восточного Туркестана на древнюю землю полян, летит на запад – стало быть, в Ханаан… Пока, к сожалению, не навсегда. Как тут в очередной раз не вспомнить афоризм Конфуция, что «знаки и символы правят миром, а не слово и закон». Ну а мне в этой связи представился довольно сложный образ: интеллектуальный троянский конь, в котором находился Тугарин-змей, запечатленный тамгой-трезубцем, вышел на свет через сумеречное сознание уже тяжелобольного изначально русского художника Георгия Нарбута, в душе которого уже проросли семена русофобии, посеянные политическим украинством и его идейными вождями, в том числе Михаилом Грушевским, Владимиром Дорошенко, Николаем Михновским, Дмитрием Донцовым (кстати, последний, по признанию украинского националистического политика и историка Михаила Демковича-Добрянского, своим тезисом об аморальности национализма впустил демонов в украинского человека). Тогда и возникла дьявольская синергия трех лиц: президента УНР, историка, а впоследствии советского академика Михаила Грушевского, автора государственной символики Георгия Нарбута и основоположника украинского интегрального национализма Дмитрия Донцова. А иного ничего и быть не могло, ведь взошла над Малороссией, подобно звезде Ремфана, обесчестившей некогда еврейский народ, тамга для клеймления скота, заклинающая Тугарина-змея, которой украинствующие деятели до сих пор безмозгло умудряются клеймить Крест Животворящий – знак спасения у христиан.

Вместо заключения – читая Борхеса…

Итак, нам подобает подвести итог нашему весьма растекшемуся по древу повествованию, произведенному нами при помощи алхимического сгущения (COAGULA) песка из Сверхкниги Хорхе Луиса Борхеса. Сгущение или плавка песка – это стекло, на ровной поверхности которого заиграли грани тайных обществ в человеческой истории, противоборствующих на уровне извечных эйдосов и архетипов и поддерживающих те или иные древние кочующие души государств, благодаря чему проявили прозрения относительно сущности московской государственности (Мешеха, Мосха и Инаны-Иштар-Мокоши), притаившиеся в романе Виктора Пелевина «Ампир V» (2006 год) и одноименном фильме по нему от 2021 года режиссера Виктора Гинзбурга. Обработав стекло и покрыв его алхимическим серебром, мы создали зеркало, в котором увидели подселившуюся на земли исторической России чуждую сущность, спасающуюся от китайского дракона и некогда обретшую пристанище в окрестностях Q-града, на известных со времен Святого Ильи Муромца Змиевых валах: теперь оная сущность снова пробуждена через заклинание своих символов, благодаря чему, воздействуя на коллективное бессознательное, свыше создается коллективный эгрегор сообщества людей, принявших эти символы. Как тут не вспомнить проникновенные слова Святого Апостола Павла, полностью соответствующие нашему нынешнему жизненному контексту: «потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесной» (Эф. 6: 12). Вот именно: «против духов злобы поднебесной». И русские былинные богатыри Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович боролись на днепровских кручах именно с ними, олицетворение которых Тугарин-змей, Идолище Поганое, Соловей-разбойник: все эти персонажи, как выясняется, имеют отношение не к славянскому, но к тюркскому язычеству и главному божеству его пантеона. Мы усилили отражающее свойство составленного зеркала, и автор этих строк увидел в нем свое прошлое: и когда он внезапно на зеркальной поверхности узрел свое прежнее желание связать свою судьбу с Q-градом, то сразу же появилось здесь отражение иеромонаха Алексия, уроженца Шиловского района Рязанской области, откуда родом легендарный русский богатырь змееборец Евпатий Коловрат… И казалось, напряжение Великого Делания нарастает, как вдруг Хорхе Луис Борхес, измучившись разгадывать Книгу Песка, оставил ее на одной из дальних сырых полок Национальной библиотеки в Буэнос-Айресе и постарался забыть о ней. Стало быть, не увидев окончания алхимического процесса, он повелел: «SOLVE – РАСТВОРЯЙ!». Причем сделал он это, как представляется, с наступлением заката. И тотчас книга развеялась, распылилась посреди миллиона других изданий, а наше зеркало, внезапно разбившись, разлетелось и обратилось в бесчисленное множество песчинок. Ведь у Книги Песка нет ни начала, ни конца…

Хоругвь Войска Запорожского Низового XVIII столетия

Но что скрыл удивительный литературный фокусник Хорхе Луис Борхес под образом песка, метафорой чего служит эта субстанция? Собственно, речь здесь идет о ЗЕРВАН АКАРАНА – беспредельном времени древних персов, составная единица которого есть наименьшая частица, хорошо отождествляемая с одной реальной песчинкой, и которое зашифровал в своем песчаном канате английский поэт Джордж Герберт: следовательно, его единица – атман, как бы растворенный в пространстве, но образующий соединительную ткань Вселенной, высвечивающий эйдосы, архетипы и те же древние кочующие души государственности; иными словами, это главный элемент потока времени, поддающийся сгущению и растворению в алхимическом Великом Делании – действе сотворчества, когда человек вдруг становится никак не мастером, но подмастерьем и помощником Великого Демиурга – Творца Мiров, от века Сущего в Троице; и значит Книга Песка поистине существует во Вселенском Логосе и нет у нее ни начала, ни конца.

Переславль Залесский – Москва,

14 мая 2023 г.

Затерянная застава, или На том рубеже, где растворяется время[2]

Беззаветной храбрости и самозабвенной преданности Отчизне героев-пограничников посвящается

«<…> 24 июня 1941 года я получил приказ из Надворной в считанные часы подготовить к эвакуации свою заставу. Что уж говорить, нам было легче, чем остальным заставам нашего отряда. Со стороны Львова граница рассыпалась, и немцы вот-вот уже будут у стен столицы Галиции. Наша застава находилась на румынском участке и, особо не желая нести потери, румыны просто выжидали, когда мы покинем уже обжитые позиции, чтобы прийти нам на смену: вероятно, они имели информатора на нашей стороне, сообщившего им о нашей скорой эвакуации. Они как бы давали нам фору, что позволило нам провести все необходимые мероприятия в штатном порядке. До Надворной мы шли колонной вполне спокойно, а уже в Станиславе в составе эвакуируемого отряда оказались посреди людского моря, собиравшегося хлынуть на Восток, и все пути, ведущие на Винницу, Кировоград, Днепропетровск, Запорожье и дальше на левобережье Днепра становились все больше переполненными как весенние реки: совслужащие, коммунисты, семьи командиров и бойцов Красной Армии и НКВД, легковые машины, грузовики, подводы, – все это в мгновение ока устремилось внутрь Украины: очевидно многие думали, что вскоре вернутся обратно после сокрушительного контрудара нашей армии, чему не суждено было статься. Нам еще относительно повезло: отряд эвакуировался по железной дороге; на станции в Станиславе мы узнали о первых потерях в личном составе, когда венграм удалось в буквальном смысле смять две наши заставы на участке с восточно-словацкой стороны. Уже находясь в теплушках сообразно комендатурам и заставам, мы наблюдали за стаями Юнкерсов, летевшими на восток. Алев.».

«– Владимир, – прозвучал зычный голос, внезапно заставивший меня прервать свое чтение, – ты можешь взять на ночь этот дневник и ознакомиться полнее с его содержанием».

«– Благодарю, – ответил я начальнику заставы «Сулак» Каспийского пограничного отряда капитану Виктору Калашникову, кавалеру Ордена мужества, – но все же хочется знать, кто этот Алев.?»

Мы сидели на импровизированном ужине в кабинете начальника заставы, как-то вдруг сразу подобревшего после моего вопроса.

«– Ну, собственно, Алев и есть Алев: Антон Леонтьевич Воздвиженский, начальник заставы N Надворнянского пограничного отряда, до Великой Отечественной войны дислоцировавшегося на Западной Украине. Его имя установить не составило труда. Прежний мой заместитель по работе с личным составом сделал запрос в Москву на этот счет… Теперь наша застава обладает своей литературной и боевой реликвией, которую я передам своему преемнику».

«Пограничники не сдаются!» М. Мальцев, А. Сологуб

«Я умираю, но не сдаюсь! Прощай, Родина! 20. VII. 1941»

«– А как вообще дневник оказался в Дагестане?» – обратился я к капитану, увидев довольное выражение его лица, будто он того и ждал: стало быть, ему уже не впервой рассказывать историю вещи, прошедшей горнило Великой Отечественной войны.

Здесь стоит отвлечься на мгновение от нити нашего повествования, чтобы сказать, что в Дагестан я, в ту пору офицер Информационного агентства Федеральной пограничной службы России, приехал с группой журналистов центральных и наших ведомственных СМИ по следам только произошедшей буквально неделю назад трагедии: 16 ноября 1996 года в 2 часа 10 минут ночи в Каспийске, на ул. Ленина, 58, был взорван жилой 9-этажный дом, жильцами которого являлись семьи военнослужащих Каспийского пограничного отряда Северо-Кавказского пограничного округа. Мощность взрыва составила от 30 до 150 кг в тротиловом эквиваленте. Тогда под завалами оказались 106 человек, из которых 67 погибли, а 39 удалось спасти. Основная версия в то время: месть представителей рыбно-икряной мафии пограничникам за пресечение криминальной и контрабандной деятельности со стороны последних. Но позднее бытовала и несколько отличная версия происшедшей трагедии: якобы офицеры погранслужбы отказали открыть канал контрабандистам на границе с Азербайджаном для провоза крупной партии оружия или наркотиков. Так или иначе, но с конца 2003 года, по сообщению пресс-службы следственного отдела ФСБ России по Северному Кавказу, дело приостановлено.

То наше пребывание в Дагестане омрачали подписанные 31 августа 1996 года генералом Александром Лебедем Хасавьюртовские соглашения, ознаменовавшие наше поражение в Первой Чеченской войне с последующим постепенным уходом России с Кавказа, остановленным только премьер-министром России В. В. Путиным осенью 1999 и в ходе уже Второй Чеченской кампании. Помнится, насколько подавленным оказалось настроение военнослужащих России в республиках Северного Кавказа, а тут еще взрыв дома с семьями пограничников в Каспийске. Тогда же, разоткровенничавшись за стаканом доброго дагестанского вина, офицеры погранслужбы, МВД и Министерства обороны, обвиняли в открытом предательстве Александра Лебедя, полагая взрыв жилого дома в Каспийске прямым логическим последствием Хасавьюрта. Так что Дагестан нас встретил пасмурной дождливо-ветреной погодой, еще неостывшими руинами полностью рухнувшей секции каспийской многоэтажки, непрекращающимся несколько дней штормом, покидающим республику русским и русскоязычным населением и молчаливым, но угрюмо заметным недовольством военнослужащих частей и подразделений разных ведомств, которые здесь дислоцировались. Крайняя депрессия ощущалась даже на Каспийском рынке, куда мы наведывались с целью выяснения общественного мнения и настроений, царящих в городе и республике: поистине, восточный базар то место, где можно вполне объективно осуществлять подобные замеры…

Долина реки Сулак. Слева на возвышенности урочище Святой Крест

В этой связи поездка на заставу «Сулак» Каспийского отряда с двумя корреспондентами нашей пограничной прессы оказалась для меня и моих спутников чем-то вроде отдушины, глотка чистого воздуха посреди гнетущей атмосферы пока еще тихого, но нарастающего смятения. Однако, направляясь туда, я и не подозревал, что нас ожидает.

Иеромонах Афанасий, Онегин Гаджикасимов Юсиф оглы

Читая ночью дневник старшего лейтенанта Антона Воздвиженского в большой общей тетради в клеточку 30-х гг. прошлого столетия – в нем не оказалось ни начала, ни конца, да и середина сильно пострадала; тем не менее я узнал, что он из коренных москвичей и наследственный пограничник: первым офицером пограничной стражи был его дед Василий Викентьевич Воздвиженский, ставший подполковником, а его отец капитан Леонтий Воздвиженский перешел на сторону большевиков в 1918, но погиб в боестолкновении на советско-польской границе в 1923 году. Антон, родившийся в 1919 и крещеный в храме Рождества Иоанна Предтечи на Пресне, почти его и не помнил. Судя по фамилии, Антон Воздвиженский принадлежал к роду священнослужителей Московской епархии, представители которого перешли впоследствии в военное сословие.

«<…> С 5 по 10 июля мы застряли на подъездных путях к Виннице у станции Жмеринка: пропускали гражданские и литерные составы, эвакуировавшие на восток советские предприятия, – пишет дальше Антон Воздвиженский. – Нам стало известно, что оборону областного центра организует 12-я армия под командованием генерал-майора Павла Понеделина. Буквально за день до отправления нас подняли по тревоге и бросили две наши заставы на уничтожение немецко-фашистского десанта, высадившегося у Жмеринки. Тут я и получил полноценное боевое крещение, но обе заставы понесли существенные потери; мы не досчитались четырех наших товарищей: сержанта Павла Криворотько, рядовых Федора Самойленко, Валентина Стешина и Рифата Мурзагалиева. Еще трое, в том числе и я, получили легкие ранения. У меня пулей по касательной было задето левое плечо. Рану обработал санинструктор на месте и в госпиталь я не обращался, забыв о ней вовсе. За четкую и слаженную деятельность моей заставы, а также за храбрость, проявленную мной лично в ликвидации немецко-фашистских диверсантов и при поимке из их числа «языка», руководство отряда меня представило к медали «За отвагу». Ранним утром 11 июля мы быстро тронулись через Зятьковцы на восток, нагоняя свой простой, а вскоре, отъехав от Винницы приблизительно километров на сто, на себе ощутили, каково оно путешествовать в степи под бомбежкой и воем пикирующих Юнкерсов. Впрочем, все обошлось. Алев.».

Под этим фрагментом примечание, сделанное автором уже другими чернилами и более чем месяц спустя: «17 августа. Горько сознавать, что генерал-майор Павел Понеделин, оборонявший Винницу, трус, дезертир и сдавшийся в плен немецко-фашистский приспешник. Смерть врагам нашего социалистического Отечества! Алев.».

На этом месте хроника событий, описываемых нашим начальником заставы, обрывается: полуистлевшая и прошедшая горнило войны вместе со своим хозяином общая тетрадь сохранила на себе следы вырванных страниц, которых было немало. Само собой разумеется, пограничник опасался того, что его дневник может вызвать к себе внимание неусыпного ока органов контрразведки НКВД, а потому заблаговременно уничтожал сомнительные и не внушавшие себе доверия страницы, которые могли быть расценены как критика в адрес партийного и советского руководства.

Крепость Святого Креста в 1724 году

Затем, как выясняется дальше, пережив несколько переформирований в войсках НКВД, охранявших тылы Красной Армии в прифронтовой полосе, старший лейтенант Воздвиженский с десятком отобранных своих сослуживцев по Надворнянскому отряду и получивших уже боевой опыт были направлены в декабре 1941 года в Азербайджанский пограничный округ, где на запасной заставе Ленкоранского пограничного отряда подготавливались подразделения особого назначения для войск НКВД СССР. После большой искусственно сделанной лакуны в содержании дневник продолжается с прибытия вышеуказанной группы пограничников под командой Воздвиженского в город Ленкорань Азербайджанской ССР. Здесь кавалера медали «За отвагу» потрясло посещение вместе с начальством отряда Азербайджанского государственного Краснознаменного театра русской драмы в Баку, где успешно в апреле 1942 года прошла премьера комедии классика азербайджанской литературы Мирзы Фатали Ахундова (1812–1878) «Повесть о Мусье Жордане – ученом-ботанике и дервише Масталишахе, знаменитом колдуне». До осени 1942 года Антон Воздвиженский еще несколько раз посетил Баку, знакомясь с достопримечательностями азербайджанской столицы, но каких-то примечательных событий в этот период его жизни не произошло: все время занимало подготовка в спецшколе НКВД, как уже говорилось, размещенной на базе одной из застав Ленкоранского пограничного отряда. Еще известно, что старший лейтенант переписывался со студенткой третьего курса филологического факультета МГУ Натальей Мациевской, но о подробностях своих взаимоотношений с ней автор дневника умолчал.

Взяв Ростов-на-Дону 23 июля 1942 года, две немецкие армии и одна румынская устремились на Северный Кавказ, вскоре овладев важными городами и административными центрами этого большого региона: 3 августа пал Ворошиловск (Ставрополь), 7 августа захвачен Армавир, а 10 августа – Майкоп, 12 августа немецко-фашистские части вошли в Краснодар и Элисту, а 21 августа группа военнослужащих из дивизии «Эдельвейс» водрузила на Эльбрусе немецкий флаг, но путь к обладанию Восточного Кавказа открыло немцам падение Моздока 25 августа. Угроза нависла над Дагестаном и, как следствие, Азербайджаном, основным поставщиком в то время нефтепродуктов для Красной Армии и Флота. 22 сентября спецподразделение старшего лейтенанта Воздвиженского на одном из кораблей Каспийской военной флотилии перебрасывалось в Махачкалу, а оттуда выдвинулась маршем в ногайский поселок Сулак, расположенный неподалеку от впадения одноименной реки в Каспийское море, где уже дислоцировался батальон НКВД на случай прорыва сюда немцев, стремившихся отсечь порты Махачкалы и Баку от Астрахани и блокировать пути поставки бакинской нефти остальной сражающейся Советской России. Рота (или застава) старшего лейтенанта Воздвиженского передавалась в оперативное подчинение комбата Виталия Гордеевича Войтика, солдаты и командиры которого уже неплохо прижились в Сулаке, учитывая близость зарыбленного Каспия. Собственно, от 26 сентября 1942 года значится последняя лаконичная запись в дневнике Антона Воздвиженского: «<…> Сегодня, 26 сентября, мы прибыли в н. п. Сулак, и я доложил и представился майору Войтику. Воздух здесь морской и такой же, как в Ленкорани, но более сухой и прохладный. В Махачкале в управлении меня предупредили о возможной нелояльности и изменнических настроениях среди местных ногайцев». Оставшиеся листы общей тетради опять же вырваны. Здесь для нас интересно то, что Воздвиженский оказался в Сулаке в канун праздника Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня.

Служба шла своим чередом, старший лейтенант и комсомолец Воздвиженский рвался на фронт, но судьба и промысел уготовили ему иную, не менее героическую участь.

13 ноября 1942 года майора Войтика срочно вызвали на совещание в управление в Махачкалу, причем вызов был не по оперативной связи, а лично приехал из столицы Дагестана лейтенант, чтобы в руки под роспись передать предписание. Комбат не стал дожидаться следующего дня и вскоре выехал на своей машине в Махачкалу: он вернулся только к вечеру 15-го числа и срочно вызвал к себе старшего лейтенанта Воздвиженского. Как только последний переступил порог кабинета начальника, майор заварил крепкий чай в кружках, передав одну из них Воздвиженскому вместе с двумя большими кусками рафинада.

– Попей, Антон – глюкоза, говорят, питает мозги. И внимательно слушай, – майор поперхнулся и продолжил. – Об этой операции никто не должен знать. О ней неизвестно ни начальнику штаба, ни замполиту батальона. По легенде твоя рота выедет в степь на отработку приемов и методов оперативной работы. На самом деле, – комбат встал и в мгновение ока развернул топографическую карту перед лицом Антона, – вы должны выдвинуться на урочище Святого Креста: это в двадцати километрах от поселка вверх по течению Сулака. Там вам необходимо окопаться и как можно лучше замаскироваться и ждать гостей.

– Каких еще гостей, товарищ майор? – несколько настороженно спросил Воздвиженский. – И как нам их встречать?

Кустарник Гребенчук-Гребенщик (Тамариск) в дельте реки Сулак

Устье реки Сулак в Дагестане

– Если появятся, то во всеоружии, Антон Леонтьевич. Дело в том, что наутро 20-го ноября планируется два немецких десанта численностью до половины батальона: один у тебя при урочище; другой в низинных плавнях на берегу бухты Сулак, чтобы, во-первых, отвлечь наши силы и, во-вторых, по возможности организовать плацдарм и закрепиться на нем. Видишь, наш батальон будет связан своими гостями: твоя задача продержаться хотя бы сутки до подхода бригады морской пехоты, которую спешно перебросят из Баку с 20 на 21 ноября. Раньше этого сделать не можем, поскольку враг разгадает наш замысел. Информация о планируемом немецком десанте поступила нам от нашего агента в штабе их группировки. Если немцы отменят десант, то, стало быть, в нашем управлении завелся крот и надо вычищать свои ряды. Из военных никто об операции не знает, только наши – чекистские. Маскхалаты с зелено-песчаной расцветкой вам уже шьются в Каспийске, завтра доставят. На урочище пойдете в ночь с 17 на 18 пешим ходом под покровом ночи, чтобы кто чего не заподозрил: машины в нашем песке сильно вязнут, да и заметны для разведывательной авиации противника. Утром будете на месте. Дополнительный боекомплект: гранаты, станковые пулеметы вам доставят следующей ночью на подводах. Вместе с тобой пойдут наши связисты из Махачкалы и протянут кабель. У тебя на все про все двое суток: постарайся хорошенько подготовиться там и как следует закрепиться. Сухой паёк со спиртом я приказал выдать вам на пять суток. Так что ни в чем себе не отказывайте, – последнюю фразу комбат Войтик произнес как-то отстраненно, тщательно стремясь скрыть внезапно нахлынувшие эмоции. Под Новгород-Северским в 1941 году он потерял единственного сына, погибшего смертью храбрых командира батареи, кому только что исполнилось 29 лет.

– Ну, иди, сынок, – как-то выдавил из себя великовозрастный майор, рубавшийся еще в Гражданскую в корпусе Червонного казачества Примакова, и, подойдя к Воздвиженскому, резко его обнял и тотчас отпрянул, – даст Бог, увидимся. И будь молодцом!

– Так точно, – уверенно подвел черту под разговором Антон Воздвиженский, немедленно выйдя из кабинета начальника.

Увы, предчувствия не обманули майора.

– Ох-ох-ох, – вздохнул он с грустью и, налив себе сто пятьдесят горькой и залпом выпив, склонился над картой: его вислые запорожские усы по-особому подчеркивали и оттеняли вдруг разогнавшуюся печаль старого воина.

Утром 20 ноября у майора Абвера Вольфганга Вестфаля-Клинке было прекрасное настроение. Едва избавившись от строп своего парашюта, он дал себе волю помечтать несколько минут: он первым немецким офицером такого ранга ступит ногой на берег Каспийского моря, которое, разумеется, вскоре будет принадлежать великому Рейху, который по достоинству оценит героический порыв своего офицера-разведчика. Почему бы ему не стать в будущем собственником какой-нибудь бакинской нефтяной компании или на худой конец поставщиком черной каспийской икры в лучшие дома и рестораны Рейха, когда каждая ее баночка окажется подписанной его факсимиле. «И это тоже наше жизненное пространство», – майор глубоко вдохнул свежий воздух кавказского утра и посмотрел на восток, зардевшийся злато-багряной зарей, куда уже к близкому морю нес свои мутновато-песчаные воды Сулак. Итак, через минуту вернувшись с небес на землю и оставив на потом подобные мечтания, свойственные всякому завоевателю всех времен и народов, Вольфганг Вестфаль-Клинке приказал радисту Гансу Ленцу, крестьянскому сыну из Эльзаса, передать в штаб шифровку, что высадка состоялась удачно, без происшествий и операция проходит в штатном режиме. Немецкие десантники, разделившись на три группы, одна из которых под командой самого майора оставалась в резервной засаде у реки, двумя другими потянулись с двух сторон к высоте Святого Креста: занятие высоты было поручено капитану Абвера Дитмару фон Штейнеку, прекрасно овладевшему ей еще на командно-штабных играх, проходивших под управлением командующего группировки. С началом войны на Востоке оба офицера сдружились и часто тандемом выполняли поставленные перед ними оперативно-служебные задачи: причиной тому и общее социальное происхождение (Вестфаль-Клинке – сын богатого промышленника из Дюссельдорфа, а фон Штейнек – внук известного генерала Рейхсвера по отцу, а по матери – крупного держателя пивных торговых марок Верхней и Нижней Саксонии), и желание персонального воинского триумфа, когда операция по выходу к Каспийскому морю и создание плацдарма с последующим закреплением результата и рассечением советского каспийского транзита могла стать одним из главных оснований оного. Однако дружба эта оказывалась неравной по характеру, ограничиваясь скорее плотными приятельскими отношениями начальника и подчиненного: к тому же, 36-летний майор был на четыре года старше подающего надежды капитана армейской разведки.

Внезапно замаскированными пограничниками был открыт шквальный огонь по немецким десантникам, приблизившимся к высоте Святого Креста и уже начавшим взбираться на ее гребень. Опытный оперативник Вестфаль-Клинке все точно понял, почему так произошло, и уже хотел отправить шифровку с тем, чтобы внутри штаба группировки искали законспирированного русского крота, когда ему сообщили, что снайперским выстрелом в глаз убит радист его группы Ганс Ленц. Запасной радист Венцель Гезель, немец из Польши, которому не доверял Вестфаль-Клинке, находился в отряде капитана фон Штейнека, шедшего на штурм возвышенности с задней стороны. Из-за самоуверенности и желания побыстрее осуществить замысел руководства опытный майор Абвера не удосужился наладить войсковую связь между двумя частями вверенного ему подразделения. Уже не озабочиваясь этим, он вошел в боевой азарт, приказав взять высоту любой ценой хотя бы к исходу дня: в реализме майору не откажешь, он знал, какая сложная задача перед ним стоит, но теперь, сознавая, что пал жертвой внутреннего предательства, решил умереть как солдат, любой ценой взяв высоту и уничтожив там русских. Свой резерв, состоящий из двух взводов, он решил лично повести в атаку в последний момент: «Прости Дитмар, брат мой, в оперативной игре русские нас обошли. Придется нам умирать как пехоте и это наш долг. Всякая смерть нелепа, но в нашем случае она нелепее на порядок», – произнес он про себя, сделав большой глоток Бехеровки из своей объемистой коньячной фляжки. Он с горечью слышал, как, преодолев часть высоты, его солдаты стали подрываться на минном заграждении.

Однако несмотря на потери бойцам Абвера удалось преодолеть и его. Огонь со стороны обороняющихся становился реже – майор посмотрел на свои часы Вошерон Константен, подарок отца: они показывали ровно 16.05 пополудни. К 17.30 немцам удалось приблизиться и закидать гранатами пулеметное гнездо, казавшееся недосягаемым и досаждавшее им с самого утра; здесь пали смертью героев старшина Мирошник и рядовой Решетников.

С полчаса стояло непривычное и зловещее затишье, но в 19.00 русские вдруг стали огрызаться с новой силой, как будто в них вселились демоны – мнилось майору Вестфаль-Клинке. Вдали на утомленном вечернем просторе небес он увидел одинокий немецкий самолет-разведчик, и слабая надежда на миг промелькнула в его сознании, но, по-видимому, опасаясь советских зениток, тот вдруг сделал резкий разворот и быстро ушел в западном направлении. В 19.30 ему сообщили, что погиб от снайперского выстрела капитан фон Штейнек, легко раненый еще около полудня. Майор сам опасался этого снайпера, уложившего, наверное, уже с десяток опытных спецназовцев, а тут еще и младшего товарища… Окончательно утратив надежду, майор выстрелил из ракетницы и скомандовал «к бою», и к высоте выдвинулся резерв, состоявший из двух взводов. По здравому суждению майора, русских оставалось не больше десятка и все они скорее всего уже не единожды ранены. Что они против шестикратного немецкого преимущества? Тем не менее, бой продолжался, а майор Абвера жестоко заблуждался относительно воли сопротивления у русских: некогда его неизгладимо впечатлил развал крупных соединений Красной Армии летом 1941 года…

В 22.00 20 ноября в кабинете майора Войтика в поселке Сулак раздался звонок: связь со Святым Крестом еще осуществлялась. С той стороны раздался слабеющий голос:

– Товарищ майор, Виталий Гордеевич, задача, поставленная Вами и руководством управления НКВД, выполнена. Нами фактически разгромлено подразделение Абвера. Нас осталось двое, я, старший лейтенант Воздвиженский, и младший сержант Аслан Тхагапшев, наш снайпер, соколиный глаз. Представьте его к награде. Немцев не больше тридцати. Аслан легко ранен, я обездвижен. Патронов почти нет, только три гранаты…

Тематическое фото. Из группы ВК «На охране рубежей» – https://vk.com/@-87338787-na-ohrane-rubezhei-strany

– Держись, сынок! Второй немецкий десант у залива Сулак мы сейчас добиваем. Выжившие из них, кажется, уже осознают бесполезность сопротивления в нашем глубоком тылу. Мы даже не знаем, какой из этих десантов был главный. Замыслам стоит у них поучиться. Если бы не вовремя доведенная до нас информация, сам понимаешь… – на другом конце провода послышались гудки.

– Тьфу ты, – в сердцах выразился великовозрастный майор и, быстро надев фуражку, выскочил как ошпаренный из своего кабинета.

Гребень урочища Святой Крест был усеян трупами оборонявшихся пограничников, а склоны – солдат Абвера.

– Аслан, давай снимем каски и оденем зеленые фуражки. Две гранаты твои, одна моя.

– Так точно, товарищ старший лейтенант, – спокойно ответил черкес-снайпер.

– Опусти меня вниз по пологому склону метров на десять. Я встречу их с одной стороны, а ты – с другой.

С обеих сторон слышались крики: «Руссен, сдавайтесь!». В этот момент к лежащему старшему лейтенанту Антону Воздвиженскому приближался майор Вольфранг Вестфаль-Клинке в сопровождении десятка солдат своего спецподразделения, двое из которых подошли к пограничнику в надежде овладеть отважным командиром, как вдруг он вынул чеку гранаты и из последних сил воскликнул: «Пограничники не сдаются!». Двое солдат пали замертво, а майору Абвера посекло осколками ноги, и он потерял сознание. Через несколько мгновений Аслан Тхагапшев одну гранату кинул в наступающего врага, а с другой скатился в гущу немцев, вынув из нее чеку, с криком: «Пограничники не сдаются!». А дальше вспоминает взятый наутро в плен немецкий унтер-офицер Гюнтер Фрейман: «Неожиданно на вершине возвышенности возникло некое свечение, усиливавшееся с каждой секундой и ослеплявшее наших людей со всех сторон. Мы в панике бежали, чувствуя, как этот свет пронизывает наши души снаружи и изнутри, но никуда не могли от него деться. Майор Вестфаль-Клинке говорил, что эти русские связаны с демонами. Наверное, так оно и есть. Солдаты теряли сознание и падали от этого света. Свечение было с изумрудным оттенком. Меня и сейчас бросает в дрожь всякое напоминание о нем». Утром 21 ноября, когда отмечается Собор Святого Архистратига Михаила, бригада морской пехоты Каспийской флотилии взяла в плен до тридцати обезумевших немцев: после ночного инцидента они не представляли опасности, а многие не могли до сих пор прийти в себя. И здесь повезло больше всего майору Вестфаль-Клинке: он вовремя отключился и не ощутил чудовищного светового ужаса, который испытали его подчиненные. Раны его ног оказались неопасными. Как тут не сказать: на войне у каждого своя судьба, равно как и удача! Банальность этой фразы нисколько не умаляет ее значение. Планида правит и Аресом.

После оказания первой медицинской помощи и снятия изматывающих жгучих болевых ощущений майор пришел в себя и его ковыляющим на одном костыле доставили в Сулак и прямо в кабинет другого майора – Войтика. Через переводчика Войтик обратился к ошарашенному случившемся военнопленному:

– Господин майор, Вы кажется очень хотели увидеть Каспийское море, как сообщал наш источник. Поедемте я Вам его покажу как офицер офицеру, хоть Вы и фашист…

Они оба минут десять стояли молча, вглядываясь в накатывающую осеннюю волну седого Каспия или Бахри Хазара, как называют персы Каспийское море. Клонился к закату Михайлов день, и немец никак не мог отрешиться от метаморфоз, произошедших с ним за последние сутки: его потерявшее самоуверенность и аскетически осунувшееся лицо выдавало именно это. Войтик прервал мятущиеся думы уже бывшего подававшего надежды майора Абвера:

– Алексей, переведи ему следующее: Вами займутся наши люди из управления в Махачкале и полагаю даже в вышестоящих инстанциях: слишком Вы ценная, я бы сказал, красная рыба в нашем улове. И мой Вам совет напоследок: живите, молодой человек, коль Вам выпало жить. Надеюсь, война с Россией для Вас закончилась, ведь Вас не тронул почему-то сам Михаил Архангел. Вы же, надеюсь, не фанатик. А теперь прощайте.

Переводчик лейтенант Задорожный запнулся на переводе «красной рыбы», но все же подобрал тождественный эквивалент из немецкого. Так состоялась нечаянная и даже трогательная встреча двух майоров из вражеских боевых порядков на фоне начинающего штормить Каспия и в убывающий день Собора Архистратига Михаила. В дальнейшем, говорят, майор Вольфганг Вестфаль-Клинке пошел на сотрудничество с советской разведкой, а майор Виталий Войтик после окончания Великой Отечественной войны проживал в Ростове-на-Дону. Младшего внука своей старшей дочери, появившегося на свет в ноябре 1946 года, он настоял наречь Антоном.

Начальник заставы Сулак капитан Калашников с неподдельным трепетом положил в сейф бесценный дневник старшего лейтенанта Антона Воздвиженского и, закрыв его массивную створку, пригласил нас в свой уазик проехать на урочище Святого Креста.

В течение этой поездки, перемежающейся то грунтовой, то бетонной дорогой, идущей вдоль реки Сулак, у меня появилась возможность подробнее расспросить капитана о судьбе дневника погибшего героя.

– Дело в том, что когда наш Нахичеванский пограничный отряд в 1993 году был передислоцирован в Дагестан, став Каспийским пограничным отрядом, – продолжал Виктор Калашников, – то немногим позднее, как только появилась застава Сулак, к нам пожаловал пожилой местный житель Магомедгази Абубакаров, лакец и бывший чабан, он 1930 года рождения. Через пару месяцев после боя, кажется в январе 1943 года, он обнаружил залитый кровью планшет старшего лейтенанта Антона Воздвиженского. Планшет отбросило взрывной волной, когда граната разорвалась в руках командира. Все эти годы он тихо хранил пропахший порохом дневник, обязуясь передать его только пограничникам. И вот это время пришло. Удивительно: как будто заслуженный чабан знал, что мы появимся в Дагестане и в его поселке Сулак.

Дальше мы ехали молча довольно ошарашенные столь яркой историей, обретенной на столь скромной заставе. Из автомагнитолы звучала «Восточная песня» Валерия Ободзинского на слова замечательного поэта Онегина (Олега) Гаджикасимова и музыку композитора Давида Тухманова, весьма сопутствующая нашему меланхолическому настроению:

Льёт ли теплый дождь, падает ли снег,

Я в подъезде против дома твоего стою.

Жду, что ты пройдёшь, а быть может – нет

Стоит мне тебя увидеть —

О, как я счастлив.

Странно и смешно наш устроен мир —

Сердце любит, но не скажет о любви своей.

Пусть живу я и не знаю – любишь или нет.

Это лучше, чем, признавшись слышать нет в ответ.

А я боюсь – услышать нет. <…>

К чему это? – подумалось мне, и тогда, в свою весьма юную пору, я не нашел ответа. И лишь теперь я понял, в чем смысл этого всего: насколько жертвенным являлся в военное время старший лейтенант Антон Воздвиженский, настолько же им оказался и поэт Онегин Гаджикасимов (1937–2002), написавший шлягеры советской эстрады, которые исполняли Юрий Антонов, Валерий Ободзинский, Алла Йошпе и Стахан Рахимов, Алла Пугачева, Эмиль Горовец, Роксана Бабаян, Валентина Толкунова, Ренат Ибрагимов, Тамара Миансарова, Муслим Магомаев, Аида Ведищева, Мария Кодряну, Владимир Трошев, Полад Бюль-Бюль оглы, Сергей Захаров, Людмила Сенчина и многие др. Все знают Онегина Гаджикасимова, происходящего с обеих сторон из аристократических ширванско-азербайджанских тюрко-персидских фамилий, но мало кому известно, что, приняв православие в 1985 году, он 3 декабря 1989 года, накануне престольного праздника Введения во Храм Пресвятой Богородицы (а это – Храмовый праздник Отдельного корпуса пограничной стражи Российской империи), был принят в число братии Введенской Оптиной пустыни и назначен комендантом монастыря. Петровым постом 1989 года пострижен в рясофор с именем Афанасий в честь Афанасия Афонского наместником монастыря архимандритом Евлогием (Смирновым); в 1991 году наместником монастыря архимандритом Венедиктом (Пеньковым) пострижен в монашество (малая схима) с именем Силуан; позднее был пострижен в великую схиму с именем Симон. Стало быть, у каждого из них своя Голгофа: один, старший лейтенант Антон Воздвиженский, потомок русских священнослужителей, взошел на урочище Святого Креста 19 ноября 1942 года; другой, азербайджанский аристократ и популярный поэт-песенник Онегин Гаджикасимов, приняв великую схиму, удалился в Иоанно-Предтеченский скит. Лишний раз убеждаешься, что ничего случайного не бывает, а иеросхимонах Симон (Гаджикасимов) связан с пограничником Антоном Воздвиженским и всеми пограничниками России через престольный праздник Оптиной пустыни и Храмовый праздник ОКПС – Введение во Храм Пресвятой Богородицы.

Ликвидация последствий взрыва жилого дома в Каспийске 16 ноября 1996 года

Мы ехали посреди болотистой местности дельты Сулака, переходящей в песчаные пагорбы, небольшие холмы, почти целиком поросшие по-местному гребенчуком, или по-великорусски гребенщиком, вечнозеленым кустарником из семейства Тамарисковых. Гребенщик характерен только для низовий Терека, Сулака и Волги, иными словами, болотистых песчаных и супесчаных солончаковых почв; в других частях Южной России он практически не наблюдается. В 90-е гг. минувшего столетия и начале 2000-х местные браконьеры использовали заросли этого размашистого кустарника как маскировочное средство для своих схронов. Нам довелось своими глазами увидеть браконьерские закладки под гребенщиком с хранящимися в них снастями, рыболовецкими промышленными крючками, а то и с щедро пересыпанной солью красной рыбой, в том числе белугой, и даже с охотничьими ружьями. Прочесать всю дельту с гребенщиковыми холмами для пограничников было нереально, а потому часто действовали выборочно, высаживая с вертолетов на одном из ее участков десант. Но и в таком случае результаты подобных внезапных «налетов» впечатляли. По данным наших оперативных органов, «гребенщиковые поля» находились под опекой Кизлярской рыбно-икряной мафии, где в ту пору господствовал славянский этнический элемент, тогда как остальные районы Дагестана входили в сферу деятельности национальных республиканских группировок.

Однако 20 ноября 1942 года, в день кровопролитного и ожесточенного боя при урочище Святой Крест, гребенщик прекрасно защищал пограничников. Благодаря ему немцы так и не смогли вычислить и обнаружить нашего снайпера младшего сержанта Аслана Тхагапшева, перемещавшегося от одной гребенщиковой заросли к другой. Майор Вестфаль-Клинке в нервном порыве сначала было отдал приказ сжечь все кустарники гребенщика после взятия возвышенности, но потом отказался от него, поскольку понял, какое преимущество представляет собой кустарник при обороне господствующей высоты. Но что же нам говорит история урочища Святого Креста?

Во время Персидского похода, прибыв с флотилией в Аграханский залив 24 июля 1722 года, император Петр I побывал в крепости Терки, опорном пункте русской армии в Дагестане. Неудовлетворенный месторасположением этой крепости, император принял решение упразднить ее и на новом месте, в 20 верстах от устья Сулака и в 67 от устья Аграхани, где река Койсу делится на два рукава, Сулак и Аграхань, заложить крепость Святого Креста. Петр I «сам приискал под оную крепость место, сам снял с оного план, сам сделал чертеж сей крепости и сам оную размерил…». В этом ему помогали генералы Левашов, Кропотов, инженер-полковник де Бринель и Ветерани. Строительство крепости началось в 1722 году и закончилось в 1724 году. 22 сентября 1724 года Петр I подписал указ на имя генерал-лейтенанта М. А. Матюшкина, в котором предписывалось перевести в крепость Святого Креста гарнизон и жителей крепости Терки. По приказу Петра I в крепость Святого Креста также переселялись жившие возле Терков черкесы Нижней Кабарды. В полуверсте от крепости Святого Креста и была построена слобода Охочинская, населенная горцами, состоящими на русской службе и находящимися под командой кабардинского князя Эльмурзы Черкасского, которого Петр I произвел в подполковники. При крепости также формировалось Аграханское казачье войско (названное в честь пересохшего впоследствии правого рукава Койсу Аграхани), образовавшее три станицы – Каменка, Прорва и Кузьмин-ка – и состоявшее из терских казаков, а позднее усиленное тысячью семействами донских казаков.

После смерти Петра Великого, особенно в царствование Анны Иоанновны, содержание новых крепостей на Кавказе и в Персии было признано невыгодным для казны. По Гянджинскому трактату с шахом Надиром, подписанному 10 марта 1735 года, Россия уступала Персии все завоеванные у нее города и территории. Русско-персидская граница тогда проходила по реке Койсу. В связи с этим крепость Святого Креста упразднялась, а вместо нее на левом берегу Терека в том же году заложили крепость Кизляр, куда и переводились войска, в том числе аграханские казаки вместе с армянской милицией со своими семьями. Здесь нам интересен перечень комендантов крепости Святого Креста или Сулацкого города, среди которых полковник Л. Я. Соймонов (1722–1723), полковник Дербень (1723–1725), полковник Д. Ф. Еропкин (1725–1727), полковник А. Н. Дубасов (1728–1729), полковник Б. Т. Киселев (1729–1730), полковник князь М. М. Барятинский (1731–1732), полковник А. Т. Юнгер (1732–1735). Разумеется, к ним символически можно добавить и восьмого – Антона Воздвиженского, осуществлявшего комендатуру урочищем Святого Креста в течение двух суток с 19 по 21 ноября 1942 года, пусть часть вторых суток уже и посмертно.

– Вообще, – рассказывал дальше капитан Калашников, – героев Святого Креста в том же Кизляре и окрестных населенных пунктах называют еще затерянной заставой. Старший лейтенант Антон Воздвиженский и младший сержант Аслан Тхагапшев были награждены Орденом Боевого Красного Знамени посмертно, младшие командиры и рядовые этого героического спецподразделения получили посмертно другие правительственные ордена и медали… Тут недавно один браконьер, очевидно переусердствовавший с водкой и пропитавшийся смолистыми выделениями и пыльцой гребенщика и задержанный нами, утверждал, что его преследовали пограничники в маскхалатах с красными звездами на фуражках еще образца 1930-х гг. Как знать, как знать. Некоторые даже считают, что солдаты Абвера надышались тогда непривычным для них гребенщиком, и поскольку вволю потребляли спиртное, то среди них возник некий эффект массового психоза, так как их коллективное бессознательное подверглось одинаковому биохимическому воздействию извне. Мне, разумеется, как курянину и русскому человеку, ближе версия с Архистратигом Михаилом.

В этот момент мы стояли уже на гребне или на плато урочища, некогда заваленного трупами пограничников спецподразделения Воздвиженского, куда не ступила немецкая нога посреди приглушенного гребенщикового аромата по сезону, и перед нами простиралась на восток однообразная испещренная речками, ручьями и болотами дельта Сулака, на крайней кромке которой узкой голубой ленточкой проблескивало Каспийское море, а на юге Кавказ ощетинился отвесными кручами и горными скалами Дагестана. Неужели усиленные свойства гребенщика-тамариска способны растворять время или создавать смешение времен (как в случае со злополучным браконьером), вызвав к жизни героев не только того боя с подразделением Абвера, но и предшествующих времен Петра Великого? Вот незадача. И вдруг омрачавшие меня мысли, связанные с Хасавьюртовскими соглашениями и взорванным домом пограничников в Каспийске, развеялись и я почувствовал уверенность за будущее Великой России и ее народа. Вскоре с урочища Святого Креста нас унес вертолет в Каспийск, в наш пограничный отряд. А капитан Калашников пошел своей дорогой, возвращаясь на «Козле» на заставу Сулак. Уже намного позднее в 2012 году я услышал песню «Золотые погоны» на стихи талантливого поэта-офицера Владимира Пшеничного, полковника СВР в отставке, и понял, что она об Антоне Воздвиженском:

Ты стоишь и глядишь на раскрытую дверь.

Эта дверь не в Париж и не в модные нынче салоны.

Эта дверь на войну и все падают, падают с крыш,

Капли серых дождей на твои золотые погоны.

А тебя впереди ждет последний твой бой

И его избежать не поможет, пожалуй, и чудо.

Но бежать от войны, это принцип не твой,

Лучше здесь умереть, чем уехать отсюда.

И пускай эту землю умоют дожди,

Память свято хранит обагренные кровью страницы.

Ты судить о тех днях с высока с горяча подожди,

Это прошлое в наше окно может быть постучится.

Вот только старший лейтенант Воздвиженский не дожил немногим более двух месяцев до введения И. В. Сталиным погонов в Красной Армии 5 февраля 1943 года.

Москва, 28 мая 2023 года

Жан-Мари Рагон. Жизнь, обращенная к древней Троичной мистерии

Из всего огромного изобилия посвященной франкмасонству литературы, как разоблачающей, так и превозносящей это сообщество, редко встретишь книгу, которая могла бы объективно и без мифотворчества рассказать о подобном явлении, введя читателя в удивительный мир алхимических символов, тайных знаков и эмблем. Впрочем, перед нами именно такая книга – «Масонская ортодоксия» – принадлежащая перу знаменитого французского символиста Жана-Мари Рагона, всю жизнь положившего на исследование и растолкование древних мистерий, энциклопедические знания которого ценились и его сторонниками, и его оппонентами: к последним равно относились масонские писатели, утверждавшие непрерывную преемственность братства, нисходящую от посвятительных сообществ античности через орден тамплиеров к братству вольных каменщиков, и писатели интегристской католической направленности, объективно не приемлющие масонства по самому факту его существования.

С другой стороны, следует особо отметить, что подробное знакомство с творческим наследием Жана-Мари Рагона буквально не оставляет камня на камне от концепций журналистских альтернативных расследований с претензией на эзотерику, известных нам по популярным произведениям Майкла Бейджента (1948–2013), Ричарда Ли (1943–2007), Генри Линкольна (1930 г. р.), Кристофера Найта, Джона Джея Робинсона (1918–1996) и других, якобы допущенных к архивам тайных организаций и черпавших там свои мифологические и витиеватые версии о происхождении франкмасонства. Впрочем, подобные авторы весьма преуспели, если вспомнить гениальную мистификацию первых трех из них, известную под названием Сионского приората, никогда и нигде не существовавшего тайного общества, создавшего все остальные закрытые ордена, в том числе иллюминатов, и в неусыпное око которого они заставили поверить миллионы людей в Европе, Америке и России. Причина в том, что их живописным и увлекательным домыслам, не имеющим никакого отношения ни к масонству, ни к подлинной эзотерике, удалось во многом перепрограммировать сознание обывателя и достичь тем самым коммерческого успеха. Характерно, что они развивались на фоне и в контексте литературного жанра фэнтези, заменившего научную фантастику. В связи с этим необходимо подчеркнуть, что данное произведение Жана-Мари Рагона ознаменовано жанром строгого исследовательского осмысления: в нем автор не склонен доверять ни легендам различных масонских степеней, ни воображению предыдущих масонских или католических писателей, превозносящих или клеймящих институт вольных каменщиков, но ничтоже сумняшеся одинаково возводящих его к временам библейского царя Соломона.

Таким образом, задача нашей статьи состоит в том, чтобы, придерживаясь позитивных христианских воззрений, резюмировать определенные посылы и вывода автора и, четко обобщив их, прийти к заключениям, которые могут показаться весьма неожиданными даже для читателя, искушенного в разного рода конспирологической и масонской литературе.

Итак, начнем по порядку с описания жизни и творчества выдающегося французского символиста и глубокого исследователя религиозной и масонской эзотерики Жана-Мари Рагона.

Биография и творческий путь «самого просвещенного масона XIX-го столетия»

Жан-Батист-Мари Рагон родился 25 февраля 1785 года в муниципалитете Брэ-сюр-Сен района Иль-де-Франс департамента Сена и Марна в семье нотариуса, происходившего из местной зажиточной буржуазии. К сожалению, нам не удалось найти сведений о его образовании, зато известно, что он был посвящен в масонство в Брюгге в 1804 году, где оказался благодаря службе кассиром в императорской администрации (отметим, что в ту пору Наполеон Бонапарт планировал сделать из этого города плацдарм для будущего французского вторжения в Англию). Широта познаний Жана-Мари Рагона позволила ему сотрудничать с редакцией французских академических словарей и опубликовать в Грамматическом журнале свою методику беглого чтения. Одновременно он является издателем и редактором первого французского масонского обозрения Гермес.

Жан-Мари Рагон. Портрет из книги с автографом

В 1808 году Жан-Мари Рагон женился на Натали-Амели-Луизе, урожденной де Беттиньи (1788–1879), происходившей из обедневшего дворянского семейства, в браке с которой имел четырех детей: сына (Адольфа-Эрнеста-Анри) и трех дочерей (Клару, Клотильду и Дельфину-Аменаиду). Адвокат Жан-Максимилиан де Беттиньи, отец Натали-Амели-Луизы, служил мастером-керамистом на одном из фарфоровых предприятий Турени (он умер в возрасте 48 лет); ее мать Амели-Эрнестин-Жозефин Петеринк де ла Гоэлль (1757–1842) была дочерью отставного французского офицера Франсуа-Жозефа Петеринка, владельца с 1751 года одной фаянсовой мануфактуры, ставшей знаменитой, поскольку выпускала изделия для Карла Лотарингского, генерал-губернатора Нидерландов. Позднее Франсуа-Жозеф Пете-ринк получил монополию на 30 лет, а его мануфактура приобрела наименование Имперской и Королевской. Но трудности, в которых оказалось его предприятие в предреволюционный и революционный период, заставили Петеринка искать инвесторов на стороне, и в итоге ему стало принадлежать лишь треть промышленного производства. Судебные тяжбы с финансистами даже привели отставного офицера в тюрьму, откуда его освободили по ходатайству одного графа. В 1798 году в возрасте 79 лет (за год до своей кончины) он продал свою многострадальную мануфактуру дочери Амели-Эрнестин-Жозефин, жене Жана-Максимилиана де Беттиньи, умершего в 1803 году. Она управляет предприятием до тех пор, пока в 1808 году не уступает его трем своим детям – Анри, Олимпе и Натали, которая уже вышла замуж за франкмасона Жана-Мари Рагона. Этот последний принимает на себя руководство новым торгово-промышленным обществом, названным «Рагон, де Беттиньи и компания», но, к несчастью, доводит его до банкротства уже в 1814 году. Так печально завершилась коммерческая карьера выдающегося французского эзотерика и символиста. Тогда же он прибавил к своей буржуазной фамилии предикату в виде фамилии своей жены, став именоваться Жаном-Мари Рагоном де Беттиньи. Совершенно иначе складывался его посвятительный масонский путь. В 1804 году в Брюгге Рагон был посвящен в Достопочтенной ложе Собрание Друзей Севера, где вскоре в 1805 году он сделался секретарем, перед тем как быть избранным Великим Архивариусом и Хранителем Печатей Капитулярной ложи. Переместившись в Париж, он стал называть себя «братом Жаном-Мари из Брюгге». Именно во время его пребывания во Фландрии ложа Собрание Друзей Севера переживала расцвет своего развития, когда между 1805–1808 гг. насчитывала в своих рядах от 59 до 108 братьев. Жан-Мари Рагон принадлежал как к ложе Феникс Великого Востока Франции и обряду Мисраим братьев Бедарридов, так и к составу высших офицеров Суверенного Военного Ордена Иерусалимского Храма, восстановленного доктором медицины Раймоном-Бернаром Фабре-Палапра под эгидой Наполеона Бонапарта в 1804 году. Его орденским именем являлось «граф Жан-Мари из Венеции». Кроме того, он основал парижскую ложу Истинных Друзей, переименованную затем в Тринософы, став сначала ее досточтимым, а впоследствии и постоянным почетным мастером. В 1820 году, как повествуют масонские издания, он отбывает в Соединенные Штаты Америки, и эту дату некоторые авторы связывают с завершением его практической франкмасонской работы. Впрочем, было бы справедливее сказать, что он сосредоточился на своей исследовательской деятельности в сфере религиозного и мистериального символизма, истории масонства и оккультных знаний, которой посвятил больше сорока лет своей жизни. После 1840 года он водворился в департаменте Мёз в муниципалитете Моваж вблизи города Вокулёра, где, уединившись на лоне лотарингской природы, продолжал заниматься своими глубокими изысканиями, систематизировать сведения, полученные им как в архивах посвятительных организаций, так и в лучших библиотеках Европы и Америки. Он ушел на Вечный Восток (то есть почил в Бозе по-масонски) в 1862 году в Брюгге, городе, где началась его замечательная франкмасонская биография. Натали-Амели-Луиза, вдова Жана-Мари Рагона, доставила его тело из Брюгге в муниципалитет Шо-де-Кротенэ Франш-Конте: там его тело и было захоронено по римско-католическому обряду на кладбище при местной церкви Святой Маргариты; именно рядом с Шо-деКротенэ находился посвятительный центр древних кельтских друидов Алезия, оборонявшийся галльским вождем Верцингеториксом и разрушенный Юлием Цезарем в 52 году до нашей эры.

Жан-Мари Рагон в инсигниях Великого офицера Суверенного военного ордена Иерусалимского Храма

В анекдотическом смысле стоит упомянуть характерный факт, что Жан-Мари Рагон, после того как приостановил свою деятельность в материнской ложе, вместе со своими друзьями скрипичным мастером Жаном-Батистом Вийомом (1798–1875) и великим магистром Ордена тамплиеров Раймоном-Бернаром Фабре-Палапра (1771–1838) основал Орден Нюхающих братьев (O:: des Pr::), секретное элитарное парамасонское сообщество, датируемое 20-ми гг. XIX-го столетия: количество его членов не превышало число 21. Братьев в него привлекала, как любовь к табаку нюхательных сортов, так и изучение других стимулирующих и расширяющих сознание растительных средств подобного происхождения. Своей направленностью ассоциация провозглашала совершенствование семейных и гражданских добродетелей. Рукописный свод положений и ритуалов этого табакологического сообщества от 1828 года, роскошно переплетенный и насчитывающий 17 томов, выставлялся на продажу в 2003 году в Париже по довольно скромной цене 48 000 Евро.

Этот орден обладал также наименованием Большой Французской мануфактуры, пребывающей в Париже; его внутреннее устройство подразделялось на четыре степени, каждая из которых составляла свои разряды. Первая степень посвящалась изучению естества и добродетелей, называясь Нюхающими братьями (Priseurs). Вторая степень именовалась Братьями, тянущими табак (Torqueurs). Офицерские должности, кроме классических соответствий (братья стражи, церемониймейстеры), носили названия: Директор Мануфактуры, Страж Хранилища Мануфактуры, Полевод и пр. Равно мы находим в ордене следующих офицеров: иеродидаскал, протодидаскал, архимистагог, графистер и ахиоаргирогном.

Уподобляясь масонскому Ордену Строгого Тамплиерского Соблюдения, члены наделялись в сообществе новыми именами, но только с аллюзией на античную мудрость. Вот почему мы в нем встречаем: Ксенофила, Евдоксия, Гиппократа, Алкея, Солона, Евклида, Архимеда, Плутарха, Феокрита, Лисия (Ра-гон), Ликурга, Сократа и Протагора (Вийом). Несмотря на свой саркастический и даже юмористический озорной характер, это сообщество табачно-вакхических жизнелюбов обладало своим вполне серьезным кодированным символическим языком, разработанным Жаном-Мари Рагоном, и эзотерическими знаками, среди которых нужно особо отметить четыре точки, поскольку в масонском обиходе оно иногда называлось Братством четырех точек.

Литературное наследие Жана-Мари Рагона богато, но, к сожалению, до сих пор не обработано должным образом. Создававшийся на протяжении десятилетий главный и незавершенный труд его жизни семитомная «Посвятительная Летопись» еще и сегодня, по нашим сведениям, пребывает в глубоких недрах архивов Великого Востока Франции, ожидая своего исследователя и издателя. С другими произведениями «самого просвещенного масона XIX-го столетия», как называли Рагона его соратники и соперники, судьба обошлась намного более справедливо; книги Жана-Мари Рагона «Месса и ее Таинства в сравнении с древними мистериями», «Философический и толковый курс древних и современных посвящений», «Масонская ортодоксия», «Об оккультном масонстве и герметическом посвящении» и «Всеобщий Кровельщик» никак не утратили своей актуальности и публикуются на многих европейских языках, среди которых английский, немецкий, испанский, итальянский, румынский и др.; говорят даже, что существуют попытки перевода произведений Жана-Мари Рагона и на китайский язык.

Высказывания о Рагоне Е. П. Блаватской

В этой связи будет уместно привести мнение о Рагоне выдающейся основоположницы теософского учения и нашей соотечественницы Елены Петровны Блаватской (конечно же, мы прощаем ей некоторые фактические неточности, относящиеся к подробностям биографии Жана-Мари Рагона в ее цитатах):

«Я думаю, нет более выдающегося литературного имени в анналах французского масонства, чем имя Ж. М. Рагона. Тем не менее, родился он в Бельгии в городе Брюгге около 1781 года, и посвящен был в том же городе в 1803 году. Событие, послужившее отправной точкой его карьеры – его участие в основании, также в Брюгге, Loge des Vrais Amis (Ложи Истинных Друзей).

Около 1815 года он жил в Париже – тогда-то он и стал главным основателем Les Trinosophes (Тринософов), весьма влиятельной ложи своего времени, обязанной своей популярностью в основном именно ревностной деятельности Рагона на масонском поприще, а также весьма талантливым лекциям, которые он в ней читал. Тремя годами позже он стал учредителем масонского периодического обозрения под названием «Гермес», посвященного древностям масонства и исследованию его архивов. Очевидно, эксперимент не удался, и в следующем году издание было закрыто. В 1843 году он собрал свои лекции, и они были опубликованы в двух частях под названием «Cours Philosophique et Interpretatif des Initiations Anciennes et Modernes» (Курс философии и истолкования обрядов посвящения прошлого и современности), за вторую часть которых он был осужден Великим Востоком 29 сентября того же года…»

Далее Блаватская, будучи его младшей современницей, резюмирует в своем Теософском словаре:

«<…> Говорят, что он был хранителем множества документов, переданных ему знаменитым графом де Сен-Жерменом, из которых он черпал все свои замечательные знания по раннему Масонству. Он умер в Париже в 1866 г., оставив множество книг, написанных им, и манускриптов, которые он завещал Великому Востоку. Из всего количества опубликованных трудов доступны очень немногие, остальные же полностью исчезли. Это благодаря таинственным людям (полагают, иезуитам), поспешившим скупить все издания, какие только они могли найти после его смерти. Короче говоря, его труды сейчас исключительная редкость».

В «Тайной доктрине» она выражается о Рагоне следующим образом:

«Выдающийся современный писатель на тему Мистерий египетского Посвящения – однако, ничего не знающий о Посвящениях Индии – покойный Рагон, не преувеличивал, когда утверждал, что:

Все понятия (касающиеся тайн Природы), какими обладали Индостан, Персия, Сирия, Аравия, Халдея, Сидония и Вавилонские жрецы, – были известны египетским жрецам. Таким образом, это была индийская философия, без мистерий, которая, проникнув в Халдею и в древнюю Персию, образовала доктрину египетских Мистерий» (Блаватская Е. П. «Тайная Доктрина», т. 3, ч. 2, отд. 28).

И немногим далее она отмечает в той же книге:

«Ж. М. Рагон, бельгиец по рождению и масон, знал об Оккультизме больше, чем любой другой непосвященный писатель. Пятьдесят лет он изучал древние Мистерии, где только находил материалы о них. В 1805 году он основал в Париже братство Les Trinosophes («Тринософы»), в ложе которого он читал годами лекции по древнему и современному Посвящению (в 1818 и снова в 1841 году), которые были опубликованы и теперь потеряны. Затем он стал главным писателем в «Гермесе», одном масонском издании. Его лучшими трудами являются «La Maconnerie Occulte» («Об оккультном масонстве») и «Fastes Initiatiques» («Посвятительная Летопись»). После его смерти в 1862 году, ряд его рукописей остался во владении Великого Востока Франции. Один высокий масон рассказал пишущей эти строки, что Рагон годами переписывался с двумя востоковедами в Сирии и в Египте, причем один из них был некий коптский господин» (Блаватская Е.П. – «Тайная Доктрина», т.3, ч.2, отд. 33).

Тайное дитя Римско-католической церкви

Завершающее обобщение

Итак, основываясь как на вышеизложенном материале, так и на уже нами изученной концепции Жана-Мари Рагона, рассматривающей происхождение франкмасонства в контексте древних мистериальных культов, можно сделать следующие выводы, ни разу не опровергнутые с момента публикации произведений «самого просвещенного масона XIX-го столетия», но зачастую просто замалчиваемые писателями масонской и антимасонской католической направленности, которые продолжают утверждать о непрерывной (пускай даже относительной) преемственности братства сквозь тысячелетия. Вот эти выводы.

Несмотря на то, что ритуалы вольных каменщиков несут на себе глубокий отпечаток древнего пифагорейского пантеизма (отчего масонство впоследствии было названо религией природы или естественной религией); сами ритуалы появились только в середине XVII-го столетия благодаря деятельности Элиаса Эш-мола (1617–1692), выдающегося английского ученого, астролога, алхимика, который, являясь криптокатоликом и сторонником династии Стюартов, осуществил проект организации тайного общества с целью поддержки Стюартов и полновластного возвращения в Англию Римско-католической церкви. Для распространения этого общества Эшмол стал использовать матрицу старинных строительных корпораций наподобие того, как применяется алхимическое яйцо для необходимого вызревания философического вещества. Со временем чуждая кожура отпала, и франкмасонство пошло своей дорогой, оставив реликтовые строительные сообщества разрушаться под влиянием времени и неумолимого хода истории. Что касается ритуалов трех первых символических степеней ученика, подмастерья и мастера (единственно франкмасонских!), то Жан-Мари Рагон, подчеркивая их алхимико-герметический характер, не называет источника, которым пользовался Элиас Эшмол для их написания. На наш взгляд, источником для них послужили произведения по герметике, каббалистике и египтологии великого немецкого ученого-полимата, экстатика, теолога, лингвиста и алхимика отца Афанасия Кирхера (1602–1680), в том числе монументальный труд «Эдип Египетский» (“Oedipus Aegyptiacus”, 1652–1655), по странному стечению обстоятельств публиковавшийся тогда же, когда появились масонские ритуалы, написанные Элиасом Эш-молом. Датировка ритуалов, приводимая Рагоном, небесспорна, на что указывало и мнение Е. П. Блаватской; и мы склонны ее объективно относить все же к первой половине 50-х гг. XVII-го столетия. Известно, что в своем дневнике от 16 октября 1646 года Элиас Эшмол сделал запись, что стал членом корпорации свободных каменщиков в Уоррингтоне в Ланкашире. Это событие, бесспорно, стало отправной точкой для написания Эшмолом ритуалов уже новой организации, связанной с прежней только по названию; однако само вступление алхимика и криптокатолика в гильдейское сообщество каменщиков могло быть инспирировано сторонней силой, занимавшейся тайными специальными операциями, имя которой Societas Jesu – Общество Иисуса или Орден иезуитов.

Итак, мы сопоставляем только факты и вероятные предположения. По Рагону получается, что Элиас Эшмол самостоятельно разработал план новой организации, внедрив ее благодаря своим ритуалам в матрицу старинной корпорации свободных каменщиков. Однако изначальные ритуалы Эшмола были египетского происхождения, но, повинуясь очевидным обстоятельствам, оказалось необходимым сделать их библейскими, то есть христианизировать и даже иудаизировать. Из чего выходит, что Эшмол прибег к помощи иезуитов, облекши ритуалы в библейские одежды и тем самым сохранив их древнеегипетскую сущность. Сам Элиас Эшмол, несмотря на свои энциклопедические познания, не являлся ни востоковедом, ни египтологом, а посему мог иметь только опосредованный доступ к первоисточнику ритуалов. Жан-Мари Рагон предполагает, что он почерпнул их в средневековом алхимическом трактате. Несомненно, подобная вероятность имеет право на существование; равно как и действия гениального одиночки, решившего создать могущественное тайное общество, увековечив в нем герметические ритуалы египетского посвящения, связанные с солнцестояниями и годовым циклом умирающего и воскресающего солнца. И все же эта вероятность из области случайности, допустить которую в отношении Элиаса Эшмола, сторонника Карла I, криптокатолика, капитана армии роялистов, одним словом, человека, на своем уровне активно вовлеченного в политические процессы в период Английской гражданской войны с 1642 по 1651 гг., можно лишь с большими оговорками и как исключение. Нам представляется вполне убедительным, что Элиас Эшмол, одаренный разнообразными талантами, как никто другой лучше подходил на роль исполнителя замысла по созданию на основе ритуалов тайной прокатолической организации, исходившего от того же самого Общества Иисуса или Ордена иезуитов. Как известно, первым египтологом являлся иезуит отец Афанасий Кирхер, старший современник Элиаса Эшмола и «магистр ста наук», разоблачивший египетские мистерии и предпринявший расшифровку иероглифов; он по праву может считаться одним из протагонистов франкмасонства (многочисленные произведения Кирхера до сих пор не переведены на современные европейские языки, будучи доступными только искушенным латинистам). Мы полагаем, что первоначальные древнеегипетские ритуалы, извлеченные из египетских рукописей и обработанные Кирхером, были переданы братьями-иезуитами Элиасу Эшмолу; последний их видоизменил, подвергнув христианизации и библеизации. Так эти выдающиеся личности и заложили основание современному франкмасонству, чего никак не мог принять Жан-Мари Рагон, всю жизнь боровшийся с иезуитским влиянием внутри братства вольных каменщиков и считавший, напомним, что криптокато-лик Эшмол самостоятельно составил ритуалы, прикрыв их библейской завесой.

Карта крепости галлов Алезия во время ее осады римлянами в 52 году до н. э., в главной цитадели которой на горе Оксуа находился культовый центр религии друидов

Следовательно, в своем истоке франкмасонство не что иное, как реконструкция ритуалов египетских мистерий, приобретшая форму тайного общества для распространения влияния Римско-католической церкви и Общества Иисуса в протестантской среде с целью возвращения отпавших от католицизма стран в подчинение епископу Ветхого Рима. То, во что это общество трансформировалось с годами, утратив над собой иезуитскую опеку, и какое воздействие оно оказало на развитие либерализма и демократии в Европе, само распавшись на секты и течения, тема совершенно иной статьи. Но примечателен данный факт: иезуиты, заложив основы нынешнего франкмасонства в середине XVII-го столетия и, по сути, породив его, как только потеряли над ним руководство, возглавили борьбу с этим бурно растущим в обоих полушариях сообществом и равно оказались стоящими у истоков антимасонской пропаганды, известной под современным названием конспирологии.

По сведениям современного немецкого писателя Йоганнеса Рогаллы фон Биберштейна, доминиканский монах Людвиг Грайнеман из Аахена в 1779 году заявил, что иудеи, распявшие Иисуса Христа, были вольными каменщиками; Пилат и Ирод состояли мастерами лож; а Иуда Искариот, перед тем, как предать Иисуса, вступил в ложу, став масоном. Мы не настолько наивны, чтобы все отрицать в теории заговора, равно как и все в ней признавать; но абсолютно очевидно следующее: никакого братства вольных каменщиков во времена Спасителя не существовало; а преемственность современного франкмасонства от упраздненного в начале XIV-го столетия Ордена Храма вместе с высшими тамплиерскими степенями масонства – это лишь красивые легенды, положенные в ритуал и вышедшие из иезуитской лаборатории. Впрочем, на исходе XVIII-го века иезуиты, потеряв всякую надежду вновь овладеть франкмасонством, принялись разоблачать сообщество, всячески клеймя свое вчерашнее порождение и тайное дитя Римско-католической церкви. Так возникла конспирологическая отрасль литературы, пышно расцветшая и на нашей русской почве. Хотя подпитку ей всегда давали увеличивавшиеся из года в год масонские послушания и секты, зачастую руководимые порочными и нечистыми на руку людьми. Характерно, что в замечательном фильме 2001 года «Буньюэль и стол царя Соломона», снятым испанским режиссером Карлосом Саурой, один из его героев иезуит одновременно является и специалистом по франкмасонству. Справедливости ради стоит отметить, что в современном франкмасонстве существует сугубо христианский и даже интегристский ритуал, несущий прямые аллюзии на свое иезуитское католическое происхождение. Это Исправленный шотландский обряд, появившийся в ходе реформирования Устава Строгого Тамплиерского Соблюдения на Вильгельмсбадском масонском конвенте в 1782 году.

Итак, опираясь на положения, изложенные в замечательной книге Жана-Мари Рагона, мы приходим к выводу, что до середины XVII-го столетия не существовало никакого раннего тайного общества, посвятительную связь с которым могло бы установить франкмасонство; и что корпорации свободных каменщиков, равно как и компаньонаж во Франции, зачастую насчитывающие не одну сотню лет своей истории, являлись только формообразующими слепками, коими воспользовались Элиас Эшмол с братьями-иезуитами для организации совершенно нового философического братского сообщества, в будущем распространившегося по всему миру. В свете данных объективных фактов блекнет как концепция вечного жидомасонского заговора, идущего с ветхозаветных времен, так и идея непрерывной посвятительной преемственности тайных сообществ, начиная от коллегий египетских жрецов и до наших дней. Все это, на наш взгляд, подрывает всякое основание для не всегда добросовестной, но очень раскрученной в современном мире конспирологической публицистики.

В завершении хотелось бы обратить особое внимание на ту часть книги, где речь идет об интерпретации древнеегипетских мифов и сказок. Вслед за бенедиктинским монахом Антуаном-Жозефом Пернети (1616–1696) Рагон применяет к ним вместо традиционного и буквального аллегорический метод истолкования, справедливо связывая их с Великим Деланием – осуществлением Царственного Искусства или алхимической трансмутации металлов. Впрочем, в качестве древней троичной мистерии этого искусства Жан-Мари Рагон всегда рассматривал три символических ритуала первоначального франкмасонства (ученика, подмастерья и мастера), претворяющих трансмутацию из ветхого в нового человека, отражающих умирающее и воскрешающее солнце и непременно ведущих к Единому и Троичному Великому Архитектору Вселенной.

Фабр д’Оливе и преодоление пифагорейского пантеизма

«Бог хочет и может избавить свое творение от зла, и Он это совершает во времени»

Фабр д’Оливе «Золотые стихи Пифагора»

Среди богатейшего литературного наследия выдающегося французского эзотерика Антуана Фабра д’Оливе (1767–1825) можно выделить три самые значимые и самые сильные по исполнению вещи – «Золотые стихи Пифагора», «Вновь восстановленный гебраический язык» и «Философическая история Человеческого рода», в которых содержатся основные идеи Фабра д’Оливе и раскрываются законы мироздания, почерпнутые им из учения древних философов пифагорейской школы и сведенные в стройную мировоззренческую систему. Именно эти произведения, казалось бы далекие друг от друга даже в жанровом отношении, образуют цельную эзотерическую трилогию Фабра д’Оливе, включающую в себя истолкование античных мистерий и проблему зла («Золотые стихи Пифагора»), теорию первоначального сакрального языка всех наций и народностей («Вновь восстановленный гебраический язык») и оккультную летопись человечества с древнейших времен, исходя из воздействия на людей установленных Господом Богом главных сил и законов Вселенной – Божественного Провидения, Судьбы и Человеческой воли («Философическая история Человеческого рода»). Мы называем приведенные выше сочинения трилогией еще и оттого, что их весьма сложно понять по отдельности, ибо последующее развивает предыдущее, и вместе они представляют собой полный и достойный созерцания духовный портрет великого французского эзотерика. Так, размышляя в «Золотых стихах Пифагора» о Поэзии, чье происхождение берет начало в «тени святилищ» и от храмовых таинств, Фабр д’Оливе переходит во «Вновь восстановленном гебраическом языке» к реконструкции единого священного литургического языка человечества и применяет на практике выведенную здесь концепцию универсальной Теодоксии уже в своем следующем произведении – «Философической истории Человеческого рода». Кстати, неискушенному читателю может показаться, что универсальная Теодоксия тождественна идее Всеединства (Панэнтеизма), которую также использовал Антуан Фабр д’Оливе. Но Всеединство для французского эзотерика – только необходимое следствие универсальной Теодоксии и ничего более: все проникнуто единым божественным законом и, значит, все едино. Здесь нет никакого пресловутого Пантеизма или растворения Божества во всем, к чему неизбежно склоняется Панэнтеизм, если берется в качестве независимой метафизической величины (в этой связи заметим, что сторонники различных направлений Всеединства традиционно тяготели только к пантеизму или теизму). Выходит, Фабр д’Оливе исповедовал чистейший теизм в монотеистической форме, и подобные Седиру исследователи, пытавшиеся представлять французского эзотерика как неоязычника и политеиста либо преднамеренно лукавили, либо заблуждались в сущности его учения. И «Золотые стихи Пифагора» Антуана Фабра д’Оливе являются прекрасным свидетельством древнего дохристианского греко-римского монотеизма, который в прикровении храмового таинства и под страхом смерти за разглашение внушался посвящаемому неофиту. Увы, этот монотеизм выродился к началу нашей эры, и блестящие попытки его возрождения в форме неопифагорейства и неоплатонизма не могли принести желаемых успехов. На смену ему пришла новая религия Откровения, в которой Пифагор и Платон в качестве мудрецов и предтеч, казалось бы, заняли подобающие себе места.

Антуан Фабр д’Оливе. Миниатюрный портрет от 1799 года

Как таковым пифагорейством Фабр д’Оливе заинтересовался в 90-е гг. XVIII столетия, когда, создав два эзотерических периодических издания «Невидимое» и «Палладиум Конституции», старался помочь масонским руководителям недавно возникшей Французской республики в разработке нового религиозного культа, взамен разрушенного революцией и повсеместно воспрещенного в стране Римского католицизма. Из революционного антично-эклектического культа ничего не вышло, да и Наполеон, придя к власти, решил замириться с гонимой церковью, став, в конце концов, католическим императором. А новаторские устремления Фабра д’Оливе вылились в вещь, превосходящую грани отдельных религиозно-государственных культов, а именно – в нравственный и этический свод европейских эзотериков, отраженный в «Золотых стихах Пифагора». Несмотря на ревнивое и недружелюбное отношение к себе со стороны Наполеона Бонапарта, Фабр д’Оливе фактически повторил путь французского императора, только не на политическом, а на философском уровне. Его восторженное увлечение революцией с взрослением перешло в исследование тайн человеческой истории и древних языков. Под конец своей жизни Фабр д’Оливе – убежденный сторонник Вселенской теократии Римской церкви и объединенной Европы во главе со Всеевропейским императором. Однажды отказавшись от христианства, в зрелом возрасте он вновь вернулся к нему, путем изучения мистерий древнего мира. Нечто схожее произошло и с Наполеоном, в юности верным слугой революции, сделавшимся с годами христианским монархом, почитавшим священные реликвии и даже осмелившемся вывезти Папу Римского из Ватикана в Париж. Если Наполеон по сути реставрировал европейский политический католицизм, воплотившийся после его смещения в Священном союзе от 1815 года, то «христианские иллюминаты», подобные Мартинесу де Паскуалису, маркизу Сен-Мартену, Жану-Батисту Виллермозу, графу Жозефу де Местру, Николаю Новикову, Ивану Шварцу, Фабру д’Оливе, Хёне-Вронскому и маркизу Сент-Иву д’Альвейдру, возрождали христианство в его глубинных мистериальных началах, пусть даже иногда чуждых догматизму официальной церковности.

Здесь нет смысла вдаваться во все подробности доктрины Пифагора: наша цель только определить ее основные эзотерические тенденции, способные пролить свет на произведение Фабра д’Оливе. С другой стороны, необходимо отметить, что сами «Золотые стихи Пифагора», некогда составленные пифагорейцем Лисием (1), служат для Фабра д’Оливе лишь определенным инструментарием, опираясь на который, он развивает собственную метафизику, во многом расширяющую рамки обычных представлений пифагорейства и платонизма. Иными словами, воззрения, дошедшие несколько схематично и фрагментарно от Пифагора, пифагорейцев, платоников и неоплатоников, выкристаллизовались у Фабра д’Оливе в особую духовную концепцию, уже кардинально отличную от древних первоисточников и обретшую свое совершенство в последнем труде французского эзотерика – «Философической истории Человеческого рода».

Книга Фабра д’Оливе «Золотые стихи Пифагора» вышла в 1813 году, когда эпоха Наполеона неумолимо клонилась к закату, и практически сразу же стала библиографической редкостью. Затем произведение публиковалось с продолжением в обозрении «Покрывало Исиды», еженедельнике Независимой группы эзотерических исследований с 15 (25 февраля 1891 года) по 30 (9 сентября 1891 года) номер. Этой группой руководил Папюс (Жерар Анкосс) (2).

Согласно Фабру д’Оливе, истинного духовного знания после пифагорейцев и платоников придерживались ессеи и терапевты, Филон Александрийский, ранние отцы Церкви, гностики (Валентин и Василид), неопифагорейцы и неоплатоники (Ямвлих, Плотин, Прокл), а также святой Климент Александрийский и Ориген, – все они, будучи представителями разных религиозных течений, служили Единому Неизреченному Божеству. Фабр д’Оливе очень точно определил надконфессиональную сущность пифагореизма, на что гораздо раньше указывали франкмасоны, производя свое братство от Пифагора, получившего у вольных каменщиков прозвище «грека Питера Гувера». Но здесь и обнаруживалось кричащее противоречие, ведь если изначальная естественная религия Пифагора, вобравшая в себя египетскую теософию и орфические мистерии, разрешалась у Фабра д’Оливе в Римской христианской теократии, то у масонов, считавших себя прямыми наследниками древнегреческого мудреца, она становилась внерелигиозным рациональным синкретическим вероисповеданием, таившем в себе опасности для национальных государств и традиционных конфессий. Именно к этому заключению пришел на примере родной Франции Антуан Фабр д’Оливе, противопоставивший свои универсальную Теодоксию и Всеединство всепоглощающей идее безликого франкмасонского синкретизма, что, вероятно, и могло стать причиной его загадочной скоропостижной смерти в расцвете сил. Отчего символична и могила Антуана Фабра д’Оливе на парижском кладбище Пер-Лашэз (10-й участок), где надгробие выдающегося французского эзотерика венчает разбитая храмовая колонна, храмовая колонна его культа универсальной Теодоксии или всемирного Закона Божия.

Именно в Эпоху Возрождения о Пифагоре сложилось мнение как об основоположнике экуменической теософии, преодолевающей любые этно-конфессиональные грани, и отце разного рода оккультных дисциплин, в том числе духовной алхимии, нумерологии, белой магии и пр. XVII и XVIII вв. еще более укрепили подобный взгляд на античного ученого, когда даже протестантские и католические теологи, наряду с розенкрейцерами и гуманистами, рассматривали древний пифагорейский орден в качестве прообраза совершенного и просвещенного общества будущего. Не мог не поддаться этим веяниям и молодой Антуан Фабр д’Оливе, получивший, согласно Седиру, во время своего нахождения в Германии в 90-х гг. XVIII столетия некое пифагорейское посвящение, о котором доподлинно ничего неизвестно, ибо формально на тот период не существовало ни одной пифагорейской организации ни во Франции, ни в Германии, ни в иной европейской стране. Не внесли определенной ясности относительно самого некогда существовавшего пифагорейского посвящения и авторы минувшего века. Французский оккультист Папюс (Жерар Анкосс) полагал, будто оно, в отличие от древнееврейского ветхозаветного посвящения, являлось более научным и рациональным. В масонской среде до сих пор жива легенда, что Г. Н. Иисус Христос сумел воскресить себя из мертвых, поскольку был посвященным в пифагорейские мистерии. Действительно, мы знаем мага Аполлония Тианского как самого знаменитого из пифагорейских адептов, но о Пифагоровых таинствах аутентичных сведений слишком мало. А посему «Золотые стихи Пифагора» Фабра д’Оливе следует считать вовсе не комментарием к эзотерической доктрине пифагорейцев, на чем настаивали отдельные оккультисты, а истолкованием общей сущности всех древних мистерий, единых в своем истоке.

В XX столетии Пифагорово учение почти всегда превозносилось в интеллектуальных кругах либеральной направленности и критиковалось со стороны мыслителей христианско-фундаменталистского и националистического толка. Антитрадиционализм Пифагора прекрасно ощущал Рене Генон, а Юлиус Эвола отмечал, что «пифагореизм, в котором сразу же бросается в глаза значение, уделяемое математическому элементу с особым акцентом на женском начале, был для древних неэллинским элементом, возвращением к духу азиатско-пеласгической цивилизации, типичной для до-арийского Средиземноморья. Поэтому Рим, осознавая свой сокровеннейший формирующий принцип, приговорил пифагорейцев к изгнанию» (3). Схожей оценки античного философа придерживался в своем «Мифе XX века» и Альфред Розенберг, равно подчеркивая, что Пифагора «считали пеласгийцем, он практиковал свою таинственную мудрость главным образом в Малой Азии, где к нему восхищенно присоединялись все мистические женщины. В самой Греции он утвердиться не мог, такие великие греки как Аристотель и Гераклит высказывались о нем отрицательно… Так и ездил Пифагор на Запад, в Южную Италию, строил там (античный Рудольф Штейнер и Анни Безант) свои таинственные школы с женщинами в качестве священнослужителей и считался во всей африканской округе, откуда родовое-общинное учение Карпократа соблазнительно стремилось ему навстречу, мудрейшим из мудрых» (4). В приведенных выше цитатах совершенно точно обращается внимание на восточное происхождение пифагорейского учения, о чем у нас пойдет речь ниже. Впрочем, некоторые немецкие национал-социалистические идеологи здраво отделяли составленные Лисием «Золотые стихи Пифагора» с их глубоким нравственно-теистическим содержанием от откровенного пантеизма самой пифагорейской доктрины, ее культа чисел, приверженности олигархической форме правления карфагенского типа, замкнутого элитаризма и т. д. В Германии перед Второй Мировой войной раздавались даже предложения сделать «Золотые стихи Пифагора» моральным кодексом лучшего немецкого юношества, в котором отцы Третьего Рейха желали увидеть вновь возрожденную древнегреческую эфебию (5).

Антуан Фабр д’Оливе. Золотые стихи Пифагора

Отрицая анимическое равенство людей, Фабр д’Оливе открыто провозглашал кастовость как традиционную и изначально свойственную индоевропейским народам ценность, до сих пор существующую в Индии в виде арийских варн. Под стать ессеям и древнехристианским гностикам, он делил людей на гиликов (материальных), психиков (душевных), пневматиков (духовных) и эпоптов (или адептов). Последние являлись высшей прослойкой пневматиков, святыми, аскетами, посвященными интеллектуалами, созерцающими Божественный Свет, и именно они должны были в идеале управлять нациями и государствами. Фабр д’Оливе представлял свою систему в виде «ступенчатой», кастовой иерархической теократии во главе с первенствующим эпоптом и понтификом – епископом Ветхого Рима. Признаться, его система во многом схожа с проектом преобразования России в христианское корпоративное государство, некогда предлагавшимся архиепископом Андреем Уфимским (в миру – князем Ухтомским), расстрелянным в Ярославском политизоляторе 4 сентября 1937 года. Что же касается пифагорейства, то внешне оно не признавало кастовости, но внутри своих тайных сообществ (этерий) вводило жесткие иерархические перегородки между четырьмя степенями посвящения (постулантов, неофитов, акусматиков и математиков), тем самым показывая, что в основе учения – принцип тайного неравенства и элитаризма. При таком подходе видимый центр власти должен был управляться невидимой «ступенчатой» и элитарной тайной организацией, сосредоточенной в пифагорейской этерии (само пифагорейское посвящение Рене Генон считал одним из первых контр-инициатических! – В. Т.-Г.). Для нормального функционирования данной системы на всех уровнях пифагорейцам требовалась олигархия в качестве видимого властного центра. Вот отчего свободолюбивый до самозабвения эллинский мир отверг пифагорейство как восточную финикийско-пеласгическую ересь, чуждую и непонятную для себя вещь. Но спустя две тысячи лет эгрегор пифагорейства, казалось бы, навеки канувшего в Лету, вновь проявился, обретя форму розенкрейцерских и франкмасонских братств, и достиг своего совершенства в Ордене баварских иллюминатов коммунистического пантеиста Адама Вейсгаупта, а также в Древнем и принятом шотландском обряде масонства Южной юрисдикции США под руководством гностического пантеиста Альберта Пайка. Это лишний раз подтверждает мнение разных ученых, что пифагореизм – религия, сумевшая тайно просуществовать от смерти своего основателя до наших дней.

Пифагор из издания Томаса Стэнли по истории философии

Современные исследователи совсем не склонны ставить знак равенства между пифагорейским нравственно-аскетическим образом жизни, коему в основном и посвящено произведение Фабра д’Оливе, и мировоззрением античного философа, отца классической математики, предвосхитившего квантовую физику и даже… конспирологию. В Пифагоре признают творца пресловутого и до сих пор неизжитого научного подхода. К тому же, он, соединив арифметику (от финикийцев) с геометрией (от египтян), заложил начала теории абстрактных чисел, где числа переходят в количества и множества. А ведь именно от пифагорейского абстрактного числа и его количественного выражения проистекает ныне господствующий синкретизм на социальном, экономическом и религиозном уровнях, на что ясно указывает Рене Генон в своем труде «Царство количества и знамения времени» (Москва. Беловодье, 2003). Ныне господствующий в России пост-большевистский синкретизм, вобравший все худшее с Востока (от пеласгов, египтян и финикийцев), пытается сдерживать противоречия, возникающие между декларируемым эгалитаризмом и реальной элитарной властью финансовой верхушки, демократической формой и олигархическим содержанием, поликонфессиональностью страны и единым либерально-гуманистическим культом, отправляемым в закрытых тайных обществах и клубах (необязательно масонских), катастрофическим обнищанием русского, других коренных народов нашего Отечества и пылким патриотизмом российского коррумпированного чиновничества. Между тем, подобный синкретизм порождает пантеизм (даже если адепты синкретического миропонимания этого и не осознают), ибо абстрактно трактуемая в пифагорействе Монада, всеобъемлющее Единое Начало, представляет собой сумму любых комбинаций чисел, рассматриваемых как целое. Значит, Монадой может считаться как совокупная Вселенная, так и ее индивидуализированные части по отношению к тем частям, из которых они состоят. Так обстоит дело и с религией: вовсе не имеет значения какого вероисповедания внешне придерживается синкретист-пифагореец, ибо все конфессии одинаковы, и любая из них – только частная манифестация Монады в определенное время и в определенном месте, и, следовательно, проявление одной и той же пифагорейской пантеистической религии. Значит, ни о каком личном Божественном Откровении не может быть и речи. Кроме того, по Пифагору, Монада является абсолютной непознаваемой пустотой (Эйн-Софом некоторых каббалистическим школ), хаосом, прародиной всех богов, одновременно вмещая в себя всю полноту бытия в виде божественного Света. Подобно эфиру, Монада пронизывает все вещи, но конкретно не находится ни в одной из них. Она не только сумма всех чисел, но и неделимое целое, или единица. И тут уже не столь важно, что Пифагор считал число живым существом.

Безусловно, данная концепция противоречила мистическому видению Фабра д’Оливе, убежденного как в существовании самого Бога Живого, так и в бытии божественных сущностей между Ним и человечеством, называемых Эонами. Французский эзотерик не мог согласиться с пифагорейской эманацией жизни из хаоса, пустоты, эманацией, представленной в девизе высших степеней Древнего и принятого шотландского обряда вольных каменщиков – ORDO AB CHAO. Фабр д’Оливе неоднократно повторял, что из ничего не может произойти ничего, поскольку все едино и все в Нем – нашем небесном Отце. От Него исходят незыблемые законы Мироздания, универсальная Теодоксия и Всеединство.

Говоря о влиянии пифагорейской философии на Фабра д’Оливе, обратимся к значению Тетрады или числа Четыре. Пифагорейцы связывали с сущностью четверки как живого проявления Бога следующие свойства: «стремительность», «сила» и «мужество». Они называли кватернер «держателем ключа к Природе», «гармонией» и «первейшей глубиной». Мэнли Холл в этой связи пишет: «Тетрада, 4, рассматривалась пифагорейцами как изначальное, всему предшествующее число, корень всех вещей, источник Природы и наиболее совершенное из чисел. Все тетрады интеллектуальны; из них возникает порядок, они опоясывают мир, как Эмпиреи, и проходят через него» (6). Пифагор считал тетраду символом Бога, ибо она – символ первых четырех чисел, из которых состоит декада (7). В «Разоблаченной Изиде» Елена Блаватская объясняет, что «мистическая декада образуется из тетрактиса – 1 + 2 + 3 + 4 = 10 и является способом выражения мысли о том, что Единица – это безличный принцип Бога; Двойка – это материя; Тройка объединяет монаду и диаду и принимает участие в природе обеих, образуя феноменальный мир; Тетрада, как форма совершенства, отражает пустоту всего; и, наконец, Декада есть сумма всего и включает в себя Космос» (8). Итак, пифагорейская тетрада одинаково и число пустоты, и первое число эманации из ничего. Кроме того, античный философ утверждал, что душа слагается из тетрады, а именно из четырех сил: ума, науки, мнения и чувства. Со своей стороны, Фабр д’Оливе, оттолкнувшись от пифагорейской и платонической философской традиции, пришел к выводу о существовании двух иных Тетрад – онтологической и антропологической, имеющих мало общего с абстрактным пантеистическим кватернером Пифагора. В онтологическую Тетраду Фабра д’Оливе входят: Божественное Провидение, Судьба и Человеческая воля, которые объемлет безграничный Господь Бог. Антропологическая Тетрада заключает в себе тело, душу и дух человека, которые объемлет воля каждого индивида. Сюда можно прибавить еще и творящую божественную Тетраду, отдельно полагаемую в произведениях Фабра д’Оливе и выраженную в тетраграмматоне JHWH (), которая в своей модальности в феноменальном мире порождает божественную Пентаду JESHUA () или JEHOSHUA, то есть Божественного Искупителя, Сына Божия. Исходя из изложенного в трех главных произведениях Фабра д’Оливе, последовательность божественных эманаций такова: Перво-Божество – божественная Триада (Святая Троица) – творящая божественная Тетрада (Тетраграмматон: изначальное Божество + Святая Троица), манифестирущая божественную Пентаду (Тетраграмматон, осуществляемый в мире Софией, Премудростью Божией) или Метатрона, Искупителя, Макрокосм, Логос – онтологическая Тетрада (объемлемые Богом – Провидение, Судьба и свободная человеческая воля, предсуществовавшая в Промысле Творца) – антропологическая Триада (человеческая трихотомия – тело, душа и дух), образующая посредством свободной человеческой воли индивида антропологическую Тетраду, которая, отражая в себе Макрокосм, когда идет по пути Провидения и святости, становится Микрокосмом или антропологической Пентадой, иными словами, истинным образом и подобием Божиим. Отсюда немудрено, почему Фабр д’Оливе, в отличие от Пифагора и иных эзотериков, мнил изначальное Божество (Перво-Божество майстера Экхарта или Προπατωρ епископа Синезия) вполне антропоморфной сущностью, отделенной от человека иерархиями ангельских существ или Эонов, ибо если есть незыблемая Универсальная Теодоксия, Божественный Закон, объемлющий Вселенную, то есть и личность, пусть и непостижимая, но установившая его, а вместе с ним и «демиургическую» силу между Собой и человеком – Божественное Провидение, регулирующее эксцессы Судьбы и Человеческой воли.

Пифагор Самосский

По рождению Фабр д’Оли-ве принадлежал к гугенотской семье Юга Франции, а потому не мог обойти в «Золотых стихах Пифагора» основы кальвинистского протестантизма – утверждения во всем a priori Божественного Предопределения. В одном из своих Изводов он излагает противоположные взгляды на Божественное Предопределение блаженного Августина и британского монаха Пелагия, осужденного Церковью за свои воззрения.

Становится понятным, что французский эзотерик не разделяет ни позиции абсолютного Предопределения блаженного Августина, нашедшей свое крайнее воплощение в кальвинизме и пуританстве, ни пелагианской позиции отрицания Предопределения с полной подменой его Человеческой волей. Ближе всего Фабру д’Оливе уравновешенная точка зрения Святого Иоанна Дамаскина и Кассианитского монашеского братства, по которой Божественное Предопределение полагается там, где Божественному Провидению содействует свободная воля человека.

В модели мироздания Фабра д’Оливе можно усмотреть определенный эволюционизм: появление рас, борьба рас за господство на планете, природные катаклизмы, ниспровергающие власть одной расы и передающие ее другой (этим он предвосхитил теософию и антропософию). Хотя подобный эволюционизм никак не связан с дарвинизмом, ибо он духовного свойства и свидетельствует о провиденциальном замысле в отношении рас, наций и народов, и пути его претворения в жизнь. В вопросе же происхождения человека и человечества Фабр д’Оливе твердо придерживался креационистского убеждения, считая человека божественным и космическим существом. Критикуя руссоизм, он разделял мнение графа Жозефа де Местра о том, что пребывание в дикости отдельных племен и народностей является отнюдь не их естественным состоянием, а результатом упадка и вырождения. Фабр д’Оливе даже не без сарказма резюмировал в «Золотых стихах Пифагора»: «Всякий ряд животных представляет собой лишь длительную деградацию человеческого естества».

В рамках мировоззрения теистического Всеединства старается решить Антуан Фабр д’Оливе и проблему зла – главный религиозно-философский вопрос всех времен и народов. И здесь все сводится к тому, как понимает философ или эзотерик само изначальное Божество или Перво-Божество (Προπατωρ, Πατηρ αγνωςος епископа Птолемаиды Синезия). В случае, если он, являясь сторонником пантеистического Всеединства, воспринимает Перво-Божество непостижимым и безличным (неким божественным объектом), то тогда зло становится присущим самому Божеству и, смешиваясь с добром, теряет свою реальность, ведь, по меткому выражению Алексея Лосева, «пантеизм есть безразличное обожествление всего сущего с начала до конца, и все несовершенства бытия для него вполне естественны, равно как и вполне необходимы» (9). Иными словами, у света есть тень, у добра – зло, у Бога – князь мира сего, а значит, все божественно и необходимо. Крайности пантеистического Всеединства – дуализм, люциферианство и мистический атеизм. В люциферианство впал американский франкмасонский корифей Альберт Пайк, написавший оккультный комментарий к посвятительным степеням «Мораль и догма древнего и принятого шотландского устава вольного каменщичества» (М., «Ганга», т. 1–2, 2007–2008), к мистическому атеизму пришли выдающийся немецкий метафизик Мартин Хайдеггер, а также отец современной философской антропологии иезуит Пьер Тейяр де Шарден, автор знаменитой книги «Феномен Человека» (М., «Прогресс», 1965), разделявший вместе с эволюционной теорией целиком пантеистическую идею «волшебной материи» (10), весьма схожую с воззрением алхимических школ, исповедующих гилозоизм (сам термин, означающий существование вечно живой материи, введен французским алхимиком Франсуа Жолливе-Кастело). Сюда же можно отнести и Эммануила Канта, весь идеализм которого, как выяснил Фабр д’Оливе в «Золотых стихах Пифагора», в конечном счете был обращен к материи и «практическому разуму».

«Гимн пифагорейцев восходящему солнцу». Ф. А. Бронников, 1869 год

Философскую доктрину Пифагора тоже можно рассматривать как одно из первых проявлений мистического атеизма, ибо в ней все творится из хаоса, абсолютной непознаваемой пустоты, где находится прародина всех богов, исток добра и зла. В определенном смысле обожествляли зло, порой смешивая его с Судьбой (необходимостью), древнегреческие стоики, будучи пессимистическими пантеистами. По-иному и своеобразно трактует проблему зла Антуан Фабр д’Оливе. Для него зло – это прежде всего нарушение равновесия между тремя силами, управляющими Вселенной – Божественным Провидением, Судьбой и Человеческой волей. Античные мыслители утверждали, что добро и зло могут исходить от Юпитера не в действии, но в потенции, ибо Бог, благословляя добро, попускает и зло. Поясним: добро и зло дозволяется промыслительно, посредством Божественного Провидения. Но даже в данном отношении добро и зло неравны между собой, как неравны между собой Божественное Провидение и Судьба. Одно – первично, другое – вторично. Ведь даже Человеческая воля, усиленная верой, способна изменять ход Судьбы (необходимости). Следовательно, зло – сущность, ноуменально и феноменально возникающая, по Божественному Предвидению, на человеческом и природном уровнях, и борьба с ним совершается в свободной воле каждого индивида. Зло – нечто внешнее по отношению к Богу и вовсе не привнесенное самим Божеством, как полагают пантеисты. Значит, зло вторично и не является незыблемым законом, как думают дуалисты; добро же первично, поскольку Бог – Всеблагой Отец. Древние иерофанты, по словам Фабра д’Оливе, в тени святилищ скрывали от всех догмат Единобожия; в противном случае – им пришлось бы гласно перед всеми согражданами объяснять происхождение добра и зла. Авраамические религии видят происхождение зла во Вселенной в грехопадении первого человека Адама, а разрешение проблемы зла в Завете человека с Богом и реинтеграции падшего человеческого естества. Доктрина мистерий, по Фабру д’Оливе, имела тот же самый смысл и приводила человека к единению с Богом или созерцанию Божественного Света. Мир, обретший со времени грехопадения Адама историческое время, лежит во зле, и зло попущено Богом, но оно легко устраняется в личности Всевышнего, в непостижимом и едином Божественном Субъекте, который есть Α и Ω, Начало и Конец. Правда, зависит разрешение проблемы зла и напрямую от свободной воли божественного создания – человека, ибо он провиденциально творец и сопричастник славы Всевышнего; более лаконично: разрешение проблемы зла есть разрешение проблемы свободной воли человека. Именно это, иногда несколько прикровенно, сумел выразить в «Золотых стихах Пифагора» и других своих произведениях Фабр д’Оливе, преодолевший оккультный пантеизм и вставший на путь философии теистического Всеединства, где Божество – Субъект, Абсолют, вовсе не тождественно своему творению, но иерархически пронизывает его своими незыблемыми законами, управляя своей «демиургической» силой – Божественным Провидением. Отсюда точный вывод Фабра д’Оливе: «Бог может и хочет избавить свое творение от зла, и Он это совершает во времени». Если же скажут, что зло в мире лишь увеличивается, то возразим любимой фразой французского эзотерика: «Перед рассветом бывает особенно темно». Хотя это мало утешительный афоризм, ведь в итоге зла может накопиться в мире столько, что Божественное Провидение целиком отвернется от нас, и тогда, по Фабру д’Оливе, наступит… Конец Света. В данной ситуации миссия эпоптов (адептов), теократов, святых, аскетов, состоит как в борьбе со вселенским злом, так и в поддержании гармонического равновесия между Божественным Провидением, Судьбой и Человеческой волей. И здесь над всеми должна возвышаться личность Папы Римского – первенствующего теократа, эпопта эпоптов, непосредственно беседующего с Провидением обладателя Ключей от Царства Небесного.

«Пифагор выступает перед женщинами». Гравюра 1913 года

Антуан Фабр д’Оливе

В завершении хотелось бы сказать, что подобные воззрения Фабра д’Оливе смогли бы найти отклик в душе выдающегося русского философа Владимира Соловьева, но, к сожалению, русский приверженец мировой теократии и теистического Всеединства мало знал о творчестве своего французского предшественника. Владимир Соловьев живо интересовался эзотерикой и оккультизмом, хотя и считал концепции знаменитых теософов во многом ущербными. Так, в одном из своих писем русский философ отмечал: «Доселе (до меня) теософические системы, обладавшие духовными основами, не имели истинной идеи мирового процесса: они или совсем игнорировали его (неоплатонизм, Сведенборг), или же допускали в нем элемент случайности и произвола (грехопадения) – каббала, Бэм – и те, и другие получали в результате чертей и вечный ад. С другой стороны, философские системы, имевшие настоящее понятие о мировом процессе, как необходимом безо всякого произвола, лишены были духовных основ. Поэтому у них процесс являлся или чисто идеальным и даже абстрактно-логическим (Гегель), или же чисто натуральным (эволюционный материализм), некоторые же соединяли идеализм с натурализмом (натурфилософия Шеллинга, система Гартмана), но вследствие отсутствия духовных основ даже эти последние, сравнительно совершенные, не могли определить истинной цели и значения процесса, ибо цель эта – осуществление духовного божественного мира. В последней своей системе Шеллинг с логическим понятием процесса соединяет некоторое, хотя весьма неполное и довольно спутанное представление о духовных началах; поэтому и цель процесса получает у него сравнительно удовлетворительное определение; отсюда же у него вместе с признанием конкретного духовного мира, как у Бэма и Сведенборга – отсутствие чертей и ада, почему Шеллинг и есть настоящий предтеча вселенской религии. Учения Бэма и Сведенборга суть полное и высшее теософическое выражение старого христианства. Положительная философия Шеллинга есть первый зародыш, слабый и несовершенный, нового христианства или вселенской религии – вечного завета. Каббала и неоплатонизм. Бэм и Сведенборг. Шеллинг и я. Новоплатонизм – Каббала, Бэм – Сведенборг, Шеллинг – я. Закон – Ветхий Завет, Евангелие – Новый Завет, Свобода – Вечный Завет» (11). В этот ряд можно смело поставить еще раз самого Владимира Соловьева и Антуана Фабра д’Оливе, который, будучи современником Фридриха Вильгельма Йозефа фон Шеллинга (1775–1854), впервые в своих произведениях дал понимание исторического процесса не как хаоса, но как задуманного свыше и подчиненного духовным началам волевого становления человечества в борьбе с Судьбой и под покровом Божественного Провидения. Нам же вслед за Гилбертом Китом Честертоном остается повторить, что Фабр д’Оливе принадлежал к тому из мистиков, кто «один способен вынести сокрушительную насмешку книги Иова, ибо он был там, где Бог полагал основания земли, где ликовали утренние звезды и сыны Божии восклицали от радости» (12).

Москва, 4 сентября 2009 года

Примечания

(1) Перевод «Золотых стихов Пифагора» Лисия на русский язык Казначеевой наиболее созвучен переложению этого произведения Фабра д’Оливе на французский язык эвмолпическими стихами (см. «Золотые стихи Пифагора». Пер. Е. П. Казначеевой. «АУМ». № 2. «Синтез мистических учений Запада и Востока». М., 1990, c. 7–12; перепечат. из журн. «Изида» № 1, октябрь 1910, с. 5–6). Казначеева чутко воспринимала мелодичность лишенного рифмы древнегреческого стихосложения, а посему ее перевод на русский язык «Золотых стихов Пифагора», несмотря на определенные смысловые шероховатости, в поэтическом плане пока является непревзойденным. Здесь необходимо назвать еще один удачный русский перевод современной исследовательницы Ирины Петер, который более точно передает смысл самих «Золотых стихов Пифагора» Лисия, но уступает переводу Казначеевой по поэтичности (см. «Золотые стихи пифагорейцев». М., «Гнозис», 1996).

(2) “Le Voile d’Isis”, organe hebdomadaire du Groupe indépendant d’études ésotériques de Paris, dirigé par Papus, du numéro 15 (25 février 1891) au numéro 30 (9 septembre 1891).

(3) С. Яшин. «Против течения». СПБ, 2006, с. 48–49.

(4) Там же, с. 49.

(5) Эфебия (от греч. ephebos; εφεβος – юноша) – государственная организация в Афинах и Спарте для подготовки свободнорожденных юношей от 18 до 20 лет к военной и гражданской службе. Окончившие эфебию становились полноправными гражданами.

(6) Мэнли П. Холл. «Энциклопедическое изложение Масонской, Герметической, Каббалистической и Розенкрейцерской Символической Философии». Новосибирск, 1997, с. 246.

(7) Карл Густав Юнг писал о Тетраде Пифагора:

«<…> Пифагорейская четверица была природным, естественным фактом, архетипической формой созерцания, но отнюдь не моральной проблемой, а тем более – божественной драмой. Поэтому ее постиг «закат». Она была чисто природным и потому нерефлектированным созерцанием духа, еще не вырвавшегося из плена природы. Христианство провело борозду между природой и духом, позволив человеку забегать мыслью не только по ту сторону природы, но и против природы… Вершиной этого взлета из природных глубин является троическое мышление, парящее в платоновском наднебесном пространстве». В другом месте Юнг отмечал: «Квартерность или квартерион часто имеет структуру 3 + 1, в которой один из элементов занимает особое положение или обладает несхожей с остальными природой (трех евангелистов символизируют животные, а четвертого – ангел). Именно «четвертый», дополняя трех других, делает их чем-то «Единым», символизирующим универсум. Зачастую в аналитической психологии подчиненная функция (т. е. функция, которая не находится под контролем сознания) оказывается «четвертой», а ее интеграция в сознание является одной из главных задач процесса индивидуализации».

Исходя из Юнга, Тетрада – число божественной полноты (Плиромы), когда нетварная божественная Триада (Троица) объемлет собой Творение, что соответствует Тетраграмматону, невыразимому Имени Божию (). Источник: «Попытки психологического истолкования догмата о Троице». Собрание сочинений. «Ответ Иову». Пер. с нем. М., «Канон», 1995.

(8) Е. П. Блаватская. «Разоблаченная Изида», I т. (Перед завесой). М., 2007, с. 8.

(9) Лосев А. Ф. «История античной эстетики. Итоги тысячелетнего развития». Кн. 1. М., 1992, с. 252.

(10) Вообще пантеизму XX столетия свойствен эволюционизм. Бог для Тейяра де Шардена – это «точка Омега», высшая точка бытия и эволюции, отсюда обожествление материи, «пресуществление земли» (В. Т.-Г.). Отец Малахия Мартин в своей книге «Иезуиты» (1987) говорит: «Для Тейяра марксизм не представлял никакой трудности. “Христианский Бог Вышних, – писал он, – и марксистский бог прогресса сливаются во Христе”. Не удивительно, что Тейяр де Шарден единственный римско-католический автор, чьи работы были выставлены для публичного обозрения в московском Зале Атеизма вместе с работами Маркса и Ленина (The Jesuits, стр. 290)». Источник: Иеромонах Серафим (Роуз) «Бытие: сотворение мира и первые ветхозаветные люди. Христианское православное ведение» (стр. 362–386). Катехизис. ру.

(11) ЦГАЛИ, ф. 446, оп. I, л. 40, лл. 22 об. -23.

(12) Честертон Г. К. «Вечный человек». М., Политиздат. 1991, c. 49 (перевод И. Л. Трауберг).

«Человек желания»: от доктрины учителя к началу мартинистской антропологии

«…И будет яко древо, насажденное при исходищих вод, еже плод свой даст во время свое, и вся, елика аще творит, успеет…»

Псалтирь. Псалом 1

Человек вышел на берег из бурливого потока и взглянул со стороны на неугомонную реку подлунной жизни. Переводя дыхание, ему пришло на ум пастернаковское: «Сестра моя жизнь!». И встрепенувшись, он понял: эта несущаяся стремнина хоть и рядом со мною, но уже не я, разве что она действительно сестра, которую ты годами не видел и с которой тебя уже почти ничего не связывает, кроме общего набора хромосом, общей ткани бытия и все больше рассеивающихся воспоминаний далекого детства. Однако с тех пор и до сего дня я был влеком Потоком (вот она Река Времен Василия Тредиаковского!): теперь я вне его и никогда уже не буду в нем, пусть его леденящие брызги меня постоянно настигают и даже тщетно пьянят, но не в силах уже ничего изменить во мне. Так из Человека, Увлекаемого Потоком, рождается Человек Желания…

Если первые два произведения Луи-Клода де Сен-Мартена (1) отразили его глубокую теоцентрическую концепцию происхождения человека и мировой истории, разворачивающейся в борьбе на человеческом уровне божественного и демонического начал, то третье – «Человек Желания» – знаменует собой следующий этап в творчестве великого христианского мистика. Он целиком связан с переосмыслением учения о реинтеграции существ французского теурга Мартинеса де Па-скуалиса, старшего товарища и наставника Луи-Клода де Сен-Мартена по Ордену рыцарей-масонов избранных коэнов Вселенной. Само понятие «Человек Желания» взято Неизвестным Философом у Мартинеса де Паскуалиса, а последний его позаимствовал у блаженного Августина. Впрочем, стоит отметить, что корректнее переводить как «Человек Осознанного Желания» или «Человек Изволения», поскольку русское слово желание само по себе тяготеет больше к хотению, т. е. неосознанному, замутненному страстью желанию. Именно мистическое изволение или волеизъявление по Сен-Мартену противостоит грубому хотению и напрямую связано с самоотречением и аскезой.

Портрет на физионограмме Луи-Клода де Сен-Мартена (1743–1803), сделанный Жан-Батистом Фуке и выгравированный Жилем-Луи Кретьеном. Оригинал утрачен. Станислав де Гуаита утверждал, что гравюра датирована 1801 годом

Эту смысловую грань прекрасно уловил современный российский исследователь в статье, посвященной пути мистического анархизма, в которой, касаясь проблематики человеческого осознанного желания, автор резюмирует: «Но он (человек — В. Т.-Г.) может обладать всеми качествами бога, завоевать их себе через преодоление диктата одержимых, бог сам творит себя, не имея причин, он – «творящее ничто», и его мир – непрерывное откровение. Человек убивает протестантского бога – счетовода грехов, бога-надзирателя. На его место идет Единственный, свободный от вчерашнего «эго», отказавшийся от инстинктов во имя желаний. Желания Единственного Штирнер рассматривает как самоубийства его инстинктов. Такое же отношение к «желанию» бытовало в мистических кругах «мартинистов», последователей Сен-Мартена, который, в свою очередь, был учеником Мартинеса де Паскуалиса. Желание – синонимично свободе воли, инстинкт воплощает в себе рабство материального рока. Посвящение – освобождение от ограничивающих законов имманентных форм. Поэтому высшим титулом посвященного в мартинизме является «человек желания»…» (2). От себя добавим, что рационализм здесь уже подорван и существует только две мистических точки сопряжения, изображаемых в виде черного мага и христианского анахорета: между этими точками властвует хаос. Одна из них – служение себе Единственному; другая – служение Единому. Неслучайно эксцентричный сатанист Алистер Кроули считал, что самоубийства инстинктов это крайняя пресыщенность ими, тогда как христианский аскетизм учит об отсечении страстей душевных и физических в трезвении, посте и молитве. В первом случае – яркое воплощение служения себе Единственному; во втором – служения Единому, к чему и посвятил свою жизнь Неизвестный Философ: «И создали две любви, два Града: Град земной – любовь к себе до презрения к Богу, и Град же небесный – любовь к Богу до презрения к себе» (3).

Как ни парадоксально, но сочинение Сен-Мартена «Человек Желания» это полный разрыв с доктриной Мартинеса де Паскуалиса, основанной на практике теургических ритуалов, где само озарение – рациональный логический этап, в пользу созерцательного поэтического мистицизма, столь свойственного святым отцам восточного христианства. Теперь с учителем Неизвестного Философа связывают только нечастые каббалистические символы и аллюзии, почерпнутые у Мартинеса де Паскуалиса, но уже в «Человеке Желания» не представляющие самодовлеющего значения, а скорее аллегорически отражающие корни вещей и проявлений. Не ставя под сомнение светский, хотя и сугубо христианский характер мистики Сен-Мартена, все же отметим, что она практически лишена экстатичности и избыточной эмоциональной душевности, присущих западному церковному сознанию. Это при том, что Луи-Клод де Сен-Мартен до конца своих дней оставался ортодоксальным католиком, о чем красноречиво свидетельствовал граф Жозеф де Местр.

«Человек Желания» – произведение переломное для самого Сен-Мартена. В нем автор предпочел самозабвенное погружение в дионисийские бездны сердца сухим спекуляциям аполлонического разума, господствовавшим в ту пору в среде мистически настроенного дворянства. Вот почему так сложно определить его жанр. Что это? Религиозные песнопения, плач сердца или, может, непрерывный поток сознания ревностного христианина?.. Все перечисленное присутствует в «Человеке Желания» и тем самым собой являет как бы определенный хаос, изначально пребывающий в душе верующего, вставшего на путь его преодоления и божественной реинтеграции.

Работу над «Человеком Желания» Луи-Клод де Сен-Мартен начал еще во время своего посещения Лондона. К ней он приступил по настоятельным просьбам философа Тиманна. В 1790 г. в Лионе увидело свет первое издание «Человека Желания», представлявшее собой два небольших тома. До сих пор неизвестно, отлучался ли в Лион автор во время своего пребывания в Эльзасе, или он доверил публикацию сочинения своим тамошним друзьям, тем более что в Лионе Сен-Мартен любил издаваться.

Французский исследователь середины XIX в. Маттер справедливо заключает, что «Человека Желания» нельзя рассматривать как сборник религиозных гимнов, хотя иногда и поражает внутренняя аналогия произведения с библейской Псалтирью. Согласимся с английским эзотериком Артуром Эдвардом Вэйтом, что «Человек Желания» самое вдохновенное сочинение Сен-Мартена. Однако прав и Маттер, считавший его отнюдь не поэзией. Со своей стороны, осмелимся определить жанр «Человека Желания» гимнософией, назвав Сен-Мартена галльским гимнософистом. К тому же, общий поэтический фон произведения скорее богословско-эпический, нежели лирический. После выхода книги Сен-Мартен, судя по манере изложения, даже удостоился сравнения с немецким экстатичным мистиком Якобом Бёме. Действительно, некоторые пассажи и аллюзии «Человека Желания» напоминают тевтонского философа, хотя Сен-Мартен в ту пору еще совершенно не был знаком с его произведениями и сам о нем мало слышал.

Родовой дворянский герб Луи-Клода де Сен-Мартена

По тексту видно, что Неизвестный Философ иногда слишком использовал поэтическую форму, иногда ее нарочито ломал, оставляя отдельные элементы, отчего невозможен и равномерный перевод «Человека Желания» на русский язык. Но за этой стихийностью стиля и формы лучше чувствуется смятение человеческой души, в сей мир пришедшей издалёка. Собственно, произведение предстает мгновенными вспышками прорвавшегося из инобытия света, блестками воспоминаний человеческой души о своем первоначальном состоянии в лучах Божественной Славы. Вот почему в «Человеке Желания» не стоит искать никакой логики, ведь логика и откровение – вещи несовместные. Вот почему «Человек Желания» это и своеобразное поэтизированное преодоление стройного «Трактата о реинтеграции существ» Мартинеса де Паскуалиса, пылкий призыв отойти от сухих теургических формул и ритуалов, обратившись к сердечному деланию как средоточию бытия.

Франкмасонский герб (Исправленный шотландский устав) Луи-Клода де Сен-Мартена, Неизвестного Философа, с наименованием Людовика к Звездному Льву

В «Человеке Желания» уже весьма сильно ощущается дефицит дискурсивности, столь присущей франко-галльскому аполлоническому мышлению, из-за чего Сен-Мартен занимает особое место среди французских эзотерических писателей, поскольку характер его мистики совершенно восточный, дионисийский вплоть до ломки и растворения всяческих форм, вплоть до уничтожения формообразующих начал. Потому в свое время, основываясь на недопонимании, и возникло среди французских критиков подозрение Сен-Мартена в пантеизме, хотя никаким пантеистом Неизвестный Философ, конечно же, не являлся. Немудрено, почему современники, как, к примеру, Лафатер и барон фон Либисдорф, отмечая превосходства «Человека Желания», не могли определить его доктринальной направленности и в целом не разумели произведения. На этом фоне исключительной кажется оценка Кирхбергера, рассматривающая его как наиболее совершенное по ясности мыслей. Однако квинтэссенция «Человека Желания» столь же проста, сколь во многом и непостижима западному формальному умозрению: загляни очами разума в свое сердце; оно – средоточие связи с Богом и точка единения со всем сущим, проросшее в человеческое тело и душу Всеединство. И как закономерность: в «Человеке Желания» Луи-Клод де Сен-Мартен отрекается от традиционной схоластики (напомним, элементы ее органично входили в учение Мартинеса де Паскуалиса). Отсюда, несмотря на то, что до последнего издыхания он пребывал в лоне римской церкви, Неизвестный Философ до сих пор не примирен с католицизмом.

Наряду с этим, значение «Человека Желания» заключается еще в том, что произведение стало основой мартинистской духовной антропологии, которую можно свести к нижеследующим характерным чертам.

Бог пребывает во всяком Творении, ему сообщая жизнь, движение и бытие. Любой приходящий в мир человек наделен Словом Божиим, которое является его Внутренним Светом. Со своей стороны, Человек есть совершенный храм Господень. Существуют три различные степени божественного Присутствия; они же предстают тремя ступенями проявления Божества. При исхождении Адама Бог сообщает первому человеку свободную волю, т. е. способность принимать божественные законы, предписания и повеления, или отказываться от них. Господь желает действовать лишь с согласия Человека, при его полной и сознательной поддержке. Прикровенным Он остается для того, чтобы в каждом из нас пробудилось бы Желание Его. Это первый этап, ознаменованный Соломоновым Храмом, в котором божественное Присутствие пребывало в Святом Святых, сокрытом от народа завесой. В тот период был возведен Храм в соответствии с Желанием Человека. Тогда для всех Предвечный оставался неосязаемой, недоступной причиной, неизвестным управителем, вселенским двигателем их эфемерного существования. Материалисты и люди, увлекаемые потоком бытия, ищут в Творении Первопричину, которая принадлежит не миру естества, но божественному миру. В данный период Человек Потока (увлекаемый потоком бытия) является рабом собственного «эго».

Человек Желания, наоборот, чувствует недостаток и неполноту такого положения вещей и устремляет свои взоры к Неведомому, существующему за пределами видимого мира. Благодаря чему он просит, призывает и привлекает Бога проявиться в нем. Постепенно он приближается к Его присутствию или, как лучше выразиться, заставляет это святое Присутствие приблизиться к нему. Это этап Исхода из Египта, совлекающий рабские путы и делающий Человека Желания другом Господа. Сорок лет блуждания по пустыне явно свидетельствуют, что святое Сретение еще случайно и мало определенно, поскольку Человек еще увлечен истуканами. Идолопоклонство заключается в создании по собственному образу и подобию бога, который затем оживляется и поддерживается в искусственном существовании воспрещенными мыслями (читай обрядами).

Несмотря на бесконечно повторяемые заблуждения, Желание Истины постепенно овладевает человеком всякий раз, когда он произносит «да будет Воля Твоя» и предается Своему божественному Другу. Брань Человека Желания заключается в том, как сильнее предаться Милосердию истинного Бога, предписавшего смертному: «Предвечный будет бороться за тебя, и ты сохраняй Безмолвие». Труд Человека Желания является действием человека по отношению к своим братьям и сестрам, всем царствам естества, за которые он ответствен, но это также бездействие пред лицом Своего Бога, сотворившего Человека и захотевшего быть единственным орудием его духовного развития. Вот для этого Он и воплотился Сам в Лице Своего Слова, дабы нас возродить.

Добровольная Жертва ИЕШУА на Кресте и установление таинства Евхаристии дает каждому по милосердию силу стать Чадом Божиим. Новый Человек больше не слуга и не друг Бога; он – Сын Божий, обетованный Своим Отцом небесным на брак с собственной Мудростью. Возрожденный Новый Человек помолвлен с божественной Мудростью; он живет в упованиях на этот нерасторжимый и вечный брак. Сыновнее состояние есть третья степень божественного Присутствия в нас. Отсюда понятно, почему разодралась Храмовая завеса, и человеческое сознание погрузилось в Бога вплоть до того, что перестало чувствоваться различие между источником и его истечениями, ибо ВСЕ ЕДИНО. Здесь следует отметить, что мироустройство по Сен-Мартену слагается из сопряженных друг с другом иерархии (вертикали) и всеединства (горизонтали).

Исходя из учения древней христианской церкви, человеческое существование в божественной перспективе делилось на три эпохи: состояние человека и вещей до грехопадения (systasis), состояние после грехопадения (katastasis) и состояние восстановления или возвращения человека и вещей к своему былому неискаженному обличью (apokatastasis). Последнему полностью соответствует латинский термин reintegratio – восполнение реинтеграция. Процесс восстановления человека зависит от его желания, воления и начинается уже в этой жизни, т. е. в преодолении ее катастатического состояния. Характерно, что мартинизм здесь близок к православной доктрине обожения (divinisatio) или стяжания человеком Духа Святого (само по себе это учение не признается Римско-католической церковью и считается гностическим). Обожение или божественное усыновление по Сен-Мартену складывается из трех ступеней развития: Человек Желания, Новый Человек и Духовный Человек или Духо-Человек. Первым двум ступеням Сен-Мартен посвятил одноименные книги, третью он рассмотрел в своем наиболее глубоком итоговом сочинении «Руководство Духо-Человека».

Необходимо отметить, что три ступени духовного восхождения полностью сопрягаются с делением людей на четыре типа, разработанным Луи-Клодом де Сен-Мартеном и его последователями. Итак, вот эти типы:

1. Человек Увлекаемый (влекомый Потоком, плывущий по воле волн) – категория людей безвольных, малоиндивидуальных, следующих моде данного мгновения и духу данной эпохи;

2. Человек Желания (собственно, Душевный Человек) – категория людей, сознательно, твердо и неуклонно ищущих самосовершенствования и Абсолютной Истины путем созерцания Естества, проникновения в собственное сердце и изучения источников Традиции;

3. Новый Человек – категория определяла людей, достигших известной степени астрального развития и поэтому уже не подверженных в суждениях о ближнем и о самом себе тем ошибкам, от которых не избавлены многие весьма искренние люди второго типа;

4. Духо-Человек – соответствовал людям, вполне оторвавшимся от рабства анимической (душевной) сферы, а с другой стороны – от неполноты сознания своего происхождения (4).

Удивительным образом здесь прослеживается аналогия с иерархией потребностей Абрахама Маслоу, по которой первый тип представляют собой люди, удовлетворяющие свои базовые потребности – физиологические и безопасности. Эти люди больше стремятся сравняться или хотя бы приблизиться по материальному достатку с окружающими, не ищущими возможности совершенствования. Их абсолютное большинство.

Диаграмма иерархии человеческих потребностей по Абрахаму Маслоу. Ступени снизу вверх

Психолог Абрахам Маслоу (1908–1970) и его пирамида

Второй тип характерен для людей, удовлетворяющих базовые потребности в той мере, в которой это позволяет им перейти на удовлетворение потребностей высшего уровня, и стремящихся к этому. Такие люди активно социализируются. Их меньше, чем людей первого типа.

Третий тип людей можно описать, как удовлетворяющих высшие потребности по Маслоу – уважение и самоуважение. Таких людей можно определить, как активно стремящихся актуализироваться. Они удовлетворяют свои эстетические потребности, и их еще меньше.

Четвертый тип соответствует людям, которые согласно теории Маслоу удовлетворили свои потребности в познании и понимании; у таких людей развита метамотивация, у них сформировалось понимание смысла жизни, этики и эстетики человеческого бытия. Иными словами, они самоактуализировались, но в то же время у них поддерживаются потребности к развитию и углублению понимания этой жизни. Таких людей меньше всего, они по Маслоу наиболее духовно стабильны и наиболее здоровы и составляют духовное и нравственное здоровье общества (5).

Согласимся, что соответствие иерархии потребностей по Маслоу и человеческих типов у Сен-Мартена отнюдь не случайно и говорит скорее о зеркальном отражении социального в личностном и личностного в социальном. Если Сен-Мартен изначально исходил из духовности, пребывая в системе религиозно-мистических координат, то Маслоу, занимаясь изучением личностных потребностей в социальном срезе снизу вверх, пришел к своеобразному одухотворению своей градации, когда человеческая душа на последней ступени его иерархии уже соприкасается с духом. И это тем более удивительно еще и потому, что Сен-Мартен исследовал конкретно взятого человека в отдельности, а Маслоу рассматривал потребности по отношению к человеку и наоборот. Однако оба они – каждый на своем уровне – раскрыли одну и ту же антропологическую матрицу, верную на социальном плане и в мистицизме, восходящую от земли к царству духа.

Тимос по-гречески означает душу, а точнее чувствительную, устремляющуюся, страдающую и сострадающую часть души, связанную с осознанной волей, волеизъявлением. В социологической концепции Фрэнсиса Фукуямы тимотический (душевный) человек тождествен Человеку Желания у Сен-Мартена, хотя сам термин «желание» для Фукуямы, несомненно, равнозначен хотению, страсти к вожделению (отчего сегодня и поощряется культ гедонизма): это характеризует иную категорию людей, которые уже задействованы в качестве послушных строителей Нового Мирового Порядка. Такие люди, зачастую представляющие из себя офисный планктон транснациональных корпораций, теряют свой божественный образ, превращаясь в винтики и механизмы для возведения очередной Вавилонской Башни. Именно с сокращением количества тимотических (душевных) людей в мире Фукуяма связывал грядущий глобальный кризис и упадок человеческой цивилизации: «…Человек Экономический, истинный буржуа, будет вести внутренние «расчеты затрат и выгод», которые всегда дадут ему причину «работать внутри системы». И только тимотический человек, человек гнева, ревнующий за собственное достоинство и за достоинство своих сограждан, человек, который ощущает, что его ценность составляет большее, чем комплекс желаний, из которых складывается физическое существование, – только такой человек может встать перед танком или цепью солдат. И часто бывает так, что без таких мелких актов храбрости в ответ на мелкие акты несправедливости куда большая цепь событий, ведущих к фундаментальным изменениям, так и не будет запущена» (6).

Однако на смену этому индустриальному Экономическому Человеку должен прийти уже, по замыслу Жака Аттали, постиндустриальный «сетевой человек», «новый кочевник» со встроенным кибернетическим механизмом и поглотитель информации, не ведающий ни роду, ни племени, ни религии; одним словом, управляемый и задаваемый сетью дух, полностью противоположный Новому Человеку и Духо-Человеку Сен-Мартена. В этой связи Жак Аттали говорит о крахе традиционных вероисповеданий и некоем «новом завете» «сетевого человека» с Природой (7). Идея не нова: вспомним, что ее родоначальником являлся основатель ордена иллюминатов Адам Вейсгаупт (его организацию не стоит путать с чисто христианским иллюминизмом Мартинеса де Паскуалиса и Сен-Мартена). Глубоко законспирированная структура ордена иллюминатов Вейсгаупта весьма напоминала современную сетевую матрицу. Правда, тогда этот воспитанник иезуитов из Ингольштадта не мог предположить, сколь востребованными окажутся его посылы для сетевой технотронной идеологии Нового Мирового Порядка. О создании единой «натуральной религии» мечтали еще английские вольные каменщики первой половины XVIII в., но до Вейсгаупта их планы оставались довольно смутными и не шли дальше красивых, пусть и небезобидных деклараций о намерениях. Сегодня эту веру продвигает модернистский Ватикан, выступающий за объединение конфессий в одну универсальную сверхцерковь на ноахитских началах. Таким образом, у дальнейшего отпадения от Бога и деградации человека имеются свои иерархические уровни, противостоящие ступеням восстановления и божественного усыновления по Сен-Мартену. Здесь проглядываются признаки усыновления человека зверем и его образом в виде грандиозного брюссельского компьютера, несущего его число, и штампование людских душ в угоду князя мира сего. Однако общество, населенное данными индивидами, будет уже не человеческим, а постчеловеческим, что ярко изобразил Фукуяма (8). Постчеловек, исповедующий новое близкое к религиозному мировоззрение трансгуманизма, как раз и представляется полным антиподом Духо-Человека Сен-Мартена. Трансгуманизм – это отказ от иерархии абсолютной Истины и перенос ее атрибутов на шкалу общечеловеческих ценностей и нового человеческого фрагментарного знания, зачастую вторгающегося в сугубое ведение Творца (генная инженерия, нанотехнологии, крионика и пр.). Отсюда отсутствие идеи теоцентризма в организации социума, упадок национальной государственности, фрагментация и помрачение сознания, утратившего свет божественного гнозиса: везде правят соты, слагающиеся друг с другом наподобие пазлов мелкие осколки. Некогда совершенный собирательный человек Адам Кадмон, символизировавший собой божественный сосуд, согрешив, разбился. Мы живем во время добивания, размельчания осколков, оставшихся от неземного образа Адама Кадмона. Между тем, одним из неорелигиозных и псевдонаучных направлений трансгуманизма является иммортализм, пытающийся достичь фактического бессмертия человека и, следовательно, увековечить пред лицом Господа и естества образ согрешивших Адама и Евы, наконец-то уподобившихся богам по наущению древнего змея. В этом, пожалуй, венец стародавних замыслов Адама Вейсгаупта и либерального франкмасонства. Достижение телесного бессмертия в дольнем Иерусалиме – вот она подлинная «натуральная религия», провозглашавшаяся когда-то под сенью английских лож.

Для Сен-Мартена дольний мир это крайне искаженный в кривом зеркале и перевернутый образ мира горнего. Тут уж никак не работает знаменитое утверждение Гермеса Трисмегиста: «что вверху, то и внизу». Да и взаимодействие между основными внутренними свойствами у Человека Желания совершенно иное, нежели у Человека Увлекаемого, и в этом смысле образ Человека Желания перевернут по отношению к образу дольнего мира и Человека, влекомого Потоком, что прекрасно показал христианский эзотерик и наш соотечественник Валентин Томберг: «Другой характерной особенностью духовного человека является то, что он висит вниз головой. Это означает, во-первых, что «твердая почва» под его ногами находится вверху, тогда как земля внизу есть лишь предмет забот и восприятия его головы. Во-вторых, это означает, что его воля связана с небесами и находится в непосредственном контакте (не посредством мыслей и чувств) с духовным миром. Таким образом, его воля «знает» то, что его голова – его мышление – все еще не знает, и таким же образом через его волю действует не опыт и память прошлого, но будущее – небесное предначертание будущего. А посему он буквально является «человеком будущего», ибо волю его побуждает конечная причина. Он есть «человек желания» в том смысле, какой вкладывают в это понятие Книга пророка Даниила и Луи-Клод де Сен-Мартен, т. е. человек, чья воля устремлена ввысь, выше всего, чем наделена голова, – мышления, воображения, памяти.

Отметим, что обычная взаимосвязь между мышлением, чувством и волей у цивилизованного и образованного человека такова, что мышление пробуждает чувства и направляет волю. Мышление посредством воображения играет роль стимулятора по отношению к чувствам, а с помощью воображения и чувств – роль наставника, воспитывающего волю. При необходимости действия человек думает, воображает, чувствует и – наконец – желает и действует.

У «духовного человека» дело обстоит иначе. У него роль стимулятора и наставника по отношению к чувствам и мышлению играет воля. Вначале он действует, затем желает, а затем чувствует значимость своих действий и в конце концов понимает.

Авраам покинул край, где был рожден, и отправился – через пустыню – на чужбину, которая несколько столетий спустя станет отчизной для «семени Авраамова» – целого народа – и где еще через несколько столетий свершится великий труд спасения человечества. Знал ли он обо всем этом? И да, и нет. Да – в том смысле, что он действовал так, словно знал: его воля была пленена этими событиями будущего, их величием и значимостью. Нет – в том смысле, что ни в его мыслях, ни в воображении не было какого-либо плана или четкой программы того, как, когда и каким путем в точности все это будет осуществляться.

Уверенность, которая с самого начала завладевает волей и из которой исходит ее воздействие на чувства и мысли, и есть то самое, что апостол Павел понимал под словом «вера» (pistis, fides). По его словам:

«Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом… Верою Авраам повиновался призванию идти в страну, которую имел получить в наследие; и пошел, не зная, куда идет» (Евр. 11: 1,8).

Таким образом, Авраам «осуществил ожидаемое» после того, как испытал «уверенность в невидимом», т. е. воля его знала, тогда как разум и воображение «не видели», что значит – не имели присущей им уверенности. И все же он повиновался и пошел, не зная, куда идет, т. е. совершил действие, прежде чем его мышление и воображение постигли все необъятное значение этого поступка. Следовательно, когда он отправился в путь, его голова последовала за ногами; его ноги оказались тогда «вверху», поскольку повиновались велению небес, а голова подчинилась им и оказалась «внизу», ибо не видела ничего, кроме лишений, опасностей и невзгод предпринятой затеи. Тем самым Авраам в точности оказался в положении «Повешенного».

«Верою Авраам повиновался призванию…» Вот ключ к тайне веры, или к знанию воли: «…повиновался призванию…»

Воля есть активная сила, не являющаяся, естественно, органом восприятия. Чтобы обрести способность воспринимать, ей не следует – даже нельзя – становиться пассивной, ибо в этом случае она уснет либо исчезнет, поскольку активность – это сама ее суть, и, переставая быть активной, она перестает быть волей. Нет, ей лишь следует сместить центр тяготения, т. е. преобразовать «мою волю» в «волю Твою». Одно лишь духовное проявление любви способно совершить смену того центра, который воля использует либо тяготеет к нему. Вместо тяготения к центру «я» она может подчинить себя велениям центра «ты». Это преображение, осуществляемое любовью, и есть то, что именуется «послушанием».

Итак, только через послушание воля обретает способность воспринимать. Воспринимать или вдохновляться откровением свыше, которое воодушевляет, направляет и укрепляет силы. Вот почему воля мученика способна все вытерпеть, а воля чудотворца способна все свершить.

Господень призыв Авраама был как раз таким проявлением вдохновляющего откровения. «И он повиновался», – говорит апостол. Тем не менее, здесь необходимо добавить, что он повиновался еще до того, как отправился в путь. Ибо сам по себе Господень призыв предполагает повиновение – трансцентрализацию воли, которая дает ей возможность услышать зов свыше. Ведь воля уже должна быть в состоянии послушания, чтобы быть способной воспринять вдохновение или интуицию свыше и запечатлеть призыв Господа, т. е. дар веры» (9).

По всем приведенным выше доводам Люди Желания неорганичны дольнему миру, поскольку представляют собой в волевом осознании веры опрокинутую «подвешенную» вертикальную перспективу горнего мира в дольнем, тогда как Люди Увлекаемые являются обыкновенной горизонтальной перспективой ткани общего осознания бытийного Потока, который многие метафизики рассматривают в качестве иллюзии или ничто. Однако оскудение числа Людей Желания и увеличение количества Людей Увлекаемых (разрастание иллюзии бытийного Потока) ставит под вопрос и делает проблематичным само существование мира, что мы отчетливо ощущаем в настоящее время. Сен-Мартен предвидел это в своем произведении более чем за два века до нас, что делает его, несомненно, эсхатологическим автором. Вертикаль волевого осознания веры, которую удерживали святые, духовидцы, пророки, мистики, а также подлинные Люди Желания ныне становится все тоньше и грозит истощиться, распавшись на фрагменты, отдельные светящиеся точки в охваченном хаосом океане иллюзии постиндустриальной цивилизации. Что будет с мирозданьем, когда это случится окончательно и бесповоротно?

Постепенно захлебываясь и утопая в вязком потоке повседневности, все меньше людей готовы посвятить себя служению Абсолютной Истине, все меньше из них призываются Провидением и становятся Людьми Желания, отстраняясь от всеобщего течения и поднимаясь на Животворный Берег для созерцания этой мутной и прозрачной, но всегда трагичной Реки Времен, уносящей с собой и предающей небытию дела, господства и царства: sic transit Gloria mundi.

24 апреля 2011 года

Примечания

(1) «О заблуждениях и истине» (1775 г.). «Картина отношений между Богом, человеком и вселенной» (1782 г.), в 2-х томах.

(2) Элементы, № 9, М., 2000. Алексей Цветков. «Штирнер – Прудон: два полюса анархии».

(3) “De Civitate Dei”. Блаженный Августин.

(4) АУМ, М. Терра. 1990. Вып. № 2.

(5) Насибулина А. Н., Сулейменов Н. С., Осик Ю. Н., Наплеков Д. С. «Различие в потребностях людей по А. Маслоу как градация их уровня развития». Карагандинский технический государственный университет. Караганда, 2005.

(6) Фукуяма Ф. «Конец истории и последний человек» 16. КРАСНОЩЕКИЙ ЗВЕРЬ. М. АСТ. 2005.

(7) Аттали Жак. «На пороге нового тысячелетия». Международные отношения, М. 1993.

(8) Фукуяма Ф. «Наше постчеловеческое будущее. Последствия биотехнологической революции». М. ACT, 2004.

(9) Валентин Томберг. «Медитации на ТАРО». М., «София», 2000; с. 265–266. Письмо XII. Повешенный.

Путешествие к истокам древнегреческого пантезима

Жизнь и труды Андре-Жана Фестюжьера

Брат из Ордена Проповедников Римско-католической церкви Андре-Жан Фестюжьер является выдающимся религиоведом и историком античной философии, совершенно по-новому раскрывшим глубины неоплатонического мировоззрения начала нашей эры, в том числе герметизма, предвосхитившим ряд выводов и заключений, спроецированных уже на наше время. К ним мы обратимся здесь и будем постоянно возвращаться в ходе работы над другими его сочинениями, вошедшими в монументальный труд ученого «Откровение Гермеса Трисмегиста».

Особенно бережно Андре-Жан Фестюжьер относился к первоисточникам. Часто цитируя аутентичные тексты (иногда параллельно с древнегреческим оригиналом), он, казалось, зачастую «наступал на горло собственной песне»: тогда его голос как комментатора звучал намного тише, порой умолкая; но делал это он с одной целью: чтобы читатель целиком погрузился в исследуемую эпоху; и соответствующие выводы сами сложатся во всякой вдумчивой голове. Отсюда, читая Фестюжьера, не возникает впечатления вторичной интерпретации, весьма относительно соприкасающейся с оригиналом и, как следствие, толкующей либо о других вещах, либо далеко от него отстоящих. Последнее, кстати, характерно для многих наукообразных комментаторов, разбирающихся в мелочах, но не замечающих тенденции. Вот в этом и заключается метод Фестюжьера: сначала выявление тенденции, затем первоисточник и немногословный комментарий. Подобный в определенном смысле сюжетный подход Фестюжьера увлекает и, прочитав одну главу, уже стремишься узнать ее продолжение в другой. На самом деле, ничего необычного: изложение серьезных вещей в увлекательном духе – один из основных приемов древнегреческих философских школ, начиная с пифагорейцев. Здесь Фестюжьер – традиционалист. Ученика или читателя необходимо хорошенько, но неощутимо и незаметно подтолкнуть к умозаключению, силлогизму. Хотя сам силлогизм уже подразумевается в тексте или рассуждении. Аналогичным образом и построено произведение Фестюжьера.

Несомненно, на творчество и научную деятельность Андре-Жана Фестюжьера оказали влияния два его старших современника и учителя – Жозеф Бидез (1867–1945) и Франц Валери Мари Кюмон (1868–1947), оба выдающиеся историки-антиковеды и филологи-классики, профессоры Гентского университета в Бельгии. Любое явление в мире идей, по справедливому мнению Фестюжьера, формирует социальная и этно-конфессиональная среда. Сам Фестюжьер складывался как ученый и творчески развивался в среде, формировавшейся такими замечательными исследователями, как немцы: Юлиус Руска (1867–1949), специалист по арабской алхимии, и Рихард Август Рейтценштейн (1861–1931), классический филолог; француз Луи Массиньон (1883–1962), специалист по исламскому мистицизму; последний с 1924 года был иностранным членом-корреспондентом Академии наук СССР, а с 1950 служил священником Мелькитской греко-католической церкви.

Родословная Андре-Жана Фестюжьера. Жизненный путь доминиканского священника

Род Фестюжьер буржуазный и происходит от предпринимателей в области черной металлургии французской провинции Перигор. Из его представителей прославился Жан Фестюжьер (1761–1829), извлекший хорошую выгоду из зарождающегося промышленного развития и постоянных войн Наполеоновской империи, для которой он отливал пушки, создав себе репутацию «наиболее сведущего человека в производстве железа», как следует из слов префекта Дордони того времени. Будучи шурином Бюжо (Bugeaud), который стал впоследствии маршалом, он играет важную роль в промышленности и в финансовой сфере. Жорж и Эмиль (1837–1886) Фестюжьеры, его внуки, чувствуя упадок сталеплавильного производства в Перигоре, переселились в департамент Верхней Марны в Бруссевале, где стали процветать, изменив ассортимент своих товаров, перейдя от литья пушек к производству кранов и современной торговой политике. И только в 1899 году, спустя тринадцать лет после смерти Эмиля, Поль Фестюжьер (1869–1950), его племянник и отец будущего выдающегося исследователя, неохотно взял в свои руки бразды правления семейной компании. Известно, что Поль Фестюжьер посещал новый католический институт в Париже: там он получил степень бакалавра по философии и правоведению; несмотря на свой переход в Горную школу, он продолжал публиковать свои статьи в таких изданиях, как «Белое обозрение», «Анналы христианской философии» и «Борозда», свидетельствуя о своей приверженности социальному и политическому католицизму, хотя и обладал предприятием с полумиллионом рабочих и капиталом почти в два миллиона франков в департаменте Верхняя Марна. Однако в конце Первой Мировой войны Поль Фестюжьер передает свое предприятие управленцам, находящимся вне семейства Фестюжьеров. Жорж, один из его братьев, становится Домом Морисом Фестюжьером, настоятелем бенедиктинского монастыря Маресу в Бельгии, где создается очаг литургического возрождения для послевоенных лет.

Андре-Жан Фестюжьер. Фото с автографом

С материнской стороны Андре-Жан Фестюжьер происходил от депутата и академика Сен-Марка Жирардена (1801–1873). Его мать Люсиль Сен-Марк Жирарден (1877–1930) была внучкой последнего. На протяжении всей своей жизни отец Андре-Жан Фестюжьер сохранял на своем рабочем столе фотографию своей матери, ушедшей в мир иной в год его священнического рукоположения.

Девять детей появилось на свет в брачном союзе Поля Фестюжьера с Люсиль Сен-Марк Жирарден: четверо сыновей и пять дочерей. Жан (впоследствии Андре-Жан) был вторым ребенком. К сожалению, сыновья не оставили после себя потомства: Жорж, старший из них, родившийся в 1897 году, пал смертью храбрых на полях Первой Мировой войны в 1916 году; Жан-Луи умер в 1905 году в младенческом возрасте; и Андре, родившийся в 1906 году, изнемог и скончался от туберкулеза в четырнадцать лет. Из пяти дочерей семейства Фестюжьер двое, Мария-Луиза и Сесиль, станут монашенками. Трое других, Люсиль, Одетта и Жанна, выйдут замуж: у них будет много детей, хотя сама фамилия Фестюжьер ни в ком из них не продолжится.

Будущий выдающийся исследователь эллинистической философии родился в Париже 15 марта 1898 года, при крещении приняв имя Жана Поля Филиппа. Он получил блестящее для своего времени образование: прошел обучение в лицее Кондорсе, затем слушал курс наук в Коллеже Святого Станислава и Высшей Нормальной школе, где завершил курс филологических наук второй ступени. Затем присоединился к французской школе в Риме (1920–1921 гг.) и французской школе в Афинах (1921–1922 гг.). В 1921 году, после смерти его младшего брата Андре, Жана Поля Филиппа Фестюжьера стали посещать идеи о монашестве и рукоположении в священники. Итогом посещения своего дяди Дома Мориса Фестюжьера в бенедиктинском монастыре Маресу (Maredsous) в Бельгии стало твердое желание принять монашество и сан. Причину он объяснил следующим образом: «В Маресу в 1923 году я с непреодолимой силой ощутил призвание Бога. Я искал, но не находил. Ответ был ошеломляющим. Через несколько минут я решил предаться воле Божией. Причина проста: я чувствовал себя любимым». Дав вечные обеты в следующем году, он поступил в новициат Доминиканского ордена уже с именем брата Андре-Жана Фестюжьера, взяв его в честь умершего в 1921 году от чахотки любимого младшего брата-подростка. Поступление в орден обеспечило ему получение соответствующего теологического образования, которое он начал приобретать тогда же в Амьене. Далее во время религиозных гонений во Франции он переехал в Бельгию, где продолжил в Сольшуар де Кэн (Saulchoir de Cain) курс богословия томизма. Здесь же 22 мая 1930 года он был рукоположен в священники своего ордена. С этого времени он начинает совмещать свою активную академическую деятельность с размеренной и тихой жизнью доминиканского монастыря. В следующем году он становится лектором теологии, принимая сан каноника, позволяющий ему заниматься преподавательской деятельностью в Ордене проповедников. По окончании теологического образования рукоположенный в священники отец Андре-Жан Фестюжьер назначается в Иерусалим в монастырь Святого Стефана для воссоздания Библейской и археологической школы на 1931–1932 учебный год. Школа тогда пребывала в кризисе из-за вынужденного отъезда ее директора отца Дорма (Dhorme), и новый ее попечитель испытывает большое беспокойство, стремясь найти свое место в ней, поскольку сам город ему не внушает симпатии. Тем не менее, здесь он завершает свою первую книгу «Религиозный идеал Греков и Евангелие»: в ней обращение к читателю датировано февралем 1932 года и городом Иерусалимом.

Возвратившись из миссии в Святой Земле, каноник Андре-Жан Фестюжьер защитил докторскую диссертацию на тему «Созерцание и созерцательная жизнь по Платону», написанную под руководством Леона Робена (1866–1947), профессора истории античной философии в Сорбонне с 1924 по 1936 годы. Это произведение вышло на русском языке в 2009 году одноименной книгой в издательстве «Наука» в Санкт-Петербурге в переводе А. Гагонина.

Начиная с 1942 года, во время немецкой оккупации Франции он стал научным директором Практической школы высших исследований (l’École pratique des hautes études), которым оставался до 1968 года. В 1958 году он был избран членом академии Надписей и изящной словесности (Académie des inscriptions et belles-lettres).

Вынашиваемый им замысел по исследованию Герметического Корпуса в предвоенное и военное время не находит никакой поддержки во французских академических кругах. Да и сам феномен того, что называется «поздней античностью», в ту пору мало кого интересует. Когда Фестюжьер преподнес Полю Мазону (Paul Mazon), главному редактору Коллекции Гийома Бюде, свои тома Гермеса Трисмегиста, то услышал в свой адрес критическую реплику: «Фестюжьер, вы мне нравитесь, но ваш Гермес мне не нравится». Тогда в профессорско-преподавательской среде Франции и других стран никто не готов был признавать, что Гермес Трисмегист может оказаться темой, достойной исследования, и, значит, изучение религиозного опыта людей поздней античности не имеет никакого смысла. Вот почему поначалу доминиканский священник работает совершенно обособленно, но позднее встречается с американским ученым из Гарварда Артуром Дерби Ноком, с которым и выпускает два первых тома и четвертый том своего Герметического Корпуса. Вдвоем они проложили свою замечательную и новую стезю в антиковедении, создав свою фундаментальную оригинальную тематику, которая сегодня уже не кажется, как ранее, ни экстравагантной, ни сомнительной.

На послевоенных Сатеровских чтениях в Калифорнии (куда доминиканский исследователь был приглашен благодаря своему американскому другу Артуру Дерби Ноку), проводимых в честь американского банкира норвежского происхождения Педера Сатера, попечителя университетской науки, Андре-Жан Фестюжьер излагает свои размышления, касающиеся проблемы личной религии в древней Греции. В них приводится различие между так называемым «народным благочестием» и «ученым благочестием»: одно из них восходит к личным верованиям индивидов; другое – к коллективной религии граждан греческих полисов. Считается, что именно в этом цикле лекций, вышедших затем книгой на английском языке под названием Personal Religion among the Greeks, Фестюжьер наиболее определенно выражает свое мировоззрение и свои сердечные привязанности. На примере избранных авторов он показывает столкновение двух религиозных аспектов, выявляя индивидуальное благочестие людей. Вследствие чего он теперь замышляет свои произведения как диалог между двумя сосуществующими рядом друг с другом цивилизациями, античностью языческой и античностью христианской, сопоставляя в разных ситуациях понятие любви у язычников и у христиан. Об этом свидетельствует его следующее произведение, повествующее о жизни двух Антиохий – языческой и христианской: «Либаний, Златоуст и сирийские монахи», опубликованное у Боккара (Boccard) в 1959 году в серии Библиотека французских школ Рима и Афин. В нем рассказывается о воспитании одного юного антиохийца, духовно мечущегося между языческим ритором Либанием и христианским оратором Иоанном Златоустом.

Андре-Жан Фестюжьер. Откровение Гермеса Трисмегиста. Четыре тома первого издания

Всю свою жизнь, изучая языческий контекст, отец Андре-Жан Фестюжьер сверяет его с фактом христианства. И чем больше он обретает знание самого контекста, тем больше особенность христианского факта проявляется у него в своей ясности. Выделяя специфику христианства, Фестюжьер опровергает теории некоторых немецких филологов и французских мыслителей, ставивших в зависимость христианское откровение от постепенного развития языческих мистерий. Таким образом, он намеревается, основываясь на научном подходе, исследовать религии поздней античности или, скорее, религиозное чувство Древних. Он приобщается к тому, что называет личной религией, пережитым опытом, который индивид способен производить от божества. Тогда он устремляется в изложение углубленного истолкования философического и религиозного движения всей поздней античности. Этот замысел осуществляется благодаря четырем томам «Откровения Гермеса Трисмегиста». Он предоставляет полную трактовку философических и религиозных предзнаменований, воодушевивших это разоблаченную мудрость, приписываемую египетскому богу Гермесу, распространившуюся в греко-римском мире в двойном аспекте: народном и ученом. Последовательные названия четырех томов объясняют их содержание: Астрология и оккультные знания, Космический бог, Доктрины души и Неведомый Бог и гнозис. В общей сложности более 1750 страниц, опубликованных в промежутке от 1944 до 1954 гг. Габальдой в коллекции Библейских исследований.

В 1960 году Андре-Жан Фестюжьер пребывает в состоянии такой усталости, в чем открывается в письме к своему другу Ноку из Гарварда, который ему отвечает: «Мой дорогой друг, у меня чувство глубокого почтения по отношению к Вам. За последние двадцать лет вы взвалили на себя огромное бремя; когда я смотрю на огромное количество Ваших публикаций, то вряд ли можно поверить, что кто-то из людей способен сделать подобное. И годы войны, должно быть, были для Вас периодом большой напряженности. Умоляю вас, возьмите длительный отпуск… во всем мире мы рассчитываем на вас, на то, что вы все еще можете написать на благо всех нас, а посему вам необходимо отдохнуть». Однако наш исследователь никак не воспользовался этим искренним советом. Наоборот, тогда он затевает серию новых публикаций о монашестве христианского Востока, одновременно неустанно работая над переводами неоплатоника Прокла. О чем можно судить по его переводам в семи томах жизнеописаний восточных монахов (Константинополь, Палестина, Египет), опубликованным с 1961 по 1965 год в издательстве Cerf; в том числе жития Феодора Сикеона и Historia Monachorum in Aegypto, вышедших у брюссельских Болландистов в 1970 и 1971 гг., греческих Собраний чудес, изданных у Пикара (Picard) в 1971 году, житий Симеона безумного и Иоанна Кипрского Леонтия Неаполитанского, выпущенных у Жётнера (Geuthner) в 1974 году… И это еще не все: сюда необходимо добавить еще следующие труды доминиканского священника: переводы диалогов Святого Григория Великого (1978 год), церковных историй об Евагрии и Созомене для коллекции христианских источников и, наконец, полный перевод деяний Эфесского и Халкидонского соборов, впервые опубликованных на современном языке в приложении к коллекции Исторической теологии у Бошесна и в Бюллетенях востоковедения в Женеве в 1982 и 1983 годах. Кроме того, Фестюжьер собрал свои многочисленные статьи, разбросанные по четырем томам, изданные в сборнике Герметизм и языческая мистика у Обье в 1967 году, а также в Исследованиях греческой философии. Исследования греческой и эллинистической религии и Исследованиях истории и филологии у Врена (Vrin) в 1971, 1972 и 1975 годах. Любознательность и эрудиция Фестюжьера выходят за рамки античности, о чем свидетельствуют три его книги: Философия любви Марсилио Фичино и его влияние на французскую литературу в XVI столетии (1941 год), перевод на французский язык Enchiridion militis christiani (Справочник христианского рыцаря) Эразма Роттердамского (1971 год) и Джордж Герберт, поэт и англиканский святой (1971 год); в нем он обретает своего собственного двойника, утешаясь англиканским пастором, знающим о том, что любим Богом. В конце своей жизни Фестюжьер переводит на французский язык Святое Благовествование от Марка. Это последнее послание доминиканского священника, опубликованное к десятой годовщине со дня его смерти.

Что касается его исследования языческой религии и философии, то здесь стоит упомянуть его небольшую книгу о Сократе (1934 год), которая часто переводится и перепечатывается; затем сочинение «Дитя Агридженто» (1941 год), постоянно переиздаваемое в издательстве Cerf, исследование «О святости, сравнение между греческим героем и христианским святым» (1942 год); далее идут его сборники «О трех языческих подвижниках» – Фирмике Матерне, Порфирии и Саллюстии (1944 год), затем произведение «Об Эпикуре и его богах», где выражается отказ от всякой религии, основанной на страхе (1946); в этом же году он создает замечательные переводы эпиграмм Anthologia palatina под названием «Грек и естество» (1946). Кроме того, он публикует «Древнюю медицину Гиппократа» (1948) и восемь томов перевода Комментариев Прокла на диалог Тимей и к Государству Платона (1966–1970). Его другими переводами являются: «Ключ к сновидениям Артемидора» (1975 год), «Телес и Музоний, два проповедника Античности» (1978 год), «Священные рассуждения Аэлия и Аристида» (1986 год), в которых автор полностью охвачен откровениями своего бога и совершенствует свое благочестие перед спасителем Асклепием. Все это не столько переводы на французский язык трудов древних авторов, сколько оригинальные исследования текста с критическими и историческими введениями и прекрасным комментарием на тысячи филологических, литературных и доктринальных наблюдений.

В Доминиканском ордене он получает звание магистра священной теологии в 1967 году по ходатайству своего конвентуального приора отца Форестье. В 1973 году становится первым лауреатом премии Франца Кюмона, присуждаемой Королевской Академией Бельгии. По возвращении со Святой Земли в 1932 году его назначают в парижский монастырь Священного Таинства, где он проходит все последующее монашеское служение. Здесь он неоднократно выражает сожаление в связи с тем, что монастырское начальство не позволяет ему общаться с молодыми братьями. Считается, что вследствие сего разочарования он публикует в «Духовной жизни» в 1982 и 1983 гг. несколько статей о наставлениях монашескому новициату мейстера Экхарта: наряду с переводом Святого Благовествования от Марка, они являются его последними публикациями.

Крайне важно подчеркнуть, что Андре-Жан Фестюжьер являлся образцом классического филолога и историка философии. В своей научной деятельности он, прежде всего, прибегал к первоисточникам, ограничив для себя использование второстепенной литературы. Часто, работая над переводами или собственными произведениями, он читал вслух громким голосом на мелодичный распев древние тексты для лучшего их разумения и толкования. Масштабы его трудоспособности и кругозора потрясают. Это неоплатонические сочинения, тексты эллинистических магических папирусов Египта, средневековые трактаты по алхимии, астрологии и магии, христианская агиография Востока и Запада и пр. Всякий день своей плодотворной и духовно насыщенной жизни он неустанно трудился, на деле осуществляя выражение, некогда сказанное древнегреческим мудрецом Солоном: «Я старею, но все еще учусь». Значит, его повседневным хлебом представала аскеза, обязывающая к истинной и непрерывной интеллектуальной работе, без которой он уже не мыслил своего существования, достигнув такого уровня, когда уже дышал мыслью. Он стремился сделать больше, высказав еще невысказанные вещи о нравах, жизни, обычаях и обрядах людей поздней античности, герметических сообществах или эллинистических и европейских алхимиках, адептах Царственного Искусства, ибо ранимость, которую он сохранял в своей чувствительности, давали ему право выражать как сияющее величие язычество, так и освобождающий свет Евангелия. Но все конечно, поскольку причина смерти – любовь: так гласит один из герметических трактатов. Священник Доминиканского ордена Римско-католической церкви Андре-Жан Фестюжьер умер 13 августа 1982 года в госпитале Сен-Дизье департамента Верхняя Марна во Франции.

Полная библиография произведений Андре-Жана Фестюжьера опубликована в сборнике Мемориал Андре-Жана Фестюжьера (Воспоминания об Андре-Жане Фестюжьере), вышедшем в Женеве в 1984 году. Она составила: 73 книги и 277 статей в журналах, обозрениях и научных бюллетенях. Это издание изначально подготавливалось как юбилейное к 85-летию выдающегося доминиканского антиковеда, но вышло уже в качестве воспоминаний. Оно включает в себя двадцать пять статей о нем его коллег и учеников (см. Mémorial André Jean Festugière: Antiquité païenne et chrétienne, Genève, P. Cramer, 1984, p. XVII–XXXIV: Cahiers d’orientalisme, 10).

Пантеизм и религия откровения. Некоторые выводы

Древнегреческое язычество на протяжении своего существования принимало различные формы, начиная от утонченного философствования пифагорейцев, орфиков и платоников и заканчивая грубым идолопоклонством народных масс. Жан-Андре Фестюжьер блестяще показал в своих произведениях и комментариях к многочисленным переводам, что водораздел между религиозным эзотеризмом элиты полисов и экзотеризмом людей, живущих в сельской местности, существовал практически всегда. Эзотеризм был связан с самосознанием личности и, как следствие, с личностной религией, тогда как экзотеризм с верованиями территориальных общин и образований. Именно подобный подход порождает неразрешимое противоречие по линии посвященного и профана, что очевидно уже в досократовский период древнегреческой философии. В нем, собственно, и находятся истоки гнозиса или гносиса, как принято называть подобное явление в дохристианский период. Особо отметим, что эгалитарные религии (их главный критерий – равенство доступа для всех людей к мистериям или объекту культа) появились позже: теперь это так называемые мировые религии – христианство, ислам и буддизм (иудаизм, несмотря на авраамическую традицию, все же представляется больше этно-конфессиональной общностью). Раз не существовало религиозного равенства в античности, значит, появлялись тайные или оккультные знания, доступные только посвященным. Чему содействовало и институциональное деление эллинского или эллинистического общества. Вот почему говорить о хотя бы приблизительной датировке происхождении алхимии, как элитарного знания посвященных, по мнению Фестюжьера, нет никакого смысла: несомненно, ее опыт применялся египетскими жрецами, но корни ее уходят в допотопные времена. Здесь мы можем выделить только ключевые фигуры, по сохранившимся произведениям которых можно судить о преемственности той незапамятной алхимии с мастерами Царственного Искусства Средневековья. Одной из таких фигур, несомненно, является Зосима Панополитанский, подробно разбираемый Андре-Жаном Фестюжьером в первом томе своего «Откровения Гермеса Трисмегиста». Впрочем, как мы понимаем, в народных верованиях сформировался свой экзотерический оккультизм: колдовство, бытовая и талисманная магия и пр. Иногда это было «выродившимся» знанием посвященных, случайно или намеренно оказавшимся вне своей среды и деградировавшим до неузнаваемости (см. того же Луи Массиньона, Приложение III).

Бог Тот и чудовище Амат в ожидании суда над душой

Гермес-Меркурий Трисмегист, современник Моисея. Мозаика на полу кафедрального собора Сиены, 1480-е годы

Читая «Откровение Гермеса Трисмегиста» Андре-Жана Фестюжьера, особенно то, что касается алхимии как мистической религии, приходишь к парадоксальным выводам относительно эллинского и эллинистического религиозного эзотеризма. Оказывается, эзотерической религией эллинской аристократии и жреческой элиты был пантеизм, преломленный для народа в олимпийском политеизме. Конечно, определенные вещи доминиканский священник мог недоговаривать в силу своей вовлеченности в религиозный орден. Но там, где нет прямого заключения, можно прочитать его между строк. Но кто являлся хотя бы легендарным основоположником этого пантеизма? Ответ на заданный вопрос дает другой выдающийся антиковед русский ученый Фаддей Францевич Зелинский, представлявшийся идеалом исследователя для Алексея Федоровича Лосева. В своем 3-м томе «Из жизни идей» под названием «Соперники христианства» (СПб., 1910 год) в главе «Гермес Трижды-Величайший» Зелинский рассуждает о Гермесе Трисмегисте и приходит к выводу об аркадском изначальном происхождении этого бога. Но не из пелопонесской Аркадии, а из северной страны медведей, соединенной с царством мертвых особыми каналами, «катавортами», по которым Одиссей сходил в Аид. Самого хитроумного Одиссея Зелинский считает земным отражением и даже воплощением Гермеса. Вот почему сын Гермеса и жены Одиссея Пенелопы, появившийся на свет в отсутствие последнего, это козлоногий бог сатиров и нимф Пан или Фавн в латинской огласовке, откуда и фауна – животное царство. Пан – аллегорический символ всего, а в алхимии это змей Уроборос, кусающий себя за хвост. Зосима Панополитанский (уроженец города Пана) предстает первым ученым и алхимиком, кто возродил этот древний символ, известный еще в Шумере, на заре нашей эры. Посередине символа размещено выражение Гераклита Эфесского ἓν τὸ πᾶν, обозначающее единство всего сущего. По одной из версий, Гераклит принадлежал к роду басилевсов, царей-жрецов, якобы ведущих свое происхождение из Гипербореи, то есть страны по соседству с настоящей Северной Аркадией. С другой стороны, в этом выражении, как полагают многие исследователи, уже заложена первоначальная эллинская диалектика. Но если смотреть шире, то речь идет о примордиальной религиозно-философской традиции, пришедшей в Средиземноморье с гиперборейского севера, о которой писали такие выдающиеся религиоведы и философы, как Рене Генон, Фритьоф Шуон, Луи Шарбонно-Лассэ, Юлиус Эвола… Поэтому обращение Андре-Жана Фестюжьера к Гермесу Трисмегисту и герметическому своду явилось не просто знаменательным фактом, мало понятным академическим современникам, но и продолжением большой работы по поиску праиндоевропейского корня и растраченной идентичности народов Кавказской расы, работы, начатой еще Атуаном Фабром д’Оливе, Максом Мюллером, маркизом Жозефом Александром Сент-Ив д’Альвейдром, Паулем Дейссеном, – то есть всеми, кто, выходя за прежние мировоззренческие рамки, выстраивал парадигму новой филологии и философской истории идей.

До «Откровения Гермеса Трисмегиста» Фестюжьера по существу было принято считать, что религия откровения, будучи посланием абсолютного духа, возникала и проявлялась в качестве эгалитарных религий, среди которых христианство, ислам, буддизм и отчасти зороастризм. Исследования Андре-Жана Фестюжьера показали, что откровение возможно и на уровне тайных герметических групп, как бы и не составляющих никакого религиозного сообщества и представляющихся, скорее, элитарно-философскими школами с собственной системой посвящения. Такое откровение, по мысли доминиканского священника, становится частным, в отличие от всеобъемлющего откровения мировых религий. В целом, таковым и рассматривал свой исследуемый предмет Андре-Жан Фестюжьер. Здесь мы вступаем в область, где граничат между собой и затем проникаются друг другом частное откровение, на примере Гермеса Трисмегиста, и элитарное посвящение. И тогда, почему нельзя считать подобным частным откровением масонскую легенду о мастере Хираме, символически осуществляемую в ритуале 3-й степени франкмасонства всякого обряда? Выдающийся немецкий исследователь раннего христианства Адольф фон Гарнак полагал, что гностицизм – это «острейшая эллинизация христианства», тогда как Жиль Киспель противопоставил этому знаменитому определению следующее: «гностицизм есть христианизация греческой философии и восточного мистицизма на основе евангелия».

Признаем, что оба положения способны отразить объективную истину, если ее представить объемно и в развитии, выделив как абсолютно очевидные обе части, оба фланга, на которых происходило взаимодействие с новой религией всеобъемлющего откровения. И в этом контексте еще предстоит отметить роль герметических сообществ не только в соперничестве с христианством, но и в его последовательном формировании. Тем паче, что первое христианское огласительное училище под названием Дидаскалии возникло именно в Александрии на стыке брожения и кристаллизации всех этих доктрин, начиная от герметизма, неоплатонизма, христианского гностицизма и заканчивая иудейской гетеродоксией и эзотеризмом, если говорить о пребывавшей там секте ессеев-терапевтов. Андре-Жан Фестюжьер, сделав подробный анализ астрологии и оккультных знаний, пока нас только подвел к этому аспекту, который будет постепенно раскрываться во втором томе его «Откровения Гермеса Трисмегиста», что носит наименование «Космический бог». В нем отображена богатая богословская панорама поздней эллинистической античности: через нее красной нитью проходит герметизм, чтобы раствориться затем, вновь выйдя наружу в алхимических сообществах Средневековья, а затем, начиная с XVII-го столетия, во франкмасонском ордене. Что касается мусульманского Востока, то здесь герметические братства возродились в виде суфийских орденов и тарикатов в основном шиитского или исмаилитского толков. Если же говорить о пантеистическом мировоззрении герметизма, то, наряду с существовавшими на протяжении столетий аллегорическими трактатами по алхимии, оно возродилось не только в написании алхимических ритуалов трех степеней символического франкмасонства иезуитом Афанасием Кирхером, передавшего их английскому алхимику Элиасу Эш-молу, но и в произведениях эзотериков XIX-го и XX-го столетий, к примеру, Антуана Фабра д’Оливе, Жозефа Александра Сент-Ив д’Альвейдра, московского Сен-Жермена Владимира Шмакова и др. О мировоззрении Всеединства выдающегося русского философа Владимира Соловьева можно сказать следующее: на самом деле, оно представляет собой ту же самую канву герметического эллинистического пантеизма, наброшенную на иудео-христианскую основу.

Теперь мы можем подвести промежуточный итог. Во-первых, эзотерической частью архаической эллинской религии являлся пантеизм, принесенный предками древних греков из Северной Аркадии (страны медведей), соседствующей с Гипербореей, и обозначаемый символом бога Пана или Уробороса, змея, кусающего свой хвост. Во-вторых, герметизм, как философско-мистическое мировоззрение, будучи реликтом прежней архаической религии, предполагавшей элитарное посвящение, продолжал существовать под видом разных сообществ, ставших депозитариями оккультных знаний. Парадокс заключается в том, что самой религии не стало, но само религиозное мировоззрение, подразумевающее элитарное посвящение и изучение оккультных знаний, сохранилось в виде герметических сообществ и орденов, приняв оболочку эгалитарных мировых религий, в данном случае авра-амического корня. В-третьих, основываясь на данных, предоставляемых Андре-Жаном Фестюжьером и русским антиковедом Фаддеем Зелинским, герметизм как мировоззрение тайноведения и посвящения восходит к примордиальной северной традиции; и сам гностицизм, по сути, представляет собой побочную ветвь герметизма, возникшую при соприкосновении его с христианством, а позднее с исламом (когда речь идет о суфийском гнозисе). В-четвертых, очевиден факт того, что герметизм в качестве мировоззрения и эзотерической доктрины существовал практически непрерывно все столетия, начиная с начала нашей эры, время от времени обретая реинкарнации то в алхимии, то в платониках Эпохи Возрождения, то во французском оккультизме, то в философии русского космизма.

Египетский бог Тот-Гермес

С другой стороны, Андре-Жан Фестюжьер особо подчеркивал личностную укорененность в самой примордиальной традиции, которая превыше всех религиозных форм, ритуалов и отображающих себя символов. Эту укорененность он называл религиозным чувством, воплощающимся в конфессиональных феноменах, но их преодолевающим и находящимся вне их. Это чувство всеобъемлюще для тех, кому оно доступно, ему чуждо всякое лицемерие (ὑυπόκρισις), то есть благочестие, застывшее в маске. Именно в этом разлитом среди человечества религиозном чувстве, связывающем его с примордиальной традицией и нисходящем от Абсолюта, заключен пантеизм мировоззрения Андре-Жана Фестюжьера, а познание герметизма и Герметического Корпуса является одним из путей взыскания и исследования данного чувства: вот почему доминиканский священник отмечал внеконфессиональность и адогматичность герметических произведений. Это чувство он узнавал не только у святых Терезы Авильской и Франциска Сальского, но и в сочинениях протестантских мистиков: Якоба Беме, Абрахама фон Франкенберга и Христиана Кнорра фон Розенрота; а одинаково в писаниях иудейских эзотериков-каббалистов, суфийских мистиков, индийских мастеров Веданты, герметических философов и франкмасонских символистов, развивавших троичную мистерию бытия и отражения ноумена в феномене. Впрочем, вот его слова о том, на что мы здесь обратили внимание:

«Религия в самом общем виде может быть определена как вера в «четвертое» измерение, которое уносит нас прочь от материального мира, где все подвержено изменениям, господствует хаос, где мы зачастую одиноки и несчастливы; в этом измерении находится нечто, некое Абсолютное Существо, пребывающее здесь во всем своем совершенстве и великолепии. Чувствовать, что мы связаны с этим Существом и зависим от Него, стремиться найти Его, алкать и жаждать Его – это и есть религиозное чувство.

Религиозный человек – тот, кто видит вещи бренного мира и в то же время не видит их, ибо он созерцает иные вещи, лежащие за пределами чувств, вещи более реальные, находящиеся в большей гармонии с его сердцем; лишь эти вещи ему ведомы, только они напоминают ему о подлинной родине, о его исконном доме, тогда как земные вещи чужды, а то и враждебны ему.

Религиозный человек – тот, кто ощущает, поверх случайных явлений, божественное Присутствие и кому необходимо постоянно чувствовать это Присутствие. Лишись он этого чувства, и все становится пустым, и мир превращается в пустыню, в которой он затерян.

Такое чувство, конечно, глубоко личное по своему характеру. Не может быть иной истинной религии помимо религии личной. Истинная религия прежде всего есть близость к Богу. Любой религиозный ритуал оборачивается притворством, если верующий, который принимает в нем участие, не чувствует в себе эту жажду к Абсолюту, это страстное желание приобщиться к таинственному Существу, скрытому под толщей хаотических феноменов».

Фрэнсис Йейтс об «Откровении Гермеса Трисмегиста»

Замечательная британская исследовательница тайных сторон культуры Эпохи Возрождения Фрэнсис Амелия Йейтс (1899–1981), внесшая большой вклад в изучение раннего розенкрейцерства, подчеркивая, что Андре-Жану Фестюжьеру удалось по-особому точно воссоздать обстановку и умонастроения поздней античности, следующим образом подытоживает значение первого тома его «Откровения Гермеса Трисмегиста», выделяя главные тенденции религиозно-философского развития того своеобразного периода:

«В первом томе своего труда «Откровение Гермеса Трисмегиста» Фестюжьер проанализировал настроения той эпохи (примерно II-й век нашей эры), когда были написаны «Асклепий» и дошедшие до нас в составе Герметического свода трактаты. Внешне это был мир прекрасно организованный и стабильный. Pax Romana достигла пика эффективности, смешанным населением империи управляла умелая бюрократия. Грандиозная сеть римских дорог прекрасно обеспечивала связи внутри империи. Образованные слои впитывали греко-римскую культуру, основанную на системе семи свободных искусств. Но духовное состояние этого мира было не так благополучно. Мощные интеллектуальные усилия греческой философии выдохлись, пришли к застою, к тупику – возможно, из-за того, что греческая мысль так и не сделала решающего шага к экспериментальной проверке своих гипотез – шага, который будет сделан только пятнадцать веков спустя, при возникновении современного научного мышления в XVII веке. Мир II-го века устал от греческой диалектики, которая, казалось, не приводила ни к каким надежным результатам. Платоники, стоики, эпикурейцы могли лишь повторять теории своих школ, нисколько не продвигаясь вперед, а догматы этих школ, сжатые в форму учебного пособия, стали основой философского образования по всей империи. Философия герметических сочинений – в той мере, в какой она греческого происхождения, – принадлежит к тому же стандартному типу, с его эклектичной смесью платонизма, неоплатонизма, стоицизма и других школ греческой мысли. Но люди II-го века страстно стремились познать реальность, получить ответ на ее проблемы, который не могло дать обычное образование. В поисках ответа они обратились к интуитивному, магическому, мистическому. Поскольку разум, судя по всему, потерпел неудачу, они стремились культивировать Nous – внерассудочный ум. Философия была им нужна не ради диалектических упражнений, а для достижения непосредственного познания Божества и смысла мира – короче говоря, как гнозис, к которому ведет аскетическая дисциплина и благочестивая жизнь. Герметические трактаты, часто составленные в форме диалога между учителем и учеником, обычно завершаются взрывом экстаза, когда адепт наконец достигает просветления и разражается хвалебными гимнами. Просветления он достигает, видимо, вследствие созерцания мира или космоса – вернее, созерцая космос, отраженный в его собственном уме (Nous, или mens): он постигает божественный смысл космоса и получает духовную власть над ним – подобно известным гностическим откровениям или опыту восхождения души сквозь планетные сферы для слияния с божеством. Таким образом, эта религия космоса, подспудно часто присутствующая в греческой мысли, особенно в платонизме и стоицизме, становится в герметизме настоящей религией, культом без храмов и богослужения, практикуемым исключительно в уме, религиозной философией или философской религией, включающей в себя гнозис. Люди II-го века были насквозь пропитаны идеей (которую Ренессанс у них перенял), что старое чисто и свято, что древние мыслители были ближе к богам, чем их преемники, суетливые рационалисты. Отсюда сильное оживление пифагореизма в эту эпоху. Они считали более священным и вообще всё далекое и экзотическое; отсюда культ «варварского», индийских гимнософистов, персидских магов, халдейских астрологов, отношение которых к познанию казалось более благочестивым, чем греческое. В плавильном котле империи, где допускались любые религии, познакомиться с восточными культами было очень легко. И наибольшим почетом в эту эпоху пользовались египтяне. Египетские храмы продолжали действовать, и набожные разыскатели религиозной истины и откровения в греко-римском мире отправлялись в паломничества к какому-нибудь дальнему египетскому храму и проводили там ночь в надежде получить во сне откровение божественных таинств». Вера в то, что Египет – исконная родина всякого знания, что великие греческие философы бывали там и общались с египетскими жрецами, распространилась уже давно, и в обстановке II века очень притягательными оказались древняя и таинственная религия Египта, глубокие, как полагали, познания ее жрецов, их аскетический образ жизни, религиозная магия, которой они (по общему мнению) занимались в подземных помещениях своих храмов. Именно эти проегипетские настроения греко-римского мира отражены в герметическом трактате «Асклепий» с его странными описаниями магии, при помощи которой египетские жрецы одушевляют изваяния своих богов, и с его патетическим пророчеством о неизбежном закате древней египетской религии. «В тот час, – говорит Гермес Трисмегист, якобы египетский жрец, своему ученику Асклепию, – в тот час, устав от жизни, люди перестанут считать мир достойным предметом восхищения и преклонения. Вселенная эта, которая хороша и лучше всех явлений прошлого, настоящего и будущего, окажется под угрозой гибели; люди сочтут ее бременем; и с тех пор подвергнется презрению и небрежению весь мир – несравненное произведение Бога, великолепное строение, составленное из несчетного разнообразия форм всеблагое творение, орудие воли Божьей, который щедро изливает милость на свое создание, в котором всё собрано воедино в гармоническом разнообразии – все явления, достойные благоговения, хвалы и любви» (12). Так Египет и его магическая религия отождествляются с герметической религией космоса».

Со своей стороны, дополним, что взрыв интереса к личности Гермеса Трисмегиста и произведениям герметического свода в истории отмечался дважды – и оба раза в переломные моменты: во-первых, во время античного декаданса, когда уже остро ощущался кризис поздней античной мировоззренческой системы, построенной на греко-римском язычестве и эллинистической философии; и, во-вторых, в Эпоху Возрождения, когда произошел кардинальный перелом в философско-теологическом настроении Западной Европы, и Римско-католическая церковь утратила свою выстраиваемую многими веками духовную монополию. И здесь мы никак не обошлись без парадокса: он заключается в том, что, по сути, проводником гуманизма стал «темный» античный бог Гермес, и переведенные с древнегреческого языка сначала на латынь герметические трактаты наводнили, заполнив собой, все пространство западноевропейских национальных литератур. Так дважды ярко проявился Гермес в критические периоды истории мировой философии и мировой литературы. Однако ставшая уже тогда синтетической фигура Гермеса-Меркурия-Тота остается и сегодня важной составляющей доктрин многих эзотерических, алхимических, франкмасонских и пара-масонских сообществ.

31 августа 2018 года

Источники

Йейтс, Фрэнсис. Джордано Бруно и герметическая традиция. – М.: Новое литературное обозрение, 2000. – 528 с.; с. 11–13. Фестюжьер Андре-Жан. Личная религия греков. Электронный ресурс: www.gumer.info.

Archives de la Province de France (OP). – Monique Alexandre, «André Jean Festugière (1898–1982)», Sileno, VIII, 1982 [1984], p. 5–12. – Ut sintunum, novembre 1982, p. 91–99. – Un grand ami de Solesmes: le père André Jean Festugière, OP (1898–1982), Lettre aux amis de Solesmes, 1, 1983. – Mémorial André Jean Festugière: Antiquité païenne et chrétienne, Genève, P. Cramer, 1984, XXXIV: Cahiers d’orientalisme, 10. – Jacqueline de Romilly, «Notice sur la vie et les travaux du R.P. André Jean Festugière», Comptes rendus des séances de l’Académie des Inscriptions et Belles Lettres, 2/129, 1985, p. 406–419. – André Jean Festugière: hellénisme et christianisme, Paris, Les Éditions du Cerf, 2001. – Jean-Marie Moine, «Les Festugière à Brousseval», Fontes, 29, avril 1998, p. 2–13. – Henri-Dominique Saffrey, «Le P. André Jean Festugière. Une histoire littéraire et doctrinale du besoin d’être avec Dieu dans le monde romain», Revue des Sciences philosophiques et théologiques, 92, 2008/3, p. 591–600.

Шахматные часы

Амал мисазад як Заат-и-Ширин Труд создает сладкую сущность

(перс.)

«Но ради тех, кто уже знает, я скажу, что это, если угодно, эзотерическое христианство»

Георгий Гурджиев о «Четвертом пути»

«Законы игры составляют суть игры, и нарушение их разрушило бы всю игру»

Петр Успенский «В поисках чудесного.

Фрагменты неизвестного учения

В уединенной и довольно просторной комнате на первом этаже Приоратского замка у Фонтенбло, выходящей на юго-восток и давно требующей более чем косметического ремонта, сидя за дорогим шахматным столом с довольно крупными фигурами, выполненными из сандалового дерева на заказ, сам с собой играл в шахматы русский эмигрант Георгий Иванович Георгиадис, известный всем под отуреченной формой своей фамилии как Гурджиев. На дворе стояла поздняя осень 1946 года: Франция восстанавливалась после немецкой оккупации, а следующий год уже знаменовал для человека за шахматным столом двадцатипятилетнее пребывание в Приоратском замке его со своим Институтом гармоничного развития человека. Всякий раз, когда он предавался одиночеству в шахматной комнате, душа его уносилась в Россию – в Москву, Санкт-Петербург, на Кавказ, в Карс, где он появился на свет; в странствия по Востоку, где в скитаниях от одной общины суфиев к другой кристаллизовалось его учение, нашедшее свое воплощение в музыке, написанной совместно с композитором Фомой фон Гартманом, и мистериальных танцах древности, как бы поднятых им из-под руин древних святилищ.

В массивную двустворчатую дверь шахматной комнаты постучали. Погруженный в свои думы Гурджиев машинально ответил по-французски: «Войдите». Чуть скрипнув, дверь приоткрылась, и в комнату вошла француженка средних лет, прислуживавшая по хозяйству в Приоратском замке: «Господин Гурджиев, кофе, как Вы и просили, и две чашки». «Разумеется, Мадлен, – ответил, не шелохнувшись, игрок, плотностью своей ширококостной фигуры напоминавший медведя. – Надеюсь, на сей раз корицы, перца и соли в кофе достаточно». Мадлен поставила бронзовый поднос с посеребренной персидской туркой и двумя кофейными чашками среднего размера на шахматный стол, рядом с часами, и учтиво удалилась из комнаты. Гурджиев любил кофе очень горячим: он налил сначала чашку своему представляемому сопернику, перенеся ее на край противоположной стороны стола, а затем, наполнив свою чашку, сразу опустошил ее наполовину.

Стоило присмотреться, чтобы понять, что играет он не сам с собой, а с некоей сущностью, присутствие которой уловить способны лишь особенно чувствительные к подобным вещам люди. Аромат кофе с корицей и перцем смешался с резкой свежестью воздуха, поступавшей из приоткрытого высокого окна с мягкими солнечными лучами осеннего полудня, что на мгновение придало обстановке неповторимое очарование.

Прошло с десяток минут: несколько раз щелкнули шахматные часы. Внезапно Георгий Гурджиев встал из-за шахматного стола и уверено бросил в его противоположную сторону:

«Вам мат, милостивый государь. Благодарю Вас за интересную игру»; после чего быстро вышел из комнаты, впустив в нее на мгновение стремительный сквозняк.

Это был сеанс телепатической игры, проводимый с 11.00 до 12.00 или 12.30 по субботам (день Сатурна), руководителя Института гармонического развития человека или Школы эзотерического христианства, как называл его для своих учеников сам Гурджиев. Злые языки говорили, что его визави по шахматам являлся Вельзевул собственной персоной: от него танцевальный мастер и почерпнул канву для своей книги «Рассказы Вельзевула своему внуку».

В тот день на машине приехал посыльный из советского посольства и доставил Георгию Гурджиеву ящик пятизвездочного коньяка Ереванского завода (бывшего шустовского) и русские рыбные деликатесы и соленья: сырокопченую осетрину, чавычу, семгу, икру черную и красную, бочковые огурцы, грибы… По этому случаю вечером устроили застолье в центральной гостиной на первом этаже Приоратского замка, когда собрались все ученики и насельники института – разношерстая публика, в основном все же англосаксонского происхождения. Армянский коньяк мастер экономил и разделял его со своими двумя ассистентами-французами: остальные довольствовались французским красным и белым вином с шампанским; употребление крепких спиртных напитков пансионерами в школе Гурджиева не только не поощрялось, но и негласно воспрещалось.

Расслабившись под воздействием коньяка и раскурив сигару, доставленную для него из Мезо-Америки, мастер мистериальных танцев вспомнил одну загадочную встречу, произошедшую в конце 1890-х гг. в горах Гиндукуша. В ту пору он скитался по горным тропам на границе с Памиром, стремясь найти следы легендарного Сармунского братства и однажды, вернувшись в Мазари-Шариф, ему посчастливилось получить маршрут к одной суфийской текии (обители), затерянной далеко в горах. Исмаилитский шейх Хуссейн Сеиди отрядил тогда с ним двух проводников, опытных в подобного рода переходах от перевала к перевалу. Путь пролегал через Кондуз, Талукан, Файзабад, Ишкашим и дальше по долине реки Пяндж до Хандуда и Вранга, а после Калахье-Пянджа до северной излучины реки Вахандарьи, где, двигаясь в направлении цели, немногим отклонившись на северо-запад и взяв резко затем на север-восток, ожидал последний самый тяжелый высокогорный перевал, на котором Гурджиева должны были ожидать уже представители легендарного Сармунского братства.

«Восхождение на последний перевал началось в конце сентября после праздника Воздвижения Честного Животворящего Креста Господня. Утро и день задались прекрасно: они шли все дальше вверх от излучины Вахандарьи, где имели ночлег в юрте у местного чабана из ваханского племени. Дорога становилась все менее удобная, ведя их над кручами, и если бросить мимолетный взгляд вглубь которых, то сжимается сердце и захватывает дух: великолепие срединных гор земного мироздания потрясало, Гиндукуш ощетинился грядой остроконечных шапок, напоминавших головные уборы дервишей ордена Мевлеви из Коньи в Анатолии, основанного в средневековье уроженцем здешнего Балха великим персидским поэтом Джалаладдином Руми». Но каков же ужас обуял путников, Гурджиева и двух его проводников из памирцев-исмаилитов, когда посередине дороги, обогнув скалу на плотно утоптанной тропе, взбирающейся вверх по террасе, они столкнулись лицом к лицу с… гималайским медведем. Оба проводника изо всех сил прижали осла с поклажей к скальной породе и безнадежно, как бы всхлипывая, несколько раз повторили выразительно на фарси-дори: «Джяноб, херсе!..» – «Господин, медведь!». В их голосе сквозила полная безнадежность, с которой они, казалось, уже смирились в ожидании, когда незваный гость на пути примется за них и бедного осла, остро чуявшего близость косолапого и дрожавшего как в остром приступе лихорадки. Гурджиев встал как вкопанный на середине тропы: отступать в таких случаях нельзя, да тут еще медведь встал на задние лапы, красуясь своим белым галстуком у основания шеи. Он рычал весьма злостно, сначала оскалившись, секунд двадцать, потом с меньшим рыком крутил своей шерстяной физиономией и по прошествии минуты стал успокаиваться, проявляя, как показалось Гурджиеву, признаки любопытства. Две с половиной минуты встречи с косолапым стали вечностью для русского странника, из которой возникла как вспышка его идея о сосуществовании многих непостоянных случайных «я» в одной человеческой личности и необходимости пробуждения подлинного единственного «я» в волевом усердии и самообладании. Это была вечность, но и вечность по Гурджиеву имеет свои пределы. Гурджиев продолжал неподвижно стоять, сосредоточив свой взгляд между глазами на переносице животного. В конце концов могучий медоед сломился, он еще пару-тройку раз уже лениво рыкнул, подскуливая, опустился на четвереньки, попятился и, наверное, в знак протеста пустив ветра из заднего прохода, быстро дал обратного дёра, старательно сверкая своим куцым хвостом, скромно прикрывавшим его осрамившееся место. На счастье, как говорили затем проводники, медведь оказался молодым и не пожелавшим расчистить себе путь от своих старших двуногих братьев. По их убеждению, столкнись они со взрослым матерым животным, итог был бы иным и, увы, неутешительным.

Переночевав на овечьем тырле, находившемся на альпийских лугах, они поутру взошли на гребень перевала, где их ожидали местные проводники, препроводившие Георгия Гурджиева в обитель Сармунского братства, в котором он оказался в итоге еще через сутки… Вернувшись из своего поистине судьбоносного странствия будущий руководитель Института гармонического развития человека позаботился о том, чтобы стать по документам моложе на одиннадцать лет. После встречи с медведем и с насельниками знаменитого Сармунского братства, в том числе с русским графом Юрием Любоведским, его уже было начавшие седеть волосы опять почернели, и он почувствовал регенерацию всего организма, в итоге исправив и перенеся дату своего рождения на одиннадцать лет позднее: с тех пор она значилась 14 января 1877, но не 1866 года, как полагалось, что, как следствие, улучшило и натальную астрологическую карту Георгия Гурджиева.

Георгий Гурджиев на фоне своей Эннеаграммы, объясняющей эманацию (излучение). Мироздания и полученной в Сармунском братстве

С самого начала на примере шахмат мы уже коснулись вопроса о времени как важном элементе этой интеллектуальной игры. Гурджиев ко времени всегда относился трепетно, как и положено посвященному. Отсюда его искусственное «омоложение» через смену натальной карты и перенос даты рождения на поздние сроки предпринимались только для того, чтобы выгадать и увеличить временной ресурс своей деятельности, сумев дать большее тем людям, которых он привлек к своему учению, содействуя их пробуждению. Но здесь, как всегда, возникает и оборотная сторона, имеющая значение профанации времени. И речь у нас пойдет об одном успешном деловом человеке, наказанном за это.

Итак, 29 октября 1949 года, в день смерти Георгия Гурджиева в американском госпитале, в селе Брянкусичи Брянской области Российской Федерации у уволившегося из Красной Армии по ранению старшего лейтенанта и фронтовика Бориса Ивановича и его жены Лидии Семеновны Шаменковых родился сын Виктор, которого хорошо знал автор этих строк…

С Виктором Борисовичем Шаменковым мне удалось познакомиться во время службы в Пограничных войсках. Вернее, когда я начинал службу, он уже ее заканчивал в звании майора. Он с отличием окончил Даугавпилсское авиационное техническое училище имени Яна Фабрициуса и попал по распределению в один из отдельных авиаполков Закавказского пограничного округа. Рано, но удачно женился на дочери, как говаривали, чуть ли не секретаря Грузинской компартии, благодаря чему был оформлен на службу в органы военной контрразведки, и уже в лихие 90-е, перебравшись сначала в Ставрополь, а затем, уволившись из Пограничной службы, в Москву, стал преуспевающим банкиром, к тому же, удачливо пережившим чудовищный дефолт и трагический банкопад в России в августе 1998 года. Однако еще в конце 80-х, когда ЦК КПСС сняло запрет на эзотерические знания и страну наводнила китчевая оккультная литература, он вычитал в одном из номеров журнала «Наука и религия», что родился в день смерти Георгия Гурджиева. Последнее его окрылило, и отчасти этим, вероятно, объяснялась загадка его успеха на коммерческом поприще, совершенно незнакомого 99 процентам офицерской братии. Впрочем, в начале нулевых мои встречи с преуспевающим банкиром были совершенно прагматичными: Виктору Борисовичу нравилось, как я пишу, и он мне неплохо платил за то, что я на его подручном материале лихо сочинял рассказы за его подписью об очередной охоте на уток или косуль. По-видимому, майор Шаменков в душе желал затмить «своими» очерками славу тургеневских «Записок охотника». Но завершив третий рассказ для банкира, мне стало не по себе от описания сбитых на лету уток, разделывания оленьих туш и последующих охотничьих банкетов «жирных котов» постсоветской России. К тому же, имея деда охотника, сам я считал охоту чем-то кощунственным и даже омерзительным: жаль несчастных животных, предназначенных на убой ради забав пузатых толстосумов. Стало быть, я не выдержал охотничьих баек и фотографий Шамен-кова – и мы расстались… Однако о его трагической судьбе на охоте я узнал совсем недавно.

29 октября 2019 года Виктору Борисовичу Шаменкову исполнялось семьдесят лет. Он решил отметить свой знаменательный юбилей, разумеется, новым достижением в охоте, прибыв накануне с группой друзей из газовых структур в одно из охотничьих хозяйств на севере Свердловской области. К этому времени он уже завершил банковскую деятельность, получив место директора в одной из «дочек» Газпрома. По статусу – газовый генерал. Возможно, если бы он знал о встрече, приключившейся с Георгием Гурджиевым более ста лет назад в афганском Припамирье, то отказался бы от своей затеи в предстоящей охоте, но, увы, меня рядом с ним не оказалось. Ему понадобилось на свой юбилей не много и не мало: убить медведя. Вечером перед датой Виктор Борисович обсуждал с егерями план своей героической охоты на косолапого, разогретый односолодовым виски и охотничьими деликатесами и поддерживаемый честной компанией из газовой челяди. Егеря упирались: медведи в это время года злые перед тем как залечь в спячку; они предлагали газовому генералу любую другую охоту взамен медвежьей – лоси, олени, кабаны… Но старый гедонист из народа настаивал на своем: медвежья охота и точка; иначе – пропадал смысл юбилея видного руководителя и коммерсанта, да и зачем было ехать так далеко ради лося или какого-нибудь там кабана. В конце концов егеря напрочь отказались участвовать в убиении Потапыча, пообещав только забросить юбиляра с компанией жизнелюбов в квадрат обитания животного. Сказано – сделано. На вертолете их забросили в район Старой заимки, снабдив координатами нахождения взрослой медвежьей особи. Семь солидных пресыщенных горожан, москвичей и екатеринбуржцев, вознамерились устроить расстрел животного в честь своего сановного приятеля. К 11.00 они, вооруженные новенькими крупнокалиберными карабинами «Вепрь» под патрон 7, 62 мм, поначалу, обнаружив крупного косолапого, стали над ним издеваться, паля в его сторону, но опасаясь приближаться к нему ближе чем на полста метров. Но что-то пошло не так. Зверь сразу хотел быстро удалиться от этого сборища не вполне трезвых людей, однако получил несколько легких ранений в конечности, что раззадорило охотников, но привело его в бешенство, – и он принялся поодиночке убивать каждого обидчика. К вечеру со всеми было покончено, кроме юбиляра Виктора Борисовича Шаменкова, каким-то чудом оказавшегося несмотря на свой упитанный живот на разлапистой сосне, правда, не столь высоко. К этому времени израненый и разозленный Потапыч уже отобедал друзьями и товарищами газового генерала, а теперь стал подбираться к самому юбиляру.

Борьба магов. Балет Георгия Гурджиева и Фомы фон Гартмана. Премьера в Москве в 1915 году

На уральском небе взошла ясная луна, когда медведь приступил к подножию сосны, на которой спасался Виктор Шаменков – в азарте и суматохе медвежьей охоты никто не успел связаться с егерями: увы, так бывает. От бывшего майора уже с обеда сильно смердило неприятным запахом, распалявшим животное. Ставший шатуном и людоедом медведь все же достал нашего героя: от мощного удара Потапыча тот свалился лицом на землю, потеряв сознание, со своей ненужной амуницией, поскольку израсходовал в охотничьем переполохе все патроны. Затем медведь снял своей когтистой лапой скальп от головы до поясницы газового генерала, для пущей верности прокусив его шею и ушел, оставляя кровавый след, по легкой предзимней поземке предгорий

Северного Урала. Весь этот кровавый погром егеря обнаружили только через четыре часа, прибыв сюда на вертолете. Результат медвежьей охоты: семь трупов по-гедонистически настроенной начальственной публики вместе со своим генералом. О чем думал в свои последние минуты Виктор Шаменков при свете луны, которая, по мнению Гурджиева, как бы огромный вампир, питающийся жизнями людей и органического мира? Наверное, о том, что его угораздило родиться в день смерти великого посвященного, и вот теперь в этот же день ему предстоит умирать. Родственники, приехавшие на опознание в один из моргов Екатеринбурга, с трудом опознавали тело Виктора Шаменкова – настолько в роковой день своего семидесятилетнего юбилея и медвежьей охоты он постарел. Говорят, что, находясь на сосне, убежденный гедонист рыдал и выл на луну. Но это уже домыслы, поскольку свидетелем последних минут его жизни являлся только медведь-подранок.

Но что связывало между собой обе личности, учителя древних ритуальных танцев из Приоратского замка у Фонтенбло и бывшего постсоветского российского банкира, кроме общей даты смерти и рождения? Прежде всего то, что оба относились к жизни как к игре: первый воспринимал ее в виде священных музыки и движений; а второй – чисто эмпирически в удовлетворении своих частных гедонистических хотений и тщеславных помыслов; т. е. последний воспользовался «четвертым путем» Георгия Гурджиева в обратном смысле. Если первый в своей игре занимался разнонаправленной сакрализацией отпущенного ему времени, то второй – его прямой профанацией, причем воистину «без страха и упрека». Как видим, здесь действует принцип обратной пропорции. Яркий пример из кинематографа: насколько оказалась сакрализованной тема путешествия во времени благодаря новелле Хорхе Луиса Борхеса «Алеф» и фильмам Андрея Тарковского «Солярис» и «Зеркало», настолько же она была профанирована в фильме Владимира Хотиненко и Святослава Рыбаса «Зеркало для героя» (1987 год), да и сам этот фильм стал, возможно, вопреки желанию его авторов, превратился в циничную и откровенную пародию на творчество великого Тарковского.

Стало быть, мы располагаем диадой: посвященный ↔ профан; нейтрализуемой в религиозном чувстве. Признаком профанического произведения служит отсутствие катарсиса после его прочтения или просмотра, что демонстрирует пусть и блестяще снятый вышеназванный фильм. Согласимся, что никак не вызывает катарсиса и неслучайная трагическая смерть в день своего знаменательного юбилея бывшего пограничного особиста, давно мечтавшего о медвежьей охоте: это не высокий трагизм шекспировского Кориолана, а пустые слезы преследуемого зверем и оказавшегося на дереве престарелого гедониста. В действительности гедонизм пошл, а в лучшем случае трагикомичен. Хоть наша жизнь и игра, но ее профанация в конце концов дорого обходится самим профанаторам.

Между тем обратимся к тому, как в эзотерическом плане понимал «путь хитреца» или свой «четвертый путь» сам Георгий Гурджиев, раскрыв собственное видение по данному вопросу. Сразу отметим: все три пути связаны с реализацией или обработкой своего духа во времени и направленностью оного в нем, показав сие на примере трех выдающихся личностей мировых науки и культуры, которыми очень интересовался Гурджиев и которые связали свою судьбу с его родиной – Анатолией, Малой Азией.

Итак, «путь факира», путь тела, физический путь достижения поставленных целей, наиболее затратный по времени: он многолетний и обращен в прошлое. С ним, безусловно, связана судьба русско-немецкого купца и археолога-любителя Генриха Шлимана (1822–1890), обнаружившего «Клад Приама» на холме Гиссарлык полуострова Троада в северо-западной Анатолии и открывшего доисторическую Микенскую цивилизацию Древней Греции. Грезя славой первооткрывателя, Генрих Шлиман сначала долгое время занимался международной торговлей, создавая свое благосостояние и в качестве коммивояжера разъезжая по странам Европы, Азии и Северной Америки, а затем не брезговал даже собственноручно раскапывать участки земли, где, как ему представлялось, могли находиться древности. В нем интеллектуальное и эмоциональное начала подчинялись физической сфере.

«Путь монаха», эмоциональный путь, эстетический путь, сосредотачивается на настоящем; характерен как развитым религиозным чувством, так и проницательным эмоциональным воображением. Но это свойство не всегда действенно и равномерно: в одном случае оно может прекрасно сработать; в другом – привести к заблуждению. Затраты по времени на порядок ниже. Пример «пути монаха» – деятельность выдающегося австро-венгерского, а затем чехословацкого востоковеда, лингвиста и филолога Бедржиха Грозного (1879–1952), дешифровавшего хеттский язык (1915–1916) и доказавшего, что древние анатолийские языки относились к индоевропейскому языковому семейству. Впрочем, впоследствии, используя «путь монаха», Бедржиху Грозному не удалось повторить первоначальный успех. На этом пути физическое и интеллектуальные начала охватывались эмоциональной сферой и воображением.

«Путь йогина», интеллектуальный путь, этический путь, основан на сочетании рационального с иррациональным и смотрит в будущее. Ему присуще интеллектуальное озарение (в духе средневекового персидского суфия Яхья ас-Сухраварди, 1155–1191 гг., и его философии ишракизма), интуитивное миросозерцание, приводящее к одномоментному неосознанному выводу, трансовые практики. Самый краткий путь по затратам времени. Его представителем является великий персидский поэт-суфий Мавлана Джалаладдин Мухаммад Балхи Руми (1207–1273), ученик выдающегося персидского поэта-суфия Аттара из Нишапура (1145–1235) и протагонист суфийского ордена Мевлеви в Конье в центральной Анатолии. Именно восточнее Балха, откуда происходит Руми, в горах между Гиндукушем и Памиром, Георгий Гурджиев нашел легендарное Сармунское братство, на пути к нему встретившись с гималайским медведем.

«Четвертый путь», «путь хитреца», или в нашем случае «путь медведя», поскольку именно в медведей, исходя из варяжских русско-финских и скандинавских преданий, вселяются души павших воителей для путешествия во времени. Отсюда сакральность медведя как животного. Это и есть эзотерическое христианство в понимании Георгия Гурджиева. «Четвертый путь» объединяет между собой три предыдущие, повинуясь Закону трех, и позволяет сочетать в себе элементы прошлого, настоящего и будущего. Это религиозный путь посвященного, который открылся Гурджиеву во время пребывания в Сармунском братстве, укорененном в изначально монотеистическом зороастризме древних Ариев. Впрочем, оный путь предполагает и свое измерение – божественную пустоту или то, что в ранней благой вере Заратустры называлось Зерван Акарана, беспредельное время. В древнеперсидской традиции праздник последнего выпадал на 21 ноября (у православных христиан – Собор Святого Архистратига Михаила и сил бесплотных), когда приверженцы зороастризма надевали маски и устраивали маскарад, ибо только вечному подвластно разрушить все маски, всю ложь, все наносное и обнажить истину; стало быть, разыгрывалась мистерия надевания и срывания масок, защищающая от отклонений и искажений вероучение.

Дж. М. Кильпатрик. Изображение Беорна в обличье медведя. Иллюстрация к Legendarium Дж. Р. Р. Толкина

Именно этот день благоприятствовал приобретению зеркал и часов, а ритуал праздника требовал зажечь четыре свечи, символизирующих Зервана Акарану – прошлое, настоящее, будущее и вечность. Впрочем, маска предполагает игру и хитреца. А теперь представьте, что хитрец в маске отражает на себе, фокусируя, прошлое, настоящее и будущее. Однако время, в отличие от места и пространства, неуловимо. Так и есть: это иллюзия, а потому к нему следует относиться по-скоморошески, в игровом смысле, надев маску. Его слишком всерьез воспринимал в своем творчестве великий русский режиссер Андрей Тарковский, откуда проистекает и трагедия художника. Тот же Хорхе Луис Борхес, автор великолепного «Алефа», хотя по трагической случайности и получивший оказавшуюся роковой для его зрения травму головы, ощущал его только как потенцию для игры и построения сюжетных шарад, а потому достиг внушительного возраста, став знаменитым и состоятельным. Ведь нельзя же заранее всерьез относиться к черному ящику, символу пустоты, и тому, что в нем может или не может находиться. Это элемент игры, в которую ты должен включиться с азартом, но и с самообладанием, с усердием, но и с самоиронией: тогда возможно обретешь на дне черного ящика зеркало прошедших, настоящих и грядущих времен. Отсюда «четвертый путь» есть служение черному ящику с заранее неизвестным результатом, а в игре и в маскараде иного не дано. Как тут не вспомнить наших телевизионных знатоков, старающихся за минуту отгадать содержимое черного ящика. Что ж, иногда одно мгновение способно решить участь довольно длительного времени в истории народов и цивилизаций. А ведь это и есть четвертое измерение ученика Гурджиева Петра Успенского, благодаря которому появляется возможность путешествия во времени: божественная пустота или божественное безвременье, сообщающееся как с прошлым, так с настоящим и будущим. На самом деле, учение «четвертого пути» Георгия Гурджиева не что иное, как зерванизм древних Ариев, принесенный в Центральную Азию приблизительно за двадцать пять столетий до Рождества Христова. Его изначальный праздник «Возрождения Времени» – Навруз – до сих отмечается в странах индоиранского мира, укоренившись особенно среди мусульман-шиитов.

Вообще теология зерванизма сродни платонизму, неоплатонизму и даже аристотелизму, что указывает на близкое родство индоевропейских народов. Закон Трех или Первой Триады Гурджиева просто адаптация на современный лад доисламской мудрости иранцев, поскольку Зерван есть высшее начало, бесконечное, неизменное и неподвижное: он непознаваем, хотя у всех людей есть осознание его присутствия; иными словами, зерванистское мировоззрение изначально апофатическое в определении Абсолюта, что его сближает с последующим греко-византийским богословием Восточной Церкви. Зерван соответствует индоарийскому Брахману, древнегреческому Хроносу и древнерусскому Веремени, старогерманскому Während (как выясняется, все эти слова однокоренные). Далее посредством эманации Зерван изводит из себя две сущности: Зервана Акарану (Айн-Соф еврейских каббалистов), беспредельное время, и Зервана Даргахвадату, долговечное, но конечное время, или Зервана Карану. Последнее разделяется на прошлое, настоящее и будущее. Оная сущность является временем необходимости, рока, судьбы и предопределенности. Она проявляется благодаря «Тхваше» (буквально

«Тому, Кто грядет») или пространству воплощенного мира, олицетворяемому небесной твердью, будучи объемной благодаря своей троичной временной проекции. Преодолеть Зервана Кара-ну можно, только встав на «четвертый путь», путь мага, и прикоснувшись к божественной пустоте, поскольку пустота есть порог Предвечного. Для чего мы обладаем «Идамом» («Хэдамом»), нитью, связующей каждого из нас с Богом. Судя по всему, авестийское haedam предстает однокоренным с древнегреческими словами idea и idioma (ἰδίωμα – особенность, своеобразие). Кроме того, «Идам» это наш двойник на астральном и ментальном планах, который может развиться в нас только благодаря совести, усвоению знаний и обретению веры во Всевышнего. Стало быть, он – наш Ангел-хранитель, которого каждый человек волен либо привлечь к себе, либо отринуть. Из-за грехопадения и осквернения история и человечество вынуждены вращаться в колесе Шаншар до своего полного очищения: отсюда столь не нравившаяся Хорхе Луису Борхесу зороастрийская идея Вечного возвращения и символ змеи, кусающей свой хвост – Ажи-Дахаки, сотворенной из петли злой сущности Ангра-Манью, противостоящей Ахура-Мазде. Когда же Ажи-Дахака разомкнет свою челюсть, сбросив или оставив в покое свой хвост, то превратится в Змею вечности, а мироздание войдет в пределы Зервана Акараны. Пока же этого можно достичь, идя как тремя путями, так и четвертым, сочетающим все три – «путем божественной пустоты». В целом, миропонимание зерванизма нисколько не противоречит нашему православному христианскому воззрению на творение, поскольку говорит, что мир был сотворен из ничего (ex nihilo), а причиной его возникновения послужила божественная пустота.

Так за маской зерванического Абсолюта проявляется сущность библейского троичного Творца, ведь маска есть элемент игры, да и вся наша жизнь и история, как выясняется, игра стоящих за нами божественных сущностей и существ. Кто получил много, но не принял ее правил, тому суждено умирать, подобно майору Шаменкову, взобравшись на дерево и воя на Луну. В этом суть эзотерического христианства Георгия Гурджиева и учения Сармунского братства, создающего, как и пчелы, сладкую сущность.

Аркудантропия. Это превращение человека в медведя, по-английски werebear, а по-общеславянски волкодлак, переводимое как «волкомедведь». Хотя оное явление и образ лучше передает древнескандинавское слово berserker (ber – медведь, serker – сорочка, шкура). Однако в нашем случае это не исступленный и одержимый под воздействием напитка из мухоморов воин, а душа, вставшая на «четвертый путь» и благодаря медвежьей шкуре скитающаяся и путешествующая во времени: в его трехмерной проекции; ищущая и находящая сладкую сущность. В своей ярости скандинавские и русские берсерки впадали в транс – мягкие трансовые практики суфиев, идущие из доисламского Сармунского братства, использовал в своем обучении и маг Георгий Гурджиев. Вдохновившись им, великий Джон Рональд Руэл Толкин (1892–1973) в своем «Легендариуме» (сборнике незавершенных произведений писателя) создал образ Беорна, человека, живущего в долине Андуина и способного превращаться в медведя, одного из героев повести «Хоббит, или Туда и обратно» (1937 год). Интересно, что староанглийское слово beorn означало «медведь», но в эпической англосаксонской поэзии, в том числе в «Беовульфе», следуя традиции исландских саг, оно использовалось как синоним «человека», «воина» или «предводителя». Самое любопытное, что в черновиках повести Толкина Беорн назывался русским словом «Медведь». Тождественным наименованием обладала одна из ее глав, впоследствии измененная в «Небывалое пристанище». Есть косвенные данные, что об этом слове Толкин узнал благодаря своему другу писателю и академику Рэймонду Чемберсу (1874–1942): в своем исследовании о «сыновьях медведей» и их связи с «Беовульфом», послужившей основой для лекции Толкина «Беовульф: монстры и критики» (американский профессор Майкл Д. К. Дроут, редактор Энциклопедии Д. Р. Р. Толкина считает эту статью самым важным из всего когда-либо написанного о «Беовульфе»), тот вкратце изложил русскую сказку об Ивашко-Медведко, получеловеке-полумедведе. В черновиках повести Толкина имя «Медведко» было англизировано, став «Medwed». Позднее в своих записях, сделанных после составления главы «Медведь», Толкин пришел к выводу о необходимости изменения ее названия, что сделал уже во время работы над предпоследней главой, при описании участия данного героя в Битве Пяти Воинств. Но ведь и имя легендарного воителя Беовульфа, в честь которого названа древняя англосаксонская эпическая поэма, означает буквально «пчелиного волка» или «медведя». Здесь стоит сказать несколько слов о поэме. Местом ее действия предстает Дания или юг Швеции. В прекрасном дворце Хеорот конунга Хродгара пировали воины его дружины из племени данов, когда готский полководец узнал, что стольный Хеорот вот уже двенадцать зим одолевает кровожадное чудовище по имени Грендель, истребляя лучших и знатнейших воинов. Известный своей богатырской удалью Беовульф отправляется морем со своим воинством на помощь Хродгару, помня о гостеприимстве, оказанном конунгом его отцу Эггтеову во время изгнания последнего. Он побеждает Гренделя в ночном единоборстве, оторвав ему руку, и тот умирает в своем логове. Тогда из пучины морской поднимается более страшное чудовище – мать Гренделя, которую Беовульф одолевает и убивает ее, спускаясь в морское логово. Далее «пчелиный волк», уже будучи конунгом готов (гётов) борется с драконом, мстящим людям за посягательство на охраняемый им клад. Беовульф убивает в поединке дракона, но получает смертельную рану и умирает.

Дружина во главе с доблестным Виглавом торжественно сжигает Беовульфа вместе с кладом дракона на погребальном костре. Какой удивительный образ – человек-медведь, поражающий дракона. И разве не о встрече человека с медведем говорит аллегорическая композиция на могиле Георгия Гурджиева в Авоне под Парижем, состоящая из двух громоздких высоких валунов без надписей, символизирующих ту знаменательную встречу русского мистика с гималайским медведем на границе Гиндукуша с Памиром, когда один из валунов, более массивный – медведь, а другой – Гурджиев? Все очевидно. Мастер суфийских танцев ничего не делал и не завещал без символического подтекста: тут опять гурджиевская игра в шарады; в ней общее значение получается из сложения двух и более, казалось бы, независимых смыслов. Это о том, мог ли быть Гурджиев человеком-медведем, ведал ли он мед и кем на самом деле оказался легендарный Беовульф.

Крутящиеся дервиши Константинополя времен странствий Георгия Гурджиева

Окрестности Парижа посетило прекрасное и мягкое начало осени 1949 года. 4 сентября, как и прежде, в юго-восточной комнате Приоратского замка щелкали шахматные часы: в очередной раз с 11.00 до 12. 00 Гурджиев играл как бы сам с собой. Горничная Мадлен давно привыкла к странностям этого немолодого господина из России. Она машинально постучалась в двустворчатую старинную дверь и, получив ответ, тут же раскрыла ее, затем, пройдя буквально пару шагов, она как вкопанная застыла на месте с подносом с одной увесистой чашкой кофе то ли от ужаса, то ли от изумления. Она своим взглядом уткнулась в спину… медведя, игравшего в шахматы. Оцепенение длилось, быть может, несколько мгновений, показавшихся француженке вечностью. «Мадлен, что с Вами случилось? – Гурджиев, недоумевая, резко обернулся и на его лице засветилась улыбка, вдруг сделавшая комичными его всегда строгие и серьезные усы. – На сей раз, надеюсь, с корицей у Вас все нормально». Горничная словно очнулась от оцепенения: «Все хорошо, господин Гурджиев!» – и положив на поднос уже раньше выпитые две чашки кофе, которое мастер пил ежедневно и в больших количествах, памятуя о своих скитаниях в младые годы по востоку, как ужаленная выскочила из шахматной залы. Прерванные щелчки шахматных часов мерно продолжились: «О, мой Бог, – подумала про себя Мадлен, – каких превратностей еще ждать от этих русских? Учитель танцев всегда казался странным, к тому же часто разговаривает по-русски с кем-то невидимым; но такое…». Слушавшая волшебные бабушкины сказки в деревне под Лионом Мадлен никогда их не воспринимала слишком беспечно, как многие ее ровесницы, ставшие социалистками и феминистками, но столкнуться лицом к лицу. Впрочем, Мадлен вскоре успокоилась, внушив себе, что ей привиделось: кроме того, хозяин в этот день опять давал званый обед с советскими разносолами для гостей из Англии и обитателей школы, а потому от нее потребовались распоряжения по кухне, где работали два алжирских араба, Хуари и Музафар, которых часто упрекал господин Гурджиев за их леность…

А в это время за резными двустворчатыми дверьми шахматной залы продолжался напряженный сеанс телепатической игры Гурджиева с некоей незримой сущностью. Стало заметно, как нервничает мастер суфийских танцев. Еще несколько ходов и его положение стало безнадежным: по лбу, изрытому морщинами, градом стекали крупные капли пота, но самообладания он не терял. В последний раз щелкнули шахматные часы, последовал ход и голос зычно произнес как бы изнутри Гурджиева: «Мой друг, Вам – мат. Переверните доску. А в остальном Вы исчерпали свое время и новой партии у нас уже не предусмотрено. Вы возвращаетесь в Зерван Акарану, а Вашу судьбу будет решать Совет небожителей». «Иосифу, Сасо, будет без меня сложно», – несколько обескураженно ответил мастер мистического танца. «Ему тоже осталось не так много, хотя и в оставшийся срок он успеет наворотить много трагических глупостей и роковых несуразностей. Итак, удачи. Вы – замечательный игрок и с Вами мне было интересно. Говорят, людская молва Вас нарекла моим младшим племянником. Как забавно, не правда ли, племянник Люцифера. И вы с Александрой Гречаниновой даже ухитрились назвать своего сына в честь меня Люцианом; ну, конечно, крестили его в честь Святого Лукиана Антиохийского. А что, хитрец, может, попробуем и сразимся, как в поэме у ваших англосаксов, которыми я целиком уже овладел, человек-медведь, поражающий дракона!.. Но Вы, к сожалению, человек и уже не медведь.

ЧЕ-ЛО-ВЕК!!! Если же говорить о моей родне, то у меня есть только старший брат, которому вы поклоняетесь. Это Иисус Христос. Беда только в том, что Он рожден, а я, как и вы все, сотворен. И все же я признаю наше сотрудничество плодотворным, особенно в том, что касается наших совместных «Рассказов Вельзевула своему внуку». Вы тогда лихо обвели меня вокруг пальца посулом еженедельных шахматных сеансов, чтобы не подписывать со мной договор, как это сделали Фауст, современный композитор Шёнберг, да и много кто еще среди тех же пресловутых англосаксов, в том числе и Ваших учеников. Ваша музыка, написанная совместно с Фомой фон Гартманом, божественна; но она недооцененная, поскольку людям нравится больше вакхическая оргиастическая какофония Нововенской школы вместе с тем же Шёнбергом, которая отражает мои реальности. А у вас с Гартманом все гармоническое и орфическое, а стало быть, божественное. За сим я откланиваюсь, мой друг. Надеюсь, не очень утомил Вас своими откровениями. Прощайте, хотя и не исключаю там нашей возможной встречи, ну и, конечно же, игры. Не отрицаю вероятность того, что Вам придется воспользоваться моим гостеприимством». «Какой же все-таки у него прекрасный русский язык, – подумал, вдруг резко смирившийся с ближайшей будущностью и мгновенно успокоившийся Гурджиев, – прямо как у нашего гимназического учителя из Карса Федора Стефановича Кастальского, сына благочинного из Курской губернии».

Приоратский замок в Авоне-Фонтенбло, где в 1940-е гг. располагался Институт гармонического развития человека Георгия Гурджиева. Современный вид. Ныне здесь дом престарелых

О смерти Гурджиева ходят легенды, как правило, довольно позднего происхождения, вышедшие из среды его сторонников или считающих себя таковыми, но по существу ими не являющимися. Эти анекдоты, к сожалению, распространяемые многими книгами и статьями, нет смысла комментировать, когда мы располагаем свидетельством последних часов его жизни со стороны его ученика и его лечащего врача доктора медицины Уильяма Дж. Уэлча:

«Я вижу его истощенное тело, прислоненное к краю больничной койки, его ноги раздвинуты, его крошечные ступни в тапочках покоятся на стульях, стоящих по бокам от меня с обеих сторон. Я сидел между ними на скамеечке для ног, глядя на него снизу-вверх, когда готовился выпустить часть жидкости, раздувавшей его живот, давившей на диафрагму и тем самым затруднявшей дыхание. Его красная феска была сдвинута набок на его смуглой лысой голове, пальто из верблюжьей шерсти было наброшено на плечи.

Пожилая русская медсестра склонилась над ним, ее рука поддерживала его, пока он жонглировал маленькой чашечкой горячего черного кофе и деревянным мундштуком для сигарет. Два молодых врача помогали мне вместе с чопорной шотландской медсестрой <…>.

“Только если вы не устали, доктор”, – сказал он, его дыхание было затрудненным, а печальные глаза тепло смотрели на меня сверху вниз. – “Продолжайте”.

Он усмехнулся, когда я сказал ему: “Не только никогда раньше в этой больнице, но, возможно, никогда раньше нигде не было такой сцены”. Даже в экстремальных ситуациях у него был вкус к абсурдности человеческой драмы.

Чему можно научиться из смерти человека, который действительно был человеком? Он жил с неизбежностью своей смерти, которая была для него повседневной реальностью, и все же он жил, если вообще когда-либо жил человек в столь полной мере <…>».

И далее:

«Я слышал, например, и даже видел в печати, что его тело было еще теплым много часов после его смерти, а его веки подняты, и он смотрел на все как бы зрячими глазами. Его тело подверглось бальзамированию в течение нескольких часов после его смерти, будучи перенесенным в маленькую часовенку на заднем дворе госпиталя, где оно пролежало в таком состоянии по русскому обычаю в течение нескольких дней перед заупокойными службами в русском православном соборе на улице Дарю. Оттуда тело было перевезено для захоронения в Фонтенбло за пределами Парижа, недалеко от замка в Авоне, где размещался его Институт гармоничного развития человека.

Похороны Георгия Гурджиева 31 октября 1949 года. Валун как медведь

Действительно несколько сот человек около часа молча и неподвижно отстояли под куполом собора, ожидая прибытия тела: священников искренне тронуло необычное зрелище большого количества людей в настолько смиренном состоянии духа.

Незапланированная задержка объяснялась возникшими техническими трудностями с доставкой гроба. Верно и то, что в конце церемонии отпевания огни в этом квартале Парижа внезапно погасли, и многие восприняли это событие как нечто большее, нежели случайное отключение электричества, почитая последнее предзнаменованием» (отрывок взят из издания: Dr. Welch’s autobiography, What Happened in Between: A Doctor’s Story, New York: George Braziller, 1972, pp. 132–142).

Георгий Иванович Гурджиев скончался от рака 29 октября 1949 года в американском госпитале, располагавшемся в парижском пригороде Нёйи-сюр-Сен, и был отпет в кафедральном соборе Святого Александра Невского Русской православной церкви заграницей французской столицы, где до сих пор поминается в день своей смерти.

Игра увенчана завершением: ее участники и зрители испытали катарсис, ради которого скитался, трудился и жил, исполняя свою миссию, «пчелиный волк», человек-медведь Георгий Гурджиев, сам создававший и охранявший сладкую сущность познания. Его шахматные часы замерли на плане земного бытия.

О Гурджиеве можно много говорить, но, если и чего он меньше всего заслуживает, так это риторики, которой, увы, увлеклись многие о нем пишущие лица, присваивающие мастеру мистического танца мировоззрение, никогда им не разделяемое, и приключения, никогда им не пережитые. Вместо вдумчивого исследования наследия нашего великого соотечественника публикуется некий подметный дневник Гурджиева, написанный по стилю уже явно в наше время и переполненный профанической всячиной, хотя известно, что никакого дневника адепт эзотерического христианства после себя не оставил. Подобную роль играет и роман «Георгий Гурджиев. Русский лама» (М.: АСТ-Пресс Книга, 2005) известного и уже ушедшего из жизни писателя Игоря Минутко (1931–2017), хотя никаким ламой, ни даже суфием Гурджиев не являлся, а просто использовал трансовые практики суфиев в своей деятельности и ухитрился не вступить ни в одну из русских франкмасонских лож. Несмотря на свое действительно широкое учение, продиктованное, вероятно, не без влияния некоей духовной сущности, сам учитель танцев формально и в действительности оставался православным христианином, принадлежа к РПЦЗ. Ну а если по существу, то его доктрина есть завершение герметических трактатов поздней античности, в которых все духовные и вещественные явления жизни рассматриваются как сугубо разреженная в первом случае, а во втором – более грубая материя, питающая собой и вибрационные волны, порождающие звук, гармонию, октавы, и уплотняющаяся в своей инволюции до самого плотного минерального царства. К тому же, концепция излучения у Гурджиева, благодаря которому созданы миры, соответствует эманации в платонической и неоплатонической философии. И вот ведь еще что: закон Трех мистика из Карса говорит о первоначальном толчке, а стало быть, может предполагать и теорию большого взрыва современной астрофизической космологии. Разумеется, легче сочинять небылицы и собирать слухи о пребывании Гурджиева в Шамбале и Агартхе, нежели размышлять о фундаментальных основах его мировоззрения, простирающихся за линию горизонта современного научного видения и, возможно, в будущем способных объяснить главные вопросы космического мироустройства.

Ну а теперь как иллюстрацию вездесущей материи, перешедшей на следующую эволюционную ступень, увлекаемой ввысь с душой мастера Георгия Гурджиева, восходящей к неведомым Трем, к Святой Троице, произнесем стихотворение выдающегося русского поэта-эмигранта Владислава Ходасевича, написанное в 1918 году в память его павшего на фронте Германской войны друга:

Ищи меня в сквозном весеннем свете.

Я весь – как взмах неощутимых крыл,

Я звук, я вздох, я зайчик на паркете,

Я легче зайчика: он – вот, он есть, я был.

Но, вечный друг, меж нами нет разлуки!

Услышь, я здесь. Касаются меня

Твои живые, трепетные руки,

Простёртые в текучий пламень дня.

Помедли так. Закрой, как бы случайно,

Глаза. Ещё одно усилье для меня —

И на концах дрожащих пальцев, тайно,

Быть может, вспыхну кисточкой огня.

24 июня 2023 года

Приложение, или «Поперечный» очерк, соединяющий всю связку

Зосима панополитанский как родоначальник классической алхимии

Зосима Панополитанский (по-гречески: Ζώσιμος ὁ Πανοπολίτης) является египетским алхимиком и гностиком, родившимся в Панополисе в Верхнем Египте и жившим на рубеже IV-го столетия нашей эры.

Зосиме с другими александрийскими алхимиками принадлежит заслуга преобразования архаических перегонных аппаратов в настоящие и дееспособные алхимические аламбики. Дошедшие до нас манускрипты Зосимы сохранили рисунки подобных аламбиков и впервые предоставляют описание их различных частей. Особенно важно то, что именно эти рукописи стали отправной и основополагающей точкой развития средневековой европейской и арабской алхимии в течение будущих почти пятнадцати столетий. Согласно герметической традиции, которой следовал Зосима, все сущности складывались из soma (тела) и pneuma (летучей части, духа). Следовательно, алхимическая операция в отделении посредством огня, в особенности благодаря дистилляции (перегонке) и сублимации (возгонке), духа от тела. Затем речь шла о сочетании духов с основной сущностью (называемой божественной водой, то есть ртутью) для получения золота и серебра, в высшей степени благородных металлов, которые бы не видоизменялись при соприкосновении с воздухом и водой. Все это должно было производиться не в целях тщеславного личного обогащения, но для духовного поиска внутреннего самосовершенствования и исследования образующих начал материи. И поскольку посредством перегонки алхимик старался отделить дух от тела сущности, постольку и гностики той эпохи пытались освободить человеческую душу, узницу материального тела. Значит, что вполне логично, на Зосиму Панополитанского оказали сильное влияние как эллинистический герметизм, так и христианский гностицизм, два духовных течения, процветавших в тот период в Египте.

Греко-египетский алхимик Зосима Панополитанский

Кроме того, в сохранившихся и искаженных книгах Зоситы описаны определенные практические приемы: «фиксация», или затвердение, Hg – вероятно, изготовление ртутных амальгам, «тетрасомата». Им изложены приемы имитаций Au и Ag и высказана идея о философском камне – гипотетическом веществе, способном превращать неблагородные металлы в золото и серебро. Зосима описал ряд алхимических приборов, процесс образования ацетата свинца и указал на его сладкий вкус.

Если не углубляться во все символические и практические тонкости Царственного Искусства, доведенные до совершенства в течение многих столетий, то приходишь к выводу: заложенные Зосимой основы алхимической философии в своих оперативных началах те же самые; они проходят красной нитью через арабских алхимиков к Фламелю, Парацельсу, Виженеру, Эспанье, достигая классика алхимической философии XX-го столетия Фулканелли.

О жизни Зосимы и химии. Свидетельства источников

Но что нам известно о жизни Зосимы? Выше мы говорили, что он предположительно родился в Панополисе, в ту пору городе, находившемся на правом берегу Нила и располагавшемся в 130 километрах к югу от Ассиута. Панополис являлся городом знаменитого древнегреческого божества Пана (Πανος πολις). Оставаясь греческим культурным центром Верхнего Египта, этот город прославится своей приверженностью греко-египетскому язычеству в Византийский период истории.

О национальности Зосимы ведутся споры. Одни исследователи полагают, что он был египтянином, другие считают его греком. Израильский исследователь Рафаэль Патай (1910–1996) предположил, что Зосима происходил из александрийских халдеев, то есть евреев, поскольку владел еврейской письменностью и хорошо разбирался в иудео-христианской символике. Не исключено, что Зосима являлся крещенным евреем и прошел курс обучения в Александрийской Дидаскалии, знаменитом христианском Огласительном училище.

Из его биографии нам известно еще следующее: он путешествовал по Нижнему Египту, так как в своих сочинениях ставит вопрос о древних святилищах Мемфиса и Серапеума Александрийского. В своем трактате О букве Омега Зосима делает аллюзию в отрицательном смысле на некоторую личность, являющуюся, как представляется, Манесом, основоположником манихейства. Эта религия была осуждена в 302 году эдиктом императора Диоклетиана, и предполагается, что вышеназванный трактат Зосима написал немногим позже этого времени.

В византийскую эпоху греческая энциклопедия Суидаса конца IX столетия посвящает Зосиме небольшую статью данного содержания: «Зосима Александрийский, философ. Химические сочинения (Χημευτικα, khêmeytika), посвященные Феосевии, его сестре: они разделены в алфавитном порядке на 28 книг, и некоторые их называют «Ловкостью рук»; равно он оставил жизнеописание Платона».

Константинопольский патриарх и энциклопедист Фотий (820–896) говорит о «химических сочинениях Зосимы»: ‘απο των χυμευτιχων Ζωσιμου λογων’. Для обозначения этой дисциплины поздний греческий язык колеблется между разнообразными написаниями: χημεια (khêmeia), χημια (khêmia), χυμεια (khumeia), χυμια (khumia).

Разумеется, только ретроспективно мы применяем понятие алхимика к Зосиме. Греческое определение, обозначающее химию, было заимствовано намного позднее жизни Зосимы в арабском языке с артиклем «аль» – al Kīmija, в результате чего благодаря средневековой латыни слово алхимия пришло и в европейские языки. С другой стороны, Зосима называет свою деятельность «Искусством» (tekhnê, τεχνη), характеризуя ее иногда как «божественной» (theia, θεια); иногда как священной (iera, ιερα).

Царственный путь Зосимы

В своем Завершающем Отчете (I, 8) Зосима, обращаясь к Феосевии, указывает Царственный путь алхимии посредством внутренней сосредоточенности (благодаря отсутствию всякого беспорядочного смятения), искоренения страстей и жертвоприношений демонам. Совершенство души достижимо в осуществлении этих трех практик, после становится возможным крещение в чаше (Божественным Духом) для воссоединения со своей фратрией (тайным герметическим сообществом). Ведь, согласно Зосиме, путь алхимии для получения естественных тинктур заключается в познании себя и Бога. Итак, не напоминает ли нам вышеупомянутое крещение поздний квази-алхимический ритуал

Огненного Крещения рыцарей-тамплиеров? Не представляется ли нам такой подход к трансмутации металлов, полностью проникнутый гностическими и герметическими доктринами, аллегорией очищения и искупления? Герметический тигель подобен крестильной купели, а ртутные и серные испарения ртути сродни очищающей воде баптистерия: ими искупается и очищается гностический посвященный. Зосима обращается к герметическому символу «чаши» или тигля, образа Божественного Духа, благодаря которому посвященный Гермес был принят и очищен в ходе визионерской аскезы, пересекая небеса и трансцендентные пространства. Эти идеи духовного крещения водой трансцендентной «Плеромы» характерны для христианских гностических текстов, обнаруженных в Наг-Хаммади, месте, расположенном в 75 километрах на юг от некогда существовавшего Панополиса.

Кроме того, в своей теории и практике Зосима опирается на доктрину симпатий и антипатий (Περι συμπαθειων και άντιπαθειων: некоторые симпатии и антипатии камней, растений и животных), идущую от своего предшественника Болоса из Мендеса (Псевдо-Демокрита) и затем возобновленную и позднее стоиком Посидонием из Апамеи.

Возрождение Уробороса. Зосима как один из протагонистов Философии Всеединства, ставшей известной в XIX-м столетии

На самом деле формулой органического единства бытия как универсума мы обязаны Зосиме Панополитанскому. Она опубликована в его «Подлинных воспоминаниях» (Zosime de Panopolis, Mémoires authentiques, VI: (Diagramme), trad. Mertens p. 22, Les Alchimistes grecs, «Les Belles Lettres», 2002):

«Единое Универсально; благодаря себе оно Универсально и к нему возвращается Универсальное; и если бы оно не содержало в себе Универсального, то Универсальное никогда бы не существовало».

«Ἓν τὸ πᾶν καὶ δι’ αὐτοῦ τὸ πᾶν καὶ εἰς αὐτὸ τὸ πᾶν καὶ εἰ μὴ ἒχοι τὸ πᾶν οὐδέν ἐστιν τὸ πᾶν’.

Единое является змеей [уроборосом, змеей, кусающей свой хвост, той, которая обладает ios [фиолетовой тинктурой (?), последним этапом после почернения, отбеливания, пожелтения] после двух приготовлений [почернения и отбеливания?]».

Эта формула сопровождалась диаграммой уробороса.

Согласно исследовательнице Мишель Мертенс, «засвидетельствованный в Месопотамии, уроборос встречается особенно в Египте, начиная с очень древнего периода: он упоминается уже в Текстах Пирамид. Первые художественные изображения восходят к XVIII-й династии». У гностиков он символизирует «цикл всякого становления в своем двойном ритме: развитии Единого во Всем и возвращении Всего к Единому» (H. Leisegang, La gnose (1951), trad., Paris, Payot, 1951, p. 81). Зосима является первым из алхимиков, кто стал использовать символ уробороса.

Ныне считается, что формула «Единое Универсально» («Ἓν τὸ πᾶν») не принадлежит Зосиме, а восходит к самым отдаленным эпохам; он сам ее приписывает легендарному основателю алхимии, мифическому Химесу (Хаму?).

Впрочем, вот, что гласит отрывок греческой рукописи, приписываемой Зосиме Панополитанскому, о самом символе Всеединства:

«Вот тайна: змея, пожирающая свой хвост, состав, поглощенный и расплавленный, растворенный и превращенный брожением. Он становится тёмно-зелёным и переходит в золотистый цвет. От него происходит красный цвет киновари. Это Киноварь Философов.

Его чрево и спина желты, его голова темна и зелена. Его четыре ноги – четыре стихии. Его три уха – поднявшиеся пары.

Одно снабжает другое своею кровью, одно зачинает другое. Сущность радуется, сущность очаровывает сущность, и это не потому, чтоб обе были противоположны, но потому, что это одна и та же сущность и происходит из себя самой с трудом, с большим усилием.

О, мой друг! Приложи свой ум к этому и ты не впадешь в ошибку. Но работай серьезно и с прилежанием, пока не увидишь конца.

Уроборос из рукописи Зосимы Панополитанского

Змей (вещество) простёрся у порога, он сторожит этот храм и овладел им. Убей его, обдери кожу и, содрав ее вплоть до самых костей, устрой из неё ступени для входа в храм. Войди в него и ты найдёшь желанное. Потому, что его жрец, вначале медный человек, изменил свой цвет и природу и стал серебряным. Через несколько дней, если ты хочешь, найдёшь его превратившимся в Золото».

«<…> пустившись странствовать, встретил я между двумя горами важного господина, на котором был серый плащ, а на голове – черная шляпа. На шее его был завязан белый шарф, а талия стянута желтым поясом. Обут он был в жёлтые сапоги» (Пуассон, 1914–1915, № 4–5, с. 5).

С другой стороны, Зосима в своем сочинении «Имуф» в честь египетского Бога Имхотепа, которое цитирует византийский хронист начала IX-го столетия Георгий Синкелл в своей «Избранной хронографии» (᾿Εκλογὴ χρονογραφίας) (Georgii Syncelli Ecloga Chronographica / Ed. A. Mosshammer. Lpz., 1984; p. 13–14), сообщает следующее о происхождении алхимии:

«Святое Писание говорит, что существует известный род демонов, имеющих сношения с женщинами. Гермес говорит о них в своих книгах о Природе. Древнее и Священное Писание рассказывает, что некоторые ангелы, увлечённые любовью к женщинам, сошли на землю и научили их тайнам Природы. По этой причине ангелы были прогнаны с неба и осуждены на вечное изгнание. От этой связи родилось племя великанов. Книга, по которой они учились Искусству, называлась Хема. Отсюда – имя Хема – Алхимия, прилагаемое к Царскому Искусству по преимуществу».

Исходя из всего вышеизложенного, мы можем подвести определенный итог. С одной стороны, Зосима Панополитанский, вероятно, принадлежал к эллинистической иудео-христианской культурной и религиозной среде Александрии; с другой стороны, Зосима оказался ключевой фигурой в передаче оперативно-философической традиции древней алхимии, идущей от Гермеса, Моисея, Марии Еврейки, Болоса из Мендеса (Псевдо-Демокрита), Посидония Апамейского и др., последующей арабской и европейской алхимии, став тем самым ее основоположником. Сюда стоит еще отнести, что терминология Зосимы уже близка понятийному аппарату средневековых алхимиков.

В философской и символической сфере это возрождение герметической философии Всеединства и ее главного метафорического выражения – змеи, кусающей свой хвост, которая обладает как практической (последовательность Великого Делания), так богословско-мистической интерпретацией. Значит, к Зосиме Панополитанскому могут восходить многие философические школы гностической направленности, активно использовавшие алхимический аллегоризм, завершающиеся в доктрине Синархии Антуана Фабра д’Оливе и Александра Сент-Ив д’Альвейдра, философии Всеединства Владимира Соловьева и даже в различных направлениях современного синкретического учения Нью-Эйдж, пытающегося сочетать в себе все религиозные традиции человечества. Заключение может показаться слишком парадоксальным. Но не стоит этому удивляться, ведь однажды сохраненный древним философом символ или оброненное им лаконичное изречение на весах вечности перевешивают огромные тома научных толкований на них.

Примечания

1

Прим. Имена и фамилии героев этого реального события из жизни автора, произошедшего в поезде «Москва-Кисловодск» почти тридцать лет назад, были несколько изменены.

2

Примечание. Рассказ основан на реальных событиях.

Content

Владимир Анатольевич Ткаченко-Гильдебрандт
Сад сходящихся троп, или Спутники Иерофании
Вторая связка философических очерков, эссе и новелл

В поиске смысла понятия времени

Разминулись: или две несостоявшиеся во времени и пространстве встречи

Обретенная и вновь утраченная библейская книга. История пророка Ламуила

«Бывший подъесаул», или… О красном мамлюке замолвите слово?

Дверь в Аркадию

«Император мертв… да здравствует император!», или Темная сторона истории рыцарства

Роза, проросшая из-под глыбы

Брошенный корабль, или… На границе жизни со смертью и по-над пропастью

Человек с гениальностью сумасшедшего

Золотое яблоко Ньютона, или Встреча на росстанях

Красный дервиш и «бахадури сабз»: смеющийся и ухмыляющийся камень

Сад сходящихся тропок, или Послесловие послесловий Новелла-эпитафия

Прикосновение заката, или Книга беспредельного времени

Затерянная застава, или На том рубеже, где растворяется время

Жан-Мари Рагон. Жизнь, обращенная к древней Троичной мистерии

Фабр д’Оливе и преодоление пифагорейского пантеизма

«Человек желания»: от доктрины учителя к началу мартинистской антропологии

Путешествие к истокам древнегреческого пантезима

Шахматные часы

Приложение, или «Поперечный» очерк, соединяющий всю связку Зосима панополитанский как родоначальник классической алхимии

Примечания