Крестьянские восстания в Советской России (1918—1922 гг.) в 2 томах

Том первый

Петр Алешкин

Юрий Васильев

© Петр Алешкин, 2016

© Юрий Васильев, 2016

ISBN 978-5-4483-4938-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Введение

Актуальность темы книги обусловлена переходным состоянием постсоветского российского общества, неопределенностью ориентиров и приоритетов (в идеологии, теории) в отношении экономического и социального будущего в новой России. Сложившаяся переломная ситуация в определенной мере схожа с процессом вхождения России в европейское капиталистическое сообщество в конце XIX – начале XX в. Сегодня интеграция в глобальную капиталистическую систему, вступление России в ВТО, как и в условиях индустриального и монополистического капиталистического развития более столетия назад, поставила страну перед необходимостью модернизации. Важнейшим условием успешных преобразований, как показывает исторический опыт, является определение субъектов и источников модернизации. В данных условиях вопрос о крестьянстве как производителе материальных благ для всего общества вновь становится одним из ключевых.

В современном россиеведении крестьянский вопрос выступает основополагающей проблемой, в которой нашли отражение все основные конфликты российской истории. Взаимодействие крестьянства и власти (государства), как значимых субъектов модернизационного процесса в истории России, являлось комплексом экономических, социальных, политических, духовных проблем. Подобное взаимодействие в форме единства власти и народа, государства и общества должно выступать одной из основ модернизации. Дальнейшая судьба российского крестьянства связана с решением продовольственной, сырьевой и других глобальных проблем в современном мире. Однако, как свидетельствует российский опыт, отношения крестьянства и государства нередко проявлялись в виде отчуждения власти и народа, сводились к гражданскому неповиновению и сопротивлению, создавали реальную угрозу для государственной власти, проявлялись очередной российской смутой. Поэтому государственная политика в отношении крестьянства должна основываться на исторических уроках, учитывать просчеты и ошибки политики власти в условиях переломных преобразований исторического прошлого, опыт преодоления конфликтных ситуаций и протестных настроений.

Изучение послереволюционных преобразований в России в условиях становления Советского государства является актуальным для сегодняшней России: в условиях изменения системы власти проявляются протестные настроения, возникают протестные явления. Данные явления сегодня («народные гуляния», «марши миллионов», лагеря «оппозиции», «панк-молебны» и т.п.), позиционируемые в качестве социального протеста, иногда пытаются соотнести с выражением масштабного народного протеста в российской истории. Однако подобные акции, не выходящие за пределы Садового кольца, типологически не имеют ничего общего с историческим опытом народного протестного движения в России.

Анализ и учет опыта протестного движения российского крестьянства, составлявшего 4/5 всего населения России, против государственной политики, получившей название «военного коммунизма», в 1918—1921 гг. и ее последствий в 1921—1922 гг., поможет найти оптимальные варианты укрепления государственности. Крестьянский протест, создавший угрозу государству (продовольственную, сырьевую, политическую, военную) вынудил государственную власть к поиску новых путей выхода из глубокого общественного кризиса, в котором оказалась страна. Изучение данной темы позволяет познать природу российского крестьянства как большой социальной группы, выявить его интересы и настроения, отношения крестьянства с другими социальными группами и слоями российского общества, определить пути привлечения крестьян к решению государственных задач.

Крестьянское протестное движение в Советской России в послеоктябрьской истории – недостаточно изученная страница исторического феномена, именуемого советским обществом. В период советской истории тема крестьянского протеста в условиях послереволюционной России оказалась под запретом. Поощрялось изучение крестьянского неповиновения власти лишь в период феодализма и самодержавия, причем любые формы сопротивления рассматривались как формы классовой борьбы и двигатель исторического прогресса. Изучение событий прошлого сопровождалось созданием многочисленных мифов и легенд, искажениями исторической реальности и даже фальсификациями. В период создания различных мифологем формировалось обличительное восприятие крестьянских протестных явлений в общественном мнении: так появились антоновщина, махновщина, мироновщина, сапожковщина, серовщина, роговщина, лубковщина, соловьевщина и др. В подобном контексте причастные к крестьянскому сопротивлению становились бандитами, крестьянские восстания – кулацкими, эсеровскими и белогвардейскими. Однако сегодня вполне уместно употребление приведенных терминов в качестве знаковых феноменов, обозначающих реальные социальные явления прошлого.

В условиях постсоветской России проявилось обратное явление – увлечение поиском сенсаций и трагических картин «братоубийственных сенсаций», отягощенных политической и пропагандистской риторикой. Сегодня нередко авторы акцентируют свое внимание на отдельных фактах, которые будоражат сознание, вызывая эмоциональное восприятие истории крестьянского движения, но не создают полной и объективной картины. Пафосные сравнения крестьянской войны в Советской России по размаху и последствиям с крестьянскими войнами, имевшими место в отечественной истории (в период Смуты начала XVII в., С. Разина, Е. Пугачева) создают не более чем формальное сходство.

Объективное исследование крестьянского протестного движения в масштабе всей страны в 1918—1922 гг. связано не только и не столько с описательной стороной отдельных восстаний, выступлений, волнений – важнее выявить, какими причинами было вызвано крестьянское протестное движение не в отдельных регионах, а повсеместно во всей стране, исследовать природу социального, экономического и политического протеста. В данном случае не обойтись без раскрытия природы такого явления в ранней советской истории, как политика военного коммунизма, выяснения причинно-следственных отношений политики военного коммунизма и крестьянской войны в России. Несомненный интерес представляет типологическая характеристика крестьянского движения.

Актуализация объективного исследования изучаемой темы обусловлена сегодня также международным фактором. В постсоветской истории отмечается повышенное внимание к созданию национальной истории самостоятельных государств, образованных на территории республик бывшего СССР. Данный процесс нередко сопровождается стремлением к героизации и преувеличению значения многих страниц советского прошлого, смещению трактовок в угоду политическим и идеологическим соображениям новых элит, что искажает историческую реальность. Так, сегодня в государствах Средней Азии история басмаческого движения получила известную долю сомнительных интерпретаций. Попытка создания нового мифа о якобы едином повстанческом движении в Советской Украине направлена на пропаганду иллюзии общеукраинского «народно-повстанческого движения». Можно предположить, что еще предстоит трудный и долгий путь согласования взглядов, подходов, а также поиска компромиссов в изучении советской истории.

Объектом изучения является крестьянство как большая социальная группа в Советской России, объединенная общими экономическими и политическими интересами, оказавшая существенное влияние на социально-экономическую и политическую ситуацию в стране в условиях послереволюционной России и начала строительства Советского государства.

Предметом исследования выступает, с учетом хронологических и территориальных рамок, крестьянское протестное движение как исторический феномен. Крестьянское движение понимается автором диссертации как разновидность социального движения[1]. Под этим понятием подразумевается движение социальной группы (класса), обусловленное недовольством своим положением, которое ставит определенные цели. Социальное движение зависит от социальных факторов, которые его порождают, и является попыткой разрешения насущных социальных вопросов. Социальное движение в качестве совокупности продолжительных массовых коллективных действий социальной группы, связанных с удовлетворением и обеспечением групповых или общественных интересов и потребностей, ставит своей целью осуществление социальных изменений или предотвращение перемен (протест) посредством социальной борьбы на основе общих интересов. Крестьянское движение включает массовые коллективные действия по реализации интересов крестьянства как социальной группы (класса).

Социальное движение принимает различные коллективные формы: от стихийных взрывов неорганизованных выступлений до организованных и более или менее ясно сформулированных программ. Чем больше в социальном движении проявляется элементов сознания, тем более социальное движение принимает характер стремления к лучшему будущему. В историческом процессе социальное движение выражалось в форме крестьянских войн (высшей формы социальной борьбы крестьянства), восстаний (массовых вооруженных выступлений), волнений (локальных, местных и непродолжительных вспышек крестьянского протеста), выступлений (единичных проявлений крестьянской активности), бунтов (спонтанных, стихийных взрывов протеста). Крестьянская война выражает уровень крестьянского протестного движения, который становится проблемой государственной значимости, создавая для государства угрозу, вызов. В крестьянской войне взаимодействует комплекс протестных аспектов: земельный, продовольственный, религиозный, национальный, военный, мотивационный и др. Под повстанческим движением понимаются действия вооруженных отрядов восставших крестьян с конкретными лозунгами. Повстанцы – участники вооруженного крестьянского восстания.

Хронологические рамки книги охватывают период с весны 1918 г., ознаменовавшейся началом политики военного коммунизма, до конца 1922 г., когда протестное движение вследствие объективных и субъективных причин утратило активные формы повстанческого сопротивления. В рамках указанного периода выделяется поэтапный переход к нэпу, начавшийся в марте 1921 г., в значительной степени отягощенный последствиями политики военного коммунизма.

Территориальные рамки работы включают Советскую Россию (с июля 1918 г. – Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика). В условиях начала строительства Советского государства, до принятия первой Советской Конституции в официальных документах использовались различные государственные наименования России (Российская Советская Республика, Страна Советов, Советская Республика, Российская Федеративная Республика и др.). Последовательное изучение темы обусловило необходимость расширения территориальных рамок и включение также Советской Украины (Украинская Советская Республика, Украинская Социалистическая Советская Республика). Советское государство до образования СССР в декабре 1922 г. представляло собой своеобразное федеративное государственное образование советских республик. В июне 1919 г. был принят декрет ВЦИК об объединении Советских Республик, включая Россию и Украину. В соответствии с ним произошло объединение республиканских органов военной организации и военного командования, СНХ, наркоматов финансов, труда, путей сообщения. «Союзный рабоче-крестьянский договор между РСФСР и УССР», утвержденный VIII Всероссийским съездом Советов 28 декабря 1920 г., оформил вступление республик в военный и хозяйственный союз. Объединенными стали комиссариаты военных и морских дел, ВСНХ, внешней торговли, финансов, труда, путей сообщения, почт и телеграфа. Эти комиссариаты входили в состав СНК РСФСР, а в СНК УССР имели своих уполномоченных. Партийное руководство осуществлялось ЦК РКП (б), военное – РВСР и Главкомом РККА, хозяйственно-экономическое – наркоматами РСФСР, что обусловило проведение единой экономической и военной политики на всей территории Советской власти.

Целью исследования является выявление, на основе комплексной характеристики крестьянского протестного движения, его природы, динамики и социально-политического значения в условиях политики военного коммунизма и ее последствий в ходе перехода к нэпу.

Для достижения данной цели определены следующие исследовательские задачи:

– на основе изучения историографических, источниковедческих, теоретико-методологических аспектов взаимоотношений крестьянства и власти (государства) выявить истоки и предтечи политики военного коммунизма в Советской России, основы механизма возникновения и распространения протестного движения крестьянства;

– осуществить исследование политики Советского государства в отношении крестьянства, посредством контент-анализа законов, постановлений правительства, решений правящей компартии, выступлений В. И. Ленина и других руководителей Советского государства и партии выяснить причины крестьянского протестного движения в России;

– дать оценку взаимосвязи протестного движения и политики государственной власти, осмыслить и обобщить процесс перерастания протестных выступлений российского крестьянства в крестьянскую войну, показать ее эпицентры на территории Советской Республики;

– выявить общее, частное и особенное в типологической характеристике крестьянского протестного движения, определить факторы и основные формы крестьянского протеста в период политики военного коммунизма;

– на примере крестьянского движения в Тамбовской губернии в условиях кульминации политики военного коммунизма определить тождественные черты крестьянского протеста, рассмотреть возникновение, развитие и подавление антоновщины;

– изучить особенности крестьянского движения в условиях Гражданской войны, осветить религиозные, национальные и региональные аспекты крестьянского протеста, его проявление в вооруженных силах Советского государства;

– раскрыть рецидивные последствия военного коммунизма в условиях перехода к нэпу и проанализировать их влияние на крестьянское движение.

Историография проблемы и источники по изучаемой теме освещены в первой главе книги «Историографические, источниковедческие, теоретико-методологические аспекты исследования».

Методологические основы исследования. Изучение крестьянского протестного движения основано на принципах научной объективности и историзма, исключающих идеологическую предвзятость в исследовании, всесторонности, системности исторического анализа, актуализации функции исторической памяти. Проблема рассматривается в развитии, на общеисторическом фоне становления советской системы в России, в контексте изменений, происходивших в экономической, политической и социальной жизни в период военного коммунизма и Гражданской войны, перехода к нэпу.

Авторы рассматривают как упрощенный и неверный взгляд оценку марксизма в качестве чуждой западноевропейской теории, искусственно и даже случайно привнесенной и насаждаемой в России. Авторское видение проблемы основано на признании того, что традиционалистские (почвеннические, общинные и даже сакральные) привычки российского крестьянина оказались созвучны многим марксистским идеям. Утопическая по содержанию марксистская мечта о грядущем коммунизме удачно легла на подготовленную (народниками, славянофилами, социалистами различных направлений и пр.) почву народных идеалов и ожиданий в российском обществе. Подобные созвучия проявились в синтетическом феномене советского коммунизма. Советский коммунизм объединил российскую традицию и идеологию коммунистической модернизации. Марксистская идея о бестоварном производстве и распределении, основанная на принципе справедливого распределения материальных благ, совпала с традиционным и консервативным образом натурального и общинного хозяйствования в российской деревне. Марксистские установки о построении бесклассовой общественной организации, ликвидации социального неравенства отвечали вековым ожиданиям устройства справедливого и гуманного общества, соответствующего пониманию правды и свободы в ментальности российского крестьянства. Советский коммунизм, целью которого являлось достижение некой идеальной высшей формы человеческого общества, создал духовную основу модернизации в России.

Изучение темы обусловило использование специальных исторических методов исследования: историко-сравнительного, проблемно-хронологического, историко-генетического, типологического, системного, синхронного, статистического, ретроспективного, метода исторической периодизации. Работа подготовлена с учетом современных методологических тенденций развития исторической науки, направленных на репрезентацию исторического прошлого (включая объяснение, интерпретацию, поиск смысла, понимание).

В исследовании темы авторы основывались на методологических традициях русской исторической школы в области социальной истории. Концептуальной основой исследования послужила теория протестного движения как явления социального (включая протестные настроения и протестные действия), разработанная выдающимся российским теоретиком истории Н. И. Кареевым. В его историологии (теории исторического процесса) нашло отражение осмысление проявления общественных конфликтов, социальных антагонизмов, в том числе в отношении сословий и других социальных групп в условиях гражданского противоборства, включая периоды гражданских войн. Для изучения и понимания проблематики протестного движения большое значение имеют кареевские интерпретации природы протеста, взаимоотношений сословий и государства, причин и факторов возникновения протестных явлений, анализ условий для трансформации отдельных протестных проявлений в социальное движение, выявление общих и особенных черт в протестном движении, мотивационных особенностей протестного движения, осмысление взаимодействия и взаимовлияния материальных, религиозных, этнических, партийных и пр. интересов социальных групп и государства, соотношение коллективных и индивидуальных форм протеста, настроений и действий, организованных и неорганизованных (стихийных) форм, оценка роли вождей в общественном движении.

Особый интерес представила методология истории В. О. Ключевского: конструкты исторических сил (включая человеческую личность, общество), их взаимодействия; народа как исторической личности и его призвания; значения государства и идеи общего отечества. Изучение социальных явлений эффективно в парадигме двух взаимосвязанных состояний – настроения и движения, в процессе взаимодействия которых одно постоянно вызывается другим или переходи в другое. В результате, по Ключевскому, исследователь получает возможность приблизиться к пониманию существа изучаемого предмета.

Для раскрытия мотивационных аспектов протестного движения привлечен социально—психологический метод изучения. Важное значение в изучении темы имеет разработанная А. С. Лаппо-Данилевским теория мотивации субъектов исторического процесса, в которой под мотивом понимается реальное основание или состояние сознания, которое обусловливает (вызывает, определяет) социальное движение. Различия в мотивах порождают соответствующие различия в действиях. Как правило, историку приходится изучать комбинации мотивов и обусловленных ими действий или результатов деятельности, направленных на достижение цели. Представление о цели, к достижению которой стремится данный субъект, предполагает необходимость комбинировать целые группы и ряды мотивов, вызывающих конкретные поступки или действия.

Новизна исследования определяется современным подходом к осмыслению методологических аспектов и эмпирического материала. На основе анализа теорий и концептуальных подходов к аграрной эволюции осуществлено выявление факторов и причинно-следственных связей в механизме взаимоотношений государства и большой социальной группы – крестьянства. Это позволило автору работы определить истоки и предтечи политики военного коммунизма в Советском государстве. Изучение протестного движения крестьянства представлено на общероссийском материале, основанном преимущественно на архивных источниках, в том числе значительном массиве документов самих повстанцев. Структура диссертационной работы отражает ее целостный и комплексный характер. В исследовании темы рассматривается общее (общность типологической характеристики всего крестьянского движения, крестьянская война как высшая форма крестьянского сопротивления), частное (эпицентры протестного движения, антоновщина как важнейшая составная часть крестьянской войны), особенное (мотивационные аспекты и влияние различных факторов на крестьянское движение, религиозные, национальные особенности крестьянского протеста, отражение крестьянских протестных настроений в вооруженных силах Советской Республики: сапожковщина, григорьевщина, Кронштадт).

Новизна исследования проявилась в следующих выводах и обобщениях.

1. Авторы книги позиционирует созвучность собственных трактовок к направлению в историографии, определяемое им в качестве модернизационного. В данном направлении выделяются аспекты в его содержании, ориентированные на современную трактовку военного коммунизма как попытку большевистской модернизации России на основе марксистской модели. Представители данного направления не отрицают влияния конкретных чрезвычайных обстоятельств на государственную политику, однако основное внимание акцентируется на осмыслении попытки модернизации Советской России. Отличие от плюралистического направления заключается в различии исследовательского методологического подхода: в модернизационном направлении используется парадигма модернизации на основе собственной идентичности.

В работе утверждается, что теоретическими предпосылками построения нового общества в Советской России являлись марксистские взгляды, сформировавшиеся в ХIХ веке в Западной Европе под воздействием невиданного ранее индустриального прогресса. По утверждению автора работы, объяснение политики большевистской власти нельзя ограничить только обусловленностью военного коммунизма трудностями военной интервенции западных стран и Гражданской войны. Советская модернизация (т.е. переход от традиционного, аграрного общества к современному) основывалась на марксистских предположениях о непосредственном переходе к социалистическому строительству через создание государственного производства и распределения. Сама модель политики военного коммунизма отражала соответствующее видение социализма в соответствии с марксистскими представлениями о всеобщей национализации и обобществлении средств производства, огосударствлении экономики, централизованном государственном распределении материальных благ. Однако применение ортодоксального марксизма к реалиям крестьянской страны, породившее в значительной степени проявления своего рода революционного ревизионизма (выраженные в ленинизме), носило утопический характер.

Теоретико-методологическое понимание изучаемой проблемы автор работы связывает с освещением знаменательной дискуссии между марксистами и их оппонентами, которая имела место на рубеже XIX—XX вв.: одно направление ориентировалось на грядущее всемерное укрупнение и обобществление крестьянских хозяйств, другое отдавало предпочтение мелкому крестьянскому хозяйству, настаивая на его живучести. Предмет данной дискуссии имел особое значение для крестьянства России как аграрной страны. В современной историографии дискуссия, имеющая важнейшее значение для понимания истоков и природы политики военного коммунизма в Советской России, до сих пор не освещена и не оценена должным образом.

В книге показана позиция марксизма: утверждались идеи о превосходстве крупного хозяйства не только в промышленности, но и в земледелии; об обреченности мелкого крестьянского хозяйства в борьбе с крупным капиталистическим производством; мелкому собственнику предрекалась неизбежная гибель. В крестьянине—собственнике марксисты видели лишь будущего пролетария. Социализм воспринимался не с перспективой сохранения индивидуального владения, а с его устранением, при этом отмечалась нежелательность насильственной экспроприации.

В марксизме не было четко сформулированной программы построения социализма. Но основные черты понимания социализма проступали в марксовой критике капитализма: отказ от частной собственности, рынка, от денег, ликвидация разделения труда между городом и деревней (это означало урбанизацию деревни путем превращения крестьян в рабочих на сельскохозяйственных фабриках или в коллективных хозяйствах). Программа будущего в марксизме вполне определенно представляла собой единый проект национализации, коллективизации и планирования, дополненный революционным принуждением. В новом общественном строе, основанном на общественной собственности, в конструкции марксизма предполагалось вытеснение мелкого производства крупным общественным. Крестьянство как класс воспринималось марксистами социальной формой феодального общества, не принадлежавшая ни к миру капитализма, ни к социализму. В условиях капитализма крестьянство, в качестве наследия феодального происхождения, рассматривалось в качестве отсталого элемента в современном обществе. В будущем социализме организация крупного производства как в промышленности, так и в сельском хозяйстве обусловливала избавление социума от крестьянской собственности.

Представления марксизма о будущем обществе воспринимаются не как научно—технический прогноз, а скорее как социальное пророчество, в котором коммунизм является идеальным ориентиром. Характеристика будущего имеет абстрактный характер – иначе быть не могло, поскольку вопрос решался в чисто теоретическом виде. О реальных социальных и экономических механизмах развития будущего общества марксисты могли рассуждать, основываясь на реальности современного ему капитализма, которая не могла подсказать ответа на этот вопрос.

Теоретико-методологическое осмысление изучаемой темы позволило констатировать, что государственная политика в отношении крестьянства должна учитывать наличие и действие объективных факторов. В книге обосновано заключение, что спор о преимуществах и достоинствах различных форм хозяйствования в аграрной сфере в условиях многоукладной экономики конструктивно решен представителями научной школы А. В. Чаянова и Н. Д. Кондратьева, разработавшими синтезированную модель аграрной эволюции. Существуют объективные пределы повальной «капитализации» в сельском хозяйстве – эту сторону специфики аграрной эволюции недооценили сторонники марксизма. Объяснение существования многоукладности форм хозяйствования на селе, в т.ч. в индустриально развитых странах, заложено во внутренней мотивационной основе хозяйственной деятельности как крупных хозяйств, так и мелких крестьянских. Эта деятельность управляется прежде всего внутренними регуляторами. Природа мотивации хозяйствования объясняет возможность и даже необходимость одновременного развития, наряду с крупными формами хозяйств, имеющими несомненные преимущества, мелких крестьянских хозяйств. Претензии И. В. Сталина на окончательную точку в споре марксистов и их оппонентов в виде объявления в 1929 г. формулы «великого перелома» (в качестве подтверждения на практике теоретического тезиса марксизма о преимуществе крупного коллективного земледелия над мелким индивидуальным хозяйствованием) являются не более чем политическим вердиктом и приговором в отношении «ученых типа Чаяновых», анафемой в адрес «чаяновщины» и «кондратьевщины» (дополненных физическим уничтожением замечательных ученых России).

Недооценка объективных закономерностей цивилизованной аграрной эволюции, которая проявилась в условиях большевистских преобразований по марксистской модели, привела к просчетам и ошибкам в идеологии и осуществлении политики военного коммунизма, следствием чего стал системный кризис в стране весной 1921 г. Освещение последствий военного коммунизма в условиях перехода к нэпу дало возможность констатировать признание большевистской властью ошибочности предположений по поводу непосредственного перехода пролетарского государства к коммунистическому государственному производству и распределению в мелкокрестьянской стране. Изенение политики, олицетворяемое с переходом от «штурма» (военный коммунизм) к «осаде» (нэп) не означало стратегической корректировки партийных установок. Доктрины большевистских теоретиков (Е. А. Преображенский, Н. И. Бухарин) ограничивались рамками марксистской коммунистической доктрины. Разногласия имели место в отношении тактических моделей в границах переходного периода от капитализма к коммунизму. Переход от военного коммунизма к нэпу в значительной мере совершался методами военного коммунизма.

2. В контексте комплексного подхода представлено многоплановое освещение причин, факторов крестьянского протестного движения, его природы в условиях начала формирования Советского государства.

Авторы работы осветил перерастание крестьянской революции 1917—1918 гг. в крестьянскую войну против политики военного коммунизма. Начало крестьянской войны авторы связывает с проявлением первого массового протеста крестьян против системы военного коммунизма (ноябрьско-декабрьские восстания крестьян в 1918 г., которые охватили почти половину территории, находившейся под контролем Советского государства), а также официальной констатацией большевистской властью появления «единого контрреволюционного фронта». В 1919—1922 гг. крестьянская война приобрела полномасштабный характер. Природа крестьянской войны на территории Советского государства оценивается авторыом в качестве войны гражданской по своему содержанию. Мощное крестьянское протестное движение охватило практически все регионы Советской Республики и создало опасность для самого государства.

На основании обобщения характеристики крестьянского сопротивления государственной политике Советского государства определены признаки крестьянской войны в период ранней советской истории: охват движением значительной территории, контролируемой повстанцами; элементы организованности в стихийном крестьянском движении: складывание единого военно-политического руководства в крупных восстаниях, объединяющего разрозненные действия отдельных повстанческих отрядов; создание повстанческой армии и штабов по руководству вооруженными повстанческими формированиями, включая сражения с регулярными армейскими частями Красной Армии; общие для всего движения лозунги, разработка и принятие социальных и политических программных документов. Постановка вопроса о взаимоотношениях социальной группы (крестьянство) и власти (государство). Крестьяне поднимались на борьбу против политики государства, а не только его местных органов (в дореволюционном прошлом крестьяне направляли оружие против помещиков, но не против государства). Такой политикой выступала единая общегосударственная политика в масштабе всей страны – политика военного коммунизма, в рамках которой получили законодательное оформление насильственные порядки для всей страны и осуществлялось ее проведение в отношении всего крестьянства страны. Вопрос об организации власти стал для крестьянства одним из ключевых: борьба не против государственной власти как таковой, а за справедливую народную власть, олицетворяемую с властью избранных народом Советов. Изменение общественного сознания проявилось не только в осознании собственной угнетенности, бесправия, обездоленности, безнадежности, не только в накоплении ненависти и неприятии государства, но и в разнообразных формах активного сопротивления, включая вооруженное. При этом характерными чертами крестьянской войны, как и в другие эпохи, стали стихийность и разрозненность крестьянских действий и в целом стихийный характер войны; массовое участие крестьянства придавало сопротивлению силу, размах и остроту; длительность войны объяснялась тем, что, будучи подавленной в одних районах, она вспыхивала с новой силой в других.

Историческое значение крестьянской войны заключалось в ее воздействии на политику государства, дальнейшее социально-экономическое и политическое развитие страны. Это проявилось в признании государственной властью ошибочности прежней политики и объявлении переход к нэпу. В то же время авторы не переоценивает проявление легитимации ряда крестьянских требований в новом Земельном кодексе, который был принят 30 октября 1922 г. и вводился в действие с 1 декабря. Новое советское земельное законодательство, по мнению авторыа, следует рассматривать не столько как победу крестьянства, как это нередко трактуется, а в качестве уступки, в духе нэпа, крестьянским интересам. Поэтому воспользоваться плодами подобной «пирровой» победы оказалось невозможно: основополагающим принципом советской земельной политики стала национализация земли – крестьянство так и не дождалось обещанной социализации; допущение элементов капитализма в экономической сфере нэпа сопровождалось одновременным ужесточением политической системы.

3. Результаты проведенного исследования дали возможность авторам работы получить обоснованные и достоверные заключения и оценки в интерпретации и понимании исторических событий и явлений, а также опровергнуть многие из до сих пор существующих мифов и искажений исторической истины. Во-первых, отмечается, что нередко возможности крестьянского протеста получают преувеличенную характеристику. В этой связи важным вопросом является оценка степени угрозы (опасности) крестьянского движения для Советского государства. Рассуждения о гипотетическом варианте объединения крестьянского протестного движения в масштабе всей страны (или хотя бы крупного региона), тем более о захвате власти в стране, по оценке авторыа, беспочвенны. Конечно, крупные протестные явления (антоновщина, махновщина, Западно-Сибирское восстание, «чапанка», «вилочное восстание», серовщина, Кронштадт и др.) создавали военную угрозу государству, отвлекали значительные военные силы Красной Армии и материальные ресурсы государства на их ликвидацию. Однако даже в условиях кульминации крестьянской войны не военная опасность являлась определяющей, а продовольственная угроза, которая могла поставить под сомнение само существование Советского государства. Парадоксально, но изначальным источником продовольственной угрозы для Советского государства являлось не само крестьянское движение, а экономическая политика самого государства. В ходе крестьянской революции 1917—1918 гг. в стране произошел экономический регресс, связанный с возвратом к натуральному, патриархальному хозяйствованию: крестьянские хозяйства в большинстве своем обеспечивали лишь потребности собственной семьи, располагая незначительными запасами товарного хлеба. «Осереднячение» деревни объективно сокращало сектор крестьянского землевладения, на котором велось товарное производство, порождало падение производительных сил. Политика военного коммунизма ускорила данный процесс: из-за незаинтересованности крестьянина в обработке земли, изъятии «излишков» сверх потребительной нормы привел к резкому сокращению посевных площадей и уменьшению крестьянских хозяйств. Не имея никакого интереса в расширении своих хозяйств, крестьянство ограничивалось производством лишь для потребности собственной семьи. Стремительный рост натуральных хозяйств подрывал продовольственную политику, построенную на извлечении «излишков», то есть реквизиций хлеба при разверстке.

Военный коммунизм, порождавший протестное движение в крестьянской среде, по сути своей работал на собственную самоликвидацию. Уход крестьян к повстанцам сокращал трудовые ресурсы в деревне. Военная цель – подавление восстаний и уничтожение повстанцев – противоречила экономическим соображениям. В опустевших крестьянских волостях (одни были убиты, другие репрессированы, третьи ушли к повстанцам) не у кого было забирать «излишки» – не стало ни излишков, ни их производителей. Возникала опасность потери источника продовольственных ресурсов. Никакой реквизиционный аппарат не был в состоянии решить данную проблему. Принуждение с использованием вооруженной силы оказывалось бессмысленным занятием, когда некого принуждать к выполнению хлебной и других разверсток, с начала 1921 г. – семенной разверстки, посевных кампаний (полного засева полей). Некому было также выполнять трудовые повинности: подвозить хлеб, заниматься заготовкой топлива и пр. У крестьян не осталось ни лошадей, ни фуража. В результате образовался своеобразный порочный круг: государственная политика военного коммунизма, являясь причиной крестьянского сопротивления, одновременно поставила государство перед чрезвычайной необходимостью ликвидации повстанческого движения, поскольку провал посевной кампании и сбора продразверстки (из-за потери производителей и сельхозпродукции) создавал реальную и постоянную угрозу голода в стране. Монополизация продовольственного дела, как задача огромной трудоемкости, предполагала наличие организованного, отлаженного и огромного государственного механизма, которого Советское государство не имело. Затраты государства, связанные с заготовкой крестьянского хлеба (изъятием и сохранением зерна и продовольствия у крестьян) и доставке его в города оказывались непомерно высоки: на современном экономическом лексиконе это означало нерентабельность всего государственного предприятия.

Во-вторых, не преодолен идеологический миф о характеристике повстанческого крестьянского движения как следствия заговоров и руководства белогвардейского офицерства. В результате изучения данного вопроса выяснилось, что «осередняченное» крестьянство, рассматриваемое в качестве господствующей части данной социальной группы, объединяло с красными наличие общего врага – Белой гвардии, пытавшейся восстановить ненавистную для крестьянства помещичью Россию. Для крестьянина главным врагом был помещик и его защитник – Добровольческая армия. Белогвардейцы в крестьянском сознании ассоциировались с бывшими угнетателями, одетыми в офицерские мундиры, которые мечтали о реставрации былой великой, единой и неделимой России. К тому же белые правительства не пыталось привлечь крестьянство на свою сторону даже обещаниями – решение земельного вопроса относилось на неопределенное будущее. Импульсивные попытки земельных реформ последнего белого правителя генерала Врангеля имели определенную ориентацию на зажиточного сельского хозяина. В этой связи рассуждения о руководстве крестьянскими восстаниями со стороны белогвардейцев не имеют оснований. Кронштадтское восстание, в котором проявился крестьянский протест, также не было белогвардейским мятежом, как утверждалось в советской легенде. Создателем данного идеологического мифа стал председатель Реввоенсовета Республики Л. Д. Троцкий.

В-третьих, в работе опровергается идеологический миф о руководстве крестьянским протестным движением со стороны эсеров. Навешивание ярлыков в адрес крестьянских восстаний как «кулацко-эсеровских мятежей» заключает в себе очевидный парадокс. IX Совет партии эсеров принял установку на борьбу с кулачеством как одну из основных партийных задач. Позиция партии основывалась на установке: организация крестьянства должна строиться на почве политической программы, а не на почве профессиональных крестьянских интересов. Крестьянские союзы создавались без участия партии эсеров. Позиция эсеров в роли «третьей силы», закрепленная IX Советом партии в июне 1919 г., выражалась в стремлении противопоставить противоборствующим сторонам в Гражданской войне – большевизму и реставрации – «трудовую демократию города и деревни» (крестьянство в первую очередь) как «третью силу». В частности, зеленое движение рассматривалась эсерами в качестве вооруженной опоры «третьей силы» для борьбы против обеих диктатур (В книге подчеркивается неправомерность отождествления зеленого движения с крестьянским движением в целом: зеленые являлись лишь частью крестьянского протеста). Однако попытка создать демократическую альтернативу в условиях борьбы на два фронта потерпела провал. Реальная невозможность становления эсеров в качестве «третьей силы» в стране, охваченной жестоким и кровавым гражданским противоборством, проявилась в отказе от любых компромиссов: исключении из возможной социальной опоры значительных протестных потенциалов в крестьянском движении в виде махновщины, антоновщины. Особенно наглядно беспомощность партии эсеров проявилась в ряде заявлений партийного руководства о непричастности эсеров к крупнейшим протестным крестьянским движениям. Трудно представить себе даже гипотетическую возможность в отношении крестьянской среды «подняться до понимания общегосударственных задач и методов борьбы» или «оформления классового самосознания крестьянства». Тем не менее осенью 1920 г., в условиях массовых и мощных протестных крестьянских выступлений по всей стране, эсеры настойчиво продолжали утверждать прежние установки. К тому же после ликвидации военных фронтов и победы Советской власти над белыми уцелевшие остатки представителей небольшевистских партий (эсеры, меньшевики) находились на учете чекистов.

Большевистская трактовка крестьянских восстаний как «кулацких», «эсеровских», «белогвардейских» была обусловлена идеологическими и пропагандистскими соображениями, а также стремлением партийных, советских, военных руководителей, чекистских органов переложить вину за собственные просчеты.

В-четвертых, В книге освещается происхождение и содержание мифа об анархистской природе махновщины, опорой которой якобы являлись кулацкие верхи деревни. Как показано в работе, его авторство принадлежало Л. Д. Троцкому, чтобы заслонить народное крестьянское содержание махновщины. Попытка Троцкого объединить в одном социальном явлении – махновщине – непримиримые стороны (анархокоммунизм и кулачество как его враг) представляется провокационной. Анархистская умозрительная теория, как идеология радикального революционного толка, оказалась далекой от подлинных интересов трудящихся. Поэтому безосновательно выпячивание анархистской оболочки махновщины, попытки определить типологию данного массового крестьянского движения в качестве анархистского.

Махновщина возникла и развивалась как самостоятельное крестьянское движение с осознанными целями, его руководитель Нестор Махно был выразителем крестьянских настроений. Для характеристики социального состава махновского воинства автором работы приведена характеристика основной группы командного состава махновцев, входивших в число ближайших сподвижников Махно. Махновские командиры, игравшие заметную роль в крестьянском движении, являлись выходцами из бедноты, имели в основном образование не выше начального. Махновская армия в значительной степени состояла из бедняцкой молодежи, верившей в идеал уравнительного социализма.

В работе также определяются принципиальные отличия махновщины от григорьевщины и петлюровщины, что опровергает пропагандистские утверждения о едином общеукраинском «народно-повстанческом движении».

В-пятых, авторы проанализировали социальную основу крестьянского протестного движения. Доказано, что ее составили среднее крестьянство, а также крестьянская беднота. В работе обосновано положение о том, что политика военного коммунизма легла своей тяжестью в первую очередь на основной слой сельского населения – среднее крестьянство, подрывая стимулы аграрного хозяйствования. Заставить производителя отдавать хлеб и не снижать при этом сельскохозяйственное производство можно было только усилением мер принуждения и насилия. Середняк являлся наиболее исправным плательщиком разверсток, у многих сыновья ушли в Красную Армию добровольцами. Он нес на себе основной груз разверсток. Конечно, ни один крепкий хозяин не горел желанием добровольно расстаться с «излишками» как по государственной разверстке, так и по фактически повторной разверстке – внутренней. Помимо многих видов разверсток, на среднем крестьянстве держались тяготы трудовых повинностей. В условиях кульминации политики военного коммунизма ужесточение мероприятий в отношении крестьянских хозяйств достигло крайнего предела: государственная власть потребовала от российского крестьянства обязательного полного засева полей по заданию государства: устанавливались государственные планы засева по уездам, волостям и селениям как часть общегосударственного плана обязательного засева. Все крестьянские запасы семян объявлялись неприкосновенным семенным фондом. Государственной повинностью объявлялось обсеменение всей площади земли, установленной государственным планом посева. Губернские органы власти получили право вводить семенную разверстку, а также перераспределять среди крестьян их семенные запасы.

Авторы подчеркивают следующее обстоятельство: помимо среднего крестьянства, недовольство властью выражала также значительная часть крестьянской бедноты. Активное участие в восстаниях «полупролетариата» (беднейшего крестьянства) разрушило обоснование существования в Советской России социальной опоры диктатуры пролетариата. Нередко именно бедняки, не отягощенные личной собственностью, становились активными повстанцами. Подобное явление вполне объяснимо. Неимущее сельское население, не имеющее собственных запасов хлеба, должно было обеспечиваться за счет внутренней разверстки – излишков, оставшихся у более зажиточных крестьян сверх норматива по государственной разверстке и собственного потребления. Крестьянская беднота, чтобы получить хлеб, должна была добираться в волостной центр, выстаивать очередь в продовольственной конторе, доставлять полученный хлеб домой – на все это растрачивалось много времени и сил, столь необходимых в полевой сезон. Кроме того, именно беднота, поддержанная средним крестьянством, в условиях массовой мобилизации в Красную Армию во многих местах поднимала мятежи мобилизованных.

Даже в период перехода к нэпу сокрытие от учета пашни осуществлялось в первую очередь беднейшим крестьянством, семьями красноармейцев, вынужденных идти на этот шаг из-за разорения хозяйств после Гражданской войны: нечем было засеять поля. Однако план продналога устанавливался по наличию фактической земли, вне зависимости от того, сколько крестьянин мог засеять (не учитывалось наличие семенного материала, рабочего скота, инвентаря). Крестьяне—бедняки, не имея возможности заплатить продналог, продавали семенной материал и сельхозинвентарь, скот, чтобы оплатить налог. Сбор продналога за скрытую от учета землю порождал недовольство бедняков.

4. В книге представлена типологическая характеристика крестьянского протестного движения. Анализ природы протестного движения российского крестьянства в 1918—1922 гг. как гражданского противоборства по своему содержанию, позволил автору исследования сделать заключение о типологической общности протестных крестьянских явлений на всей территории Советского государства, наличии в характеристике протестного движения тождественных черт, закономерностей и тенденций. Авторское видение изучаемой проблемы основано на доказательстве гипотезы о порождении крестьянской войны стратегическими просчетами политики военного коммунизма. Объяснение подобной картины заключается, во-первых, в природе самого крестьянского сообщества, во-вторых, в проведении единой государственной политики на территории всей страны. Общность условий создавала характерную тождественность протеста со стороны одного и того же субъекта в лице крестьянского населения. Типологическая характеристика крестьянского протестного движения в Советской России основана на выявленной авторыом структуре крестьянского протеста. Ее составляющими стали: причины и факторы возникновения протестных настроений и явлений; основные движущие слои крестьянского протеста и состав его участников; программные документы и лозунги повстанческого движения; формирования повстанцев (военные, административные, хозяйственные, политические, судебные, пропагандистские и др.); состав руководителей повстанцев и их происхождение; характер и формы противоборства повстанцев и власти (государства), причины поражения крестьянских восстаний; механизм карательной политики и подавления восстаний со стороны Советского государства; последствия крестьянских протестных выступлений.

В работе обосновано положение о том, что, несмотря на повстанческую активность, в крестьянской среде превалировало «молчаливое большинство», характеризуемое архетипами, которые способствовали воспроизводству подданнических образцов в настроениях и поведении крестьянства. В числе подобных архетипов – выраженная этатистская ориентация и государствоцентричность. Консерватизм как характерный архетип крестьянского сознания основывался на нежелании и боязни радикальных перемен. Традиционалистско-патерналистские стереотипы политического сознания и поведения российских крестьян, формировавшиеся веками, имели глубокие корни. В крестьянской среде государство традиционно воспринималось как гарант стабильности и порядка. В отношениях между человеком и государством последнее всегда являлось господствующим. Другим архетипом в крестьянском мироощущении выступала ассоциация легитимности верховной власти с идеей о сакральности власти. В подданическом поведении крестьянской массы это выражалось в подчинении власти, основанном на вере в ее всесилие. Неслучайно в политическом поведении крестьян традиционно проявлялось пренебрежение правом на политическую власть. Отчуждение власти и населения непосредственно проявлялось во взаимоотношениях крестьянства и государства. Крестьянство никогда не ассоциировало себя в качестве субъекта реальной политики, добровольно отдавая данную функцию государству.

Авторы выделили особенности крестьянской ментальности, которые нашли выражение в мотивационной характеристике поведения крестьянства. Для российского крестьянства привычной являлась идеализация «правды» (в понимании справедливости), всеобщего равенства, неразвитость идеала свободы. Крестьянская общинность основывалась на уравнительном принципе социальной справедливости и антисобственнических настроениях. Восприятие свободы в крестьянском сознании носило неизгладимую печать традиционной русской «воли». Однако свобода и воля имеют существенные различия. Свобода по-русски (то есть «воля») была лишена институционального, социального содержания. Воля, в отличие от свободы, предполагающей обязанности каждого отдельного человека по отношению к обществу и другим гражданам, не социальна, она представляет собой способ поведения отдельного субъекта, который не включен в систему нормативных социальных отношений. Стереотип русской вольницы проявлялся в правовом нигилизме крестьянства, в их ментальной установке судить не по закону, а по справедливости. Многие отказывались в открытую восстать против власти государства из—за боязни мести за участие в восстании: население на собственном опыте уже познало карательную мощь государственной военной и административной системы. Решившийся на восстание осознавал, какие последствия ожидают его самого и его семью. Крестьянин, по складу своего природного ума привыкший к прагматичному подходу к любому делу, решаясь на отчаянный шаг – восстать против государственной власти, – отдавал себе отчет, что обратной дороги может не быть, прекрасно осознавал последствия восстания в случае его ликвидации не только в отношении себя самого, но особенно в отношении семьи, родных, родного селения.

5. В понятие «протестное движение» авторы включают в т.ч. идейные основы протеста. В работе обосновано обобщение о том, что военную опасность для государственной власти со стороны крестьянского протестного движения заслонил, помимо продовольственной угрозы, также политический фактор. Реальная опасность для власти нашла выражение в формуле Л. Д. Троцкого об угрозе «мирно сползти к Термидору»: под лозунгом Советов и во имя Советов оказаться на термидорианских позициях даже со знаменем коммунизма в руках. В этой связи авторыом обращается внимание на личное участие высшего партийного, советского и военного руководства страны в подавлении и ликвидации тех очагов крестьянского сопротивления, в которых проявлялись политические требования и интересы.

В книге опровергается миф о крестьянском протестном движении, обусловленном якобы антисоветской направленностью. В крестьянском сознании проявилось двоякое понимание власти: за «свою» (народную) власть крестьянин готов принести себя в жертву, против «чужой» власти крестьянский мир поднимается на решительную борьбу. Крестьянское понимание справедливого общественного устройства, выразившееся в протестном движении, сводилось к лозунгу «Советы без коммунистов». Крестьянский протест выражался не против формы государственного управления в виде Советов. Отношение к Советской власти характеризовалось восприятием ее как «истинной», народной власти, близкой интересам трудового народа. Для организации новой власти крестьянство желало выбрать представителей от населения. На повстанческих территориях указанный лозунг воплощался на практике путем создания волостных и сельских крестьянских Советов.

По сути именно в духе коммунистической идеи манифесты повстанцев сформулировали задачи движения в основных сферах общественной жизни: экономической, политической, духовной и даже внешнеполитической. Об этом свидетельствуют основные положения, изложенные в программных документах повстанческого движения (Программа антоновского Союза трудового крестьянства в Тамбовской губернии, резолюция гарнизонного собрания мятежного Кронштадта 1 марта 1921 г., Декларация Революционного военного совета и командующего армии «Воли Народа» Серова-Далматова, политические резолюции махновских съездов и др.). Движение протеста выявило также наличие политических лозунгов. Немногочисленные политические программы, созданные в крестьянском движении, отразили протест против общей государственной политики, а не только протест против отдельных ее издержек на местах. Подобные документы опровергают олицетворение повстанческого движения с «политическим бандитизмом».

Результаты проведенного исследования свидетельствуют, что политика военного коммунизма породила не только экономический кризис, но и острый политический кризис, создавая оппозицию правящей власти. Первоначальные обещания Советского государства (Декрет о земле, Декрет о мире), породившие надежды и ожидания в крестьянской среде, сменились глубоким разочарованием и отчуждением от большевистской власти. Ожидавшаяся трудовым крестьянством социализация земли на практике трансформировалась в рамках государственной политики в национализацию. Одновременно ожидания, порожденные Декретом о мире, воплотились на практике во всеобщей мобилизации в Красную Армию. В работе показано, что мотивационные аспекты сложившейся ситуации во многом объясняют обстоятельство того, что апогей крестьянской войны в России наступил в конце 1920 – начале 1921 г., после победы Советской власти над Белым движением и ликвидации военных фронтов. В данном случае сказалось не только усиление насильственных методов политики военного коммунизма, оформленное решениями VIII Всероссийского съезда Советов в декабре 1920 г., но и осознание несбывшихся крестьянских надежд и невыполнения ожиданий со стороны большевистской власти после победы над белыми, проявление коллизий крестьянской ментальности (разделение на большевиков и коммунистов). В сознании трудового крестьянства утвердилось настроение о происходившем перерождении народной Советской власти, завоеванной в результате революции и Гражданской войны. В обиход вошел лозунг «За большевиков, но против коммунистов». В крестьянском понимании это означало следующее: Советская власть дала крестьянам землю – это сделали большевики. А власть, которая ввела ненавистную продразверстку, не отдала бывшую помещичью землю крестьянам, а организовала на ней совхозы, коммуны, – это власть «коммуны», власть не большевиков, а коммунистов.

6. Изучение в общем крестьянском движении его составляющих дало возможность определить крестьянское протестное движение в Тамбовской губернии в начале 1920-х гг. в качестве знаменательного события всей послеоктябрьской истории России, общероссийской значимости по масштабу, политическому и экономическому резонансу и последствиям в стране. Наряду с другими крестьянскими восстаниями антоновщина создала реальную угрозу для Советского государства (в большей степени продовольственную, чем военную), которая стала опасной для самого существования большевистской власти. Социальное движение крестьянства вынудило государственную власть к отмене политики военного коммунизма и переходу к новой экономической политике. В книге показано, что в антоновщине отразились характерные черты протестного движения российского крестьянства. Общие типологические черты характерны также для другого крупнейшего протестного явления в Советской России – Западно-Сибирского восстания 1921 г.

В процессе исследования эпицентров крестьянской войны освещены малоизвестные исторические страницы. Одним из таких событий российской истории показано повстанческое движение в Поволжье – серовщина (Поволжье и Урал). В течение более чем двух лет – с лета 1920 г. до осени 1922 г. – военная мощь Советского государства не могла справиться с повстанцами – единственный пример столь длительного сопротивления государственной власти. В серовщине, как и в другом малоизвестном протестном выступлении Народной повстанческой армии в Сибири (июнь – август 1920 г.), проявился особенный феномен повстанческого движения: в данных протестных явлениях народное движение против государственной политики объединило интересы крестьянства и казачества, что в целом было нехарактерно для России.

7. Наряду с общими типологическими характеристиками крестьянского протестного движения в диссертационном исследовании освещены особенности крестьянского протеста. В книге особо выделяется важное обстоятельство: состояние Гражданской войны наложило знаковый отпечаток на крестьянское движение. Решение крестьянского вопроса, соответствующее крестьянским интересам, автором работы рассматривается в качестве важнейшего фактора влияния на крестьянство со стороны государственной власти. В условиях Гражданской войны в России данный вопрос определял итог гражданского противоборства большевистского государства и Белой власти: именно крестьянский вопрос являлся ключевым в борьбе за народ, основную часть которого составляло крестьянство. Изучение степени решения данного вопроса в Белом движении позволило получить ответ на вопрос: почему крестьянство в России, протестуя против советской политики военного коммунизма, не только не стало социальной опорой противников Советов – Белого движения, но и поддержало большевистскую власть в критические моменты Гражданской войны. В этом внешнем парадоксе проявилась своеобразная особенность крестьянского движения. Крестьянский вопрос в том виде, как он решался в правительствах Колчака, Деникина, Юденича, Врангеля, создавал для крестьянства реальную угрозу реставрации прежней помещичьей власти, ликвидации результатов крестьянской революции 1917—1918 гг. Политика военного коммунизма, недовольство которой выражалось крестьянством в активных и пассивных формах протеста, воспринималось как «меньшее зло» в сравнении с главной для крестьянства опасностью – возможной реставрацией крепостнических порядков. К тому же аграрные приказы и мероприятия Белой власти, ориентированные, по модели столыпинской аграрной реформы, на зажиточного крестьянина, не могли удовлетворить интересы «осередняченной» после 1917 г. российской деревни.

Выявлены также другие определяющие факторы, порождавшие особенности крестьянского протеста в различных регионах страны. Показано, что основное противоречие было связано с земельным вопросом и продуктом крестьянского труда, но недовольство политикой военного коммунизма в крестьянской среде усиливалось антирелигиозной политикой Советского государства. Другой особенностью крестьянского протестного движения в России, особенно в национальных районах, являлось проявление интересов многонационального состава крестьянства. Национальный аспект нередко играл важную, но не определяющую роль, причем, по оценке авторыа, в соотношении религиозного и национального аспектов религиозный оказался более весомым, чем национальный. Сочетание и одновременное проявление различных особенностей (земельных, продовольственных, религиозных, национальных, психологических и др.) во многих российских регионах создавало резонансный комплекс, придававший остроту и силу протестному движению.

В качестве значимой особенности крестьянского протеста определяется также участие крестьян в мятежных выступлениях в вооруженных силах Советской Республики. Об этом свидетельствовали сапожковщина, мироновщина, серовщина, григорьевщина и др. Однако наиболее ярким проявлением стало восстание в Кронштадте под красным флагом во имя «третьей революции трудящихся». Состоявшие преимущественно из крестьян, матросы Балтики и красноармейцы кронштадтского гарнизона выражали настроения крестьянской массы. Кронштадт отражал, как в зеркале, общее кризисное состояние в крестьянской стране. Главное крестьянское требование, выраженное в резолюции общего гарнизонного собрания кронштадтцев на Якорной площади 1 марта 1921 г., являлось призывом к Советскому правительству соблюдать обещания, провозглашенные в октябре 1917 г.: дать полное право крестьянам на землю, не используя наемный труд. Характерно, что основная часть программных требований мятежных кронштадтцев непосредственно касалась крестьянства.

Апробация результатов исследования осуществлялась в форме научных публикаций, выступлений на научных и научно—практических конференциях, участии в работе проблемной группы на кафедре истории МосГУ по теме «Советская модернизация». Книга обсуждалась на заседании кафедры истории Московского гуманитарного университета. В рамках научного проекта «Народ и власть: история России и ее фальсификации» авторы принял участие в Международном круглом столе «Крестьянство и власть в истории России ХХ века», организованном по инициативе общенационального журнала «Власть» в Институте социологии РАН 12 ноября 2010 г.

Один из авторов работы выступил в качестве научного консультанта и эксперта в совместном российско-французском документальном фильме «Тамбовская Вандея», показанном на телеканале «Россия-1» (в качестве консультантов и экспертов данного часового фильма выступили также известные тамбовские специалисты В. В. Канищев и В. В. Самошкин).

Практическая значимость исследования. Книга вносит вклад в изучение крестьяноведения как части россиеведения, способствует поиску оптимальных взаимоотношений социальных групп (народа) и власти (государства) в современной России.

Результаты исследования позволяют осмыслить феномен протестных явлений и разработать рекомендации для оптимизации государственной политики в условиях модернизационных преобразований в стране, преодоления конфликтных ситуаций и протестных настроений в обществе.

Материалы работы могут быть использованы в преподавании отечественной истории. Работа представляет интерес для научно—исследовательских организаций в области исследований по историческим и другим гуманитарным наукам. Изучение крестьянской тематики может быть востребовано общественными объединениями и государственными организациями, занимающимися крестьянским вопросом.

Структура книги состоит из Введения, пяти глав (16 параграфов), Заключения, Списка источников и литературы, Приложений. Собраны биографические данные об основных участниках изучаемых событий как со стороны Советского государства, так и со стороны крестьян – представителей протестного движения.

Глава I. Историографические, источниковедческие, теоретико-методологические аспекты исследования

1.1. Историография проблемы

Разработка важнейших сторон проблематики, составляющей предмет настоящего исследования, началась еще в российской дореволюционной науке. Представители русской исторической школы неоднозначно трактовали понятие народного протеста, в зависимости от их методологических и особенно мировоззренческих пристрастий. Как историк и гражданин, ориентированный на утверждение торжества государственных отношений, выдающийся российский историк Сергей Михайлович Соловьев с недоумением и возмущением констатировал, что современная для него русская мысль, недостаточно подкрепленная научным трудом, в исторических сочинениях выразила стремление показать «героев леса и степи, разбойников и казаков» народными героями, показать в их деятельности протест во имя народа против тягостей и неправды тогдашнего строя государственной жизни. Категорическое неприятие протестных явлений С. М. Соловьев определенно и пафосно выразил в следующих строках: «Протест! Мы привыкли к этому слову, оно легко для нас, как легко самое дело. Но в сущности, это дело не так легко, а потому и слово не должно употреблять легкомысленно; в сущности, в самой тесной связи с ним находятся слова: подвиг, пророчество, мученичество, и, конечно, это слово вовсе нейдет к людям, которые покидали своих собратий в их подвиге, в их тяжелом труде и уходили, чтоб гулять и жить на чужой счет, на счет тяжкого труда своих собратий. Хорош протест во имя народа, во имя народных интересов, протест, состоящий в том, чтобы мешать народному труду, мешать труженикам трудиться и посредством труда улучшать свое положение! Хорош протест против неправды под знаменем лжи, под знаменем самозванства! Нет, все наше сочувствие принадлежит не тем, которые ушли, но тем, которые остались… Этим людям принадлежит все наше сочувствие, наша память, наша история. Прошедшее, настоящее и будущее принадлежит не тем, которые уходят, но тем, которые остаются, остаются на своей земле, при своих братьях, под своим народным знаменем»[2].

Следует отметить, что С. М. Соловьев, несмотря на свое неприятие протеста как такового, отнюдь не призывал к применению насилия: «…Кровь не проливается даром, она вопиет. Пролитие крови очищает, как свободная жертва; оно осквернит, как дело насилия». По мнению Соловьева, насилие (страсть, гнев, мщение) должны сдерживаться религиозно-нравственными правилами, христианским уважением, любовью к ближнему, страхом Божьим для одних, страхом человеческим для других: «ум часто становится угодником страсти, он внушает гневному человеку, стремящемуся схватиться с врагом: действуй сильнее, истреби зло с корнем, вырежь, выжги, порази толпу ужасом, который бы отнял всякую способность к сопротивлению; тебе предстоит громадная деятельность для благородной цели; есть люди злонамеренные, которые будут ей противиться: истреби их, не оставляй врага в тылу у себя. И вот страсть, гнев получают новую пищу, получают оправдание»[3].

Впервые в русской исторической школе системное изложение проблематики протестного движения, как явления социального (включая протестные настроения и протестные действия), изложил выдающийся теоретик русской исторической школы и основоположник «Ecole Russe» («Русской школы») Николай Иванович Кареев в конце XIX – начале ХХ в. В его историологии (теории исторического процесса) нашло отражение осмысление проявления общественных конфликтов, социальных антагонизмов, в том числе в отношении сословий и других социальных групп в условиях гражданского противоборства, включая периоды гражданских войн.

Основные положения историологии Кареева сводятся к следующим заключениям. Социальное движение, происходящее в обществе или в его части, если оно ставит себе определенные цели, вызывается неудовлетворенностью чем-нибудь в существующем строе, в данном укладе жизни. Люди предпринимают те или другие действия для того, чтобы изменить то, что их не удовлетворяет, в желательном для них направлении. Чем больший круг людей тяготится существующим положением и от него страдает, тем напряженнее стремление и энергичнее происходящее движение. С другой стороны, если какое-либо преобразование является желательным в общественной жизни, то большее количество людей это осознает и в пользу этого действует. Данный уклад жизни может многих тяготить и этим вызывать против себя более или менее общее недовольство, вызывать брожение, порождать значительные вспышки протеста. Но даже несправедливый строй не подвергается серьезной опасности, если он внутренне устойчив, если у него есть стоящие на страже люди, существуют целесообразно действующая организация и крепкая дисциплина, есть материальные средства[4]. Борьба внутри общества, по Карееву, возникает на почве возникновения между борющимися силами какого-либо антагонизма. Антагонизм определяется как взаимоотношение двух сил, при котором каждая из них стремится произвести (или производить) действие (или действия) в противоположных, хотя бы и отчасти, направлениях. Когда с той или иной стороны присущее ей стремление переходит к действию и, как следствие, вызывает противодействие с другой стороны, то обе находящиеся в состоянии антагонизма силы вступают в состояние борьбы.

По мнению Кареева, теория экономического материализма выявила существенный недостаток, сводя всякую социальную борьбу к антагонизму экономических классов: кроме такого антагонизма, история имеет дело еще с разными категориями антагонизмов, без признания которых нельзя объяснить подобные явления: религиозные, национальные особенности, культурный консерватизм (традиционализм) и др. Людей разделяют между собой не только материальные интересы. В обществе могут бороться социальные классы не только на почве экономических интересов, но и интересов этнических, конфессиональных, партийных[5].

Во взаимном поведении отдельных лиц, общественных групп антагонизмы играют столь важную роль, что весь событийный процесс истории получает в значительной мере характер взаимодействия противоборствующих сил. Действия в «несогласных направлениях» бывают либо индивидуальными, либо массовыми выступлениями, а в случаях последнего рода либо разрозненными, либо совокупными (коллективными), причем среди коллективных различаются неорганизованные выступления и выступления организованные. Коллективные действия могут быть организованными, как это наблюдается во всех случаях, когда между известным количеством людей существует постоянная связь. Когда начинается борьба на основе общих интересов, она сближает между собой людей, имеющих эти одинаковые интересы. На почве общих интересов люди легко сближаются между собой и в борьбе действуют коллективно. Но нередко коллективный характер приобретают массовые явления тогда, когда люди действуют стихийно, «скопом»: такой характер имеют действия случайно собравшейся толпы[6].

Стихийная толпа образуется случайно из людей, одержимых одним и тем же чувством, причем отдельные лица в толпе взаимно заражаются данным чувством, и каждая отдельная личность утрачивает свою волю и действует под влиянием своего рода внушения со стороны того, кто объявит общий лозунг для действия и сделается «героем» этой толпы. После совершения какого-либо действия толпа рассеивается, то есть распадается на составные части, отдельные человеческие единицы. Образованию толпы может предшествовать агитация, в ней возникает своя команда – такие сборы могут часто повторяться, в них участвуют каждый раз одни и те же лица, но все-таки это кратковременные соединения отдельных единиц, неустойчивые и быстро распадающиеся. Такие случайные по своему составу, но не случайные в своем происхождении социальные группы, с более или менее резким боевым характером, играют особенно важную роль в революционные эпохи, времена повышенного настроения масс, и характеризуются своей стихийностью и анархичностью. От выступлений организованных сил эти коллективные действия отличаются своей внезапностью, стихийным характером, кратковременностью и тем, что они возникают и играют более или менее важную роль в историческом процессе только в исключительные периоды жестокой общественной борьбы, когда народная психика выходит из своего обычного равновесия. В такой форме народ в лице своих случайных представителей вообще редко вмешивается в ход событий. Такие выступления знаменуют, что общественная жизнь испытывает кризис, что социальная борьба становится особенно напряженной и готова перейти в настоящую гражданскую войну. Анархия может на некоторое время овладеть целой страной, но всегда среди анархии наблюдаются попытки организации стихийного движения для направления его к определенной цели. Далеко, однако, не всегда это удается подобным стихийным, анархическим движениям: те силы, против которых борются случайные коллективные выступления, обыкновенно, наоборот, организованы, и это им дает перевес в борьбе. В качестве организованных сил выступают государство со своими органами власти и военными силами, общественные союзы, политические партии[7].

Каковы бы ни были в своих проявлениях существующие в обществе антагонизмы и возникающие на их почве конфликты (восстания, бунты), они всегда проявляются в настроениях и действиях отдельных людей. Настроения и действия имеют разное значение для самого хода борьбы и для ее результата. Борьба социальных сил, в особенности сил организованных, предполагает появление вождей, которым вручается или которые сами берут на себя руководство в борьбе, направляют действие борющихся сил и руководят действиями членов группы, участвующих в борьбе. Иногда такие вожди непосредственно используют социальную силу. Такого личностного характера было много особенно в истории гражданских войн. Личная воля и личное понимание вождей вели к достижению каких-либо результатов, которые могли быть социально желательными. В оценке роли вождей в борьбе социальных сил Кареев отвергал как взгляд, по которому все в борьбе зависит от вождей, так и противоположное мнение, будто борьба происходит исключительно сама собой, стихийно, ведется «всеми». По его заключению, социальные антагонизмы следует воспринимать как протестные настроения, а все случаи борьбы социальных сил – как протестные выступления (в терминологии Кареева термин «протестный» является фактически синонимом термина «враждебный»). Протестные настроения, с одной стороны, могут возникать сами собой, стихийно, в силу комплекса причин, с другой, – могут порождаться искусственно или, по крайней мере, преднамеренно усиливаться, раздуваться, обостряться отдельными людьми или общественными группами, которым по тем или иным соображениям это необходимо. Общественные настроения создаются нередко совершенно стихийно, как следствие причин, способных вызывать те или иные мысли, чувства и стремления людей. Но в порождении общественных настроений определяющую роль играют преднамеренные усилия отдельных лиц или социальных групп, когда им необходимо общественное содействие в их борьбе с враждебными лицами, с враждебными группами[8].

Важно отметить, что при появлении какого-либо антагонизма существует только возможность конфликта, отнюдь не его неизбежность. Власть имущие в состоянии своей деятельностью сдерживать общественные порывы, с большим или меньшим успехом бороться с ними, но могут, и наоборот, искусственно доводить до конфликтов такие антагонизмы, которые сами собой из области протестных настроений не перешли бы в область протестных действий. Чем более социальная группа внутренне организованна, чем более ее члены дисциплинированны, тем в меньшей степени превращение антагонистического состояния в активную борьбу может быть результатом каких-либо анархических выступлений, тем более зависит это от воли отдельных или коллективных вождей, даже если эта воля проявляет себя определенным образом под давлением общественного мнения. Преданные делу вожди могут различаться между собой по реальности или, наоборот, фантастичности своих целей, осуществлять которые они увлекают других, а также по степени эффективности (или даже непригодности) используемых ими средств. Вследствие разного понимания целей или средств их реализации, нередко возникают антагонизмы и происходит борьба между самими вождями общественного движения, при этом к принципиальным разногласиям примешиваются мотивы тщеславия, честолюбия, властолюбия или просто самосохранения, то есть мотивы личного характера. Личная борьба за влияние, за властное положение играет значительную роль в конфликтах, имеющих общественный характер. Изучая общественные конфликты, нельзя не учитывать значимости индивидуальных сил, в которой содействие общественных сил является только средством для личной победы. Последняя может и не быть одержана, и тогда из-за личного пострадает коллектив, как и достижение победы в авантюре личного характера далеко не равнозначно достижению общественных целей[9].

Общественные силы направлены на достижение целей только одной его части, то есть какой-либо группы (например, сословия, партии). Довольно многочисленные категории социальных сил могут принимать участие в борьбе без ясного понимания ее настоящих мотивов и задач, в качестве орудий в достижении целей, этим категориям посторонних и даже совсем неведомых. Полное или хотя бы частичное осознание стремлений, проявляющихся в ходе борьбы, не является признаком, характеризующим участие в борьбе многих категорий социальных сил. Порой стихийное движение совершается во имя цели, всеми более или менее одинаково и ясно понимаемой (цель может быть реальной или утопической). Но иногда участие в организованной борьбе отличается характером пассивного орудия в руках тех, которые знают, чего они хотят, а участники лишены всякой осведомленности о том, куда их ведут. Кареев предупреждал: научному пониманию исторического процесса противоречат безосновательные доводы в пользу верности некоего народного инстинкта, безошибочности безотчетных стремлений народных масс, какого-то бессознательного разума, присущего массовым выступлениям.

Не только в постановке задач, осуществляемых посредством борьбы, но и в выборе способов их решения, средств, ведущих к желаемой цели, проявляются намерения, склонности и способности отдельных лиц или групп, стоящих во главе социальных сил. Как обеспечить жизненные интересы социальной или политической группы (государства, сословия, партии), как одержать победу над противником, – все это дело особых органов данного коллектива; все это задачи, требующие специальных знаний и особых способностей, обладание которыми представляет собой один из шансов победы, наряду с другими условиями: внутренними качествами самих коллективов (сознательного отношения к делу, верности долгу, стойкости в достижении поставленных целей и др.). Индивидуальные качества вождей, которые проявляются в переговорах, в ведении военных действий, в борьбе политических партий, содействуют достижению победы, когда эти качества соответствуют уровню выполняемых задач; ведут к поражению, когда, наоборот, не соответствуют тому, что в данном положении требуется от людей, ответственных за дело. Победа одних и поражение других сопровождаются более или менее крупными переменами в прежнем историческом состоянии, в прежнем соотношении общественных сил: нарушается обычное течение жизни, и после победы одних и поражения других жизнь начинает течь по новому руслу[10].

Общественные элементы, участвующие в движении, могут расходиться между собой в понимании конечных целей, но объединиться в борьбе с общим врагом. Они могут расходиться также по отношению к способам борьбы, что тоже порой не мешает их совместному действию. Индивидуум, подчинившийся какому-либо направлению, может разочароваться в надеждах, какие на него возлагал, и поэтому отвернуться от этого направления и даже ему изменить, если из данного направления происходят непредвиденные последствия для него, неприятные и нежелательные, поэтому оказаться во враждебном отношении к тому, что сам прежде защищал. В индивидуальной и в общественной жизни существуют противоположные интересы и стремления, приходящие в столкновение между собой. В индивидуальной жизни один мотив может заставить человека идти по одной дороге, но если она приводит его туда, куда он не желал бы попасть по другому мотиву, а последний мотив окажется более сильным, человек повернет назад.

Общественная группа ставит определенную цель. Неудачи на пути ее достижения ослабляют движение, делая его участников менее уверенными и энергичными. Целые группы могут отступать назад, если их движение угрожает нарушению их интересов. Кареев определил два источника, очень часто ослаблявшие многие исторические движения: разочарование одних, когда их надежды, часто преувеличенные, оказываются не осуществившимися; и опасения других, когда они видят, что их союзники идут дальше того, чего они сами допускали[11].

Изложенные положения Н. И. Кареева о феномене народного протеста свидетельствуют, что в дореволюционный период данная проблематика была детально разработана в научной исторической литературе.

В настоящее время имеется довольно значительный объем литературы, в которой нашла отражение история крестьянского протестного движения в России в послереволюционные годы. Однако эта литература создавалась в разное время, отличавшееся политико-идеологическими условиями научной деятельности, различными методологическими позициями. Как следствие, в публикациях существует много не только не совпадающих, но даже и прямо противоположных точек зрения.

В развитии советской историографии по изучаемой теме можно выделить несколько этапов. Первый этап начался сразу же после рассматриваемых событий и продолжался до начала 1930-х гг. Изучение проходило по горячим следам. Проблема освещалась в основном в рамках истории Гражданской войны в целом или становлением Советской власти. Многие авторы являлись непосредственными участниками тех событий[12]. Нарком по военным делам Украины Н. И. Подвойский в 1919 г. констатировал: «Повстанцы искренне мнили себя большевиками, но их большевизм легче укладывался в рамки анархического партизанства… и разбойничьего бандитизма… чем в рамки организованной государственной диктатуры пролетариата. Этим объясняется парадоксальный и странный на первый взгляд факт, что те же уезды, которые были главной опорой… Советской власти против Петлюры, превратились впоследствии в питательную базу для банд, оперирующих против Советской власти. Повстанцам чужды были… социальные идеалы пролетарской диктатуры»[13].

Историк М. Н. Покровский отмечал, что «в 1921 году центр РСФСР был охвачен почти сплошным кольцом крестьянских восстаний»[14]. М. И. Кубанин подчеркивал, что крестьянские выступления стали следствием политики государства. Он отмечал отсутствие социальной опоры у Советской власти в деревне «Враждебное отношение» со стороны крестьянства стало основанием для карательных действий Советского государства по отношению к деревне, к своим потенциальным союзникам[15].

Один из авторов, знаменитый советский военачальник М. Н. Тухачевский оставил труд, обобщавший опыт борьбы Красной Армии с крестьянскими восстаниями (Тухачевский осуществлял военное руководство подавлением крестьянского восстания, получившего в литературе наименование «антоновщины»). На опыте подавления «контрреволюционного» крестьянского восстания в Тамбовской губернии Тухачевский моделировал схему «искоренения типичного бандитизма». Автор видел глубокую почвенность крестьянской борьбы, оценивая «тамбовский бандитизм» как крестьянское восстание, вызванное продовольственной политикой. В руководителе движения он увидел одаренного организатора и командира. По оценке автора, борьбу приходилось вести в основном не с бандитами, а со всем местным населением, и это были не бои и операции, а целая война. Тухачевский понимал, что справиться с народным движением, всемерно помогающим своим партизанским отрядам и недоброжелательно относящимся к Красной Армии, можно было не уничтожением «банд», а восстановлением доверия народа, новой советизацией деревни и изменением экономической политики. «Без фактического осуществления нами на месте новой экономической политики, без привлечения крестьянства на сторону советской власти нам никогда не удалось бы полностью ликвидировать восстания. Это является основой борьбы», – признавал Тухачевский. Крестьянское повстанческое движение «не может быть в корне ликвидировано, если рабочий класс не сумеет с крестьянством договориться, не сумеет крестьянство направить так, чтобы интересы крестьянства не нарушались социалистическим строительством государства»[16].

Крупный советский военный специалист Н. Е. Какурин в феврале 1922 г. подчеркивал, что «бандитизм – следствие целого ряда причин, а борясь со следствием, не затрагивая причин, мы рискуем всю нашу борьбу вести впустую»[17]. Как кадровый офицер, ставший красным командиром, Какурин являлся очевидцем и участником событий периода Гражданской войны: был командармом, помощником командующего армиями Западного фронта М. Н. Тухачевского, а затем принимал участие в подавлении антоновщины в качестве начальника оперативного штаба советских войск под руководством Тухачевского. Двухтомник Какурина, изданный в 1925—1926 гг., долгие годы хранился в спецхране. Его книга, написанная точным и детальным языком военного человека, имеет важное значение для понимания таких социальных явлений, как махновщина и григорьевщина на Украине, антоновщина на Тамбовщине, движение «зеленых». Помимо этого, свидетельства и оценки Какурина дают объяснение причины отчуждения крестьянства от Белого движения. Для этого автору диссертации пригодилась осведомленность и кропотливость начштаба в анализе программных документов и результатов деятельности правительств Колчака, Деникина, Врангеля в отношении аграрной политики[18].

Секретарь ЦК РКП (б) Е. М. Ярославский, а также руководитель полномочного представительства ВЧК по Сибири И. П. Павлуновский, имевшие отношение к ликвидации другого крупнейшего крестьянского восстания – в Западной Сибири в 1921 г., главную роль в организации восстания отводили деятельности Сибирского крестьянского союза, называвшегося ими детищем партии эсеров[19].

Для 1920-х гг. характерно отсутствие общего методологического подхода в отношении протестных явлений в крестьянской среде, в оборот вводилось большое количество источников, зачастую без какого-либо критического анализа. В результате одновременно существовали различные точки зрения о характере крестьянских восстаний и крестьянского протеста против Советского государства. Так, относительно причин Западно-Сибирского восстания имелись серьезные разногласия в трактовке ключевых вопросов. Один из них – о роли Сибирского крестьянского союза. Еще в начале 1920-х гг. особую позицию по этому поводу сформулировал П. Е. Померанцев. Профессиональный историк и коммунист, работавший в годы Гражданской войны сначала сотрудником Реввоенсовета 5-й армии, а затем начальником историко-информационного отделения штаба помощника Главнокомандующего всеми вооруженными силами республики по Сибири, Померанцев имел доступ практически ко всей военно-оперативной информации, за исключением части чекистской, поэтому хорошо представлял предысторию и ход мятежа. На основании имевшихся в его распоряжении источников он пришел к заключению, что Сибирский крестьянский союз не оказал сколько-нибудь существенного воздействия на возникновение Западно-Сибирского восстания, поскольку сам находился в стадии становления. По мнению Померанцева, Союз не являлся массовой крестьянской организацией, так как крестьянство оставалось лишь «объектом его провокации»[20]. Данная точка зрения противоречила позиции Е. М. Ярославского и И. П. Павлуновского. Другой вопрос, вызвавший разногласия, – это истоки и природа недовольства сибирских крестьян накануне восстания. Померанцев считал восстания 1920 г. – начала 1921 г. в Сибири анархическим протестом всего крестьянства против политики военного коммунизма. Павлуновский видел в Западно-Сибирском восстании проявление нового – мелкобуржуазного типа контрреволюции, возникшего после разгрома главных вооруженных сил белогвардейцев. По вопросу о социальном составе участников Западно-Сибирского восстания существовал большой разброс мнений: от «чисто крестьянского» (Померанцев, Павлуновский) до «чисто белогвардейско-кулацкого»[21], а между ними – различные комбинации из социально-политических сил.

В работе Н. В. Гурьева, посвященной «чапанной войне» в Поволжье, были использованы документы, созданные в крестьянской среде и характеризующие лозунги и программу крестьян-повстанцев – участников «чапанки»[22]. Некоторые авторы говорили о крестьянских восстаниях в Советской России как о новом витке гражданской войны между бывшими союзниками – пролетариатом и крестьянством[23]. Одновременно многие исследователи делали вывод о «бандитском» характере повстанческого движения. Термину «бандитизм», несущего в себе однозначно негативную оценку всех сил, участвовавших в «малой» гражданской войне, как правило, отдавали предпочтение в ряду с терминами «повстанчество», «бело-зеленое движение», «кулацкие восстания», «контрреволюционные мятежи», «мелкобуржуазная контрреволюция». Лингвистическое окончание -щина в период создания различных мифологем было призвано сформировать негативно—обличительное содержание явления в общественном мнении. Так появились махновщина, мироновщина, сапожковщина, серовщина и др. В подобном контексте причастные к указанным явлениям становились бандитами, народные восстания – кулацкими и белогвардейскими.

Некоторые аспекты истории крестьянского протеста против Советского государства получили в указанный период довольно подробное освещение[24]. Большое количество работ, многие из которых написаны участниками рассматриваемых событий, было посвящено военным действиям против повстанцев. В этот период появились оценочные суждения о социальном составе, уровне организованности и массовости выступлений. Формы крестьянского протеста нередко рассматривались в контексте более общих проблем. В работах содержалось множество фактического материала, с помощью которого нетрудно было разрушить миф об эсеро-бандитском характере крестьянских восстаний. Впоследствии многие из трактовок и выводов, которые появились в это время, были отвергнуты советской исторической наукой.

В 1920-е гг. появилось множество публикаций о махновщине, формировавших в общественном сознании устойчивый негативный образ крестьянского движения и его руководителя Нестора Махно. В литературе он изображался вожаком «анархо-кулацких банд», занимавшихся грабежами и насилием над мирным населением, олицетворялся проявлением политического и уголовного бандитизма. Махновское движение клеймилось как контрреволюционное и антисоветское наряду с антоновщиной и другими протестными крестьянскими явлениями на территории Советской России[25]. Однако в общем идеологизированном ряду были исключения. Так, В. А. Антонов-Овсеенко, большевик, активный участник Октябрьской революции (именно он командовал штурмом Зимнего дворца, арестовал членов Временного правительства) командующий Украинским фронтом, в своих мемуарах счел необходимым отметить неординарность личности и военного таланта Махно[26]. Монография М. И. Кубанина «Махновщина», вышедшая в годы нэпа, содержала богатый и достоверный материал о причинах и масштабах махновского движения на Украине. Автор показал, что в основе повстанчества позднего периода было недовольство украинских крестьян «военно-коммунистической политикой» большевиков, а само махновское движение не было «кулацким», поскольку затронуло широкие массы крестьянства. По оценке автора, крестьянство стало объектом реквизиционной политики менявшихся властей, в том числе большевистских. Крестьянское сопротивление возникло как ответная мера, активистами в котором оказались «беднейшие слои», что придавало движению пролетарский характер. В этой борьбе участвовали разные слои крестьянства, а ударной силой было среднее крестьянство, то есть крестьянское большинство. Характерной чертой махновщины, подмеченной М. Кубаниным, были тесная связь махновского района с Россией и русскими, а также отсутствие в данном районе антисемитизма[27].

В своих публикациях, изданных в эмиграции, Н. Махно опровергал обвинения большевиков в контрреволюционности, национализме и антисемитизме. Он утверждал тезис о служении революции, осуществлении идеи самоуправления народа, защите крестьянских интересов[28]. Защитником махновского движения выступал его активный участник П. А. Аршинов (Марин), опубликовавший в эмиграции ряд публикаций. Однако бывший идейный наставник Махно явно идеализировал махновское движение и преувеличивал влияние на него со стороны анархизма[29].

Со второй половины 1920-х гг. в советской историографии наметилась тенденция идеологического контроля и цензуры за трактовкой периода Гражданской войны в удобном для большевистской власти русле.

В 1920-е гг. история крестьянского движения освещалась в эмигрантской литературе. Работы эмигрантских исследователей характеризовались видением событий Гражданской войны, отличным от советских трактовок, иной методологической основой и набором используемых исторических источников. Исследователи в эмиграции были ограничены в возможностях использования документального материала: в основном на основе воспоминаний и того, что было вывезено из страны, материалов из советской литературы. Многие работы подготовлены непосредственными очевидцами событий Гражданской войны – эмигрантами первой волны. Авторы трактовали события в Советской России с антикоммунистических, антисоветских позиций[30]. Эмигрантские исследователи находились в менее жестких идеологических рамках. Большинство из них, однако, не могли взглянуть на события периода Гражданской войны беспристрастно.

Среди эмигрантской литературы особняком выделялись публикации русского историка Г. П. Федотова. Его взгляд из Парижа на состояние крестьянства в Советской России отличался непредвзятостью и проницательностью исследователя. Григорий Петрович Федотов был сам непосредственным свидетелем и очевидцем социальных изменений в новой России: воспитанник историко-филологического факультета Петербургского университета, преподаватель кафедры средневековой истории, издатель, после заболевания сыпным тифом в 1920 г. уехал в Саратов, где работал на кафедре средних веков Саратовского университета до конца 1922 г. Он на собственном опыте познал жизнь в условиях политики военного коммунизма и начала нэпа в ключевых центрах страны – Петрограде и Поволжье, пережил голод 1921—1922 гг. В 1922 г. Федотов вернулся в Петроград, а в 1925 г. уехал за границу, волею судьбы избежав трагической участи своих товарищей по христианскому кружку. Публицистические работы русского историка, профессора Богословского института в Париже в эмигрантских журналах стали заметным явлением в среде Русского Зарубежья: он получил славу «первого публициста в эмиграции», «нового Герцена». В эмиграции Федотов был убежденным антибольшевиком, но его взгляды не совпадали ни с одной эмигрантской группировкой, отличаясь неким «советским» отпечатком, проявившимся в подходе к социально-политическим проблемам в большевистской России. Характерной является его статья «Новая Россия», опубликованная в эмигрантском журнале «Современные записки» в 1930 г., которая вошла в книгу Г. П. Федотова под примечательным названием «И есть, и будет (Размышления о России и революции). Париж, YMCA-PRESS, 1932». Федотов не идеализировал послереволюционное крестьянство: он подчеркивал, что «выкурив помещика, вооруженное винтовками и пулеметами, крестьянство одно время воображало, что оно с такой же легкостью может уничтожить и город, и государство. Прекратив уплату податей, уклоняясь от мобилизаций, оно с злорадством смотрело на толпы нищих мешочников, которые посылал к нему голодающий город… мужик вернулся к натуральному хозяйству, обеспечивающему его независимость от города… Это благополучие оказалось непрочным. Вооруженные отряды, отбиравшие „излишки“, декреты, приводившие к сокращению посевной площади, голод и людоедство в Поволжье и в Крыму – все это слишком памятно»[31].

По оценке Федотова, крестьянство в Советском государстве по-прежнему осталось в основании социальной пирамиды: производящим, кормящим, поддерживающим атлантом. Но это уже не прежнее дореволюционное, не униженное сословие. Политическое бесправие и даже экономическая эксплуатация деревни городом не в силах парализовать социальный подъем в крестьянской среде. Подъем этот, по Федотову, заключался в невесомом, но огромной важности факте: в социальном самосознании. В деревне, освобожденной от помещика, проснулся небывалый голод к труду. Крестьянин словно впервые почувствовал себя хозяином на своей земле: он жадно слушал агронома, бросался на технические новинки, которые еще недавно его пугали. Он рассчитывал, строил планы – и убеждался, что в условиях фискальной государственной системы самое умное – скосить свой хлеб на сено. Но при малейшей передышке он показывал свою силу. Среди старшего поколения три миллиона побывавших в немецком плену вернулись энтузиастами технического прогресса. Остальные – посидевшие в окопах или, по крайней мере, в казармах, исходившие Россию из конца в конец, целые годы питавшиеся газетой и опиумом митинговых речей, – они уже никак не походили на патриархальный тип русского Микулы. Многие брились и носили городской пиджак. Большинство, разуверившееся в новых фетишах, не вернулось и к старым святыням. Мужик стал рационалистом. Он понимал русский литературный язык и правильно употреблял множество иностранных слов. Конечно, это был скудный язык газеты, но вместе с ним в крестьянскую голову входили газетные идеи. Обычный здравый смысл крестьянина предостерегает его еще от прямолинейного решения текущих вопросов жизни. Он стал превосходно разбираться в экономических вопросах, столь запутанных в Советской России. Крестьянин заглянул и в «лабораторию власти», которая утратила для него священное обаяние[32].

Программно позиционируя себя в качестве выразителя и созидателя особого «пореволюционного сознания», Г. П. Федотов распространил свой взгляд на крестьянство Советской России. Отношение крестьянина к Советскому государству, по его мнению, весьма непростое. Мужик уже не склонен ломать шапки перед начальством. Как ни бьют деревню, она не забита. Мужик боится вооруженной силы, пока сам безоружен. Власть может расстрелять десяток-другой из деревенских «кулаков», может спалить все село в случае восстания. Но когда она является в деревню без военного сопровождения, ее может встретить враждебное настроение. Проезжего комиссара всегда могут «обложить» в совете, да и в уездном городе мужик не очень стесняется с начальником: свой брат. Реально оценивая ситуацию в советской деревне, Федотов отмечал: «Нельзя безнаказанно чуть не каждую неделю собирать людей, обращаться к ним как к свободным и властным хозяевам земли, представлять им фиктивные отчеты по всем статьям внутренней и внешней политики. Крестьянин уже поверил в то, что серп и молот должны править Россией, что он хозяин русской земли по праву. А если в жизни он по-прежнему обижен, он знает, что наследники Ленина его обманывают, как прежде царские министры. Ненавидя коммунистов, он не унижается перед ними. Впрочем, и ненависть его к коммунистам лишена классового характера. Она смягчается сознанием, что в новом правящем слое все свои люди. Правда, в деревне процент коммунистов совершенно ничтожен. Но трудно представить современную крестьянскую семью, у которой не было бы родственника в городе на видном посту: командира Красной Армии или судьи, агента ГПУ, или по крайней мере студента. Поругивая молодежь, делающую карьеру, старики все же гордятся ею. Да, наконец, и сами партийцы ругают власть. Деревня знает, как много в партии „редисок“: иные и в коммунисты пошли, чтобы лучше тянуть семью или служить своей деревне в сельсовете. И деревенский террор вовсе не целит в коммунистов как таковых: зачастую он направляется рукою коммуниста. Деревня сейчас, вопреки разговорам о „кулаках“, представляет небывалое единство в экономическом отношении. Но всегда находится один или несколько паразитов, желающих устроиться на чужой счет: будут ли они называться кулаками, бедняками или колхозниками, председателями или селькорами, это не важно. На них-то и сосредоточивается ненависть деревни. Несмотря на просачивающиеся кое-где требования легализации крестьянской партии, едва ли деревня имеет определенный политический идеал. Бесспорно, выросла ее политическая независимость, но трудно сказать, насколько выросло ее государственное сознание со времени анархического угара 1917—1919 годов»[33].

На втором этапе развития советской историографии изучаемой темы, который охватывает 1930-е – первую половину 1950-х гг., происходила унификация оценок как в отношении Гражданской войны в целом, так и в отношении взаимоотношений государства и крестьянства. Следование установкам канонического Краткого курса «Истории ВКП (б)», изданного в 1938 г., предопределило в дальнейшем изначальную предопределенность стандарта для работы исследователей[34]: крестьянские восстания в Сибири, на Украине, в Тамбовской губернии (антоновщина) квалифицировались как кулацкие мятежи, организованные белогвардейцами и эсерами[35]. Тема народного сопротивления политике власти после революции 1917 г., в том числе протестных явлений в крестьянской среде, оказалась закрытой.

Крестьянство рассматривалось как объект политики партии в деревне. Именно в 1930-е гг. в литературе прочно установилось обозначение крестьянских выступлений как «кулацких восстаний». Их возникновение связывалось с деятельностью контрреволюционных организаций, партий эсеров и меньшевиков, империалистических разведок и деятелей церкви. Крестьянские восстания на территории, контролировавшейся Советской властью, назывались кулацкими, а на территории «белых» – собственно крестьянскими восстаниями и партизанским движением. Многие работы этого периода были идеологизированы, исследовательские подходы страдали односторонностью и тенденциозностью. Изучение проблем диктовались политическими установками, исходившими от высших партийных и государственных структур. Сама Гражданская война представлялась тогда как средство для создания морального престижа достижений большевиков и советского строя, искоренения буржуазной идеологии в сознании людей, создания легенды в глазах будущих потомков и мирового общественного мнения. Для достижения этой цели допускались грубые искажения и откровенная фальсификация фактов.

В западной историографии в указанный период единственный обобщающий труд был представлен двухтомником британского журналиста и историка Уильяма Генри Чемберлина «Русская революция» (второй том посвящен послеоктябрьскому периоду)[36].

В конце 1940-х – начале 1950-х гг. советские историки обратились к изучению феномена крестьянских войн в истории России. Установившаяся классификация трех крестьянских войн (начала XVII в., 1670—1671 гг. и 1773—1775 гг.) основывалась на «марксистско-ленинской характеристике крестьянских войн феодально-крепостнической эпохи». Считалось важным изучение социальных причин крестьянских войн. Отрицалась ассоциация крестьянской войны с бунтом. Главным вопросом крестьянского движения определялась борьба крестьян за землю. Классовая борьба в условиях феодализма рассматривалась как движущая сила крестьянских восстаний, в которых выражался стихийный протест крестьянства, в т.ч. против политики государства, а также в многочисленных местных, неорганизованных, стихийных выступлениях и волнениях крестьян. Отмечалось разнообразие форм и методов крестьянской борьбы, включая вооруженное сопротивление. Признавалась прогрессивность крестьянского движения, его большое историческое значение, в то же время подчеркивалась слабость движения, выраженная в раздробленности и локальности[37].

Третий этап советской историографии охватывает вторую половину 1950-х – середину 1980-х гг. Результатом «оттепели» в истории советского общества, начавшейся во второй половине 1950-х гг., стало то, что историки получили возможность разрабатывать многие проблемы, не получавшие освещения в предшествующие десятилетия. Заметный след в дискуссионной проблематике оставило обсуждение в журнале «Вопросы истории» в 1958—1961 гг. проблемы крестьянской войны в истории России. В этой дискуссии главным был вопрос о понятии «крестьянская война» как наиболее острой формы классового противоборства в период феодализма. Рассматривались также движущие силы (крестьянство, казачество, национальные меньшинства России), характер войн, их направленность, исторические результаты, воздействие на ход исторического процесса, в том числе на эволюцию феодализма. Речь шла и об аналогиях между движениями И. Болотникова, С. Разина, Е. Пугачева, Д. Булавина и крестьянскими войнами на Западе, в первую очередь, с крестьянской войной в Германии первой четверти XVI в., которой посвятил свою работу Ф. Энгельс. Проблема крестьянских войн решалась в контексте формационного развития страны, их влияния на эволюцию феодализма, воплощения в них новых буржуазных отношений. Такой подход значительно сужал представление о масштабном явлении в истории России, не позволял выявить всю сложность, противоречивость крестьянских выступлений[38].

Дискуссия началась в 1958 г. после публикации в №3 журнала «Вопросы истории» статьи А. А. Зимина «Некоторые вопросы истории крестьянской войны в России в начале XVII в.». В ходе обсуждения понятия и характерных черт первой крестьянской войны в истории России, ее особенностей участники дискуссии высказали утверждение, что мощное крестьянское протестное движение, охватившее всю территорию страны, поставило под вопрос существование самого государства. Крестьянская война оценивалась как война гражданская, разновидность гражданской войны, одновременно – форма классовой борьбы эпохи феодализма: социальная группа (крестьянство) открыто противопоставила себя государству в целом.

В числе признаков крестьянской войны назывались: охват крестьянским протестным движением значительной территории, который не сводился только к географическому аспекту, – произошел раскол населения страны на противоборствующие лагеря – правительственный и повстанческий; наличие повстанческой армии и сражения с правительственными войсками; борьба за власть и против власти; складывание единого военно-политического руководства, объединяющего разрозненные действия отдельных повстанческих отрядов; элементы организованности в стихийном крестьянском движении. В качестве характерных черт крестьянского протестного движения определялись: стихийность и разрозненность крестьянских выступлений и в целом стихийный характер войны; массовое участие крестьянства, придававшее силу, размах и остроту всему движению; длительный характер войны, который объяснялся тем, что, будучи подавленной в одних районах, война вспыхивала с новой силой в других. Историческое значение крестьянской войны оценивалось с точки зрения ее воздействия на дальнейшее социально-экономическое и политическое развитие страны[39].

В сентябре 1958 г. на расширенном заседании в Ленинградском отделении Института истории АН СССР состоялось обсуждение доклада И. Н. Смирнова по поводу статьи А. А. Зимина. Докладчик подчеркивал суть крестьянской войны как войны гражданской, с элементами борьбы за власть. Обсуждались вопросы хронологии, понятие, социальный состав, историческое значение крестьянской войны. В.В.Мавродин отметил в качестве характеристик крестьянской войны наличие единого центра, единого руководства, борьбу за власть. А. Л. Шапиро обратил внимание на появление территории, контролируемой повстанцами, организацию повстанческих вооруженных сил[40].

Участники дискуссии на страницах журнала акцентировали внимание на отдельных значимых сюжетах. В. И. Корецкий сформулировал идею о перерастании массового протестного движения (антифеодального) в крестьянскую войну с ее характерными чертами: стихийностью, неорганизованностью, раздробленностью[41]. Р. В. Овчинников определил крестьянскую войну как совокупность одновременных многочисленных местных выступлений. В числе ее признаков автор назвал наличие социальной и политической программы, единого военно-политического центра, повстанческой армии, элементов организованности. Целью крестьянской войны называлась борьба за захват политической власти[42]. И. М. Скляр акцентировал внимание на особенности крестьянской войны есть войны гражданской[43].

В. В. Мавродин в своей статье в качестве признаков крестьянской войны выделял наличие обширной территории, контролируемой повстанцами, общие для всего движения лозунги, элементы сплоченности. Он характеризовал крестьянскую войну как борьбу с политикой общегосударственного масштаба. Автор сделал важное уточнение по поводу вопроса о власти: борьба не против государственной власти как таковой, а за справедливую власть. Мавродин обратился также к анализу причин войны. В их числе были названы законодательное оформление насильственных порядков в масштабе всей страны и проведение единой политики по реализации установленного законодательства в отношении всего крестьянства страны; давление на крестьянство со стороны всего государства, а не только его местных органов; осознание крестьянством собственной угнетенности, бесправия, обездоленности, безнадежности. Наконец, историческое значение крестьянской войны оценивалось в контексте ее влияния на эволюцию государственной системы, на политику государства, а не только как накопление ненависти и неприятия государства в крестьянской среде[44].

Логическим продолжением дискуссии по поводу первой крестьянской война начала XVII в. стала статья А. Л. Шапиро в «Вопросах истории» в 1965 г.. в которой автор поставил вопрос об исторической роли всех крестьянских войн XVII—XVIII вв. в России. В данной статье была поставлена проблема о прогрессивности крестьянских восстаний в России, прогрессивности всего крестьянского движения, историческом значении крестьянских войн. Впервые указанные процессы связывались с изменением общественного сознания[45].

Конечно, о каких-либо аналогиях в отношении истории Советского государства в тот период никто из исследователей не мог и помышлять. Крестьянские войны связывались исключительно с феодализмом. В литературе 1960—1970-х гг. содержание феномена крестьянской войны в истории России определялось как гражданская война угнетенных классов и сословий против класса феодалов и против крепостнической государственной власти. Крестьянская война признавалась высшим выражением классовой борьбы крестьянства. Отмечалась дискуссионность многих проблем истории крестьянских войн в советской историографии: хронологических рамок, социального состава повстанцев, исторического значения крестьянских войн и др.[46]

Исключением для советской историографии конца 1960-х – начала 1970-х гг. явилась дискуссия по оценкам военного коммунизма (И. Б. Берхин, Е. Г. Гимпельсон). Круг тем и проблем, по которым заявлялись различные точки зрения, в данной дискуссии был объективно ограничен. Кроме того, разные позиции были возможны лишь в одном случае: если они вписывались в «общепринятую» концепцию данной проблемы. Никто из участников дискуссии не мог взять под сомнение официальную трактовку Гражданской войны в России. Можно было спорить о частных временных рамках, отдельных эпизодах, но ни в коем случае о содержательных явлениях, например, о причинах и характере перехода к нэпу и т.п[47].

Исследователи крестьянского движения в Советской России в 1960—1980-е гг. в духе сложившейся традиции трактовали крестьянские выступления как «кулацкие», повышенное внимание уделяли роли в них различных оппозиционных партий и сил – эсеров, меньшевиков, бывших офицеров[48]. Советская историография, как правило, квалифицировала крестьянские восстания как белогвардейско-кулацкие или эсеро-кулацкие по руководству и характеру, антисоветские – по политической направленности. Участие широких крестьянских масс в восстаниях трактовалось как «колебания середняка». Большинство советских историков движущей силой крестьянских волнений считало местное кулачество и остатки контрреволюционных элементов. Что же касается трудящегося крестьянства, то его частичное участие в восстаниях признавалось, но объяснялось исключительно привходящими обстоятельствами: принуждением со стороны повстанческого руководства, экономической зависимостью бедноты от кулаков или политической несознательностью бедняков и середняков. Основные причины крестьянских восстаний советские историки видели в слабости местных органов диктатуры пролетариата, высоком удельном весе кулачества в составе крестьянства, организационно-политической деятельности контрреволюционных сил, якобы создавших подпольные Союзы трудового крестьянства (в Сибири – Сибирский крестьянский союз), а также в отступлениях от классового принципа и нарушениях революционной законности при проведении продразверстки[49]. Конкретный эмпирический материал основывался на ограниченной источниковой базе и не подвергался проверке на фактическую достоверность, воспринимался некритически.

В то же время некоторые исследователи выдвигали причины крестьянского недовольства более глубокого порядка: в качестве главной причины крестьянского протеста назывался кризис политики военного коммунизма[50]. Ю. А. Поляков высказал идею о том, что крестьянская борьба есть часть Гражданской войны. В то время этот тезис противоречил официальной установке о «рабоче-крестьянском союзе». В крестьянских восстаниях периода Гражданской войны выделялись новые черты: расширились географические рамки, увеличилась территория, охваченная выступлениями, возросла их массовость, длительность и упорность, наличие выступлений в частях Красной Армии, участие в восстаниях середняков как главная причина их роста[51].

И. Я. Трифонов обратился к изучению перехода от политики военного коммунизма к нэпу. Однако его утверждение о том, что после введения нэпа крестьянство полностью перестало поддерживать повстанцев, не соответствует действительности. Преувеличил автор также представление о том, что повстанцы из-за этого «мстили населению»[52]. В. И. Шишкин отмечал недовольство всего крестьянства Советской властью как носительницей этой политики. В его статьях о социальной природе Западно-Сибирского и других восстаний начала 1921 г. утверждалось, что эти протестные явления имели «массовый крестьянский характер», а выдвижение повстанцами лозунга «За советы без коммунистов» связывалось с кризисом всей советской политической системы, разразившимся на рубеже 1920—1921 гг.[53]

Основное внимание большинства советских исследователей обращалось, в русле официальной идеологии, освещению социально-политических причин крестьянских восстаний, классового характера и политической направленности повстанческого движения, хода боевых действий и непосредственных результатов. Акцент делался на освещении военной стороны событий, тогда как многие проблемы, раскрывающие социально-политическое и идейное содержание восстания, не рассматривались совсем либо упоминались вскользь. Например, совершенно вне поля зрения историков оставались демографические, моральные, психологические аспекты протестных явлений, вопросы о взаимоотношениях повстанцев и местного населения, об участии и роли органов ВЧК, революционных и военно-революционных трибуналов в подавлении восстаний, об их долгосрочных последствиях[54].

В «Истории Коммунистической партии Советского Союза» (интересующие нас том 3, кн.2 и том 4, кн. 1 опубликованы в соответственно в 1968 г. и 1970 г.), признавалось «сочетание трудностей экономического и социального характера с политическим кризисом», который проявился в недовольстве крестьян политикой военного коммунизма. Крестьяне должны были осознать, что они «как бы давали продовольствие рабочим в ссуду до восстановления промышленности». Причинно-следственная связь констатировалась по стандартной схеме: кризисом «воспользовались враги Советской власти, стремившиеся толкнуть крестьянские массы на путь контрреволюции». В ряде районов страны вспыхнули организованные белогвардейцами и эсерами кулацкие мятежи. Подчеркивалось, что антисоветские мятежи поднимали контрреволюционные партии, «втянув в них обманным путем часть середняков». В числе крупных мятежей были названы «кулацко-эсеровский мятеж» под названием «антоновщина», а также Кронштадт. Участники крестьянских выступлений получили наименование «мятежники». «Антисоветские вылазки кулачества» характеризовались как стремление кулаков «подбить крестьян на открытые выступления». Чтобы этого не допустить, требовалось наличие в деревне вооруженной силы, которое «отрезвляюще действовало на противников Советской власти в деревне»[55].

Методологическая заданность, выраженная в официальной партийной истории, определяла крайне ограниченные рамки для освещения крестьянских протестных явлений. В 1970-х – первой половине 1980-х гг. в исследованиях протестного крестьянского движения произошел заметный спад. Как и ранее, протестные крестьянские явления изучались в основном в контексте истории Гражданской войны, взаимоотношений крестьянства с властью. Примером руководства методологическими канонами, заложенными в официальном издании партийной истории, явились две книги Д. Л. Голинкова. Автор – бывший следователь по особо важным делам в Прокуратуре РСФСР и СССР, в 1971 г. опубликовал книгу об истории борьбы с контрреволюцией в Советской России в 1917—1924 гг[56]. Через несколько лет, в 1975 г. в Госполитиздате огромным тиражом в 100 тыс. экз. была издана новая, объемная (703 стр.) книга Д. Л. Голинкова под названием «Крушение антисоветского подполья в СССР (1917—1925 гг.)». Термин «подполье» в заголовке книги не отражал предмет изучения автора – разгром антисоветских движений в Советской России, на Украине, в Белоруссии, Закавказье, Средней Азии. Эмпирический материал книги даже сегодня представляет интерес: в ней достаточно подробно освещены основные протестные выступления крестьянства в указанных регионах. Автором были использованы следственные и судебные материалы ВЧК-ГПУ, трибуналов и судов, т.е. источники, доступ к которым для обычных исследователей был закрыт. Издание Д. Л. Голинкова имело выраженный ракурс, связанный с описанием деятельности советских карательных и судебно-следственных органов.

Карательная политика (по терминологии автора) органов борьбы с контрреволюцией в период военного коммунизма охватывал многие направления: «политический бандитизм», «церковную контрреволюцию», «разгул и крах мелкобуржуазной стихии», «партизанщину», особенности борьбы с контрреволюцией в период нэпа и др. Какие оценки высказывал автор? Крестьянские протестные выступления определялись как контрреволюция, соотносимые с понятиями колчаковщина, деникинщина, врангелевщина. Политическим бандитизмом именовались «антисоветские движения» и «антисоветские выступления», к которым причислялись все «крестьянские мелкобуржуазные движения» и вообще вся «мелкобуржуазная контрреволюция». Как однопорядковые явления, без различия, рассматривались не только махновщина и григорьевщина, но и петлюровщина. Общая оценка карательной политики Советского государства в отношении антисоветских выступлений характеризовалась автором как «последовательное проведение в жизнь классового пролетарского принципа»[57].

Автор книги осветил отдельные проявления «движения мелкобуржуазной стихии» на Тамбовщине, в Сибири, на Украине и др. Махновщина рассматривалась как «антисоветское движение», как «опасное посягательство мелкобуржуазных элементов на важнейшие принципы диктатуры пролетариата». При этом в ее социальную основу зачислялись «кулацкие и деклассированные элементы»[58]. «Кулацко-эсеровский характер антоновского движения» с самого начала, по мнению автора, вылился в «политический бандитизм антоновщины»[59]. Восстание 1921 г. в Сибири, по Голинкову, носило кулацкий характер: кулачеству удалось привлечь значительные массы среднего крестьянства, недовольного политикой военного коммунизма. К тому же автор утверждал, что подготовка восстаний осуществлялась офицерами-белогвардейцами. Белогвардейцы же и руководили «антисоветским движением мелкобуржуазной крестьянской стихии в Западной Сибири, подготовленным и поднятым эсеровскими мятежниками через Союзы трудового крестьянства»[60]. С введением нэпа, как считал автор книги, «мелкобуржуазные массы отошли от антисоветского лагеря», однако сам себе противоречил, утверждая, что «в первые годы нэпа кулацкие выступления в деревне не прекращались» (правда, «не находили уже поддержки в широких слоях крестьянства»[61]. Разночтение обнаружилось также в сроке подавления крестьянского движения: в одном месте Голинков утверждал, что «политический бандитизм в России был ликвидирован в конце 1921 г.», в другом месте оказалось раньше: «к осени 1921 г. Красная армия и ВЧК в основном закончили ликвидацию политического бандитизма в стране»[62].

К началу 1980-х гг. в советской историографии сложилась стандартная схема, в которой с классовых позиций объяснялись происхождение, природа и итоги крестьянских восстаний, именовавшихся, как правило, мятежами. Она базировалась на ограниченном количестве источников (а большего для ее объяснения и не требовалось!), отражавших события с точки зрения коммунистической власти. Данная схема хорошо вписывалась в контекст советской историографии Гражданской войны в России. Крестьянские восстания трактовались в качестве попыток осуществления новой тактики со стороны «классовых врагов диктатуры пролетариата» методом «взрыва изнутри». В советской историографии утвердилась точка зрения о связи крестьянских союзов 1918—1922 гг. с деятельностью партии эсеров.

В сжатом виде официальная схема предстала в советской энциклопедии «Гражданская война и интервенция в СССР», изданной в 1983 г. Антоновщина, махновщина, кронштадтский мятеж определялись в качестве «наглядных проявлений колебаний мелкой буржуазии»[63]. Однако советская историческая схема была далека от действительной исторической реальности, происходившей в период Гражданской войны. В статье «Антоновщина» данное явление определялось как «антисоветский кулацко-эсеровский мятеж», названный по имени «главаря А. С. Антонова». Антоновский мятеж трактовался в качестве «политического бандитизма. Объявлялось, что мятеж готовился партией эсеров заранее, начиная с 1918 г., причем «с помощью демагогии, обмана, провокаций и принуждения эсерам удалось втянуть в банды часть трудящегося крестьянства»[64]. Западно-Сибирское восстание, именовавшееся как «Западносибирский мятеж 1921 (или Ишимо-Петропавловский мятеж 1921), в соответствии с принятой стандартной схемой советской историографии также трактовалось в качестве «антисоветского выступления, подготовленного эсеровским Сибирским крестьянским союзом». Движущимися силами объявлялось кулачество и остатки белого офицерства[65].

Другие статьи указанной энциклопедии не отличались от приведенных трактовок. Различия отмечались лишь в отдельных нюансах. Так, «Вилочный мятеж 1920» в Поволжье объявлялся «антисоветским выступлением» не только кулаков, но также «бывших торговцев, белогвардейцев и дезертиров, мусульманского духовенства, части среднего крестьянства, недовольного продразверсткой». Организатором мятежа называлась «белогвардейско-эсеровская организация» «Черного орла». «Чапанная война» 1919 г. в Поволжье, определяемая «антисоветским мятежом», поднятым «кулацкими элементами при участии левых эсеров», причем «кулаки принудили к участию в мятеже средних крестьян»[66]. Союзы трудового крестьянства определялись как «нелегальные контрреволюционные кулацко-эсеровские организации», создававшиеся «с целью подготовки антисоветских кулацких мятежей и всероссийского кулацкого восстания против диктатуры пролетариата». СТК объявлялись проявлением на практике новой тактики классовых врагов Советской власти – «взрыва изнутри». Для подтверждения данного тезиса приводились утверждения о руководящей роли СТК в организации и проведении антоновщины на Тамбовщине, сапожковщины и «вилочного мятежа» в Поволжье, Западно-Сибирского мятежа (Сибирский крестьянский союз – СКС) и др. Речь шла о создании сети СТК и СКС под руководством эсеров, включая губернские органы, уездные комитеты, волостные «десятки» и сельские «пятерки». В действительности эсеры выступали против создания крестьянских союзов, поскольку, по их мнению, организация крестьянства должна была строиться на основе политической программы, а не на почве ограниченных крестьянских интересов.

В советской энциклопедии махновщина называлась «антисоветским анархо-кулацко-крестьянским движением» (отметим совершенную несочетаемость данных терминов как синонимов – авт.), как «одна из разновидностей мелкобуржуазной контрреволюции» на основе социальной базы в виде зажиточного крестьянства, кулачества, благодаря поддержке которых «совершались грабежи и погромы населения, расстрелы советских и партийных работников»[67]. Григорьевщина определялась как «антисоветский кулацко-эсеровский» и одновременно «буржуазно-националистический мятеж»[68]. Кронштадтский мятеж трактовался как одна из попыток контрреволюции применить тактику «взрыва изнутри» в отношении Советской власти[69]. В энциклопедии не оказалось материалов о ряде неординарных протестных выступлений крестьянства: серовщине, лубковщине, роговщине. Имелись также немаловажные неточности: так, руководители крестьянских восстаний В. Серов и А. Сапожков оказались эсерами, хотя Василий Серов состоял с 1919 г. в РКП (б), а Александр Сапожков, примкнувший к левым эсерам в 1917 г., затем был связан с большевиками и подавал заявление в большевистскую партию[70].

В советской историографии относительно много внимания уделялось описанию военных действий. В сочинениях советских историков были выявлены главные очаги мятежей и примерно определена численность повстанцев в мятежных районах, поименно названы некоторые руководители восстаний, приведены сведения о частях Красной Армии, принимавших участие в подавлении мятежей, названы главные военные операции советских войск, оценены потери сторон в ряде боев. В публикациях обсуждались вопросы о политической и военной организации мятежников, о взаимоотношениях в повстанческой среде, о политической и военной организации мятежников. Однако подход к освещению даже вопросов военно-боевого характера в советской историографии отличался тенденциозностью. Действия мятежников изображались в ней исключительно негативно и квалифицировались как политический и уголовный бандитизм, причем нередко использовалась отнюдь не научная лексика. Авторы концентрировали внимание в основном на терроре повстанцев против коммунистов и советских активистов, разграблении ссыпных пунктов и колхозов, разрушении линии железной дороги и средств связи. Односторонне и декларативно изображались в советской литературе отношение мирных жителей к восстанию и взаимоотношения мятежников с местным населением.

В работах советских историков много внимания уделялось освещению деятельности коммунистов по организации разгрома мятежей, подчеркивалась важная роль, которую сыграли в ликвидации повстанческого движения меры политического характера, предпринятые коммунистической партией и Советской властью. В ряду последних решающее значение безоговорочно отводилось решениям X съезда РКП (б) о замене разверстки продналогом, которое называлось главным средством, способствовавшим нормализации политической ситуации в деревне. Причем перелом в настроении той части среднего крестьянства, которая приняла участие в мятежах, датировался уже мартом 1921 г. При анализе итогов мятежей советские историки ограничивались указанием на людские и материальные потери сторонников коммунистической власти, на разрушение сельского партийно-советского аппарата, сокращение численности и удельного веса кулацко-зажиточных элементов в составе местного крестьянства. Вопрос о людских потерях, которые понесли повстанцы и мирное население, о политике властей по отношению к участникам восстания, о судьбах оставшихся в живых участников мятежей и членов их семей, а также поддерживавшего повстанцев населения в литературе даже не ставился. Не принято было также изображать образы конкретных людей противоборствующих сторон с точки зрения их интересов, настроений, сомнений, ожиданий и надежд.

Западные исследования периода Гражданской войны на протяжении нескольких десятилетий были единичны и фрагментарны[71]. Причем публикации зарубежных авторов по глубине анализа и охвату проблем значительно уступали литературе 1920—1930-х гг. Внимание к антибольшевистским выступлениям были представлены работой О. Рэдки о Тамбовском восстании и исследованиями П. Эврича и И. Гетцлера о Кронштадтском восстании[72]. Публикации западных исследователей, посвященные крестьянским восстаниям в Советской России в период Гражданской войны, были ограничены узостью источниковой и методологической базы. Зарубежные авторы, не имея доступа к архивам и газетам, находившимся в СССР, основывали свои суждения исключительно на опубликованных источниках, мемуарах, исследованиях советских и зарубежных историков. В результате их труды оказались насыщены значительными ошибками фактического и концептуального характера.

Со второй половины 1980-х гг. под влиянием политических процессов перестройки в СССР наметилась новая тенденция в изучении истории крестьянства в период революции и Гражданской войны, становления Советского государства. Перестроечный период советской истории следует выделить как переходный период в историографии изучаемой темы. Литература перестроечного периода отразила значительный отпечаток традиционной советской историографии. Свидетельством может служить второе издание энциклопедии «Гражданская война и военная интервенция в СССР», изданное в разгар перестройки[73]. В данной публикации не было внесено никаких изменений в сравнении с первым изданием.

В то же время в связи с расширившимся доступом к архивным материалам и прекращением монопольного положения марксистско-ленинской идеологии в трактовке истории, исследователи получили возможность приступить к более широкому изучению проблем истории крестьянства в годы Гражданской войны[74]. В это время началось развенчивание многочисленных мифов, созданных в советской истории. Так, анализ рассекреченных документов позволил исследователям утверждать: чекистские фальсификации осуществлялись для того, чтобы перенести ответственность за возникновение широкомасштабных мятежей и восстаний на контрреволюцию и тем самым оправдаться перед центральными властями. В результате оказывался под сомнением прежний вывод советской историографии о наличии контрреволюционного подполья в качестве важнейшей причины крестьянских восстаний.

В американской историографии в 1980-е гг. тема крестьянства стала основной. Среди зарубежных исследований второй половины 1980-х гг. можно выделить монографию М. С. Френкина. Работа данного автора являлась редким исключением на Западе, поскольку он практически единственный обратился к изучению Западно-Сибирского восстания, история которого особенно скупо освещена в зарубежной литературе. Ключевую роль на всех этапах Западно-Сибирского восстания – от его возникновения до поражения – автор отводил деятельности Сибирского крестьянского союза. Решающей причиной возникновения мятежа историк считал деятельность этого Союза, утверждая, что особенно широкая сеть ячеек Союза была создана в Тюменской, Алтайской и Омской губерниях. Одну из главных причин поражения западносибирских повстанцев Френкин видел в «незрелости» и ошибочной тактике Сибирского крестьянского союза. Западный исследователь считал, что, несмотря на военные и организационные успехи западносибирских повстанцев, их поражение было предопределено. Он аргументировал свою позицию сложившейся военно-политической обстановкой и огромным перевесом сил на стороне Советского государства[75].

Первым и до сих пор одним из наиболее влиятельных в западной историографии комплексным исследованием крестьянства в революционный период явилась вышедшая в 1989 г. монография британского исследователя Орландо Файджеса «Крестьянская Россия, Гражданская война: Поволжская деревня в революции 1917—1921)»[76]. В данной книге детально проанализирована социальная жизнь деревни в нескольких поволжских губерниях (в работе Файджеса приведен материал о «чапанной войне» в марте 1919 г.), автор сделал шаг к пониманию крестьянского мира в революции и Гражданской войне. В работе исследованы механизмы крестьянских переделов земель, роль общины и Советов, отношение крестьян к большевистским реквизициям и к насаждавшимся колхозам, значение крестьянской кустарной промышленности, а также роль сельской молодежи, демобилизованных солдат, беженцев и возвратившихся из городов отходников (именно эти группы, по мнению Файджеса, возглавив сельские Советы, составили опору большевиков в деревне). На основе представленной пестрой картины автор пытался объяснить «несостоявшуюся контрреволюцию», определяемую им в виде масштабных крестьянских выступлений против большевистского режима в годы Гражданской войны, несмотря на широкое неприятие политики военного коммунизма. Вывод Файджеса заключался в утверждении, что хотя деревня и сопротивлялась любому внешнему вторжению, все же крестьяне опасались реставрации старого режима куда больше, чем власти большевиков. Именно поэтому они не осмеливались угрожать стабильности большевистского правительства, пока шла борьба с белыми и сохранялась угроза возвращения помещиков. Следует отметить, что в данном случае Файджес не был оригинален: он повторил вывод, сделанный ранее Оливером Рэдки.

Кратковременный по времени перестроечный историографический период создал условия и основу для дальнейшего активного продолжения исследований истории российского и советского крестьянства, которое связано с новым, постсоветским этапом историографии изучаемой темы. В 1990-е гг. началось активное исследование крестьянских протестных явлений[77]. Произошло значительное, по сравнению с советским периодом историографии, расширение исследовательской проблематики. Большое внимание историков привлек вопрос о генезисе восстаний: социально-экономических и политических условиях и факторах, общероссийских и местных причинах. В публикациях 1990-х гг. происходил поиск новых ответов на ключевые вопросы темы, для этого привлекалась более широкая, чем раньше, источниковая база: документы органов ВЧК, революционных и военных революционных трибуналов, органов военного управления, которые ранее находились на секретном хранении или доступ к которым имел ограниченный характер.

В работах В. И. Шишкина[78], Н. Г. Третьякова[79] было предложено серьезное обоснование, на материалах Западно-Сибирского восстания и других восстаний в Сибири, главных причин крестьянского протеста. В их числе авторы называли недовольство населения политикой центральных и местных, прежде всего губернских, властей (продразверстками, мобилизациями и трудовыми повинностями), не считавшихся с реальными интересами и объективными возможностями крестьянства, а также возмущение методами осуществления этой политики, злоупотреблениями и преступлениями сотрудников продовольственных органов. Исследователи считали, что Западно-Сибирское восстание носило преимущественно стихийный характер. Исследователи осветили причины протестных выступлений бывших «красных партизан» в Сибири, выступивших против недавних союзников по борьбе против Колчака. Сам по себе это был уникальный феномен протестного движения в России, характерный только для Сибири.

Развитию исследований в 1990-е гг. способствовала разработка теоретико-методологических аспектов изучения крестьянского движения в условиях революционной и послереволюционной трансформации России. В. П. Данилов выдвинул положение о том, что аграрная революция – основа всего происходившего в России, начиная с 1902 г. вплоть до 1922 г. включительно: крестьянская революция заставила отказаться от продовольственной разверстки, ввести нэп, признать особые интересы и права деревни[80]. Позицию Данилова поддержал Теодор Шанин, утверждавший, что крестьянская война в России продолжалась два десятилетия, а нэп выразил блистательную, хоть и временную победу крестьянской войны[81]. Однако в данной концепции не учитывается комплекс обстоятельств, связанных с оценкой 1917 г. как поворотного периода российской истории в контексте дихотомии власть-крестьянство: кардинальными отличиями дореволюционной самодержавной власти и новой власти (Советского государства), глубокими изменениями в среде крестьянства, которые произошли в период революционной трансформации (см. приведенные выше показательные оценки Г. П. Федотова). Поэтому механическое проецирование дореволюционных взаимоотношений крестьянства и государства на послереволюционный период умозрительно. Вызывает сомнение также оценка полутора десятилетий дореволюционных лет в качестве революции: принципиального изменения отношений по поводу власти и собственности (земли) между крестьянством и государством в этот период не произошло. Определять в качестве крестьянской революции крестьянские бунты и волнения вплоть до весны-лета 1917 г. представляется наивным.

Критическое восприятие автором данной диссертации даниловской концепции созвучно позиции В. Л. Телицына. По его оценке, в схеме В. П. Данилова длительный конфликт государства и крестьянства принят без учета изменений условий и самой власти, в котором 1917 г. – переломный. Протестные настроения в крестьянской среде до 1917 г. не имели антирежимный характер, они отличались персонифицированностью и локализованностью. После революции ситуация изменилась: в числе врагов оказались вожди Советского государства[82]. Первые годы истории Советского государства – начало качественно отличного периода отечественной истории. В этой связи также правомерна критика точки зрения, что крестьянство выступало против государства в следующих случаях: если государство чрезмерно вторгалось в сферу интересов крестьян, не оправдывало их социальных ожиданий, выявляло слабость. Но это применимо к любому кризисному периоду российской истории, а не только к событиям после революции[83].

Значимым являлось введение в оборот понятия, характеризующего протестное крестьянское движение в Советской России – крестьянская война (Д. А. Сафонов, В. П. Данилов, Т. Шанин, Т. В. Осипова, В. Л. Телицын и др.). Определяя крестьянский протест 1920—1921 гг. как «великую крестьянскую войну», Д. А. Сафонов назвал ее «очередной» крестьянской войной[84]. Однако крестьянские войны в России XVII и XVIII вв. в сравнении с крестьянской войной в условиях Советской России имели больше различий, чем сходства. В. П. Данилов и Т. Шанин определили завершение крестьянской войны против политики военного коммунизма в 1921—1922 гг. Кроме этого, они выдвинули идею трансформации крестьянской революции в крестьянскую войну против большевистского режима, который отождествлялся в деревне с продовольственной разверсткой и разными мобилизациями и повинностями, с системой повседневного и всеохватывающего насилия[85]. По схеме В. П. Данилова, крестьянская революция заставила признать особые интересы и права деревни. В качестве результата осуществленной крестьянством аграрной революции приводился Земельный кодекс, который был принят ВЦИК 30 октября 1922 г., а вступил в силу 1 декабря 1922 г. Однако, по признанию автора данного утверждения, подобная победа крестьянской революции оказалась равносильной поражению, поскольку крестьянство не смогло создать отвечающую его интересам государственную власть[86]. Вряд ли можно подобную «пиррову» победу считать значимым достижением. Формальные уступки в виде Земельного кодекса носили временный характер, как и весь нэп. Они были обусловлены конкретной ситуацией, сложившейся в стране, изменением тактики правящей партии. В новом советском земельном законодательстве основополагающим принципом земельной политики определялась национализация земли, а не социализация, как это было после Октября 1917 г. Сохранение формы единоличного крестьянского хозяйства декларировалось наряду с коллективными объединениями в виде коммун, артелей и совхозов. Кратковременная эйфория по поводу «победы крестьянской революции», выраженной в сохранении мелкого хозяйствования и традиционного характера общинного земледелия (по сути – консервации аграрного общества и патриархальных отношений), была преждевременной с точки зрения объективно неизбежной перспективы товарного хозяйствования. К тому же невозможно представить, как крестьянство, никогда не являвшееся единым политическим субъектом, способно создать государственную власть: российский крестьянин не был знаком с феноменом государства как сложного механизма, он никогда не был управлявшим субъектом, а лишь управляемым.

В интерпретации Т. В. Осиповой тезис Ю. А. Полякова 1960-х гг. (крестьянская борьба есть часть Гражданской войны) трансформировался в формулировку: крестьянская война стала органической частью Гражданской войны. Одновременно исследователь повторила положение В. П. Данилова о крестьянской войне как продолжении крестьянской революции. Однако следует отметить важное уточнение Т. В. Осиповой: победа крестьянства на внутреннем фронте Гражданской войны возвращала его к традициям дореволюционной патриархально-общинной жизни, далекой от социалистических идеалов. Автор констатировала, что условия для гражданской войны в деревне были созданы аграрной и особенно продовольственной политикой Советского государства. Неприятие крестьянством коммунистической политики породило тенденцию превращения крестьянских восстаний в настоящую крестьянскую войну. Исследователь определила восстание как вооруженную борьбу крестьян против государственной политики. По мнению Осиповой, крестьянская война против политики военного коммунизма оформилась в 1919 г.[87]

Крестьянскому протесту на Северо-Западе в период Гражданской войны посвящены работы С. В. Ярова. Автор выделял общие и частные моменты в крестьянском протесте. Исследователь отмечал неустойчивость политических взглядов и представлений крестьян, на первое место в деле склонения симпатий крестьянства к той или иной власти выносил отношение к продовольственному вопросу. По его мнению, крестьянские восстания до Октября 1917 г. и после имели много общего, так как тактика, механизмы общинной самозащиты, условия протекания и многие идеологические аспекты восстаний остались прежними. Исследователем вводилось в научный оборот понятие «неоконченное» выступление, выделялась многоступенчатость восстаний[88]. Исследователь предпринял попытку типологизации особенностей протестных явлений в Северо-Западном регионе России. В их числе: краткосрочность выступлений, обусловленная ориентацией крестьян на прагматические, быстро достижимые цели; отсутствие подобия политической программы; неорганизованность, отсутствие «вождей»; направленность, как правило, лишь на противодействие непопулярным экономическим акциям государственных органов, но не против самих органов государства; выражение массового недовольства; крестьянские волнения не переросли в крестьянскую войну[89].

В. В. Кондрашин использовал для характеристики крестьянского протеста как сложного социального явления понятие крестьянского движения, направленного против политики военного коммунизма[90]. Отмечалось также стремление ряда авторов определить хронологические рамки протестного движения. Так, по мнению В. В. Сазонова, крестьянская война с большевистским режимом практически началась уже в 1918 г. Он принимал формулу А. И. Солженицына: период 1920—1921 гг. – «Большое Восстание»[91].

В современной литературе нередко встречаются попытки причислить все проявления крестьянского бунтарства, обусловленные условиями Гражданской войны, к организованному крестьянскому движению, что не соответствовало реальной практике. Содержательной основой крестьянского движения в России являл стихийный социальный и политический протест, выраженный в различных массовых формах, в том числе организованных. Последние характеризовало наличие идеологических установок, организационной основы, политической структуры, вооруженных формирований, построенных по принципу регулярных армейских частей и т. д.

Одной из тем, привлекавших внимание, стало изучение антоновщины. Тамбовские исследователи С. А. Есиков и В. В. Канищев, освещая деятельность Советов трудового крестьянства, пришли к заключению, что СТК всех уровней, какими бы благими намерениями они ни руководствовались, оставались прежде всего органами восстания. Хотя в программе СТК намечалось скорейшее окончание гражданской войны, в документах и практической деятельности организации Союза абсолютно отсутствовали конкретные шаги к достижению гражданского мира. Как и Советская власть, зачаточные органы самостоятельной крестьянской власти Тамбовской губернии были нацелены на беспощадную борьбу со своими политическими противниками. Авторы считают, что СТК стали не массовой народной организацией, а только чрезвычайными органами руководства повстанческим движением. Рассматривалась роль Союзов трудового крестьянства в придании традиционно бунтарским крестьянским волнениям определенной организованности и осознанности и отражении поиска крестьянской альтернативы диктатуре пролетариата в момент ее кризиса. Условно эту альтернативу они назвали «антоновский нэп». В условиях Гражданской войны, по мнению исследователей, идея представительных органов народного самоуправления была в принципе нереализуема. Анализируя практическую деятельность СТК, авторы пришли к выводу, что в России военного времени мог появиться только примитивно-распределительный социализм, основанный на многовековой традиции общинного выживания в лихую годину[92]. По оценке С. А. Есикова и В. В. Канищева, ни центральные органы партии эсеров, ни местная тамбовская эсеровская организация к подготовке и тем более к руководству антоновщиной не имели прямого отношения. Ядро повстанческого движения сложилось вокруг А. С. Антонова. Авторы доказывают, что формирование руководящих структур движения интенсивно проходило в течение сентября—октября 1920 г.

Публиковалось значительное количество исследований, посвященных проблеме взаимоотношения крестьянства и Советской власти в годы Гражданской войны. Утверждалось, что Тамбовская губерния – условная модель отношений между государством и крестьянством (так, Продармия действовала в 20 хлебных губерниях, но на Тамбовщине находилась пятая ее часть). Что смогли сделать тамбовские крестьяне на освобожденной от власти коммунистов земле? Ничего нового: те же Советы, чрезвычайные органы, те же мобилизации и продразверстки, – по-другому не умели и придумать не могли. Тем не менее, крестьянское движение – фактор, заставивший ввести нэп[93]. В. В. Самошкин на документальной основе опубликовал труды, посвященные истории антоновского восстания и личности А. С. Антонова[94]. Т. В. Осипова считает, что крестьянское восстание в Тамбовской губернии, во главе которого стоял А. С. Антонов, не является «белым пятном» в истории Гражданской войны. По ее мнению, восстание является синонимом крестьянской революции против политики военного коммунизма и образцом применения повстанческо-партизанской тактики. Но в литературе раскрыты лишь методы борьбы государства, его карательных органов с восстанием. Остаются неосвещенными идеология движения, его организация. Многое в его истории нуждается в уточнении. Прежде всего о начале движения: автор считает обоснованным отнести начало движения к осени 1919 г. Крестьянство, по мнению Т. В. Осиповой, заплатило дорогую цену. Его усмирила не столько армия, сколько изменения системы отношений государства с деревней. Крестьянская война, ставшая органической частью Гражданской войны, по существу, была продолжением крестьянской революции, имевшей и антикапиталистическую, и антисоциалистическую направленность. Она поставила диктатуру пролетариата на грань катастрофы. И только это заставило Советскую власть отказаться от социальных экспериментов в деревне, смягчить командные и карательные методы руководства крестьянством. Победа крестьянства на внутреннем фронте Гражданской войны возвращала его к традициям дореволюционной патриархально-общинной жизни, далекой от социалистических идеалов[95].

На основе анализа программных документов и лозунгов повстанцев в литературе 1990-х гг. утвердилось положение о том, что у них отсутствовало единство взглядов по вопросам общественного и политического устройства России. Лозунг «За советы без коммунистов» отражал политические устремления подавляющей части восставших крестьян, связывающих свои надежды на лучшую жизнь с Советами, но без диктата со стороны коммунистических организаций. Исследователи обратились к изучению биографий людей, оказавшихся во время восстаний по разные стороны линии «внутреннего фронта» в гражданском противоборстве. В этой связи необходимо специальное исследование форм и методов борьбы коммунистических властей с повстанческим движением.

Далеко не все положения, выдвинутые исследователями в постсоветский период, нашли подтверждение. Так, оказались поспешными попытки придать крестьянскому движению, имевшему локальный характер, едва ли не всероссийский характер. Никакого отношения к подлинным событиям это не имело. То же замечание относится к стремлению представить крестьянское протестное движение в качестве нового витка крупномасштабной гражданской войны. Сомнения вызывают утверждения о потенциальной военной опасности каждого отдельного крестьянского восстания для коммунистического режима в масштабах всей России. Общий теоретический уровень осмысления рассмотренных вопросов оказался в целом невысоким.

В начале 2000-х гг. в литературе появились новые оценочные характеристики крестьянского движения, новые трактовки по вопросу о характере и значении восстаний. В частности, утверждалось, что крестьянские выступления (антоновщина, Кронштадтское восстание и др.), не только заставили отказаться от политики военного коммунизма, но и отложить планы революционного освободительного похода в Европу, тесно связанные между собой[96]. В первое десятилетие ХХI в. проблема крестьянского протеста против политики Советского государства в первые послереволюционные годы получила развитие в исследованиях отечественных историков[97]. До сих пор преобладают исследования по истории крестьянства периода Гражданской войны в региональном аспекте. Наряду с антоновщиной освещаются самые известные из крестьянских движений – махновщина, Западно-Сибирское восстание. При этом у части исследователей сохраняется тенденция к героизированной интерпретации крестьянских восстаний и повстанческих движений. Многие исследователи выделяют в процессе российской революции крестьянскую или общинную революцию[98] и отказываются от прежнего деления всего крестьянства на кулаков, середняков и бедняков. При этом крестьянство представляется как единая социальная группа, объединенная в общины, в которой экономические противоречия не играли такой важной роли, как считалось в советской историографии. Кронштадтское восстание стало рассматриваться исследователями не просто в ряду других народных восстаний, как прежде, – изучается социальный состав повстанцев, большинство которых были выходцы из деревни, выражение требований крестьянства в политических документах восставших кронштадтцев, взаимоотношения Кронштадта и махновщины, отношения восставших с эсерами и другими партийными центрами[99].

Нельзя не согласиться мнением известного сибирского исследователя В. И. Шишкина, что изучение Западно-Сибирского восстания, как и в советский период, отстает от исследования других методологически тождественных им протестных явлений российского крестьянства. По оценке Шишкина, если изучение антоновщины, махновщины, Кронштадского восстания увенчалось достижением качественно нового состояния историографии как на фактографическом, так и на концептуальном уровнях, то в изучении Западно-Сибирского восстания такого прорыва в 1990-е гг. не произошло. Заложен лишь фундамент подлинно научной концепции истории Западно-Сибирского восстания[100].

В постсоветский период по тематике махновщины издано множество книг, в которых пересмотрены многочисленные одиозные стереотипы и мифы советской историографии в отношении данного явления. Исследователи отказались от оценок махновщины как кулацкого, контрреволюционного и антисоветского движения[101]. Однако лейтмотивом ряда новых изданий стала другая крайность, связанная с героизацией самого Махно и махновщины, формированием упрощенного образа крестьянского вождя.

Постсоветская историография, особенно в начале 1990-х гг., оказалась серьезно поражена вирусом антикоммунизма. В литературе встречается откровенное мифотворчество. Так, в публикациях сибирских исследователей И. В. Курышева и И. Ф. Плотникова ярко выражена обвинительная установка в отношении коммунистов и, одновременно, стремление героизировать крестьян-повстанцев. Еще один сибирский исследователь К. Я. Лагунов не скрывал своих исходных антикоммунистических методологических позиций: симпатии по отношению к крестьянам-мятежникам и антипатии по отношению в коммунистическому режиму[102].

В качестве еще более показательного примера можно привести книгу тамбовского автора Б. В. Сенникова, вышедшую в издательстве «Посев»[103]. Многие положения данного издания тенденциозны. Например, утверждается, что в антоновщине А. С. Антонов не был руководителем восстания, а данный миф был придуман лично В. И. Лениным. Автор заявляет, что историография восстания на Тамбовщине в реальности запутала процесс воссоздания подлинной истории этого восстания и самой крестьянской войны из-за идеологизированности, вследствие чего все происходившее и по сей день остается белым пятном в истории России. Декларируя обладание чудом сохранившихся уникальных документов, подлежавших сожжению, автор критикует составителей известного сборника документов (по его терминологии – «советских фальшивомонетчиков от истории) «Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919—1921 годах. «Антоновщина»: Документы и материалы. Тамбов, 1994» за наличие, по его словам, всевозможных фальшивок, сфабрикованных в различные годы Советской власти. Сенников призывает к написанию подлинной российской истории – такой, какой она была в действительности – для этого требуется очистить ее от всевозможных наслоений и идеологических наносов. Конечно, с данным тезисом нельзя не согласиться. Однако в понимании автора последнее означает показать «геноцид, проведенный коммунистами в то время на Тамбовщине». Книга имеет обратную идеологическую заданность, проявляющуюся, в частности, в нескрываемой симпатии к белому движению (и даже его героизации): утверждается, что заслуга в организации крестьянской войны принадлежит белым офицерам[104]. Тем самым вновь возрождается мифологизированный тезис из советской историографии.

Участие крестьянства в Белом движении рассматривается в многочисленных изданиях и публикациях по общей проблематике Белого движения, которая в превратилась в «модную» тему[105]. У части исследователей проявляется тенденция к героизированной интерпретации восстаний и повстанческих движений. Некоторые авторы акцентируют свое внимание на отдельных фактах, которые будоражат сознание, вызывая эмоциональное восприятие истории бунтарства, но не создают полной и объективной научной картины явления. До сих пор еще никто из исследователей крестьянского сопротивления в отношении большевистской власти не ответил на вопрос: почему, несмотря на многочисленные и массовые проявления протестных настроений в крестьянской среде по всей России, основная масса российского крестьянства тем не менее не поддержала Белое движение, не стала его социальной основой.

На смену стандартным штампам – «белобандитский», «кулацкий», «контрреволюционный» – пришли оценки, в той или иной степени в другой плоскости отражающие сложную и многостороннюю историю повстанческого движения. Так, И. В. Яблочкина предложила термин «бандитизм» заменить понятием «антигосударственные, антисоветские и антибольшевистские выступления, восстания и мятежи как рецидивы Гражданской войны в Советской России»[106]. Одной из распространеных оценок стало обозначение повстанчества как некоей «третьей силы». Данная трактовка, основанная на тезисе об отрицании повстанцами как идеи Белого движения, так и большевистского военного коммунизма (лозунги «Долой продразверстку», «Долой комиссародержавие», «Советы без коммунистов»), нашла место даже в школьных учебниках. Е. Ф. Жупикова считает термин «повстанчество» не совсем подходящим: по ее мнению, движение, обозначенное как повстанчество, не сводилось только к восстаниям, было далеко не «поголовным». Одновременно признается еще менее удачным для определения «малой» гражданской войны термин «бандитизм», неправомерно «соединяющий» и уравнивающий всех ее участников, тем самым значительно упрощая сущность движения. Предлагается, не отказываясь от термина «бандитизм», употреблять его, заключая термин в кавычки, не в оскорбительном значении слова, или заменять его более нейтральным термином «повстанчество»[107]. В теоретической конструкции В. Е. Шамбарова повстанческое движение рассматривается как «зеленое», но определяемое не в качестве «третьего пути», а неким «нулевым вариантом» – «первичным хаосом», возвратом к многопартийным Советам без диктата большевиков. «Нулевым вариантом» объясняется отсутствие самостоятельной роли «зеленого» движения. Для убедительности собственных смелых построений автор объявил Филиппа Миронова «близким к «зеленому мировоззрению»[108].

В качестве отдельного направления изучение истории крестьянства в период революционной трансформации и Гражданской войны в России сложилось в западной историографии[109]. В условиях постсоветской России многие современные западные исследователи использовали значительный документальный материал, полученный в российских архивах. Однако заключения зарубежных авторов далеко не всегда обоснованны и достоверны. Андреа Грациози, прослеживая развитие отношений молодого Советского государства с основной частью его населения – крестьянством, называет этот конфликт «величайшей европейской крестьянской войной» начала XX столетия, даже величайшей крестьянской войной в европейской истории. Явление, которое определяется автором в качестве «Тридцатилетней войны» ХХ столетия, трактуется как продолжение конфронтации между крестьянством и государством в Российской империи. Однако никаких различий после революции 1917 г. Грациози даже не рассматривает, соответственно, 1917 г. не определяется в качестве поворотного рубежа в российской истории. Количество ее жертв автор оценивает приблизительно в 12—15 млн человек[110], что явно недостоверно.

В 1990-е гг. большинство американских специалистов по России в исторической науке предпочитали изучение российского и советского крестьянства[111]. Работавший в Университете Пенсильвании Моше Левин отмечал, что после Октября 1917 г. крестьянство России совершило собственную подлинную аграрную революцию со своими целями и методами (заметим совпадение с мнением В. П. Данилова). По мнению Левина, крестьянство стало оплотом большевистской революции и новой власти. Без его поддержки большевистская революция была бы невозможна. Но крестьянство не только сделало большевистскую революцию возможной, но также взвалило на себя и на весь режим бесконечное количество проблем. Поддержка крестьянства была непредсказуемой, то усиливаясь, то ослабевая, то опять усиливаясь. М. Левин рассматривал поддержку крестьянства в качестве расчета, жестко увязанного с владением землей, этот аспект революции – перераспределение частного землевладения – был исключительно важным для широких слоев крестьянства. Нельзя, однако, согласиться с западным профессором в том, что аграрная революция в России – драматическое событие, имевшее огромные последствия, вследствие чего оказалась бесплодной, а то и вообще бессмысленной с точки зрения ее непосредственных результатов. В качестве подтверждения последнего тезиса М. Левин называл возврат сельского населения к патриархальщине, примитивизацию всей социальной системы. Крестьянство и государство, по его заключению, хотя находились под воздействием одних и тех же обстоятельств, развивались, тем не менее, в разных направлениях. Они жили как бы на различных этажах исторического здания, что являлось еще одним предвестником будущих столкновений и кризисов[112].

В монографии Нормана Перейры «Белая Сибирь»[113] автор подчеркнул взаимодействие местных и общероссийских политических процессов и роль социальных движений, в частности крестьянского, направленного вначале против Колчака, а потом – против победившей Советской власти. Отсутствие поддержки со стороны крестьянства стало, по мнению Перейры, непосредственной причиной поражения Белого движения, которое также было ослаблено из-за внутренней коррумпированности, неадекватного руководства и непопулярной политики, не учитывавшей произошедшие революционные перемены. Более основательно сопротивление населения политике властей изучил американский историк Владимир Бровкин. В монографии «За фронтами Гражданской войны: политические партии и социальные движения в России, 1918—1922» Бровкин привел подробную хронику выступлений крестьянства против властей. Автор описывает, как население попеременно восставало то против белых, то против большевиков, вынуждая их вести в тылу порой более интенсивную войну, чем на «официальных» фронтах. Репрессии против восстававшего населения и политических противников режима получили в книге наибольшее освещение. Террор тем самым рассматривается как важнейший фактор, позволивший большевикам укрепить свою власть над населением[114]. Тема большевистского террора и сопротивления населения политике Советской власти является центральной и в сборнике «Большевики в российском обществе: революция и Гражданские войны»[115], выпущенном позже под редакцией Бровкина.

М. Бернштам в крестьянском повстанчестве не видит социалистических мотивов, считая его последовательно антисоциалистическим, независимо от тех или иных тактических лозунгов. Он отказывается рассматривать лозунг «Советы без коммунистов!» как нечто демократическое: по утверждению данного автора, это все что угодно, некие новые или старые муниципальные институты, восстановление земства, любые формы порядка на местах, но меньше всего та или иная форма так называемой «трудовой демократии», означающей политическое вмешательство политических сил в экономическую жизнь трудового народа. Сопротивление крестьян, подчеркивает автор, было направлено не против отдельных, особенно временных мероприятий коммунистического режима, а против всех социалистических преобразований как таковых[116]. Джеффри Хоскинг обратил внимание на Тамбовское восстание как «классическое крестьянское восстание», руководимое Антоновым, которое началось и проводилось без прямого влияния или поддержки со стороны какой-либо политической партии. По оценке Хоскинга, армия повстанцев удивительно походила на Красную Армию по структуре, даже была укомплектована политическими комиссарами – противники красных подражали их методам. По мнению автора, в Тамбове проводились предварительные испытания новой экономической политики, и оказалось, что в сочетании с безжалостными репрессиями, отбивающими у крестьян охоту воевать, она дает хорошие результаты[117].

В постсоветской литературе стала популярной ассоциация крестьянских волнений с крылатой и часто цитируемой фразой А. С. Пушкина из «Капитанской дочки» о русском бунте – «бессмысленном и беспощадном». В 1994 г. к знаменитому пушкинскому определению «пугачевщины» в оценке Западно-Сибирского восстания К. Я. Лагунов добавил два новых эпитета: «кровавый» и «безнадежный»[118]. На международной конференции в июне 1994 г. Ю. П. Бокарев охарактеризовал российское бунтарство как процесс сочетания периодов бунта со временем чрезмерного смирения[119]. В подобных трактовках пушкинское определение бунта вполне соотносится с марксистской теорией классовой борьбы, придававшей особое значение стихийности и неорганизованности крестьянских выступлений. Однако если дореволюционные бунты в России были нацелены на конкретные объекты (помещик, чиновник и пр.), а не на государственный строй в целом, то в условиях Советской России ситуация изменилась. Понятия «бунт», «бунташные настроения» архаичны и не отражают изменений в крестьянской среде, которые произошли в условиях революционной трансформации в России (о чем говорил, как отмечалось выше, Г. П. Федотов). Понятие «протест», «протестные настроения» (явления, выступления, волнения и пр.) в данном историческом контексте представляются более удачными.

По оценке В. П. Булдакова, склонность крестьянства к немотивированному протесту, стихийному бунтарству далеко не исчерпывает грани его революционности. Совершенно несправедливо определять крестьянский бунт как «бессмысленный и беспощадный»: политику и веру крестьянство оценивает сугубо прагматично. Поэтому для крестьянства действует правило: вот это нам подойдет – хорошо, а если не подходит – долой. Бунт, по Булдакову, – это природный язык крестьянства и единственный способ его взаимоотношения с властью, минуя бюрократию, при этом крестьянин всегда склонен бунтовать во имя воображаемой власти, в поисках несбыточного идеала. Одновременно для крестьянина государство – сакральная величина[120].

В отечественной литературе о крестьянском бунтарстве особняком выделяется книга В. Л. Телицына «Бессмысленный и беспощадный»?.. Феномен крестьянского бунтарства 1917—1921 годов», изданная в 2003 г. Автор утверждает, что крестьянские бунты в условиях военного коммунизма не были ни бессмысленными, ни случайными[121]. Для обоснования данного вывода исследователь рассматривает эволюцию крестьянского бунтарства в контексте общеисторического процесса первого постреволюционного пятилетия. Отличительной особенностью данного исследования является выявление факторов, порождавших крестьянское бунтарство, включая сложное переплетение подсознательных мотивов общественного восприятия эмоций, иллюзий, поверий, страстей, слухов, предрассудков, представлений, суеверий и пр., составляющих «ткани бытия», то есть реальность исторического процесса. В подобном социально-психологическом подходе представлена характеристика крестьянской оппозиции, «зеленое дело», феномен красного партизанства, портрет бунтаря (рядового и руководителя), формы подавления бунтарства. По оценке автора книги, социально-психологический облик крестьянского бунтаря был обусловлен существовавшей системой социальных представлений и образом жизни крестьянства. Бунтарь выступал не против государства как такового, а против роли малого и второстепенного «винтика», которая ему была уготована, против безудержного вмешательства государства в его личную жизнь[122]. По заключению В. Л. Телицына, феномен крестьянского сопротивления в условиях Советского государства олицетворен в общинном традиционализме, поднявшемся на борьбу со всем, что препятствует привычному функционированию деревенского мира. В данном случае таким препятствием являлся пролетарский революционизм. Источник победы большевистской власти над крестьянским бунтарством кроется в крестьянском сознании: в феномене молчаливого большинства, в доминировании массовой ментальности. Крестьянство в своей массе отстаивало традиционалистские ценности в форме привычного деревенского уклада[123].

В. Л. Телицын оценивает крестьянскую войну как более мощную, чем восстания XVII—XVIII вв. Исследование ограничено весной 1921 г., когда, по мнению автора, крестьянское бунтарство вылились в «настоящую крестьянскую войну» (или «настоящую гражданскую войну»). С весны 1921 г. определяется «принципиально новый ракурс противостояния между крестьянством и советской системой», требующий специального исследования[124]. В определении хронологических рамок начала крестьянской войны в Советской России исследователь явно запоздал: крестьянская война началась значительно раньше, а ее пик пришелся на апогей политики военного коммунизма (конец 1920 г. – начало 1921 г.). Однако нельзя не согласиться с необходимостью специального изучения периода крестьянской войны, связанного с началом перехода к нэпу весной 1921 г.

В контексте историографии изучаемой темы необходимо рассмотреть отдельный сюжет, связанный с изучением феномена военного коммунизма. В. Л. Телицын в современной историографии выделяет три трактовки военного коммунизма: традиционалистская, плюралистическая и нонконформистская. Традиционалисты воспринимают военный коммунизм как экономическую программу существования России в условиях кризиса, порожденного Первой мировой и Гражданской войнами, революциями 1917 г., интервенцией иностранных держав в Советской России и блокадой. Утверждая тезис о вынужденности военного коммунизма данными чрезвычайными обстоятельствами, традиционалисты отвергают какую-либо связь политики военного коммунизма с теоретическими разработками учения марксизма[125]. Плюралисты допускают совмещение вынужденности военного коммунизма обстоятельствами и обусловленности идеологией марксизма. Плюрализм особенно был свойственен для работ конца 1980-х – начала 1990-х гг.[126] Нонконформизм, по Телицыну, основан на идее о том, что военный коммунизм есть не что иное, как реализация большевистских идей на практике[127].

Деление историографии по военному коммунизму на три направления вполне правомерно, их содержание отражено точно. Однако сами названия нам представляются спорными. Определение третьего направления как нонконформизма ассоциируется с крайним радикализмом в области идеологии, а не в теории, созвучном пресловутому ревизионизму. Правильнее было бы определить данное направление как модернизационное, в котором подчеркивается акцент в его содержании, ориентированный на трактовку военного коммунизма как попытку большевистской модернизации России на основе марксистской модели (чрезвычайные обстоятельства при этом отрицать бессмысленно – это исторический факт).

Трактовка, названная традиционалистской, изначально является сталинской трактовкой. Именно И. В. Сталин в июле 1928 г. на пленуме ЦК ВКП (б), позиционируя себя уже в качестве партийного теоретика, создал легенду об обусловленности военного коммунизма исключительно чрезвычайными обстоятельствами Гражданской войны и интервенцией, которые прервали начавшуюся с начала 1918 г. реализацию той самой экономической политики, которая в марте 1921 г. получила наименование новая. В результате возможность для ее проведения появилась только после военного коммунизма[128]. Эксперимент построения социализма при помощи модели военного коммунизма провалился, доведя Советскую Россию до разорения – пришлось создавать версию обусловленности, выдавая военный коммунизм за временную меру, якобы вызванную исключительно чрезвычайными обстоятельствами. Сталинская трактовка военного коммунизма, начиная с объявления «Великого перелома», более чем на три десятилетия стала «традицией» в советской историографии. Политические установки Сталина в окончательном варианте были сформулированы в 1938 г. Кратком курсе «Истории ВКП (б)», где военный коммунизм определялся как «система мероприятий, вызванных исключительно трудными условиями обороны страны и имевших временный характер». Констатировалось, что политика военного коммунизма была вынуждена войной, интервенцией: Советское правительство ввело военный коммунизм, поскольку «большевики стали усиленно готовиться к длительной войне, решив поставить весь тыл на службу фронту». Утверждалось, что без политики военного коммунизма победа в Гражданской войне была бы невозможна[129].

Авторство другого направления, названного «плюралистическим», следует отдать В. И. Ленину. Лидер большевиков, как и другие теоретики партии (Н. И. Бухарин, Л. Д. Троцкий, Е. А. Преображенский), вносили существенные изменения в собственные тактические оценки в разные периоды времени в первые послереволюционные годы (данные сюжеты изложены в тексте диссертации). Обусловленность военного коммунизма идеологией марксизма, совмещенная с вынужденными обстоятельствами, заставившими большевиков корректировать тактическую политику партии, признать ошибочность предположений о непосредственном переходе к коммунизму и необходимость переходного периода, с полным основанием можно назвать основаниями ленинской трактовки политики партии. Примечательно, что сам термин «военный коммунизм» впервые был употреблен Лениным в апреле 1921 г. в брошюре «О продовольственном налоге»[130], то есть тогда, когда от этой политики большевики уже отказались.

Как ленинская (плюралистическая), так и сталинская (традиционалистская) трактовки военного коммунизма находились в рамках коммунистической доктрины. Различия имели место в отношении тактических оценок в границах переходного периода. В советской историографии военный коммунизм рассматривался как органическая часть истории страны[131]. Однако абсолютизация позитивной оценки роли военного коммунизма создавала противоречие в обосновании причин радикальной смены экономического курса страны при переходе к нэпу.

В 1970 г. И. Б. Берхин в своей книге выразил плюралистическую позицию в отношении политики военного коммунизма. С одной стороны, признавалось, что в годы военной интервенции и Гражданской войны экономическая политика Советского государства должна была быть подчинена главной задаче – победе над внутренними и внешними врагами. В этой связи «можно и должно было пренебречь непосредственными материальными интересами крестьян как мелких товаропроизводителей»[132]. С другой стороны, автор утверждал, что военный коммунизм был попыткой перейти к социализму и коммунизму «штурмовым» способом[133]. По мнению Берхина, с одной стороны, военный коммунизм себя оправдал как сумма экономических мероприятий в чрезвычайных условиях, большевистская партия поступила правильно, осуществляя данную экономическую политику в конкретных условиях. В годы Гражданской войны насильственная сторона диктатуры пролетариата выступала на первый план. С другой стороны, военный коммунизм как план непосредственного перехода к коммунистическому производству и распределению потерпел неудачу, поскольку он не соответствовал экономическим возможностям страны. Военный коммунизм был слишком прямолинейным методом коммунистического строительства, он не учитывал наличие различных укладов. Советское государство являлось главным орудием построения социализма и коммунизма. Тем более военный коммунизм не годился как метод социалистического строительства в условиях мирного развития страны. В результате, по оценке Берхина, военный коммунизм сыграл огромную роль в политической и военной областях, но в экономической – тормозящую[134].

Оппонентом И. Б. Берхина выступил Е. Г. Гимпельсон, представивший традиционалистскую трактовку военного коммунизма. В своей книге о военном коммунизме 1973 г. автор утверждал тезис о вынужденности военного коммунизма условиями Гражданской войны и интервенции. «Альтернативы не было», по мнению Гимпельсона: не будь военной интервенции и разрухи – не было бы военного коммунизма. «Военно – коммунистические» меры в Советской России в 1918—1920-е гг. определялись обусловленностью объективной ситуацией в стране, а не субъективными расчетами немедленно ввести принцип коммунизма. Гимпельсон отмечал положительную роль военного коммунизма, оценивая его как «советский опыт борьбы за защиту социалистических завоеваний, против внутренних и внешних врагов»[135]. Придерживаясь традиционалистской позиции в трактовке военного коммунизма, Гимпельсон все же признавал наличие в политике военного коммунизма элементов форсирования темпов социально-экономических преобразований.

Каноническая историческая схема революционной трансформации в России и создания Советского государства в конце 1960-х гг. была представлена в третьем и четвертом томах шеститомной «Истории Коммунистической партии Советского Союза», где выражена ленинская (плюралистическая) трактовка военного коммунизма: обусловленность данной политики чрезвычайными обстоятельствами взаимосвязана с обусловленностью марксистской идеологией. В этой связи утверждался тезис: попытки ускоренными темпами перейти к социалистическим и коммунистическим принципам в период военного коммунизма были вызваны отчаянным положением Советской страны, труднейшими условиями войны и разрухи. В строгом соответствии с объективными закономерностями развития общества (т.е. строго по марксизму – авт.) под завоеванную пролетариатом политическую власть подводилась экономическая база как первейшее условие закрепления победы пролетариата. Решающая роль отводилась подготовке необходимых политических и экономических условий для социалистического переустройства производственных отношений в деревне. Созидательную работу по организации хозяйства на социалистической основе чрезвычайно затруднили обстановка Гражданской войны, бешеное сопротивление свергнутых классов.

Резкой критике были подвергнуты «теории буржуазных историков», «изображающих сущность военного коммунизма как классический марксистский план перехода к социализму к и коммунизму». История коммунистической партии в первые послереволюционные годы была представлена как «опыт строительства социализма в своеобразных условиях военного коммунизма». Военный коммунизм позиционировался в качестве попытки сокрушить капитализм «лобовой атакой», осуществить переход к социализму кратчайшим путем. Данный опыт показал ошибочность представлений о путях перехода к социализму. Положение о взаимосвязанном характере идеологии и обстоятельств позволяло констатировать наличие этапов в переходном периоде от капитализма к социализму.

Констатировалось вынужденное чрезвычайными условиями военного времени отступлением от программы социалистических преобразований, начатых после победы Октября 1917 г.: политика военного коммунизма диктовалась особыми условиями Гражданской войны, интервенцией, блокадой, разрухой и голодом. Подчеркивалось, что она была временной мерой, отвечавшей конкретным условиям периода Гражданской войны: Советское государство начало проводить политику военного коммунизма со второй половины 1918 г. Следует подчеркнуть, что обусловленность обстоятельствами представлена в контексте положительных результатов политики военного коммунизма: «Она была, безусловно, правильной». Ее значение оценивалось в том, что данная политика «выполнила свою историческую задачу – помогла отстоять Республику Советов» в борьбе с интервентами и внутренней контрреволюцией: дала возможность мобилизовать все ресурсы на оборону страны. Отмечалось, что военный коммунизм позволил добиться увеличения военного производства и обеспечить снабжение промышленности необходимым сырьем, топливом, осуществить рациональное распределение рабочей силы. Политика военного коммунизма, главной частью которой была продразверстка, оправдывала себя[136].

Иллюстрацией ленинского (плюралистического, по терминологии В. Л. Телицына) направления в трактовке военного коммунизма стали положения, изложенные в советской энциклопедии 1983 г. «Гражданская война и военная интервенция в СССР». В данном издании военный коммунизм, с одной стороны, определялся как система временных, чрезвычайных, вынужденных Гражданской войной и военной интервенцией мер, обусловленных разрухой, хозяйственным и продовольственным кризисом, определивших своеобразие экономической политики Советского государства в 1918—1920 гг. С другой стороны, подчеркивалось, что вынужденное изменение экономической политики и принятие чрезвычайных мер, исходящее из конкретных военно-политических задач, не могло поколебать стратегическую установку коммунистической партии на «сохранение курса на социалистическое строительство», «руководствуясь марксистско-ленинским учением о переходном периоде от капитализма к социализму». Методы военного коммунизма в экономике, государственном управлении признавались одновременно и в качестве инструмента решения необходимых мобилизационных задач для разгрома врага, и как средство «упрочения социалистических завоеваний и их расширения». Последнее осуществлялось Советским государством в условиях вынужденных «военно-коммунистических мер» в форме «лобовой атаки всех позиций капитализма в стране»[137]. Наряду с традиционной трактовкой причин введения и методов осуществления политики военного коммунизма, в литературе проявились попытки обоснования единства экономической политики Советского государства, начиная с осени 1917 г. до окончания Гражданской войны. В трудах советских историков высказывались суждения о противоречиях между основными положениями доктрины большевизма и практикой советской действительности, в том числе эпохи военного коммунизма[138].

Следует отметить, что в западной литературе еще в 1950—1952 гг. Эдвард Карр, считавшийся на Западе просоветски настроенным и «левым», сочувственно относившимся к марксизму, в своей знаменитой 14-томной истории начального периода Советской России, ставшей по общему признанию явлением в английской гуманитарной науке ХХ в., отмечал расхождения в интерпретации военного коммунизма в большевистской партии в 1920-е гг. Одна группа партийцев принимала трактовку военного коммунизма как логическое развитие политики построения социализма в духе марксизма: логическим развитием политики предыдущего периода, серией шагов, правильно задуманных, хотя и слишком поспешно выполненных в результате Гражданской войны. Просчеты, свойственные военному коммунизму, связывались со степенью и временем его осуществления, а не с его сущностью. Другая группа утверждала отношение к военному коммунизму не как продвижению вперед по дороге к социализму, а как к вынужденному ответу на чрезвычайные обстоятельства Гражданской войны. Военный коммунизм в данном случае воспринимался как опрометчивый и драматический пересмотр политики первого послереволюционного периода, бросок в непроверенные и утопические эксперименты, не оправданные объективными условиями. По оценке Э. Карра, различие между двумя направлениями не было постоянным: взгляды руководителей и теоретиков большевистской партии со временем претерпевали существенные изменения. Более того, с принятием нэпа основные расхождения «были положены на полку»[139]. Пол Эврич в изданной в Принстоне в 1970 г. книге о Кронштадтском восстании 1921 г. высказал мнение, что доктрина военного коммунизма соответствовала чрезвычайным требованиям Гражданской войны[140].

Если Эдвард Карр и Пол Эврич ограничились лишь констатацией изложенных фактов, то в 1974 г. венгерский исследователь Л. Самюэли утверждал, что военный коммунизм не был обусловлен исключительно условиями Гражданской войны, а имел под собой идейную подоплеку, восходящую к Марксу, Энгельсу и особенно к Каутскому[141]. А в 1994 г. профессор Калифорнийского университета Мартин Малиа в своей книге обстоятельно проанализировал соотношение обстоятельств и идеологии в трактовке военного коммунизма. Не давая названий различным взглядам, М. Малиа высказал взвешенную исследовательскую позицию. То, что выше называлось традиционалистским направлением, получило критическую оценку. По мнению Малиа, военной ситуацией можно объяснить лишь часть военного коммунизма: в большей степени ужесточение политики, а не ее истоки. Методы военного коммунизма (национализация промышленности, продовольственная диктатура, классовая война в деревне, комбеды и пр.) применялись еще до начала активного военного противоборства «красных» и «белых» и продолжались после его завершения. Средний вариант (одновременно роль обстоятельств и идеологии), обозначенный выше как плюралистический, для М. Малиа был неубедителен. Более того, исследователь считал глубочайшей ошибкой полагать, что во время военного коммунизма марксизм служил лишь средством рационализации постфакум действий, предпринимаемых в ответ на военную ситуацию. Удержаться у власти для большевиков было не главное, для них это не была конечная цель. Власть нужна была большевикам для достижения светлой цели социализма, и способы их борьбы за сохранение власти диктовались целью, которой они служили.

Авторская позиция Мартина Малиа сводилась к следующему. Военный коммунизм понимается в свете ключевого принципа марксизма – единства теории и практики: идеология и практика как две стороны одного процесса. Практические действия невозможны без руководящей концепции. Именно с точки зрения марксизма следует оценивать политику большевиков в 1918—1921 гг. Марксизм как идеология является всеохватывающим способом мышления, которое пронизывает все действия и решения. Основные положения марксизма в программе будущего: проект национализации, коллективизации и планирования, дополненные революционным принуждением. Именно такую программу коммунизации большевики пытались внедрить посредством политики военного коммунизма. Основанный на идеологии марксизма военный коммунизм являлся беспрецедентным скачком в будущее. В этих условиях во взаимоотношениях с Советским государством средством воздействия крестьянства было либо пассивное сопротивление, либо восстание[142]. Изложенная позиция Мартина Малиа представляется обоснованной. Она созвучна современным трактовкам военного коммунизма в отечественной историографии, отражающим модернизационное направление.

В условиях советской перестройки получила продолжение полемика по поводу военного коммунизма между И. Е. Гимпельсоном и И. Б. Берхиным. В 1986г. Гимпельсон выступил с критикой давнего оппонента на страницах журнала «Вопросы истории КПСС» за признание не только вынужденности военного коммунизма, но и как возможности непосредственного перехода к коммунизму. Одновременно обвинению были подвергнуты трактовки военного коммунизма как осуществления коммунизма. Гимпельсон критически оценил тех, кто, в отличие от Ленина, употреблял сам термин без кавычек. Автором статьи было использовано неверное опровержение: предположения о возможности перехода к социализму через непосредственный «штурм», в сжатые сроки якобы не были зафиксированы в каких-либо партийных и государственных документах или выступлениях руководителей партии и правительства[143]. Бессмысленно рассуждать о каком-либо единовременном введении (или объявлении) военного коммунизма на основании партийного или государственного документа (декрета, постановления). Военный коммунизм вводился поэтапно, каждый элемент (или составляющая) этого сложного явления сопровождались соответствующим решением (национализация, хлебная монополия, продовольственная диктатура, продразверстка, трудовые повинности и пр.). К тому же само определение политики Советского государства 1918—1921 гг. как «военный коммунизм» не использовалось (впервые В. И. Ленин употребил данный термин в брошюре «О продовольственном налоге», написанной в апреле 1921 г. и изданной в мае 1921 г.[144]). Вызывает недоумение утверждение об отсутствии выступлений руководителей партии и правительства по данной теме. Для этого следует обратиться к текстам работ партийных теоретиков и руководителей: Н. И. Бухарина, Е. А. Преображенского, Л. Д. Троцкого и др. Тем более трудно обойти вниманием ленинские ретроспективные оценки политики военного коммунизма. Подобных признаний немало: «на экономическом фронте, с попыткой перехода к коммунизму» большевики потерпели поражение; предположение о непосредственном переходе к социалистическому строительству «у нас действительно было»; поражение к весне 1921 г. в попытке «штурмовым» способом (сокращенным, быстрым, непосредственным) «перейти к социалистическим основам производства и распределения»[145]. В своей статье Гимпельсон высказал также сомнительное положение о том, что экономическая политика Советского государства 1918—1920-х гг. была шире понятия «военный коммунизм». Некоторые аргументы, приведенные автором (например, о том, кроме «военно – коммунистических» мер экономическая политика включала руководство крестьянским хозяйством), в действительности не подтверждали тезис Гимпельсона, а опровергали его. Наконец, в статье отмечалось, что военный коммунизм – вынужденная мера, чрезвычайная в определенных условиях, но не обязательная[146].

В 1990 г. И. Б. Берхин опубликовал статью, в которой в сжатом виде повторил основные положения своей позиции, уже высказанной прежде. Он подчеркнул, что термин «военный коммунизм» отражал две главные черты этой политики: 1) это была политика коммунистического строительства; 2) данная политика была подчинена интересам победы в Гражданской войне, что наложило сильный отпечаток на методы, формы, темпы коммунистического строительства. Берхин обосновал видение большевиками марксистской идеи о переходном этапе от капитализма к социализму. По его оценке, политика военного коммунизма являлась продолжением предшествующей политики и ее развитием. Стратегическая задача была одна – строительство экономической базы социализма, но военный коммунизм воплотился в других методах и темпах, обусловленных конкретными историческими условиями, созданными интервенцией, Гражданской войной, разрухой, голодом. Отмечая ошибочность расчетов большевиков на возможность ускоренного перехода к коммунистическим началам, Берхин подчеркивал, что военный коммунизм не годился как метод социалистического строительства, следствием чего стал переход к нэпу. Начало политики военного коммунизма автор связывал с концом 1918 – началом 1919 г., хотя на практике военный коммунизм вводился на полугодие раньше[147].

В условиях постсоветской России в 1990-е гг. опровергалась идея о социалистическом характере «военно-коммунистических» мероприятия, дискутировался вопрос о том, что являлось приоритетом для большевистской власти: политика или экономика[148]. Ричард Саква определил военный коммунизм как поэтапно сложившуюся в 1917—1920 гг. систему экономических и политических мер, вводившихся большевистским руководством административно-силовыми методами с целью форсированного создания «новой социальной формации»[149]. В. П. Булдаков и В. В. Кабанов подчеркнули важное обстоятельство. Традиция рассматривать военный коммунизм исключительно в контексте Гражданской войны основывалась на ее «оборонительном» характере. Однако военный коммунизм нельзя отделить от особого психологического состояния общества. Он был также следствием представлений о путях утверждения мировой революции, связан с «наступательной» идеологией мировой революции[150]. Появились новые трактовки понятия «военный коммунизм». Так, С. А. Павлюченков характеризовал его в качестве идеала общества, к которому стремились большевики – как «истинный коммунизм большевиков»[151]. Л. А. Коган поставил вопрос о связи идеологии военного коммунизма не только с внешними обстоятельствами, но и с марксистско-ленинской идеологией прямого перехода к бесклассовому обществу[152].

Современные трактовки военного коммунизма в отечественной историографии[153] развивают модернизационное направление. Представители данного направления не отрицают влияния конкретных чрезвычайных обстоятельств на государственную политику, однако основное внимание акцентируется на осмыслении попытки модернизации Советской России на основе марксистской модели. Отличие от плюралистического направления заключается в различии исследовательского методологического подхода: в модернизационном направлении используется парадигма модернизации на основе собственной идентичности.

В начале 2000-х гг. Е. Г. Гимпельсон в последней книге, посвященной нэпу, не мог обойти вниманием оценку предшествовавшей политики. В этой связи нельзя не отметить существенную эволюцию его воззрений, далекую от прежнего традиционалистского подхода. Термины «военный коммунизм», «военно-коммунистический» автор употреблял без всяких кавычек, за что, как упоминалось выше, ранее он жестко критиковал других авторов. Но главное заключается в том, что Гимпельсон объявил: главной целью правящей партии с момента взятия ею власти было построение социализма[154] (здесь любопытно сравнить данное заключение с его же критикой И. Б. Берхина в свое время). Да и ленинское признание оказалось кстати («на экономическом фронте, с попыткой перехода к коммунизму, мы к весне 1921 г. потерпели поражение»). Критически оценивая «доктринальные утопические» и «догматические» идеи большевиков, Гимпельсон подчеркивал, что направленность формирования и функционирования политической системы определялась идеологическими постулатами большевиков: строительство социализма, диктатура пролетариата, государство как властная сила, преобразующая общество, монопольная государственная собственность, руководящая роль коммунистической партии. Вместо прежнего тезиса об обусловленности политики военного коммунизма чрезвычайными обстоятельствами Гражданской войны и военной интервенции автор констатировал, что в 1918—1920 гг. сформировалась советская «военно-пролетарская» (или «военно-коммунистическая») политическая система как механизм осуществления политики правящей Коммунистической партии[155]. Автор отмечал, что к концу Гражданской войны стала очевидной несостоятельность военного коммунизма: «военный коммунизм загнал страну в тупик, из которого не был виден выход», эта политика «всей своей тяжестью придавила российских крестьян, превратив их по существу в крепостных советского государства». В результате, подчеркивалось Гимпельсоном, крестьянские восстания создали угрозу самому существованию Советской власти, недовольство крестьян стало смертельной опасностью для государства[156].

В современной литературе высказывается мнение, что трактовка ленинских теоретических конструкций в качестве дальнейшего развития и обогащения марксистской теории является односторонней и ограниченной. Оценивая с современных позиций систему воззрений Ленина, получившую наименование «ленинизм», исследователи выдвигают точку зрения, которая рассматривает его как одну из версий понимания, трактовки и применения марксизма, прежде всего и главным образом к России. Мыслительная активность Ленина по развитию марксистской теории происходила по преимуществу в инструментально—прагматической области, связанной с применением марксизма (концепция применения входит в состав теории практики теории)[157]. Высказывается и еще более категоричная оценка: попытка подобного инструментального применения ортодоксального марксизма к реалиям крестьянской страны породила проявление как догматических трактовок, с одной стороны, так и проявлений «революционного ревизионизма», с другой[158].

Заслуживает внимания современное историческое диссертационное исследование Г. Я. Ямпольской, в котором, на материалах Воронежской и Курской губерний, автор рассматривает процесс складывания и функционирования военно-хозяйственной диктатуры как важнейшего звена политики военного коммунизма в 1917—1920 гг. Подчеркивая, что политика военного коммунизма изучена лишь фрагментарно, автор работы выразила точку зрения, что «военно-коммунистическая» модель общественного устройства складывалась постепенно, под влиянием как теоретических установок марксизма (в их большевистской трактовке применительно к российской действительности), так и под воздействием чрезвычайных обстоятельств военного времени. Военно-хозяйственная диктатура определяется Ямпольской Г. Я. как социально-экономический блок политики военного коммунизма и его реализация в условиях, когда «революционное насилие» со стороны государства стало главным методом осуществления хозяйственной политики большевиков в годы Гражданской войны. Политика военного коммунизма в целом и ее социально-экономический блок – военно-хозяйственная диктатура, в частности, по оценке исследователя, имели деструктивные результаты и последствия, они стали фундаментом для дальнейшего постепенного складывания в стране «победившего социализма» административной модели развития общества[159].

В характеристике военно-хозяйственной диктатуры в диссертационном исследовании отмечается тесное переплетение функций гражданских общественных и государственных структур с чрезвычайными силовыми и хозяйственными военизированными органами. В работе показано, что в Черноземье от политики военного коммунизма пострадали не только кулаки, но, прежде всего широкие слои среднего крестьянства, поскольку на местах деление крестьян на середняков и кулаков было весьма условным и в значительной степени зависело от позиции местных властей. По заключению автора работы, Советская власть через продразверстку практически безвозмездно и полностью изымала из крестьянских хозяйств сельхозпродукцию, лишая основных ее производителей не только возможности развивать производство, но и жизненно необходимых продуктов питания. В Черноземье продразверстку осуществляли жестокими силовыми методами комбеды, военизированные и чрезвычайные отряды Продармии, военпродбюро, ЧК, ЧОН. Обращается внимание, что, несмотря на отлаженный аппарат насильственного изъятия продовольствия, непомерно завышенные плановые нормы продразверстки никогда не выполнялись. В разоренном войной и непосильными реквизициями красных и белых Черноземье он оказался низким, не превышая по валовым показателям 50—65%, а по некоторым видам продукции – от 1% до 18% от плановых установок[160].

Немаловажное значение для понимания феномена военного коммунизма имеет периодизация Гражданской войны в России. До 1980-х гг. окончание Гражданской войны советские историки датировали 1920 г., связанным с ликвидацией военных фронтов «красных» и «белых». В советской историографии хронологические рамки 1918—1920 гг. являлись каноническими. В начале 1980-х гг. окончание войны продлили до конца 1922 гг., обозначив период 1921—1922 гг. нейтральным определением «ликвидация последних очагов Гражданской войны и интервенции». В числе «последних очагов» фигурировала охватившая страну «вспышка политического бандитизма»: антоновщина, махновщина, крестьянские восстания в Сибири и Поволжье, басмачество в Средней Азии и др.[161]

В 1990-е гг. была предложена новая периодизация истории Гражданской войны в России. Так, Ю. А. Поляков в хронологических рамках 1917 – 1922 гг. определил, что Февраль 1917 г. положил начало Гражданской войне в России, а Октябрьская революция стала ее главным рубежом. В хронологии войны в нашей стране выделены шесть этапов: 1) февраль-март 1917 г. (насильственное свержение самодержавия, открытый раскол общества по социальному признаку); 2) март-октябрь 1917 г. (неудача российской демократии в попытке установить гражданский мир, усиление социально-политического противостояния в обществе, эскалация насилия); 3) октябрь 1917 г. – март 1918 г. (свержение большевиками Временного правительства, установление Советской власти, новый раскол общества, распространение вооруженной борьбы, в т. ч. Брестский мир как один из факторов раскола); 4) март-июнь 1918 г. (локальные военные действия, формирование белых и красных вооруженных сил, террор с обеих сторон, дальнейшая эскалация насилия); 5) лето 1918 г.– конец 1920 г. («большая» гражданская война между массовыми регулярными армиями, иностранная интервенция, партизанская борьба в тылах, милитаризация экономики); 6) 1921—1922 гг. (постепенное затухание Гражданской войны, ее локализация на окраинах и окончание)[162].

Современные исследователи связывают окончание Гражданской войны с разрешением проблем, породивших революцию. Основное внимание уделяется земельному вопросу и участию в ней крестьянства. Сегодня хронологические рамки Гражданской войны в России определяются, как правило, 1917 – 1922 гг.[163] Отличия проявляются во внутренней периодизации: исследователи выделяют в различных версиях от 4 до 6 периодов. В контексте изучаемой темы важно восприятие 1921—1922 гг. не просто в качестве дополнения, а значимой и полновесной части Гражданской войны в России. Представляется, что природа гражданского противоборства в данный период значительно глубже бытующих определений «малая гражданская война», «война после войны» и пр.

Во второй половине 2000-х гг. произошло заметное снижение исследовательского интереса к истории крестьянства в целом и, в частности, к протестному движению. Отдельные аспекты данной проблематики получили освещение в более общих работах[164], в региональных исследованиях[165], в научных статьях[166].

Позитивным явлением последнего времени в российской историографии является появление коллективных обобщающих трудов. В 2010 г. вышло в свет энциклопедическое издание «Гражданская война в России: Энциклопедия катастрофы». Это первый опыт обобщающего взгляда из сегодняшнего дня на один из ключевых периодов советской истории (следует отметить, что это также первый опыт энциклопедического издания по Гражданской войне после советской энциклопедии «Гражданская война и военная интервенция в СССР» 1983 г., изданной колоссальным тиражом – 150 тыс. экз.). По свидетельству составителя и ответственного редактора данной энциклопедии доктора исторических наук Д. М. Володихина, «особое внимание редакции проекта привлекла тема „войны после войны“ – подавление антибольшевистских крестьянских восстаний в начале 1920-х годов»[167]. Этим вопросам посвящен VI раздел издания. В данной энциклопедии авторы стал автором ряда статей: по Западно-Сибирскому восстанию 1921 г., антоновщине, григорьевщине, зеленым, переходу к нэпу в 1921—1922 гг., а также биографического очерка о В. И. Шорине.

В определенной степени рубежным можно назвать проведение Международного круглого стола «Крестьянство и власть в истории России ХХ века» журнала «Власть» в Институте социологии РАН 12 ноября 2010 г. Обсуждение широкого спектра проблем, связанных с взаимоотношением крестьянства и власти (участником которых был автор диссертации), публикация материалов круглого стола в журнале «Власть» и в книжном варианте, несомненно, создали импульс для дальнейшего развития российского крестьяноведения как составной части россиеведения. Организаторам Международного круглого стола удалось собрать авторитетный состав участников из России, Белоруссии и Украины, в числе которых: С. В. Алексеев, В. В. Бабашкин, В. Б. Багдасарян, В. Б. Безгин, Л. И. Бородкин, В. П. Булдаков, О. Г. Буховец, Ю. А. Васильев, А. В. Гордон, Н. А. Ивницкий, С. В. Карпенко, И. Е. Кознова, В. В. Кондрашин, В. Т. Логинов, А. Н. Медушевский, А. М. Никулин, Н. Л. Роговина, В. Л. Телицын, Ж. Т. Тощенко, А. И. Фурсов, А. В. Чертищев и др.[168]

Материалы круглого стола представляют интерес для дальнейшего исследования проблематики крестьянского протестного движения в условиях политики военного коммунизма и ее последствий. Ниже уже приводились рассуждения участников, в частности, В. Л. Телицына по поводу классификации историографии военного коммунизма, В. П. Булдакова о крестьянском бунтарстве. Приведем другие высказанные суждения и оценки. А. В. Чертищев обратил внимание на то, что в подходе к крестьянству нередко превалирует нечто вроде смиренного умиления. В то же время нельзя не учитывать явления, характеризующие крестьянскую психологию: крестьяне ориентировались на устоявшиеся авторитеты, не терпели несогласия с волей большинства; любые новации рассматривались ими как попытки навязать им чужое мнение; крестьянские интересы не распространялись за пределы круга обитания, внешний мир им представлялся как нечто далекое и чужое; стремление отгородиться от внешних влияний; крестьянин мыслил конкретно и прагматично, понятия «государство», «общество», «нация» для него далеки и абстрактны; слабо развито понятие собственной личности, коллектив был выше индивидуальных членов; для крестьянской психологии чужда и враждебна любая власть, участие во власти для крестьянина было неприемлемо; крестьянство нацелено на выживание, но не на создание условий для развития[169]. Перечисленные черты социально-психологического портрета крестьянства представляет интерес для разработки фактора консервативности крестьянской оппозиции в протестном движении и протестных настроениях российского и советского крестьянства. Н. А. Ивницкий отметил консервативность крестьянства. Его отношение к новшествам менялось тогда, когда оно на собственном опыте убеждалось в их преимуществах. Поэтому крестьянство поддержало аграрные преобразования Советской власти в 1917—1918 гг., но политика военного коммунизма привела к резкому изменению его отношения к власти. Переход к нэпу вновь привлек крестьянство на сторону власти[170]. В. П. Булдаков подчеркнул, что нельзя однозначно оценивать поведение крестьянства и отношение к нему власти: у власти свои задачи, у крестьянства – свои интересы. Крестьянство старается жить по своим представлениям, а у власти свои конкретные проблемы. Другое дело, что в определенные периоды власть перестает понимать понимать крестьянские интересы. В. П. Булдаков высказал мнение, что русский крестьянин не коллективист, а антиколлективист, вместе с тем он не индивидуалист, а антииндивидуалист. Из таких анти— складывается взрывоопасная для государства масса[171].

Историографический анализ показывает, что, несмотря на значительное количество исследований, многие аспекты истории протестного движения российского крестьянства в условиях политики военного коммунизма и ее последствий не получили достаточного освещения, требуют дальнейшего изучения. Особенно это относится к исследованию природы социального, экономического и политического протеста, выявлению его причин. Многие вопросы остаются дискуссионными. В объяснении многих вопросов истории крестьянских восстаний по-прежнему доминируют положения и выводы, которые были сформулированы еще советской историографией. Для создания новой концепции, отвечающей строгим требованиям научной объективности, предстоит проделать большую поисковую и аналитическую работу.

Следует подчеркнуть, что неосвоенной областью научных изысканий являются теоретические и методологические аспекты изучения протестного движения в условиях исторической трансформации, актуальна проблема выявления новых подходов в изучении социально—экономических и политических вопросов, связанных с крестьянством. В этой связи представляет интерес установление соотношения между протестным движением российского крестьянства и политикой военного коммунизма, направленной на реализацию большевистской модели построения социализма.

1.2. Источники исследования

Массив исторических источников по исследуемой проблеме обширен. Весь комплекс можно разделить на несколько основных групп: 1) документы органов государственной власти и управления, включая неопубликованные (в т.ч. архивные) и опубликованные в различных изданиях; 2) материалы, созданные в среде крестьянского протестного движения: неопубликованные (архивные) и опубликованные; 3) материалы периодической печати; 4) источники личного происхождения (воспоминания, мемуары, дневники), большая часть которых опубликована. В качестве особой группы следует выделить художественные и литературные произведения как исторические источники.

Каждая из первых двух групп источников (исходящие от властей или исходящие от крестьян) имеет свои особенности и несет в себе определенную информацию. Количественное соотношение материалов государственной власти и из крестьянской среды, конечно же, в пользу первых, но от этого значение последних нисколько не умаляется. Следует отметить, что в советской историографии был накоплен значительный опыт многотомной публикации документов крестьянского движения в России периода XIX – начала ХХ в. (в их числе опубликованный в 1959 г. сборник документов по крестьянскому движению 1890—1900 гг., в 1960 г. – по периоду 1881—1889 гг., в 1961 г. – два сборника по 1796—1825 гг. и 1826—1849 гг., в 1962 г. вышел документальный сборник по 1850—1856 гг., в 1963 г. – 1857—1861 гг. и др.).

В условиях постсоветской России произошло накопление документального материала, созданного в крестьянской среде в период протестного движения в Советской России. Конечно, физический массив данных источников объективно незначителен в сравнении с документами государственной власти, однако сегодня уже можно говорить о возможности проведения аналитической работы на основе имеющихся источников. Документы, вышедшие из среды повстанцев, составляют достаточно представительную и разнообразную группу. Каждый новый крестьянский документ является важнейшим источником информации. Отношение к подобного рода документам как реализованным продуктам человеческой психики позволяет увидеть конкретное лицо крестьянина, которое длительное время обезличивалось в истории образом абстрактных крестьянских масс. Совокупность документов, диаметрально противоположных по авторству, является важнейшим условием комплексного восприятия документальных материалов, позволяющим осмыслить картину крестьянского движения с двух позиций – крестьянина и власти[172]. Для понимания темы протестные документы крестьянства особенно важны: они появлялись в условиях, когда сосуществование крестьянства и власти становилось нетерпимым. Работа с крестьянскими документами требует от исследователей взвешенного и кропотливого анализа, сопоставления их с другими материалами. Это связано с особенностями данной группы источников, на которой существенно отразился отпечаток крестьянской ментальности. Исследователи уже обратили внимание на специфику работы с указанными документами[173].

Особенность документов и материалов обеих групп источников состоит в том, что многие из них содержат недостоверную информацию и даже фальсифицированные оценки и выводы. Объясняется это тем, что в условиях пропагандистского противоборства обе стороны нередко прибегали к фальсификации: повстанческое руководство в своих воззваниях к населению и в оперативной переписке давало заведомо недостоверные данные об общественно-политической ситуации в стране, в деревне, о настроениях красноармейцев, о результатах боев между повстанцами и красными войсками. Такая дезинформация преследовала цель повлиять на поведение населения в благоприятном для повстанцев духе. Государственная власть в своей агитации занимались дезинформацией населения в других вопросах: тенденциозном виде изображались причины и цели «мятежей», характеризовались состав их участников и руководителей, взаимоотношения повстанцев и населения, результаты повстанческой деятельности. Тем самым крестьянству навязывалось негативное представление о восстаниях и самих восставших. Так, верхом коммунистической фальсификации являются документы органов ВЧК и военно-революционных трибуналов, содержащие сведения о раскрытии на территории Тюменской и Омской губерний широкой сети подпольных ячеек «Сибирского крестьянского союза» и других контрреволюционных организаций, в действительности никогда не существовавших[174].

Изучение документов крестьянского протестного движения позволяет продемонстрировать механизм создания мифов, в частности, мифа о руководящей роли эсеров и белогвардейских агентов в крестьянских восстаниях. Сначала данную легенду создавали местные руководители и военные, отвечавшие за порядок на своей территории. Затем ее активно использовали вышестоящие органы в пропагандистских целях. Эсеры и белогвардейцы были удобным оправданием собственных просчетов и ошибок для большевистской власти: партийных комитетов, советских учреждений, органов ЧК и др. Роль эсеров в организации и руководстве крестьянскими восстаниями была фальсифицирована[175]. Архивные материалы свидетельствуют как о непосредственные итогах, так и долгосрочных последствиях крестьянских восстаний, в том числе репрессиях по отношению к его участникам на протяжении последующих лет и даже десятилетий.

Документальное освещение крестьянского протестного движения в советской официальной исторической науке было односторонним, ограничиваясь изучением данной проблематики лишь с позиций правящей власти. Главная особенность документального комплекса заключалась в том, что подавляющее большинство материалов принадлежало Советскому государству и коммунистической партии, документы повстанцев составляли в этом комплексе незначительную долю и были очень фрагментарны. Особенность источниковой ситуации заключалась в том, что основная информация о протестном движении содержалась в материалах стороны, враждебной повстанцам. В них представлена картина крестьянского протестного движения, восприятие крестьянами политики государства, решения и мероприятия Советского государства на различных уровнях по ликвидации крестьянских выступлений.

Ситуация изменилась с середины – второй половины 1990—х гг. Это было связано с увеличением доступа к новым источникам по истории Гражданской войны и становления Советского государства, в том числе по истории советского крестьянства: в научный оборот вводилось огромное количество неизвестных ранее документов, дающих новое знание. В 1990-е – 2000-е гг. многие архивные материалы, характеризующие крестьянское протестное движение, оказались на страницах опубликованных документальных сборников[176]. Указанные сборники документов оснащены фундаментальным научным аппаратом: комментариями и примечаниями, указателями (именным, географическим). Исключение в этом отношении, составляет, к сожалению, «Сибирская Вандея».

Основное количество документального материала, использованного в диссертационном исследовании, содержится в архивных фондах центральных архивов: Российского государственного военного архива (РГВА)[177], Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ)[178], Российского государственного архива социально—политической истории (РГАСПИ)[179], Российского государственного архива экономики (РГАЭ)[180].

Основной массив документов, характеризующих политику Коммунистической партии и Советской власти в Тамбовской губернии, политическую и экономическую обстановку в районе антоновщины, действия властей, направленные на подавление, их отношение к повстанцам, извлечены из фондов Государственного архива Тамбовской области, Государственного архива социально-политической истории Тамбовской области, архива Управления ФСБ по Тамбовской области (в 1990-е гг. – УФСК по Тамбовской области). Ряд документов вводится в научный оборот впервые. Еще в 1990 г. автор данной работы опубликовал и прокомментировал в газете «Воскресение» (в №3 за 19 августа 1990 г.), в то время – органе Московской организации писателей и издательства «Столица», и таким образом ввел в научный оборот ныне широко и печально известные документы о ликвидации антоновщины в Тамбовском крае: приказы 1921 г. №130 командующего войсками М. Н. Тухачевского и №171 Полномочной комиссии ВЦИК.

Документы государственных органов отличаются многоплановостью как по составу, так и по содержанию. Среди них выделяются материалы центральной и местной власти. Центральная власть представлена отдельными документами ЦК РКП (б), СНК, СТО, Наркомата внутренних дел, Наркомата продовольствия, а также самостоятельными группами материалов силовых структур власти: армейских органов, войск ВОХР/ВНУС и органов ВЧК. В числе интересующих документов для данной темы являются декреты и постановления высшей партийно-государственной власти по продовольственной политике Советского государства в освещаемый период: циркуляры НКВД о крестьянских восстаниях, а также телеграммы с распоряжениями СТО, Наркомпрода и других органов власти на места, в которых отражен механизм проведения продовольственной политики.

Материалы местной власти подразделяются на партийные и советские: губернские, уездные и волостные; а также материалы местных продовольственных, милицейских, чрезвычайных и военных органов власти. Деятельность губернской исполнительной власти нашла отражение в распорядительных документах, материалах оперативного информирования высших и центральных органов власти: ЦК РКП (б), ВЧК, руководителей государства, докладах членов губисполкомов, их структурных подразделений и сотрудников. Деятельность местной власти представлена в документах организационного характера, в их числе: протоколы заседаний губкомов и укомов (включая пленумы губкомов, бюро и президиумов укомов), материалы губернских и уездных партийных конференций, циркулярные письма, воззвания к крестьянам, материалы местных партийных структур (комячеек, собраний членов партии). Информационный характер документов представлен телеграммами, донесениями, докладами руководителей губкомов и укомов, отчетами и докладами их сотрудников (инструкторов, агитаторов и др.). Материалы уездной и волосной исполнительной власти отражены в приказах, в том числе волостным комитетам, в постановлениях, обращениях, телеграммах, докладах, докладных записках, сводках и сведениях, протоколах волостных съездов Советов, в том числе президиумов, телефонограммах и донесениях волисполкомов оперативного характера о причинах и ходе крестьянских волнений. Исследовательский интерес представляют также материалы продовольственных органов (приказы и распоряжения, телеграммы и доклады, протоколы заседаний), органов милиции, чрезвычайных органов власти (ревкомов, военно-революционных трибуналов), частей особого назначения (ЧОН). Деятельность повстанцев отражена в документах карательных органов Советской власти: губернских чрезвычайных комиссий, уездных политбюро, революционных и военно-революционных трибуналов, материалах следственных органов власти: протоколах допросов участников восстания, заключениях и постановлениях особых отделов.

Документы органов военной власти, представленные в РГВА, содержат материалы центрального аппарата Красной Армии: доклады Главного командования Красной Армии, обзоры Главного командования о борьбе с повстанческим движением, справки и переговоры по прямому проводу Главного командования с местами, приказы и распоряжения Штаба РККА командованию фронтов, армий; обзоры Разведывательного управления Штаба РККА, доклады в Высшую военную инспекцию; материалы фронтов, армий, военных округов: телеграммы, сообщения, донесения, приказы, доклады, воззвания РВС, документы особых отделов, оперативные и разведывательные сводки, доклады командиров полков, бригад, политотделов; материалы войск ВОХР/ВНУС и войск ВЧК: сводки штабов, телеграммы, доклады, переговоры по прямому проводу, обзоры о повстанческом движении на определенных территориях[181].

Группа документов, исходившая из крестьянской среды, освещает широкий круг вопросов, дающих представление о ключевых явлениях крестьянского протестного движения: содержит информацию о политике Советской власти в деревне, о настроениях крестьян и об их отношении к политике Советской власти в деревне, о фактах массовых волнениях, в том числе динамике и географии протестных выступлений, организационных мероприятиях и поведении повстанцев, их взаимоотношении с населением, деятельности органов Советской власти по подавлению восстаний, включая участие органов ВЧК и ревтрибуналов, боевые действия сторон, соотношение политических, военных и карательных мер, использовавшихся Советским государством для ликвидации крестьянского протеста. Показательны документы о стремлении деревень решить возникшие проблемы мирными переговорами с партийно-советским руководством, прежде чем браться за оружие. Крестьянские документы отражают накопление политического опыта в протестном движении, отразившегося в росте его организованности: создании военных штабов и комендатур, исполкомов, печатных органов, программных документов, организации агитационно-пропагандистской работы, хозяйственной деятельности. В перечень документов повстанцев входят следующие: воззвания, обращения, приказы, объявления, инструкции повстанческой власти, удостоверения, экземпляры газет и листовок, обращения о поддержке восстания, сообщения и донесения в повстанческие штабы, отдельные документы повстанческих отрядов. Очень важными для понимания темы и редкими являются документы, показывающие процесс взаимодействия повстанцев и власти: материалы о попытках мирного урегулирования конфликта: телеграммы, наказы, переговоры повстанцев с представителями власти (губернской, уездной, военной и пр.).

Особый интерес представляют крестьянские документы программного характера. В их числе: программа антоновского Совета трудового крестьянства в Тамбовской губернии, резолюция гарнизонного собрания мятежного Кронштадта, программа Ф. К. Миронова, декларация Революционного военного совета и командующего восставших групп «Воли народа» Серова – Далматова, декларация «Временного революционного военного Совета пяти и командующего войсками» отряда Вакулина – Попова, декларации Военно-революционного совета (ВРС) махновцев и др. Программные документы повстанцев по сути содержали общекрестьянские требования к власти, отражали крестьянские интересы. В документах повстанцев отражено крестьянское понимание ситуации, это своего рода взгляд снизу. Примечательно, что не подвергались сомнению результаты революции 1917 г. и советский строй в России.

Документы крестьянского протеста встречаются там, где крестьянское движение отличалось организованным характером. Об этом свидетельствуют архивные и опубликованные документы о махновщине (РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 35. Д. 581. Л. 1; РГВА. Ф. 198. Оп. 5. Д. 40. Л. 5, 43; Д. 45. Л. 1, 30)[182], «чапанной войне» (ГАРФ. Ф. Р-1235. Оп. 94. Д. 64. Л. 83, 84—84об, 86, 110; РГВА. Ф. 106. Оп. 7. Д. 13. Л. 104—104об)[183], «вилочном восстании»[184], сапожковщине[185], серовщине[186], крестьянском повстанчестве в Алтайской губернии в 1920 г. (РГВА. Ф. 1319. Оп. 1. Д. 174. Л. 59)[187], лубковщине в Сибири (РГВА. Ф. 982. Оп. 3. Д. 36. Л. 341, 342; Ф. 17534. Оп. 1. Д. 70. Л. 334, 335)[188], Западно-Сибирском восстании[189] и др. Автором диссертационной работы введены в научный оборот документы крестьянского протеста в период антоновщины: Устав Союза трудового крестьянства, документы, инструкции, листовки и воззвания СТК, письма А. Антонова в адрес власти, оперативные сводки, донесения, инструкции штаба 1-й Партизанской армии (Архив УФСБ РФ по Тамбовской области. Ф. 10. Д. 4306. Т. 4. Л. 117, 209—210, 221—222, 224—225, 230—231, 232, 239; Д. 3897. Т. 1. Л. 21).

Заметным источниковедческим событием стало издание первого тома сборника документов «Советская деревня глазами ВЧК – ОГПУ – НКВД», посвященного событиям 1918—1922 гг.[190] Данный сборник представляет собой научную публикацию комплекса информационных документов по истории советского крестьянства в 1918—1922 г. В нем впервые публиковалась недоступная исследователям документация ВЧК – ГПУ – ОГПУ, имевшая грифы «секретно» и «совершенно секретно». Издание содержит большое количество документов из архивов советских спецслужб, в том числе из фондов Центрального архива ФСБ РФ[191], отражающих настроения крестьянства и его участии в событиях, потрясавших Россию в данный период. Документы сборника включают две большие группы: информационные документы оперативного характера и аналитические документы. В первую группу входят документы местных органов ВЧК за 1918—1920 гг. (двухнедельные и месячные информационные сводки губчека, информационные бюллетени, доклады с мест), документы центрального аппарата ВЧК – ГПУ – ОГПУ за 1919—1922 гг. (информационные недельные сводки секретного отдела, оперативно-информационные сводки секретно-оперативного управления, госинформсводки информотдела), документы особых отделов армий за 1919 – 1920 гг. (информационные сводки и бюллетени) и документы о борьбе с повстанцами войск ВЧК – ВНУС за 1918—1922 гг. (оперативные сводки штаба Корпуса войск ВЧК, с 1919 г. – штаба войск ВЧК, с 1920 г. – оперативные и оперативно-разведывательные сводки ВНУС).

Информационные сводки, тематических справки, аналитические доклады и обзоры, представлявшиеся спецорганами (ВЧК, а с 1922 г. – ОГПУ) узкому кругу лиц в высшем государственном и партийном руководстве, содержали сведения о положении и настроениях населения, о политических событиях и движениях в деревне, в системе управления и партиях, в кооперации, церкви и т. п. Сведения, постоянно в систематизированном виде собираемые в масштабе огромной страны, направлялись руководству Советского государства в количестве от 5—7 до 30—40 экз., в режиме полной секретности. Информсводки наиболее оперативно, полно и достоверно представляли высшему руководству страны реальные настроения различных слоев населения, экономическое положение и деятельность учреждений и организаций. Материалы сводок ВЧК – ОГПУ дают широкую конкретную картину состояния страны в целом, охваченной крестьянскими восстаниями. Документы фиксировали протестные явления в крестьянской среде, помимо земельных, продовольственных противоречий с властью, также на религиозной основе, на национальной почве и др. особенности крестьянского протеста. По существу, это был единственный в своем роде источник, предназначенный для повседневной регистрации всего происходящего в жизни населения огромной страны, его настроений и движений, прежде всего политических, но с существенным и нарастающим дополнением информацией из экономической и культурной жизни[192].

Информационные материалы спецслужб отличала достаточно высокая достоверность сообщаемых сведений о событиях, которые имели политическое значение и которые очень плохо отражены в других сохранившихся источниках. Данные материалы позволяют воссоздавать картину как положения в стране в целом, так и в территориальном, и во временном отношении. Источники отражают многообразную жизнь деревни в различных районах страны, настроение крестьян, в том числе находившихся в Красной Армии, крестьянское протестное движение: причины, развитие, характеристику его участников и руководителей, лозунги повстанцев, методы подавления, деятельность местных органов. Сводки ВЧК – ОГПУ пронизаны идеологическими установками своего времени, тем более времени революции и Гражданской войны. Сопротивляющиеся большевистской политике крестьяне именовались «бандитами», «кулаками», «врагами революции» и т. п. Содержащаяся в них оценки подлежат проверке и научной критике.

Информация о положении в деревне, поступавшая по линии НКВД и Наркомата по военным делам, отражала специфику данных учреждений и определялась их функциями и задачами. Так, основным содержанием Информационных листков Отдела управления Наркомата внутренних дел была информация об организации на местах Советской власти и об отношении к ней крестьянства. Она свидетельствует о поддержке крестьянством политики большевиков в деревне до лета 1918 г. Об этом заявлялось в многочисленных резолюциях волостных, уездных и губернских крестьянских съездов, прошедших по всей России в первые месяцы 1918 г., а затем подтверждалось практической деятельностью созданных ими в деревне органов Советской власти. Главная причина подобной позиции крестьян в отношении Советской власти заключалась в аграрной политике большевиков, отвечавшей их интересам. Информационные листки НКВД показывают, с какой активностью крестьянство включилось в процесс ее осуществления на местах. Резкое изменение положения в деревне летом 1918 г. показано в сообщениях подразделений информации Наркомата по военным делам, фиксировавших негативную реакцию крестьянства на проводимую Советской властью в деревне в этот период мобилизацию в Красную Армию. Одновременно они указывают на повсеместное недовольство крестьян продовольственной политикой большевиков, принудительными реквизициями хлеба и скота. В то же время аналогичной была реакция крестьян и на политику антибольшевистских правительств, возникших в России во второй половине 1918 г., также пытавшихся заставить крестьян выполнять различные повинности, обусловленные начавшейся войной. Таким образом, изменение позиции крестьян по отношению к Советской власти во второй половине 1918 г. обусловилось прежде всего их нежеланием в полной мере принять на себя тяготы Гражданской войны и продовольственной диктатуры большевистского государства[193].

С октября 1918 г. еще одним источником информации о положении в деревне стали сводки Оперативного отдела штаба корпуса ВЧК. В них содержалась информация оперативного характера, полученная о месте и времени крестьянских выступлений на почве недовольства политикой Советской власти, числе их участников, ходе подавления частями ВЧК, о потерях сторон. Оперативные сводки являются уникальным источником по истории крестьянского движения в Советской России в годы Гражданской войны, так как позволяют увидеть его масштабы, территорию и продолжительность. О положении в деревне, наряду с информационными источниками ВЧК, дают представление также отчеты губернских чека о проделанной работе и разного рода доклады о конкретных событиях и действиях. В них часто давался подробный анализ обстоятельств крестьянских восстаний и общего положения в деревне.

Следует отметить, что в информационных материалах ВЧК преобладал негативный, критический материал о деятельности учреждений Советской власти и ее представителей на местах. В 1918—1920 гг., на взгляд ВЧК, они часто оказывались сосредоточением взяточников, спекулянтов, мародеров, пьяниц, саботажников и контрреволюционеров. По мнению ВЧК, именно на них возлагалась главная вина за крестьянские восстания, поскольку они неверно проводили в жизнь распоряжения центральной власти, дискредитировали их своей деятельностью. Любопытны свидетельства о том, что наиболее сознательные крестьяне, создававшие местные органы Советской власти, уходили на фронт и там погибали, а вместо них приходили «безыдейные люди», преследовавшие, в первую очередь, свои «шкурные интересы»[194]. Информационные материалы ВЧК фиксировали отношение крестьян к политическим партиям. Так, отношение крестьян к коммунистической партии определялось прежде всего их пониманием решающей роли партии и коммунистов в выработке и осуществлении на практике продовольственной и военно-коммунистической политики Советской власти. Поскольку данная политика разоряла их хозяйства и обрекала крестьянские семьи на полуголодное существование, а члены партии занимали руководящие посты в органах Советской власти и, нередко, своим поведением дискредитировали ее, отношение к коммунистической партии большинства крестьян было отрицательным. Одновременно сводки ВЧК отмечали политическую малограмотность крестьян, в частности, непонимание ими целей и задач коммунистической партии[195].

Другим значительным источниковедческим явлением стало издание в двух книгах документального сборника «Архивы Кремля. Политбюро и церковь. 1922—1925 гг.», в котором опубликованы документы Архива президента Российской Федерации, Центрального архива ФСБ РФ, ГАРФ и РГАСПИ, посвященные выработке и проведению партийно-государственной антирелигиозной политики. Составители сборника использовали документы из фондов Политбюро ЦК РКП (б), ЦК РКП (б) и его Секретариата, Оргбюро, Агитпропа, СНК, ВЦИК и судебных органов при нем, ЦК Помгола и Последгола, ВЧК – ГПУ – ОГПУ и ряда личных фондов (В. И. Ленина, Е. М. Ярославского, Ф. Э. Дзержинского, А. И. Рыкова и др.). Почти все документы были ранее засекречены, имели грифы «Строго секретно», «Совершенно секретно», «Хранить наравне с шифром» и т.п.[196] Основная часть документов относится к 1922 г. В данной диссертационной работе документальные материалы указанного сборника использованы в освещении и оценках протестных настроений и проявлений в крестьянской среде в отношении антирелигиозной политики Советского государства, в частности, в период кампании по изъятию церковных ценностей.

Материалы периодической печати имеют важное значение как исторический источник в контексте анализа взаимоотношений крестьянства и власти. В статьях, очерках, корреспонденциях, репортажах на страницах «Известий ВЦИК» (орган ВЦИК Советов крестьянских, рабочих, солдатских и казачьих депутатов и Московского Совета рабочих и красноармейских депутатов), «Бедноты» (орган ЦК РКП (б), «Бюллетеня Наркомпрода» (орган Народного комиссариата продовольствия), «Бюллетеня трудового фронта» (орган Народного комиссариата труда), «Вестника агитации и пропаганды» (орган ЦК РКП (б), «Вестника НКВД» (орган Народного комиссариата внутренних дел), «Еженедельника ВЧК» (орган Всероссийской чрезвычайной комиссии), «Известий Наркомпрода» (орган Народного комиссариата продовольствия), «Красной нови» (общественно-политический журнал), «Народного хозяйства» (орган ВСНХ) и в других периодических изданиях изучаемого времени представлен широкий спектр жизнедеятельности российского общества в условиях Советской России. Данные материалы отличаются информационной и фактологической насыщенностью, оперативностью, и, как правило, отсутствием аналитического анализа.

Следует отметить, что с начала августа 1918 г. в «Известиях ВЦИК» стали регулярно печатать «Бюллетени деятельности чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениям по должности». Так, в «Известиях ВЦИК» в августе 1918 г. сообщалось об антибольшевистских выступлениях в деревне и предпринимаемых ВЧК мерах по их ликвидации[197]. В «Бюллетенях ВЧК» впервые появилась терминология, характерная для всех последующих информационных источников данного ведомства. Так, любое проявление недовольства крестьян политикой Советской власти квалифицировалось как контрреволюционное и по своему характеру кулацкое. Организаторы и активные участники крестьянских восстаний относились к числу кулаков или лиц, попавших под их влияние. «Бюллетени ВЧК» свидетельствовали, что главным содержанием политики Советской власти в деревне летом – осенью 1918 г. была борьба за хлеб, которую власть вела с крестьянством, опираясь на созданные на местах комитеты бедноты. Приведенные в них факты зверских убийств крестьянами комбедовцев, членов реквизиционных отрядов, советских и партийных работников и ответных массовых расстрелов и взятие заложников свидетельствовали о ее крайне ожесточенном характере. В связи с этим данный периодический источник показывает весь ужас гражданского противоборства, его трагические последствия для судеб миллионов людей. Осенью 1918 г. появился еще один информационный источник ВЧК о положении на местах – «Еженедельник чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией». В его выпусках публиковались доклады и статьи сотрудников ВЧК о контрреволюционных выступлениях, обобщался опыт их подавления. Например, система заложничества, широко применявшаяся ВЧК в годы Гражданской войны в отношении врагов Советской власти, вырастала из практического опыта, полученного органами ВЧК в ходе ликвидации крестьянских восстаний летом – осенью 1918 г. В одной из статей указывалось, что, как правило, после их ликвидации организаторы восстаний скрывались, и вся ответственность за их последствия возлагалась на рядовых участников. Чтобы избежать подобной ситуации, предлагалось активное использование института заложничества как профилактической меры против деятельности в деревне контрреволюционных элементов и организаций[198].

Мемуары и воспоминания образуют комплекс взаимодополняющих источников личного происхождения. Этот своеобразный исторический источник, имеющий субъективный характер, в котором раскрываются мысли и чувства очевидцев событий прошлого, дополняет другие свидетельства изучаемой эпохи, придает определенный колорит историческому времени, в котором происходил сложный и трудный процесс становления Советского государства. Так, при изучении мемуарной литературы, связанной с махновщиной, следует учитывать мотивацию авторов, обусловленную их участием, стремлением порой приукрасить свою роль в исторических событиях[199]. Помимо этого, многие публикации личного происхождения содержат множество неточных сведений о махновщине. Примером может служить брошюра бывшего белогвардейского офицера Н. В. Герасименко[200]. Таким образом, источники мемуарного характера требуют критического отношения и сопоставления с другими свидетельствами.

При изучении взаимоотношений крестьянства и власти в Советской России для автора данной работы полезную роль сыграли воспоминания Лив Нансен-Хейер о своем великом отце Фритьофе Нансене, Нобелевском лауреате, полярнике, выдающемся общественном деятеле 1920-х гг.[201] Нансен оказал весомую помощь России в условиях борьбы с голодом в 1921—1922 гг., являясь верховным комиссаром организации общеевропейской помощи голодающим в Советской России. Он издал в 1923 г. книгу «Россия и мир», в которой признал за русским народом большую будущность и считал этот народ призванным выполнить великую миссию: принести Европе духовное обновление. В данной книге, хотя и косвенным образом, по существу опровергался тезис о неком руководстве подрывной деятельностью в Советской России со стороны белоэмиграции. Среди множества недоброжелателей, пытавшихся помешать Нансену в деле помощи голодающим, особенно усердствовали именно русские белоэмигранты. В сентябре 1921 г., выступая с трибуны Лиги наций, Нансен прямо указал на «центральную агентуру» из «ненавистников Советов», которая находилась в Париже. Именно она методами нелепой лжи, клеветы, интриг и сплетен пыталась помешать Нансену[202]. Подобную позицию белоэмигрантов Нансен объяснял их мнением, что помощь голодающим укрепит Советское правительство. Примечательно, что сам Нансен не признавал партийной политики, не питал никаких симпатий к компартиям, рабочему движению, считал невозможным решить классовые противоречия путем борьбы. По его мнению, партийная борьба препятствует объединению народа для решения крупных общенациональных задач. Взгляды его характеризовались как праволиберальные, ближе к консервативным.

Дочь Нансена описала впечатления отца о посещении им голодающих районов Поволжья и Украины: «Я заранее готов был увидеть страдания, смерть и человеческое горе. Но я не предполагал, что увижу целые селения и даже целые провинции, где все только и живут в ожидании смерти-избавительницы. Я не был подготовлен к тому, что увижу мужчин и женщин, которые доведены голодом до самых черных деяний. То, что мы увидели, описать невозможно…»[203]. Нансен не отрицал, что Советы несут свою долю ответственности. Одновременно он пытался понять коммунизм: «Мы не должны забывать, какие обстоятельства ему предшествовали. Переворот был неизбежен». Но форма правления вызывала у него недоуменное покачивание головой. Ему казалось, что все возвращается к старому, с той только разницей, что это старое перешло в новые руки. Как говаривал Нансен, пожимая плечами, формы правления временны и преходящи, но это дело русского народа, в котором дремлют неизведанные силы. Борьба Советов за восстановление своей разоренной страны, утверждал Нансен, – личное дело самих русских, в которое никто не должен вмешиваться. При этом будущая Россия воспринималась как часть Европы, способная «к восстановлению равновесия между производством и потреблением в Европе»[204].

Героические и одновременно трагические годы Гражданской войны привлекают внимание литераторов[205]. Обращение к литературным произведениям как историческому источнику сравнительно недавно вошло в исследовательскую практику. Так, известный историограф и источниковед М. М. Мухамеджанов справедливо отмечает, что «нельзя пренебрегать творениями мастеров слова… Особый интерес вызывают те произведения, которые посредством приемов художественного творчества в обобщенном виде отражают реальную действительность во всех ее ипостасях. Персонажи этих сочинений могут быть вымышленными, но они вобрали в себя типичные черты людей различных социальных групп, занятий, образа жизни»[206].

В качестве примера можно привести объемный роман Н. С. Данилова «Жернова» (592 стр.), в котором с исторической правдивостью освещены революционные и послереволюционные события в России (книга первая), среди участников – известные исторические деятели. Вторая книга романа посвящена повстанческому движению крестьян на Средней Волге весной 1919 г. – «чапанной войне». Автор романа – писатель, журналист, фронтовик Великой Отечественной войны, написал роман о своей малой родине. Он использовал архивные материалы (они удачно и ненавязчиво вплетены в контекст художественного повествования), документы музеев, консультации с местными историками, беседы с очевидцами событий из Самарской и Ульяновской областей, городов Тольятти (в прошлом центр «чапанки» Ставрополь), Сенгилея, сел Новодевичья, Белого Яра, Нижнего Санчелеева, Тимофеевки, Новой Васильевки, Федоровки. В заключении автор написал: «Глубокое знакомство с историческим материалом содрогало душу. Мне, атеисту, коммунисту с многолетним стажем, хотелось надеть христианский крест. Убежденно считаю, что крестьяне Средней Волги, пострадавшие во время Чапанной войны (расстрелянные, утопленные, лишенные свободы), заслуживают реабилитации и общего памятника жертвам кровавой расправы»[207]. Книги, подобные данному роману, в полной мере могут служить в качестве исторического источника[208]. Они создают непередаваемый колорит и дух ушедшей эпохи, освещают историю повседневной жизни в условиях революционной трансформации российского общества. В контексте трагических событий крупного крестьянского восстания раскрываются чувства, эмоции, настроения, стремления, надежды и ожидания, мотивация поступков и другие психологические аспекты поведения участников и очевидцев исторических событий прошлого. Литературные произведения способствуют раскрытию и восприятию специфики крестьянской ментальности, основанной на традиционалистских и консервативных ценностях крестьянского жизненного уклада. Познание духовного и психологического состояния народа позволяет осмыслить процесс резкого перехода от крестьянского смирения к вооруженному сопротивлению.

Таким образом, использование разнообразных групп и видов источников, представленных в источниковедческом обзоре, позволило автору диссертации собрать достаточную и достоверную источниковую базу для раскрытия цели и задач, поставленных в исследовании. Указанные источники дают ключ к пониманию подлинных причин, движущих сил, характера и итогов крестьянского протестного движения. Привлечение разнообразных документов, отличающихся по происхождению и авторству (в т.ч. диаметрально противоположных), является важнейшим условием комплексного восприятия документальных материалов, позволяющим осмыслить картину крестьянского движения с двух позиций – крестьянина и власти. Крестьянские документы отражают накопление политического опыта в протестном движении, отразившегося в росте его организованности: создании военных штабов и комендатур, исполкомов, печатных органов, программных документов, организации агитационно-пропагандистской работы, хозяйственной деятельности и пр. Особый интерес представляют крестьянские документы программного характера.

1.3. Теоретико-методологические аспекты изучения крестьянского вопроса

В контексте взаимоотношений крестьянства и власти (государства) главный вопрос, который остался без ответа в XX – начале ХХI в. – о пределах вмешательства государства в аграрную сферу. В этой связи ключевыми представляются вопросы, связанные с разработкой политики государства в отношении крестьянства. Формирование оптимальной политики, учитывающей интересы и потребности крестьянства как социальной группы в обществе, должно основываться на выявлении и учете объективных тенденций и факторов, определяющих вектор аграрной эволюции. В ходе исследования темы автор диссертации пришел к пониманию, что без решения этого насущного вопроса невозможно создать гармоничное сочетание и соответствие интересов власти в лице государства и крестьянского населения страны, которое позволило бы предупредить проявления протестных настроений и форм активного или пассивного сопротивления.

Историческая интерпретация теоретико-методологических аспектов взаимоотношений крестьянства и государства позволяет выявить истоки и предтечи политики Советского государства в отношении крестьянства. В этой связи важное значение представляет знаменательная дискуссия между марксистами и их оппонентами по поводу грядущего общества – социализма, которая имела место на рубеже XIX – XX вв. Одно направление ориентировалось на всемерное укрупнение и обобществление крестьянских хозяйств, другое отдавало предпочтение мелкому крестьянскому хозяйству, настаивая на его живучести. Предмет данной дискуссии имел особое значение для крестьянства России, составлявшего 4/5 населения всей страны. Именно Россия после Октября 1917 г. стала полигоном для проведения марксистских экспериментов на практике. Осмысление данной дискуссии позволяет выявить факторы, которые обусловили специфику политики нового государства в Советской России в условиях его становления, получившей название политики военного коммунизма.

Гипнотическое влияние успехов европейского капитализма в индустриальном развитии, начиная со второй половины XIX века на представителей общественной мысли, в первую очередь на марксистов, создавало представление, что капитализация всего мирового хозяйства является только вопросом времени. В сравнении с капиталистическим хозяйством все остальные формы хозяйственной организации воспринимались как отсталые. Подобный взгляд распространялся не только на сферу промышленности, но и на все остальные области хозяйственной деятельности. Перспектива земледелия считалась предрешенной: последняя твердыня семейного производства должна была капитулировать перед тотальным натиском машинной индустрии и капитала.

Основоположник теории марксизма Карл Маркс [См.: Персоналии в Приложении 1] утверждал об однозначном превосходстве крупного хозяйства не только в промышленности, но и в земледелии, отмечая обреченность мелкого крестьянского хозяйства в борьбе с крупным капиталистическим производством. Он писал, что в земледелии крупная промышленность действует даже с большей революционностью, уничтожая крестьянина и выдвигая на его место наемного рабочего. Мелкому собственнику Маркс предрекал неизбежную гибель повсюду. Его объяснение основано на существовании пределов развития мелкой собственности. Такой момент, по Марксу, как раз и наступил: мелкая собственность гибнет вследствие развития крупного сельского хозяйства, поскольку она, по утверждению Маркса, по самой своей природе исключает развитие общественных производительных сил, общественные формы труда, общественную концентрацию капиталов, а также возможность для прогрессивного применения науки[209].

Фридрих Энгельс, как и Маркс, считал, что мелкая собственность в земледелии все более и более исключается промышленным прогрессом, уровень зрелости которого в условиях капиталистического развития к концу XIX века, по оценке Энгельса, создал материальные и интеллектуальные предпосылки для перехода к общественной собственности. Чтобы исключить неясности в толковании понятия «мелкий крестьянин», Энгельс дал четкое его определение: это есть собственник или арендатор – в особенности собственник – кусочка земли, не больше того, что он может обработать при помощи своей собственной семьи, и не меньше того, чтобы иметь возможность прокормить свою семью. Развитие капитализма, по описанию Энгельса, «перерезало жизненный нерв» именно у такого мелкого крестьянина—собственника, в результате мелкое хозяйство обречено на гибель. Виновной Энгельс называл индивидуальную форму владения, которую он связывал с устаревшим способом производства, принадлежащим прошлому, а «вошедшее в плоть и кровь» чувство собственности объявлял предрассудком. Энгельс считал, что если мелкие крестьяне будут и дальше настаивать на своем единоличном хозяйстве, то неминуемо лишатся не только своего участка земли, но и дома, усадьбы.

Критикуя программу французских социалистов за стремление защитить мелкого крестьянина и его собственность, Энгельс утверждал, что такая защита оказывает крестьянину медвежью услугу: она защищает не его свободу, а лишь особую форму его рабства, она затягивает существование такого положения, при котором он не может ни жить, ни умереть. Отвергая намерения помочь выживанию мелкого собственника, Энгельс предлагал настойчиво разъяснять крестьянам безнадежность их положения, невозможность сохранить за ними их собственность, уверенность, что капиталистическое крупное производство раздавит их устаревшее мелкое хозяйство. В крестьянине—собственнике Энгельс видел лишь будущего пролетария. Игнорирование такого подхода он воспринимал как нарушение основных программных принципов социалистов[210].

Как Энгельс представлял себе отношение к мелкому крестьянину в случае прихода к власти социалистов? Его точка зрения оставалась неизменной: социализм заинтересован вовсе не в сохранении индивидуального владения, а в его устранении: там, где оно существует, становится невозможным общее владение. В повестке дня по—прежнему остается неизбежная гибель мелкого крестьянина. При этом, однако, Энгельс оговаривал нежелательность насильно экспроприировать мелких крестьян: политика по отношению к мелким крестьянам рассматривалась прежде всего в том, чтобы их частное производство, их собственность перевести в товарищескую, но не насильно, а посредством примера, предлагая общественную помощь для этой цели. Крестьянам предлагался единственный путь – самим вести крупное хозяйство в интересах общей пользы[211].

В марксизме не было четко сформулированной программы построения социализма – он не предлагал никаких детальных проектов построения будущего строя. Но основные черты понимания социализма[212] проступали в марксовой критике капитализма: отказ от частной собственности, рынка, от денег, ликвидация разделения труда между городом и деревней (это означало урбанизацию деревни путем превращения крестьян в рабочих на сельскохозяйственных фабриках или в коллективных хозяйствах). Программа будущего у Маркса вполне определенно представляла собой единый проект национализации, обобществления и планирования, дополненный революционным принуждением. Маркс вполне четко выразил свое одобрительное отношение к принудительным мерам определением революций как локомотивов истории и насилия в качестве повивальной бабки истории.

В сочинениях Маркса и Энгельса можно обнаружить высказывания о путях преодоления при социализме существенных различий в образе жизни городского и сельского населения, о рациональном распределении свободного времени и воспитании всесторонне развитых членов общества. Для марксистов определяющее значение имела целевая установка: посредством ликвидации частной собственности «вырвать сельское население из изолированности и отупения»[213]. Данные положения олицетворяют абстрактный прогноз на будущее. Можно при этом заметить, что подобный прогноз во многом повторяет идеи утопического социализма. Так, еще Томас Мор в своей «Утопии» представлял будущие поселения в виде удобно расположенных домов с коллективным приготовлением пищи, жители которых любят досуг, публичные чтения, а духовные удовольствия считают главными. Цель такого жизнеустройства – избавить людей от телесного рабства, даровать им как можно больше времени для духовной свободы и просвещения – в этом виделось счастье жизни[214]. Описательность грядущего социалистического общества общими, обтекаемыми характеристиками объединяла марксистов с утопистами.

Новый быт коммунистического поселения Энгельсу представлялся высокоиндустриальным: с применением электричества, газа, с отоплением жилища горячей водой, общественным питанием. В материальном достатке и развитой инфраструктуре домашнего быта труженика промышленности и сельского хозяйства Маркс и Энгельс видели необходимые предпосылки для формирования высокой духовной культуры не только отдельного индивидуума, но и в обществе в целом. В этой связи ими был провозглашен лозунг общества трудящихся: свободное развитие каждого является условием свободного развития всех. Позднее Маркс конкретизировал лозунг, разъясняя, что в коммунистическом обществе не рабочее, а свободное время будет мерилом общественного богатства. В чем выражался этот тезис? Свободное время должно быть предназначено для досуга, образования, интеллектуального развития, товарищеского общения, свободного развития физических и интеллектуальных сил, открывающих простор для развития личности[215].

Одним из главных выразителей марксистских воззрений в аграрной трансформации в конце XIX – начале XX века является Карл Каутский. Признавая факт, что сельское хозяйство развивается не по такому же шаблону, как развивается промышленность, а подчиняется своим собственным законам, он отмечал, что из этого обстоятельства еще никоим образом не вытекает вывод о противоположности и несовместимости процессов развития сельского хозяйства и промышленности. Одну из важнейших отличительных особенностей земледелия Каутский видел в неразрывной взаимосвязи производства с домашним хозяйством[216].Каутский доказывал, что крупное хозяйство в техническом отношении превосходит мелкое во всех значительных отраслях сельского хозяйства, хотя и не в такой степени, как в промышленности. Машинное производство в крупном хозяйстве, утверждал он, гораздо совершеннее, чем в мелком. В данном случае обоснование Каутского, в отличие от его оппонентов, отличается более серьезной аргументацией. Он ясно представлял себе существование в аграрной сфере более серьезных препятствий и трудностей для применения машин, чем в промышленности. Технические – выражались в необходимости подстраивать машину под рабочее место, а не наоборот; экономические – в возможности использовать машину в сельском производстве сравнительно короткое время в году. К последним относилась и взаимосвязь внедрения машин с уровнем заработной платы работников.

Перспективу машинного производства Каутский связывал с использованием электричества, что признавалось им выгодным лишь в крупных хозяйствах. Наряду с этим он называл преимущества крупных хозяйств в коммерческом плане, а также возможность специализировать орудия труда и сам труд путем разделения ручного квалифицированного труда (Каутский называл его интеллигентным), что позволяло эффективнее использовать научные знания. Учитывая такие аргументы, Каутский считал, что соотношение крупного и мелкого хозяйств в сельском хозяйстве с технической стороны не может быть спорным вопросом. Гораздо сложнее, на его взгляд, обстоит дело с экономической стороной. В условиях капитализма, по Каутскому, нельзя ожидать конца ни крупного, ни мелкого производства. Но это не означает возможность и способность конкурировать: мелкое хозяйство перестает быть конкурентом крупного. Оно выполняет функции своеобразного спутника, поставляя для крупного хозяйства товар – рабочую силу и сырье, одновременно являясь покупателем его продукции. Таким образом, различные формы земледелия, по выражению Каутского, «уживаются» друг с другом[217]. Правота предложенной Каутским схемы подтвердилась в условиях современных развитых капиталистических стран.

Техническую отсталость аграрной сферы своего времени Каутский связывал с институтом частной собственности на землю, считая крестьянскую собственность главной причиной обнищания крестьянства. Он отмечал отдельные положительные стороны мелкого хозяйства – большее прилежание крестьян, личный интерес. Но и эти черты, в трактовке Каутского, не означали возможность получения большей продуктивности мелкой формы хозяйствования, а свидетельствовали лишь о скромности притязаний мелких собственников. Недостойный человека образ жизни мелких крестьян, их сверхчеловеческое трудолюбие, чрезмерный труд, «фанатизм собственности» он называл признаками отсталости. Каутский сравнивал мелких собственников с вьючными животными, которые работают всю жизнь, отдыхая лишь во время сна и еды. Собственность, по Каутскому, не только заставляла крестьянина надрываться сильнее рабочего, но и сужала размер его потребностей до возможного минимума, делая их даже ниже уровня потребностей сельского наемного рабочего[218].

Удлинение рабочего дня, ограниченность потребностей мелкого крестьянина, пояснял Каутский, неизбежно сказываются негативными последствиями на детях, семье, образовании. Образование, необходимое для рационального хозяйства, трудно совместить с условиями жизни крестьянства[219]. В деревне, по описанию Каутского, духовной жизни, которая повышала бы умственный уровень, не существует: «Единственным средоточием общественной жизни служит кабак, который, однако, является точным отражением духовной пустоты, деревни и заглушает зародыш духовного общения сивухой»[220]. Эти условия он противопоставлял возможностям, которые создавало крупное сельскохозяйственное производство для своих рабочих: улучшение материального положения, подъем нравственного уровня, распространение просвещения.

Приведенная выше аргументация Каутского послужила ему основой для критики доводов Давида о преимуществах психологии собственника, отражающей стимулирующую роль частной собственности. Давид, отмечал Каутский, противопоставлял не столько мелкое и крупное земледелие, сколько индивидуальный труд и общественный, доказывая превосходство не мелкого хозяйства, а превосходство частного хозяйства и частной собственности[221]. Каутский одним из первых обратил внимание на проблему использования деревни в качестве источника накопления средств для общей модернизации. Он писал, что всевозрастающая часть созданных в деревне ценностей беспрерывно уходит в город, не возмещаясь соответствующим эквивалентом. Только ничтожная часть государственных налогов, по свидетельству Каутского, расходовалась на нужды села. Крестьянин, внося свою долю на покрытие культурных потребностей населения, не имел практически никакого доступа к благам культуры. Свои рассуждения Каутский дополнил обоснованием «эксплуатации деревни городом». В связи с этим, по мнению Каутского, настоятельной необходимостью стала проблема устранения культурной противоположности города и деревни[222].

В отличие от своих оппонентов, Каутский придерживался другого мнения о возможностях и перспективах кооперации. Он был сторонник точки зрения о превосходстве крупного хозяйства над мелким в отношении кооперативной организованности. Каутский утверждал, что кооперативное сотрудничество, имеющее наиболее благоприятные условия именно в деревне, гораздо доступнее крупным земледельцам, чем крестьянам – благодаря их малочисленности, наличию свободного времени и доступности коммерческой информации. Условия жизни и труда крестьянина – изолированность, ограниченный кругозор, отсутствие свободного времени – затрудняют вовлечение его в кооперацию. Поэтому Каутский весьма пессимистически оценивал возможности кооперации мелких собственников, считая тщетными надеждами ожидания, что благодаря кооперации мелкие хозяйства станут столь же рациональными, как крупные. Крестьянскую кооперацию Каутский воспринимал лишь как средство для продления существования мелкого хозяйства[223].

В рассуждениях Каутского проявилась явная недооценка возможностей кооперации крестьянских хозяйств. Одновременно он преувеличивал возможности крупных хозяйств. Причину можно объяснить тем, что Каутский недооценивал простейшие формы кооперации – торговую, кредитную, сбытовую, наиболее приемлемые для мелких хозяйств. Товарищества, в понимании Каутского, не могли иметь каких-либо выгод или имели частичные. Он сетовал на то, что крестьяне не заботятся о том, чтобы внедрить кооперативное начало в главные отрасли производства. Возможности для создания производительных форм кооперации имеют только крупные хозяйства. Нетерпеливость Каутского в этом вопросе, односторонняя ориентация на производственную кооперацию проявилась в рекомендации в отношении крестьян: «Если мелкие хозяева хотят добиться развития… они должны идти прямо к цели, а не блуждать окольными путями: они не должны ограничивать кооперативную деятельность областью торговли и кредита, но должны направлять ее на то, что важнее всего для сельского хозяина, на само сельское хозяйство»[224].

Возможность решения общественных проблем Каутский видел в социальной революции, означавшей, по его мнению, не завершение социальной эволюции, а лишь начало нового развития общества. Он придумал образную аналогию между революцией и родами: акт родов – явление скачка в природе, связанного с появлением самостоятельного человеческого существа; но скачку предшествует медленное развитие органов. Роды олицетворяют революцию в функциях органов кровообращения, дыхания, питания, обмена: революция – результат медленных, постепенных процессов развития (эволюции), когда на достаточном уровне развития становится возможным резкое изменение функций всех органов. Аналогично, по Каутскому, можно рассматривать социальную революцию[225].

Подход Каутского, обусловленный его установкой на концентрацию, особенно проявился в социальном прогнозе на будущее. Он считал, что в новом общественном строе, основанном на общественной собственности, самостоятельное земледельческое мелкое производство потеряет свою последнюю опору и будет поглощено общественным производством, произойдет вытеснение мелкого производства крупным общественным. Каким путем? Мелкие крестьяне сами добровольно откажутся от своей формы хозяйства, поскольку она будет задерживать их дальнейшее социальное развитие. Общественное крупное производство принесет мелкому крестьянину, по выражению Каутского, освобождение из ада, в котором его держит частная собственность[226]. Он рисовал идиллическую картину прекрасного будущего в духе известных представителей утопического социализма: «Когда всюду кругом станут возникать общественные латифундии, обрабатываемые уж не жалкими наемными рабами, а богатыми товариществами свободных, жизнерадостных людей, тогда вместо бегства от своего клочка земли в город начнется еще более быстрое бегство от этого же клочка земли к товарищеским крупным предприятиям, и варварство будет изгнано из своих последних твердынь…»[227]. Технический прогресс, по предположению Каутского, приведет к сокращению занятости в домашнем хозяйстве и к расширению применения промышленного труда женщины. Благосостояние, образование и досуг станут всеобщим достоянием. Оставляя крестьянину будущего только его собственный домашний очаг, поскольку нет никакой надобности превращать жилой дом крестьянина в общинную собственность, Каутский тем не менее считал, что связь домашнего очага с хозяйственным производством исчезнет, дом будет отделен от хозяйства[228].

Стремление Каутского дать конкретные рецепты будущего устройства оборачивалось нередко поводом для критики в его адрес со стороны оппонентов. В частности, Булгаков критиковал положение Каутского о том, что в крупном хозяйстве возможна экономия затрат на жилье, освещение, коммуникации и т. д. Почему – спрашивал Булгаков – рациональнее для земледелия иметь 1 избу на 50 человек, а не 50 изб на каждого отдельно? Конечно, стоить это будет меньше, но нисколько не выгоднее с точки зрения экономической[229]. В этом Булгаков был прав. Каутского нельзя обвинить в пренебрежении к мнению оппонентов. Полемика с ними порой позволяла ему уточнить или корректировать некоторые прежние идеи[230]. Так, в результате спора с Давидом он признал, что в одном важном пункте пришлось изменить взгляды: крестьянин исчезает не так быстро, как ожидалось, а в дальнейшем нет оснований ожидать быстрого падения мелкого хозяйства в Европе. Но при этом повторял, что ожидать противоположного результата, то есть вытеснения крупного хозяйства мелким, также нет оснований[231].

Г. В. Плеханов, разделявший марксистские взгляды, обращал внимание на то, что в крупном земледелии наблюдается явный прогресс под влиянием промышленных центров – городов. Позиция Плеханова основывалась на утверждении, что в условиях развития капитализма происходит не укрепление мелких хозяйств, а пролетаризация мелких собственников. Критикуя методику Гатти и Вандервельде (он написал рецензии на их книги) в использовании статистических данных, Плеханов доказывал, что значительное число хозяйств, обрабатываемых арендаторами, ни в коем случае нельзя рассматривать как самостоятельные крестьянские хозяйства. Плеханов отвергал теорию «кооперативного» социализма: он считал, что кооперация не только не устраняет капитализм из деревни, но более того – ускоряет ход развития капиталистических производственных отношений в сельском хозяйстве. В этом вопросе он ссылался на опыт сельскохозяйственных ассоциаций, показывавший, что они прокладывают путь прежде всего капитализму. В этих ассоциациях, отмечал Плеханов, отсутствует отличительный признак социалистических производственных отношений – общественная собственность на средства производства. В результате мелкие земледельцы, ассоциируясь, сохраняют свой экономический характер мелких буржуа[232].

Карл Каутский доказывал: теория Маркса не исчерпывается формулой вытеснения мелкого производства крупным, как утверждают его критики и оппоненты. Каутский отмечал: желая изучить аграрный вопрос в духе метода Маркса, он в ходе своих исследований стал сторонником марксизма[233]. Тем не менее марксистские воззрения по поводу трансформации аграрного сектора в условиях развития капитализма стали предметом массированной критики. Эдуард Давид заявил, что марксистское учение не применимо к сельскому хозяйству[234]. Эмиль Вандервельде также считал, что капиталистическая концентрация в том виде, как она описана Марксом, в земледелии не проявляется[235]. Давид называл Маркса интеллектуальным виновником теоретического смертного приговора, произносившегося над сельскохозяйственным мелким производством. Но всех причин и аргументов, приводимых Марксом, по оценке Давида, даже в их совокупности «недостаточно, чтобы причинить пациенту действительную смерть»[236]. Джероламо Гатти в более мягкой форме замечал: теория марксизма в отношении к земледелию допускает поправки[237].

Выражая поддержку своим западноевропейским коллегам, российский лидер и теоретик эсеров В. М. Чернов говорил, что российские аграрники со своей критикой марксизма находятся в хорошей компании. Аграрный вопрос, по его заявлению, оказался той областью, в которой впервые была пробита некоторая брешь в общей стройной и целостной системе марксизма. Теория основоположников этого учения, или, по выражению Чернова, «догматический марксизм», обвинялась в чрезмерном упрощении, шаблонизированности общественно—экономических и социальных процессов, протекавших в земледелии, по аналогии с развитием индустрии[238]. С. Н. Булгаков утверждал, что Маркс совершенно неправ относительно перспектив земледелия. Он объявлял ошибочными воззрения Маркса о развитии капитализма, ведущего все общественное устройство к коллективизму[239]. Булгаков заявлял, что идеи марксизма уже потеряли свое значение: период деятельности Маркса, как ему казалось, не был подходящим для исследования аграрных отношений. Прогноз же марксизма объявлялся лишенным всякого содержания. Булгаков писал: «Он принадлежит к числу таких же осмеянных историей близорукостей, какими были старинные попытки заглянуть в будущее»[240].

По поводу спора о перспективе мирового хозяйства А. В. Чаянов написал: «…Ученые люди, наблюдая блестящие победы капиталистического производства в промышленности и полную гибель в ней трудового ремесленного хозяйства, полагали, что в земледелии трудовое крестьянское хозяйство не избежит той же печальной участи. Казалось, что крупное капиталистическое хозяйство и в сельском хозяйстве, благодаря применению машин и других недоступных мелкому хозяйству приспособлений, сможет продавать свои продукты много дешевле крестьянского хозяйства и разорит, уничтожит его, превратив самих крестьян в безземельных рабочих, работающих на помещика—капиталиста. Однако эти грозные для крестьянства предсказания не оправдались, во всех странах мира трудовое земледельческое хозяйство не только не разорилось, но даже скорее, наоборот, укрепилось и сделалось более прочным»[241]. По оценке Чаянова, уже в конце XIX века выявились существенные пределы индустриальной экспансии капитализма.

Австрийский экономист Фридрих Отто Герц утверждал, что рассуждать о перспективе аграрной сферы вообще есть заблуждение. Что имелось в виду? В земледелии, по его мнению, проявляется более чем где бы то ни было зависимость от национально—исторических моментов, технических и хозяйственных особенностей конкретного района. В таком аспекте он обосновывал различие индустрии и сельского хозяйства. Точка зрения Герца основывалась на утверждении, что в земледелии крупное хозяйство не располагает теми преимуществами, которые имеет крупная промышленность, особенно в техническом отношении. Он не утверждал, что таких преимуществ не существует вообще. Герц говорил лишь о том, что технические преимущества крупного хозяйства в земледелии не столь велики, как в промышленности: невозможно констатировать абсолютных преимуществ крупного сельского хозяйства при любых условиях. Экономических и технических преимуществ крупного сельского хозяйства, по мнению Герца, недостаточно для того, чтобы позволить ему вытеснить другие виды хозяйств[242].

В первую очередь Герц имел в виду мелкое хозяйство крестьянина. Он считал, что мелкое хозяйство весьма устойчиво в плане конкуренции с крупным, более того, порой оно бывает значительно устойчивее крупного. В этом он даже усматривал некую тенденцию сельскохозяйственного развития. Какова аргументация исследователя в данном вопросе? Крупное хозяйство, по Герцу, ориентируется на значительные вложения капитала для получения прибыли, тогда как мелкое производство может обходится и без такого дохода. Мелкое хозяйство имеет возможность культивировать почвы даже самого низкого качества. В ряде отраслей сельского хозяйства оно даже предпочтительнее – в виноделии, производстве растительного масла. Наконец, Герц противопоставлял «фанатизму собственности» крестьянина у Каутского «фанатизм труда» как отличительную особенность мелкого производителя. Нередко аргументация Герца страдает голословностью, бездоказательностью. В частности, нельзя согласиться с попыткой опровержений некоторых утверждений Каутского, встречающихся на страницах сочинений австрийского экономиста. Так, Герц отрицал превосходство крупного производства в использовании машин довольно наивными доводами: а) в мелких хозяйствах широко распространено применение машин; б) многие машины в сельском хозяйстве неприменимы; в) посредством товариществ покупка машин доступна мелким хозяйствам[243]. Конечно, подобной аргументацией нельзя опровергнуть факт большой распространенности машин в крупных хозяйствах. Отдельные же доводы (вроде «машина не дает навоза»), откровенно наивны.

Основываясь на своей аргументации, Герц сделал вывод о том, что окончательное вытеснение мелкого хозяйства крупным невозможно. При этом исследователь разделял понятия «вытеснение» мелкого хозяйства крупным в результате конкуренции и «разложение» натурального хозяйства. Последнее он считал явлением прогрессивным, поскольку замечал в натуральном крестьянском хозяйстве отсутствие разнообразия потребностей (разнообразие потребностей рассматривалось им в качестве своеобразного критерия оценки – как признак высшей культуры). Герц заявлял о необходимости избавить крестьянина от прозябания и недостойного существования. Но он возражал против внедрения рыночного хозяйствования в крестьянское бытие[244].

Как Герц представлял себе дальнейшее развитие земледелия? В государстве будущего, по его мнению, формы землевладения будут отличаться значительным разнообразием. Такой подход избавляет Герца от устоявшегося стереотипа в научной литературе в оценке этого ученого как представителя однобокого и одностороннего направления, ориентированного только на защиту мелкого крестьянского хозяйства. Взгляд Герца на процессы в аграрной области оказывается гораздо более сложным и глубоким. Более того, он предлагал проложить путь такому аграрному строю, который естественным путем возникая из экономических условий, усиливал бы хозяйственные и социальные преимущества крупного хозяйства могущественным хозяйственным импульсом непосредственного личного интереса. В таком подходе Герц видел возможность создания для «каждого клочка земли» самых благоприятных технических условий, связанных с крупным хозяйством, и сильного психологического импульса, присущего мелкому производству[245]. Реализацию своих идей Герц связывал с разнообразными способами развития, но с непременным условием: развитие аграрной сферы должно учитывать технически—хозяйственные особенности конкретной местности. С техническими и экономическими условиями данной местности он соотносил и связывал конкретные преимущества крупного или мелкого производства: общество, желающее установить повсюду форму производства, которая отвечала бы технически – хозяйственным условиям данной местности, организует во многих местностях крупное хозяйство на месте крестьянского, но в некоторых районах может оказаться выгоднее превратить существующее крупное хозяйство в мелкое. В частности, Герц упоминал об условиях России конца ХIX века, где капитализм, по его оценке, не обнаруживал никакой тенденции к перевороту в сельскохозяйственном производстве, поскольку развитие капитализма в сельском хозяйстве России основывалось на исторически сложившемся низком жизненном уровне рабочих сил и у крупных владельцев не наблюдалось стремления к интенсивному развитию[246].

Важную роль в развитии аграрной сферы Герц отводил кооперации, однако нельзя согласиться в том, что кооперация приносит наибольшую пользу именно мелким владельцам[247]. Несомненно, Герц был прав, когда говорил, что благосостояние членов кооперативных товариществ возрастает, но и здесь нельзя обойтись без анализа конкретных условий жизнедеятельности и определения качественных критериев и возможностей разных типов хозяйствования.

Пожалуй, наибольшей критике, особенно со стороны представителей марксизма, подвергался немецкий экономист Эдуард Давид. Ленин обвинил его в совершении плагиата у русских социалистов – революционеров, народников. Труды Давида характеризовались как свод буржуазных предрассудков и буржуазной лжи. Как и Герц, Давид подчеркивал наличие специфических особенностей сельскохозяйственного производства. Сложность эволюции земледелия, по его мнению, была обусловлена разнообразием природных и исторических условий. На этом основано утверждение, что сложность вопроса делает невозможность его решение, имеющее одинаковую силу для всех времен, мест и обстоятельств. К разнообразию природных и исторических условий Давид добавил увиденное им различие между сферами производства: в сельском хозяйстве, на его взгляд, происходило развитие живых существ, в индустрии – переработка мертвых вещей[248]. Такое различие процессов индустриального развития, как механического, с одной стороны, и сельскохозяйственного, как органического, – с другой, представляется надуманным. Характерна в этом отношении фраза Давида: «навоз – душа сельского хозяйства». Такой примитивный подход приводит к механистическому смешению общественно – экономических отношений, происходящих в обществе, с процессами биологического и физиологического характера, протекающих в природе.

Бездоказательно также утверждение Давида о том, что в сельском хозяйстве более, чем в индустрии, ощущается потребность в наличии интереса работника к результатам производства[249]. Односторонность концептуального подхода Давида проявилась в его аргументации и стремление доказать, что суденышко мелкокрестьянского самостоятельного производителя плыло не против, а по течению общего развития. Рассуждения в этом вопросе немецкого экономиста, в отличие, например, от Герца, нередко обрывочны, однобоки, императивны. «Имеются ли в самой природе сельского хозяйства, – писал Давид, – … такие условия, которые… давали бы возможность мелким хозяйствам конкурировать с крупными? На этот вопрос я ответил вполне определенным «да». Доказательства Давида фактически сводились к выводу: если не погибал крестьянин, то должна была погибнуть марксистская аграрная теория[250]. Нельзя не заметить, что в методических построениях Давид переходит от частности к частности без должной обработки материала, без анализа взаимосвязи, четкой постановки вопросов, цели – в результате фактические данные нередко не обобщены и не связаны. Политические интересы зачастую явно превалировали над стремлением найти научную истину.

Полемическая направленность рассуждений Давида не дополнялась научной глубиной. Характерно, что уже в самом начале своей работы «Социализм и сельское хозяйство» он сделал категоричное заявление: не подлежит сомнению, что мелкое производство превосходит крупное в тех отраслях, при той интенсивности и тех условиях производства, к которым стремится сельское хозяйство западно – европейских культурных стран[251]. Первоначальная заданность конечного результата отразилась в доводах Давида, приводимых в защиту мелкого хозяйства, Каковы его аргументы? Он утверждал, что кооперация, разделение труда, применение машин, как главные факторы продуктивности крупного хозяйства в индустрии, в сельском хозяйстве не имеют решающего значения. Технический прогресс, по Давиду, в большинстве случаев доступен мелкому хозяйству, а научный прогресс – всегда и без исключения. История не знает ни одного примера, настаивал Давид, когда крестьяне разорились бы благодаря техническому превосходству крупных хозяйств[252].

Одним из основных аргументов своей правоты Давид называл взаимосвязь высокой интенсивности и небольших размеров хозяйств. Причину этого он видел в необходимости из каждого участка земли постоянно извлекать все большую массу ценностей. Давид отвергал эффективность применения машин в интенсивном хозяйстве, допуская их продуктивность только в экстенсивном производстве. Он даже вывел своеобразную формулу: чем выше интенсивность, тем меньше машинной работы. Объяснение здесь следующее: земледельческая машина повышает продуктивность лишь постольку, поскольку она дает возможность производить прежнее количество продуктов при уменьшенном количестве труда, но увеличить количество продуктов она не в состоянии. Иными словами, машина не увеличивает массу продуктов на одной и той же площади, результат её работы проявляется в ускорении темпа[253]. Данные рассуждения Давида основаны на его расчетах, где использовались абсолютные цифры о числе хозяйств, употреблявших машины, а не процентное отношение этих хозяйств ко всему числу хозяйств данной группы. Противоречивы рассуждения Давида в вопросе о кооперации в крупных и мелких хозяйствах. Он утверждал, что преимущества кооперации в крупном хозяйстве ничтожны по сравнению с мелким. Даже наоборот, мелкие хозяйства выступают, по выражению Давида, самыми жизненными ячейками системы товарищеских организаций, а формы полезной деятельности крестьянской общины якобы недосягаемы для кооперации крупных хозяйств[254].

Абстрагируясь от одностороннего подхода Давида, обусловленного политическими установками, в его идеях о кооперации можно выделить рациональное зерно. Так, обосновывалась недопустимость немедленной замены крестьянского землевладения производительными товариществами, поскольку чувство солидарности, как мотивационный фактор, не может автоматически вызвать у членов товарищества такой же интерес, как у хозяина—собственника. Начинать следует с развития простейших форм кооперации – торговой, сбытовой, кредитной. Это позволит постепенно преобразовать отсталое изолированное мелкое производство крестьян в рационально организованное производство. Давид считал, что путь к производственным формам кооперации через простейшие формы – практически единственно осуществимый и в то же время кратчайший путь. Он допускал, что когда-нибудь – на высоком уровне социального развития – окажется возможным осуществить идеал производственного товарищества. Только тогда, на его взгляд, товарищества станут компромиссной формой между индивидуальным и коллективным принципами хозяйствования, будут в значительной степени содействовать воспитанию и самовоспитанию людей[255].

Давид выдвинул собственный социальный прогноз общества будущего, основанный на абстрактном положении о материальном обеспечении, наличии свободного времени для духовной и нравственной деятельности. Нельзя детально описать прогноз, – замечал он, – только общие цели строя, в котором обеспечено материальное благополучие и культурная духовная жизнь. Для достижения этого некоего идеального строя немецкий экономист полагал необходимым ускорение развития в сторону мелкой формы аграрного хозяйствования: мелкое хозяйство является благоприятной предпосылкой для рационального ведения дела при интенсивном земледелии. Более того, он заявлял, что одной из насущных задач выступает превращение крупных сельскохозяйственных производств в мелко – крестьянские, предлагая создать все необходимые условия для крестьянина—собственника, в первую очередь законодательные[256].

Вслед за Герцем и Давидом итальянец Джероламо Гатти заострял внимание на специфике сельского хозяйства. Он утверждал, что сельское хозяйство гораздо сложнее индустрии. Но в отличие от Давида Гатти ясно видел реальный процесс капиталистического развития сельского хозяйства. Он отмечал, что если индустрия развивается по пути концентрации, то сельское хозяйство – одновременно в направлении концентрации и ассоциации. Проявление противоречия капиталистического развития земледелия усматривалось в факте увеличивающегося потока мигрантов из деревень в промышленные города, в стремлении крестьян бежать из деревни. Это явление Гатти называл одним из наиболее характерных социальных явлений века[257]. Гатти признавал, что с технической точки зрения крупное капиталистическое производство имеет немало преимуществ перед ассоциациями мелких собственников. Тем не менее он отдавал предпочтение мелкому производству. Гатти считал, что только тенденция «крестьянин – производитель – собственник» позволит поднять благосостояние крестьянских масс. Этому должна способствовать, по его мнению, устойчивость мелкой собственности, которая стремится к возрождению. Чтобы развить мелкое сельскохозяйственное производство, как полагал Гатти, необходимо вооружить его всеми современными техническими средствами: мелкая собственность сохранится, перейдя от изолированного хозяйства к ассоциации и при помощи ассоциации – то есть имея возможность пользоваться новейшими техническими достижениями – к новой организации общественной жизни[258].

Рассуждения Гатти подвергал критике Плеханов, отрицавший тезис Гатти о количественном росте мелкой собственности и уменьшении крупной. Плеханов упрекал Гатти в небрежном обращении с цифрами, ограниченном использовании статтстических данных без учета показателей конца XIX века, когда началось бурное развитие капитализма в земледелии[259]. Гатти считал кооперацию средством спасения мелкого хозяйства, более того, он противопоставлял кооперацию распространению капитализма в сельском хозяйстве. Кооперативные товарищества представлялись Гатти экономически сильным организмом, наиболее эффективно применимым к мелкому производству, в его представлении именно мелкая собственность испытывает на себе наибольшее экономическое влияние кооперативного движения. Однако серьезных обоснований этих положений у Гатти нет. Он ограничился только аргументом, что без кооперации мелкие землевладельцы не смогут пользоваться новыми техническими орудиями производства.

Конструктивный интерес в идеях Гатти представляют его теоретические размышления о кооперации. Он полагал, что земледельческие ассоциации являются средством для уничтожения обособленности деревень. Устраняя обособленность, кооперация не предполагает полного слияния собственности. В этом смысле она является этапом общественного развития на пути от индивидуализма к коллективизму. По определению Гатти, кооперация есть особый вид коллективной собственности, коллективистская система. Подчеркивая этапность в развитии кооперации, Гатти настаивал на необходимости постепенного перехода от изолированности интересов мелкого собственника к ассоциации интересов и далее – к коллективной собственности. Он предполагал длительность такой эволюции[260]. В процессе эволюции, по его предположению, сознательность индивидуализма будет постепенно преобразовываться в сознательность социальную, это должно способствовать пониманию, что в социуме жизнь земледельцев будет экономически и духовно несравненно выше. В таком смысле Гатти считал кооперацию методом распространения идеи социализации в деревне: ассоциируя изолированных собственников, объединяя при помощи кооперации разрозненные интересы, кооперативное движение распространяет новые тенденции и преобразует узкое, индивидуалистическое сознание в сознание социальное – таким образом формируется коллективистское сознание. Гатти выделял три фазы в эволюции кооперативного движения: первая – приобретение технических орудий и инструментов, торговля сообща при изолированном производстве (ассоциации торговая, сбытовая); вторая – коллективное производство и, наконец, третья – коллективная собственность. Он отмечал, что обособленность мелких производителей делает наименее сложной реализацию первой из этих фаз, гораздо труднее – реализацию второй, тем более третьей фазы. Он подчеркивал необходимость в создании условий, позволяющих земледельцам подняться до передовых форм кооперации[261].

Бельгийский исследователь Эмиль Вандервельде обращал внимание, что крупные индустриальные центры – города оказывают разрушающее влияние на деревню. Громадные города, которые он определял как порождение капитализма, в его сочинениях назывались не иначе, как «города—осьминоги», «города—спруты», охватывающие своими железными объятиями большую сельскую территорию[262]. Вандервельде отмечал, что земледелие все более превращается в отрасль промышленности, подобную другим отраслям, которые выгоднее экономически развивать в широких размерах. Однако, по его мнению, эволюция земледелия далеко не тождественна эволюции промышленности. В отличие от индустрии, в земледелии, по его оценке, крупные хозяйства развиваются не так быстро, не становятся доминирующей, характерной формой производства: в земледелии происходит концентрация капитала, но развивается она гораздо медленнее, чем в индустрии, а во многих отраслях отсутствует.

Вандервельде подметил характерную, на его взгляд, тенденцию: повсюду, где развивается капитализм, крестьянин—собственник теряет всякую самостоятельность по отношению к капиталу, собственность на землю ускользает из рук тех, кто ее обрабатывает. Капитализм постепенно превращал земледельцев в промышленных рабочих. Несмотря на заявление об исчезновении независимой крестьянской собственности, Вандервельде утверждал, что это обстоятельство еще не решает вопрос – имеет ли крупное производство тенденцию вытеснить мелкое или, наоборот, мелкое производство отвоевывает свое место у крупного. Трудность и сложность данного вопроса Вандервельде связывал с необходимостью исследовать этот вопрос отдельно для каждой отрасли сельского хозяйства[263].

По утверждению Вандервельде, как крупные, так и мелкие хозяйства одновременно имеют преимущества и недостатки, которые в целом взаимно уравновешиваются и не дают ни одной из сторон превосходства над другой. У крупного хозяйства отмечались такие положительные черты, как техническая оснащенность, использование рекомендаций науки, организация коммерческой деятельности по продаже и покупке. Но сами по себе эти преимущества не могут обеспечить крупному производству решающего перевеса над мелким. В качестве подтверждения данного тезиса Вандервельде приводил факты, когда мелкие хозяйства успешно выдерживают конкуренцию с крупными, а в некоторых странах крупное земледелие даже сокращается[264]. При этом надо уточнить, что дробление собственности и рост числа мелких сельскохозяйственных предприятий в качестве социального явления не означало для Вальдервельде, по его выражению, «тождества крестьянского землевладения» (это положение повторил Плеханов). Более того, он утверждал, что в земледелии зачастую не замечается тенденция к поглощению мелких хозяйств крупными[265].

Вандервельде одним из первых попытался обосновать различие между понятиями «крупное землевладение» и «капиталистическое землевладение». В отличие от своих коллег, рассматривавших эти понятия как тождественные, Вандервельде отмечал более совершенную и передовую организацию капиталистического земледелия с экономической и производственной точки зрения, но на практике – больший удельный вес традиционного экстенсивного крупного землевладения[266]. Дальнейшего развития этот научный аспект в исследованиях Вандервельде, к сожалению, не получил.

В качестве одного из главных преимуществ мелкого хозяйства Вандервельде считал существование, по его выражению, «громадной разницы» в производительности труда между крестьянином—собственником и наемным рабочим, обрабатывающим чужую землю. Он предложил следующую формулировку: трудящийся должен быть собственником земли, которую он обрабатывает[267]. Через десятилетие это положение нашло отражение в программе российских трудовиков[268]. Указанный подход объясняет оценку мелкой собственности как формы свободы, а крупной – формы рабства. Все это послужило для Вандервельде достаточным основанием, чтобы утверждать, что крупное хозяйство не обладает значительным превосходством над прочими формами земледельческого хозяйства, в первую очередь мелким: земледельческое крупное хозяйство создает множество неудобств, которые отчасти нейтрализуют его выгоды. Вандервельде не сомневался, что до тех пор, пока будет существовать капиталистическое хозяйство, основанное на наемном труде, до тех пор не исчезнут отрицательные последствия отделения собственности от труда. Именно это, как он считал, даст возможность крестьянам, несмотря на все сложности их положения, бороться с конкуренцией крупного хозяйства. В конкурентной борьбе, по мнению Вандервельде, наиболее действенным средством являлась форма ассоциации мелких земледельцев, представляющая для крестьян большие возможности. Одновременно он допускал будущность той части крупного землевладения, которая будет основана на началах ассоциации работников. Идеальным вариантом будущего рассматривалась форма ассоциации работников в условиях коллективной собственности на землю[269].

Российский профессор – экономист Сергей Николаевич Булгаков, как и его западноевропейские коллеги, усматривал принципиальное различие в развитии земледелия и промышленности, которые, по его мнению, характеризуются если не противоположным, то, по крайней мере, различным характером развития. Объяснение он находил в зависимости земледельческого производства от природы. Причем зависимость эту он доводил до фатального уровня, до полного господства природы над человеком: вследствие данного обстоятельства, по его утверждению, за человеком остается роль подсобного фактора в производстве, а для машины остается лишь роль рабочего инструмента[270]. Такой подход представлялся Булгакову правомерным для отрицания бесспорного преимущества крупного производства в области земледелия, как в промышленности. Земледелие, отмечал он, имеет настолько своеобразный и настолько сложный характер, что какого—либо заключения о преимуществах или недостатках тех или иных форм хозяйства сделать нельзя: господство природы в земледелии уничтожает преимущества какой—либо из форм хозяйствования. Булгаков пояснял, что есть местности, где выгоднее крупное хозяйство, в других – мелкое, в некоторых – среднее. Он подчеркивал: дело не в самой форме хозяйствования, доминирующим фактором выступают общие условия, в которых оно осуществляется. От этих внешних условий и обстоятельств и зависит – какая из форм собственности окажется наиболее пригодной, в какой форме выгоднее развивать те или иные отрасли сельского хозяйства[271].

Декларируя центристский подход в отношении к различным формам хозяйств, Булгаков тем не менее придерживался явной ориентации на мелкое хозяйствование. Уровень потребностей крестьян, как он утверждал, может рассматриваться, с одной стороны, как мерило культурного развития страны, с другой – как показатель материального уровня основной массы населения (standart of life). Защищая мелкую собственность, Булгаков заявлял, что мелкое хозяйство вполне способно отстоять себя в борьбе с крупным и даже вести наступательную конкурентную борьбу[272]. Аргументация российского ученого в этом вопросе не отличалась оригинальностью по сравнению с доводами его западноевропейских коллег. Он пытался доказать, что в сельском хозяйстве технический прогресс не связан с какой—либо определенной формой (подразумевалось с крупной). Крупное производство, считал Булгаков, не имеет технического преимущества перед мелким не только в теории, но и на практике. Аргументы следующие: машины не могут дать крупной форме хозяйства такого же преимущества, как в промышленности, из—за прерывности сельскохозяйственного производства, обусловленной господством природы; мелкие хозяйства могут использовать у себя многие технические приемы и усовершенствования крупных; технические условия формируют более благоприятные возможности для развития базы мелких хозяйств вследствие ограниченных возможностей применения машин; достижения науки, хотя и более доступны для крупных хозяйств, тем не менее доходят и до мелких, несмотря (по выражению Булгакова) на всю их костность; в некоторых отраслях сельского хозяйства (виноградарство, огородничество, садоводство) технические особенности, связанные с большой долей ручного труда, стимулируют мелкую форму хозяйств[273].

Наряду с технической стороной Булгаков особо выделял в мелком хозяйстве «высшее качество» труда как отличительную особенность в собственном хозяйстве крестьянина, работающего на своей земле, в сравнении с наемным трудом в крупном хозяйстве. Такое, на его взгляд, преимущество выражается в показателе интенсивности хозяйства. Вследствие этого, согласно рассуждениям Булгакова, возникает необходимость ориентации именно на уменьшение размеров хозяйства (ниже средних размеров). Причем такая необходимость называлась им не иначе, как общепризнанная истина, отрицаемая разве только по недоразумению[274]. Не слишком ли категоричен в своих рассуждениях Булгаков? Не только его аргументация, но и сама логика рассуждений страдает серьезными изъянами. Обвиняя своих оппонентов в отождествлении технических и экономических категорий и понятий, их смешивании[275], сам Булгаков не привел систематических данных о типах хозяйств, уровне жизни разных категорий и групп крестьян (хотя такие данные содержались в цитированных им источниках).

Когда Булгаков перешел от рассуждений о технической стороне мелкого производства, во многом спорных, к общественно – экономическим явлениям, здесь его аргументация порой страдает наивностью. В частности, он пытался исследовать проблему пролетаризации, разорения, раскрестьянивания земледельцев. Причем такое явление он признавал неизбежным и даже экономически нормальным. Пауперизация, расслоение крестьянства (о пролетаризации нет и речи) признавались условием хозяйственного прогресса. В этих явлениях российский экономист усматривал даже, по его выражению, «железный» закон земледельческого хозяйства. Схема действия предложенного закона проста: происходит прирост населения – соответственно ему наблюдается миграция части сельского населения в промышленность, в города, на переселение. Такое переселение, таким образом, объясняется не социальными условиями, а естественной необходимостью. Идею об уничтожении противоположности между городом и деревней Булгаков называл фантазией, которая может вызвать улыбку у специалиста[276]. Под свою концептуальную линию ориентации на мелкое хозяйство Булгаков подстраивал идею кооперации хозяйств. Он утверждал, что земледельческое производство не может быть предметом планомерной кооперации – речь может идти лишь об отдельных моментах. Соединение мелких хозяйств в ассоциации определялось фактором, который существенно склоняет чашу весов в сторону мелкого крестьянского хозяйства, причем во всех формах кооперации: кредитной, торговой, производственной[277].

Приходится признать, что научная объективность профессора Булгакова пострадала в значительной степени из—за политических амбиций. На страницах его сочинений нередко можно встретить высказывание, что идеалом земледелия является полная индивидуальная свободная собственность на землю, выражалась желательность усиления крестьянского хозяйства за счет крупнокапиталистического. Полемическая страсть выплескивалась в таких, например, высказываниях: тот, для кого будущее связано с представлением о концентрации, должен махнуть рукой на земледелие, как область совершенно безнадежную[278]. Научно несостоятелен вывод Булгакова о тенденции капиталистического развития в земледелии: уничтожении крупного предприятия и развитии на его месте крепкого крестьянского хозяйства. Практика современных развитых капиталистических стран опровергает его. Преждевременным оказалось пророчество Булгакова, что именно крестьянское земледелие однозначно победит, в этом отношении не может быть никакого принципиального сомнения относительно общего направления экономического развития[279].

Резюмируя изложенное по поводу взглядов оппонентов марксизма, ограничимся следующими замечаниями. Не соглашаясь с тезисом о некой априорной объективной устойчивости мелкого крестьянского хозяйства (в смысле его превосходства над крупным), нельзя не признать справедливости утверждения о наличии целого ряда преимуществ мелких хозяйств, обусловленных особенностями сельского хозяйства и возможностью производить продукцию с меньшими издержками, особенно в некоторых отраслях (подтверждением может служить сегодня наличие значительного слоя фермерских хозяйств практически во всех развитых странах с высоким уровнем цивилизации). Признавая иллюзорность представлений о всемогуществе кооперативного движения (вплоть до достижения политической власти посредством этого движения, через завоевание голосов крестьян при выборах в парламент), нельзя не отметить огромную значимость кооперации, направленной на повышение благосостояния крестьянства, социализацию крестьянских хозяйств. Не поддерживая неприятия по поводу устранения различий между городом и деревней, тем не менее нельзя не оценить озабоченность проблемой разрушения городов как центров культуры и науки.

Главный критик и полемист в споре с оппонентами марксизма В. И. Ленин не отрицал существования таких особенностей земледелия, которые, как он выражался, абсолютно неустранимы. Он признавал, что вследствие этих особенностей крупная машинная индустрия в земледелии никогда не будет иметь столь очевидного преимущества, как в промышленности. Большая сложность и разнообразие отношений, характерные для земледелия, обусловливают более скрытую форму, в которой выражается и проявляется превосходство крупного производства. Ленин ни в коей мере не стремился опровергать рассуждения оппонентов марксизма – «критиков Маркса», как он их называл, в вопросе о трудностях применения машин в земледелии; сравнительно меньшем, относительно промышленности, применении и меньшем значении. Для него это был бесспорный аргумент. Но при этом Ленин подчеркивал, что данный факт нисколько не опровергает реалий быстрого развития машинного производства в земледелии, оказывающего преобразующее действие на всю аграрную сферу, но только в крупном капиталистическом хозяйстве начинает складываться система машин[280].

Слабое место аргументации критиков Ленин увидел в уязвимости их концептуального подхода: критики марксизма, как правило, исходили из понимания крупного хозяйства как крупного по количеству земли. Главное же направление развития капитализма в земледелии, по оценке Ленина, состояло в следующем: мелкое хозяйство, оставаясь мелким по площади занимаемой земли, превращается в крупное по размерам производства. Иначе говоря, Ленин выдвинул формулу: мелкое по размерам площади хозяйство может быть одновременно крупным по интенсивности капиталистического производства. Поэтому он считал неверным утверждение, что с увеличением размеров хозяйства снижается интенсивность земледелия (поскольку ошибочен критерий понятия крупное хозяйство – количество земли). Ленин доказывал обратное: если использовать другой критерий – величину стоимости продукции, то с увеличением площади хозяйства возрастает его интенсивность.

Ленин отмечал, что говорить о преимуществе крупных хозяйств над мелкими можно лишь в применении к товарному производству. Этот закон, как его называл Ленин, не может быть применим в отношении к хозяйствам, не втянутым в рыночные отношения. Таким обстоятельством объяснялась критика со стороны российского марксизма народнической идеи о диаметральной противоположности крестьянского «трудового хозяйства» и буржуазного хозяйства. Ленин допускал развитие и даже упрочение мелкого трудового хозяйства, но при условии его эволюции в мелкобуржуазное. «Устойчивость» мелкого хозяйства, в отличие от критиков, он понимал по—другому: существует объективная тенденция развития капитализма – вытеснение мелкого производства крупным, но крупному хозяйству экономически было бы невыгодно полное вытеснение мелкого, поскольку именно оно поставляет ему рабочие руки, сырье, потребляет его продукцию. В результате получается, что мелкое земледелие, перестав быть конкурентом крупного, приобретает относительную устойчивость. Крупное производство не заинтересовано в немедленной экспроприации мелкого, оно как бы подстраивает его под себя – под свои нужды, делает своим спутником. Аналогичную мысль об «уживании» различных типов хозяйств, как отмечалось выше, высказывал и Каутский. Крупные хозяйства сами стимулируют развитие мелких, поскольку это означает появление новых производств, выделение новых отраслей, прогрессивные явления в общественном разделении труда и специализации – то есть все то, что создает оптимальные условия и инфраструктуру для благоприятного развития крупных хозяйств. Развитие капитализма вообще, развитие фермерства в частности, отмечал Ленин, создает внутренний рынок[281].

Такова трактовка Лениным марксистского положения об обреченности мелкого производства в земледелии. При этом он обращал внимание на другой марксистский тезис – признание невероятной придавленности, угнетенности мелкого собственника при капитализме. Ленин также утверждал тезис о несовместимости капитализма с благосостоянием мелкого земледельца—собственника. Устойчивость мелкого производства, По Ленину, зависит не от технической рациональности, а от каторжного труда крестьянина и понижения им своих потребностей, потребностей своей семьи ниже уровня, необходимого для нормальной жизни. Разорение мелкого собственника, ухудшение условий его жизни может тянуться, по замечанию Ленина, годами и даже десятилетиями[282]. Он утверждал, что даже каторжный труд крестьянина и его семьи не в состоянии спасти мелкое хозяйство от нищеты и нужды. Он приводил примеры сокращения потребления мелких крестьян ниже среднего на значительную величину (мяса, например, в полтора раза меньше среднего и почти в два раза меньше крупного крестьянина). Безысходность и безнадежность положения мелкого крестьянина, по оценке Ленина, обусловлена глубокими противоречиями капитализма, проявившимися еще в процессе их возникновения и дальнейшего роста. Развитие этих противоречий выражается в дифференциации крестьянства: происходит исчезновение средних групп и усиление крайних. Выделяется меньшинство зажиточных, состоятельных хозяев, основная же масса испытывает все тяготы непомерного труда. Увеличивается число крестьян, для которых, по описанию Ленина, главным источником существования становятся подсобные заработки, все это сопровождается пролетаризацией сельского населения, уменьшением доли собственников и одновременным увеличением доли тех, кого капитализм выталкивает из деревни в город. Нужда большинства сельского населения создает условия рутинности, отсталости мелкого хозяйства, ограничивает возможности приспособления к рынку[283].

Подчеркивая, что деревня остается неразвитой, беспомощной, Ленин отмечал, что в условиях интеграции хозяйственной, политической и духовной жизни при капитализме происходит сближение условий жизни земледельческого и неземледельческого населения, что, в свою очередь, создает условия для устранения противоположности между городом и деревней. Лишь с ликвидацией этой противоположности, считал Ленин, сокровища культуры, искусства, науки могли стать доступными всему народу, уничтожалась и та отчужденность от культуры миллионов деревенского населения, которую Маркс назвал «идиотизмом деревенской жизни». Решение этого вопроса Ленин связывал с осуществлением социальной революции, переделкой психологии крестьянина, достижением полного благосостояния и свободного, всестороннего развития всех членов общества[284]. Как и другие марксисты, Ленин резко критиковал «буржуйскую «душу» мелкого хозяина. Он обвинял оппонентов в попытке использовать это естественное тяготение и отвернуть мелких собственников в сторону от классовой борьбы наемных рабочих. Ленин убеждал крестьян, что у них нет иного пути к спасению, кроме как присоединиться к пролетарской борьбе[285]. Но ни в одной из его работ в дореволюционный период нет модели конкретных форм организации будущего землепользования, распоряжения землей.

Всю свою аргументацию и полемическую страсть Ленин направил против оппонентов марксизма. Наряду с Ф. Герцем, Э. Давидом, Д. Гатти, Э. Вандервельде, С. Булгаковым, В. Черновым под обстрел ленинских доводов и опровержений попали Г. Фольмар, Г. Аугаген, М. Гехт, Л. Гушке, К. Губах, К. Клавки, Т. Гольц, А. Бухенбергер (Германия), Э. Лекуте, Р. Рокиньи, О. Сушон (Франция), Г. Хэгард (Англия), Г. Джордж (Америка). Ленин доказывал, что все труды критиков объединены одной целью – «врать на „ортодоксальный“ марксизм, как на мертвого»[286]. В своей критике он подверг обвинениям как методику исследования аграрного вопроса оппонентами, так и главным образом содержательную сторону их рассуждений и выводов. В методическом плане отмечались множество бесчисленных и бесконечных передержек, научная беспринципность, боязнь целостного и продуманного мировоззрения, неумение пользоваться детальными данными, статистикой, их обрабатывать. Поддерживая основные положения Каутского, Ленин писал, что отличительной чертой всех рассуждений критиков марксизма является выхватывание отдельных явлений, отдельных случаев и отсутствие попыток связать их с общей картиной аграрного строя капиталистических стран, с основными тенденциями эволюции земледелия[287]. Обвиняя критиков в отождествлении социально-экономических условий натурального крестьянского хозяйства, простого товарного производства и капиталистического, Ленин доказывал, что в их работах общие вопросы (о «гнете капитала», например) подменяются частными (концентрация земельной собственности и т.п.). В результате, писал Ленин, самые глубокие противоречия замалчиваются: «ни звука о наемном труде», о непосильном труде и недостаточном потреблении мелких крестьян. Любые вычисления доходности хозяйства, по оценке Ленина, игнорирующие различия в уровне жизни, фальшивы и далеки от практики. Поэтому он настаивал на важности выяснения различий типов хозяйств и уровней жизни их представителей. У критиков этого нет: не исследуются сравнительные условия различных типов хозяйств, в особенности относящихся к уровню ниже среднего и составляющих большинство всех хозяйств[288].

В результате обобщенная критическая оценка Лениным оппонентов марксизма сводилась к следующему: всякое преимущество мелкого хозяйства опровергается путем исправления многочисленных издержек в сопоставлениях и сравнениях; «средние» отзывы и выводы прикрывают неблагополучное положение обездоленного большинства сельского населения, а посредством понятия «среднего» крестьянина производится приукрашивание крестьянства; при помощи тех же «средних» статистических данных критики стремятся доказать, что никакой социальной пропасти ни между богатыми и бедными, ни между крестьянином и батраком, ни между крестьянином и фабричным рабочим не существует; относительное благополучие небольшой доли зажиточных крестьян выдается за общий прогресс социального развития; необходимый анализ статистического материала о различных разрядах и группах крестьян подменяется рассуждениями о высоконравственном значении прилежания и бережливости; подтасовки в сравнении доходности различных типов хозяйств (при более высокой рентабельности производства в крупных хозяйствах доход в них оказывается меньше, при этом сбрасываются со счета преимущества крупных хозяйств как продавцов на рынке с помощью ссылок на возможность помочь делу кооперацией)[289].

Оценивая приведенные выше марксистские подходы, можно сделать следующее заключение. Идея коллективистской экономики может быть реализована в обществе, но на принципиально ином технологическом фундаменте, в принципиально иных условиях разделения труда, обусловленных сокращением обособленности производителей, высоким уровнем товарооборота и рыночной регуляции. Однако подобная модель не может быть реализуема на базе современных технологий. Представления марксизма о будущем обществе воспринимаются не как научно—технический прогноз, а скорее как социальное пророчество, в котором коммунизм является идеальным ориентиром. Характеристика будущего имеет абстрактный характер – иначе быть не могло, поскольку вопрос решался в чисто теоретическом виде. О реальных социальных и экономических механизмах развития будущего общества марксисты могли рассуждать, основываясь на реальности современного ему капитализма, которая не могла подсказать ответа на этот вопрос. Такие понятия, как, например, «свободное время, выступающее в качестве истинной меры общественного богатства», представляли собой не более, чем концептуальные эскизы. Более же конкретные расшифровки, которые пытался дать им сам Маркс, обрамлены узкими культурно—технологическими ассоциациями, соразмерными условиям и возможностям XIX столетия. Крестьянство как класс воспринималось марксистами как социальная форма феодального общества, не принадлежавшая ни к миру капитализма, ни к социализму. В условиях капитализма крестьянство, как наследие феодального происхождения, рассматривалось в качестве отсталого элемента в современном обществе. В будущем социализме крестьянству места не оставалось. Организация крупного производства как в промышленности, так и в сельском хозяйстве обусловливала избавление социума от крестьянской собственности.

Помимо приверженцев марксизма в аграрном вопросе, к которым относились Каутский, Плеханов, Ленин, существовали более радикальные представления о путях переустройства аграрного сектора. На рубеже ХIХ—ХХ вв. среди наиболее радикальных левых течений выделяется анархизм. Это широкое интеллектуальное, а также политическое направление выдвигало идею «анархии» как определенный методологический ключ не только в политике, но и для понимания сути развития общественного бытия. Одним из наиболее ярких теоретиков этого движения был Петр Кропоткин, создатель одного из влиятельных течений в анархизме – анархокоммунизма. Кропоткин был сторонник насильственной анархической революции и одновременно – приверженец идеи устройства жизни на основах самых высоких принципов нравственности и христианской морали. Он создавал план общественного устройства, в котором человек должен чувствовать себя счастливым и свободным. Для него таким идеалом был коммунизм анархический – коммунизм без правительства, коммунизм свободных людей как соединение свободы экономической и свободы политической. Как достичь его? Кропоткин предлагал вернуть народу, обществу все, что служит для обеспечения благосостояния общества, но не мог представить решение этой задачи законодательным путем. Без революции, утверждал он, ничего этого не будет, поскольку невыгодно для владельцев земли и капитала, крестьяне же не обладают ни капиталом, ни знаниями, ни временем[290].

Реализация анархических идей представлялась Кропоткину неизбежной, фатальной, даже если «невежественная деревня» не поддержит социальную революцию пролетариата. С позиций современности его рассуждения утопичны, наивны: он заявлял, что рабочие в качестве примера выйдут из города в поле, использование машин позволит им так организовать производство, что они внесут революцию в старое земледельческое хозяйство. По описанию Кропоткина, новое общество будет основано на принципах солидаристской экономии и коллективистского образа жизни, что обеспечит всем гражданам и существование, и довольство, и нравственное удовлетворение, и наслаждение жить, не мешая жить другим, возможность получения знаний и занятий художественным творчеством[291]. Чтобы создать такие условия, считал Кропоткин, достаточно, чтобы труд общественный заменил труд капиталистический, достаточно ввести новые законы о собственности. Времени на эти преобразования, по его заявлению, требуется минимум: «Это не сказка… чтобы достигнуть этого, земледелие можно было бы преобразовать хоть завтра…». Под «завтра» подразумевались год—два, в течение которых земледелец может увеличить свое производство сельскохозяйственной продукции «вчетверо, если не вдесятеро»[292].

Кропоткин предлагал для этого широко использовать тракторы, интенсивную обработку полей, искусственное орошение, распространить передовые приемы мелкого огородничества и садоводства на крупные хозяйства. Все это, по его оценке, должно приносить вдвое больший урожай, изобилие продуктов, при этом каждый крестьянин затрачивал бы на работу не более нескольких десятков часов в год. Материальное благополучие позволило бы, по Кропоткину, изменить представления о крестьянине как о «диком звере», работающем вместе со своей семьей с утра до вечера, не имея при этом ничего, кроме плохой избы или хижины, хлеба да кваса. Крестьянин, получив достаток, выпрямил бы наконец свою спину, воспользовался бы досугом и производил бы в несколько часов в день все, что нужно для жизни не только его семьи, но и еще сотни человек[293].

Несмотря на уверения автора, что «это не сказка», очевидна утопичность его идей. Это замечание относится и к вопросу о взаимоотношениях города и деревни. Кропоткин предлагал наладить прямой равноправный товарообмен между городом и деревней: крестьянину город может предложить то, в чем он нуждается – орудия труда, одежду: «Пусть город пошлет в деревню не комиссара, опоясанного красным или разноцветным шарфом, с приказом вести припасы в такое—то место, а пусть пошлет туда друзей, братьев, которые скажут крестьянам: „Привозите нам свои продукты и берите из наших складов все, что хотите“ … Нам скажут, может быть, что это требует полного переустройства общества»[294]. В конце жизни, в условиях Советской власти, Кропоткин пересмотрел многие свои взгляды. Он пришел к заключению о неэффективности ставки исключительно на крупное государственное машинное хозяйство, отмечал необходимость развития кооперации[295].

Анархокоммунистическая теория в условиях советского военного коммунизма сосредоточилась на критике большевизма как политического течения, не предлагая конкретных путей построения свободного и справедливого общественного устройства. Критический настрой проявился в рассуждениях одного из теоретиков анархокоммунизма – Петра Аршинова (Марина). По его оценке, распыленному и неорганизованному состоянию трудящихся масс в дни революции противостояла организованная партия большевиков, привлекавшая народ методом обмана под лозунгами социализма. Вместе с рабочими и крестьянами большевики принимали участие в ниспровержении промышленной и земельной буржуазии, призывали к этому массы, уверяя, что революция будет социальной – последней революцией, ведущей порабощенных в свободное царство социализма и коммунизма. Для широких масс, не искушенных в политике, по мнению Аршинова, это казалось очевидной истиной. Непосредственное участие коммунистической партии в разгроме капиталистического строя породило огромное доверие к ней.

Дальнейшая эволюция политики большевизма в описании Аршинова имела следующий характер: эксплуатируя революционные устремления рабочих и крестьян к свободе, равенству и социальной независимости, большевизм подменил их идеей Советской власти. Идею власти Советов трудящиеся революционной России в первые месяцы после октябрьского переворота восприняли как идею их местного общественно—экономического самоуправления. Благодаря смешению революционной идеи трудящихся со своей политической идеей организации власти большевизм приблизил к себе массы и широко использовал их доверие. Коммунистическая власть устанавливалась военным порядком. Сначала с помощью военных дивизий установилась власть партийных политических ревкомов, после того, как власть укрепилась, появились Советы рабочих и крестьян, якобы создавшие эту власть. Аршинов утверждал: в большевизме нет основы для подлинной социальной революции трудящихся, выраженной в стремлении трудиться до последних сил во имя народного блага. Все его усилия, подчас огромные и упорные, свелись к созданию органов власти, поставленных над народом. Преобразования, проведенные большевизмом в жизни рабочих и крестьян, определялись коммунистической идеологией.

Национализацию промышленности, земли, городских жилищ, торговли Аршинов рассматривал как основу большевистского коммунизма. Национализация, по Аршинову, вылилась в абсолютное огосударствление всех форм народной жизни. Не только промышленность, транспорт, образование, органы продовольствия сделались собственностью государства, но все трудящиеся в целом и каждый трудящийся в отдельности, его труд и энергия; даже профессиональные и кооперативные организации рабочих и крестьян были огосударствлены. Государство – все, отдельный рабочий – ничто на практике стали заповедью большевизма. Государство получило олицетворение в чиновниках – фактически они являлись всем, трудящиеся – ничем. Национализация, по мысли Аршинова, вырвав трудящихся из рук отдельных угнетателей, отдала их в более цепкие руки одного хозяина – государства. Отношения между трудящимся и новым хозяином остались такие же, что были раньше между трудом и капиталом, с той лишь разницей, что коммунистический хозяин – государство – не только эксплуатировало трудящихся, но и само их карало, так как обе эти функции – эксплуатация и наказание – оказались в нем совмещены. Во всех проявлениях произошла замена частного капитализма капитализмом государственным. Коммунистическая национализация представляла собой новый тип производственных отношений, при котором экономическая зависимость трудящихся сконцентрировалась в одном кулаке – в государстве. Это по существу нисколько не улучшило положение трудящихся. Всеобщая трудовая повинность и милитаризация труда – суть национализированного хозяйствования.

Особенно трудное положение трудящихся сложилось в деревне. Крестьяне получили возможность пользоваться землей бывших помещиков и иных собственников. Но это благо им дала не коммунистическая власть, а революция. Они десятки лет рвались к земле, и в 1917 г., еще до появления Советской власти, крестьяне уже завладели ею. Большевизм объединился с крестьянством в захвате помещичьих земель, но только потому, что иначе нельзя было победить общего противника – земельную буржуазию. Из этого не следует никоим образом, подчеркивал Аршинов, что коммунистическая власть собиралась наделить крестьян землей. Как раз наоборот – идеалом этой власти являлась организация единого земельного хозяйства, принадлежащего одному хозяину – государству. Советские земельные хозяйства, обрабатываемые наемными рабочими и крестьянами, – вот образец, по которому коммунистическая власть стремилась построить государственное земледелие во всей стране.

К организации государственно—капиталистического земледелия требовалось подходить с осторожностью и постепенностью. Резкий перевод десятков миллионов крестьян из положения самостоятельных хозяев в положение наемников государства был чреват опасной бурей, которая могла привести коммунистическое государство к катастрофе. Конкретное строительство коммунистической власти в деревне после революции свелось к насильственному вывозу из сел и деревень продовольствия и сырья и к борьбе с крестьянскими движениями, порожденными на этой почве. Политические права крестьянства оказались ограничены обязательным созданием сельских и волостных Советов, полностью подчиненных коммунистической партии. Больше никаких прав крестьяне не получили. Многомиллионное крестьянство в губерниях попало под власть губернских комитетов партии. Вместо получения прав образовалось вопиющее бесправие крестьян. Государственный советский аппарат был создан таким образом, что все руководящие нити этого аппарата находились в руках партийной диктатуры, выдающей себя за авангард пролетариата.

Рабочие и крестьяне в коммунистическом государстве, по мнению Аршинова, социально порабощены, экономически ограблены, политически бесправны. Встав на путь всеобщего огосударствления, большевизм неминуемо должен был наложить свою руку и на духовную жизнь трудящихся. Основной чертой большевизма являлось утверждение партийной воли методом насильственного подавления личности. Творчество трудящихся в государстве коммунистов оказалось подавлено. Под предлогом борьбы с буржуазными и контрреволюционными идеями была уничтожена вся некоммунистическая пресса, включая прессу, которая издавалась и поддерживалась широкими массами трудящихся. Никому не позволено вслух высказывать свои мысли. Подобно тому, как большевизм распланировал всю общественно—хозяйственную жизнь страны согласно своей программе, так и духовную жизнь народа он вогнал в рамки своей доктрины. Живое поле народной мысли, народного творчества превратилось в мрачную казарму партийной учебы и зубрежки. Всякое стремление заглянуть за стену партийной школы объявлялось вредным и контрреволюционным. Искажение революции и ее перспектив, которое внес большевизм своей диктатурой, не могло пройти без протестов со стороны масс и без борьбы с подобным искажением. Но эти протесты, считал Аршинов, привели не к ослаблению политического гнета, а к укреплению его. Началась длительная полоса государственного террора, превратившая всю Россию в сплошную гигантскую тюрьму, где страх стал добродетелью, а ложь – обязанностью. Не имея естественной опоры в крестьянстве, коммунистическая партия неминуемо прибегла к террору и режиму всеобщего порабощения[296].

Критический настрой анархизма не нашел выражения в созидательной социальной деятельности. Утопичность и аморфность анархистских взглядов, беспомощность в решении проблем социального строительства проявились в том, что анархистам нигде, кроме юга Украины, не удалось принять участие в эксперименте, напоминающем мифический прообраз анархистского вольного общества.

Анализируя теоретико-методологические подходы марксизма и его оппонентов в отношении будущего крестьянства, следует специально рассмотреть видение крестьянской перспективы, разработанное российскими учеными. Российский экономист М. И. Туган-Барановский выражал уверенность, что тезис – аграрная эволюция идет по пути промышленной – основан на серьезной ошибке. Его уверенность основывалась на утверждении: вопрос об относительных преимуществах крупного и мелкого производства в сельском хозяйстве не допускает упрощенного решения, по аналогии с промышленностью[297]. В организации хозяйства он выделял два различных вида: крупное капиталистическое хозяйство, основанное на наемном труде, и мелкое трудовое, основу которого составляет труд собственника. Оба вида, по оценке Туган—Барановского, имеют как достоинства, так и недостатки. В техническом отношении крупное хозяйство обладает целым рядом существенных преимуществ. В качестве подтверждения своей правоты он приводил в пример показатели состояния сельского хозяйства России в дореволюционное время. По его свидетельству, капиталистическое сельское хозяйство в стране по производительности своего производства значительно превосходило трудовое крестьянское хозяйство, причем в процессе дальнейшей эволюции это превосходство увеличивалось. К крупным капиталистическим хозяйствам Туган—Барановский относил помещичьи хозяйства, ориентированные на капиталистические условия хозяйствования. По его оценке, российский город до революции потреблял преимущественно помещичий хлеб, между тем как площадь помещичьих хозяйств составляла десятую часть земельных владений в России. Раздел крупных хозяйств между мелкими производителями выявлял тенденцию снижения общей производительности производства[298].

Туган—Барановский отмечал, что преимущества крупного хозяйствования проявляются в большинстве отраслей сельского хозяйства. Но, тем не менее, они не столь значительны, как в промышленности. Объясняется это не только влиянием и зависимостью от объективных природных процессов, но и производственно-техническими особенностями хозяйствования. В сельском хозяйстве, особенно в земледелии, существуют объективные пределы укрупнения хозяйств, за границей этих пределов дальнейшее увеличение размеров производственной единицы оказывается технически нерациональным. В сельском хозяйстве границы таких пределов более узкие, чем в промышленности. Чем интенсивнее хозяйство – тем более ограничены пределы его укрупнения: в условиях интенсификации хозяйства значительно увеличиваются производственные издержки, особенно транспортные расходы. В результате увеличение расходов сокращает прибыль хозяйства – мотивационную основу капиталистического хозяйствования. Серьезные осложнения создают для крупных хозяйств кризисы нехватки рабочей силы, сезонности использования наемного труда. От кризисов разного рода больше страдают крупные хозяйства.

Основу устойчивости мелких трудовых хозяйств Туган-Барановский видел в мотивационной стороне. Цель таких хозяйств – обеспечение собственного существования, ориентация на рынок второстепенна. Этим объясняется, что мелкое хозяйство может существовать и при малом доходе. Большая заинтересованность в результатах собственного труда в семейном хозяйстве выгодно отличает его от наемного труда в капиталистическом. Помимо этих соображений, Туган-Барановский выдвигал следующий тезис: мелкое хозяйство является условием успешного развития крупного. Оно создает рынок рабочей силы, столь необходимой в крупном капиталистическом производстве[299].

Туган—Барановский утверждал, что вопрос о превосходстве той или иной формы хозяйствования нельзя обсуждать на основе только производственно—технических соображений, без учета социальных условий. По его мнению, неотъемлемой частью решения вопроса должен быть принцип социальной справедливости. В таком подходе он отдавал предпочтение трудовому крестьянству. Туган-Барановский высказывался за передачу земли тем, кто ее обрабатывает, с уравнительным ее распределением между земледельческим населением, в идеале – за осуществление равного права всех на землю. По его мнению, тенденция развития сельского хозяйства в разных странах зависит от конкретных экономических, социальных, исторических, технических особенностей и условий. Поэтому он предлагал воздержаться от признания некой общей тенденции, имеющей неизменный характер закона. В дореволюционные годы, по его оценке, в России проявлялось раздробление и некоторое вытеснение крупного хозяйства мелким, точнее – капиталистического хозяйства трудовым крестьянским. Но эта тенденция, по замечанию Туган-Барановского, не выражалась отчетливо и, естественно, не имела всеобщего характера. Более определенно указывалось, что капиталистическая система хозяйствования приспособлена к интересам крупных хозяйств, располагающих достаточным капиталом.

Помимо крупных капиталистических хозяйств, по свидетельству Туган—Барановского, господство и влияние капитализма в деревне осуществлялось через различные формы финансового и торгового капитала. Такая система грозила экономическим порабощением мелких крестьян[300]. Механизм защиты крестьянства определялся в кооперации. Кооперативное движение крестьянства он называл формой самозащиты от неблагоприятных условий капитализма, результатом приспособления к его социально—экономической среде. Кооперация для крестьян, утверждал Туган—Барановский, – незаменимое и единственно возможное средство поднятия их экономического благосостояния. Благодаря кооперации крестьяне получали возможность использовать производственно—технические преимущества крупных хозяйств, не потеряв при этом достоинств мелких производителей. Кооперация повышала технический уровень мелких самостоятельных хозяйств, уничтожая их изолированность, втягивая в рынок. Все это, по мнению Туган—Барановского, позволяет крестьянам сохранить свое хозяйство в конкуренции с крупным капиталистическим производством. Но при этом он не игнорировал факта пролетаризации мелких собственников, развития дифференциации в крестьянской среде. Подчеркивалось, что в основном в кооперации принимают участие средние и крупные крестьяне, так как мелкие слабы экономически для участия в кооперативных объединениях[301].

С учетом двух подходов – производственно—технического и социальной справедливости – Туган—Барановский признавал крупное кооперативное хозяйство предпочтительнее крупного капиталистического. По его мнению, такая организация устранит противоречие «производитель—хозяин», имевшее место в капиталистическом хозяйстве, позволит крестьянину—производителю стать реальным хозяином в общем деле. Наиболее оптимальным вариантом крупного кооперативного хозяйства называлась крупная земледельческая артель, но только не в государственной форме – чтобы исключить подневольный труд. Земледельческая артель признавалась наиболее желательной формой кооперации, но в условиях капитализма возможности для развития этой формы ограничивались. Производственные артели рассматривались не как правило, а как исключение, поэтому в ближайшем будущем они могли охватить лишь ничтожную долю крестьянских хозяйств. Основная роль отдавалась роли кооперативных объединений в сфере снабжения, кредита, закупок, сбыта, переработки.

Признавая кооперацию формой приспособления крестьянства к условиям капитализма, Туган—Барановский усматривал в ней зарождающиеся основы иного хозяйственного строя. Он обращал внимание на огромную воспитательную функцию кооперативного движения, создающую условия для повышения духовного уровня крестьян через создание сети библиотек, музеев, учебных заведений, курсов, народных домов[302]. Туган—Барановский размышлял о кооперативном идеале. Он считал, что кооперативный идеал совпадает с идеалом анархическим, поскольку построен на тех же принципах: отрицании власти человека над человеком, добровольности, свободе, отсутствии принуждении. Близость мыслей Туган—Барановского в этом вопросе с идеями Кропоткина и других теоретиков анархизма выразилась, к примеру, в следующем заключении: не страсти людей должны приспосабливаться к общественному устройству, а социальное устройство должно быль таково, чтобы страсти человека направлялись не во вред обществу, а на пользу ему. В этой связи он отмечал, что кооперативный идеал есть более высокий социальный идеал, чем коллективизм, подразумевающий существование принудительной власти, подавление гармоничного развития человека, отрицающий принцип частной инициативы. Туган—Барановский утверждал: основная идея коммунизма, выраженная в коллективизме, – не более, чем половина социальной идеи, другая половина социальной идеи – в принципе частной инициативы. Он считал, что основное направление его современников—социалистов ориентировано на концепцию государственного социализма с идеей грубого, неразвитого коллективизма в своей основе. Цивилизованный социализм отнюдь не требует уничтожения крестьянской собственности и замены крестьянского труда обработкой земли большими общественными группами[303].

Можно утверждать, что спор о преимуществах и достоинствах той или иной формы хозяйствования на селе конструктивно решен представителями сложившейся в России еще в дореволюционные годы так называемой организационно—производственной научной школы, расцвет которой пришелся на первую половину 1920—х гг. А. В. Чаянов, Н. Д. Кондратьев, А. Н. Челинцев, Н. П. Макаров, А. А. Рыбников, А. Н. Минин, Г. А. Студенский и другие разработали синтезированную модель аграрной эволюции. В чем ее суть? Различные виды хозяйств имеют свои особенности. Так, Н. Д. Кондратьев (ученик Туган—Барановского) выделял три основные вида: мелкое трудовое хозяйство, крупное капиталистическое, крупное кооперативное. Сравнение трудового хозяйства и капиталистического дает результат: да, у последнего есть несомненное преимущество: меньше затрат приходится на бытовую инфраструктуру; меньше затрат в производстве в расчете на единицу площади; существует разделение труда; лучшие условия для применения научных рекомендаций и открытий, использование новейшей техники. Но почему же трудовое хозяйство оказывается более стойким и живучим, чем крупное капиталистическое? Крупному капиталистическому хозяйству необходим капитал, но он вкладывается там, где выгодно. В сельское хозяйство вкладывать не всегда выгодно, поскольку вложенный капитал приносит мало прибыли, поэтому в этой сфере ощущается нехватка капитала. Почему невыгодно? Потраченный на приобретение машин, постройки капитал используется на селе обычно полгода, а то и менее, остальное время года машины не работают, а постройки пустуют. «Мертвый» же капитал, не вращающийся в обороте, капиталисту не нужен. Кроме того, в сельском хозяйстве объективно существует повышенная доля риска для инвестиций капитала – сказывается зависимость от природных условий, урожая. Но за счет вложенного капитала необходимо покрыть стоимость произведенных затрат, оплату наемного труда и рассчитывать, помимо этого, на гарантированную прибыль. В сельском же хозяйстве нет уверенности в получении прибыли. К этим обстоятельствам добавляется проблема критической нехватки наемной силы: наемные работники предпочитают уходить в город, им выгоднее работать в промышленности: выше зарплата, круглогодичная занятость.

Жизненность и стойкость трудовых крестьянских хозяйств заключается в иной хозяйственной мотивации: добывании средств к существованию, а не погоне за прибылью, в результате издержки и затраты таких хозяйств сокращаются. В условиях неурожая или других природных невзгод крестьянин не бросает свое хозяйство, он находит возможности получения побочных заработков. Но мелкое трудовое крестьянское хозяйство – лишь переходная ступень. Будущее, по Кондратьеву, за крупными кооперативными хозяйствами. В регулировании площади землевладения целесообразно постепенное отчуждение излишков земли сверх трудовой нормы, но только посредством налоговых мер[304].

Помимо выделенных Кондратьевым видов организации земледельческого производства А. В. Чаянов отмечал различие между крупным артельным и крестьянским кооперативным хозяйствами. Последнее, на его взгляд, организационно превосходит все остальное. Он доказывал невозможность распространения господства капитала на все явления экономической жизни, недостаточность пользования исключительно только категориями капитализма. Сельское хозяйство, отмечал Чаянов, построено в основной своей части не на капиталистических началах, а на основе трудового семейного хозяйства, которому свойственны иные мотивы хозяйственной деятельности и даже иное понимание выгодности. Мотивация хозяйственной деятельности крестьянина отлична от мотивации предпринимателя.

В чаяновском анализе преимуществ и недостатков различных видов хозяйств можно отметить следующие особенности. Деятельность трудовых крестьянских хозяйств ориентирована на обеспечение достаточного уровня потребления семьи путем наиболее полного использования имеющихся в ее распоряжении средств производства и рабочей силы самой семьи. Эта деятельность управляется прежде всего внутренними регуляторами: в результате затрат годичного труда семья получает единый трудовой доход и соизмеряет свои усилия с получаемым материальным результатом. В крестьянском хозяйстве тоже сравниваются результаты и затраты, но по—иному, чем на капиталистическом предприятии. Далеко не все, что выгодно капиталистическому предприятию, оправдано с точки зрения трудового крестьянского хозяйства и, наоборот, деятельность, заведомо не привлекательная для капиталиста из-за низкой прибыли, вполне устраивает крестьянина. Ведь для капиталистического хозяйства критерием выгодности является не столько общая выручка хозяйства, сколько разница между этой выручкой и затратами, то есть прибыль. В этом кроется причина устойчивости и сопротивляемости крестьянских хозяйств экономическим невзгодам[305].

Для анализа внутрихозяйственных процессов и установления природы мотивации хозяйственной деятельности крестьянской семьи применялась теория потребительского баланса. Суть ее в следующем: крестьянская семья расширяет производство прежде всего ради удовлетворения своих потребностей, причем до определенного предела, пока тягостность усилий не превысит полезность добываемых этими усилиями ценностей. Как только переходится граница равновесия между тягостностью труда и полезностью его результатов, хозяйственная деятельность становится все менее интенсивной, а затем прекращается. Если крестьянин и его семья имеют достаточно запасов, продуктов и денег на целый год, то хозяин не позарится даже на занятие, гарантирующее высокую оплату. Крестьянин работает тем интенсивнее, чем больше и разнообразнее его потребности. Особенно сильное воздействие оказывают эластичные потребности в различных промышленных товарах и духовных благах. Напротив, потребность в продуктах малоэластична, поскольку насыщается сравнительно быстро.

Приведенный анализ мотивации хозяйственной деятельности отвергал популярную в свое время концепцию, объединяющую в одном лице крестьянина как предпринимателя—капиталиста и эксплуатируемого им рабочего (нередко сознательно или нет некоторые авторы путают эту концепцию с взглядом на двоедушие крестьянина как собственника и труженика, что далеко не одно и то же). Данная концепция представлялась Чаянову сомнительной, слишком натянутой и искусственной, поскольку скорее запутывала факты, чем объясняла их. Крестьянское хозяйство как хозяйство предпринимательское допустимо только в условиях капиталистического строя, крестьянское хозяйство как организационная форма существует и в других народнохозяйственных системах, где нет категории наемного труда[306].

Спор о преимуществах крупного или мелкого хозяйств Чаянов считал беспредметным. По его мнению, при равных условиях хозяйство крупное имеет бесспорные преимущества. Этот тезис он называл основным экономическим законом, который нелепо отрицать. Но превосходство крупного хозяйства не беспредельно – в разных отраслях сельского хозяйства оно далеко не одинаково: в одних отраслях преимущества подавляющи, в других – ничтожны. Поэтому важнее не признание абстрактного факта превосходства, а определение количественной величины конкретного преимущества крупного хозяйства над мелким. Так вот, как раз в земледелии это количественное выражение оказывается незначительным. Обратимся к обоснованию данного положения. Существуют объективные пределы в укрупнении сельскохозяйственных предприятий, которые зависят от конкретных экономических, социальных, исторических, технических особенностей и условий. Чем крупнее хозяйство – тем больше затраты, в конечном итоге это сказывается на себестоимости продукции. Выгода, получаемая от укрупнения, поглощается удорожанием затрат на интенсификацию и транспортные издержки. В итоге количественное выражение преимущества крупного хозяйства над мелким в земледелии никогда не может быть особенно большим, особенно в сравнении, например, с обрабатывающей промышленностью. Поэтому оно не может погасить ни недостатков крестьянского земледелия, ни – тем более – некоторых достоинств семейной формы производства[307].

Чаянов разработал теорию дифференциальных оптимумов. Суть ее в том, что в сельскохозяйственном производстве все явления и процессы имеют свои оптимальные размеры, обеспечивается соответствие между размерами земельной площади, количеством применяемой техники, количеством работников. В результате в каждой отрасли или регионе крестьянские хозяйства имеют свою оптимальную структуру и размеры на разных стадиях технологического развития. Если хозяйство оказывается меньше или больше оптимального размера, эффективность его начинает снижаться. Оптимальный размер земледельческого хозяйства вовсе не соответствует оптимальному размеру перерабатывающего аграрного предприятия. Оптимум заложен там, где при прочих равных условиях себестоимость продукции наименьшая. Оптимум зависит от природных, географических условий, от производственного направления хозяйства и других объективных факторов. Найти оптимум – значит найти точку минимальных издержек на единицу продукции. Разработанная Чаяновым методика его определения строго научна. В старом споре «о борьбе крупного и мелкого земледелия» Чаянов усматривал изначальную ошибочность самой постановки вопроса. В рассуждениях о крупном и мелком хозяйствах противопоставляется количество количеству. На самом деле существует качественное противопоставление трудового крестьянского хозяйства, которое ведется силами семьи, и капиталистического хозяйства, построенного на наемном труде. Причем, по замечанию ученого, между капиталистическим и трудовым земледелием в сущности никакой активной борьбы не ведется: реальна лишь проблема сравнительной выживаемости той или иной хозяйственной формы, сравнительной их сопротивляемости экономическим кризисом и невзгодам.

Чаянов выдвинул на первый взгляд парадоксальное утверждение: земледельческое капиталистическое хозяйство, в силу своей меньшей сопротивляемости и выживаемости, было бессильно внедрить в организацию земледелия крупные формы хозяйства – этот процесс, как ни странно, выпал на долю трудового крестьянского хозяйства[308]. Что имелось в виду? Для обоснования данного положения Чаянов разработал схему развития кооперативной концентрации хозяйственной деятельности, объясняющую основную роль капитализма. Содержание ее в следующем. Капиталистический рынок разложил натуральный строй крестьянского хозяйства и втянул эти хозяйства в денежно—торговый оборот. Те или иные технические или экономические процессы, которые не в состоянии самостоятельно осилить мелкие хозяйства, выделялись из индивидуального хозяйства и организовывались совместными усилиями на стороне в крупное коллективное предприятие кооперативного типа. Не разрушая тех сторон хозяйствования, где оно выгоднее в мелкой форме, в крупное выделялось одновременно то, что дает наибольший эффект именно в этой форме. Организационный план земледельческого хозяйства как бы расщеплялся, и каждое из его звеньев организовывалось именно в той степени крупности и на тех социальных основах, которые ему наиболее подходят. Поэтому кооперативное трудовое хозяйство оказывалось наиболее совершенной формой земледельческого предприятия. Оно превосходило обычное мелкое крестьянское хозяйство в тех сторонах своей организации, в которых укрупнение дает положительный эффект, и превосходило капиталистические предприятия в тех случаях, где мелкое семейное хозяйство оказывается более приспособленным.

Подобный анализ снимает внешнюю парадоксальность приведенного выше чаяновского утверждения. Крестьянское хозяйство выступало своеобразным генератором внедрения крупных форм хозяйствования. Коллективизировались те отрасли предприятия, в которых крупная форма производства имела значительные преимущества над мелкой, в индивидуальном крестьянском хозяйствовании оставались те его отрасли, которые лучше организуются в мелком предприятии. Итоговый вывод Чаянова таков: далеко не все отрасли земледелия подлежат кооперации, вследствие чего кооперативный коллективизм имеет свои пределы, оставляющие значительный объем деятельности семейному хозяйству. Что касается преувеличения заслуг кооперации некоторыми исследователями, то здесь дана следующая оценка: как в дореволюционной России, так и во всех капиталистических странах кооперация представляла собой не более чем приспособление мелких производителей к условиям капиталистических отношений, не более чем средство в борьбе за существование. Поэтому никакого нового общественного строя она не представляла и не могла представлять[309].

Чаянов поддержал положение о том, что вовлечение сельского хозяйства в общую систему капитализма, развитие капиталистического влияния и концентрации в аграрной сфере вовсе не должно обязательно происходить в форме создания крупных капиталистических производств, построенных на базе наемного труда, зарождения и развития крупных хозяйств—латифундий. Более вероятен путь наступления капитала в формах торгового и финансового капитализма, захватывающего господство над значительными сельскохозяйственными районами и даже регионами. Торговый капитал в виде крупных торговых предприятий вовлекал в сферу своего влияния массы распыленных крестьянских хозяйств, хозяйственно подчиняя их своему влиянию. Развивая систему кредитов, полностью господствовал над ними. Между тем в производственном отношении по—прежнему главную роль играли мелкие семейно—трудовые крестьянские хозяйства, в своей внутренней организации подчиняющиеся законам трудопотребительского баланса. Если в производственном отношении процесс концентрации в сельском хозяйстве оставался мало выражен, то в хозяйственном отношении капитализм как народнохозяйственная система сделал весьма заметные и большие завоевания в аграрном секторе[310]. Рассуждения Чаянова основывались на реалиях того времени, в котором он жил и работал. Замена распыленного крестьянского хозяйства предполагала становление форм производства концентрированного как условия организационного овладения процессами сельскохозяйственного производства. Но развитие концентрации мыслилось на основе объективных экономических факторов, но ни в коей мере не на стремлении осуществить «коммунизацию производства», кооперировать все процессы сельскохозяйственного производства в «интегральную» земледельческую артель.

Чаяновский анализ мотивации хозяйственной деятельности различных типов хозяйств, основанное на этом анализе методологическое положение ученого – с экономической точки зрения далеко не все отрасли земледелия подлежат кооперированию, существуют определенные пределы, оставляющее значительный объем деятельности семейному хозяйству, – послужили основанием для следующего утверждения: «Земледельческая артель может быть более совершенным аппаратом по сравнению с индивидуальным крестьянским хозяйством, так как преимущества организации в крупных формах… могут иметь большее количественное выражение, чем преимущества организации в малом размере. Но при сравнении земледельческой артели с крестьянским хозяйством, кооперировавшим на степень крупнейшего хозяйства все те и только те отрасли, в которых это укрупнение более выгодно, это сравнение не может быть в пользу земледельческой артели, так как при равенстве в технической организации процессов… артельное хозяйство уступит частично кооперированному…». Вот почему Чаянов оппонировал утверждению, что со временем все процессы сельскохозяйственного производства будут кооперированы в интегральную земледельческую артель, своего рода земледельческую коммуну. Ведь трудовой коммуне придется организовывать не только крупные отрасли хозяйства, выгодные ей, но и те, в которых мелкое производство технически более совершенно. А это значительно ограничивает ее возможности. Поэтому переход к коммунизации производства с технической точки зрения не мог восприниматься явлением прогрессивным[311].

В ноябре – декабре 1929 г. был объявлен политический приговор затянувшемуся спору. И. В. Сталин обрушился с резкими обвинениями в адрес оппонентов марксизма. В программной статье «Год Великого перелома. К ХII годовщине Октября», опубликованной в «Правде» 7 ноября 1929 г. и в речи на конференции аграрников-марксистов 27 декабря 1929 г. «К вопросам аграрной политики в СССР» он выдвинул формулу «великого перелома» в качестве подтверждения на практике теоретического тезиса марксизма о преимуществе крупного хозяйства перед мелким. Он утверждал: марксисты – противники теории «устойчивости» крестьянского мелкого земледелия – получили новый неоспоримый аргумент против буржуазных ученых, «провозглашающих устойчивость мелкокрестьянского хозяйства в его борьбе с крупным хозяйством»: в условиях общественной собственности крупное хозяйство имеет очевидное преимущество. В сталинской интерпретации суть такой метаморфозы заключалась в «коренном переломе» в развитии земледелия от мелкого индивидуального хозяйства к крупному коллективному земледелию. К буржуазной науке были приравнены «антинаучные теории» «советских» ученых «типа Чаяновых»[312]. Сталин объявил: практика опровергла возражения «науки» (в кавычках, что значило – буржуазной), показав, что не только практика должна учиться у «науки», но и «науке» не мешало бы поучиться у практики. Обобществленный социализм, по Сталину, давал возможность, в отличие от капиталистических стран, строить крупные зерновые фабрики—гиганты. Сталин объяснил эту, по его словам, «маленькую разницу»: у капиталистов нельзя организовать крупную зерновую фабрику, не закупив ряд земельных участков или не платя абсолютной земельной ренты, что обременяет производство колоссальными расходами, ибо существует частная собственность на землю. Преимущество социализма проявляется, подчеркивал Сталин, в отсутствии абсолютной земельной ренты, купли-продажи земельных участков, что создавало благоприятные условия для развития крупного зернового хозяйства, ибо нет частной собственности на землю. Далее, у капиталистов крупные зерновые хозяйства имеют своей целью получение максимума прибыли или, во всяком случае, получение такой прибыли, которая соответствует так называемой средней норме прибыли, без которой капиталу нет интереса ввязываться в организацию зернового хозяйства. Социализм, по Сталину, предоставил возможность крупным зерновым хозяйствам, являющимся государственными хозяйствами, обходиться минимумом прибыли (а иногда вообще без всякой прибыли), не нуждаясь ни в максимуме, ни в средней норме прибыли – считалось, что такие условия создавали благоприятные возможности для развития крупного зернового хозяйства[313].

Одновременно критиковались «теоретическая работа» и «теоретическая мысль» советских аграрников-марксистов, которые могли «вырасти и окрепнуть» не иначе, как «в беспощадной борьбе с этими и подобными им теориями». Установка партийного руководителя (в то время уже в статусе теоретика партии – других к этому времени не осталось) ориентировала исключительно на «марксистскую разработку» вопросов аграрной политики, которая «дает возможность выкорчевать с корнями все и всякие буржуазные теории, … засоряющие головы нашим практикам». При этом подчеркивалось, что «выкорчевать эти теории и отбросить их прочь давно бы следовало»[314]. Однако, вопреки сталинскому приговору, теоретический спор не закончился до сих пор. К тому же в сталинской интерпретации предмет полемики между марксистами и их оппонентами несколько сместился в сторону: реальной проблемой является не борьба различных форм хозяйствования в деревне, а проблема сравнительной их выживаемости, сопротивляемости экономическим кризисам и невзгодам.

Приведенная выше дискуссия марксистов и их многочисленных оппонентов, представлявших различные политические и научные направления, охватившая значительный временной отрезок в несколько десятилетий, к тому же в условиях разных социально-экономических и политических систем (капитализма и социализма), показала, что общий подход к выработке оптимальной модели взаимоотношений крестьянства и государства детерминирован не субъективными оценками руководителей и вождей, а законами и объективными факторами аграрной эволюции. Именно А. В. Чаянов, Н. Д. Кондратьев и их научная школа конструктивно разрешила предмет дискуссии о перспективах земледелия и будущей судьбе крестьянства – давнего спора, истоки которого уходят в Западную Европу ХIХ в. Претензии И. В. Сталина на окончательную точку в данном споре в виде «великого перелома» и победу марксизма являются не более чем политическим вердиктом и волюнтаристским приговором в отношении «ученых типа Чаяновых», анафемой в адрес чаяновщины и кондратьевщины (дополненных впоследствии физическим уничтожением российских ученых мирового уровня, научное наследие которых оказалось востребовано в мировой науке и практике во второй половине ХХ в. Их идеи актуальны и широко используются и сегодня).

***

В процессе рассмотрения историографических, источниковедческих, теоретико-методологических аспектов исследования, представленных в главе I диссертации, автор данной работы считает необходимым сделать следующие выводы и обобщения. Историографический анализ показал, что объективное исследование событий, происходивших в условиях политики военного коммунизма в масштабе всей страны, еще только начинается. Речь идет не только и не столько об описательной стороне отдельных восстаний, выступлений, волнений – важнее объяснить, чем было вызвано масштабное протестное движение крестьянства не в отдельных регионах, а повсеместно во всех частях России. Возможность нового прочтения событийного материала актуализирует значимость разработки концептуального направления в изучении крестьянского протестного движения в советской истории. В данном случае не обойтись без раскрытия природы такого явления в ранней советской истории, как военный коммунизм, выяснения его истоков и причин появления в российских условиях.

Источниковедческий обзор, предпринятый автором диссертации, свидетельствует о наличии обширного массива исторических источников по изучаемой проблеме. Комплекс использованных в работе источников состоит из нескольких основных групп: документы органов государственной власти и управления, включая неопубликованные (в т.ч. архивные) и опубликованные в различных изданиях; материалы, созданные в среде крестьянского протестного движения: неопубликованные (архивные) и опубликованные; материалы периодической печати; источники личного происхождения (воспоминания, мемуары, дневники), большая часть которых опубликована; художественные и литературные произведения в качестве исторических источников. Документы государственных органов отличаются многоплановостью как по составу, так и по содержанию. В условиях постсоветской России произошло также накопление документального материала, созданного в крестьянской среде в период протестного движения в Советской России. Отношение к подобного рода документам как реализованным продуктам человеческой психики позволяет представить реальный образ крестьянина.

Теоретико-методологическое осмысление изучаемой темы позволило констатировать, что государственная политика в отношении крестьянства должна учитывать наличие и действие объективных факторов. В книге утверждается, что спор о преимуществах и достоинствах различных форм хозяйствования в аграрной сфере в условиях многоукладной экономики конструктивно решен представителями чаяновской школы, разработавшими синтезированную модель аграрной эволюции. Разгадка оказалась не только (и даже не столько) в области производственно-технических соображений, чем, как правило, ограничивались в свое время оппоненты марксизма. Но существуют объективные пределы укрупнения аграрных хозяйств, которые зависят от конкретных экономических, социальных, исторических, технических особенностей и условий. Есть пределы повальной «капитализации» в сельском хозяйстве – эту сторону специфики аграрной эволюции недооценили сторонники марксизма. Объяснение существования определенной многоукладности форм хозяйствования на селе, в т.ч. в индустриально развитых странах, заложено во внутренней мотивационной основе хозяйственной деятельности как крупных хозяйств, так и мелких крестьянских. Эта деятельность управляется прежде всего внутренними регуляторами. Природа мотивации хозяйствования объясняет возможность и даже необходимость одновременного развития, наряду с крупными формами хозяйств, имеющими несомненные преимущества, мелких крестьянских хозяйств.

В этой связи предпочтительным представляется чаяновский организационный план рациональной аграрной эволюции, который заключается в следующем: не следует разрушать тех сторон хозяйствования, где оно выгоднее в мелкой форме, в крупное же может выделяться одновременно то, что наиболее эффективно именно в этой форме. Поэтому кооперированное трудовое хозяйство представляется наиболее совершенной формой земледельческого предприятия: в нем коллективизируются те отрасли хозяйствования, в которых крупная форма имеет значительные преимущества над мелкой, оставляя при этом в индивидуальном крестьянском хозяйствовании те его части, которые лучше организуются в мелком предприятии.

Недооценка объективных закономерностей цивилизованной аграрной эволюции, которая не была учтена в условиях большевистских преобразований по марксистской модели, привела к просчетам и ошибкам в идеологии и осуществлении политики военного коммунизма, следствием чего стал системный кризис Советского государства в конце 1920 – начале 1921 г. Советский исторический опыт показал, что преодоление кризисных явлений возможно при условии, что государство сможет выработать и последовательно проводить сильную протекционистскую политику в отношении деревни, основанную на учете объективных факторов. Для современной модернизации важно учесть уроки и последствия игнорирования общемировых тенденций аграрного развития в советской «военно-коммунистической» системе.

Глава II. Политика Советского государства в отношении крестьянства и ее воздействие на крестьянское движение

2.1. Политика военного коммунизма

С приходом к власти партии большевиков в России связана модернизация традиционного (аграрного) общества на основе марксистских идей. Ее цель и методы реализации олицетворяют новую попытку «штурмующих небо» (как образно К. Маркс выразился о Парижской коммуне). В ленинской терминологии политика Советского государства получила созвучное наименование «штурма». В большевистском понимании грядущего социализма центральное место занимали установки на всеобщую национализацию и обобществление средств производства, огосударствление экономики, централизованное государственное распределение материальных благ. В большевистской среде была распространена уверенность: национализированная земля, наряду с национализированной промышленностью, монополизированной внешней торговлей и регулируемой государством внутренней торговлей чуть ли автоматически создадут безграничные преимущества в деле строительства нового общества

После Октября 1917 г. дискуссия западноевропейских социалистов по поводу перспектив земледелия в условиях социализма и судьбе крестьянства [См.: п. 1.3] трансформировалась на российской почве в большевистский эксперимент на основе марксистской модели. Теория западных марксистов обрела практическое применение и воплощение. Но имело место существенное отличие: осуществить коммунистическое производство и распределение предстояло в мелкокрестьянской стране. В России, в отличие от передовых западноевропейских стран, большинство сельского населения не было наемными рабочими (сельским пролетариатом, по терминологии Энгельса) – они были мелкими производителями.

В начале октября 1917 г. В. И. Ленин сделал заявление: капитализм в России дорос до высшей стадии – империализма, следствием чего являлось начало эры пролетарской революции. Из данного утверждения вытекал вывод в полном соответствии с теорией марксизма: в условиях пролетарской революции государственно—монополистический капитализм непосредственно переходит в социализм. В практическом смысле прогрессивное развитие революции отождествлялось с движением к социализму. Основываясь на указанном теоретическом заключении, В. И. Ленин сформулировал практические задачи, связанные с достижением социализма. Комплекс переходных мер (в контексте доведения революции до всемирного масштаба) содержал требование национализации земли. Движение к социализму требовалось осуществлять без каких—либо колебаний – твердо, смело, безбоязненно. Подобная боязнь Лениным называлась «величайшей пошлостью» и «изменой делу пролетариата». Решительность и «безбоязненность» в ленинской схеме дополнялась последующей установкой – «там видно будет»[315]: накопление практического опыта строительства нового общественного устройства, по Ленину, с привлечением миллионов сознательных участников расширит знания и подскажет пути реализации идей социализма[316]. Ленинская пафосность замысла грядущего громадного социального эксперимента игнорировала саму возможность каких бы то ни было общественных рисков. Достижение цели оправдывало негативные издержки (грандиозную ломку огромной страны, многих десятков миллионов человеческих судеб). Организаторы эксперимента не могли знать, как позднее отмечал Ленин, форм социалистических преобразований и их темпов[317].

Суть трансформационного перехода к новому обществу для руководителей большевистской партии оставалась неясной. Ленин считал, что новое государство, осуществляя непосредственный переход к социализму, может складываться как сеть производственно—потребительских коммун, единый потребительско—производственный кооператив, в котором товар превращается в продукт, идущий на общественное потребление без наличия рынка. Это положение нашло отражение во второй Программе большевистской партии[318]. Коммунистический план Ленина предусматривал принудительное объединение всего населения в потребительско—производительные коммуны, немедленное введение всеобщей трудовой повинности, в том числе в отношении мелкого крестьянства (в качестве первоочередной меры для введения всеобщей трудовой повинности определялась выдача населению потребительски—рабочих книжек). Концентрация всего населения в единой сети потребительных коммун, дополненная централизацией всего распределительного аппарата, имела целью создание единого государственного кооператива. Замена торговли компенсировалась организованным в общегосударственном масштабе распределением продуктов, включая, по ленинской терминологии, «общее кормление больших групп населения»[319]. Один из партийных лидеров и теоретик партии – Н. И. Бухарин [См.: Персоналии в Приложении 1] откровенно признал: большевики считали, что можно сразу перейти к плановому организованному хозяйству, уничтожив рыночные отношения, свободную торговлю и заменив эту торговлю организованным распределением (в виде карточек)[320].

Однако объяснение большевистских взглядов нельзя ограничить только обусловленностью военного коммунизма трудностями военной интервенции и Гражданской войны. Партийные теоретики основывались на марксистских предположениях о непосредственном переходе к социалистическому строительству через создание государственного производства и распределения. Антитеза «капитализм» – «социализм» понималась как антитеза рынка и плана. Сама модель военного коммунизма отражала соответствующее видение социализма в соответствии с марксистскими представлениями, что с победой пролетарской революции утрачивает свое действие закон стоимости, отмирают товарно—денежные отношения, рынок, их место занимает прямой продуктообмен. Многим коммунистам, воспитанным в условиях революции и гражданской войны, казалось, что жесткая централизация, всемерное обобществление, военно—приказная система сократят путь к социализму. Составными элементами политики военного коммунизма стали государственная монополия на все производство и снабжение сверху, потребительские коммуны, бесплатное распределение, запрещение торговли, рынка, свертывание денежного обращения, уравниловка. Ленин, развивая марксистскую идею о ликвидации противоположности между городом и деревней, считал возможным при помощи развития материальной базы всего хозяйственного механизма, особенно электрификации, в короткие сроки ликвидировать отсталость страны, темноту и нищету населения[321].

Теоретик и практик революции Л. Д. Троцкий (его нередко величают «демоном революции»), вначале объяснял обусловленность военного коммунизма чрезвычайными обстоятельствами Гражданской войны. Позднее его собственные новации по поводу милитаризации труда, создания трудовых армий и другие подобные почины объяснялись автором как следствие «эпохи» военного коммунизма. Примечательно, что именно Троцкий обратил внимание на то, что переход от военного коммунизма к нэпу совершался в значительной мере методами военного коммунизма[322]. Ему также принадлежит мысль, что пролетариат, завоевавший власть, приходит во враждебные столкновения с широкими массами крестьянства, при содействии которых он завоевал власть[323]. В переходном обществе переход к общественному труду, по Троцкому, немыслим без мер принуждения в отношении крестьянства[324].

В восприятии еще одного руководителя партии большевиков – И. В. Сталина – понятие социализма не отождествлялось с достижением экономического уровня и общественной организации, позволяющими назвать общество социалистическим. Главное для него заключалось в политической установке, связанной с решимостью и готовностью осуществить социализм и уничтожить классы[325]. Именно Сталин создал легенду об обусловленности военного коммунизма исключительно чрезвычайными обстоятельствами Гражданской войны[326]. Сталин утверждал: партия осознала необходимость строительства социализма в условиях рынка и денежного хозяйства, то есть в условиях новой экономической политики не после военного коммунизма, а до него. По его словам, в начале 1918 г., когда появилась впервые возможность начать строительство новой социалистической экономики, были заложены основы нэпа. Введение нэпа по окончании Гражданской войны, заявлял Сталин, рассматривалось как новая экономическая политика потому, что эта же самая политика была прервана интервенцией, возможность для ее проведения появилась только после военного коммунизма, в сравнении с которым нэп была, действительно, новой экономической политикой[327]. Однако подобной сталинской версии противоречат его же, только дореволюционные утверждения: Сталин твердо усвоил марксистские формулы о переходе к социализму через уничтожение товарного производства, упразднение денежного хозяйства, обобществление всех средств производства[328].

Крестьянская революция 1917—1918 гг. в России, с ее собственными целью и методами, явилась социальным и политическим фактором успеха большевистской революции, так как пролетарская и крестьянская революции имели общую антикапиталистическую направленность. Крестьянство не желало восстановления монархии и выступало за республиканскую форму правления в России. Крестьянский мир, основанный на натуральном характере хозяйствования, традициях общинного самоуправления и особенностях деревенской культуры, являлся в определенной степени автономной системой. Он нуждался в государстве как регуляторе отношений, гаранте и защитнике крестьянских прав, но отвергал государственное принуждение.

Неграмотная крестьянская масса не могла выработать в собственной среде серьезную программу преобразования государственной и общественной жизни. В то же время центральная власть в 1917 г. была не в состоянии контролировать ситуацию на местах, особенно в деревне. Крестьяне надеялись, что это поможет осуществить их извечные чаяния и надежды. С большевиками в этот период связывались надежды на невозможность реставрации прежней эксплуатации. Крестьянство одобрительно относилось к новой власти, призывавшей не ждать Учредительного собрания и брать власть на местах в свои руки, вдохновленное ослаблением податного гнета, дележом (и грабежом) частновладельческих земель и усадеб. Слабость власти в период революционной трансформации означала невозможность обложить крестьянство налогами, поскольку нельзя было бы их собрать: для этого не было государственного аппарата и системы налогообложения, а крестьянин добровольно бы ничего не отдал.

Социальная революция 1917 г. породила явление, которое именуется как трансформационный спад. В результате крестьянской революции 1917—1918 гг. произошел экономический регресс, связанный с возвратом к натуральному, патриархальному хозяйствованию. Революция смела прогрессивные основы дореволюционных столыпинских реформ. Крестьянские хозяйства в большинстве своем обеспечивали лишь потребности собственной семьи, располагая незначительными запасами товарного хлеба.

В процессе перераспределения земель помещиков многие бедные крестьяне получили землю, в то время как немало зажиточных потеряли часть своей земли, были вынуждены вернуться в общины, их хутора объединялись с деревнями (нередко насильственным путем). Социальное расслоение уменьшилось за счет увеличения доли середняка. Ни в одной передовой западноевропейской стране не было столь значительного среднего слоя в структуре крестьянства, как в послереволюционной России. Пролетарской властью поощрялась инициатива населения в грабеже не только бывших помещичьих усадеб, но и зажиточных крестьян и уравнении их с остальным крестьянством, что создавало напряженную психологическую атмосферу внутри деревни.

«Осереднячение» деревни объективно сокращало сектор крестьянского землевладения, на котором велось товарное производство, порождало падение производительных сил. После революции существенно изменилось положение крестьянства как традиционного поставщика сельскохозяйственной продукции. До революции показатель товарности помещичьих хозяйств составлял 47% от валовой продукции, кулацких – 34%, крестьянских хозяйств – 14,7%[329]. В огне революции товарное помещичье землевладение было уничтожено, значительная часть состоятельных крестьян была вынуждена вернуться в общины (кулацкое хозяйство сократилось более чем втрое). Таким образом, были ликвидированы два товарных сектора сельского хозяйства России, производившие прежде основную часть товарной, в том числе экспортной продукции[330]. Российская деревня превратилась в миллионы крестьянских хозяйств, ориентированных лишь на самопропитание (процент их товарности не превышал 11%[331]). В результате указанных причин произошло резкое сокращение производства товарного хлеба по сравнению с дореволюционным временем. Вновь приобретенное крестьянин терял в результате растущей инфляции, обесценивавшей его накопления.

Западноевропейский марксизм в конце ХIХ в. выдвигал требование нейтрализации крестьянства в период перехода от капитализма к социализму (этот подход сформулировал Каутский еще в тот период, когда считался выразителем и пропагандистом «правильного» марксизма): нейтральность крестьянства в борьбе пролетариата с буржуазией обосновывалась необходимостью недопущения крестьянской «вандеи». «Нейтрализация» крестьянства означала политику, направленную на то, чтобы сформировать в крестьянстве общественный слой, по крайней мере, не мешающий революции пролетариата, нейтральный, не становящийся на сторону его врагов. В данном контексте еще одна идея марксизма была воспринята и использована Лениным на практике: теоретический тезис Энгельса о возможности союза со средним крестьянством[332].

Диктатура пролетариата, рассматривавшаяся как форма перехода от капитализма к социализму, предполагала условие: она допустима, когда пролетариат составляет большинство населения[333]. В отличие от индустриально развитых капиталистических стран Запада, где крестьянство занимало незначительную долю в структуре населения, Россия являлась крестьянской страной (4/5 населения составляло крестьянство). В результате возникала теоретическая коллизия марксизма с российской действительностью. В размышлениях по поводу диктатуры пролетариата В. И. Ленин определил беднейшее крестьянство в качестве «полупролетариев» (в его лексиконе в первые годы Советской власти использовались термины—синонимы «беднейшее крестьянство или полупролетарии»). Под полупролетариями понимались те, кто существовал исключительно или не менее чем на половину продажей своей рабочей силы. В политическом контексте полупролетариат определялся как «все эксплуатируемые и трудящиеся»[334].

По расчетам В. И. Ленина, осенью 1919 г. общественная структура включала в себя: 20% пролетариата, 75% мелкой буржуазии (в том числе: 30% – бедных крестьян, 30% – средних, 15% – богатых), 5% капиталистов. Из этих данных выводилось требуемое «большинство»: 20% (пролетариат) +30% (беднота, то есть «полупролетарии») + дополнительно 15,5% (сторонников или сочувствующих из состава категории средних крестьян). Вот в таком арифметическом раскладе, в ленинских размышлениях, усматривалось новое и существенное, в противовес оппонентам, которые, по терминологии Ленина, «жуют зады» о «пролетариате» вообще: пролетариата «вообще» в действительности не существует, есть реальный показатель в конкретной ситуации: по ленинской логике, сила 51% пролетариата (то есть большинство арифметическое) на практике может оказаться слабее коллективной мощи 20% пролетариата (с учетом полупролетариев и сочувствующих), если 51% пролетариата окажется подвержен буржуазному влиянию[335]. Чтобы этого не допустить, марксистская формула «нейтрализации крестьянства» получила применение в России в виде политики «соглашения со средним крестьянством»[336]. Таким образом, диктатура пролетариата при поддержке полупролетариата (беднейшего крестьянства), в соответствии с Программой РКП (б), принятой на VIII съезде в марте 1919 г., имела основание, чтобы начать «созидать основы коммунистического общества»[337]. Теоретический компромисс с марксизмом был найден. В расчет не принималось во внимание, что 20% пролетариата, зачисленные без оговорок в основу «большинства», сама по себе являлась достаточно разнородной массой, далекой от единого сознательного (социалистического) класса.

Марксистская теория построения бесклассового общества предполагала уничтожение различия между рабочим и крестьянином. В применении к крестьянской России реализация марксистского положения виделась Ленину в разграничении «крестьянина трудящегося от крестьянина собственника» – этим разделением определялась суть социализма[338]. Путь «разграничения» собственника подсказал опыт капитализма: К. Маркс детально объяснил механизм отделения производителя от средств производства на основе экспроприации земледельцев. Экспроприация крестьян в России началась с фактической национализации земли в 1918 г. (параллель с анализом эволюции капитализма Марксом: не было необходимости изгонять крестьян с земли, как это было в Англии и в других странах Европы). С последующим развитием пролетарской революции в деревне (по схеме Ленина) экспроприация распространялась на орудия труда[339]. Наконец, был еще один действенный метод ликвидации собственника, с глубокой иронией выраженный Марксом (в адрес капитализма): «Попробуйте сверх определенной меры отбирать у крестьян продукт их сельскохозяйственного труда – и, несмотря на вашу жандармерию и вашу армию, вам не удастся приковать их к полям!» (курсив автора)[340].

Марксистская идея о построении бесклассового общества обусловила взгляд Ленина на класс мелких земледельцев как последний капиталистический класс, который, однако, нельзя экспроприировать или «прогнать», как помещиков – потребуется долгий и постепенный переход к крупному обобществленному машинному земледелию[341]. В августе 1919 г. он написал: социализм есть уничтожение классов, в т.ч. уничтожение крестьянства как класса – крестьянин становится работником[342]. Десятилетие спустя И. В. Сталин в качестве главного партийного идеолога дал «правильную» трактовку ленинской позиции. Сталинское обоснование сводилось к ответу на два вопроса. Вопрос первый: верно ли положение Ленина: крестьянство есть последний капиталистический класс? Безусловно. Крестьянство – класс, хозяйство которого основано на частной собственности и мелком товарном производстве. Поэтому крестьянство выделяет из своей среды капиталистов «постоянно и непрерывно»[343]. Вопрос второй: как совместить идею союза рабочих и крестьян с положением Ленина о том, что крестьянство является последним капиталистическим классом? По Ленину, крестьянство дифференцированно, поэтому политика строится с опорой на бедноту, союз с середняком, борьбу с кулаком. Таким образом, по заключению Сталина, противоречие между двумя формулами Ленина – мнимое, кажущееся противоречие, на самом деле нет никакого противоречия[344]. Какова перспектива крестьянства по Сталину? Вполне в русле коммунистической доктрины: рабочий класс, как руководящая сила союза с крестьянством, должен «переделать» постепенно крестьянство – его психологию, его производство в духе коллективизма и подготовить, таким образом, условия для уничтожения классов[345]. Основанием сталинских положений служили марксистские идеи о новом обществе, образ которого сводился, в трактовке Сталина, к следующей характеристике: в обществе не будет частной собственности на орудия и средства производства, а будет собственность общественная, коллективная; не будет классов и государственной власти, а будут труженики индустрии и сельского хозяйства, экономически управляющиеся, как свободная ассоциация трудящихся; народное хозяйство, организованное по плану, будет базироваться на современной технике как в области индустрии, так и в области сельского хозяйства; не будет противоположности между городом и деревней, между индустрией и сельским хозяйством; продукты будут распределяться по принципу старых французских коммунистов: «от каждого по способностям, каждому по потребностям»; личность, свободная от забот о насущном куске хлеба, станет действительно свободной[346].

Принцип революционной «целесообразности» получил большую популярность среди большевистских теоретиков. Выражением подобных взглядов стало популярное изложение партийной программы в «Азбуке коммунизма» Н. И. Бухарина и Е. А. Преображенского (1919 г.). Примечательна в этом отношении также изданная в мае 1920 г. книга Н. И. Бухарина «Экономика переходного периода»[347]. В переходный период отвергалось товарное производство и товарное хозяйство как тип общественной структуры. Поскольку товар превращался в продукт и терял свой товарный характер, в действие вступал общественный регулятор. Это явление, в свою очередь, определяло ликвидацию денежной системы: деньги перестают быть всеобщим эквивалентом, становясь условным знаком обращения продуктов. Заработная плата становится мнимой величиной, не имеющей своего содержания, – ее заменяет общественно—трудовой паек. Исчезает наемный труд. Равным образом исчезает категория прибыли, прибавочной ценности, которая заменяется общественно—натуральной системой экономических отношений. Возникает необходимость перехода к натурально—хозяйственному мышлению, то есть к рассмотрению общества и его частей как системы элементов в натуральной форме. Такова модель переходного периода в трактовке Н. И. Бухарина[348]. На основе государственно—пролетарского принуждения, по Бухарину, могло быть достигнуто желаемое общественное равновесие. Государственное принуждение (включая изъятие хлебных излишков, натуральный налог и другие формы) обосновывались экономической целесообразностью – заинтересованностью крестьянства в развитии индустрии, дающей ему сельскохозяйственные машины, инструменты, удобрения, электрическую энергию.

Государственное принуждение Н. И. Бухарин объявил фактором, регулирующим главное направление экономического развития страны. Советское государство, по Бухарину, должно неизбежно начинать с мобилизации живой производительной силы. Трудовая мобилизация называлась основой социалистического первоначального накопления. Поэтому переход к системе всеобщей трудовой повинности, привлечение к общегосударственному трудовому процессу широких непролетарских масс, в первую очередь крестьянства, объяснялось объективной необходимостью. Возникал своеобразный милитаризированный (или милитарный) тип производства[349]. Бухарин определил насилие «повивальной бабкой» переходной эпохи. Социальное насилие и принуждение рассматривалось в двояком соотношении с экономикой: как функция экономики, с одной стороны, как фактор влияния на экономическую жизнь, с другой. Насилию придавалась роль не только разрушающего фактора, но и как фактора организации, строительства. Чем больше по своей величине эта «внеэкономическая» сила, утверждал Бухарин, тем короче переходный период. Поэтому государственная власть объявлялась «концентрированным и организованным общественным насилием». Политическая власть как «концентрированное насилие» представлялась экономической силой, постепенно втягивающей непролетарские элементы производства в систему новой общественно—производственной организации. Более того, это же «концентрированное насилие» обращалось и внутрь, являясь фактором самоорганизации и принудительной самодисциплины трудящихся. Таким образом, существовали две стороны принуждения: по отношению к непролетарским слоям и по отношению к пролетариату. Так возникала принудительно действующая организация пролетарского государства, с неизбежной принудительной дисциплиной[350].

В контексте общего подхода Бухарин определял политику в отношении многочисленного крестьянства. Если крупные крестьяне (кулаки) борются против мероприятий пролетарского государства, то «концентрированному насилию» пролетариата приходится давать отпор кулацкой «вандее». Среднее, отчасти бедное крестьянство постоянно колеблется, движимые то ненавистью к капиталистически—помещичьей эксплуатации, то чувством собственника. Последнее выражается в сопротивлении государственной хлебной монополии, в стремлении к свободной торговле, которая, по определению Бухарина, есть спекуляция, и к спекуляции, которая есть свободная торговля; в сопротивлении системе трудовой повинности. Принудительное «извлечение» из деревни продуктов сельскохозяйственного производства не имело у Бухарина внятного экономического обоснования – просто констатировалось положение о допущении получения продуктов «непроизводительными методами», то есть с помощью насилия. Указанные меры обосновывались невозможностью получения деревней из города эквивалента за хлеб и повинности. Поэтому и здесь принуждение объяснялось объективной необходимостью. Таким образом, по отношению к некулацкой крестьянской массе принуждение со стороны пролетариата выступало как средство классовой борьбы против крестьянина как собственника и спекулянта, с целью трудовой организации, воспитания и вовлечения в советское строительство крестьянина как трудящегося. Пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, утверждал Бухарин, являлось методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи[351].

Л. Д. Троцкий выдвинул концепцию «милитаризации хозяйства», «милитаризации труда». Критерий «военно—политической необходимости» для него являлся определяющим, и только затем можно было думать о «хозяйственной целесообразности». В частности, говоря о принудительном изъятии крестьянского хлеба продотрядами, Троцкий решительно утверждал, что «иначе и быть не могло»[352]. По расчетам Троцкого, вся трудящаяся масса должна быть «прикрепляема, перебрасываема, назначаема, командируема», при этом рабочие должны были стать «носителями мобилизации» по отношению к крестьянам, в их задачу входило следующее: «милитаризировать», дисциплинировать крестьянские массы, привлекать их к труду на основании трудовой повинности. Практическая реализация идеи милитаризации могла осуществиться как в форме трудовых армий, так и всеобщей трудовой повинности крестьянства, трудовой мобилизации в различных формах – дровяной, подводной, снежной и других видов повинностей. Для Троцкого не было никаких сомнений в необходимости использования насильственных и принудительных мер: невыполнение разнарядки крестьянами в очистке железной дороги от снега, транспортировке хлеба, дров, выделении подвод и тому подобное расценивалось им однозначно: «это все равно, что измена». Необходимость принуждения обосновывалась Троцким простым аргументом: «человек – довольно ленивое животное». Справедливости ради, однако, следует отметить, что Троцкий допускал насилие как временную меру, обусловленную чрезвычайными условиями – крайним разорением страны (подобную методику объяснения чрезвычайных мер позднее умело использовал Сталин). Что касалось перспективы, то здесь Троцкий заявлял: Советская власть не принуждает и не собирается принуждать при помощи насилия крестьян—середняков переходить к коммунистическому способу хозяйствования[353].

Доводы, содержащиеся в обращениях Троцкого к крестьянам, сегодня воспринимаются как наивные: мог ли неграмотный, темный крестьянин понять, как убеждал Троцкий, что железная дорога – это теперь его собственность, а не чужая, поэтому содержать ее он должен в порядке? Мог ли он разобраться в том, что общенародная собственность есть его кровная собственность? Мог ли он поверить обещаниям государства, что отдаваемый им хлеб и другие продукты – «задаток под продукты промышленности», который ему вернут позднее – через год, два?[354] Осознавал ли сам Троцкий декларативность своих обращений и обещаний?

Термин «мелкая буржуазия» в отношении большинства российских крестьян не соответствовал реалиям мелкого крестьянского хозяйствования: основная деятельность крестьянских хозяйств (в отличие от западного «мелкого буржуа») не ориентировалась на рынок. Отношение большевиков к мелкобуржуазным собственникам определялось как отношение войны, в результате которой мелкий собственник должен быть уничтожен. Это положение составляло основу диктатуры пролетариата. В один год этого сделать невозможно, предупреждал Ленин, – но через «ряд лет» решение данной задачи обязательно. Казуистика проявилась в следующем ленинском тезисе: когда крестьянин выступает собственником, имеющим излишки хлеба, не необходимые ему для хозяйства (курсив автора), – крестьянин есть враг, с которым надо бороться со всей решимостью и беспощадностью[355]. Вероятно, Ленину была известна экономическая теория трудопотребительского баланса в крестьянском хозяйствовании А. В. Чаянова, разработанная еще до революции – в соответствии с данной теорией «не необходимых» в крестьянском хозяйстве излишков хлеба или другой продукции apriori просто не могло быть в природе. В декабре 1919 г. Ленин заявил: на отмену госмонополии на хлеб и свободу торговли государство не пойдет никогда: «скорее ляжем костьми, – заявил вождь партии, – чем сделаем в этом уступки»[356]. При этом крестьянин, имевший излишки хлеба, обязан был осознать, что выращенный его трудом хлеб, по классовой логике Ленина, во—первых, собран с общегосударственной земли (основание – государственная монополия на хлеб!), во—вторых, при помощи орудий, в создание которых вложен труд рабочего[357]. По сути данное требование означало следующее: власть разъяснила крестьянину железным тоном, что государство не только имеет право на часть продуктов граждан для своих потребностей, но и обладает силой для осуществления этого права.

В подобных условиях отпадала всякая потребность и заинтересованность для крестьянина производить дополнительную сельскохозяйственную товарную продукцию, то есть продукцию на продажу или обмен (а это и были пресловутые излишки). В результате крестьянин просто сокращал посевные площади, сворачивал производство, ограничив его потребностями собственного натурального хозяйства. Для сохранения прежнего уровня сельхозпроизводства (тем более увеличения) требовались не призывы, а создание экономических условий. Императивы трудового хозяйствования, понятные простому крестьянину, подменялись коммунистическими заклинаниями и обещаниями, неподвластными его прагматично устроенному разуму. Государство по-прежнему, с точки зрения крестьянского населения, как и при царе, воспринималось чужим и враждебным – собирающим налоги, мобилизующим рабочие руки в армию, но ничего не дающим крестьянину взамен.

Решение марксистской магистральной установки (самой главной социалистической реформы, по оценке Ленина, о необходимости аграрного переворота, или «коренного» социалистического преобразования), заключалось в переходе от мелких отдельных крестьянских хозяйств, индивидуального хозяйствования к общественному, коллективному хозяйству в земледелии, к коллективному землевладению и общественной обработке земли. Цель перехода была обозначена как построение социалистического хозяйства. Последнее виделось как крупное социалистическое земледелие. Осуществление глубоких социалистических преобразований, по Ленину, намечалось посредством коллективизации[358]. Троцкий предлагал создание зерновых и животноводческих фабрик и заводов. Большевиков вдохновляла известная оценка Маркса по поводу привычки русского крестьянина к артельным отношениям, которая облегчит ему переход от парцеллярного хозяйства к коллективному. Однако сам Маркс при этом оговаривал два условия подобной замены: экономическая потребность в таком преобразовании и материальные условия для его осуществления[359].

Последнее обстоятельство учтено не было. Так, после октября 1917 г. ряд бывших дворянских имений, в качестве образца коллективного хозяйствования преобразовывался в государственные советские хозяйства, где сельские жители работали, как наемные рабочие. Этот эксперимент, символизировавший большевистский идеал рациональной организации сельского хозяйства, закончился провалом, о чем предпочитали не вспоминать. Другой формой коллективных хозяйств являлись коммуны. В основе производственной деятельности коммун лежали коммунистические принципы: обобществление средств производства, общественный труд коммунаров, уравнительное распределение. Указанные принципы составили основу «Примерного устава трудовой земледельческой коммуны», разработанного Наркоматом земледелия и вступившего в действие в июле 1918 г. Коммунары пользовались поддержкой Советского государства: они наделялись лучшей землей, получали льготное кредитование. 2 июля 1918 г. СНК ассигновал 10 млн рублей на организацию коммун. Однако массового распространения в деревне в годы Гражданской войны коммуны не получили. Удельный вес крестьян—коллективистов был незначителен – их влияние в деревне практически не ощущалось. На 1 января 1919 г. было зарегистрировано 975 коммун, на 1 января 1920 г. – 1 458, на 1 декабря 1920 г. – 1 999[360]. Коммуны оказались нежизнеспособными: большинство из них распалось или держалось исключительно за счет поддержки государства. Большинство крестьян относилось к ним безразлично или враждебно, поскольку отождествляли их с политикой большевиков. В ходе крестьянских восстаний, как правило, коммуны подвергались разгромам, а их имущество растаскивалось крестьянами.

Сельскохозяйственные артели, наряду с коммунами, рассматривались большевиками как наиболее перспективная форма организации сельскохозяйственного производства, отвечающая задачам социалистического строительства в деревне. К концу 1918 г. на территории Советской России насчитывалось 604 артели из 1 579 коллективных хозяйств, к концу 1919 г. – 3 606 из 6 189, к концу 1920 г. – 9 155 артелей из 12 784 коллективных хозяйств. Но по своему фактическому положению в годы Гражданской войны артели почти уравнялись с коммунами. Данное обстоятельство было законодательно закреплено в утвержденном 29 сентября 1920 г. Наркомземом новом уставе артели (ранее устав был принят Наркомземом 19 мая 1919 г.): вступающий в артель ликвидировал свое единоличное хозяйство и отдавал весь инвентарь в распоряжение артели, затруднялся выход из артели, принцип распределения продуктов приближался к тому же порядку, что существовал в коммунах[361]. Огосударствление всего сельскохозяйственного производства, включая самостоятельные крестьянские хозяйства, проявилось в стремлении все производство подчинить единому государственному плану (плану сева прежде всего: что, сколько, где и как сеять, куда и кому поставлять сельхозпродукцию).

Еще одно марксистское основание оказалось применимо к российской действительности: деление крестьянства на мелкое, среднее и крупное (Энгельс сделал такую дифференциацию на основе анализа крестьянского вопроса во Франции и Германии). В отношении к крупному крестьянству западноевропейские марксисты допускали насилие (но не всегда!). Насилия в отношении среднего крестьянства никто из марксистов не требовал (в отличие от Бухарина, например). Теоретическую посылку марксизма о делении крестьянства на три группы Ленин трансформировал в политическую плоскость, обосновывая неизбежность, по его словам, гражданской войны с кулаками. В Советской России кулак был объявлен открытым врагом, против которого можно использовать одно оружие – насилие. С этой целью была сформулирована задача: расколоть деревню, разжечь гражданскую войну в деревне[362].

Опора на крестьянство в целом при завоевании власти в октябре 1917 года объяснялась совпадением интересов всего крестьянства – борьбой с помещиками. Общность интересов крестьянства нашла отражение в Декрете о земле. Этим декретом большевики обещали крестьянству социализацию земли (именно в такой формулировке позднее Ленин выразил необходимость принятия данного декрета, где ключевым словом является обещали[363]). Национализацию земли, как основу аграрной программы большевиков, в то время осуществить было нельзя – это руководители большевистской партии прекрасно понимали, поэтому пошли, по словам Ленина, на уступку[364]. Из тактических соображений, учитывая большую популярность уравнительного землепользования среди крестьянства, большевики использовали в 1917 году лозунг социализации земли – основу аграрной программы партии эсеров[365]. После ленинских откровений летом 1918 г. по поводу уступки и, по его словам, может быть, ошибки, связанной с обещанием социализации земли, ленинский доклад о земле 26 октября 1917 года предстает совершенно в другом свете. Тогда Ленин заявил: все содержание крестьянского Наказа[366] – выражение безусловной воли огромного большинства сознательных крестьян всей России; сами крестьяне будут устраивать свою жизнь, сами решать все вопросы[367]. Поддержка Советской власти со стороны основной массы крестьянства объяснялась ожиданием свершения надежд, связанных с перераспределением землевладения. Призывами к немедленному захвату помещичьей земли, а затем и земельным декретом в духе социализации земли большевики выбили у эсеров их главное оружие в борьбе за крестьян.

В Декрете о земле объявлялось: вопрос о земле во всем его объеме может быть решен только всенародным Учредительным собранием. Этого не произошло вследствие разгона Учредительного собрания 6 января 1918 г.[368] Получив от Советской власти помещичью землю, крестьянство перестало в нем нуждаться и осталось в массе своей равнодушным к его судьбе. Роспуск Учредительного собрания не вызвал массового протеста и недовольства. Крестьянство также одобрительно отнеслось к декрету Совнаркома от 15 января 1918 г. об организации Рабоче-Крестьянской Красной Армии: трудовое население деревни, вдохновленное Декретом о мире, прельстил новый – добровольческий характер призыва в армию, а также материальные льготы, положенные красноармейцам. Воины Красной Армии состояли на полном государственном довольствии и сверх того получали 50 руб. в месяц. Нетрудоспособные члены семей красноармейцев должны были обеспечиваться всем необходимым местными органами Советской власти[369].

Положения Декрета о земле получили развитие и конкретизацию в «Основном законе о социализации земли», утвержденном III Всероссийским съездом Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов 18 (31) января 1918 г. (в окончательно отредактированном виде закон был принят на заседании ВЦИК 27 января (9 февраля) 1918 г). В законе о социализации земли законодательно подтверждалась основа Декрета о земле. Основной закон не устанавливал единой нормы наделения крестьян землей. Содержание 12 статьи закона звучало следующим образом: «Распределение земли между трудящимися должно производиться на уравнительно-трудовых началах так, чтобы потребительно—трудовая норма, применяясь в данном районе к исторически сложившейся системе землепользования, не превышала трудоспособности наличных сил каждого отдельного хозяйства и в то же время давала бы возможность безбедного существования семье земледельца»[370]. Приложенная к закону инструкция устанавливала необходимость определения для каждого уезда своей средней нормы, которая и определяла потребительно—трудовую норму. Осуществление закона было поручено Наркомату земледелия, на местах аграрные преобразования передавались Советам. В Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа, принятой на этом же съезде Советов (она вошла составной частью в первую советскую Конституцию РСФСР, принятую в июле 1918 г.), идея социализации получила закрепление в следующей формулировке: «В осуществление социализации земли частная собственность на землю отменяется и весь земельный фонд объявляется общенародным достоянием и передается трудящимся без всякого выкупа на началах уравнительного землепользования»[371].

Позднее закон о социализации земли Ленин публично назвал эсеровским[372]. Обвиняя эсеров в обмане крестьянства[373], Ленин обосновывал позицию большевиков необходимостью укрепления власти Советов с целью передачи всей земли крестьянам: Советская власть обеспечит передачу земель в распоряжение крестьянских комитетов, Советы крестьянских депутатов есть настоящая, подлинная, верховная государственная власть; только Советы крестьянских депутатов, выбранные массой трудящихся и сменяемые ею, способны правильно выражать волю крестьянства и проводить ее в жизнь[374]. В первой советской Конституции Россия объявлялась Республикой Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов – вся власть в центре и на местах конституционно закреплялась за Советами.

Революционно-коммунистическая стратегия большевиков отличалась от стихии крестьянской революционности своими целевыми установками и тактическими программами. Подобное различие отчетливо проявилось весной 1918 г. Хлебная монополия (сосредоточение в руках государства исключительного права закупки и торговли хлебом) стала важнейшей составной частью всей продовольственной политики Советской власти[375]. Ее неуклонное соблюдение было провозглашено в резолюции Всероссийского съезда Советов по продовольствию, проходившего как секционное заседание III Всероссийского съезда Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов 10—18 января 1918 г. в Петрограде, декретами ВЦИК и СНК от 13 и 27 мая 1918 г. Хлебная монополия означала узаконенную претензию государства на крестьянский хлеб, выращенный крестьянским трудом в миллионах индивидуальных хозяйств. Государственных ресурсов для товарообмена с крестьянством не было. Но крестьянство не желало быть пассивным исполнителем воли государственной власти. Возникла проблема – каким образом государство может получить хлеб, необходимый для снабжения городов и армии.

Государственная хлебная монополия получила продолжение в продовольственной диктатуре. В мае—июне 1918 г. правительство Советской республики осуществило централизацию продовольственного дела. Декретом ВЦИК и СНК от 9 мая 1918 г. Народному Комиссариату продовольствия РСФСР (Наркомпроду) были предоставлены чрезвычайные полномочия в организации продовольственного обеспечения городов и Красной Армии: право принудительного изъятия хлеба и других продовольственных продуктов у крестьян и частных владельцев, право увольнения, смещения, ареста и предания суду должностных лиц и служащих всех ведомств и общественных организаций, препятствующих выполнению его распоряжений. Декретом ВЦИК и СНК от 27 мая 1918 г. учреждались губернские и уездные продовольственные комитеты.

В 1918—1920 гг. Наркомпрод был главным инструментом Советского государства в осуществлении продовольственной диктатуры. «Крестовый поход» за хлебом осуществлялся массовой отправкой продовольственных отрядов в деревню. Продотряды создавались органами Советской власти преимущественно из рабочих для заготовки и охраны хлеба и другого продовольствия с целью снабжения промышленных центров и Красной Армии. Декретом ВЦИК и СНК от 27 мая 1918 г. «О реорганизации Народного комиссариата продовольствия и местных продовольственных органов рабочих» отряды учреждались при местных органах Наркомпрода. В них зачислялись добровольцы из рабочих и сельской бедноты. Продотряды входили в единую Продовольственно—реквизиционную армию Наркомпрода РСФСР (Продармию). Но не все продотряды входили в Продармию. Декретами СНК от 3—4 августа 1918 г. «О привлечении к заготовке хлеба рабочих организаций», «Об уборочных и уборочно—реквизиционных отрядах» право организации продотрядов получили также крупные профсоюзы, фабзавкомы, уездные и городские Советы. Заготовки осуществлялись только по твердым ценам и путем реквизиции хлеба у крестьян. С введением продразверстки в 1919 г. на продотряды возлагался контроль за ее проведением. Численность всех продотрядов в ноябре 1918 г. достигла 72 тыс. человек, в 1919—1920 гг. она колебалась от 55 тыс. до 82 тыс. человек[376].

Губернские продкомиссары получили чрезвычайные полномочия. В своей практической деятельности они подчинялись непосредственно наркому продовольствия. Контроль местного Совета имел формальный характер. На губпродкомиссара возлагалась персональная ответственность за неуклонное осуществление хлебной монополии, т.е. изъятие по установленным твердым ценам всех излишков хлеба из рук владельцев и сбор этих излишков в государственных складах; исполнение приказов Наркомпрода по заготовкам продовольствия и предметов первой необходимости. Губпродкомиссар осуществлял непосредственное руководство продовольственными отрядами. Предельно жесткие методы работы губпродкомиссаров инициировались сверху. На продкомиссаров возлагалась персональная ответственность за выполнение директив и циркуляров из центра. Так, в телеграмме Наркомпрода от 29 декабря 1919 г. в Пензенский губисполком о мерах по обеспечению выполнения продовольственной разверстки содержались следующие инструкции: «Чтобы никаких повторных учетов не было безусловно, действуйте так… Вы даете приказ волости вывезти наложенное разверсткой определенное количество и срок вывоза…, в приказ уступок и торговли не допускайте, при этом разговор… может идти только о сроке, но не о количестве выполнения. При установлении срока вывоза действуйте осторожно, примите во внимание и другие повинности. Если с этого срока к сдаче волость не приступила, немедленно арестуйте волисполком и сельсовет, приступайте к реквизиции всего наличного хлеба…, пока не возьмете всего причитающегося по разверстке. На этих основаниях опубликуйте приказ по продорганам и продармии, что даст знать населению о Вашей решимости провести разверстку, но этот приказ проводите со всей решительностью, широко публикуя о Ваших репрессивных действиях по адресу уклонившихся от сдачи хлеба, создав напряженное настроение, поддерживайте его своими действиями. Итак, ни о каких подворных переучетах не может быть речи»[377].

Аналогичные по духу и установкам директивы рассылались по всем губерниям, затем дублировались в уезды и волости. К примеру, приказ Самарского губисполкома и губернского продкомитета от 14 января 1920 г. требовал от уездных продкомов «решительного, безоговорочного выполнения разверсток» и соответствующего «ультимативного требования» с их стороны к волисполкомам, председателям сельских обществ. Рекомендовалось использование вооруженных продотрядов и частей ВОХР в районах, вызывающих сомнения в выполнении разверсток. Невыполнение разверсток определялось как «уклонение должностных лиц от выполнения возложенных на них обязанностей», караемое арестами представителей волостных и сельских советов, преданием суду ревтрибунала[378]. Приказ Уфимского губернского продсовещания от 30 января 1920 г. предписывал губернским, районным и участковым инструкторам установку на усиление темпов заготовок продовольствия: «Будьте настойчивы и последовательны в проведении своих мероприятий. Упорный и неослабный нажим на население, волисполкомы и сельские советы должны лечь в основу Вашей работы. Оставьте колебание, им не место. Через два месяца будет поздно – кампания будет проиграна. Предъявите категорическое требование всем продработникам вашего района исполнять безоговорочно все ваши указания… Взять подписки с председателей волисполкомов, сельских советов, представителей селений о коммунистическом выполнении разверсток в назначенные сроки под их лично ответственность. Все данные боевые приказы должны быть исполнены безоговорочно в порядке проддиктатуры с подробным донесением о предпринятых мерах и достигнутых результатах. Помните, что целесообразно использование вооруженной силы для воздействия на население в смысле принуждения к сдаче продовольственных продуктов… В порядке проддиктатуры арестовывайте всех местных должностных лиц за невыполнение разверсток: членов волисполкома и сельских советов, продработников». Приказом устанавливалась единая вертикальная централизация и подчиненность: все продотряды находились в распоряжении продкомиссаров и уполномоченных, комиссары на местах руководствовались заданиями участковых инструкторов, последние получали указания от районных, а районные инструктора в своих действиях отчитывались перед губернским продкомитетом[379].

Выполняя директивы губернской власти, уездные органы конкретизировали задания руководства для каждой волости. Так, во исполнение указаний Саратовского губпродкома Сердобский уездный продком разработал следующую инструкцию для продработников: «…По приезде в волость, село или деревню отряда агент упродкома вместе с начальником отряда созывают собрания и разъясняют крестьянам цель своего приезда. Затем предлагают крестьянам добровольно сдать на ссыпные пункты все имеющиеся у них излишки хлеба, назначая для вывоза определенный срок. Причем, в случае согласия от них отбирается подписка, в которой должно быть сказано, сколько пудов крестьяне обязуются вывезти и в какой срок. Если добровольного соглашения на вывоз излишков крестьяне не дадут, то отряд тут же приступает к поголовной реквизиции хлеба, а в случае явного укрывательства – к конфискации. Всех, кто будет явно препятствовать к вывозу излишков или злостно скрывать таковые, – брать заложниками и отправлять в уездный исполком»[380]. Сердобский продкомиссар обязал волостные Советы обеспечить выполнение разверстки в установленный срок «под страхом личной ответственности», вплоть до «безвозмездного принудительного отчуждения» запасов у сельских хозяев. За невыполнение «боевого приказа» по разверстке должностные лица подлежали смещению с должности, преданию революционному суду и аресту. Для начала уездный исполком оштрафовал всех членов 20 волостных исполкомов с предупреждением о более строгом последующем наказании за невыполнение «распоряжения властей»[381].

Установка сверху на насилие пронизывала деятельность продорганов всех уровней. В телеграмме наркома продовольствия Цюрупы и председателя ВЧК Дзержинского от 27 августа 1919 г. определялась степень ответственности губисполкомов, уисполкомов, ревкомов за выполнение продразверстки: «Исполнение разверстки начинается немедленно по получении на местах задания; не затягивайте сдачи хлеба к концу срока, поэтому каждый случай неисполнения волостью разверстки, промедление сдачи хлеба должно немедленно вызывать соответствующее воздействие на волисполкомы, каковые должны держать под постоянным контролем, напряженным наблюдением. Возможный злостный саботаж волостных, сельских исполкомов немедленно беспощадно пресекать с устранением виновных от должности, преданию суду революционного трибунала и обязательным арестом до суда[382]. При необходимости твердость установок Наркомпрода по выполнению заданий разверстки подкреплялась подписью председателя Совнаркома. В телеграмме Ленина и Цюрупы в Саратовский губпродком в октябре 1919 г. санкционировались аресты местных советских и партийных работников за невыполнение заданий по продразверстке: «Предписывается губпродкомиссару, упродкомиссарам и райпродкомиссарам незамедлительно предъявить требование председателям и членам президиумов волостных и сельских совдепов и коммунистических ячеек немедленно и безоговорочно сдать полностью все продукты, причитающиеся с них по разверстке; несдавших немедленно арестовывать и препровождать для содержания в губернскую тюрьму до исполнения разверстки… За точность выполнения приказа отвечают губ—, уезд— и райпродкомиссары»[383].

Установки руководящих органов Советского государства на местах выполнялись с особым рвением. Примером может служить отчет Пензенского губпродкомитета наркому продовольствия Цюрупе от 23 января 1920 г. Губернский продорган докладывал центру, что все продукты в губернии получены благодаря «произведению нажима». Подчеркивалось, что работа проводилась на основе «милитаризации всего продовольственного аппарата». Сообщалось, что с 1 ноября 1919 г. были арестованы за невыполнение разверстки 177 членов сельских и волостных Советов, 2 райпродкомиссара. В «боевое задание» включались хлеб, зернофураж, сено, масличные семена, картофель. Отсутствие «достаточного количества вооруженной силы» определялось в качестве тормозящего фактора. Губпродкомитет рапортовал о налаженной схеме организации разверстки: «Если к сроку обществом, волостью разверстка не выполнена, арестовывается волостной сельский совет. В волость, общество вводится вооруженная сила, предъявляется ультимативное требование в порядке боевого приказа к выполнению всех ста процентов разверстки в кратчайший срок два—три дня, по истечении срока приступают к поголовной реквизиции, начиная таковую у кулацкого элемента, без оставления каких—либо норм, пока не будут собраны все сто процентов разверстки»[384].

Помимо продовольственной политики повсеместное недовольство в крестьянской среде вызвал переход Советского государства от добровольческого комплектования Рабоче—Крестьянской Красной Армии к всеобщей мобилизации в армию. Первоначально постановлением ВЦИК от 29 мая 1918 г. устанавливался принудительный набор в армию только беднейших крестьян[385]. Но уже в июне 1918 г. декретами СНК предусматривалась мобилизация в Красную Армию крестьян, «не эксплуатирующих чужого труда, возрастов 1893—1897 гг.»[386]. Таким образом, призыву в армию подлежали представители не только бедного, но и среднего крестьянства. Все военнообязанное население в возрасте от 18 до 40 лет бралось на учет, устанавливалась конская повинность. Причиной перехода от добровольческого набора в Красную Армию к всеобщей мобилизации являлся провал добровольного набора[387]: в июне—июле 1918 г. количество вооруженных сил Советской Республики составило всего 116 037 человек пехоты, 7 940 сабель. Возложенное на местные Советы формирование Красной Армии проходило медленно. Под видом добровольцев в армию вступало немало криминальных и авантюрных элементов, желавших извлечь из этого материальную выгоду. В результате небоеспособные и неорганизованные части занимались мародерством и грабежами населения. В результате перехода к принудительной мобилизации Красная Армия к 15 сентября 1918 г. насчитывала уже 452 509 человек[388]. В РККА был введен институт комиссаров – подобного органа в старой царской армии не было.

Крестьянскую войну в России большевистская власть развязала собственными военно—коммунистическими экспериментами. 20 мая 1918 г. председатель ВЦИК Я. М. Свердлов на заседании главного законодательного органа страны (между съездами Советов) поставил перед органами Советской власти задачу: «… мы должны самым серьезным образом поставить перед собой вопрос о расслоении в деревне, вопрос о создании в деревне двух противоположных враждебных сил», «противопоставления в деревне беднейших слоев населения кулацким элементам». Цель заключалась в том, чтобы «расколоть деревню на два непримиримо враждебных лагеря, … разжечь там… гражданскую войну…»[389]. Эта идея была определяющей в майских декретах, которыми вводилась продовольственная диктатура, централизация заготовок и распределения хлеба, создавалась продовольственная армия. Подобные действия были обусловлены большевистской стратегией – созданием в деревне политической и социальной опоры, которой раньше не было. Городские рабочие, безземельные крестьяне и сельская беднота противопоставлялись состоятельным крестьянам, или «кулакам» – деревенской «буржуазии». Данные задачи были поставлены ВЦИК всем Советам в деревне. Это были своеобразные инструкции для местных Советов.

Переломные эпохи рождают у части общества возвышенные надежды, устремления, стимулируют их на активные действия. Десятки миллионов людей, вовлеченные в революционный процесс, имели возможность получить новый социальный статус, ощущали психологическую сопричастность к революционным свершениям, приобщенность к созданию первого в мире справедливого общественного устройства. Подобное мироощущение пассионариев, превосходившее по силе влияния известную веберовскую протестантскую этику (по М. Веберу, основу успешной западной модернизации), вдохнуло энтузиазм первооткрывателей в широкие слои советского общества, особенно молодое поколение. В крестьянском сознании с центральной властью связывались надежды сакрального свойства (в крестьянских избах портрет Ленина нередко располагался среди икон), в то время как административные перегибы и жестокость воспринимались как проявления произвола со стороны местной власти. Большевистская политика создавала опору власти в деревне через комбедовцев, коммунаров, партийные и комсомольские ячейки. Но в условиях революции в деревне появлялось множество маргинальных личностей, разрушителей. В чекистских информационных сводках появлялись сообщения, что личный состав продотрядов нередко состоял из «шкурных элементов» (определение одной из сводок), спасающихся от фронта.

Социальный и политический раскол крестьянства инициировался властью большевиков сверху: после завоевания политического господства пролетарской власти в городе наступил черед деревни. Летом 1918 г. началась, по оценке Ленина, настоящая пролетарская революция в деревне как второй этап революции: выделение в деревне опоры в виде пролетарских и полупролетарских элементов, совместная с городским пролетариатом борьба против буржуазии в деревне[390]. Здесь и произошел перелом в общем революционном движении – размежевание пролетарской и крестьянской революций, объединенных воедино осенью 1917 г. общими тактическими интересами.

Создание комбедов (пролетарских организаций, как называл их Ленин) закрепило курс на раскол деревни. Комитеты бедноты (комбеды) были учреждены Декретом ВЦИК от 11 июня 1918 г. «Об организации и снабжении деревенской бедноты». На комбеды декретом возлагались задачи по учету продовольственных запасов крестьянских хозяйств, выявлению кулацких запасов и излишков продовольствия и помощи советским продовольственным органам в изъятии этих излишков; по охране и доставке изъятого хлеба на государственные ссыпные пункты; снабжению бедноты продовольствием за счет кулацких хозяйств, распределению сельскохозяйственного инвентаря и промышленных товаров; организации посевной и уборочной кампаний, охране посевов; борьбе с мешочничеством и спекуляцией хлебом. К концу 1918 года в 33 губерниях РСФСР было около 132 тыс. комитетов бедноты[391]. Волостные и сельские комитеты бедноты получили право распределения хлеба, предметов первой необходимости и сельскохозяйственных орудий. Чтобы реализовать полученное право распределения (точнее сказать – перераспределения экспроприированного), требовалось «изъять из рук кулаков» все перечисленное с помощью местных продовольственных органов. Декретные предписания создавали нормативное поле для всевозможных проявлений произвола на местах: во—первых, комбеды получили право самостоятельно определять «круг лиц», кому распределять; во—вторых, в ведение комитетов бедноты поступали особые запасы хлеба, предметов первой необходимости и сельскохозяйственных орудий, собранные местными продовольственными органами; в—третьих, комбеды могли распределять на льготных условиях все собранное среди деревенской бедноты по спискам, составленным самими же комитетами[392].

В октябре 1918 г. декретом ВЦИК был введен единовременный чрезвычайный 10—миллиардный налог. Раскладка налога производилась по губерниям. Согласно §6 декрета на комбеды совместно с местными Советами возлагалась раскладка налога по дифференцированному принципу: деревенская беднота освобождалась от него, середняк облагался небольшой ставкой, вся тяжесть налога ложилась на зажиточные слои деревни[393]. Но на практике повсеместно чрезвычайный налог взимался комбедами произвольно и насильственными методами. Так, в Пензенский губком РКП (б) поступило заявление крестьян Керенского уезда о произволе при взимании чрезвычайного налога: «При взыскании наложенной контрибуции по чрезвычайному налогу на нас наложили: на Палагину 10 000 рублей и Марунину 3000 рублей, каковые деньги за неимением их внести не могут, ибо мы вдовы. Нас посадили в холодную комнату. Оттуда вызывали по очереди арестованных в соседнюю комнату и избивали поодиночке. Стоны, крики истязаемых мы хорошо слышали… Меня же, Палагину, когда вызвали в пустую комнату, стали ругать и издеваться надо мной, так, секретарь волостного совета Илья Богатырев вынул револьвер, заставил меня разинуть рот и, нацелившись в меня, стал взводить и опускать курок, говоря: „Если не заплатишь, то застрелю“. Меня же, Марунину, вывели ночью в одной нижней рубашке босой на двор, закинули рубашку на голову, а Николай Дьячков угрожал убить меня, вставив револьвер мне в грудь. Всеми этими издевательствами руководил военный волостной комиссар Субботин, бывший стражник, секретарь волостного совета Богатырев, ранее служивший волостным писарем, истративший около 25 000 рублей денег. Теперь они записаны в комитет коммунистов—большевиков. В этих бесчинствах участвовал волостной комитет бедноты. Уездный совет обо все этом знал… За неграмотностью и по личной просьбе Палагиной и Маруниной расписался Тимофей Марунин»[394]. Проведенное по заданию губкома расследование показало, что пострадавшие лица – бедняки, а все указанные в заявлении факты действительно имели место.

Власть многое позволила комбедам, ведь на них была возложена функция продвижения пролетарской революции в деревню. Руководители большевистской партии усвоили уроки Великой Французской революции, не создавшей серьезной социальной опоры и похороненной крестьянской «Вандеей» в 1790—е годы. Неслучайно Ленин характеризовал комбеды как переходную ступень: на практике деятельность этих органов выходила далеко за рамки декретных предписаний: на первый план выходила политическая роль комбедов. Фактически они стали органами диктатуры пролетариата в деревне: комбеды занимались экспроприацией зажиточных собственников (классовых врагов), конфискацией средств производства, организацией коллективных сельскохозяйственных предприятий – артелей и коммун, мобилизацией крестьян в Красную Армию, «зачисткой» местных Советов от зажиточных элементов и формированием новых.

Революционная инициатива комбедов нередко перехлестывала через всякие пределы. Одним из подобных свидетельств являлась жалоба, поступившая Ленину от его земляков из Симбирской губернии. Крестьяне деревни Медяны Чимбелеевской волости Курмышского уезда в телеграмме Ленину от 8 февраля 1919 г. возмущались действиями комитета бедноты в своей родной деревне: комбед «произвольно ввел национализацию женщин, распоряжаясь судьбой молодых женщин деревни, отдавая их своим приятелям, не считаясь ни с согласием родителей, ни с требованием здравого смысла. Протестуя против грубого произвола комитета, настойчиво просим срочного распоряжения отмены действия комитета и привлечения виновных к революционной ответственности». Жалоба земляков не оставила Ленина равнодушным к описанному «обобществлению»: 10 февраля в адрес Симбирского губисполкома была направлена телеграмма Ленина с требованием скорейшей проверки жалобы крестьян деревни Медяны: «Немедленно проверьте строжайше, если подтвердится, арестуйте виновных, надо наказать мерзавцев сурово и быстро и оповестить все население. Телеграфируйте исполнение»[395]. «Человеческий материал», вдохновленный революционной ломкой, далеко не всегда соответствовал идеалам строителей нового общества.

VI Всероссийский Чрезвычайный съезд Советов, состоявшийся в ноябре 1918 г., возложил на комбеды организацию и непосредственное проведение перевыборов всех волостных и сельских Советов. В это же время Ленин заявил: «мы сольем комбеды с Советами, мы сделаем так, чтобы комбеды стали Советами»[396]. В ленинской трактовке это означало констатацию переломного момента в политической ситуации в деревне: организация и проведение перевыборов новых Советов под контролем комбедов позволили пролетарской власти трансформировать сельские Советы в «органы классового господства, органы пролетарской власти в деревне» – в декабре 1918 г. повсеместно появились, по словам Ленина, «правильно выбранные Советы»[397]. Новые сельские Советы могли служить передаточным звеном партийной воли. Комбеды, как «временные органы», выполнив возложенные на них политической функции, были уже не нужны.

Советская власть решительно повернула в сторону национализации земли, отказываясь от прежних вынужденных «уступок» и «эсеровских» законов о социализации земли. 14 февраля 1919 г. ВЦИК принял «Положение о социалистическом землеустройстве и о мерах перехода к социалистическому землевладению». Согласно статьи 1, «вся земля в пределах РСФСР, в чьем бы пользовании она ни состояла, считается единым государственным фондом», а из статьи 4 следовало, что в основу землеустройства должно быть положено стремление создать единое производственное хозяйство, «снабжающее Советскую Республику наибольшим количеством хозяйственных благ при меньшей затрате труда»[398]. Хотя на практике нельзя было сразу же осуществить задуманное, но подлинные цели в данном вопросе были определены. Процесс национализации земли законодательно оформил отношения государства с крестьянами не как с собственниками, а как с пользователями государственной земли, обязанными отдавать государству хлеб по твердым ценам (то есть установленным государством) в соответствии с государственной монополией государства на хлеб.

В августе 1918 г. в России, по данным, которыми оперировал Ленин, существовало около 15 млн крестьянских хозяйств: из них около 10 млн бедноты (около 67%), около 3 млн среднего крестьянства (20% крестьянства), не более 2 млн зажиточных (примерно 13%)[399]. В данном случае, вероятно, Ленин не учел динамики в структуре крестьянства, которая произошла в ходе революции – осереднячение деревни, соответственно сокращение доли как бедных, так и богатых крестьян. Приведенный уровень доли бедноты – 2/3 всего крестьянства (одновременно заниженная доля середняка) – могли служить для политической иллюстрации широты социальной опоры пролетариата в деревне (или многочисленности «полупролетариата»), но никак не статистическими показателями. Одновременно – оправданием ленинской политической тактики на конкретном этапе – в этот период «соглашения» с крестьянством (или «нейтрализации», по марксизму). Через полгода, в марте 1919 г. тактика поменялась на «союз» со средним крестьянством, с этого времени данная группа стала называться «многочисленным и сильным», «многомиллионным» слоем[400].

Из приведенных выше ленинских данных о структуре общества (в октябре 1919 г. оно состояло из 20% пролетариата, 75% мелкой буржуазии (в том числе: 30% – бедных крестьян, 30% – средних, 15% – богатых), 5% капиталистов) несложно вывести пропорции по трем группам внутри крестьянского населения: получится 40% бедноты, 40% среднего и 20% богатого крестьянства (соотношение 4:4:2)[401]. Отметим, что уже в декабре 1919 г. Ленин приводил следующие данные по России: на 50 млн населения приходилось 20 млн бедных крестьян (40% всего населения России), 15 млн средних крестьян (30%), 4 млн богатых крестьян (8%)[402]. Если подсчитать процентное соотношение внутри 39 млн крестьянства, получится следующее распределение: к бедным крестьянам относилось 51,3% крестьян, к средним – 38,5%, к богатым – 10,2%. В показателях с временной разницей в один месяц доля средних крестьян сократилась незначительно, доля бедноты увеличилась более чем на 11%, доля богатого крестьянства соответственно сократилась вдвое. Разночтения в приведенных показателях, конечно, могут быть объяснены ссылками на неточности в статистических подсчетах (статистики в условиях Гражданской войны не существовало), однако эти данные могут быть истолкованы как интерпретация определенной тенденции, соответствующей текущим политическим установкам. По оценкам советских статистиков, в 1920 г. соотношение групп крестьянства выглядело следующим образом: бедняки составляли 35—40%, середняки – 55—60%, кулаки – 3%[403]. К концу противоборства с белыми кулак стал явлением редким для деревни: часть ушла с белыми, другая была уничтожена. В условиях политики военного коммунизма бывшие зажиточные крестьяне потеряли значительную долю собственности и материального состояния.

Критерий для определения кулака разработан не был[404]. Образ деревенской «буржуазии» может быть представлен следующим образом: относительно немногочисленная группа[405], относительно состоятельные (для России) крестьяне, имевшие больше земли и средств производства, время от времени (в основном в период полевого сезона) нанимавшие одного или несколько батраков, среди которых могли быть, например, нуждающиеся родственники или соседи. Форма расчетов за работу могла быть различной, в том числе натуральной в различных видах. Наниматель мог, к примеру, вспахать землю безлошадному односельчанину. Крепкий хозяин, как правило, имел особый авторитет в крестьянском сообществе, был знающим и разбирающимся во многих вопросах. В условиях укрепления общинных отношений в крестьянском сообществе в послереволюционные годы былое влияние кулака на сельское общество отошло в область преданий.

Определение Ленина сводилось к формулировке: кулак – тот, кто живет чужим трудом, грабит чужой труд и использует в своих интересах условия нужды. Средний же крестьянин – тот, кто не эксплуатирует и сам не подвергается эксплуатации, живет мелким хозяйством, своим трудом. Таким образом, отличие заключалось в вопросе об эксплуатации чужого труда[406]. Провести разграничение по данному критерию на практике далеко не всегда реально, учитывая особенности крестьянского хозяйствования в России. Отношения, возникавшие внутри крестьянского сообщества, в большей степени характеризовали тип отношений экономической зависимости, нежели эксплуатации. Например, нуждающийся крестьянин, получив у более обеспеченного соседа ссуду зерном в трудное время перед урожаем, мог по собственной инициативе наняться к последнему для отработки долга. Во времена невзгод крестьянину не к кому было обратиться, кроме как к зажиточному односельчанину: ожидать помощи от государства не приходилось.

Как до революции, так и после 1917 г. не было возможности отличить середняка от кулака по каким—либо объективным экономическим или социальным признакам. Неопределенность социального статуса порождала произвол. Неслучайно даже Ленин, настроенный непримиримо к кулакам, предупреждал: не все 2 миллиона кулаки[407], богатый крестьянин может быть очень зажиточным, но не кабальщиком (то есть не эксплуататором)[408]. Определяя, кто был представителем «буржуазии» в деревне, руководствовались признаками политическими, а не экономическими: кто возражал большевикам, тот объявлялся кулаком. В классовом лексиконе появилось новое слово – «подкулачник». Таким уродливым словцом клеймили тех крестьян (иногда даже самых бедных), кто возражал против административного произвола власти. Создание мифа о многочисленном и сильном классе «кулаков» имело политическую подоплеку[409].

Среди бедняков встречались разные люди: кто—то бедствовал вследствие объективных причин, но немало было бедных по причине собственной лености, пьянства, неумелости. Благодаря покровительству власти беднота получала значительные преимущества в виде целого ряда льгот и привилегий, нередко ставивших их в лучшее положение, чем середняков. В деревню вернулась часть рабочих крестьянского происхождения, а также отходников, расчитывавших получить землю в родном селении. Эти безлошадные бедняки восполняли отсутствие необходимого сельскохозяйственного инвентаря за счет реквизиций «излишков» скота и орудий труда у зажиточных крестьян. Вернувшиеся в деревню рабочие, отходники, демобилизованные солдаты, повидавшие мир, овладевшие грамотой, становились активистами комбедов, продотрядов, сельских Советов.

Обложение крестьянства основывалось на разделении по группам: богатое крестьянство, как требовал Ленин, подлежало обложению «сильному», среднее крестьянство – «мягкому», бедное не облагалось. При этом требовалось процент бедноты «подогнать не менее 40%», среднее не менее 20%[410]. Опять же в данном случае Ленин ориентировался на пресловутое классовое «большинство» «полупролетариев». «Сильному» обложению, таким образом, подлежали оставшиеся 40%, то есть не только зажиточные крестьяне, но и практически половина среднего крестьянства. Натуральный (или продовольственный) налог был установлен декретом ВЦИК от 30 октября 1918 г. «Об обложении сельских хозяев натуральным налогом в виде отчисления части сельскохозяйственных продуктов». Обложение крестьянских хозяйств исчислялось с излишков и определялось по размерам площади посева и количеству голов скота. Ставки устанавливались по прогрессивной шкале и дифференцировались в зависимости от размеров посевной площади, числа членов семьи и количества голов скота. В условиях хронического продовольственного кризиса на практике натуральный налог не был осуществлен и заменен в 1919 г. продразверсткой.

Механизм машины военного коммунизма по сути своей работал на собственную самоликвидацию. Власть объявила: кулак – враг, которого необходимо уничтожить. Кулак уничтожается, его хлеб изымается. Что дальше? Где взять хлеб? Остается середняк, у которого могут быть какие—то излишки. Больше взять хлеб негде. Очередь доходила до середняка. Мог ли после этого середняк считать себя союзником пролетариата, о чем объявила власть на VIII съезде большевистской партии в марте 1919 г.? Тем более, когда объявлен «крестовый поход за хлебом». Владельцы хлеба, имевшие излишки и не вывозящие их на ссыпные пункты, причислялись к врагам народа, подлежали суду и заключению, конфискации всего имущества[411]. В годы военного коммунизма массовым явлением стало самогоноварение как специфический способ сокрытия зерна от изъятия[412] посредством переработки его в популярный народный продукт, являвшийся надежным средством крестьянского обмена: в деревнях наблюдалось массовое пьянство. Самогоноварением в основном занималась беднота с целью получения заработка.

Постановлением Наркомата продовольствия в январе 1919 г. был утвержден порядок разверстки общегосударственного плана сбора зерновых продуктов в стране. Плановые задания по продразверстке изначально формировались произвольно. Базовым нормативом заданий для Народного комиссариата продовольствия служил общий объем продовольствия, необходимого для потребления городов и армии. Задания исчислялись на основе погубернских данных прошлых лет о размере посевных площадей, урожайности, запасах. Учет реальных возможностей производителей отодвигался на задний план. Получили официальный статус термины «выкачка хлеба», «отчуждение хлеба». Цифры разверстки, установленные на основании зачастую устаревших или неверных сведений, распределялись до уборки урожая по губерниям, уездам, волостям и селениям, а затем между отдельными крестьянскими хозяйствами. Не учитывались объективные факторы – засуха, неурожай. Помимо разверстки, установленной Наркоматом продовольствия, губернские продовольственные комитеты на основании декрета Совнаркома от 11 января 1919 г. получили законное право самостоятельно «прибавить» к плану государственной разверстки количество хлеба и фуража, необходимое для обеспечения неимущего местного населения.

Сельские хозяева, не сдавшие к установленному сроку причитающееся количество хлебофуража, по закону подвергалось безвозмездному принудительному отчуждению обнаруженных у них запасов, за сокрытие которых применялись «суровые меры», вплоть до конфискации имущества и лишения свободы[413]. Механизм разверстки порождал недовольство и неприятие продовольственной политики в крестьянской среде. Основой для губернских властей служила статистика 1917 г. (других данных не было), не учитывались последствий Гражданской войны на хозяйстве местного края. В волостях разверстка между домохозяевами раскладывалась произвольно.

Хлебородные губернии страдали больше других: именно на них выпадали основные продовольственные поставки. Там, где зерна всегда было в достатке, появился дефицит хлеба: следствием безжалостной продразверстки стало падение объемов производства. Система продразверстки была неэффективна, восполняя собственные издержки жестокостью методов выполнения заданий под давлением сверху, не считаясь ни с чем. Установленные задания повсеместно не выполнялись: выполнение плана на 60—70% считалось высоким показателем. В частности, в Казанской губернии к 1 марта 1919 г. разверстка оказалась выполнена лишь на 25%. Уфимская губерния, одна из ведущих производящих губерний, за весь заготовительный период 1919 г. дала лишь 30% хлебной разверстки и 12 – 15% мясной, процент заготовки других видов продовольствия оказался ничтожен[414]. Одной из причин хронического невыполнения планов разверсток являлось отсутствие точной статистики о реальном экономическом положении крестьян, в результате разверстки повсеместно оказались невыполнимыми. Решением VII Всероссийского съезда Советов в декабре 1919 г. перечень обязательной разверстки, распространявшийся до этого времени на заготовки хлеба и мяса, был распространен на другие продукты сельского хозяйства[415]. Продорганы устанавливали масляную, яичную, молочную, картофельную и другие виды разверстки – в конце 1920 г. под разверстку попадали почти все сельскохозяйственные продукты. Уже в декабре 1919 г. Ленин заявил: советская власть научилась применять разверстку, что в его понимании означало заставлять отдавать государству хлеб без эквивалента[416] (курсив автора). В 1918—1919 гг. было собрано 107,9 млн пудов хлеба и зернофуража, в 1919—1920 гг. – 212,5 млн пудов, в 1920—1921 гг. – 367 млн пудов[417]. Рост объема собранной продразверстки не являлся показателем ее эффективности: в ходе Гражданской войны территория Советской Республики прирастала новыми житницами – Сибирью, Украиной, Доном, Кубанью, Северным Кавказом.

Получение государством хлеба «по твердым ценам» подразумевало, по оценке самого Ленина, ссуду от крестьянства, вынужденного отдавать свой товар (хлеб) за «простую цветную бумажку» в виде кредитного билета вместо промышленных товаров. По Ленину, это некий нравственный императив для крестьянина как «человека труда» – антипод «спекулянта», «торгаша». Тем не менее нельзя было не признать: цветная бумажка не есть эквивалент хлеба. Оставалось опять ограничиться обещанием (напомним, в октябре 1917 г. тоже обещали): поскольку промышленных товаров нет у пролетарского государства, рабочий свой долг вернет крестьянину сторицей, когда восстановится промышленность[418]. Отметим: кредитором объявлялся рабочий, а не государство—должник, которое получало ссуду по своим ничего не стоившим цветным кредитным «бумажкам».

В 1920 г. А. И. Рыков повторил и дополнил ленинскую установку: поскольку товарного фонда в распоряжении государства нет, необходима принудительная ссуда (подчеркнем своеобразие терминологии: разве ссуда (синоним – заем) может быть принудительной? – авт.) в виде крестьянского хлеба. До восстановления промышленности (подразумевалось – создания товарного фонда), путь принудительной заготовки рассматривался как единственно правильный. Иного выхода, кроме продовольственной разверстки, Рыков не видел: по его словам, если кто—то из крестьян этого не понимал, у Советского государства не было иного выхода, как применение государственного принуждения. «В случае надобности» допускалось использование вооруженной силы. Целесообразность жестких (и одновременно жестоких – «при необходимости») мер оправдывалась оригинальным объяснением: во—первых, распространением разверстки только на излишки хлеба, в результате чего крестьянину, по утверждению Рыкова, оставлялось больше, чем он сам когда—либо потреблял; во—вторых, условием использования займа «во имя сохранения завоеваний революции» по назначению – для подъема промышленности и создания товарного фонда, распределяемого полностью между рабочими и крестьянами всей страны[419]. Представление, что чем больше крестьянин произведет, тем больше можно будет у него взять, опровергалось логикой реальной действительности: крепкий хозяин, наоборот, сеял и собирал минимально (или совсем ничего) сверх необходимого для удовлетворения нужд собственного хозяйства. Мнение о том, что крестьянство давало хлеб в «ссуду» государству бесплатно, поскольку осознавало необходимость помочь стране Советов выиграть великую классовую битву, является идеологическим мифом большевистской власти. Конструкция «принудительной ссуды» с использованием насилия, в том числе вооруженной силы, в эту схему никак не вписывается. Из—за низких государственных («твердых») цен население скрывало излишки хлеба.

Идея Троцкого о «милитаризации труда» воплотилась в обременительной для крестьян трудовой повинности[420]. В отношении крестьянства трудовая повинность стала применяться с самого начала Гражданской войны для удовлетворения запросов и нужд Красной Армии. Крестьяне прифронтовой полосы привлекались к подвозу снаряжения и боеприпасов, вывозу раненых, эвакуации имущества советских предприятий и учреждений. По трудовым мобилизациям крестьянство участвовало в различных видах работ по оказанию помощи железнодорожному транспорту. 10 октября 1918 г. был принят декрет СНК «О трудовой повинности по расчистке снеговых заносов». Местным Советам предоставлялось право призывать для работы по расчистке снега мужчин в возрасте от 18 до 45 лет с необходимым числом подвод и лопат. 25 декабря 1918 г. Совет Обороны принял постановление «О борьбе со снежными заносами», в котором усиливалась личная ответственность председателей сельских волостных и уездных Советов за мобилизацию рабочей силы для очистки путей от снега. Для обеспечения выполнения нарядов местным Советам предоставлялось право прибегать к помощи военной силы. Для оказания помощи транспорту крестьянство привлекалось также к ремонту путей, строительству новых линий, восстановлению разрушенных мостов, разгрузке вагонов.

На протяжении всех военных лет в крестьянских хозяйствах беспрерывно проводились изъятия лошадей и обозного инвентаря. Только за 1918—1919 гг. по мобилизации и закупкам для Красной Армии от населения было получено 441 428 лошадей, большое количество повозок, саней, комплектов упряжи. 18 августа 1919 г. был принят декрет «Об организации гужевого дела на местах». Гужевая повинность вводилась для перевозок военных топливных, продовольственных и других государственных грузов в города, а также для подвоза их к железным дорогам, пристаням и другим приемным пунктам. Трудгужповинность проводилась по существу по принципу продразверстки. К ней привлекались хозяйства, владевшие лошадьми. Она распространялась на мужчин непризывных возрастов от 35 до 50 лет и женщин от 18 до 40 лет. За годы Гражданской войны крестьянство выполнило огромный объем работ по заготовке и вывозу дров. В 1918—1919 гг. заготовки составили 4,2 млн куб. сажень. Принудительные мобилизации крестьян для выполнения трудовой и гужевой повинностей подрывали крестьянское хозяйство и нередко вызывали с их стороны противодействие, вплоть до открытых вооруженных восстаний[421]. Семьи красноармейцев нередко лишались льгот при выполнении трудовой повинности, поскольку основное мужское население призывного возраста было мобилизовано в Красную Армию.

В соответствии с Декретом Советского правительства «О порядке всеобщей трудовой повинности» от 29 января 1920 г. все трудящееся население привлекалось к обязательному выполнению различных видов повинности: топливной, сельскохозяйственной, строительной, дорожной, продовольственной, снеговой, гужевой, для борьбы с последствиями стихийных бедствий. Наряды по выполнению трудовой повинности выполнялись под административным давлением. При необходимости мог быть мобилизован хозяйственный инвентарь крестьян. В качестве выполнения трудовой повинности крестьяне часто привлекались к сельскохозяйственным работам в коллективных и государственных хозяйствах. Уклонение от выполнения повинности грозило административными санкциями, временным арестом, судом или даже ревтрибуналом[422]. В среднем на крестьянское хозяйство в Европейской России в 1920/1921 хозяйственном году приходилось по 31 дню работы по мобилизации с лошадью и по 30—40 дней без лошади, а в местах массовых лесозаготовок или перевозки военных или продовольственных грузов число дней трудовой и гужевой повинности было еще больше[423]. В страдную пору сельскохозяйственных работ это было губительно для крестьянского двора.

Выражением троцкистской идеи о «милитаризации хозяйства» являлось появление 8 трудовых армий – военизированных формирований Красной Армии, использовавшихся в 1920—1922 гг. Советской властью для решения хозяйственных проблем, с сохранением их армейской структуры. Трудовые армии начали создаваться с января 1920 г. для проведения срочных мероприятий по восстановлению разрушенного войной народного хозяйства путем перевода воинских соединений (армий) на трудовое положение и объединения резервных и запасных войск. Численность трудармий достигала 2,5 млн красноармейцев. Бойцы трудовых армий широко привлекались к проведению сельскохозяйственных работ.

15 января 1920 г. Совет Рабочей и Крестьянской Обороны принял постановление о реорганизации 3—й армии Восточного фронта в 1—ю революционную армию труда. Политбюро ЦК РКП (б) 17 и 18 января, обсуждая вопрос об использовании воинских частей на хозяйственном фронте, одобрило это начинание Совета Обороны. Вскоре подобный опыт был распространен на другие армии: в 1920 г., кроме 1—й Трудовой, были сформированы еще семь трудовых армий (Уральская, Украинская, Кавказская, Петроградская, 2—я Особая железнодорожная, 2—я революционная, Донецкая)[424]. Но война с Польшей и развитие военных действий против Врангеля заставили перевести трудовые армии снова в боевое состояние (кроме 1—й, которая была ликвидирована в 1921 г.).

Председатель Реввоенсовета Республики Троцкий, под впечатлением своей поездки на Урал в январе – феврале 1920 г., где получил полную информацию о масштабах и причинах крестьянского недовольства продразверсткой (масштабы одного лишь «вилочного восстания» не могли не впечатлять), под влиянием наблюдений над жизнью крестьян на Урале внес в конце февраля 1920 г. в ЦК РКП (б) предложения по изменению продовольственной и земельной политики. Троцкий обосновывал свои предложения издержками продовольственной политики государства: сокращением посевных площадей из—за незаинтересованности крестьянина в обработке земли, изъятии у крестьян «излишков» сверх потребительной нормы. В результате крестьянин ограничивался производством лишь для потребности собственной семьи. Стремительный рост натуральных хозяйств подрывал, по Троцкому, «основу продовольственной политики, построенной на извлечении излишков». Возникала угроза потери источника продовольственных ресурсов. Никакой реквизиционный аппарат не был в состоянии решить данную проблему: политика уравнительной реквизиции по продовольственным нормам, круговой поруки при ссыпке и уравнительного распределения продуктов промышленности, по оценке Троцкого, грозила подорвать хозяйственную жизнь страны.

В этой связи Троцкий информировал ЦК партии о необходимости замены изъятия излишков продовольствия определенным процентным отчислением как своего рода подоходно—прогрессивным налогом (впоследствии данная формулировка трансформировалась в продовольственную разверстку хлебным налогом и введение товарооборота – так выглядело убедительнее). Предложения Троцкого (по его словам, крайне осторожные) содержали также положения о большем соответствии между выдачей крестьянам продуктов промышленности и количеством полученного крестьянского хлеба, о частичной расплате с крестьянами промышленной продукцией за поставляемое ими сырье, топливо и продовольствие. Указанные меры предлагалось осуществить в земледельческих районах (Сибирь, Дон, Украина). В годы Гражданской войны Троцкий, непосредственно занимаясь военными делами, имел возможность, по его собственному утверждению, хорошо изучить в районах военных действий нужды и психологию выходцев из деревни, одетых в солдатские шинели, которые составляли большинство в армии. Позднее Троцкий объявил, что его предложение было попыткой добиться отказа от военного коммунизма и перехода к новой экономической политике более чем за год до ее реального начала – таким образом было заявлено право на авторство нэпа (тем более, по словам Троцкого, Ленин в то время был непримиримым противником подобного поворота – предложение было отвергнуто большинством в ЦК). Троцкий писал в автобиографии: ему стало ясно, что методы военного коммунизма исчерпали себя – для восстановления хозяйства необходимо ввести элемент личной заинтересованности, то есть восстановить внутренний рынок.

Однако есть основания для сомнений в искренности Троцкого. Основной акцент в его предложениях сделан на «усиление тенденции» в сторону коллективизации сельского хозяйства, особенно в центральных губерниях страны. В этой связи выдвигались предложения дополнить принудительную разверстку по сбору зерна принудительной разверсткой по запашке и обработке земли, а также организовать широкую сеть совхозов. Необходимость предложенной Троцким относительной либерализации продовольственной политики в отношении крестьянства рассматривалась как временная мера – «до тех пор, пока не сможем центр тяжести продовольственной политики перенести на совхозы и общественную запашку»[425]. Приукрашенная поздняя интерпретация Троцким своих предложений противоречит его собственному первоначальному тезису: поскольку переход на рыночные отношения был отвергнут партийным руководством, Троцкий требовал (от себя в том числе) систематического проведения прежних «военных» методов, чтобы добиться реальных успехов в организации хозяйства[426].

Большевистское объяснение – получить у крестьянства продовольственные авансы и хозяйственные ссуды под ценности, которые пролетариат только намеревался создать – звучали неубедительно для прагматичного крестьянина, привыкшего надеяться на собственный труд[427]. Следует отметить, что А. И. Рыков весной 1921 г. опроверг собственные утверждения (заодно и ленинские) годичной давности (точнее сказать – признал совершенно обратное): мелкие собственники в условиях реквизиций хлеба при разверстке не видели никакого интереса в расширении своих хозяйств. Поэтому сокращение крестьянского хозяйства было неизбежным выходом и выводом для них из той продовольственной политики, которая проводилась Советской властью. Крестьянин стоял перед перспективой отдачи государству почти всего заработанного собственным трудом либо даром, либо за ничтожное вознаграждение. Количество посевов и качественный уровень сельского хозяйства настолько понизились, что даже при условии изъятия всех излишков из деревни их не хватило бы для того, чтобы прокормить жителей городов и армию[428].

Насильственное запрещение торговли в стране миллионов мелких товаропроизводителей негативно сказалось на хозяйстве середняка, ставшего центральной фигурой в деревне. Ответом на провал военно—коммунистической политики производства и распределения продовольствия и товаров широкого потребления стало своеобразное социально—экономическое явление – мешочничество как система народного самоснабжения. Товарообменом между промышленными и сельскохозяйственными регионами были вынуждены заниматься десятки миллионов простых россиян. Среди мешочников преобладали крестьяне. «Мешочничество по нужде» приобрело в 1917 – 1921 гг. массовый характер. Оно распространилось на все группы крестьянства (особенно среднее), на все территории страны. Организованные мешочнические компании имели дело с крестьянскими обществами, особенно с кооперативами, приобретая продовольствие оптом. Мешочники из северных российских губерний доставляли хлеб из Тамбовской, Владимирской и других производящих губерний. Продовольствием дело не ограничивалось: мешочничество удовлетворяло также потребности крестьян в товарах широкого потребления в результате нелегального товарообмена между городом и деревней: крестьянство получало мануфактуру, нитки и иголки (своеобразная «валюта» времен Гражданской войны), соль, сахар, спички, зажигалки и кремни к ним, обувь, галоши, керосиновые лампы и ламповые стекла, парфюмерию. Зажиточное крестьянство определяло спрос на одежду, граммофоны, предметы мебели.

Монополизация продовольственного дела, как задача огромной трудоемкости, предполагала наличие организованного и отлаженного государственного механизма. Вследствие этого Советское государство оказалось не в состоянии провести в жизнь хлебную монополию, поскольку его не имело. Зерно, доставленное крестьянами на ссыпные пункты, зачастую сваливалось на землю и подвергалось порче под открытым небом. Подобное отношение властей не могло не вызвать возмущения со стороны крестьян. Государственные продорганы наталкивались на ожесточенное сопротивление деревни, хорошо оснащенной после мировой войны и революции вооружением, а также со стороны местных Советов (уездных и волостных). Заградительные отряды часто использовались в качестве хлебозаготовительных.

Затраты государства, связанные с заготовкой крестьянского хлеба (изъятием зерна и продовольствия у крестьян) и доставке его в города оказывались непомерно высоки: на современном экономическом лексиконе это означало нерентабельность всего государственного предприятия. Острейшую форму приобрела проблема доставки продовольствия: государственная транспортная система оказалась близка к состоянию коллапса. Доставка государством, особенно на дальние расстояния крупных партий продовольствия, продовольственных эшелонов становилась трудноосуществимой, практически военной операцией. В пути возникало множество проблем, с которыми власть справиться была не в состоянии: в частности, организовать надежную охрану эшелонов, обеспечить погрузку и разгрузку вагонов. Значительных средств требовало содержание продовольственных и заградительных отрядов.

Советское правительство стремилось искоренить мешочничество. В январе 1918 г. появилась всероссийская чрезвычайная комиссия по продовольствию во главе с Л. Троцким. В качестве «продовольственных диктаторов» зарекомендовались также А. Цюрупа, Г. Орджоникидзе, И. Сталин, А. Шлихтер. В борьбе с мешочничеством использовалась военная сила в виде заградительных отрядов – специальных формирований, выставлявшихся на железнодорожных станциях, пристанях, дорогах для охраны продовольственных и других заготовок советского государства и борьбы с мешочничеством и спекуляцией. Отряды создавались продовольственными органами, а также местными властями. Заградительные отряды производили конфискацию продовольствия, превышающего установленные нормы провоза (20 фунтов на человека). Особенное развитие отряды получили после декрета ВЦИК и СНК от 13 мая 1918 г. «О чрезвычайных полномочиях народного комиссара по продовольствию» и декрета ВЦИК от 27 мая 1918 г. «О реорганизации комиссариата продовольствия и местных продовольственных органов». Заградительные отряды выставлялись частями Продармии и были небольшими (по пять—десять человек). В декабре 1918 г. Наркомпрод потребовал от всех местных органов снять заградотряды, кроме отрядов Наркомпрода и губпродкомов. С мая 1919 г. заградотряды вошли в состав войск ВОХР (Внутренней охраны республики), с сентября 1920 г. – войск ВНУС (Внутренней службы)[429]. Несмотря на деятельность заградительных отрядов, в 1918—1919 гг. из 26 губерний РСФСР мешочниками было вывезено около 66 млн пудов хлеба – 41% всего поступившего в города хлеба. Всего в годы Гражданской войны мешочниками было доставлено в города около 50% всего продовольствия[430].

В начале 1918 г. Советское государство предприняло попытку наладить взаимоотношения с крестьянством на принципах товарообмена. С этой целью Наркомпрод начал разработку общегосударственного плана организации товарообмена. Этот план был одобрен Советским правительством 25 марта. Декрет Совнаркома «Об организации товарообмена для усиления хлебных заготовок» возлагал на Наркомпрод проведение масштабной товарообменной операции, определение порядка и норм выдачи промышленных товаров в обмен на продовольственные. Наркомпрод намеревался установить прочную хозяйственную связь с деревней посредством отправки огромных запасов промышленных товаров, добытых посредством «экспроприации экспроприаторов». Намечалось за каждые четыре вагона зерна давать крестьянам по три вагона промышленных изделий – в два раза больше, чем крестьяне получали в довоенные годы. Однако к апрелю 1918 г. из предполагавшейся заготовки методом товарообмена в 120 млн пудов хлеба было обменяно на промышленные товары у крестьян лишь 0,4 млн пудов[431].

В период шумной кампании товарообмена сотни маршрутных эшелонов с предметами ширпотреба на огромную сумму в 1,2 млрд рублей были двинуты в хлебные районы, прежде всего в Сибирь и на юго—восток России. Однако военно—коммунистическое мероприятие советской власти с треском провалилось. Около 80% товаров, предназначенных для обмена на хлеб, были потеряны. В общей сложности в деревню весной 1918 г. отправили 400 млн аршинов тканей, 2 млн пар галош, 200 тыс. пар кожаной обуви, 17 млн пудов сахару; взамен государство получило до смешного мало – 400 тыс. пудов хлеба. На железнодорожных станциях возникали пробки из эшелонов с товарами, предназначенными для обмена на продовольствие. Нередко в местах прибытия вагоны не разгружались месяцами. В растаскивании промтоваров приняли участие до 6 тыс. крестьян и мешочников, специально приехавших на сотнях подвод из соседних населенных пунктов. «Акция» приобретала черты организации: деревни оповещали одна другую посредством посылки гонцов[432]. Оставшиеся нерасхищенными 20% товарообменных фондов попытались использовать следующим образом: крестьянам было предложено отправиться на личных лошадях и подводах за 20—30 верст к складам продовольственных комитетов, ссыпать там хлеб и взамен получить «квитки», с ними поехать за десятки верст в уездный город и, отстояв три—четыре часа у кассы, забрать деньги – «керенки», на которые можно было купить предметы ширпотреба. Разумеется, крестьяне уклонялись от подобного «товарообмена»[433]. В системе распределения преимущества системы франко—амбар не смогли заменить франко—станцию.

Следует подчеркнуть важное обстоятельство: провал товарообмена обнаружился еще до того, как Советская власть потеряла многие хлебородные районы, занятые белыми. Показательно, что в губерниях Поволжья Советское государство заготовило в 10 раз меньше зерна, чем царское министерство земледелия в 1916 г.[434]. Не помогло наделение решением ВЦИК наркома продовольствия чрезвычайными полномочиями, включая право отменять решения местных Советов, подключение подразделений ЧК, транспортных чрезвычайных комиссий. К примеру, ВЧК была серьезно обеспокоена, когда 24—26 мая 1919 г. на станции Инза Владимирской губернии скопилось до 15 тысяч мешочников. Собрав митинг, мешочники требовали выделения паровоза. На ликвидацию недовольства был направлен отряд ВЧК[435]. Сил у власти хватало только на проведение политики по принципу «отнимать и делить». Продовольственная армия, сложившаяся к середине 1918 г., формировалась из хорошо вооруженных отрядов, осенью отдельные отряды стали сводиться в крупные соединения. В 1920 г. Продовольственная армия была выведена из подчинения Наркомпрода и передана в ведение чрезвычайных органов.

В конце 1920 г. – начале 1921 г. политика военного коммунизма, как метод ускоренного перехода к коммунистическим началам производства и распределения, достигла кульминации в Советской России. После победы над белыми, т.е. после завершения важнейшего этапа Гражданской войны, связанного с ликвидацией военных фронтов, продразверстка была не только сохранена, но и распространена, помимо продовольственных культур, на все основные виды сельскохозяйственного сырья. Одновременно в стране осуществлялось завершение национализации всей промышленности в городе и деревне, включая мелкую (постановление ВСНХ от 29 ноября 1920 г.). Под это постановление в деревне попадали мелкие предприятия с числом работников не менее 5 человек (мельницы, кустарные промыслы, кузницы, мастерские, рыбачьи артели и пр.).

Кроме того, произошло усиление государственного принуждения в отношении крестьянских хозяйств. Постановлением VIII Всероссийского съезда Советов от 28 декабря 1920 г. «О мерах укрепления и развития крестьянского и сельского хозяйства» государственная власть потребовала от российского крестьянства полного засева полей по заданию государства. Государственной повинностью объявлялось обсеменение всей площади земли, установленной государственным планом посева (п.6). Устанавливались государственные планы обязательного засева по уездам, волостям и селениям (п. 7). Наркомзему совместно с Наркомпродом поручалась разработка общегосударственного плана обязательного засева. Все крестьянские запасы семян объявлялись неприкосновенным семенным фондом (п. 9). Губернские органы власти получили право вводить семенную разверстку, а также перераспределять среди крестьян их семенные запасы (п. 10). Хранение семян определялось в общественных амбарах. Наркомпроду поручалась разработка заданий по губерниям по заготовке семян, включаемых в неприкосновенный фонд (п. 11). Кроме того, местные органы власти должны были издавать обязательные правила о приемах обработки полей, способов сохранения плодородия почв (п. 12). Для регламентации указанных положений разрабатывались подробные инструктивные документы: Инструкция о порядке выработки плана засева и проведения его в жизнь и Инструкция о порядке и способах создания семенных фондов и сохранения семян для полного засева[436]. Данное решение высшего органа Советского государства олицетворяло апогей политики военного коммунизма: государственное принуждение достигло запредельного уровня. Конечно, можно рассуждать об очередной «обусловленности» подобного решения – в данном случае неурожайным 1920 годом. Однако от неурожая и засухи больше всего пострадало крестьянское хозяйство. Массовая вспышка крупных крестьянских восстаний стала ответом на ужесточение государственной политики в отношении крестьянства в масштабах всей России. Ожидания российского крестьянства в отношении большевистской власти, связанные с окончанием изматывающей гражданской войны, надеждой на облегчение жизни в деревне, оказались неоправданными. Кульминация политики военного коммунизма совпала с началом массовой демобилизацией в Красной Армии поздней осенью 1920 г., в результате крестьянская война против политики военного коммунизма получила значительное пополнение подготовленных и закаленных в боях командиров и бойцов.

Политика военного коммунизма привела к тому, что посевная площадь в России сократилась до 62,3 млн десятин в 1920 г. вследствие недосева, в 1921 г. – до 54,8 млн (в сравнении с 88,04 млн десятин в 1913 г.)[437]. У крестьянства не было стимулов производить продукцию сверх прожиточного минимума. Произошло падение урожайности. Количество выращиваемого в стране хлеба значительно сократилось. В довоенное время в царской России объем заготовок составлял 900 млн пудов хлеба в год. В 1917/1918 г. было заготовлено 300 млн пудов хлеба, в 1918/1919 г. – 110, в 1919/1920 г. – 265 млн пудов. Таким образом, к концу военного коммунизма собирали менее 30% уровня дореволюционного (довоенного) времени[438]. В 1921 г. разразился голод, затронувший значительную территорию страны. Общее число голодающих в 1921 г. составило 26,5 млн человек, от голода умерло 5 млн[439].

Россию охватил не только продовольственный, но и сырьевой кризис. Острый кризис распространился на традиционные для центральной России виды сельскохозяйственного сырья – лен, шерсть, коноплю, кожу. Не хватало предметов первой необходимости, особенно одежды, обуви. Огромный дефицит сельскохозяйственного сырья испытывали кожевенная и шерстяная промышленность. Недостаток сырья объяснялся резким сокращением количества скота, выращиваемого с целью получения шерсти для фабрик по изготовлению шерстяных изделий, кожи – для кожевенной промышленности. Количество безлошадных и бескоровных крестьянских хозяйств уменьшилось после Октябрьской революции. Но вместе с тем сократилось число хозяйств, имевших большое количество скота – в результате в абсолютных цифрах это привело к уменьшению общего количества скота.

Льняная промышленность испытывала дефицит льна. В 1919 г. она соответствовала уровню 29% довоенного, в 1920 г. – 27%. До Первой мировой войны Россия вывозила за границу 80% всего льна, целые районы Северной Франции и Англии работали на русском льне. В России собирали до 20 (иногда и более) миллионов пудов льна. После революции площадь посевов льна сократилась до 30% прежних размеров. В 1918 г. собрали 4,35 млн пудов льна, в 1919 г. было заготовлено льна 3992 тыс. пудов, в 1920 г. – 2044 тыс. пудов. Первые зимние месяцы 1921 г. обнаружили громадное понижение. Объяснялось это рядом причин, в первую очередь тем, что посевы льна крестьяне заменили зерновыми хлебными культурами: лен ранее культивировался в основном в северных губерниях, которые не могли обеспечить себя зерном: крестьяне этих местностей всегда покупали хлеб из хлебородных губерний и сеяли лен на продажу. Чтобы выжить в голодных северных местностях, крестьянство от культуры льна перешло к культуре хлеба. К тому же государственные цены по заготовкам на хлеб устанавливались выше цен на лен[440]. Из—за отсутствия сырья выработка текстильной промышленности в 1919 г. составила лишь 10%, возникла угроза почти полной приостановки всей текстильной промышленности[441].

Весной 1921 г. большевики были вынуждены пересмотреть свои позиции и изменить экономическую политику: продолжение политики военного коммунизма угрожало власти крахом. К концу 1920 г. крестьяне представляли опасность. К концу Гражданской войны в сознании многих крестьян прочно утвердилось мнение о перерождении Советской власти и большевистской партии в результате предательства интересов революции коммунистами и комиссарами, не имевшими, по их мнению, ничего общего с большевиками[442]. На первый взгляд наивный вопрос, прозвучавший в одном известном фильме: за большевиков или за коммунистов? – в начале 1920—х гг. имел под собой весьма серьезную подоплеку в крестьянском сознании.

Трактовка ленинских теоретических конструкций в качестве развития и обогащения марксистской теории является односторонней и ограниченной. Оценивая с современных позиций систему воззрений Ленина, получившую наименование ленинизм, нельзя не согласиться с точкой зрения, которая рассматривает его как одну из версий понимания, трактовки и применения марксизма, прежде всего и главным образом к России. Мыслительная активность Ленина по развитию марксистской теории происходила по преимуществу в инструментально—прагматической области, связанной с применением марксизма (концепция применения входит в состав теории практики теории)[443]. Однако попытка подобного инструментального применения ортодоксального марксизма к реалиям крестьянской страны породила проявление как догматических трактовок, с одной стороны, так и проявлений «революционного ревизионизма», с другой[444]. Попытка построения социализма при помощи модели военного коммунизма провалилась.

Исследование феномена политики военного коммунизма дало возможность сформулировать следующие выводы. В результате крестьянской революции 1917—1918 гг. в стране произошел экономический регресс, связанный с возвратом к натуральному, патриархальному хозяйствованию. Крестьянские хозяйства в большинстве своем обеспечивали лишь потребности собственной семьи, располагая незначительными запасами товарного хлеба. «Осереднячение» деревни объективно сокращало сектор крестьянского землевладения, на котором велось товарное производство, порождало падение производительных сил.

Теория западных марксистов обрела практическое применение в Советской России. Но имело место существенное отличие: осуществить коммунистическое производство и распределение предстояло в крестьянской стране. Марксистская формула «нейтрализации крестьянства» получила применение в России в виде политики «соглашения со средним крестьянством». Диктатура пролетариата при поддержке полупролетариата (беднейшего крестьянства), по ленинской схеме, имела основание для начала созидания основы коммунистического общества. В марте 1919 г. тактика поменялась на «союз со средним крестьянством».

Марксистский социализм предполагал уничтожение различия между рабочим и крестьянином – требовалось сделать всех работниками. В применении к крестьянской России реализация марксистской установки виделась большевикам в разграничении крестьянина трудящегося от крестьянина собственника. Социализм связывался с уничтожением крестьянства как класса. Отношение большевиков к мелкобуржуазным собственникам определялось как отношение войны, в результате которой мелкий собственник должен быть исчезнуть. Еще одно марксистское основание оказалось применимо к российской действительности: деление крестьянства на мелкое, среднее и крупное. Теоретическая посылка марксизма о делении крестьянства на три группы трансформировалась в политическую плоскость: неизбежность гражданской войны с кулаками. Была определена задача: расколоть деревню, разжечь гражданскую войну в деревне.

Крестьянство представляло опасность для большевистской власти. К концу Гражданской войны в сознании многих крестьян прочно утвердилось мнение о перерождении Советской власти и большевистской партии в результате предательства интересов революции коммунистами и комиссарами, не имевшими, по их мнению, ничего общего с большевиками.

2.2. Перерастание протестных выступлений крестьянства в крестьянскую войну

Политика большевиков в деревне создала условия для протестных проявлений и неприятия политики военного коммунизма. В годы Гражданской войны крестьянство заявило о себе в качестве субъекта исторического процесса, не пожелавшего быть объектом борьбы политических партий. Просчеты в хозяйствовании имели политические последствия, подрывая опору большевиков в народе. Скрытое недовольство продовольственной политикой Советского государства сопровождал нарастающий глухой ропот в крестьянской среде. После возвращения солдат с фронтов Первой мировой войны в родные села крестьяне стали активнее в выражении своих требований[445]. Крестьянство отстаивало собственное понимание прав и свободы, завоеванных в ходе революции. Никогда ничего подобного в России не происходило: в дореволюционном прошлом крестьяне поднимали оружие против помещиков, но не против правительства.

По материалам ВЧК, в 1918 г. в 20 губерниях России произошло 245 восстаний. В Центральной России в летние месяцы 1918 г. сопротивление крестьян вылилось в 130 выступлений против местных Советов, 154 акта самозащиты против продотрядов, 73 восстания и массовые отказы унтер—офицеров ряда губерний (Орловской, Курской, Воронежской) от явки на призывные пункты[446]. Весной и летом 1918 г. подавление крестьянских волнений со стороны Советской власти, как правило, ограничивалось следующей схемой: на ликвидацию недовольства направлялся вооруженный отряд, арестовывались зачинщики, устанавливались меры наказания (штрафы, реквизиции) – в большинстве случаев дело обходилось без кровопролития, расстрелов. Крестьянство решалось на открытые выступления, тем более вооруженные, в тех случаях, когда других средств оказывалось недостаточно, чтобы добиться своих требований, или чаша терпения переполнялась. Любой здравомыслящий человек давал себе отчет, какую роковую черту он переступал и каковы могли быть последствия подобного шага, если он решался на открытый протест против власти. Поэтому противодействие распоряжениям властей в активные формы обычно не выливалось. Заметные проявления крестьянского недовольства продовольственной политикой коммунистов начались с периодом уборки урожая. Вспышка крестьянских волнений в 12 селах на юге Саратовской губернии произошла в августе 1918 г. – на их ликвидацию был направлен отряд ВЧК. Отряд разоружил деревенских жителей, восстановил Советы, наложил контрибуцию. Были расстреляны 36 человек[447].

Выступление крестьян в селе Кучки Пензенской губернии 5 августа 1918 г. вылилось в вооруженное нападение на продотряд, расправу с местным комбедом. Волнения бедняцкого и середняцкого населения распространилось на всю Кучкинскую волость, перебросились на соседние волости. При помощи вооруженной силы 8 августа недовольство было подавлено, 13 человек расстреляны[448]. Крестьянское восстание в селе Кучки и волостях Пензенской губернии вызвало серьезную озабоченность Ленина, когда он получил информацию в телеграмме от Пензенского губисполкома. Волна крестьянских восстаний в то время только набирала свою силу: трудно себе представить, чтобы о каждом рядовом восстании в 1920—1921 гг. телеграфировалось председателю Совнаркома лично (завалили бы телеграммами). Активное участие в восстаниях «полупролетариата», по Ленину, вероятно, сильно озадачило большевистского вождя, поскольку разрушало его собственное доказательство и обоснование существования в Советской России социальной опоры диктатуры пролетариата. Вероятно, именно это обстоятельство объясняет столь заинтересованное внимание Ленина к данному событию, его требования в кратчайшие сроки задушить крестьянские волнения, попытка объяснить причины выступлений против политики власти кулацкими происками[449]. Восстание в селе Кучки для Ленина не было рядовым событием. Иначе нельзя объяснить, почему руководитель государства, вопреки всем законам управления, лично занимался решением локального местного вопроса.

Ленинский идеологический миф об опоре диктатуры пролетариата в лице рабочих и крестьянской бедноты в качестве «полупролетариата» был опровергнут восстаниями крестьян, совпавшими с празднованием первой годовщины пролетарской революции. С 1 по 25 ноября они произошли в 80 уездах, охватив 11 из 12 уездов в Рязанской губернии, 9 – в Смоленской, 7 – в Тамбовской. По 6 уездов было вовлечено в восстания в Калужской, Костромской, по 4 во Владимирской, восстания имели место в Московской, Тульской, Ярославской, Череповецкой губерниях[450]. Восстания явились результатом недовольства крестьян действиями власти по взысканию с них чрезвычайного революционного налога, проводимыми реквизициями хлеба, лошадей для нужд фронта, мобилизацией молодежи в Красную армию. В ноябре 1918 г. практически вся территория России, контролируемая большевиками, оказалась охвачена крестьянским движением. Позиция крестьянства в отношении Советской власти во второй половине 1918 г. определялась нежеланием взваливать на свои плечи тяготы продовольственной диктатуры большевистского государства.

В своих письмах во власть крестьяне высказывали наболевшее. Так, в одном из них крестьяне писали: «В комитеты бедноты приказали избирать из большевиков, а у нас все большевики вышли все негодящиеся из солдат, отбившиеся, прямо скажем, хуже дерьма. Мы их выгнали. То—то слез было, как они из уезда Красную Армию себе в подмогу звали. Кулаки—то откупились, а крестьянам спины все исполосовали и много увезено, в 4—х селах 2—3 человека убито, мужики там взяли большевиков в вилы, их за это постреляли». В другом письме: «…У нас в селе все бедные и голодные, мы плохо сеяли – не было достаточно семян, у нас было три кулака, мы их давно ограбили, у нас нет буржуазии, у нас надел 2/4—1/2 на душу, прикупленной земли не было, а на нас наложена контрибуция и штраф, мы побили нашего большевика—комиссара, больно он нас обижал. Очень нас пороли, сказать тебе не можем, как. У кого был партийный билет от коммунистов, тех не секли…». Еще одна выдержка из другого письма: «Мы не прятали хлеб, мы, как приказали по декрету, себе оставили 9 пудов в год на человека. Прислали декрет оставить 7 пудов, два пуда отдать. Отдали. Пришли большевики с отрядами. Разорили вконец. Поднялись мы. Плохо в Южновском уезде, побиты артиллерией. Горят села, сравняли дома с землей. Мы все отдавали, хотели по—хорошему. Знали, город голодный. Себя не жалели…»[451]. В одном из крестьянских писем во власть приведен случай: «Идет уездный съезд. Председатель, большевик, предлагает резолюцию. Крестьянин просит слова. «Зачем?» – «Не согласен я». – «С чем не согласен?» – «А вот, говоришь, комитетам бедноты вся власть, не согласен: вся власть Советам, и резолюция твоя неправильная. Нельзя ее голосовать». – «Как… Да ведь это правительственной партии». – «Что ж, что правительственной». Председатель вынимает револьвер, убивает наповал крестьянина, и заседание продолжается. Голосование было единогласным»[452].

4 ноября крестьяне в селе Высь Суздальского уезда Владимирской губернии выступили против изъятия хлебных излишков, разогнали комбед. Чтобы утихомирить крестьянство, власти послали вооруженный отряд, который без кровопролития разогнал толпу, арестовав 12 человек[453]. Крестьянское выступление в Веневском уезде Тульской губернии началось 7 ноября. В день годовщины Октябрьской революции в местном клубе шел спектакль, где почти вся местная организация РКП (б). Во время спектакля были получены сведения, что станция Мордвес (между Веневом и Каширой) занята восставшими крестьянами. Крестьяне обезоружили отряд, заняли почту, перерезали провода, заблокировали железнодорожный путь, после чего, разделившись на две части, направились – одна часть на Каширу, другая – на Венев. Не успели проверить эти сведения, как поступило известие, что в Бороздинской волости появился еще один очаг волнений: крестьяне разогнали волостной Совет, есть убитые коммунисты. 8 ноября утром в Венев на базар стала съезжаться масса крестьян, особенно из Бороздинской волости, а также крестьяне из других волостей, в частности из Юдинской и Клинской (в числе прибывших отмечалось много мобилизованных). Съехавшиеся в Венев крестьянами устроили митинг. Толпа была враждебно настроена по отношению к местной власти, выступивший на митинге военный комиссар Соломенцев был избит. Митинг разогнали усилиями местного отряда ЧК и коммунистов, после чего здесь же на месте был произведен расстрел лиц – участников избиения военкома. Вечером появились сведения о ряде избиений и убийств коммунистов в Клинской волости, о наступлении на Венев крестьян из Толстовской и Щучьинской волостей, затем пришло известие о выступлении в Косневской волости. Последнее было остановлено посылкой на основные дороги отрядов красноармейцев. 9 ноября волнения в Куребинской волости и попытка выступления на Венев вооруженным советским отрядом были парализованы.

10 ноября началось восстание в Кормовской волости: разгром Совета, избиение советских работников, убийство секретаря Совета коммуниста Говорова, еще одна попытка наступления на Венев, которое была блокирована отрядом, прибывшим из Каширы. В этот же день предприняли наступление на Венев крестьяне Новоприборной, Холтобинской, Спасской, Урусовской и Поведской волостей, в которых произошел целый ряд убийств и избиений советских работников, коммунистов, членов комитета бедноты. Для подавления волнений 11 ноября в восставшие волости и по всему уезду были посланы карательные отряды, которые расправились с зачинщиками на местах, накладывали контрибуцию на местное население[454]. В конце 1918 г. с тамбовских крестьян была взыскана огромная контрибуция хлебом за участие в ноябрьских восстаниях.

В ноябре заметные крестьянские выступления против принудительной реквизиции хлеба произошли в Пензенской губернии. В селе Лада Саранского уезда среди населения распространился слух, что приехавший в село продотряд будет отбирать весь хлеб, закроет церковь, заберет иконы. Утром 14 ноября на базарной площади села стали кучками собираться женщины и возбужденно обсуждать новости. Через некоторое время позвонили в набат. Вооруженный отряд арестовал наиболее активных зачинщиков. По постановлению ЧК были расстреляны 12 человек участников волнений. Протестные выступления имели место также в Пятинской волости Самарского уезда[455]. В селе Мастиновка Пензенского уезда 10 ноября 1918 г. около здания школы сельское собрание обсуждало продовольственный вопрос. Участники схода потребовали, чтобы продовольственный отряд немедленно покинул село. Толпа крестьян, сбежавшая на звон колокола местной церкви, обезоружила продармейцев, которые без сопротивления сдали оружие и разбежались, некоторые были арестованы[456].

Новый импульс протестные выступления получили в связи с объявлением всеобщей принудительной мобилизации в Красную Армию. Мобилизация крестьян началась летом 1918 г. В июне, по постановлению ВЦИК, было решено провести мобилизацию крестьян пяти возрастов 51 уезда Приволжского, Уральского и Западно—Сибирского военных округов. Предполагалось, что в Красную Армию вольются 275 тыс. человек. Однако мобилизация была сорвана из—за нежелания крестьян участвовать в гражданской войне и недовольства проводимой большевиками продовольственной политики. Массовую мобилизацию отложили до осени в связи с необходимостью завершения полевых работ. Мобилизация крестьянской молодежи была проведена в сентябре—декабре 1918 г. согласно приказам РВСР от 11 сентября 1918 г. (о мобилизации молодежи 1898 г. рождения) и 22 сентября 1918 г. (о призыве крестьян пяти возрастов (1893 – 1897 гг.). Всего за 1918 г. была проведена мобилизация крестьян семи возрастов. Добровольцами вступили в Красную Армию 16,6%. Подавляющая часть – 83,4% – были мобилизованы[457].

Первый массовый призыв крестьян в армию в губерниях Центральной России послужил поводом для крестьянского недовольства. В первые же дни призыва начались выступления мобилизованных крестьян. Активные выступления мобилизованных происходили в Тверской, Смоленской губерниях[458]. Выходцы из деревень, включая бывший младший командный состав царской армии (унтер—офицеры, прапорщики), навоевавшиеся в годы Первой мировой войны, уклонялись от призыва. Массовая мобилизация послужила одной из причин проявления женского протеста против политики власти. Женский протест нашел выражение в бабьих бунтах. Обычно это был стихийный всплеск активности доведенных до отчаяния крестьянок. Женский протест в целом как явление был вполне рациональной и закономерной реакцией на продразверстку и мобилизацию мужского населения. Женщины выступали против насильственных действий властей, причем делали это нередко гораздо смелей, чем мужчины. Активное противостояние крестьянок и советской власти стало возможным из-за гораздо меньшей опасности для женщин, нежели для мужчин, подвергнуться репрессиям. Карательные органы не производили арестов в большинстве случаев массовых выступлений женщин. В большинстве случаев применялись уговоры и разъяснения, нередко требования женщин находили удовлетворение, лишь в редких случаях производились аресты и применение вооруженной силы. Власти всячески старалась привлечь женщин на свою сторону: нередко из политически неустойчивого элемента многие женщины превращались в проводников советской власти на местах и могли влиять не только на своих мужей и родственников, но и на всех односельчан.

За счет принудительной мобилизации в течение одного декабря 1918 г. Красная Армия возросла почти на четверть[459]. В армию призывалось в первую очередь бедняцкое крестьянство. Именно беднота, поддержанная средним крестьянством, во многих местах поднимала мятеж мобилизованных. Мятежниками руководили фронтовики, прошедшие военную выучку на полях Первой мировой войны. Движение получило массовый характер: в Михайловском уезде Рязанской губернии им было охвачено 20 волостей, в Гжатском уезде Смоленской губернии – 19 волостей, в Верейском уезде Московской губернии – 18 волостей с 10 тыс. участников, в Медынском уезде Калужской губернии – 17 волостей с 7—8 тыс. повстанцев. Повстанцы захватили Касимов в Рязанской губернии, в Тамбовской – Шацк, в Смоленской – Духовщину, Гжатск, Поречье, в Калужской – несколько населенных пунктов и станций.

Ноябрьско—декабрьские восстания крестьян охватили 138 из 286 уездов центральных губерний, то есть почти половину уездов, находившихся под контролем Советской власти[460]. Эти восстания стали первым массовым протестом крестьян против системы военного коммунизма[461]. Примечательно, что в циркуляре Наркомата внутренних дел от 18 ноября 1918 г., направленном в губисполкомы, констатировалось появление «единого контрреволюционного фронта»[462]. Именно в этот период крестьянская революция 1917—1918 гг. трансформировалась в крестьянскую войну против политики военного коммунизма, в 1919—1922 гг. она приобрела полномасштабный характер. Место прежнего извечного врага – помещика – в крестьянском восприятии заняло новое государство, завладевшее землей. Крестьянская война может рассматриваться не только как часть Гражданской войны в Советской России, она сама по своему содержанию – война гражданская.

В конце 1918 – начале 1919 г. произвол и насильственные методы взимания со стороны комбедов и местных Советов введенного ВЦИК единовременного чрезвычайного 10—миллиардного налога привели к «бакурскому восстанию» – волнениям крестьян девяти волостей Сердобского уезда Саратовской губернии. За январь—июль 1919 г. восстания происходили, по неполным данным, в 124 уездах Европейской России. В январе—феврале 1919 г. восстания имели место в отдельных волостях многих губерний, но больше всего их отмечено в Тверской губернии (в 16 волостях)[463]. Подъем сопротивления крестьян отмечен в марте 1919 г. В этом месяце крестьяне должны были сдать 30% годовой разверстки. Вследствие недостатка семян весной 1919 г. значительно сократилась площадь посевов в крестьянских хозяйствах. На почве недовольства изъятием хлеба восстания произошли в Симбирской, Пензенской, Уральской, Оренбургской и части Казанской губернии.

Недовольство проявлялось не только в производящих губерниях России. Потребляющие губернии оказались в положении заложников продовольственной политики военного коммунизма. 21 марта 1919 г. на имя Ленина и Троцкого поступила телеграмма Карельского губисполкома и губпродкома: «Последнее время в губернии то в одном, то в другом месте вспыхивают крестьянские восстания, разгоняются Советы, избиваются советские работники, разграбляются продовольственные склады. Произведенное дознание устанавливает участие в таковых беспорядках бедняков, измотавшихся от голода. Население губернии учитывает распутицу, боится быть отрезанным от центра и железных дорог на долгое время и вымереть совершенно беспомощным, … просит хлеба. Для спасения политического положения губернии губпродком просит в срочном порядке направить… необходимое количество, имея в виду снабжение всего населения губернии, перешедшего на привозной хлеб»[464].

Весной 1919 г. крестьянские волнения и выступления отмечались повсеместно, особенно в Вятской губернии (Ториальная волость Уржумсого уезда), Курской (Михайловская волость Дмитриевского уезда), Самарской (район Сергиевск—Кротовка), Воронежской (уезды, прилегающие к Дону), Тамбовской (Лебедянский уезд), Смоленской (деревни Кальчиновка, Григоровка, Рубанка), Казанской (Спасский уезд), Московской (Рузский уезд)[465]. В ходе выступлений восставшими были разобраны железнодорожные пути, нарушена телеграфная связь. Местные органы ВЧК информировали центр о тревожном настроении крестьян в волостях и селах, обусловленное недовольством политикой Советов и недоверием в отношении представителей коммунистических ячеек, которые, по словам крестьян, ничего не имели общего с коммунизмом: занимались пьянством, всевозможными нерегистрируемыми конфискациями у населения. Сельские коммунисты устраивали «с пышностью помещика николаевских времен» свадьбы в клубах, увлекались картежными играми. Поступало множество заявлений и жалоб, в которых указывалось на неправомерные действия и злоупотребления местных властей: у крестьян отбирали обручальные золотые кольца, серебряные часы и массу другой мелочи, за неуплату очередного чрезвычайного налога крестьянин мог лишиться хозяйства и последнего скота: в одном случае крестьянин вместо 15 тыс. руб. уплатил 13 700, в результате все его имущество выставили на продажу. Крестьяне жаловались: «только и слышим: „Арестуем! Расстреляем!“. Мы власти поэтому боимся, даже ходить на собрания и даже просить, чтобы почаще… поясняли, что такое Советская власть, к чему она стремится, поясняли о коммунизме»[466].

Председатель ВЦИК М. И. Калинин, сменивший в марте 1919 г. Свердлова на этом посту, выполнявший символическую роль представителя крестьянства в пролетарской партии, утверждал в мае 1919 г.: «Я считаю, что крестьяне могут волноваться только по недоразумению, потому что лучшей власти, чем Советская власть, для крестьян не придумать»[467]. Однако информационные сводки характеризовали отношение к власти в крестьянской среде как «недоверчивое» (Московская, Рязанская губернии), «враждебное» (Владимирская, Тверская, Костромская, Пензенская), «отрицательное» (Саратовская)[468]. Характерной демонстрацией крестьянских настроений являлась резолюция общего собрания (схода) крестьян деревни Шаймурзино Буинского уезда Симбирской губернии: «о чрезвычайном налоге – за неимением капитала налог платить не можем. Хлебную монополию поддерживаем, то есть исполняем. В настоящее время винокурением – самогонкой, не занимаемся. Образовать сельскохозяйственную коммуну желающих не находится. Существуем и поддерживаем Советскую власть, посылаем привет! Да здравствует Советская власть!»[469]. Весной начались вооруженные выступления крестьян в Астраханской, Саратовской, Тамбовской, Воронежской, Орловской, Курской, Пензенской и других губерниях Центральной России. В марте 1919 г. в селе Б. Язясе Пензенской губернии во время восстания было убито около 20 человек, ранено около 100[470].

В первой половине 1919 г. в трех губерниях аграрного центра (Воронежская, Курская, Орловская) из 238 восстаний 72 произошли на продовольственной почве (30,25%), 51 – вследствие мобилизации (21,43%), 35 – восстания дезертиров (14,7%), 34 – из—за реквизиций (14,29%), 17 – из—за аграрных споров (7,14%) и 6 – на политической основе среди красноармейских частей (2,52%)[471]. По неполным данным, в первой половине 1919 г. произошло 99 восстаний (всего 344 восстания за полтора года). Однако по другим данным, только в трех губерниях страны – Воронежской, Курской и Орловской – за первую половину 1919 г. имели место 238 восстания крестьян[472].

Постановлением Совета рабоче—крестьянской обороны от 28 мая 1919 г. все войска особого назначения, существовавшие при Наркомпроде и других наркоматах и ведомствах, за исключением железнодорожных и пограничных войск, перешли в подчинение НКВД через штаб войск ВЧК и были переименованы в войска Внутренней охраны республики (ВОХР). Штаб войск ВЧК был реорганизован в штаб ВОХР. Основная задача этих войск заключалась в обеспечении охраны тыла страны. Войска ВОХР предназначались для выполнения специальных функций: вооруженная борьба с мятежами и восстаниями, с мешочничеством, охрана государственных учреждений, сооружений, продовольственных складов, охрана и оборона железнодорожных и военных путей сообщения, контроль и учет сельскохозяйственных продуктов. Общее руководство войсками ВОХР осуществлял военный совет войск под председательством Ф. Э. Дзержинского.

В крестьянском сопротивлении оформилась специфическая форма борьбы – «зеленое» движение. В годы Гражданской войны в России «зелеными» называли тех, кто уклонялись от воинской службы. Они, как правило, скрывались в труднодоступных местах – в лесах, горах. В основном отряды зеленых состояли из дезертиров или уклонившихся от мобилизации как в Красную Армию, так и в Белую. Зеленые действовали и против красных, и против белых: обе противоборствующие стороны враждебно относились к зеленым. В народном творчестве периода Гражданской войны отразилась суть зеленого движения: «Эх, яблочко, цвета спелого. Бей слева красного, справа – белого»; «Пароход идет мимо пристани, Будем рыбку кормить коммунистами. Эх, пароход идет – волны валами, Будем рыбку кормить генералами!». Зеленое движение активно проявилось уже в 1918 г. О нежелании населения участвовать в гражданском противоборстве свидетельствовал провал мобилизации в Народную армию Комуча осенью 1918 г.: в Среднем Поволжье антибольшевистским силам удалось привлечь в нее лишь 2,5% трудоспособных мужчин[473]. Лето 1919 г. отмечено усиленным ростом движения зеленых, связанным с увеличением дезертирства. Одной из главных причин являлись многочисленные мобилизации. Противоборствующие стороны в Гражданской войне сравнительно лояльно относились к пленным из числа принудительно мобилизованных. У многих были справки о мобилизации, выданные и красными, и белыми. Отмечались случаи, когда мобилизованные умудрялись по нескольку раз оказаться в каждой из враждебных армий.

В условиях ожесточенной Гражданской войны обе противоборствующие стороны, нередко неоднократно в одних и тех же местностях, использовали на контролируемых территориях одинаковые методы принудительных мобилизаций местного населения в армию, конфискаций и реквизиций имущества, лошадей, продовольствия, накладывали контрибуции, осуществляли аресты и расстрелы. Грабежи и мародерство в прифронтовой зоне стало обычным явлением. Дезертиры из обеих противоборствующих армий, как правило, имеющие боевой опыт солдаты создавали вооруженные формирования, основу которых составляло население из мест, занимаемых воюющими армиями. Отряды зеленых вели вооруженную борьбу партизанскими методами против существовавшей на данной территории власти. Отряды зеленых были неоднородными по составу, состояли преимущественно из крестьянства. Зеленое движение являлось специфической формой крестьянского сопротивления. «Подлинные» («истинные») зеленые состояли из обездоленных властями крестьян, связанных с местным населением, они пользовались его помощью и поддержкой. Зеленые выполняли функции крестьянского ополчения, отрядов самообороны для защиты селений от грабителей, продовольственных и карательных отрядов. Они, как правило, не занимали населенные пункты, чтобы не допустить репрессий против сельчан. Зеленые устраивали нападения на склады оружия, ссыпные пункты. Летом 1919 г. произошел захват зелеными Юрьева—Польского Владимирской губернии с находившимся там артиллерийским складом. В июле 1919 г. Пошехонский уезд Ярославской губернии был целиком охвачен восстанием зеленых. В некоторых случаях зеленые располагали даже артиллерией и пулеметами[474].

Зеленые принимали активное участие в крестьянском повстанческом движении в 1918—1922 гг.: махновщине, антоновщине, повстанчестве на юге России и в Сибири. Однако неправомерно отождествление зеленого движения с крестьянским протестным движением: зеленое движение являлось лишь частью крестьянского протеста. Оно не имело политических целей, не стремилось к захвату власти[475]. В основе зеленого движения лежали пацифистские лозунги. Зеленые предпочитали руководствоваться принципом «вы нас не трогайте, и мы вас не тронем» и надеялись на благоприятное изменение ситуации. Отдельную часть зеленых составляли дезертиры, занимавшиеся откровенными грабежами и мародерством. Однако большинство зеленых отвергали уголовщину и искали опору в крестьянской среде.

По направленности текущих действий зеленые определялись как «красно—зеленые» и «бело—зеленые». Сформированные противоборствующими сторонами в тылу противника партизанские отряды лишь условно можно отнести к красно—зеленым или бело—зеленым. Считается, что бело—зеленые состояли в основном из дезертиров Красной Армии или уклонившихся от мобилизации со стороны красных, красно—зеленые – дезертиры или уклонившиеся от мобилизации белых. В зависимости от конкретной ситуации Гражданской войны нередко происходила их кардинальная трансформация: «бандиты» становились партизанами—союзниками и наоборот. Действия зеленых вносили серьезные осложнения в стратегию борющихся сторон, внося хаос в тылу и отвлекая войска с фронта. Зеленое повстанчество являлось положительным фактором для красного или белого командования, если оно базировалось на территории, занятой противником, но оно же превращалось в отрицательный фактор, когда территория переходила в руки своих войск: недавние партизаны объявлялись бандитами.

Красно—зеленое движение оформилось летом 1919 г. на Черноморском побережье Кавказа. Крестьянство Сочинского, Туапсинского и Новороссийского округов, уклонялось от мобилизации в армию Деникина, скрывалось в лесах приморских склонов Кавказского хребта. Организованные выступления зеленой армии в широком масштабе начались, однако, не ранее января 1920 г., когда белый фронт отступал к морю. Зеленая армия освободила почти всю северо—восточную часть Черноморского побережья. При встрече с передовыми частями Красной Армии основные силы зеленой армии влилась в ее состав. Новороссийская катастрофа белых войск явилась причиной возникновения бело—зеленого движения на юге России.

Нередко движение зеленых в широком смысле используется как определение для «третьей силы» в Гражданской войне. Однако подобная трактовка представляется несостоятельной. Третья сила без собственной идеологии и политической программы не могла быть соперником ни большевизму, ни реставрации. Сами зеленые о создании власти «третьей силы» не задумывались. Локальные, разрозненные, неоднородные, неустойчивые формирования зеленых не являлись самостоятельной силой. Тем более нельзя объединять в единое движение противников – красно—зеленых и бело—зеленых.

В качестве «третьей силы» позиционировала себя партия эсеров. Позиция эсеров в роли «третьей силы» была закреплена IX Советом партии в июне 1919 г. Противоборствующим сторонам в Гражданской войне – большевизму и реставрации – эсеры пытались противопоставить «трудовую демократию города и деревни» (крестьянство в первую очередь) как «третью силу»[476]. В этой связи зеленая армия рассматривалась эсерами в качестве вооруженной опоры «третьей силы» для борьбы против обеих диктатур. Однако попытка создать демократическую альтернативу в условиях борьбы на два фронта была обречена на провал. Эсеры находились в состоянии глубокого кризиса: отсутствовал единый центр, низовые организации были разгромлены. Союза зеленого движения с социалистами—революционерами не сложилось.

Дезертирство получило широкое распространение. В июле 1919 г. дезертиров в европейской части России насчитывалось 266 тыс., в августе – 284 тыс., за все второе полугодие 1919 г. – 1 545 тыс.[477] (полтора миллиона дезертиров – внушительная цифра!). В 1919 г. стало массовым дезертирство крестьян из Красной Армии. В июне 1919 г. распространилось в Псковской, Тверской, Ярославской, Костромской губерниях[478]. В Московской губернии к числу неблагонадежных районов относились Можайский, Волоколамский, Московский и Звенигородский. В июне—сентябре на учете в Калужской губернии насчитывалось 16 310 дезертиров, в Нижегородской – 29 147, в Тамбовской – 80 тыс.[479] В одной только Смоленской губернии с 1 марта по 8 августа дезертировали 2 295 человек, не явились по призыву 20 606 человек. Всего же по губернии в дезертирах числилось 9 604 человека. Процветало повторное (злостное) дезертирство. В указанный срок в Смоленской губернии задержаны путем облав 4 468 дезертиров. К концу лета на учете Смоленского губкомдезертир насчитывалось до 30 тыс., в Ярославской целые волости[480].

Власти предпринимали решительные и жесткие меры в борьбе с дезертирством. В начале 1919 г., в соответствии с постановлением Совета обороны от 25 декабря 1918 г., в стране были созданы Комиссии по борьбе с дезертирством из Красной Армии. Согласно этому постановлению учреждалась Центральная комиссия по борьбе с дезертирством из представителей военного руководства, военных комиссаров и НКВД, на местах создавались губернские комиссии по борьбе с дезертирством. 29 марта 1919 г. губернским комиссиям по борьбе с дезертирством было предоставлено право рассматривать дела о дезертирстве с наложением взысканий и наказаний. Были введены меры наказания за дезертирство (от условного лишения свободы вплоть до расстрела). Комиссии получили право проводить полную или частичную конфискацию имущества и передавать земельные наделы дезертиров и их укрывателей во временное пользование семьям красноармейцев.

Основную часть дезертиров составляли деревенские жители – крестьяне—середняки. Крестьянское население сочувственно относилось к дезертирам: дезертирство в весенний, летний и осенний период объяснялось необходимостью выполнения неотложных сельхозработ, посевной кампании и своевременной уборки урожая во время полевого сезона. Многим семьям красноармейцев некому было оказать помощь. Необеспеченность семей красноармейцев являлась существенной причиной дезертирства. Неслучайно, что массовый отлов дезертиров практиковался именно во время сельхозработ, в поле.

В связи с разрастанием фронтов Гражданской войны резко увеличился призыв в Красную Армию. 11 апреля 1919 г. был объявлен призыв крестьян пяти возрастов (1896—1890 гг. рождения) в 9 неземледельческих губерниях. В середине 1919 г. ее количественный состав Красной армии насчитывал 1,5 млн человек – в течение полугода армия более чем утроилась[481].

3 июня 1919 г. Совет Труда и Обороны принял постановление о мерах по искоренению дезертирства. При добровольной явке в военные комиссариаты в течение недели со дня опубликования постановления дезертиры и лица, уклонившиеся от мобилизации, освобождались от суда и наказания. Комиссии по борьбе с дезертирством получили полномочия проводить полную или частичную конфискацию имущества и передавать земельные наделы во временное пользование семьям красноармейцев. Такие же меры могли быть применены и к укрывателям дезертиров. Власти применяли репрессивные меры к семьям дезертиров, использовали принцип круговой поруки, устанавливая контрибуции целым селам за дезертиров, в первую очередь хлебные, различные виды штрафов. В практику вошли показательные расстрелы дезертиров.

Летом 1919 г. отмечены волнения во многих смоленских селах и хуторах: Глушевка, Карабаново, Анциферово, Смоляки, Велико и Веливко Катынской волости, Ананьенка, Тетери, Большой и Малой Обурох, Охотное Руднянской волости. В числе их организаторов оказались местные крестьяне Николай Горбачев, Федор Леонтьев, Павел Малашенков, Леонтий Иванов, братья Карпошкины, Андрей Григорьев, Федор Степанов, Михаил Качаев, Дмитрий Лавренов, Роман Меничкин, Андрей Зайцев, Захар Муравьев[482]. В июле 1919 г. с участием дезертиров имели место восстания в Московской губернии (Можайский и Волоколамский уезды), Тверской (Вышневолоцкий уезд), во всех уездах Ярославской и Костромской губерний, во Владимирской (Юрьевецкий уезд – «Аньковское восстание», Александровский уезд), Вологодской (Вологодский, Грязовецкий, Кадниковский уезды), почти всех уездах Тамбовской губернии[483].

В Тамбовской губернии летом 1919 г. из 14 785 человек, подлежавших мобилизации, на призывные пункты явилось лишь 3 108 (21%). На 20 июля в губернии числилось 48 572 дезертира. В Тамбовском уезде вооруженные выступления дезертиров имели место в четырех волостях, в Кирсановском – в районе Инжавино. В 1919 г. на губернию была установлена продразверстка в 27 млн пудов. Но год выдался неурожайным. Крестьяне прятали скудные остатки прошлогоднего хлеба. В июне стало ясно, что добровольной сдачи хлеба не будет. 20 июня Тамбовский губисполком констатировал полное прекращение сдачи хлеба крестьянами. 3 июля в восьми уездах было введено военное положение, чтобы сломить сопротивление крестьян. На фоне массового дезертирства применение вооруженной силы продотрядов для сбора хлеба лишь обострило положение. 26 июля Кирсановский уездный ВРК признал бессилие власти в борьбе с дезертирами, заложниками которых стали коммунисты и работники деревенских Советов. ВРК приказал волостным исполкомам, военным комиссарам и ячейкам РКП (б) взять заложников из кулаков, укрывателей дезертиров, самогонщиков и других, чтобы они отвечали головой за каждого убитого коммуниста и любое сопротивление крестьян[484].

В августе в Казанской губернии разгорелись волнения одновременно в пяти волостях, ликвидированные отрядом губчека. Результат: два расстрела и в качестве меры наказания – 760 тыс. рублей штрафа, наложенных на непокорные 18 селений. Особое возмущение среди крестьян Казанской губернии вызвала так называемая помольная система. Ее инициатором в августе 1919 г. стал губернский комиссар Л. Г. Пригожин. Помольная система состояла в следующем: за размол зерна на мельницах с крестьян требовали не деньги, а четыре фунта муки с каждого пуда размола. Специальные помольные билеты служили формой контроля и учета зерна. Они выдавались каждому крестьянину на полгода – бeз билетов размол зерна на мельницах не допускался[485]. Подобным образом губернские власти рассчитывали взять под контроль собранное крестьянами зерно с целью его реквизиции в счет продовольственной разверстки. 9 сентября 1919 г. распоряжением председателя Казанского губисполкома И. И. Ходоровского и губпродкома устанавливалась ответственность за размол муки без помольных билетов: «Объявляется окончательно для сведения всех граждан, что мука, провозимая без помольных билетов, конфискуется бесплатно. Производящие помол без помольных билетов передаются суду. Мельницы, производящие помол без билетов, отбираются в казну, а мельники немедленно арестуются и передаются суду революционного трибунала… Немедленно проведите конфискацию муки, привозимой без билетов, привлекайте виновных к ответственности[486].

В Костромская губернии вооруженные отряды, занимавшиеся подавлением восстаний в Красносельской, Семеновской, Быгизинской и Мисковской волостях, производили незаконные реквизиции продуктов, сопровождаемые убийствами местных жителей[487]. В это же время произошло восстание в селе Большое Ливенского уезда Орловской губернии. Стихийный крестьянских протест был вызван расстрелом группы селян, притеснениями и угрозами со стороны местной власти, взяточничеством, пьянством ее представителей, вымогательством. За несколько дней до восстания разнесся слух, инициированный одним из членов комбеда, что скоро будут расстреливать крестьян в Большом – население заволновалось. Удары набата собрали народ всей волости, в военкоме разбирались винтовки. Был арестован и убит руководитель комбеда, после чего создан отряд. После ликвидации восстания особым отделом были арестованы 11 крестьян, в том числе Руднев Федот, член РКП ливенской организации, объявленный зачинщиком, Подоприхин Андрей Арсентьевич, 70 лет, обвиненный в подготовке восстания[488]. Недовольство произволом продотрядов, натуральной и трудовой повинностью привело к волнениям и восстаниям в Самарской губернии в сентябре 1919 г.[489]

В ходе подавления восстаний получил практическое применение целый арсенал средств: обстрел лесов и болот из орудий и пулеметов, конфискация имущества участников выступлений, грабежи населения, объявленного пособником бандитов, взятие заложников – родителей, родственников. В Новохоперском уезде Воронежской губернии село Третьяки было сожжено бомбами с аэроплана[490]. В Саратовской губернии карательный отряд Н. Черемухина 27 июня 1919 г. сжег 283 двора в селе Белая Малиновка Балашовского уезда. За 2 месяца карательных операций, проведенных отрядом Черемухина в уездах губернии, было расстреляно 130 человек. Причем донесения о расстрелах Черемухин лично доводил до сведения Троцкого, Калинина, Крыленко во время их посещений Саратова, руководителей губернии. Губисполком 3 сентября сообщил в РВСР в оправдание действий Черемухина: «Это не бандит, а наш партийный товарищ и с очень почтенной работой»[491].

Колебания крестьян в условиях Гражданской войны приводили к изменению линий фронтов. Вооруженные отряды противоборствующих сторон (белых, красных, зеленых), зачастую по несколько раз проходившие через одни и те же деревни, доводили крестьян до полного разорения. Восстания крестьян в аграрных губерниях Центра способствовали прорыву белогвардейской конницей генерала Мамонтова Южного фронта и рейда по тылам советских войск в августе—сентябре 1919 г. Крестьянские восстания облегчили продвижение армии Деникина к Москве. Характерно, что летом и осенью 1919 г. с приближением фронта в прифронтовой полосе настроение крестьянства резко менялось в сторону Советской власти и осуждению дезертирства: подобные метаморфозы отмечались в Тамбовской, Самарской, Екатеринбургской, Тобольской губерниях[492]. Опасность для крестьянства реставрации старой власти и возвращения помещиков перевешивала недовольство политикой Советской власти и привела к поддержке крестьянством Советской власти в критический момент борьбы против белых[493]. На захваченных белыми территориях бывшие помещики возвращались в свои имения и наводили порядок, наказывая крестьян за самоуправство. Белые предоставили бывшим помещикам и землевладельцам возможность отбирать у крестьян переданную им землю, отнимать у крестьян хлеб. Подобная политика вызывала неприятие со стороны крестьянства в отношении Белой армии. Примечателен следующий факт: после освобождения Екатеринбургской губернии от власти Колчака мобилизация крестьян в Красную Армию дала свыше 10 тыс. добровольцев. Аналогичная ситуация сложилась в Тобольской губернии[494].

С удалением фронта боевых действий общественное настроение в крестьянской среде опять возвращалось в привычное протестное русло: в октябре – ноябре 1919 г. отношение крестьянства к власти на территории Советской Республики характеризовалось как «недоброжелательное» (Тульская, Екатеринбургская губернии), «отрицательное» (Ярославская, Новгородская), «враждебное» (Пермская, Псковская, Вятская, Тамбовская) «недоброжелательное», «ропот» населения (Нижегородская)[495]. Единство устремлений крестьянства и большевиков совпадало в рамках непосредственной борьбы с белой армией, но с устранением белой опасности вновь возникали объективные противоречия. Крестьяне и большевики по сути не были союзники – с учетом целевых установок логичнее их взаимоотношения характеризовать как отношения попутчиков, связанных тактическими интересами, в стратегии эти интересы расходились.

Разгром Деникина и Колчака не облегчил положения крестьян – более того, государственный гнет усилился. Все это происходило на фоне тяжелого экономического положения деревни. Недоедание стало привычным явлением. Острый дефицит в предметах первой необходимости: соли, керосине, мыле, спичках и других товарах приобрел хроническую форму. Не хватало сельскохозяйственного инвентаря (косы, серпы, сепараторы) и орудий производства (косилок, веялок, молотилок). Продовольственная разверстка, принудительная мобилизация в Красную Армию, трудовые повинности порождали крестьянские восстания, создавали благодатную почву для расширения повстанческого движения на территории всех регионов Советской России. В конце 1919 г. в многотысячных восстаниях основную часть повстанцев составляла крестьянская беднота[496]. Самыми «ненадежными» губерниями вновь стали поволжские и приуральские.

В связи с необходимостью уборки урожая и выполнения неотложных сельскохозяйственных работ резко возросло дезертирство. В первой половине октября 1919 г. на территории Советской Республики были задержаны в результате облав 47 745 дезертиров, во второй половине данного месяца, по неполным данным – 73 025 человек (без учета данных по 7 губерниям – Воронежской, Смоленской, Курской, Орловской, Пензенской, Оренбургской и Уральской). Кроме этого в результате проведенных поверок выявлено в начале ноября 123 893 человека, уклонившиеся от мобилизации. На 1 ноября в Московской губернии насчитывалось 24 685 дезертиров, из которых были задержаны 15 727, добровольно явились 8 558. В Тамбовской губернии количество дезертиров к концу года выросло до 120 тысяч[497]. По сведениям Центральной комиссии по борьбе с дезертирством, в последние две недели 1919 г. были задержаны 75 352 дезертира. За укрывательство дезертиров на две деревни Каширского уезда Тульской губернии наложен штраф 22 тыс. руб. В Тверской губернии десять семей дезертиров оштрафованы на сумму 52 500 руб. В Московской губернии наложен штраф на Тимоновскую волость в 190 тыс. руб. В Нижегородской губернии на 12 сел наложен штраф. В Саратовской губернии 60 семей дезертиров оштрафованы на сумму 475 500 руб. В Петроградской губернии 41 семья оштрафована на сумму 458 146 руб. В Череповецкой губернии 139 человек привлечены за укрывательство дезертиров к общественным работам, в Псковской – 150 человек. Во Владимирской губернии оштрафованы пять семей на сумму 29 тыс. руб.[498] Советские органы усилили меры наказания не только в отношении дезертиров, но и населения: возросли штрафы за укрывательство, расширилась практика наложения штрафных санкций на целые селения, привлечение укрывателей к общественным работам, лишение их наделов, конфискация за укрывательство лошадей, коров и другого рабочего и домашнего скота.

Отмечались многочисленные и повсеместные волнения крестьян, возмущенных продовольственной политикой, вооруженные столкновения с советскими отрядами, сопровождавшиеся жертвами. Крестьянство протестовало не против продразверстки как таковой. В регионах, где урожай был лучше, крестьянству было легче выполнить государственную разверстку – соответственно это сказывалось на настроении крестьян. Обратная картина наблюдалась в губерниях, где урожай был плохой. В таких районах продотряды безжалостно выметали все до зерна. Нередко случалось, что установленная разверстка оказывалась значительно выше показателей, представленных местными органами власти[499]. В начале осени вспыхнуло восстание в Извольской, Каменской, Воронецкой волостях Орловской губернии с количеством участников в 15—20 тыс. 5 ноября 1919 г. началось крестьянское восстание в Тихвинском уезде Звонецкой волости Череповецкой губернии, в котором участвовали вместе с крестьянами 150 дезертиров. Они разоружили продотряд и провели перевыборы волисполкома. Восстание ликвидировано отрядом ЧК, 65 человек арестованы. Крестьянскими волнениями были охвачены Островская и Карпиногорская волости Маловишерского уезда Новгородской губернии: данные волости отказались отдавать скот для Красной Армии. Волости были объявлены на военном положении[500].

В 1920 году огонь крестьянской войны вспыхнул ярким пламенем. Примечателен следующий факт: в то время, когда на территории Центральной России, Поволжья, Урала, Сибири уже не было интервентов и белых армий, в 36 губерниях сохранялось военное положение – по—прежнему шла борьба с крестьянским движением. Недовольство крестьянства в отношении власти усилилось с начала 1920 г. в связи с трудовой повинностью. Крестьяне Литвиновской волости Веневского уезда Тульской губернии отказались от выполнения обременительной гужевой повинности по вывозу дров, после чего чрезвычайной топливной комиссией вся волость была объявлена контрреволюционной, впредь до выполнения наряда по подвозке дров. Не прекращался произвол со стороны продотрядов. Жалобы на грубые и неправомерные действия продработников поступали отовсюду. Недовольство вызывала также деятельность многих представителей органов местной власти. Так, в селе Копаевке Пугачевского уезда Самарской губернии председатель комячейки и волисполкома Тарасов игнорировал законы, сам же от граждан требовал точного их исполнения: на местной мельнице смолол 28 пудов зерна без разрешения сельского Совета, в день второй годовщины революции с площадной бранью и револьвером в руках разогнал рабочих на мельнице. Заместитель председателя ячейки и председатель сельского исполкома Труханов устраивал самоличные реквизиции овчин, стекла, присвоил доски, предназначенные для постройки народного дома. Военком Гущин конфисковал у крестьян четыре пары валенок и 8 фунтов шерсти. Член ячейки Куранов предоставил льготные условия для группы зажиточных граждан по изготовлению валенок, за что получил щедрое вознаграждение в виде шерсти. В Оренбургской губернии, по данным проведенного анкетирования, не более 17% крестьян выразили одобрение в отношении советской продовольственной политики, остальная же часть оказалась настроена враждебно[501].

В начале 1920 г. основная территория Сибири была освобождена Красной Армией от власти белых в результате разгрома армии Колчака. В информационной сводке Томской губчека под литерой «А» о положении в губернии отмечалось: крестьяне высказывают недовольство: непомерным и тяжелым бременем по выполнению натуральных повинностей – по подвозке дров, хлеба, по обеспечению потребностей войсковых частей, очистке дорог и железнодорожных путей от снега; низкими твердыми ценами на хлеб; отсутствием предметов первой необходимости; неравномерным распределением продразверстки и произволом в изъятии хлебных излишков от населения; незаконными действиями представителей милиции; волокитой и бюрократизмом в советских учреждениях, особенно в губпродкоме. Крестьяне жаловались, что они вынужденно теряли много времени на получение всевозможных справок и разрешений, бесполезно бегая из одного учреждения в другое и часто безрезультатно. Так, крестьяне, члены сельского коммунального общества, обратились с ходатайством к губпродкому о выдаче им семян для засева полей, обратив внимание на близость весенней распутицы и необходимость срочно получить семена. Долгое время ответа не поступало – разрешение на вывоз семян из ближайшего ссыпного пункта было получено только тогда, когда дорога уже испортилась и не представлялось возможности вывезти семена. Чекистская сводка заканчивалась явным пессимизмом: «по—прежнему деревня погружена в беспросветную тьму, освоившись с новой жизнью и порядками, снова начинает почти поголовно выгонку самогонки и ее истребление»[502]. Сообщения органов ЧК по—прежнему фиксировали враждебное отношение крестьянства к продовольственной политике власти (Владимирская губерния), «скверное» (Тверская), «подавленное» и «глухонеприязненное» (Рязанская), «самое нежелательное» (Воронежская), «отрицательное», «глухой скрытый ропот» (Ярославская, Тамбовская губернии), «ненадежное» (Вятская)[503].

Объяснение крестьянских умонастроений отражено в письме крестьян Курбанской волости Кадниковского уезда Вологодской губернии в 1920 г. на имя Ленина: «Мы, крестьяне—труженики, середняки и бедняки, не были никогда ни буржуями, ни спекулянтами – барышниками, ни пьяницами, ни карманниками, ни лентяями—паразитами, как высший класс, так и низший. За которого теперь Вы заступаетесь, и жизненное государственное переустройство которым Вы теперь вверяете. Мы всю жизнь работали неустанно, не покладая рук, и мы, только мы несли на своих плечах тяжести и нужды государственные и общественные. Богачи изворотливо откупились от несения государственных и общественных налогов, а с лентяев нечего брать, которые от лености бросили свои земли и хозяйства, ничему хорошему не научились, поборничеством, воровством, картежничеством занимались и всецело жили нашими же трудами. И вот таким—то людям Вы дали доверие и власть. Сидя у власти на местах, они не старались и не стараются поднять и улучшить трудовой уровень народа, а только и делают, что грабят, отнимают нажитое тяжелым упорным трудом и бережливостью. Ведь эти лентяи—горланы обижают и бедняка—труженика. Они своим разгильдяйством и разнузданностью озлобили всех нас против Вас. Ведь от Вас все это исходит. Почему Вы заступаетесь за лентяев и прохвостов, а нападаете в лице их на нас, тружеников. Мы, крестьяне, труженики—середняки и труженики—бедняки, обращаемся к Вам и просим Вас не отнимать у нас труд и заставить лентяев – барышников работать, так как они богаче нас физической силой и молодостью.

Мы просим Вас заставить их принудить работать, потому что нравственное влияние бесполезно к ним применять (басня: кот и повар). Заботного по характеру нечего принуждать, он сам придумает работу. Возьмем для примера 4 семейства в дер. Некрасова: первое (Кулихиной) имеют три надела земли и семь здоровых, сильных людей – работников, бросили землю и дом и шляются и побираются миром; другое семейство (Костюненок) имеют 2 человека семьи (51 г.), не имели земли и дома, взяли в корчаму у первых брошенную землю, унавозили, и наработали хлеба; третья семья (Соловьевы) имеют на три надела земли 7 человек сильных работников, живет дома, картежничает и лежебочит, не имеет ни скота, ни хлеба; четвертая семья (Образцова) женщина имеет на руках малолеток деток и стариков, сама пашет землю и за все остальное берется; и что же: Кулихин и Соловьевы считают себя бедняками, а Костюненко и Образцову считают буржуями; пришли и обобрали у них хлеб и скот – коров и лошадей, потому наложили на них контрибуцию и всю подать (государственный налог). Примеров таких столько, сколько людей. А если внимательнее присмотреться, детальнее поразобрать жизнь людей, то эти лентяи—бедняки тысячу раз богаче нас. Ведь достояние крестьянина скапливается бережливостью. Вот где же тут справедливость? Нет ее»[504].

Сообщения о сопротивлении крестьян весной 1920 г. поступали в Москву со всех сторон – из Вятской, Воронежской, Курской, Орловской, Пензенской, Смоленской, Тульской и других губерний. На первом месте по активности борьбы были крестьяне Уфимской, Вятской, Пермской, Екатеринбургской губерний, где хлеб выметали «под метлу». Вновь поднялась волна дезертирства, давшая за январь—июнь 1920 г. 1 093 тыс. человек, а добровольная явка дезертиров уменьшилась в два раза[505]. По данным ЦК по борьбе с дезертирством, в первые две недели 1920 года были задержаны 36 097 дезертиров, добровольно явились 29 871. Властям удавалось задержать лишь незначительную часть дезертиров: так, на учете только в одной Владимирской губернии в январе 1920 г. числилось 37 186 дезертиров. В начале лета в Тверской губернии насчитывалось 8,5 тыс. дезертиров, в Тамбовской – 35 тыс.[506]

Волна восстаний нарастала. В феврале—марте 1920 г. восстания разгорелись в Тульской губернии (Крапивенский, Богородицкий, Чернский уезды), Воронежской (Острогожский, Алексеевский, Богучарский, Павловский, Калачский, Валуйский), Самарской (районы Абдулино, Глуховская, Покровская, Новотроицкое, Тураево, Бакташево), Пензенской (Ижморское, Ушинское), Уфимской губернии[507]. Достаточно было одной искры, чтобы вспыхнули волнения. В селе Большие Ижморы Пензенской губернии поводом восстания стала мобилизация подвод для вывоза дров на железную дорогу. 22 февраля 1920 г. в деревнях Ижмора и Ушинково крестьяне разоружили отряд из 35 красноармейцев, отобрали пулеметы, разграбили ссыпные пункты, убили райпродкомиссара и одного из представителей местной власти. На ликвидацию восстания был брошен комбриг 11—й бригады с отрядом из 400 штыков, 26 сабель, трех пулеметов. Из Троицка послали дополнительно отряд из 142 штыков. Любой повод мог стать последней каплей крестьянского терпения. Так, в одном случае продармейцы отбирали хлеб и сваливали его в кучу на снег на глазах крестьян, что вызвало сильное возмущение и послужило сигналом к выступлению[508].

В то время, как наиболее сознательная и идейная часть сельских коммунистов ушла на фронт, погибала в боях с белыми, в далеком тылу, особенно в деревне многие местные советские и партийные работники, не выделявшиеся уровнем образования и умением управлять, формировали в крестьянской среде негативный моральный облик представителя новой власти: пьянствовали и вели разгульный образ жизни, вымогали у крестьян деньги и продукты, брали взятки. Особое возмущение в крестьянской среде вызывали репрессивные акции со стороны карательных отрядов. В июле—августе 1920 г. на почве недовольства продразверсткой произошло восстание крестьян и казаков Бухтарминского края Семипалатинской губернии под лозунгами: «Долой коммунистов! Да здравствует Советская власть! Да здравствует свободная торговля!». Восстание было жестоко подавлено советскими отрядами[509].

Тяжелая продовольственная обстановка усугубилась природными катаклизмами – жаркое засушливое лето 1920 г. привело к пожарам, охватившим в июле—августе большую часть России. В результате стихийного бедствия страна понесла огромные убытки: пожаром были уничтожены целые села, огромные площади леса. Особенно пострадали Тверская, Московская, Новгородская, Калужская, Ярославская, Вологодская, Нижегородская губернии. В ряде мест официальные власти попытались списать ущерб на происки кулаков, сознательные поджоги, но подобное обвинение прозвучало несерьезно: именно крестьяне, не надеясь на помощь властей, самоотверженно, порой рискуя жизнью, защищали родные края и собственное имущество от капризов природы.

К осени 1920 г. на фоне нарастания социальной и политической напряженности в стране еще более усилилось негативное настроение крестьян в отношении власти: «враждебное» (Омская, Воронежская, Вятская, Челябинская, Томская, Тобольская, Иркутская губернии), «неудовлетворительное» (Астраханская, Оренбургская), «недоброжелательное» (Казанская, Самарская), «неопределенное» (Уфимская губерния). Недовольство крестьян объяснялось низкими (твердыми) ценами, отсутствием товарообмена, острым недостатком предметов первой необходимости (соли, спичек, керосина, мануфактуры), «выкачками хлеба»[510]. По оценке ситуации местными органами ВЧК, крестьяне не желали реставрации власти вроде Колчака, против которой сами же боролись, но хотели, чтобы представители Советской власти были бы подлинными представителями народа. Апеллируя к власти, крестьяне заявляли: «Мы Вас видим тогда, когда Вам нужен хлеб и солдаты,… а если нет, то пришлете карательную экспедицию…»[511].

В деревне росло недовольство крестьян политикой Советской власти. В определенной мере напряжение сдерживалось ожиданием победы над Врангелем, окончанием войны и наступлением мирной жизни: крестьяне роптали, но терпеливо переносили разверстку и повинности, надеясь на справедливую жизнь в мирных условиях. Кроме хлебной разверстки устанавливались разверстки мяса, масла, яиц, молока, картофеля и других продуктов. Все виды производства в сельском хозяйстве взаимосвязаны: нельзя произвести мясо, молоко, яйца, масло, если нет фуража и нечем кормить домашних животных. Власти этот объективный фактор не волновал. Нормы для питания крестьян, а также домашних животных устанавливались явно недостаточные, полуголодные, но ведь крестьянам надо было заниматься тяжелым физическим трудом, эксплуатировать рабочий скот. Власти не могли обеспечить сохранность продовольствия на ссыпных пунктах, отсутствовал необходимый транспорт для вывоза. Продработники в заготконторах и ссыпных пунктах практиковали обвес, устанавливая, к примеру высокий процент сорности сдаваемого продукта. Разверстка, в свою очередь, была связана с трудовой повинностью: для выполнения последней необходимы не только рабочий скот, но и подводы, фураж, инвентарь. Издержки продовольственной политики советского государства негативно сказывались на крестьянстве. Установка Наркомпрода была следующая: план разверстки необходимо выполнить любой ценой. Если у крестьянина хлеба или других продуктов нет – добывайте любым способом.

1920 год выдался неурожайным. Чтобы выполнить продразверстку, отбирали последнее, не считаясь с неурожаем. Вошедший в практику произвол со стороны продотрядов в отношении крестьянства имел свое объяснение: центр требовал принять «нечеловеческие меры» к изъятию хлебных излишков – чтобы выполнить поставленную задачу, продотряды пускали в ход нагайку. Имели место многочисленные случаи преступлений, совершенных продотрядами с корыстной целью[512]. Пензенские чекисты сообщали: «Часто выгоняют крестьян возить хлеб, а в результате приходится накладывать другие продукты, как солому, к чему крестьяне в этот момент не приготовились, приезжают для выполнения наряда, а им велят ждать по несколько часов и мерзнуть на холоде, при приемке от них продуктов приемщики их обмеривают и обвешивают, грубо обходятся, придираются, находят много сорности или недоброкачественности, райпродкомы обещают после выполнения разверсток выдавать соль или иные продукты, а в результате обыкновенно обманывают или выдают с большим запозданием; когда делят лес, то почему—то селам отводят делянки как раз в дальних местах, хотя лес имеется рядом с селом и тоже вырубается. Сейчас крестьянам нужны подковы и гвозди, а им не дают этого, а подводы гоняют ежедневно, некоторые же спецы смеются еще в глаза и советуют подковы и гвозди делать самим из дерева, при больших нарядах красноармейцы выгоняют на работы даже беременных женщин, да вдобавок еще бьют за отказ, разверстку распределяют поровну, как на богатого, так и бедного, но богатый всегда сумеет откупиться, так что его доля опять ляжет на шею бедняка и середняка»[513].

Помимо неурожая, объективным фактором невыполнения продразверстки являлся массовый недостаток у большинства крестьян сельскохозяйственных машин – молотилок, веялок, косилок, сепараторов. Так, из—за отсутствия сепараторов крестьяне не могли выполнить масляную разверстку. Не считаясь с особенностями крестьянского хозяйствования, селениям произвольно устанавливалась яичная разверстка. Яйца должны были сдавать те, у кого не было даже курицы, им приходилось для выполнения разверстки покупать яйца.

В Омской губернии разверстка на волости осенью 1920 г. была установлена произвольно. На Борисовскую волость Омского уезда разверстали заготовку зерна в количестве 314 тыс. пудов. Губпродкому были посланы сведения своевременно о площади посевов. Но оказалось, что с каждой десятины необходимо было собрать 35 пудов, чтобы выполнить разверстку – волость была не в состоянии это сделать: в других волостях на десятину приходилось 18 пудов разверстки. Чем руководствовался губпродком, определяя Борисовской волости вдвое завышенный план? Оказалось, что, невзирая на данные волостного руководства, губернское установило разверстку на основании сведений 1917 г., но за прошедшие три года из состава Борисовской выделились Боголюбовская и Максимовская волости. Руководители Борисовской волости обращались в губпродком по поводу недоразумения с расчетом разверстки, но там не обратили на данное ходатайство никакого внимания. Заранее установив нереальный план, волость заведомо лишали возможности получения так называемого товарного пайка – промышленных товаров для населения. Губернские власти ограничились кратким объяснением: разверстка проводится по приказу товарища Ленина, а раз приказал т. Ленин – значит, надо выполнить. На долю Омского уезда была установлена следующая мясная заготовка: крупного рогатого скота в количестве 6 031 головы, овец – 257 595 голов, свиней – 4 667 голов. Доставлено на заготпункты крупного рогатого скота в процентном отношении: крупного рогатого скота в количестве – 30%, овец – 11, свиней – 5%. Петропавловскому уезду установили заготовку крупного рогатого скота в количестве 1 857 голов, молодняка – 762, овец – 7 223, свиней – 1 075 голов. Оказалось выполнено в процентном отношении: крупного рогатого скота – 50%, молодняка – 25%, овец – 8,7%, свиней – 0,5%. Хлебную разверстку на Петропавловский уезд установили таким образом, что только 5—7% хлеба были доставлены на ссыпные пункты. Имели место случаи, когда на ссыпных пунктах продработники отказывались принять привезенное зерно. В результате чего большинство крестьян, стоявших в очереди, были вынуждены сбрасывать зерно и уезжать домой на начавшиеся полевые работы. Непринятое и брошенное зерно оказалось разворовано. Результат недальновидной продовольственной политики – в сентябре 1920 г. в Петропавловском уезде Омской губернии произошло выступление крестьян против продотрядов[514]. Волнения охватили беднейшее крестьянство, на котором неурожай отразился сильнее.

Пензенская губчека осенью 1920 г. докладывала в центр: «Разверстка выполняется быстро и меры применяются крутые, но в связи с этой быстротой и стремительностью раздаются со всех концов жалобы на массовые неправильности, вызывающие сильнейшие чувства негодования у обиженных, особенно среди семей красноармейцев. Разверстка, которая была наложена на некоторые продукты, как капуста, по отдельным местностям, даже по словам самих райпродкомов, была настолько произвольна и преувеличена, что являлась без сомнения невыполнимой, к этому присоединяется также и то обстоятельство, что учет второстепенных продуктов велся крайне неправильно и халатно. Из взглядов и разговоров с крестьянами заметно, что они не столько недовольны самой разверсткой, как тем, что разверстка разделяется и раскладывается неправильно, открытых жалоб от крестьян не слышно, так как крестьяне на практике знают результат и на все махнули рукой. Многие волости выполнили разверстку своими силами без отрядов, которых они по опыту прошлого года очень боятся. Проделки продотрядцев и местных властей на продовольственной почве по—прежнему продолжаются»[515].

На глазах у крестьян продукт их тяжелого труда – хлеб – ссыпался продотрядами в одно место, нередко неприспособленное, без всякого разбора: рожь, овес, пшеница, ячмень, перемешивался со снегом, песком, подвергался гниению. Чрезвычайные методы выполнения продразверсток (поголовные обыски, изъятие последнего пуда хлеба, оставленного на пропитание семьи, отношение к крестьянству как сплошной массе кулачества) порождали протестные явления в крестьянской среде. Примечательно, что в докладе секретного отдела ВЧК о повстанческом движении в конце 1920 г. подчеркивалось: трудно отличить, где кончается бандитизм и где начинается повстанческое движение[516]. Приведем показательный пример. В отчете Пензенской губчека отмечалось, что в 1918—1920 гг. ЧК было арестовано 5520 человек, в том числе крестьян – 1 939 (то есть 35%), кулаков – 227 (4%, или 10,5% от общего числа арестованных крестьян). В основном аресты приходились на 1918 г. (так, в этом году арестовали 147 кулаков, то есть 65% всех кулаков, арестованных за три года). По обвинению в участии в восстаниях были арестованы 244 крестьянина: в 1918 г. – 41, 1919 г. – 101, 1920 г. – 102. Статистика в отношении кулаков демонстрирует обратную динамику: соответственно 1918 г – 27, 1919 г. —15, 1920 г. —14. В 1920 г. было арестовано 516 крестьян, кулаков – 6 (1% от всего арестованного крестьянства). Больше арестовывали даже сотрудников ЧК – 9, коммунистов – 27[517]. В одном из чекистских сообщений зафиксирован любопытный факт: в субботнике по погрузке зерна в вагоны, устроенном группой коммунистов на станции Мариановка Омской губернии 8 августа 1920 г., приняли добровольное участие кулаки, которые пришли помочь коммунистам и работали вместе с ними[518].

Непонимание крестьянами экономической и политической ситуации в стране объяснялось их политической малограмотностью. Отношение крестьян к коммунистической партии определялось на обыденном уровне негативной оценкой роли коммунистов в осуществлении продовольственной политики Советской власти. Политика коммунистов разоряла крестьянские хозяйства и обрекала крестьянские семьи на полуголодное существование – соответственно отношение к коммунистической партии у крестьян становилось отрицательным[519]. Особенно если ситуацию усугубляли члены партии, облеченные должностными полномочиями в структуре власти, нередко своим поведением дискредитируя ее своими действиями и моральным обликом. Разочарование в компартии и ее политике породило выход из ее рядов. Нередко по приезде домой красноармейцы скрывали свою партийность. В чекистских сообщениях по поводу дезертирства отмечалось: среди дезертиров нет политического настроя не служить Советской власти, а преобладает мнение не служить никому. В течение первой половины октября 1920 г. были задержаны 47 745 дезертиров[520].

Комиссия по борьбе с дезертирством в Западной Сибири в своем приказе от 26 ноября 1920 г. потребовала персонально от председателей волостных и сельских Советов, старших пяти дворов «немедленно изъять всех укрывающихся у них дезертиров и лиц, уклонившихся от военной службы, и передать таковых в уездную комиссию по борьбе с дезертирством». За любой случай укрывательства и проживания в деревне или селе дезертира ответственность возлагалась также на всех родственников дезертира. В указанном приказе перечислялся изощренный механизм наказания за невыполнение данной директивы. У всех председателей сельских и волостных Советов и у старших пяти (десяти дворов) производилась полная опись всего их имущества не позднее 5 января 1921 г. После проведения подобного учета личной собственности руководители местных органов советской власти становились практически заложниками карательных органов. При обнаружении в первый раз в расположении их селений и районов хотя бы одного дезертира часть имущества должностных лиц подлежала пока еще условной конфискации. При повторном обнаружении и задержании в тех же селах и районах дезертиров конфисковывалась безвозвратно половина их имущества. При третьем же обнаружении и задержании дезертиров конфискации подлежало все имущество с высылкой самих должностных лиц на принудительные работы. Граждан тех селений, в которых укрывались дезертиры и не были выданы власти, обрекались «усиленным денежным штрафам и конфискациям всего или части имущества». Исключение могли составить лишь «семьи честных красноармейцев», в пользу которых передавалось конфискованное имущество[521].

В основном восставшие крестьяне выдвигали лозунг «За Советы без коммунистов». Нередко повстанцы объявляли собственную позицию как «Долой коммунистов, да здравствуют большевики!» – в этом явлении отображались коллизии крестьянской психологии. Считалось, что коммунисты и большевики – не одно и тоже: большевики дали крестьянам право на землю, а коммунисты это право отбирают и занимаются насилием, устанавливая грабительские продразверстки, повинности, мобилизации. В обиходе повстанческого сопротивления появился даже своеобразный, но характерный для крестьянской психологии призыв – «Бей коммунистов, долой Троцкого! Да здравствует Ленин и Учредительное собрание!»[522].

С 1 сентября 1920 г. войска Внутренней охраны республики (ВОХР) вошли в состав вновь образованных войск Внутренней службы (ВНУС) наряду с караульными частями, войсками обороны железнодорожной прифронтовой полосы, транспортной милицией. Войска ВНУС находились в подчинении НКВД и Главкома Вооруженных Сил. Высшим органом их управления является штаб войск ВНУС.

Крестьянство становилось повстанцами не только в родных селениях и станицах. Мятеж Ф. Миронова и сапожковщина стали прецедентами крупных мятежей в Красной Армии, которые положили начало серии подобных выступлений. Настроение жителей деревни, находящихся в армии, отражалось на состоянии воинских частей: социальный состав Красной Армии на 75% был представлен крестьянами[523]. Крестьяне, одетые в красноармейскую форму, составляли основную часть повстанцев в красноармейских соединениях, командиры Красной Армии становились во главе мятежников. Повстанческое движение активизировалось в результате начавшейся демобилизации (к концу 1920 г. Красная армия насчитывала около 6 млн[524] человек после победы над генералом Врангелем в Крыму) – военное противостояние с Белым движением закончились.

В 1921 г. засуха поразила Поволжье, бассейн реки Урал, среднее течение Дона, часть Казахстана и Западной Сибири, южные районы Украины и Черноземного центра, в результате чего разразился страшный голод. В марте 1921 г. появилась информация о фактах голодной смерти крестьян в Поволжье. В это же время начались волнения, связанные с нарастающим голодом на значительной части России, особенно в Поволжье. Засуха, недосев, пожары предыдущего года привели к тому, что крестьяне крестьяне резали рабочий и домашний скот, в пищу употреблялись собаки и кошки. Ели хлеб с мхом, желудями, жмыхом, мякиной и другими суррогатами, а также травы, лебеду, коренья. В пищу шли также древесная кора, опилки. Отовсюду поступали сведения о фактах голодной смерти, самоубийств на почве голода. Фиксировались многочисленные случаи каннибализма, трупы мертвецов вырывались из могил[525]. Началось бегство от голода в более благополучные районы – в Туркестан, на Украину. Всего в голодные 1921 – 1922 гг. официально насчитывалось 1,5 млн беженцев. В 1921—1922 гг. голодали свыше 30 млн человек, от голода погибли от 1,5 до 2 млн человек. К лету 1922 г. в Самарской губернии голодали 3,5 млн человек, в Саратовской – 2 млн, в Екатеринбургской и Челябинской губерниях – около 1,6 млн человек, на Украине – более 2 млн, в Уфимской – 1,5 млн, в Симбирской – 1,2 млн, в Казахстане и Ставропольской губ. – по 1 млн человек. Миллионы людей голодали в Пензенской, Омской, Воронежской губерниях, в Крыму и на Северном Кавказе[526]. Одновременно с голодом по России растекались эпидемии среди населения: тифа, холеры, чумы, цинги, скарлатины, эпидемии сибирской язвы у скота. Голод стал причиной массовых явлений разгрома крестьянством ссыпных пунктов, мельниц, общественных продамбаров. Участниками подобных акций была в основном крестьянская беднота[527]. Разграбленное семенное зерно немедленно засевалось, чтобы не успели изъять. Именно беднейшее деревенское население не позволяло осуществлять вывоз зерна за пределы своих сел.

Серьезное сопротивление оказывали крестьяне проведению мероприятий Советской власти – сбору продналога, выполнению трудгужповинности. Неслучайно поэтому в 1922 г. повстанческое движение не только не прекратилось, но в ряде районов оно еще более усилилось (Алтайская губерния, Сибирь, Украина). По данным органов ГПУ, в 1922 г. зарегистрировано свыше 300 так называемых бандитских формирований, состоявших в подавляющем большинстве из крестьян[528]. Отдельные отряды насчитывали по несколько сот, а то и тысяч человек. Иногда на сторону повстанцев переходили отряды красноармейцев. Конечно, были и уголовные банды, занимавшиеся разбоем и грабежом, но основную массу повстанцев составляли крестьяне, недовольные действиями власти. Нередко крестьяне помогали повстанцам продовольствием и фуражом.

Политбюро ЦК РКП (б) в 1922 г. неоднократно рассматривало вопросы о борьбе с бандитизмом. В территориях, охваченных повстанческим движением, губчека разрешалось выносить высшую меру наказания без утверждения ВЧК[529].

Отметим немаловажное обстоятельство: руководство повстанческим крестьянским сопротивлением со стороны эсеров, меньшевиков и других небольшевистских партий в условиях того времени является идеологическим мифом. Члены партии эсеров принимали участие в крестьянском движении в качестве рядовых участников, а иногда и в качестве организаторов крестьянских выступлений и повстанческих отрядов. Однако реальное влияние эсеров на крестьянское движение по объективным причинам не могло иметь существенного значения. Крестьянское движение было стихийным, самостоятельным движением, развивающимся независимо от небольшевистских партий. В резолюции IX Совета (съезда) партии социалистов-революционеров, принятой в июне 1919 г., объявлялось решение эсеров о прекращении вооруженной борьбы против большевистской власти и замене ее политической борьбой. Отказ партии от вооруженной борьбы с большевиками объяснялся в резолюции съезда не как временный или условный компромисс с большевизмом, а лишь как тактическое решение, обусловленное реальной ситуацией – опасностью реставрации прежней власти. В соответствии с указанным решением эсеровские организации предостерегались от «тактики вспышкопускательства» в деревне: по замыслу партийных идеологов, подобная тактика истощила бы силы крестьянства из-за территориальной разбросанности и трудности единства действий, дала бы возможность противнику «бить их по частям»[530].

Политика эсеровского руководства страдала явной абстракцией в тактических подходах, в еще большей степени это относилось к стратегическим замыслам. Об этом свидетельствовали установки эсеров в отношении к трудовым коммунам и советским хозяйствам: от партийных организаций требовалось противопоставить стихийно-погромным лозунгам лозунги «обмирщения этих хозяйств» – устранения их бюрократического и привилегированного характера. Партийные братства призывались всячески препятствовать проведению среди крестьянства «самоубийственных лозунгов» по поводу сокращения размеров запашки до минимума с целью избежать большевистской реквизиции хлеба. В этой связи непонятно, как могла быть на практике реализована двусмысленная задача: разъяснить крестьянам, что большевистская власть имеет преходящий характер, поэтому для будущего недопустимо сокращение посевной площади, результатом которого прогнозировалась невозможность «для какого бы то ни было правительства» наладить разрушенный механизм общественного и народного хозяйства[531]. Несомненно, лидеры эсеров именно себя видели в качестве будущего «правительства», только перечисленные установки могли работать на руку их ближайшим политическим противникам – большевикам.

Навешивание ярлыков в адрес крестьянских выступлений как «кулацко-эсеровских мятежей» заключает в себе очевидный парадокс: IX Совет партии эсеров принял установку на борьбу с кулачеством как одну из основных партийных задач[532]. Реальная невозможность становления эсеров в качестве «третьей силы» в стране, охваченной жестоким и кровавым гражданским противоборством, проявилась в отказе от любых компромиссов: исключении из возможной социальной опоры эсеров значительных протестных потенциалов в крестьянской среде в виде махновщины, григорьевщины. IX Совет объявил и Махно, и Григорьева (без всяких различий) «демагогическими авантюристами», которые воспользовались «стихийной тягой населения к реакции, порожденной политикой большевизма»[533]. Поэтому директива ЦК ПСР всем организациям партии от 5 сентября 1919 г. с установкой на деревню как основу для организации «третьей силы» обрекалась на неудачу. Большевики, в отличие от эсеров, не смущались в конъюнктурных целях идти на любые тактические компромиссы и союзы, давать обещания, даже заведомо невыполнимые, если того требовала текущая ситуация.

Другой причиной отсутствия возможности рассматривать эсеров в виде «третьей силы» являлась расколотость и разрозненность самой партии. Политика сибирских и дальневосточных эсеров не совпадала с официальной политикой партии, как «третьей силы». Партия эсеров была категорически против создания и деятельности крестьянских союзов. Позиция партии основывалась на установке: организация крестьянства должна строиться на почве политической программы, а не на почве профессиональных крестьянских интересов. Крестьянские союзы создавались без участия партии эсеров[534].

Весной 1919 г. возник Сибирский союз социалистов-революционеров. Позиция этого союза также существенно расходилась с официальной позицией партии. Союз считал необходимым, прекратив вооруженную борьбу с Советской властью, предоставить населению возможность самому выбрать себе форму власти: Учредительное собрание или Советы. В политике эсеров на Украине и Юге России была разноголосица не меньшая, чем в политике сибирских и дальневосточных эсеров: на Украине существовали Украинская партия эсеров и собственно эсеровские организации во главе с Всеукраинским областным комитетом, соперниками эсеров на роль «третьей силы» выступали украинские националисты – «самостийники».

Возрос контроль органов большевистской власти за уцелевшими осколками различных партий. В каждой губернии представители некоммунистических партий находились на учете ВЧК. Так, в Тюменской губчека в сентябре 1920 г. на учете значилось 128 меньшевиков и эсеров[535].

После разгрома Колчака и Деникина политика партии эсеров не претерпела принципиальных изменений. В циркулярном письме ЦК ПСР ко всем местным организациям партии эсеров от 13 мая 1920 г. содержались следующие положения: «Возможна новая полоса разрозненных крестьянских бунтов, в которых будет бесплодно растрачено много крестьянской энергии. Во избежание распыления крестьянской энергии в местных вспышках развернуть перед деревней перспективы широкой организованной массовой политической кампании, которая предварительно должна быть подготовлена и требует от крестьян каждой отдельной местности терпения, выдержанности и самодисциплины»[536]. Х Совет партии социалистов-революционеров в августе 1920 г. в специальной резолюции дал объяснение неудачи многочисленных крестьянских восстаний как следствие неорганизованности и политической незрелости крестьянства, не умевшего в своей борьбе с большевистской властью «подняться до понимания общегосударственных задач и методов борьбы». Резолюция Х Совета ПСР содержала задачу: «настойчиво разъяснять крестьянству бесплодность и вредность случайных, неорганизованных и беспорядочных вспышек и стихийного бунтарства против режима коммунистической власти, так как в условиях распыленности и дезорганизованности крестьянских масс подобная тактика обречена на гибель и неудачу»[537].

Трудно представить себе даже гипотетическую возможность в отношении крестьянской среды «подняться до понимания общегосударственных задач и методов борьбы». Тем не менее осенью 1920 г., в условиях начала массовых и мощных протестных крестьянских выступлений по всей стране, эсеры настойчиво продолжали утверждать прежние установки. В письме ЦК ПСР ко всем организациям партии эсеров от 1 октября 1920 г. разъяснялась резолюция сентябрьской (1920 г.) конференции ПСР: «в будущем возможна вооруженная борьба против большевистской диктатуры, но при условии, что само движение будет носить народный характер, исключающий возможность узко-заговорщического авантюризма, когда широкие слои трудового населения ходом революции будут толкаться на путь непосредственной активной борьбы». Партийное руководство эсеров считало, что партия не должна базироваться в своей политической и социальной борьбе «на зыбкой почве политически аморфного бунтарства», спекулировать «на народном озлоблении». Поэтому большая политическая и организационная работа должна предшествовать моменту выступления активных сил. Эсеровское руководство более чем сдержанно относилось к многочисленным, но разрозненным, стихийным крестьянским выступлениям. Даже «антоновщину» партийное руководство эсеров оценивало как «полубандитское» движение[538].

В разгар крестьянской войны в России (антоновщина в центральной части России, махновщина на Украине, Западно-Сибирское восстание и др.), 25 февраля 1921 г. в директиве ЦК партии социалистов—революционеров местным партийным организациям эсеров давались следующие установки: предостерегать крестьянство от разрозненных стихийных выступлений, разъясняя их практическую нецелесообразность; предупреждать возможность вспышек на почве отдельных вооруженных столкновений крестьянства с продотрядами, карательными отрядами и представителями коммунистической власти, так как такие локальные вспышки наносят ущерб общему движению. Руководство партии эсеров рассматривало в качестве объективной необходимости наличие длительного периода оформления классового самосознания крестьянства. Принятая 11 марта 1921 г. Инструкция ЦК партии социалистов—революционеров местным партийным организациям эсеров определила лозунг текущей работы: выборы всероссийского Учредительного Собрания для установления основных законов Республики и закрепления социальных завоеваний революции[539].

Особенно наглядно беспомощность партии эсеров проявилась в ряде заявлений партийного руководства о непричастности эсеров к крупнейшим протестным крестьянским движениям. 3 июля 1921 г. было обнародовано заявление центрального оргбюро партии эсеров в президиум ВЦИК, Совнарком, РВСР и Реввоентрибунал Особой армии в Тамбовской губернии, в котором объявлялось: ни партия в целом, ни отдельные члены партии эсеров никакого участия в Тамбовском и Сибирском повстанческом движении не принимали и связи с ним не имели; категорически опровергалось как «надуманная провокация» «стремление квалифицировать имевшие место в отдельных случаях факты высказываний некоторых членов партии о характере движения как идейное руководительство или „связь“ с повстанческим движением»[540]. Данное заявление партийного руководства эсеров имело свою предысторию. Еще в июне 1920 г. в Тамбове большевиками были арестованы, по обвинению в идейном руководстве крестьянским движением, эсеры Бондаренко, Данковский, Алпатский; по обвинению в создании беспартийного Союза трудового крестьянства в Западной Сибири в 1920—1921 гг. арестованы эсеры Герштейн, Федорович, Тарабукин, Маргулина, Габель, Свирская, Горохов, Рукавишников, Пузырев, Дзепа-Жилинский, Табамаков. Руководство партии фактически открестилось от своих членов. В Обращении партии эсеров к соцпартиям всех стран от 10 июля 1921 г. утверждалось: час борьбы с большевиками еще не настал, члены партии эсеров не могли участвовать в Союзе трудового крестьянства в Западной Сибири, так как цели данного Союза не совпадали с целями партии эсеров. Руководство партии напоминало, что оно ранее неоднократно предупреждало о недопустимости вступления своих членов в данный Союз и содействия ему[541]. Подобные действия и заявления партийных лидеров нельзя квалифицировать иначе, как предательство.

Изложенный выше материал опровергает идеологический миф о руководстве крестьянским протестным движением со стороны эсеров. Апофеозом данного заключения может служить следующий исторический факт: после известного судебного процесса над эсерами ГПУ отправило телеграмму всем губкомам и обкомам РКП (б) в августе 1922 г. за подписью генерального секретаря ЦК РКП (б) И. В. Сталина с партийной директивой по окончательному «разгрому всех эсеровских организаций и недопущении их зарождения»[542].

Другим идеологическим мифом является характеристика повстанческого крестьянского движения как следствие заговоров и руководства белогвардейского офицерства. Опровержением данного мифа может служить анализ состава руководителей и участников крестьянской войны в России. Крестьянским протестным движением руководили народные вожаки. Перечислим некоторых руководителей повстанцев:

Аверин И. С. – уроженец села Большая Ижмора Пензенской губернии. В годы Первой мировой войны дослужился до чина подпоручика. После войны занимался крестьянским хозяйством. В ходе восстания 23 февраля 1920 г. в родном селе назначен начальником обороны села.

Ефремов И. С. – уроженец села Большая Ижмора Пензенской губернии. В годы Первой мировой войны – унтер—офицер. После войны – красноармеец, занимался крестьянским хозяйством, был председателем сельского Совета. В ходе восстания 23 февраля 1920 г. в родном селе избран председателем «нового правительства», один из руководителей обороны села.

Голосов Петр – крестьянин, уроженец села Русская Борковка Ставропольского района Самарской губернии, активный участник «чапанки». В 1919 г. – комендант захваченного повстанцами г. Ставрополя.

Горин Елисей – крестьянин Пугачевского уезда Самарской губернии. Унтер—офицер царской армии. В 1921 г. возглавил повстанческий отряд из крестьян преимущественно родного уезда.

Далматов Федор – уроженец села Орлов—Гай Новоузенского уезда Саратовской губернии. Служил в лейб—гвардейском гренадерском полку. Член РКП (б). Военком 7—го кавполка 2—й Туркестанской дивизии Сапожкова. В отряде Серова – председатель реввоенсовета и начальник политотдела.

Елисеев Иван – уроженец села Петропавловка Новоузенского уезда Саратовской губернии. В царской армии – командир пулеметной команды, офицер. В 1922 г. – помощник командира повстанческого отряда А. Иванова, действовавшего в Саратовской и Уральской губерниях.

Иванов Алексей – крестьянин Дергачевского уезда Саратовской губернии. С июня 1921 г. – повстанец в отряде В. Серова, в апреле собрал самостоятельный отряд из крестьян Новоузенского уезда.

Колесников Л. – из крестьян села Тележиха Бийского уезда Алтайской губернии. В царской армии – унтер—офицер. Командир эскадрона в партизанской дивизии антиколчаковского сопротивления. В 1921 г. командир «4—го повстанческого освободительного полка», заместитель Кайгородова по делам мобилизации, после гибели последнего объявил себя его преемником.

Орлов (Туркин) П.С. – из крестьян деревни Кукуя Ойротской области Алтайской губернии. Бывший унтер—офицер. Возглавлял «Бартский отряд», помощник командира 1—го Сибирского повстанческого конного полка.

Пьянков А. М. – уроженец села Тоурак Бийского уезда Алтайской губернии. В царской армии – унтер—офицер. В 1919 г. служил в армии Колчака, в 1920 г. – в Красной армии. В 1921—1922 гг. командир «Бартского отряда» повстанцев в составе отрядов Кайгородова в Алтайской губернии.

Терехов Василий – крестьянин села Бакалинской волости Белебеевского уезда Уфимской губернии. Активный участник вилочного восстания. Начальник штаба в селе Бакалы.

Шафиков Нургали – уроженец деревни Ермекеево Белебеевского уезда Уфимской губернии. Помощник коменданта Ермекеевского волисполкома, участник вилочного восстания.

Яковлев—Сарафанкин С. Н. – крестьянин из Балашевской волости Дергачевского уезда Саратовской губернии. Унтер—офицер царской армии. Служил в 25—м дивизионе Красной армии. Командир кавэскадрона повстанцев в отряде Серова, затем командир самостоятельного отряда, действовал в Новоузенском и Дергачевском уездах Саратовской губернии[543].

Приведенный перечень [Подробнее см.: Персоналии в Приложении 1] показывает: старая армия подготовила деревне талантливых организаторов и руководителей крестьянской войны. Широкие массы крестьянства были готовы пожертвовать жизнью в борьбе за свои права, завоеванные в годы революции и защищенные в гражданской войне с помещиками, олицетворением которых для крестьян была Белая гвардия, костяк которой составляло офицерство.

Обобщая изложенное в данном параграфе, отметим следующее. Ноябрьско—декабрьские восстания крестьян в 1918 г. охватили почти половину территории, находившейся под контролем Советской власти. Эти восстания стали первым массовым протестом крестьян против системы военного коммунизма: в циркуляре Наркомата внутренних дел от 18 ноября 1918 г., направленном в губисполкомы, констатировалось появление «единого контрреволюционного фронта». Именно в этот период крестьянская революция 1917—1918 гг. трансформировалась в крестьянскую войну против политики военного коммунизма, в 1919—1922 гг. она приобрела полномасштабный характер. Место прежнего извечного врага – помещика – в крестьянском восприятии заняло новое государство, завладевшее землей.

В работе подчеркивается неправомерность отождествления «зеленого движения» с крестьянским протестным движением: зеленое движение являлось частью крестьянского протеста: зеленые принимали активное участие в крестьянском движении: махновщине, антоновщине, повстанчестве на юге России и в Сибири. Опровергается также определение зеленых в качестве «третьей силы» в Гражданской войне. Подобная трактовка представляется несостоятельной. Третья сила без собственной идеологии и политической программы не могла быть соперником ни большевизму, ни реставрации.

2.3. Последствия военного коммунизма в условиях перехода к нэпу и их влияние на крестьянское движение

Попытка непосредственного перехода к коммунизму привела страну к глубокому экономическому и политическому кризису весной 1921 г., который олицетворял, по словам Ленина, «сильнейшее поражение» и «отступление»: большевики потерпели поражение более серьезное, чем какое бы то ни было поражение, нанесенное Колчаком, Деникиным или Пилсудским, поражение, гораздо более существенное и опасное[544]. Не прошло и полутора лет после ленинского заявления о готовности «лечь костьми» против отмены госмонополии на хлеб (декабрь 1919 г.), как партия ради сохранения власти объявила свободу товарооборота в марте 1921 г.

Ленин признал ошибочность большевистских предположений по поводу политики непосредственного перехода пролетарского государства к коммунистическому государственному производству и распределению в мелкокрестьянской стране[545]. Практический опыт, который, как говорил Ленин, позволит найти правильную дорогу (напомним ленинскую фразу: там видно будет), обошелся стране дорогой ценой. Один из большевистских теоретиков – Н. И. Бухарин объяснил причину провала в осуществлении непосредственного перехода к социализму оригинальным образом: в стране с огромным количеством крестьянских хозяйств это невозможно, так как их никак нельзя сразу «втиснуть» в единый стройный план[546]. В 1920 г. в «Экономике переходного периода» Бухарин высказывались совершенно другие оценки.

Вектор теории социального эксперимента, казавшийся ранее большевикам прямой магистралью к коммунизму, пришлось повернуть в сторону поиска обходных путей и переходных ступеней к конечной цели посредством госкапитализма и социализма. Установка на построение социализма (определявшегося как первая стадия коммунизма) дополнилась осознанием необходимости переходного периода. Ленин сформулировал задачу следующим образом: построить сначала «прочные мостки», ведущие в мелкокрестьянской стране через государственный капитализм к социализму, иначе «подойти» к коммунизму и «подвести» к нему десятки миллионов людей невозможно[547].

Примечательна оценка сложившейся ситуации, представленная позднее, в 1938 г. в Кратком курсе «Истории ВКП (б)». Констатировалось, что система военного коммунизма «пришла в столкновение с интересами крестьянства»: «военный коммунизм был попыткой взять крепость капиталистических элементов в городе и деревне штурмом, лобовой атакой. В этом наступлении партия забежала далеко вперед, рискуя оторваться от своей базы. Теперь Ленин предлагал отойти немного назад, отступить на время поближе к своему тылу, перейти от штурма к более длительной осаде крепости, чтобы, накопив силы, вновь начать наступление»[548]. Фантазерами были названы Лениным коммунисты, которые рассчитывали в три года переделать экономику мелкого земледелия[549]. Но тогда возникает вопрос: кто породил коммунистические фантазии и вдохновил десятки миллионов их носителей? Причина ошибок объяснялась отсталостью страна и низким уровнем образования[550]. Однако провал опытов в области коллективного земледелия на практике нельзя объяснить, как это делал Ленин, только неопытностью и неумением хозяйствовать. Практика являлась апробацией теоретических построений большевизма. Не удалось уничтожить в крестьянине собственника, что означало бы ликвидацию самого крестьянина как такового.

Отказавшись от устремлений военного коммунизма в отношении деревни, Ленин по—прежнему придерживался марксистской стратегии перехода от капитализма к коммунизму: мелкое обособленное крестьянское хозяйство, постепенно объединяясь, превращается в общественное крупное земледельческое хозяйство[551]. Приоритетной стала задача «переработки» мелкого земледельца как дело, требующее создания материальных предпосылок и не одного поколения. Троцкий высказал положение о недостаточности обобществления отдельных отраслей сельского хозяйства – необходимо обобществить все сельское хозяйство, чтобы на место «жалкого ковыряния земли», как он выражался, поставить целые пшеничные и ржаные фабрики, коровьи и овечьи заводы[552] (данная идея Троцкого позднее особенно приглянулась Сталину).

Цель оставалась прежней – коммунизм. Прежняя политика, олицетворяемая термином «штурм», заменялась новой политикой – «осадой». Политика могла меняться, причем достаточно круто: Ленин не отрицал возможность при необходимости ликвидировать общество госкапитализма, который только что был допущен в ограниченных и лишь экономических рамках. Неслучайно он нарисовал характерный художественный образ, олицетворявший ситуацию того времени: «Вырывается машина из рук: как будто бы сидит человек, который ею правит, а машина едет не туда, куда ее направляют, а туда, куда направляет кто—то, не то нелегальное, не то беззаконное, не то бог знает откуда взятое, не то спекулянты, не то частнохозяйственные капиталисты, или те и другие, – но машина едет не совсем так, а очень часто совсем не так, как воображает тот, кто сидит у руля этой машины»[553].

Введение нэпа не являлось четко спланированным мероприятием – скорее это была импровизация большевистского руководства. Введение продналога вместо продразверстки, организация товарообмена и разрешение торговли не были частью программы, авторство которой принадлежит исключительно Ленину и его единомышленникам. Нэп отражал своеобразную легитимацию многочисленных требований российского крестьянства. Неслучайно с введением новой экономической политики отчетливо стало проявляться стремление крестьян к увеличению посевной площади, многопольной системе, охотное выполнение продналога облигациями хлебного займа. Крестьянство стало оказывать добровольное содействие власти в борьбе с «бандитизмом». Случаи участия амнистированных повстанцев в поимке или ликвидации руководителей «банд» и «шаек», как их тогда называли, является не только стремлением заслужить отпущение грехов у Советской власти (это вряд ли можно отрицать), но и желанием покончить с явлениями, мешающими наладить мирную трудовую жизнь крестьянина. Крестьянство устало от войн и многолетней изматывающей борьбы, приводивших его хозяйство в упадок и разорение.

Следует отметить, что далеко не все крестьянство осознало сущность новой трансформации и приняло новую политику. Данный тезис можно подтвердить появлением феномена, особенно в Сибири, получившего парадоксальное название «красный бандитизм». Движение зародилось среди бывших красных партизан, боровшихся за установление Советской власти – его участники с оружием в руках выступали против нэпа. Оставаясь приверженцами военно—коммунистической идеологии, они по собственной воле продолжали выполнять карательную функцию, часто с особым ожесточением, по отношению к своим односельчанам и землякам, которых считали классовым врагом.

Решение X съезда РКП (б) о замене продразверстки продналогом законодательно было оформлено постановлением ВЦИК «О замене продовольственной и сырьевой разверстки натуральным налогом» от 21 марта 1921 г. Устанавливалось, что налог должен быть меньше существовавшего ранее обложения методом разверстки. «Теперь настал момент уменьшить тяготы крестьянства», – говорилось в специальном воззвании руководства Советского государства к крестьянству. Разверстка отменялась, вместо нее вводился натуральный налог на продукты сельского хозяйства. Налог взимался в виде процентного или долевого отчисления от произведенных в хозяйстве продуктов, исходя из учета урожая, числа едоков и наличия скота в хозяйстве. Налог устанавливался прогрессивный: процент отчисления хозяйств середняков, маломощных крестьян должен был понижаться, хозяйства бедняков могли освобождаться от некоторых, а в исключительных случаях и от всех видов натурального налога. Все запасы продовольствия, сырья и фуража, остающиеся у земледельцев после выполнения налога, находились в их полном распоряжении и могли быть использованы для улучшения и укрепления своего хозяйства, для обмена на продукты промышленности через кооперативные организации или на рынках и базарах[554]. Введением нэпа большевики признали право собственности крестьянина на производимый им продукт. 28 марта 1921 г. СНК принял постановление об установлении продовольственного натурального налога на 1921/1922 г. для зерновых продуктов в размере не свыше 240 млн пудов (менее 57% объема, который планировалось собрать методом госразверстки в 1920/1921 гг. на территории Республики, не считая Украины и Туркестана – 423 млн пудов)[555].

Замена продразверстки продналогом, величина которого даже в сокращенном объеме оказалась непомерной для разоренного войнами и неурожаем крестьянского хозяйства, не улучшила в первый год нэпа положение крестьян. В 1921/22 сельскохозяйственном году план по сбору продналога не был выполнен – заготовлено около 233 млн пудов хлеба[556]. Невыполнение плана было обусловлено объективными причинами. Из—за нехватки зерна недосев в 1921 г. в целом по губерниям составил 25%. В Саратовской губернии было засеяно не более 60% площадей, в Ярославской – 50%, в Самарской – 65%. С огромным трудом засеянное погубила засуха, послужившая причиной неурожая и голода 1921 г. В результате сокращения посевных площадей и неурожая в 1921 г. было собрано даже меньше урожая, чем в последний год военного коммунизма – 1 689 142 тыс. пудов против 2 082 607 тыс. пудов в 1920 г. В 1922 г. по сравнению с 1921 г. в целом по стране посевная площадь из—за голода и разорения хозяйства сократилась[557].

Переход к новой политике происходил постепенно, сначала в рамках местного товарооборота[558], путем пробных шажков. Так, трудгужповинность сохранилась до конца 1922 г. Только 22 ноября 1921 г. был издан декрет СНК РСФСР «Об осуществлении периодических трудгужевых повинностей на началах трудгужевого налога», введенный в действие с 1 января 1922 г. Трудгужналог строго регламентировался: было установлено определенное число дней, которые подлежали отработке, в первую очередь на вывозке топлива[559]. Постепенно формировалась новая налоговая система – в результате к концу 1922 г. крестьянство уплачивало четыре налога: единый натуральный, общегражданский (единовременный), подворно—денежный и трудгужналог. С весны 1922 г. вместо множества натуральных налогов был установлен единый натуральный налог на продукты сельского хозяйства и предоставлялась возможность уплаты его различными видами сельхозпродукции по соответствующим эквивалентам основных единиц налога (ржи или пшеницы). Замена многочисленных натуральных налогов единым продналогом создавала условия для развития отраслей сельского хозяйства, которые приносили больший доход крестьянскому хозяйству.

Подворно—денежным налогом облагалось исключительно сельское население в целях пополнения средств местных бюджетов. Введен он был постановлением ВЦИК от 25 мая 1922 г. Дифференциация обложения подворно—денежным налогом с отдельных групп крестьянства проводилась на одинаковых основаниях с натуральным налогом. Введение подворно—денежного налога упорядочивало систему местных налогов, способствовало устранению местного налоготворчества. Например, в Тамбовской губернии до этого имели место 38 незаконных налогов (на сахар, керосин, вино, музыкальные инструменты, на печки и т.п.)[560]. Кроме того, в течение 1922 г. были введены еще два общегражданских налога – от 11 февраля и 2 ноября 1922 г., которые имели целевое назначение – оказание помощи голодающим. Распространялись они на все население России. Носили они временный характер и имели целевое назначение – восстановление сельского хозяйства и ликвидацию последствий голода[561]. Настроение основной массы крестьянства улучшилось лишь во второй половине 1922 г. в связи с хорошими видами на урожай. В 1922/23 сельскохозяйственном году объем хлебных заготовок составил 361 млн пудов хлеба[562] – в 1,6 раза больше, чем в предыдущем году.

Характерно следующее обстоятельство: переход от военного коммунизма к нэпу в значительной мере совершался привычными для партийцев методами военного коммунизма (как отмечалось выше, на это впоследствии обратил внимание Троцкий). Свидетельств тому можно привести множество. Продолжали действовать и выполняться угрожающие приказы центра в духе политики «военного коммунизма»: директива Ленина и Цюрупы губпродкомиссарам – «боевое» задание о форсировании отгрузки семян в потребительские губернии (март 1921 г.), телеграмма Ленина Саратовскому губпродкомиссару о немедленной поставке семенной пшеницы (апрель 1921 г.), телеграмма Ленина в СНК Татарской АССР об отправке в центр 500 тыс. пудов хлебофуража (май 1921 г.: в месячный срок требовалось выполнить очередное «боевое задание»[563].

В чекистской информации в феврале 1922 г. (почти год прошел после объявления нэпа в стране) сообщалось о следующих фактах, имевших место в Омской губернии: «Бесчинства продработников в губернии достигают совершенно невероятных размеров. Повсеместно арестованных крестьян сажают в холодные амбары, бьют нагайками и угрожают расстрелом. Крестьяне, боясь репрессий, бросают хозяйства и скрываются в лесах. 156—я проддружина и 3—й продотряд приказали жителям нескольких сел собраться на общее собрание. Собравшихся кавалерийский отряд начал избивать нагайками и обнаженными шашками. Не выполнивших полностью продналог гнали через село и топтали лошадьми. После чего сажали голыми в холодные амбары. Многих женщин избили до потери сознания, закапывали голыми в снег, производили насилие. Продработники местами создали подпольные ЧК. Предположение крестьян катастрофическое. Введение дополнительного налога заставляет крестьян собирать милостыню. Крестьянство обменяло почти все свое имущество на хлеб. 50% населения голодают. …В Славгородском уезде большинство населения для выполнения продналога распределяют имущество… В Мурмесской волости продинспектора создали штаб, который производил самочинные обыски и аресты. Арестованных держали в совершенно невероятных условиях в течение двух недель. В Омском уезде население питается исключительно суррогатами, ибо весь хлеб сдан по продналогу. Крестьяне распродали весь сельскохозяйственный инвентарь. Настроение крестьян в губернии крайне возбужденное. Круголучинский сельсовет присужден к трем годам принудительных работ… Посевная площадь в 1922 г. сократится на 50%. В Николаевском уезде на Тутовский район наложен дополнительный продналог в 45 тыс. пудов, в связи с чем в некоторых селах были выступления женщин, окружавших исполкомы и требовавших оставления хлеба и семян для весенних посевов»[564].

В Тюменской губернии в январе 1922 г. в ходе проведения 14 сессий ревтрибунала только за три дня были приговорены к принудительным работам 760 крестьян. Подобные явления не были особенностью только Тюменской губернии. В Томской области ревтрибунал выносил решения о конфискации имущества неплательщиков[565]. Выездные сессии ревтрибунала и нарсуда против неплательщиков продналога осенью 1921 г. и зимой 1922 г. практиковались повсеместно по стране. Принудительные и репрессивные меры при взимании продналога осуществлялись при помощи вооруженных отрядов. Отмечалось, что успешное выполнение продналога происходило в местах расположения воинских частей. Власти закрывали и опечатывали мельницы до выполнения продналога. Неплательщики продналога подвергались арестам. Ходатайства о снижении налога не принимались. В Одоевском уезде Тульской губернии в деревнях Драково, Надеждино, Братьково начальник уездной милиции, он же начальник продотряда Брызгалович и уездный продработник Игнатов избивали председателей исполкомов, крестьян, пьянствовали и собирали для себя продукты. В деревне Братьково крестьяне, собравшиеся на сход, были загнаны в сарай и избиты плетьми[566].

Величина продналога, как и ранее продразверстка, часто не соответствовала реальным возможностям крестьян: приоритет заключался в потребности получения продовольствия любой ценой. Именно этим обстоятельством можно объяснить заметный разрыв между заданиями и их реальным выполнением. Сбор продналога в 1921 г. не соответствовал плану. Так, в Тамбовской губернии за весь 1921 г. собрали лишь 60% хлеба[567]. Административная система продемонстрировала собственную неэффективность и затратность: в Гжельском уезде Тверской губернии работали одновременно работали 4 местных нарсуда, 2 сессии губсовнарсуда и сессия ревтрибунала. Но план по налогу так и не был выполнен – причина заключалась в объективной факторе – неурожае. Крестьяне были вынуждены покупать хлеб на базаре для выполнения налога. В Тверской губернии осенью 1922 г. были отданы под суд 1085 человек за неуплату налога, административные взыскания наложены на 232[568]. В 1922 г. только в Вятской губернии были арестованы 8 968 человек, в Нижегородской – 6 642, в Северо—Двинской – 5 415, в Орловской – 2 171, в Рязанской – 1 699 человек. Отданы под суд 1 085 неплательщиков в Тверской губернии, в Воронежской – 1 010[569].

Недовольство крестьян находило свое конкретное выражение в специфических крестьянских формах сопротивления. Одной из таких форм пассивного протеста крестьян являлось сокрытие пашни (посевной площади) и скота, поскольку размер налога зависел от количества пашни на едока, обеспеченности скотом и урожайности. Сокрытие пашни и скота было массовым явлением и составляло от 10 до 20% пашни и до 50% – скота[570]. В борьбе с этим явлением Советское государство еще более усилило налоговый пресс и ужесточило административно—репрессивные меры воздействия. Власти пытались проводить выявление и учет фактических посевов. За скрытую пашню взыскивался штраф в двукратном размере от причитавшегося за эту площадь продналога, а виновные в сокрытии посева и скота привлекались к судебной ответственности.

Сбор продналога за скрытую от учета землю порождал в первую очередь недовольство бедняков. Сокрытие от учета пашни осуществлялось беднейшим крестьянством, семьями красноармейцев, вынужденных идти на этот шаг из-за разорения хозяйств в период Гражданской войны: нечем и неначем было засеять поля. Однако план продналога устанавливался по наличию фактической земли, вне зависимости от того, сколько крестьянин мог засеять (не учитывалось наличие семенного материала, рабочего скота, инвентаря). Крестьяне—бедняки, не имея возможности заплатить продналог, продавали семенной материал и сельхозинвентарь, скот, чтобы оплатить налог. Для оплаты масляного налога покупали на базаре масло. В результате после уплаты налога беднота оставалась без хлеба и необходимых продуктов. В посевную кампанию крестьяне, за отсутствием лошадей, запрягали коров, сами запрягались вместе с женами, детьми в плуги, бороны. Чтобы сдать налог, нередко приходилось выстаивать очереди в заготконторах. Политика власти заставляла бедноту наниматься к кулакам или бросать хозяйство и уезжать в город на поиски работы и заработка. Кулак имел возможность добыть фиктивные квитанции об уплате продналога: взяточничество среди продработников получило широкие размеры.

На основе постановления IX Всероссийского съезда Советов 17 марта 1922 г. был принят декрет ВЦИК и СНК РСФСР «Об едином натуральном налоге на продукты сельского хозяйства на 1922/1923 г.» Новый налог отличался от предыдущего следующими особенностями: устанавливался единый натуральный налог, определялась единая весовая мера начисления налога (пуд ржи или пуд пшеницы в зависимости от района распространения той или иной культуры), вводился дополнительный признак для характеристики хозяйства – обеспеченность скотом. Таким образом, налог с каждого отдельного хозяйства начислялся в зависимости от сочетания следующих трех показателей: количества пашни на едока, обеспеченности скотом и урожайности (определялись 11 разрядов урожайности). Уплата налога могла производиться различными видами сельхозпродукции по устанавливавшимся эквивалентам к основной весовой мере исчисления налога – пуду ржи или пшеницы[571]. Декретом СНК РСФСР от 8 июня 1922 г. устанавливался на особых основаниях единый натуральный налог в скотоводческих районах. Этот налог исчислялся в мясных единицах по количеству голов скота всех видов, за исключением молодняка. В качестве единицы обложения принималась голова крупного рогатого скота, отдельные виды скота пересчитывались на основе соответствующих эквивалентов. Ставки налога дифференцировались в зависимости от обеспеченности хозяйства скотом (пять групп). Необлагаемый минимум был установлен в пять голов крупного рогатого скота[572].

Напряженная социальная обстановка заставила Советское государство частично вернуться к обещаниям, зафиксированным в Декрете о земле 1917 г. Постановление IX Всероссийского съезда Советов вернуло возможность свободного выбора форм землепользования: товарищеского, общинного, отрубного, хуторского или смешанного. Регламентировалась система землепользования. Весной—летом 1922 г. появился ряд законов и постановлений советской власти в области землепользования: Закон о трудовом землепользовании (постановление 3—й сессии ВЦИК IX созыва от 22 мая 1922 г.), «О порядке рассмотрения земельных споров» (постановление 3—й сессии ВЦИК IX созыва от 24 мая), «По вопросу о кодексе земельных законов» (постановление 3—й сессии ВЦИК IX созыва от 25 мая), «О порядке введения в действие в автономных дружественных и договорных республиках РСФСР основного закона о трудовом землепользовании и дополнительного к нему закона о порядке рассмотрения земельных споров» (постановление президиума ВЦИК от 20 июля 1922 г.).

Осенью 1922 г. положения указанных законов были включены в принятый 30 октября 1922 г. 4—й сессией ВЦИК IX созыва Земельный кодекс, который вводился в действие с 1 декабря. Новое советское земельное законодательство в определенной мере можно рассматривать как уступку, в духе нэпа, крестьянским требованиям. При этом основополагающим принципом советской земельной политики объявлялась национализация земли – крестьянство так и не дождалось обещанной социализации. Суть основных положений земельного законодательства сводилась к следующему: категорически запрещались всякие сделки с землей – купля, продажа, завещание, дарение, залог. Право на землепользование давал только труд. Пока члены хозяйства занимались обработкой земли, соответствующий участок оставался в их постоянном и непрерывном пользовании. В земельном законодательстве закреплялся принцип свободы выбора крестьянским населением форм и порядка землепользования. Управление земельными делами возлагалось на общину, которая получала право юридического лица. Она отвечала перед государством за правильное и целесообразное использование земельных угодий, а Советы и земельные органы проводили все мероприятия в области поземельных отношений только с согласия и через общины. Была упорядочена система переделов. Разрешалась трудовая аренда земли, но при этом запрещалась аренда такого количества земли, которое арендатор не мог обработать силами своего хозяйства. Допускалось применение наемного труда в крестьянских хозяйствах при неуклонном исполнении законов об охране и нормировании труда. Поощрялись коллективные формы хозяйства (товарищества по обработке земли, сельскохозяйственные коммуны, артели), которым государство предоставляло ряд льгот[573].

Допущение капитализма в экономической сфере сопровождалось одновременным ужесточением политической системы. Ленин добивался, чтобы Советское государство ограничивало, контролировало, карало попытки капитализма выйти за установленные рамки государственного капитализма. Требовалось усилить репрессии против политических врагов Советской власти в наиболее быстром и революционно—целесообразном порядке, с обязательной постановкой ряда образцовых процессов в Москве и других центрах страны, воздействием на судей и членов ревтрибуналов через партию для усиления репрессий[574]. Примечательно, что ревтрибуналы были ликвидированы лишь 11 ноября 1922 г. в соответствии с новым Положением о судопроизводстве РСФСР. Были произведены массовые аресты членов партии левых эсеров. 8 июня – 7 августа 1922 г. в Москве состоялся первый политический процесс в России после революции – открытый суд над членами партии эсеров. 12 человек из 34 подсудимых были приговорены Верховным трибуналом ВЦИК к высшей мере наказания (А. Р. Гоц, Д. Д. Донской, М. Я. Гендельман, Е. М. Тимофеев и др.). Им вменялась в вину организация заговоров и восстаний против Советской власти, поддержка иностранной интервенции, «убийства рабочих вождей». Часть подсудимых была присуждена к изоляции на сроки от двух до десяти лет. Ряд «раскаявшихся» был освобожден от наказания. Исполнение приговора для смертников было отложено, они оказались политическими заложниками: власти объявили, что приговор будет приведен в действие, если эсеры применят вооруженные методы борьбы против Советской власти[575].

Ленин добивался обоснования и легитимации понятия «террор» в уголовном законодательстве посредством положения, мотивирующего суть, обоснование террора и его необходимость. Требовалось определить понятие террора как можно шире, чтобы применить революционное нормотворчество на практике – карать высшей мерой наказания, лишением свободы или высылкой за границу[576]. В гражданском законодательстве требовалось решительно расширить возможность вмешательства государства в гражданские отношения[577].

Хотя эксперимент с военным коммунизмом как формой непосредственного перехода к новому обществу закончился неудачей, но стратегические партийные установки остались прежними. Всех большевистских руководителей (несмотря на тактические разногласия) объединяло восприятие понятия «социализм» как альтернативного «капитализму» способа организации общества. При всех различиях во взглядах все они были членами правящей партии, поставившей задачу построения социалистического общества. Социализм для них означал справедливое и гуманное общество, а суть его становилась скорее воплощением моралистской идеи, чем реальной институционной или экономической программы. Социализм обозначал также конкретную социальную формацию в антитезе «социалистическое общество» – «капиталистическое общество». Вера в идеи социализма являлась основой мировоззрения партийцев. Идеалы социализма они могли понимать по—разному, но всех их объединяла убежденность в том, что история движется по пути замены капитализма социализмом. Требовалась разработка теоретических основ перехода к социализму, в первую очередь, – в области экономики, хозяйственного механизма.

Подтверждением приведенных оценок может служить дискуссия между двумя видными партийными теоретиками – Е. А. Преображенским и Н. И. Бухариным, которая имела место в первые годы после отказа от военного коммунизма.

Первоначальное социалистическое накопление: проект Преображенского. Основой теоретических построений Преображенского являлась антитеза «капитализм – социализм». В этом понимании социализм как самая справедливая и гуманная система не просто альтернативен капитализму, но «выше» него. Таким образом, социализм приобретал смысл кульминационной точки истории, конечного итога развития человеческого общества. Социализм ассоциировался лишь с государственной формой, все другие подлежали устранению (идея Преображенского о несовместимости социализма с любой формой частной собственности получила впоследствии широкое распространение). Преображенский выдвинул идею о замене понятия нэпа термином «политика социалистического накопления», аргументируя свой тезис отсутствием необходимости противопоставлять нэп «старой» экономической политике военного коммунизма, принадлежащей прошлому.

В модели социализма, созданной Преображенским, по существу не нашлось места индивидуальному крестьянскому хозяйству. Все «досоциалистические формы» должны были, по схеме Преображенского, внести вклад в индустриализацию страны, а затем, когда государственный уклад станет по своей экономической мощи недосягаемым, уйти с исторической сцены. Тогда уже социализм сумеет обеспечить свое поступательное развитие собственными государственными накоплениями – на все это отводилось несколько десятилетий.

Для осмысления динамики советского хозяйства Преображенский предпринял сравнение начальных ее шагов с началом капиталистического способа производства. Однако Преображенский был подвергнут резкой критике за «чудовищную аналогию» (термин Бухарина) с другой стороны: сопоставление «эпохи грабежа и кровавого насилия», с которой начинался капитализм, с эпохой становления гуманного социалистического общества, объявлявшего такие методы неприемлемыми, не укладывалось в сознании правоверных партийцев[578]. В приведенном сравнении Преображенского отмечены элементы сходства, но несравненно больше различий. Капитализм имел возможность «пробежать» свой период первоначального накопления еще в период господства абсолютизма в политике, простого товарного производства и феодально—крепостнических отношений в области хозяйства[579]. Торговый капитал развивался в недрах феодального общества, первые капиталистические предприятия могли функционировать, не вступая в непримиримое противоречие с существующим политическим строем и формами собственности. Комплекс же государственного советского производства появился в результате прорыва старой системы по всем направлениям – в результате социальной революции. Этот факт имел для Преображенского определяющее значение в понимании не только генезиса нового общества, но и всего последующего его строительства. Национализацией того, что было накоплено капитализмом, не только не заканчивался период первоначального социалистического накопления, а наоборот. Период такого накопления, по Преображенскому, мог развернуться только после завоевания власти и акта социализации важнейших отраслей хозяйства[580].

Можно ли вообще говорить о первоначальном социалистическом накоплении по аналогии с первоначальным капиталистическим накоплением? Последнее начиналось до капиталистического производства, тогда как первое должно происходить одновременно с началом перехода к социалистическому производству и одновременно с накоплением в самом социалистическом комплексе. Преображенский полагал, что метод аналогии можно использовать в условном смысле: экономическая сущность первоначального социалистического накопления по отношению к социалистическому производству такова же, как и первоначального капиталистического накопления по отношению к капиталистическому производству. Первоначальное капиталистическое накопление на основе торгового капитализма предшествует капиталистическому производству, однако весь период первоначального накопления охватывает также первоначальный период развития капиталистической промышленности.

Отличие первоначального социалистического накопления от социалистического накопления имело для Преображенского принципиальное значение. Социалистическим накоплением он называл присоединение к основному капиталу производства прибавочного продукта, который не идет на добавочное распределение среди субъектов социалистического производства и социалистического государства, а служит для расширенного воспроизводства[581]. Под первоначальным социалистическим накоплением подразумевалось накопление в руках государства материальных ресурсов главным образом из источников, лежащих вне комплекса государственного хозяйства. Однако это накопление также носило характер предварительного накопления средств для социалистического хозяйства и этой цели было подчинено. Преобладало накопление за счет негосударственных источников. Поэтому весь этап становления переходного советского хозяйства Преображенский относил к периоду первоначального, или предварительного, социалистического накопления. Этот период в понимании Преображенского имел свои особенные черты и особенные законы.

Накопление капитала из колониальных источников для советской системы было невозможно. Но обложение несоциалистических форм, считал Преображенский, не только имеет место в период первоначального социалистического накопления, – оно должно играть решающую роль в таких крестьянских странах, как Россия, так как источники необходимых средств сосредоточены прежде всего в «досоциалистических формах». В период социалистического накопления, утверждал Преображенский, государственное хозяйство не может обойтись без эксплуатации мелкого производства, без экспроприации части прибавочного продукта деревни[582]. Преображенский настаивал на том, что в период первоначального накопления необходимо максимально использовать источники досоциалистических форм хозяйства. Пробежать быстрей этот период, поскорей достигнуть момента, когда социалистическая система развернет свои преимущества в сравнении с капитализмом, – это был вопрос, в оценке Преображенского, жизни и смерти для советского государства, иначе пришлось бы долго ожидать восстановления промышленности даже в дореволюционных размерах, если опираться только на прибавочный продукт самой промышленности.

Мысль о том, что социалистическое хозяйство может развиваться самостоятельно, не затрагивая ресурсов мелкобуржуазного, в том числе крестьянского хозяйства, воспринималась Преображенским как реакционная мелкобуржуазная утопия. Задачу социалистического государства он видел не в том, чтобы получать с мелкобуржуазных производителей меньше, чем получал капитализм, а в том, чтобы иметь больше из еще большего дохода, который будет обеспечен мелкому производству рационализацией всего, в том числе мелкого, хозяйства страны. Процесс расширения и укрепления государственного хозяйства немыслим без участия частного, в том числе крестьянского хозяйства (включая среднекрестьянское). В этой связи перестройка всей технической базы, по Преображенскому, должна ложиться не только на плечи нескольких миллионов рабочих, но проходить при участии двух десятков миллионов крестьянских хозяйств[583].

Преображенский подвергался критике за использование терминов «эксплуатация», «колонии», «неэквивалентность обмена», несовместимых, по мнению многих «праведных марксистов», с новым строем социализма. Социалистический сектор и «досоциалистические формы» рассматривались Преображенским в состоянии борьбы, в ходе которой происходит «пожирание» последних. Отношения между государственным сектором (передовым, прогрессивным) и «пожираемыми» (архаичными) формами, прежде всего крестьянством, уподоблялись отношениям, которые традиционно складывались между капиталистическими метрополиями и их колониями. Оппонируя своим критикам (Бухарину в особенности), Преображенский разъяснял свой подход в вопросе о колониях ссылкой на бывшие колонии капиталистических стран. Не крестьянское хозяйство оказывается в положении колоний, утверждал Преображенский, а все колонии оказываются в положении крестьянского хозяйства, так как структура того и другого одинакова, то есть экономически отсталая. Употребление другого термина – «эксплуатация», за который критиковался Преображенский, объяснялось отражением неэквивалентности обмена, основанного на активном балансе при обмене продукции на стороне государственного хозяйства, то есть «эксплуатацией» социалистической системой хозяйства досоциалистических форм («перекачка» средств через механизм неэквивалентного обмена). Оно трактовалось как реальное взаимодействие систем хозяйства, представленных классами рабочих и крестьян[584]. В аргументации критиков смешивалась политическая (классовая) и экономическая интерпретация.

В ответ на критику Преображенский заявлял: дело не в терминах – придумайте другие. Главное не путать отношения между классами и отношения между системами хозяйства. В этом смысле «эксплуатация» социалистической формой досоциалистических форм Преображенским не отождествлялась с «эксплуатацией» пролетариатом крестьянства. Советское общество, подчеркивал Преображенский – это система равновесия, которая зависит от взаимоотношений пролетариата с крестьянством. «Эксплуатация» мелкого производства не предполагала обязательной эксплуатации пролетариатом мелких производителей. Но увеличение государственных расходов на фонд накопления и государственный аппарат должно было, подчеркивал Преображенский, восполняться в том числе за счет мелких производителей, крестьян. Он отмечал: крестьянское хозяйство – не колония государственной промышленности, а участник расширенного социалистического воспроизводства; рабочий не эксплуататор крестьянства, а участник в накоплении на развитие воспроизводства всего общества в целом[585]. Несомненно, Преображенский неоднократно и неудачно употреблял некоторые термины, порой неправомерно отождествлял понятия «первоначальное социалистическое накопление» и «социалистическое накопление» – это можно объяснить тем, что он так и не избавился от влияния прежних собственных военно—коммунистических идей, которые ранее активно пропагандировал (в «Азбуке коммунизма», например). Военно—коммунистическая идея насилия как прогресса заложена в самой природе модели первоначального социалистического накопления.

Преображенский отвергал обвинения в свой адрес по поводу того, что он призывал выкачивать с деревни как можно больше, выдвигая лозунг «бери больше с крестьянина». Его позиция выражалась в следующих формулировках: проблема «бери или дай» принудительно поставлена сложившимися на практике пропорциями развития, а именно тем обстоятельством, что система, существующая в капиталистическом окружении, может бороться за существование лишь путем быстрого развития социалистических форм производства. В таких условиях для расширенного воспроизводства с каждым годом потребуется все возрастающее количество прибавочного продукта в виде материальных средств производства. Эти ценности могли быть получены из источников только внутри страны, особенно из прибавочного продукта крестьянского хозяйства.

Казуистика проявилась в положении Преображенского: обложение класса сельских кулаков, пользующихся наемным трудом, по его обоснованию, означало накопление за счет батрацкого труда деревни. Поскольку социалистическое государство, отмечал Преображенский, облагает торговцев, скупщиков, капиталистов и кулаков, получающих отчасти свои доходы от крестьянства, ведущего самостоятельное хозяйство, государство получало здесь накопление за счет крестьянского хозяйства, причем указанные субъекты представляли из себя, с одной стороны, аккумуляторов капиталистического накопления, с другой стороны – передаточную инстанцию на одном из направлений социалистического накопления.

Особый интерес представляют размышления Преображенского по поводу эквивалентности обмена между государственным хозяйством и несоциалистической средой. Постепенное преодоление неэквивалентного обмена предполагало приближение уровня производительных сил к уровню передовых капиталистических стран. Рассматривая неэквивалентный обмен как налог на все хозяйство в пользу реконструкции, Преображенский не отрицал, что от неэквивалентного обмена страдает крестьянство, но при этом подчеркивал: более всего – зажиточное крестьянство. При наличии разрыва мировых промышленных цен и внутренних (внутренние гораздо выше мировых) хозяйственное развитие, обеспечивающее расширенное воспроизводство в государственном секторе, не представлялось Преображенскому без неэквивалентного обмена с секторами частного производства[586].

Социалистическое накопление, утверждал Преображенский, не может угрожать разрывом с крестьянством: успешное накопление не приведет к разрыву с крестьянством, так как от перепроизводства выигрывает как раз покупатель, а не производитель. Разрыв с крестьянством на практике возникает вследствие товарного голода[587], а товарный голод является следствием недостаточного накопления. Вопрос об эквивалентном обмене с крестьянским хозяйством воспринимался Преображенским практической утопией и теоретической ошибкой: не могло быть эквивалентного обмена в условиях, когда одна система развивалась за счет вытеснения другой. Возможность эквивалентного обмена Преображенский рассматривал как некий налог в пользу мелкого производства[588].

Развитие товарности крестьянского хозяйства увеличивало размеры экспорта. Продукция промышленности страны в общем объеме экспорта играла традиционно меньшую роль, чем экспорт продуктов сельского хозяйства. Увеличение возможностей социалистического накопления основывалось на доходе крестьянского хозяйства. Чем больше экспорт продуктов деревни, тем больше экономическая зависимость последней от государства, связывающего крестьянское хозяйство с внешним рынком. Монополия внешней торговли не только ставит в зависимость мелкое производство от государства в реализации излишков, подставляя его, по терминологии Преображенского, под насос социалистического накопления, но является важным инструментом для получения добавочной прибыли на внешнем рынке[589].

Преображенский не считал нормальным явлением формирование цен на продукты государственной промышленности таким образом, что при обмене продукции этой промышленности на продукты частного хозяйства происходит обмен эквивалентов. Нельзя допустить, заявлял он, чтобы социалистическая система и система частнотоварного производства, включенные в одну систему национального хозяйства, могли бы существовать рядом одна с другой на основе полного экономического равновесия между ними: такое равновесие длительно существовать не может, потому что одна система должна вытеснять другую. Этот сложный вопрос решался Преображенским прямолинейно: злополучный термин «пожирание» выступал синонимом победы одной системы над другой. Динамика в данном вопросе означала одно из двух: либо капиталистическая форма вытесняет государственное хозяйство, либо социалистическая форма развивается и за счет собственного накопления, и за счет внесоциалистической среды.

Потеря темпа в развитии технико—экономической базы в период первоначального накопления определялась отсутствием средств. Их возмещение решалось усилением накопления за счет несоциалистической среды. Одним из важнейших средств такого накопления в этой схеме становился неэквивалентный обмен ценностей с внесоциалистической средой. Такой обмен с активным балансом на стороне социалистической формы устанавливался при помощи соответствующей политики цен на продукты государственной промышленности. Преображенский считал объективно необходимой политику цен, направленную на «эксплуатацию» частного хозяйства во всех его видах[590]. Препятствия, которые возникали на этом пути для государственного хозяйства, заключались не в недостатке экономической силы для проведения этой политики, а прежде всего в слабой покупательной способности частного хозяйства и в сравнительно медленном увеличении этой способности. Предвидя осложнения политического свойства, вытекающие из взаимоотношений рабочего класса и крестьянства в области эквивалентности обмена, Преображенский решительно отстаивал точку зрения, что эквивалентный обмен при социализации крупной промышленности является еще большей утопией, чем при господстве монополистического капитализма.

Возможность обложения крестьянства на основе соответствующей политики цен обосновывалась аргументом: главным покупателем продуктов государственной промышленности является не деревенская беднота. Преображенский сознательно избегал термина «на основе повышения цен», поскольку утверждал, что обложение не только возможно при падающих ценах, но оно должно происходить именно при падающих или неизменных ценах: при удешевлении себестоимости продуктов снижение цен происходит не на всю сумму снижения, а на меньшую, остаток же идет в фонд социалистического накопления.

Резюмируя изложенное, Преображенский отмечал: социалистическое накопление может начаться только после пролетарской революции, тогда как процесс первоначального капиталистического начинается и протекает до буржуазных революций. Россия к тому же заплатила дань в виде разрушения производительных сил в период революции и войны. Первоначальное социалистическое накопление началось не с увеличения фонда прибавочного продукта в государственном хозяйстве, а с сокращения ежегодного дефицита в этом хозяйстве. В этом виделось характерное отличие социалистического накопления по сравнению с капиталистическим. Социалистическое накопление начиналось с уровня ниже ноля. Ноль прибавочного продукта во всем государственном хозяйстве и в то же время ноль убытка – этот нулевой уровень мог показаться идеалом при переходе от периода военного коммунизма к периоду предварительного социалистического накопления[591].

Социалистическое производство вынуждено «пробежать» (термин Преображенского) длительный период накопления материальных ресурсов, в течение которого отдельное предприятие государственного хозяйства было технически не выше, а ниже, экономически не сильнее, а слабее современного капиталистического предприятия передовой буржуазной страны. Вся экономика государственного хозяйства в этот период должна быть подчинена, с одной стороны, задаче возможно быстрого накопления ресурсов, достаточных для перестройки технической базы промышленности на основе электрификации, и экономически целесообразного распределения ее по территории, с другой стороны – задаче охраны этой новой экономики от конкуренции со стороны сильной капиталистической экономики.

Взгляд Преображенского выходил далеко за пределы простого воспроизводства довоенной структуры и уровня народного хозяйства, связанного с его восстановлением. В контексте долгосрочных целей неизбежно возникал вопрос о ресурсах для осуществления этого проекта. Накоплений советского государственного сектора было безнадежно мало в сопоставлении с масштабами преобразований. Недостаток средств предлагалось восполнить реализацией концепции первоначального социалистического накопления, которая стала стержнем всей его теоретической системы. В отличие от «социалистического накопления» как процесса расширения производства за счет капитализации части прибавочного продукта, созданного в рамках социалистического государственного хозяйства, «первоначальное социалистическое накопление» ориентировалось на источники вне комплекса государственного хозяйства.

Проект первоначального социалистического накопления Преображенского представлялся его автору центральной движущей силой всего советского государственного хозяйства на этапе переходного периода. Преображенский счел возможным возвести его в ранг экономического закона социализма, причем не просто рядового закона в числе других, а основного закона экономики переходного периода, выражающего основные признаки советского хозяйства, оказывающего определяющее воздействие на все процессы экономической жизни до тех пор, пока государственное хозяйство не получит экономическое превосходство над капиталистическим укладом. Ему придавалось универсальное значение.

Формулировался закон следующим образом: чем более экономически отсталой, крестьянской является та или иная страна, переходящая к социалистической организации производства, чем менее то наследство, которое получает в фонд своего социалистического накопления пролетариат данной страны в момент социальной революции, – тем больше социалистическое накопление будет вынуждено опираться на эксплуатацию досоциалистических форм хозяйства и тем меньше будет удельный вес накопления на его собственной производственной базе, то есть тем меньше оно будет питаться прибавочным продуктом работников социалистической промышленности. Наоборот, чем более экономически и индустриально развитой является та или другая страна, в которой побеждает социальная революция, чем больше то материальное наследство в виде высокоразвитой индустрии и капиталистически организованного земледелия, которое получает пролетариат этой страны от буржуазии после национализации, чем меньше удельный вес в данной стране докапиталистических форм производства и чем более для пролетариата данной страны является необходимым уменьшить неэквивалентность обмена своих продуктов на продукты колоний, то есть уменьшить эксплуатацию последних, тем более центр тяжести социалистического накопления будет перемешаться на производственную основу социалистических форм, то есть опираться на прибавочный продукт собственной промышленности и собственного земледелия[592].

Столь объемная формулировка закона не представляется удачной не только своим размером, но и авторским желанием включить в свое определение по возможности все нюансы связей, отражаемых в законе. Можно дискутировать по поводу того, возможно ли вообще определять понятие «первоначальное социалистическое накопление» как регулятивный экономический закон, на основе которого функционирует хозяйственный механизм – в большей степени оно выражает метод (способ, результат) концентрации хозяйственных процессов. Само накопление предполагает существование закона, на основе которого оно осуществляется (капиталистическое накопление осуществлялось, в частности, на основе закона стоимости). Накопление может отражать также суть, сердцевину экономической и хозяйственной политики (например, политики социалистического накопления, как предлагал Преображенский).

Закон первоначального социалистического накопления как закон поддержания развития системы в представлении его создателя должен был действовать до преодоления экономической и технической отсталости страны. Нарушение необходимого минимального накопления наносило удар не только по государственному хозяйству, но и задерживало развитие крестьянского хозяйства. Фактором, определяющим устойчивость социалистической формы в борьбе с капиталистической, называлось сращивание государственной власти с государственным хозяйством. В период первоначального капиталистического накопления государство нередко содействовало данному процессу, в том числе мерами насилия. Но для Преображенского подобный патернализм оказывался несравним с ролью, какую должно играть пролетарское государство в экономическом процессе: пролетарское государство и пролетарское хозяйство представлялись единым целым – это увеличивало одновременно как политическую силу государства, так и экономическую силу государственного хозяйства[593]. Использованию политических сил для реализации экономических задач придавалось, таким образом, решающее значение.

На основе приведенных рассуждений Преображенский приходил к выводу: между капиталистической и социалистической экспансией есть формальное сходство, выраженное в стремлении развиваться не только за счет своих собственных ресурсов, но за счет вытеснения исторически отсталых способов производства и за счет их постоянной эксплуатации. Но методы борьбы капитализма и социализма со старыми формами, по Преображенскому, различны. Капитализм побеждает в условиях свободной конкуренции с докапиталистическими формами хозяйства, социализм побеждает в едином комплексе государственного хозяйства, выступающего как единое целое, усиленное политической властью, – в условиях систематического ограничения и почти ликвидации свободной конкуренции. По оценке Преображенского, свобода конкуренции после военного коммунизма была лишь видимостью, педагогической мерой для подтягивания и рационализации работы государственных предприятий, а не возвращением к свойственной капитализму форме взаимоотношений со старым способом производства, возрождением свободы конкуренции, от которой сам капитализм перешел в стадию монополистических объединений[594]. Правилом для периода первоначального социалистического накопления называлось ограничение или даже ликвидация свободы конкуренции, использование преимуществ государственной монополии, борьба единым комплексом государственного хозяйства, комбинация экономических средств с политическими. Таким образом, Преображенский совершенно четко показал, что «пожирание» социалистическим укладом частного хозяйства не является чисто экономическим явлением, здесь большой вес приобретают насилие и внеэкономические методы.

Взаимоотношения между государственным хозяйством и мелкобуржуазным способом производства Преображенский выражал вполне определенно: государственное хозяйство подчиняет себе все элементы простого товарного производства, но формируется система непосредственных взаимоотношений между мелким производством и государственным хозяйством. Сущность этих взаимоотношений должна определяется следующим: мелкое производство разбивается на три части; одна часть остается мелким производством, другая кооперируется, третья объединяется на основах некой новой кооперации, представляющей из себя особый тип перехода мелкого производства к социализму не через капитализм и не через простое поглощение мелкого производства государственным хозяйством[595]. В качестве конкретных мер накопления предлагалось увеличить налоговое обложение частного хозяйства, прежде всего в отношении зажиточных слоев деревни, увеличить отпускные цены на промышленные товары широкого потребления. Деревня предъявляла платежеспособный спрос, превышавший производительные силы промышленности. Усиление развития легкой промышленности и ограничение капитальных затрат Преображенский рассматривал как реакционную утопию[596].

Прообразом новой формы кооперации, в представлении Преображенского, могли быть крестьянские коммуны и артели. Но он не решался на теоретический анализ того, что еще не существует, а только должно возникнуть. Перспективным ему представлялся поиск путей использования государственной монополии в интересах кооперации, которые в условиях ограничения свободы конкуренции для капиталистической формы давали бы максимальные результаты. Преображенский не прогнозировал перспективы кооперации, оставив ее на обочине своей теории. Нежелание теоретически анализировать процессы кооперирования объяснялись следующим: никто не знает и знать не может, как конкретно будет проходить трансформация крестьянского хозяйства в процессе социализации сельского хозяйства – есть гипотезы, нет реального явления в практике. Он не отрицал необходимости кооперирования сельского хозяйства. Кооперирование крестьянства рассматривалось как часть вопроса о развитии всего народного хозяйства. Преображенский утверждал, что в кооперировании деревни необходим долгосрочный кредит, особенно на средства производства. Но бедность государственного хозяйства представлялась ему непреодолимой преградой. Решение этого вопроса считалось возможным лишь тогда, когда промышленность будет иметь новую техническую базу, появится возможность использовать накопленные ресурсы государственного хозяйства в деревне в виде долгосрочного кредита. Проблема огромного недонакопления отражалась на крестьянском хозяйстве. Без развития государственного хозяйства не может быть развития всего народного хозяйства. Последнее условие невозможно без накопления[597].

Динамическое развитие хозяйственной системы, по оценке Преображенского, имело комплекс объективных экономических и социальных противоречий, в том числе: накопление на базе неэквивалентного обмена и необходимость ликвидации неэквивалентности, с несовпадением во времени этих процессов; накопление за счет производства промышленного сырья крестьянством и необходимость максимально стимулировать расширенное воспроизводство этого сырья; накопление за счет крестьянского экспорта и необходимость стимулировать этот экспорт в условиях крайне медленного снижения промышленных цен; экономическая необходимость роста товарности крестьянского хозяйства и социальная необходимость материальной поддержки наименее товарной его части – бедняков[598].

Основываясь на наличии объективных противоречий, Преображенский обосновал идею возникновения кризисов в переходном советском обществе. В 1922/23 году товарная продукция сельского хозяйства оценивалась как ничтожная величина в качестве рыночной базы для промышленности. Процент товарности составил 24,3 (для сравнения: процент товарности в 1913 г. – 32,6). Сумма товарности сельского хозяйства оценивалась в 500—700 млн золотых рублей (в 1913 г. – 1832 млн). Соотношение товарности сельскохозяйственной и промышленной продукции составило 31,5% (в 1913 г. соотношение – 48%)[599]. Преображенский определял источники кризиса диспропорциональностью (даже при наличии диспропорции в 5%). Пропорциональность могла сложиться лишь в условиях соответствия потребности городского населения в продукции сельского хозяйства и промышленности в крестьянском сырье – стоимости товарной продукции сельского хозяйства. При этом отмечалось, что деревня находилась в менее благоприятных условиях, чем город (имело место перепроизводство продукции сельского хозяйства, крестьянство увеличило уровень потребления продукции промышленности). Город был не в состоянии закупить всю продукцию сельского хозяйства. Крестьянство, не имея возможности ее реализовать, не могло приобрести продукцию города[600].

Преображенский считал неправильной и упрощенной точку зрения – чем дешевле закупается хлеб у крестьян, тем лучше для промышленности: увеличения цен на сельскохозяйственную продукцию можно добиться благодаря экспорту, что приведет к росту покупательной способности крестьян (для государства – росту стоимости продналога). Цены на сельскохозяйственную продукцию предлагалось увеличить на основе максимального роста хлебных закупок и экспорта.

На основе приведенных данных Преображенский сделал следующие выводы: все элементы народного хозяйства необходимо учитывать в их динамике. Государственное регулирование позволит предвидеть кризисы и ослаблять их последствия. Кризисы возникают на основе диспропорциональности между промышленностью и сельским хозяйством. Таким образом возникает основной тип всех кризисов. Другие типы кризисов происходят внутри государственного хозяйства[601].

Преображенский допускал, что сосуществование различных систем хозяйства может быть ареной не только борьбы, но и равновесия, следовательно, объективного проявления двух основных экономических законов. Закон социалистического накопления ограничен условиями товарного хозяйства, с присущей последнему закономерностью развития и методами регулирования. Товарное хозяйство ограничено, в свою очередь, законом социалистического накопления[602]. Данное допущение Преображенского внешне противоречило изложенным выше его построениям по поводу скорейшего вытеснения несоциалистических форм хозяйствования. Но объяснение можно найти в дальнейших рассуждениях. Преображенский не мог не осознавать, что народное хозяйство оказалось бы в тяжелом положении, если крестьянское хозяйство оставалось бы хозяйством натуральным. Доказательством тому служил опыт эпохи военного коммунизма. Выход предлагался в следующей схеме: развивая товарный обмен между городом и деревней, крестьянское хозяйство поставить в зависимость от государственного хозяйства. Более того, закон стоимости использовать в государственных интересах. Закон стоимости оказывал свое влияние при закупке товаров государством у мелкого производства, которое имело одновременно других конкурирующих покупателей внутри страны. Но ситуация менялась по мере сосредоточения в руках государства преимущественных закупок – крестьянству диктовалось требование перейти от данных культур к другим, если цена монопольного закупщика (то есть государства) оказывалась неприемлема для производителя. В этом случае закон стоимости не только находит свое выражение в ценах, то есть в денежном выражении в обмене с частным хозяйством, но и отражается на стоимости продукции государственной отрасли производства, а также всех смежных отраслей[603].

Преображенский рассмотрел структуру обмена частного хозяйства с государственным. Действие закона стоимости проявлялось в значительной степени при обмене животноводческих продуктов питания (мясо, масло, яйца). Оно было велико также при обмене сырья – кожи, овчины, шерсти, где много конкурирующих покупателей и где сам производитель при неблагоприятной рыночной конъюнктуре увеличивал собственную кустарную переработку сырья, бойкотируя город. Меньшее влияние внутрирыночных отношений проявлялось при обмене технического сырья – пеньки, льна, хлопка. Здесь регулировка предельных цен основывалась на внешнем рынке, то есть под влиянием закона стоимости мирового хозяйства, но в рамках большой разницы средних внутренних цен и цен внешнего рынка контроль над ценами находился в руках монополиста – экспортера (как и монополиста по фабричной переработке), то есть государства. В большей степени государство являлось хозяином положения в области цен в торговле зерном[604]. Преображенский предполагал, что с развитием хлебной торговли как следствием роста товарности крестьянского хозяйства, регулирующая роль государства в этой области (в пределах, очерченных мировым законом стоимости) будет возрастать.

Законы товарного производства оказывали в большей степени свое действие на государственное хозяйство в области реализации продукции государственной промышленности на частном рынке. Объяснение заключалось в следующем. В регулировании государственного хозяйства достижима большая планомерность в распределении заказов, несмотря на колебания, которые исходят от отраслей, непосредственно связанных с частным хозяйством. Другое дело – обмен с частным хозяйством. В этой области пропорциональность в динамике государственной промышленности зависит от пропорциональности развития частного хозяйства. Последняя складывается стихийно – здесь государственная промышленность, по терминологии Преображенского, крепко привязана к колеснице частного хозяйства: ее работа на рыночный спрос является необходимой предпосылкой самого социалистического накопления. Если накопление за счет частного хозяйства означает активный баланс обмениваемых ценностей на стороне государственного хозяйства, то этот баланс будет тем больше, чем больше при прочих равных условиях числовые величины обмена. Вследствие зависимости государственного хозяйства от платежеспособного спроса частного хозяйства происходят колебания стихии товарного хозяйства[605]. Эти колебания могут быть ограничены плановой политикой цен и плановым развитием государственного хозяйства, основанном на предварительном учете спроса частного хозяйства, но не могут быть ликвидированы полностью.

Влияние частного хозяйства на государственное сказывается в том, что на стадии первоначального накопления и при крайней бедности капиталами государственное хозяйство подчинено в своем развитии размерам платежеспособного спроса, поэтому не может вырваться здесь из законов товарного производства. Постепенное увеличение фонда воспроизводства за счет обмена с частным хозяйством возможно лишь на основе рыночного спроса. При отсутствии иных основных форм связи частного хозяйства с государственным, кроме рыночного товарообмена, последнее само становится необходимой предпосылкой социалистического накопления.

Действие закона стоимости в товарном хозяйстве при свободе конкуренции, таким образом, существенным образом отличалось от действия этого закона в экономическом поле советского государственного хозяйства: разница здесь примерно такая же, какая бывает в силе удара падающего с большой высоты камня на поверхности воды и на дне водоема. Преображенский считал: чем организованней государственное хозяйство, чем тесней связаны его отдельные звенья оперативным хозяйственным планом, составляя компактное экономическое целое, тем сильней его противодействие закону стоимости, больше его активное влияние на законы товарного производства[606]. Подводя баланс действию закона стоимости и закона социалистического накопления в советском хозяйстве, он приходил к выводу, что научный анализ переходного хозяйства невозможен без признания наличия указанных двух законов и без изучения того, что является продуктом их взаимодействия.

Преображенский считал несостоятельным возражение против возможности противопоставления закона стоимости как стихийного регулятора экономических процессов товарного хозяйства, закону социалистического накопления, выраженному в сознательной политике пролетарского государства. Если закон социалистического накопления находит свое выражение в соответствующей экономической политике пролетарского государства, то это не дает оснований исключать результаты этой политики, ее движущие мотивы и причины из круга явлений, подчиненных экономической необходимости. Преображенский придерживался точки зрения, что заранее осознанная необходимость определенных действий в области экономики не устраняет того или иного закона как внешне принудительной силы, заставляющей действовать именно в данном направлении. Тем более что «сознательность» творцов нового строительства в своей массе, по его замечанию, отличалась весьма скромным уровнем[607]. Закон предварительного социалистического накопления Преображенский рассматривал как внешне принудительную силу советского государства, направленную на самосохранение всей системы[608].

В рамках переходной товарно—социалистической системы хозяйства, по Преображенскому, действуют одновременно два регулятора с диаметрально противоположными тенденциями: с законом о первоначальном социалистическом накоплении связывались тенденции будущего советской экономики, в законе стоимости (или ценности, как тогда его называли) виделось прошлое, стремящееся задержаться в настоящем и повернуть назад колесо истории. В законе стоимости концентрировалась суть товарного и товарно—капиталистического элементов хозяйства.

Закон стоимости оценивался как закон стихийного равновесия товарно—капиталистического общества. В обществе, в котором отсутствуют центры планового регулирования, благодаря действию этого закона, прямому или косвенному, достигается то, что нужно для относительно нормального функционирования всей производственной системы данного типа: распределение производительных сил между отдельными отраслями хозяйства, состоящее из распределения людей и средств производства, распределение прибавочной стоимости для расширенного воспроизводства между отдельными отраслями или странами, распределение ее между классами, технический прогресс, победа экономически передовых форм над отсталыми и подчинение последних первым. Закон стоимости выступает стихийным регулятором производственного процесса в товарном обществе[609]. Своеобразие ситуации заключалось в том, что крупное социалистическое производство противостояло мелкому, как промышленность земледелию, то есть социалистические формы противостояли простому товарному производству как две разные сферы приложения труда.

Контроль планового начала государства в политике цен заключен в пределах между ценами мирового рынка с одной стороны, и ценами на грани сокращения данной культуры, с другой. Площадь для маневрирования обширна, не менее 50% ниже от мировой цены. Государство поддерживает заготовительные цены на уровне, достаточном для расширения данных культур, но ниже тех цен, которые сложились бы при свободе конкуренции иностранных заготовителей и внутренних заготовителей, если бы в хозяйстве была не государственная, а частная основа, и, следовательно, отсутствовала бы организованность на рынке сырья. Все, что отличает заготовительные цены от тех цен, которые сложились бы на основе свободы конкуренции буржуазных заготовителей, целиком должно быть отнесено на счет действия закона первоначального социалистического накопления. Государство на основе организованной системы заготовок поддерживает цены на определенном уровне и даже понижает их вопреки росту спроса, обгоняющего предложение, – в данном случае Преображенский видел блестящий пример ограничения закона стоимости плановым началом в форме закона первоначального социалистического накопления[610].

Огромную роль в овладении рынком технического сырья играла система государственного кредита заготовителям. Эта система в значительной степени ограничивалась действием закона стоимости, поскольку кредиты выдавались не конкурирующими заготовителями сырья, а единым организованным государственным хозяйством. Политика цен государства, как преимущественного заготовителя, могла оказать регулирующее воздействие на распределение производительных сил в крестьянском хозяйстве, поощряя одни культуры за счет других и внося элементы плана в территориальное распределение культур в крестьянском хозяйстве[611]. Система плановых цен превращалась, по мнению Преображенского, в мощный рычаг воздействия промышленности на крестьянское хозяйство, и чем быстрей росла бы промышленность, тем сильней она бы экономически подтягивала к себе крестьянское производство сырья, подчиняя его плану.

Влияние закона стоимости в производстве средств потребления значительно сильнее, чем в области производства средств производства. Характерными особенностями производства средств потребления в сравнении с производством средств производства выступали более значительная роль конкуренции частного хозяйства в производстве и сбыте, большее влияние закона стоимости со стороны колебания цен на сырье, более значительная и непосредственная зависимость от платежеспособного спроса частного хозяйства на государственную продукцию, большее влияние на розничные цены соотношения между спросом и предложением[612]. В условиях дороговизны промышленных изделий (плугов, например) крестьянство старалось до предела использовать старый инвентарь. Но в производстве средств потребления, то есть одежды, обуви, продуктов питания, у него гораздо более широкая самостоятельность от государственной промышленности. Все это может иметь место лишь при высокой себестоимости изделий промышленности. Независимость крестьянина становится все более ограниченней, если производительность труда в крупной промышленности возрастает в сравнении с производительностью домашнего производства. Это значит, что с ростом производительности труда в городской промышленности автоматически растут возможности планового маневрирования государства, растут возможности первоначального социалистического накопления за счет частного производства.

Просчеты и ошибки в экономической политике государства, недостаток нового капитала и ограниченность импортных возможностей являются сдерживающими факторами для государства в расширении производства в соответствии с ростом платежеспособного спроса. Что может произойти? Кооперация, под давлением рыночной стихии, неизбежно направляется по линии наименьшего сопротивления, то есть съедает лимиты розничных надбавок к оптовым ценам государства. Закон стоимости вытесняет в этой сфере политику твердых плановых цен государства. Преображенский показал, к каким негативным экономическим последствиям может привести ситуация, когда действие одного основного закона, в данном случае закона стоимости, парализовано или полуликвидировано, а действие другого закона, сменяющего закон стоимости, не может, по тем или иным причинам развернуться пропорционально степени и темпу ликвидации закона стоимости[613].

Резюмируя изложенное выше, Преображенский подчеркивал, что закон стоимости оказывал большее влияние в области производства средств потребления. Оно тем сильнее, чем большую долю в себестоимости продукции занимает сырье, изготовленное в отраслях мелкого производства, которые наиболее подвержены действию стихии рыночных отношений. В области частного хозяйства, прежде всего крестьянского хозяйства, закон стоимости наиболее ограничен законом социалистического накопления в отраслях крестьянского производства средств производства для крупной промышленности, то есть в сфере производства технического сырья, в основной массе потребляемое государством. Возрастание степени действия закона стоимости происходит в производстве средств потребления в крестьянском хозяйстве, затем в отраслях межкрестьянского обмена[614]. При незначительном количестве государственного производства в области зерновых культур и животноводства, ничтожном удельном весе продукции совхозов государство было не в состоянии оказывать воздействие на рынок средств потребления со стороны производства. Регулирование при таких условиях могло иметь место лишь в сфере обмена и кредита.

Влияние государства на крестьянское хозяйство через систему кредита было столь незначительно, что говорить об этом рычаге регулирования почти не приходилось. В сфере обмена государство являлось массовым организованным заготовителем для внутреннего городского потребления и монополистом в сфере внешней торговли хлебом, маслом и другими продуктами питания. В этом проявлялось его преимущество. Но в то же время свобода маневрирования в сфере политики цен была ограничена здесь больше, чем в какой—либо иной области массового обмена. Первый предел определялся мировым хлебным рынком. Колебание мировых цен на зерновые культуры оказывало воздействие на политику как внешняя, объективная сила. Внутренний хлебный рынок в ограниченной степени находился под влиянием государства, поскольку большая часть товарного хлеба шла на покрытие крестьянского спроса на хлеб. После революции у крестьянства стало гораздо меньше вынужденных продаж вследствие ликвидации арендных плат за помещичью землю. Это дало крестьянству больше возможностей маневрировать с хлебными излишками, накапливать хлебные запасы, увеличивать потребление хлеба, больше скармливать хлеба скоту и птице. Возможность расширения животноводства, в том числе товарного животноводства, делало крестьянство менее зависимым от твердых заготовительных цен государства[615].

Использование хлебных излишков для расширения животноводства имело определенный предел, поскольку внутренний рынок (мяса, например) рос сравнительно медленно, а внешний еще предстояло с большим трудом и большими затратами капитала (постройка холодильников, перерабатывающих предприятий) завоевывать. Основная тенденция в данной области состояла в увеличении регулирующей роли государства, стимулирующей развитие крестьянского хозяйства: чем быстрее растут товарные излишки продуктов потребления в крестьянском хозяйстве, их экспорт, следовательно, тем большую роль играет государство в сфере заготовок как монопольный проводник крестьянской продукции на внешний рынок. Ограниченное ценами мирового рынка, государство получает больше возможностей маневрирования, – тем самым увеличивается общая зависимость крестьянского товарного хозяйства от государства. Влияние государства не может быстро достичь такой же регулирующей роли, как в заготовке технических культур, но усиливается по мере роста товарности и экспортных возможностей земледелия. Если в неурожайные годы закон стоимости проявляется гораздо сильней и может иметь регулирующее ограничение лишь со стороны государственного импорта хлеба из—за границы, то, наоборот, падение хлебных цен в периоды урожаев может быть с гораздо большим успехом сдержано путем своевременного развития государственных хлебозаготовок и расширения хлебного экспорта. Регулирующая роль государства в сфере обмена увеличивается по мере роста тех ресурсов, которые государство в состоянии выделять на образование своих плановых резервов в денежной и натуральной форме. Большую роль в регулировании через обмен может играть кооперация, в особенности, в области кредитования сельскохозяйственного обмена, а также кооперация в сфере производства.

Наименьшее плановое регулирование возможно в области внутрикрестьянского обмена, а также в сфере обмена крестьянской продукции на часть ремесла и кустарной промышленности, которые слабо охвачены коллективным производством. Емкость деревенского рынка на крестьянскую продукцию средств потребления, прежде всего на хлеб, велика. Количество крестьянских хозяйств, покупающих хлеб, огромно. Казалось бы, влияние государства на хлебные цены должно автоматически влиять и на цены внутрикрестьянского хлебного рынка. Но влияние государства ограничивалось следующим обстоятельством: покупало хлеб по преимуществу беднейшее крестьянство, оплачивался же он не всегда деньгами и далеко не всегда по рыночным ценам. Нередко оплата производилась посредством отработки, то есть в форме обмена хлеба на труд крестьянской бедноты, что в условиях огромного количества избыточной рабочей силы в деревне означало наличие высоких расценок продаваемого бедноте хлеба. Рынок рабочей силы и отношение скрытой эксплуатации ограничивали регулирующее влияние государства на хлебные цены в значительной области внутрикрестьянского обмена. В таких сферах внутрикрестьянского обмена, как торговля рабочим скотом, полностью господствовали отношения простого товарного производства, то есть проявления закона стоимости[616].

Расширение производства средств потребления и их удешевление достигаются относительно еще большим расширением производства средств производства. Это правило, по мнению Преображенского, не зависящее от специфических черт капиталистических отношений производства, должно было действовать и в советской системе хозяйства, поскольку производительные силы общества должны развиваться. Далее алгоритм действия указанного правила следующий: развитие производительных сил неизбежно увеличивает удельный вес производства средств производства, а данное увеличение автоматически ускоряет тенденцию отмирания товарного производства в государственном хозяйстве и с этой стороны подрывает категорию прибавочной стоимости[617]. Рассуждения Преображенского вполне соответствуют марксистским взглядам. Более того, можно утверждать, что Преображенский канонизировал ряд положений марксизма о бестоварном социализме.

Какой термин употреблять по отношению к избыточному фонду, формируемому в государственном хозяйстве после удовлетворения потребительских нужд в государственном хозяйстве: прибавочная ли это стоимость или прибавочный продукт? Преображенский предлагал использовать термин «прибавочный продукт», объясняя свою позицию характеристикой тенденций развития. Данный термин предлагалось применить к отношениям производства и распределения, которые имеют в себе элементы и категории прибавочной стоимости и элементы прибавочного продукта коллективного расширенного воспроизводства, при нарастающем преобладании последних. В государственном хозяйстве происходит отмирание старых производственных отношений, вытеснение их новыми отношениями. Преображенский утверждал: ни термин «капитал», ни термин «накопление», ни термин «прибыль», ни термин «прибавочная стоимость» не годятся для характеристики отношений внутри государственного хозяйства – их можно употреблять в условном смысле, либо как термины «государственный капитал», «социалистическое накопление», либо формулировать тенденцию развития (как в примере с заменой термина «прибавочная стоимость» на термин «прибавочный продукт»).

Прямое налоговое обложение крестьянства, не эксплуатирующего наемного труда, и обложение доходов кулачества в той их части, в какой они создаются личным трудом кулаков, есть отчуждение в пользу государства части прибавочного продукта мелкого производства. Оно экономически возможно, постольку, поскольку существует такой прибавочный продукт. Этот продукт увеличивается по мере развития производительных сил в крестьянском хозяйстве. Данное обложение экономически не только возможно, но необходимо и целесообразно, по Преображенскому, поскольку расходы по общему бюджету государства должны покрываться и крестьянами. Оно необходимо также потому, что расширенное воспроизводство в промышленности, его достаточно быстрый темп, включая развитие железнодорожной сети, каналов, электрификации, необходимы для крестьянского хозяйства, которое без поддержки быстро развивающейся промышленности не может развивать производительных сил, оставаясь мелким производством, и тем более не сможет подняться на более высокую ступень производственного кооперирования. Если закон стоимости не замещается с необходимой быстротой действием закона социалистического накопления, с неизбежным при этом определенным уровнем отчуждения прибавочного продукта деревни, утверждал Преображенский, нормальное хозяйственное развитие страны, достижение необходимой пропорциональности в экономике страны невозможны.

Производственные отношения в земледелии представлялись Преображенскому весьма сложными. Категорически отказываясь формулировать теоретические положения о конкретных путях и формах кооперативного движения, Преображенский уделил внимание вопросу о роли кооперации в советской экономике. Рассуждения по данному вопросу подчинены логике всей его теоретической системы. Основной вопрос в данной области для него заключался в том, какую роль играет кооперация в борьбе планового начала с законом стоимости и в какой степени она сама является либо полем сражения в этой борьбе в области обмена и производства, либо проводником того или иного начала[618]. В советской системе кооперацию требовалось приспособить к потребностям системы советского народного хозяйства.

Кооперация существовала в капиталистической системе, не угрожая ее существованию. Этот аргумент служил для Преображенского доказательством, что в кооперации в самой по себе не заключается никакого активного начала, трансформирующегося в сторону социализации производственных отношений. Кооперация могла сыграть роль социализации лишь как звено в системе государственного хозяйства, опирающегося в своем развитии на рост обобществленного крупного производства. Кооперация образует как бы его менее организованное, но все же (как хвост от ядра кометы) продолжение, пускающее свои щупальцы в поры обмена между мелким производством и государственным хозяйством и начинающее кооперировать мелких хозяев на производственной почве. Образ кооперации в виде «хвоста» кометы занимает, конечно, удаленное место от «ядра» в виде государственного хозяйства. Логика рассуждений здесь следующая. Не может быть достаточно быстрого кооперирования крестьянства без быстрого развития государственного хозяйства, последнее, в свою очередь, невозможно без достаточно быстрого накопления. Накопление в этой цепи есть основной вопрос, а кооперация лишь его часть. Недоверчивое отношение к кооперации и ее «не вполне социалистическом», пассивном характере получили распространение в теории и практике.

Преображенский отмечал: действие закона первоначального социалистического накопления означает усиление коллективного типа организации человеческого труда. Действие закона стоимости способствует тенденции к другой, частнокапиталистической его организации. Кооперация, по общественному типу ее организации, ближе к коллективному типу организации труда. В этом смысле сращивание ее в советских условиях с государственным хозяйством представляло, по мысли Преображенского, более естественный процесс, чем ее ориентация на частный капитал.

Потребительская кооперация играет важную роль в деле установления непосредственной связи между мелкими производителями и государственной промышленностью. Государство проводит политику плановых цен на свои товары и твердых цен на потребляемую им продукцию мелкого производства, оно осуществляет известное ограничение действия закона стоимости, потребительская кооперация через свою сеть участвует в этом ограничении. Но она сама гораздо слабее государственных органов выдерживает напор закона стоимости. Кооперация перепродает частному капиталу товары, полученные в порядке «наибольшего благоприятствования» от государственных предприятий, полученные часто в кредит. Она нередко уклоняется от закупочных операций по твердым ценам. Во всех этих случаях закон стоимости оказывается сильнее плановых тенденций государственного хозяйства. Мелкий производитель имеет все основания поддержать тот торговый аппарат, который продает дешевле. Потребительская кооперация, не являясь организацией государственной, не в полной мере проявлялась в качестве организации общественной как со стороны размеров паевого капитала, внесенного ее участниками, так и со стороны организованного и систематического их контроля над деятельностью правлений. Но даже идеальным кооперированием мелкого хозяйства в сфере обмена не решается проблема его кооперации в сфере производства. Кооперация в области обмена только подводит к этой основной проблеме[619].

В каких формах влияние крупной городской индустрии на крестьянское земледелие будет происходить конкретно, Преображенский мог предполагать лишь в самых общих чертах. Тракторизация земледелия означала отделение от мелкого производства операций, легче всего поддающихся обобществлению; электрификация – отделение от части земледельческих работ двигательной силы с концентрацией производства этой силы на крупных электростанциях государства. Переход к новым общественным отношениям, по Преображенскому, совершается в сфере производственного кооперирования, для чего кооперация в обмене лишь расчищает путь. Но именно в сфере кооперирования мелких производителей конкретные формы этого процесса оставались неясными. Кредитование деревни, по мнению Преображенского, приобретало большое значение при условии накопления товарных запасов в промышленности, прежде всего в тяжелой промышленности. Производственное кооперирование деревни могло получить наибольший толчок из сферы производства средств производства для крестьянского хозяйства. В условиях систематического товарного голода кредитование не имело шансов для широкого развития[620].

Методология Преображенского по поводу накопления за счет несоциалистического сектора, «перекачки» и «пожирания», быстрых темпов развития оказались востребованы в практике функционирования советской системы. Существует даже мнение, что концепция первоначального накопления оказалась бикфордовым шнуром сталинского «великого перелома». Идея борьбы в теории «двух регуляторов» Преображенского до окончательной победы планового начала, соответственно, поражения и устранения закона стоимости, рынка, послужила экономическим фундаментом для обоснования сталинской теории обострения классовой борьбы. Но на фоне сталинского «большого скачка» программа Преображенского выглядит «черепашьей» или, по терминологии архитектора «великого перелома», «минималистской и поганенько капитулянтской»[621] (хотя по иронии судьбы именно Преображенский получил ярлык «сверхиндустриализатора»). В оценке закона стоимости как основного регулятора товарно—капиталистического хозяйства проявилась общность взглядов Бухарина и Преображенского. Различие в другом – какой закон регулирует советскую экономику?

В программе Бухарина путь к социализму в переходный период лежит через рынок (поэтому и привлекательнее его конструкция), у Преображенского – через борьбу с рынком. Что касается взгляда на социализм, то здесь пути того и другого опять сходятся. Отстаивая значимость товарно—денежных (рыночных) отношений в переходе к социализму, Бухарин в то же время в вопросе о товарно—денежных отношениях при социализме оставался на прежних марксистских позициях – их отмирания и замены прямым, безденежным распределением продуктов. Поэтому можно утверждать, что программа Бухарина не была стратегической альтернативой проекту Преображенского: оба партийные теоретики мыслили в рамках марксистской коммунистической доктрины. Разногласия имели место в отношении тактических моделей в границах переходного периода. К тому же бывшие единомышленники (в прошлом «левые коммунисты», соавторы «Азбуки коммунизма» 1919 г.) оказались по разные стороны внутрипартийных баррикад.

Нестыковка в предмете дискуссии между Бухариным и Преображенским, на которую последний обращал внимание, заключалась в различных подходах к предмету дискуссии: Бухарин основывался на политических соображениях и установках, Преображенский разрабатывал экономическую теорию переходного общества на основе теоретического анализа основных закономерностей хозяйства, а вовсе не анализа экономической политики государства. Бухарин увлекался нравственными лозунгами, однако нравственные доводы не могли быть ответом логическим экономическим конструктам Преображенского. Аргументы Бухарина носили в большей степени политический характер, положения Преображенского отражали экономическую характеристику.

Бухарин воспринимал рабоче—крестьянский блок в качестве основы, на которой строятся все важнейшие политические вопросы. Именно отсюда следует искать причину возмущения Бухарина по поводу «чудовищной» аналогии Преображенского, в соответствии с которой сопоставимо отношение «рыцарей» первоначального капиталистического накопления к мелкому производителю с отношением к последнему со стороны пролетариата; протест Бухарина против «колоний» и «эксплуатации» крестьянского хозяйства в теории Преображенского.

Бухарин обвинял Преображенского в стремлении систематически выводить общество из состояния равновесия, постоянно ломать общественно необходимую пропорцию между различными отраслями народного хозяйства. Основная ошибка Преображенского, по Бухарину, заключалась в подмене процесса перерастания закона ценности в закон трудовых затрат процессом перерастания его в «закон первоначального социалистического накопления». Последний Бухарин предлагал назвать лишь актом «экспроприации экспроприаторов» с сопутствующими ему мероприятиями, с применением насилия. Термин «первоначальное социалистическое накопление» Бухарин объявил «детской игрой», параллели и аналогии Преображенского – детской игрой в термины[622].

Закону «первоначального социалистического накопления» Преображенского Бухарин противопоставил собственный закон пропорциональных трудовых затрат, или закон трудовых затрат. Последнее, по Бухарину, есть необходимое условие общественного равновесия в любом обществе. Данный закон представлен как регулятор советской экономики, причем единственный. Бухарин сформулировал тезис о всеобщности и универсальности закона, пригодного для всех эпох и народов[623]. Закон трудовых затрат детерминирует необходимость существования в общественном хозяйстве экономического равновесия, то есть определенной пропорциональности в распределении труда и производства между различными частями и сферами народного хозяйства[624].

Сущность данного всеобщего экономического закона, по Бухарину, остается постоянной, независимо от способа производства, но формы его проявления различны. В условиях капиталистических производственных отношений существует распределение общественного труда в определенных пропорциях и закон трудовых затрат исполняет регулирующую хозяйственное равновесие роль, по выражению Бухарина, в «фетишистском костюме закона ценности»[625]. Но хозяйственное равновесие постоянно нарушается периодическими кризисами перепроизводства, устраняющими накопившиеся несоответствия и восстанавливающими на время состояние равновесия. Затем все повторяется вновь, капитал и труд устремляются, в соответствии с законом стоимости в те отрасли, где выше норма прибыли, порождая новые диспропорции и коллизии.

По Бухарину, иначе действует закон трудовых затрат в советской экономике. Закон стоимости как бы трансформируется в закон трудовых затрат. Но чем же тогда заменяется такой мощный частнохозяйственный стимул, как прибыль, заставляющий экономику двигаться вперед? По мнению Бухарина, в процессе перерастания закона ценности в закон трудовых затрат меняется вся «механика» экономики переходного периода. Место категории прибыли в ней занимает категория потребностей широких масс (отметим: достаточно отдаленная от экономических основ), удовлетворение которых становится со временем основной задачей. Давление постоянно растущих потребностей будет вынуждать постоянно совершенствовать и удешевлять производство, и именно здесь, по Бухарину, лежит основной рычаг хозяйственного прогресса. В процессе строительства советских плановых основ происходит превращение закона ценности в закон трудовых затрат, дeфетишизация основного общественного регулятора[626].

Вызывает недоумение трактовка Бухариным закона трудовых затрат как регулятора общественного производства, не оставляющая никаких шансов на выживание закону стоимости в области экономического регулирования при социализме (еще одно сходство с Преображенским). Последующий опыт советского общества показал, что новая «механика» Бухарина не заменила систему, основанную на законе стоимости. Если растущие (как бы убегающие) потребности рассматривать как объективный вызов производству, то ответом могло служить разве что догоняющее производство со всеми минусами подобного варианта, обусловленного самой природой догоняющего развития.

Закон трудовых затрат Бухарина в ранге основного закона социализма представляется не менее трансцендентным проектом, нежели первоначальное социалистическое накопление в качестве подобного же главного закона в схеме Преображенского. Концепция удовлетворения растущих потребностей как непосредственной двигательной пружины социалистического производства, вытесняя якобы такие рычаги развития, как конкуренция, прибыль оказалась на практике утопией.

Программа Бухарина о построении социализма через рыночные отношения с внешней стороны противоречила ортодоксальному марксизму, признававшему только плановую экономику социалистической. Чтобы устранить данное теоретическое противоречие, Бухарин сформулировал понятие «самоуничтожения» рыночных отношений в результате своего собственного развития. Закон трудовых затрат таким образом освобождался от «ценностной» оболочки. По логике Бухарина, в аграрном секторе мелкое крестьянское хозяйство, располагая возможностью кооперативной организации, поддерживаемой пролетарской государственной властью, получает возможность использовать преимущества крупного объединения и выгоды от кооперации в борьбе против частного хозяйства кулака. Через рыночные отношения, конкуренцию государственные предприятия и кооперация будут вытеснять своего конкурента, то есть частный капитал. В конце концов развитие рыночных отношений уничтожит само себя, поскольку государственная промышленность и кооперация «подомнут» под себя все остальные хозяйственные формы и постепенно вытеснят их через рынок, сам рынок рано или поздно отомрет, ибо все заменится государственно—кооперативным распределением производимых продуктов[627].

Изложенная теоретическая схема Бухарина повторяет традиционный марксистский подход в русле динамики антитезы «капитализм—социализм», а ее конечный результат сопоставим с целевой установкой Преображенского. Бухарин подверг критике использование Сталиным термина «дань». Он считал, что «дань» есть категория историческая, которая с социализмом ничего общего не имеет и иметь не может (напомним, что сам термин ввел в оборот Ленин, затем его использовал Преображенский). Нельзя играть с теоретическими установками, отмечал Бухарин, поскольку это и безграмотно, и вредно![628]. Но означало ли это, что Бухарин возражал против самой политики обложения крестьян, против «перекачки»? Определенно – нет. Бухаринская критика ограничивалась только неприятием самого термина как неудачного[629]. Бухарин не возражал против определенного отчуждения части прибавочного продукта в виде «перекачки».

Бухарину несправедливо приписали разработку теории «мирного врастания кулака в социализм». Тезис о врастании кулацких кооперативных «гнезд» (выражение Бухарина) в советскую хозяйственную систему расценивался как проявление теории врастания капитализма в социализм и затухания классовой борьбы. В действительности Бухарин рассматривал кулацкие кооперативы как элемент государственного капитализма в системе пролетарского государства. Логика рассуждений Бухарина заключалась в следующем. Основная сеть кооперативных крестьянских организаций состоит из кооперативных ячеек не кулацкого, а «трудового» типа, ячеек, врастающих в систему советских общегосударственных органов и становящихся таким путем звеньями единой цепи социалистического хозяйства. Кулацкие кооперативные «гнезда» должны точно так же (через банки и другие государственные структуры) врастать в эту же систему, являясь в то же время до известной степени чужеродным телом, подобно, например, концессионным предприятиям в промышленности. Представляется, Бухарин рассматривал кулака как своеобразного концессионера в деревне – по аналогии с промышленностью. Свой подход Бухарин обосновывал следующими аргументами. Кулак объективно будет ограничен общими рамками хозяйственного развития страны, определяемыми пролетарской властью и в значительной степени выросшей мощью хозяйственных организаций советского государства. Если кулак является вкладчиком в государственном банке, если он волей—неволей будет связан во многих отношениях с государственными хозяйственными органами, то он неизбежно будет «втиснут» в определенные границы[630]. Бухарин признавал, что допущение кулаков в кооперативную сеть – форма допущения капитализма в рамках единого народного хозяйства[631].

Видение большевистских теоретиков, ограниченное антитезой «социализм» – «капитализм», в итоге отсекало широкий спектр вариантов выбора в развитии страны – в качестве возможных или целесообразных оставался достаточно узкий набор вариантов, ограниченных рамками социалистической доктрины. Рынок и частная собственность как инструменты саморазвития воспринимались социально чуждыми элементами для нового строя, поэтому оказались исключенными, а командно—административные методы «партии—государства» в итоге востребованы. Противоречие в расширении границ частного капитала с интересами пролетарского государства имело непреодолимый характер. Более умеренные варианты, в сравнении с политикой партийного руководства, могли отличаться меньшей степенью чрезвычайных и насильственных методов.

Освещение последствий военного коммунизма в условиях перехода от нэпу, предпринятое в изложенном выше материале, дает возможность констатировать признание большевистской властью ошибочности предположений по поводу политики непосредственного перехода пролетарского государства к коммунистическому государственному производству и распределению в мелкокрестьянской стране. Предпринятая попытка непосредственного перехода к коммунизму привела страну к глубокому системному кризису весной 1921 г. Не удалось уничтожить в крестьянине собственника, что означало бы ликвидацию самого крестьянина как такового. Нэп отражал своеобразную легитимацию многочисленных требований российского крестьянства. Неслучайно с введением новой экономической политики отчетливо стало проявляться стремление крестьян к увеличению посевной площади, многопольной системе, выполнению продналога.

Отказавшись от устремлений военного коммунизма в отношении деревни, правящая Коммунистическая партия по—прежнему придерживалась марксистской стратегии перехода от капитализма к коммунизму, что нашло выражение в теоретических доктринах большевистских теоретиков.

Переход от военного коммунизма к нэпу в значительной мере совершался привычными для партийцев методами военного коммунизма. Повсеместно по стране практиковались выездные сессии ревтрибуналов и нарсудов против неплательщиков продналога, принудительные и репрессивные меры при взимании продналога осуществлялись при помощи вооруженных отрядов. Негативные последствия прежней политики оказали соответствующее влияние на активизацию крестьянского движения. Весной—летом 1921 г. повстанческое движение в стране разгорелось с новой силой и продолжалось в ряде регионов до конца 1922 г. Недовольство крестьян находило свое конкретное выражение не только в повстанчестве, но и в специфических крестьянских формах сопротивления. Одной из таких форм пассивного протеста крестьян, особенно бедняков, являлось сокрытие пашни (посевной площади) и скота – это было массовым явлением.

***

Резюмируя результаты изучения в главе II диссертационной работы политики Советского государства в отношении крестьянства и ее воздействие на крестьянское движение, автор исследования считает возможным акцентировать внимание на следующих положениях. С приходом к власти партии большевиков в России связана своеобразная модернизация (переход от традиционного общества к современному) на основе марксистских идей. В большевистском понимании грядущего социализма центральное место занимали установки на всеобщую национализацию и обобществление средств производства, огосударствление экономики, централизованное государственное распределение материальных благ.

По утверждению автора диссертации, объяснение большевистских взглядов нельзя ограничить только обусловленностью военного коммунизма трудностями военной интервенции и Гражданской войны. Партийные теоретики основывались на марксистских предположениях о непосредственном переходе к социалистическому строительству через создание государственного производства и распределения. Сама модель военного коммунизма отражала соответствующее видение социализма в соответствии с марксистскими представлениями, что с победой пролетарской революции утрачивает свое действие закон стоимости, отмирают товарно—денежные отношения, рынок, их место занимает прямой продуктообмен. Эксперимент, связанный с построением нового общества в Советской России при помощи модели военного коммунизма, потерпел неудачу. Применение ортодоксального марксизма к реалиям крестьянской страны, породившее в значительной степени проявления своего рода революционного ревизионизма (выраженные в ленинизме), носило утопический характер.

Как свидетельствуют представленные материалы, в конце 1920 г. – начале 1921 г. политика военного коммунизма, как метод ускоренного перехода к коммунистическим началам производства и распределения, достигла кульминации в Советской России. После победы над белыми, т.е. после завершения важнейшего этапа Гражданской войны, связанного с ликвидацией военных фронтов, продразверстка была не только сохранена, но и распространена, помимо продовольственных культур, на все основные виды сельскохозяйственного сырья. Одновременно в стране осуществлялось завершение национализации всей промышленности в городе и деревне, включая мелкую. Кроме того, произошло усиление государственного принуждения в отношении крестьянских хозяйств.

В книге в хронологическом порядке освещается массовая вспышка крупных крестьянских восстаний, которая стала ответом на ужесточение государственной политики в отношении крестьянства в масштабах всего Советского государства. Ожидания крестьянства в отношении большевистской власти, связанные с окончанием изматывающей Гражданской войны, надеждой на облегчение жизни в деревне, оказались неоправданными. Кульминация политики военного коммунизма совпала с началом массовой демобилизацией в Красной Армии поздней осенью 1920 г., в результате крестьянская война против политики военного коммунизма получила значительное пополнение подготовленных и закаленных в боях командиров и бойцов.

По мнению автора исследования, изменение политики, олицетворяемое с переходом от «штурма» (военный коммунизм) к «осаде» (нэп) не означало корректировки партийных стратегических установок. Большевистские теоретики мыслили в рамках марксистской коммунистической доктрины. Разногласия имели место в отношении тактических моделей в границах переходного периода. Данное положение обосновано на примере дискуссии Е. А. Преображеского и Н. И. Бухарина. Политическая по характеру программа Бухарина не была стратегической альтернативой экономическому проекту Преображенского. Всех большевистских руководителей (несмотря на тактические разногласия) объединяло восприятие понятия «социализм» как альтернативного «капитализму» способа организации общества. При всех различиях во взглядах все они были членами правящей партии, поставившей задачу построения социалистического общества.

Глава III. Эпицентры крестьянской войны на территории Советского государства

3.1. Крестьянское протестное движение в Поволжье

В 1917 – первой половине 1918 гг. крестьяне Поволжья, как и всей России, добились ликвидации помещичьего землевладения и уравнительного перераспределения земель среди тех, кто обрабатывает ее своими руками. Но с ликвидацией помещичьего землевладения крестьянская революция не завершилась. Она вступила в стадию борьбы крестьян за право быть хозяином на своей земле, свободно распоряжаться результатами своего труда, против крайне тяжелых государственных повинностей, связанных со снабжением продовольствием города и армии, мобилизациями и обеспечением нужд фронта. События 1919—1922 гг. в поволжской деревне являются неотъемлемой частью общероссийского крестьянского движения, направленного против политики военного коммунизма. К началу 1919 г. Поволжье было полностью освобождено от антисоветских сил и вся его территория стала источником продовольственных и людских ресурсов для большевистского государства.

События января—февраля 1919 г. предвещали массовое крестьянское восстание на территории Поволжья – в непосредственном тылу Красной Армии, отражавшей наступление армии Колчака. Понимание опасности возникло и в центральных органах власти. Циркуляр Наркомата внутренних дел губисполкомам с предписанием сбора информации о причинах антисоветских восстаний в феврале – марте 1919 г. был разослан уездным исполкомам и волостным Советам в Поволжье. Опасаясь, что «восстания, вспыхнувшие за последнее время, примут характер единого контрреволюционного фронта», Наркомат внутренних дел требовал от местных органов управления детально расследовать причины восстаний», их характер и масштабы, состав участников, организаторов. «Вспышки» протеста и сопротивления могли вызываться, как говорилось в циркуляре, «действиями и распоряжениями существующей власти, поведением отдельных агентов местной власти, введением хлебной монополии, продовольственным кризисом, мобилизацией и пр. или недовольством общей политикой Советской власти». Однако реальных мер по исправлению ситуации циркуляр не предлагал. Все сводилось к «работе контрреволюционеров» и «недостаточной тактичности» местных органов власти, неумелому исполнению ими заданий Центра.

«Чапанная война». 3 марта 1919 г. практически одновременно в нескольких уездах Симбирской и Самарской губерний стихийно вспыхнуло крестьянское восстание, вошедшее в историю как «чапанная война» (от слова «чапан» – крестьянский кафтан, верхняя одежда крестьян). В числе первых заполыхали Сенгилеевский уезд в Симбирской губернии (села Новодевичье, Русская Бектяшка), Ставропольский уезд Самарской губернии (Ягодное, Отрадное, Мусорка, Хрящевка, Ташла)[632]. Одним из очагов восстания стало крупное село Новодевичье Сенгилеевского уезда Симбирской губернии. Волостное село Новодевичье имело свыше тысячи дворов и располагалось в центре хлебного района, у волжской пристани. Волнения в Новодевичьем начались на сходе 3 марта, созванном сельским Советом. На нем было объявлено о фактах произвольной реквизиции хлеба и скота комиссаром Беловым. Инструктор Сенгилеевского уездного продкома Белов во главе продотряда производил без всяких разъяснений и с угрозами реквизиции лошадей, скота, затем кур у всех, кто ему не понравился: у крестьянина Воробьева весь хлеб реквизировали «под метелку», не оставив ничего хозяину, у вдовы Кучеровой забрали последнюю корову. В результате обсуждения подобных явлений сход пришел к заключению, что необходимо дать отпор действиям продкомиссара в масштабе всей волости. 3 марта вечером крестьяне ворвались в почтово—телеграфную контору и захватили телеграфный аппарат. На усмирение крестьян был отправлен отряд в 50 человек, однако произошло непредвиденное событие: в результате мирных переговоров крестьяне убедили бойцов отряда в своей правоте – отряд сдал оружие крестьянам без всякого сопротивления[633]. Свидетель начала восстания агитатор Н. Г. Петров в своем отчете руководству о причинах крестьянского восстания в Ново—Девиченской волости Сенгилеевского уезда сообщал, что «работавшая здесь чрезвычайка, во главе с убитым во время восстания председателем ее Казимировым, в высшей степени щедро употребляла избиение своих «клиентов» кулаками, прикладами, плетью, пиками и т.д… Находившийся здесь продотряд Павлова вел себя возмутительно: пьянствовал, совершал всяческие поборы овец, молочных продуктов, отчуждал безвозмездно что понравится, по ночам шла стрельба вверх и т. д. В пьянстве не уступали и ответственные представители: комиссар Белов, председатель ЧК Казимиров, начальник отряда Павлов, комиссар Стафеев (в Мордове) и др… При исполнении обязанностей продкомиссар Белов действовал бестактно (на возражения и просьбы крестьян отвечал угрозами увеличить размер реквизируемого хлеба, все виды реквизиции стал проводить сразу)»[634].

Из Сенгилеевского уезда крестьянские волнения перекинулись в Симбирской губернии на Сызранский и Карсунский уезды, в Самарской – на Мелекесский, Ставропольский и Самарский уезды[635]. В телеграмме Самарского губисполкома в Наркомат внутренних дел сообщалось о восстании крестьян в начале марта в селе Ново—Майна Мелекесского уезда: крестьяне «отказались допустить к учету хлеба, дать подводы для срочных надобностей и выгнали продовольственных инструкторов, угрожая жизни. Были командированы в Ново—Майну заведующий уездным отделом управления, военный комиссар и два политических работника с отрядом кавалерии в 20 человек, по прибытии коих сделано собрание с целью уладить дело мирно, но со стороны толпы было произведено нападение на командированных заведотдуправления, военкома. Отряд в это время был во дворе Совета, вовремя не мог оказать помощи, в результате зав. отделом управления, военком отделались легкими побоями, двое агитаторов тяжело избиты толпой, отряд залпами рассеял толпу, есть раненые»[636].

9 марта 1919 г. председатель Казанской губчека К. М. Карлсон направил телеграмму в штаб Приволжского военного округа с информацией о начале восстания в Казанской губернии. Местные губернские власти сразу же объявили об эсеровской и белогвардейской организации восстания. Подобный шаг имел своей целью создание пропагандистского мифа о якобы заговорах и происках врагов трудового крестьянства. Таким образом местные партийные и советские руководители пытались перенести вину и ответственность за собственные просчеты и ошибки. Как только восстание охватило почти всю Симбирскую губернию, председатель губисполкома М. А. Гимов доложил в Наркомат внутренних дел, ЦК РКП (б) и ВЦИК, что «во главе восстания стоят правые эсеры, генерал Бердичев и граф Орлов»[637]. В газете «Известия Симбирского губернского совета рабочих и крестьянских депутатов» появилась статья под названием «Белогвардейский бунт», в которой утверждалось, что «крестьянство, участвующее в восстании, во—первых, состоит из кулачества, ибо села Новодевичье, Бектяшка, Хрящевка – самые богатые в этом краю, во—вторых, имеются установленные данные, что восстанием руководят офицеры, которые оказались даже среди убитых, пристава, генерал Бердичев и известный помещик, обладающий огромными имениями в Жегулях, гр. Орлов—Давыдов»[638].

Член Реввоенсовета Восточного фронта С. И. Гусев в докладе на имя Ленина и Свердлова о восстании крестьян в Симбирской губернии утверждал, что оно «носит все следы организованности. Руководят им, по слухам, бывшие офицеры полковник Павлов, полковник граф Орлов, генерал Бердичев. Есть сведения, что под одним документам имеется подпись бывшего секретаря правых эсеров, но чувствуется присутствие левых эсеров. Организации восставших иногда называются „Блоком трудового крестьянства“, иногда „Крестьянским союзом“, „Крестьянской секцией“ и так далее»[639]. Но все эти сведения не соответствовали реальной действительности. Волнения в селах происходили по одинаковому сценарию стихийного народного всплеска: набатный звон призывал крестьян на сход, сельский сход осуждал произвол органов коммунистической власти, выносил приговор о восстании под лозунгами «За Советскую власть, за Октябрьскую революцию!», но «Долой власть коммунистов—насильников и грабителей!». После принятия подобного решения следовали аресты коммунистов и работников органов власти, вооружение тем, что было под руками, выборы штаба и командиров, направление делегатов по соседним селам и волостям с призывом присоединиться к восстанию. Агитатор Н. Г. Петров в своем отчете информировал, что «в Новодевичье на какую-либо связь с левыми эсерами нет буквально ни одного указания». Советский агитатор объективно засвидетельствовал «совершенное отсутствие следов пребывания в Новодевичье посторонних лиц, вопреки всем газетным сообщениям о каком—то поручике, графе Орлове-Давыдове и т. д. Выдвинувшиеся во время восстания руководители Новодевиченского „штаба“ все были исключительно из местных людей»[640]. Трудно было поверить политической сказке, что бывший крупный помещик Жегулевской волости граф Орлов-Давыдов после революционного передела его земель вдруг поднял захвативших и разграбивших его поместье крестьян на борьбу с Советской властью.

Взрыв крестьянского недовольства политикой большевиков весной 1919 г. в уездах Самарской и Симбирской губерний определялся тем обстоятельством, что именно на их долю после освобождения Среднего Поволжья от белых пришлась основная тяжесть продразверстки и других натуральных повинностей. Одна Самарская губерния из урожая 1918 г. поставила Советской России пятую часть всего добытого в заготовительную кампанию хлеба[641]. Ситуация усугубилась близостью фронта: мобилизацией всех людских и материальных ресурсов любой ценой, принудительными реквизициями продовольствия и скота для нужд фронта. При реквизиции скота отнимали последних кур. В Сенгилеевском уезде председатель уездного комитета партии участвовал, будучи членом ЧК, в десятках избиений арестованных и дележе конфискованных вещей[642]. Одной из весомых причина восстания стали насильственные действия местных органов власти по взысканию с населения «чрезвычайного 10—миллиардного революционного налога на имущие группы городского и сельского населения»[643]. Налог на деревню оказался столь преувеличенным, что его изъятие проводилось не только с имущих, но с населения деревни в целом. Чрезвычайный налог отождествлялся с контрибуцией. Насильственные действия местных властей (комбедов, партийных ячеек, продотрядов) по отношению к крестьянам в ходе сбора чрезвычайного налога и продразверстки вызвали взрыв крестьянского недовольства. При взимании чрезвычайного налога употреблялись пытки вроде обливания людей водой и замораживания. Губернские организации смотрели на это сквозь пальцы[644]. «Чапанная война» стала протестной реакцией крестьянства против чрезвычайной политики власти.

Общего руководства в «чапанной войне» не было. В районах восстания были созданы волостные и сельские штабы повстанцев. Из крестьянской среды выдвигались начальники штабов и военные руководители, знающие военное дело. В селе Новодевичье повстанцев возглавил крестьянин Козятин, в Печерской волости восстанием руководил крестьянин из деревни Львовки Василий Минеев, в Ново—Рачемской волости – крестьяне Дмитрий Червяков и Иван Матвеев. В повстанческих штабах выделялись военком Никольской волости Василий Никеров и военрук Иван Красильников, бывшие унтер—офицеры царской армии, военком Усинской волости Василий Приданов—Голоднов и военрук Герасим Королев. Так было повсеместно в повстанческих районах. Среди организаторов крестьянского восстания оказалось немало представителей волостных и сельских Советов: председатель Усинского сельского исполкома Осип Балакин, заместитель председателя сельского Совета Григорий Шикин—Земляков, председатель Жегулевкого сельского Совета Тимофей Сумароков, председатель Жемковского волостного исполкома Василий Дорофеев и секретарь исполкома Павел Комаров[645].

«Чапанка» как стихийный крестьянский протест отличалась массовостью. За неделю восстание охватило всю Симбирскую губернию, часть Самарской и часть Казанской губерний, освобожденные осенью 1918 г. от власти Комуча. Однако единой армии у повстанцев, как и единого военного руководства не было: каждое село, поселок, защищались самостоятельно. Характерным олицетворением народного восстания являлось вооружение крестьян: в сельских кузницах изготавливались наконечники для деревянных пик, на длинные шесты насаживались штыки или крючья (специально для кавалеристов), топоры, вилы, а зачастую просто русская дубинка. Незначительное количество огнестрельного оружия, пулеметов были отняты у красноармейцев. 9 марта начальник штаба Восточного фронта Лазарев сообщил члену РВС фронта Гусеву о количестве восставших – около 200 000 человек[646]. Конечно, цифра повстанцев была явно преувеличена.

Одним из основных центров восстания было село Новодевичье. Повстанческий штаб разослал во многие волостные Советы телеграммы о восстании в Сенгилеевском уезде с просьбой поддержать их. Председатель Симбирского губисполкома М. А. Гимов 6 марта прислал в Новодевичье телеграмму с требованием арестовать зачинщиков восстания. 7 марта ему была отправлена ответная телеграмма от имени «волостной крестьянской организации» следующего содержания: «…Никакого кулацкого вооруженного восстания не было. Возник конфликт с комиссаром т. Беловым на почве неправильной реквизиции хлеба и скота, так как излишек хлеба и скота не был выяснен и учетные ведомости не были закончены, но т. Белов приступил к насильственной реквизиции. Но этот конфликт с т. Беловым в тот же день был улажен. Конфликт возобновлен был т. Алексеевым и Григорьевым, делегированными Сенгилеевским продоткомом для улаживания означенного конфликта, которые вечером 4—го заявили, что все будет улажено мирным путем, но 5—го утром т. Алексеев двинул продотряд к волостному совету и телеграфно затребовал другие отряды, после чего продотряд был разоружен. Волостной исполком с 3—го на 4—е марта скрылся, впоследствии найден и арестован. Новый избран, к приему дел не приступал, просим распоряжения. Приветствуем Советскую власть. Долой коммунистов, анархистов—насильников, которые действуют против декретов. Да здравствует Советская власть на платформе Октябрьской революции»[647].

Как видно из данной телеграммы, крестьяне не хотели кровопролития, надеялись, что конфликт будет разрешен мирным путем. Подобные настроения преобладали в крестьянской среде повсеместно. Об этом свидетельствует текст Наказа от Нижне—Санчелеевской волости Ставропольского уезда для ведения мирных переговоров, принятый 8 марта 1919 г.: «1) Мы, крестьяне Нижне—Санчелеевской волости, вынуждены были восстать не против Советской власти, но против коммунистических банд с грязным прошлым и настоящим, которые вместо истинных проповедей грабили и разоряли крестьянское население, ставили диктатуру и не входили в положение трудового крестьянства. 2) Мы, крестьяне, видя несправедливое действие коммунистов в том, что во все организации, как в советы, ставили кооптированных приспешников, не считаясь с мнением крестьян, и это им нужно для того, чтобы узнавать у крестьян, где имеются все существенные предметы, которые они через своих приспешников конфисковали и набивали свои карманы, превращая в свою собственность… 4) Мы, крестьяне, требуем крестьянского самоуправления, как—то: участвовать в выборах и быть выбранными как в сельские, волостные, уездные, губернские и т. д. советы из крестьянского населения, но не только из одних рабочих и коммунистов. 5) Мы, крестьяне, посылаем несколько протестов против коммунистов, которые делали всевозможные пакости, но на наши протесты нам грозили арестом и расстрелом, не считаясь с выборными советами, так что наши советы находились под каблуком коммунистов»[648].

Крестьянские настроения характеризовали переговоры по прямому проводу заместителя председателя Симбирского губисполкома, секретаря губкома РКП (б) И. М. Варейкиса со штабом повстанцев в селе Новодевичье. Направленный на расследование причин восстания, Варейкис связался с председателем волостного Совета Поручиковым и затребовал срочные данные о положении волости и о настроении населения, в первую очереь «о количестве восставших кулаков и дезертиров». Поручиков немедленно ответил: «У нас кулацких восстаний нет и не было. Контрреволюционеров нет. Мы против неправильной реквизиций хлеба и скота. Приветствуем партию большевиков и против них не идем, мы идем против насилия коммунистов. Вообще же контрреволюции нет… Кулацкого восстания нет, все крестьяне – трудовики. Число восставших – все села и деревни. Мы желали бы, чтобы вы сами к нам приехали, дабы вы сами видели, кто восстал… Ведь, товарищ Варейкис, мы не саботажники, нам бы хотелось с вами самим поговорить; вы сами увидите, что мы правы и народ с удовольствием выслушает вас. Ответьте сейчас же, приедете к нам или нет?». Повстанцы надеялись на мирное разрешение своих требований. На циничную угрозу Варейкиса («Пока что к вам не еду, потому что высланы соответствующие ораторы, то есть пушки»). Поручиков ответил: «Вот если сами приедете – будет лучше, чем ваши пушки. Они только озлобят народ…»[649]. Однако у власти на это был другой взгляд. Для переговоров прибыли пушки. Началась ожесточенная кровавая война.

7 марта повстанцы заняли Ставрополь – уездный центр Самарской губернии и избрали Ставропольский временный исполком, комендатуру, которые приступили к организации Крестьянской армии и организации жизни мирного населения. Постановлением Ставропольского Совета рабочих и крестьянских депутатов от 11 марта 1919 г. был утвержден лозунг «Вся власть Советам!»[650]. Позиция Ставропольского Совета была четко выражена в принятой «платформе»: «на основании Конституции Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, исполнительный комитет стоит на платформе защиты Советской власти, но всеми силами протестует против засилия коммунистов». Власть Советов в восприятии повстанцев отождествлялась с народной властью[651]. Активная деятельность Ставропольского Совета, ставшего по сути идейным центром «чапанного» восстания, опровергала миф о белогвардейском или эсеровском заговоре. Умонастроение крестьянской массы связывало собственное будущее не с монархическим устройством государства, а с народной, представительной властью, олицетворяемой формой Советов как «плотью и кровью» народа. В этой связи примечательно, что в одном из воззваний штаб повстанцев объявил: «прежние защитники Учредительного собрания также признают, что только власть Советов, беднейших крестьян и рабочих закрепит наши завоевания»[652].

В повстанческой среде укрепилось мнение, что установлению народной Советской власти препятствует «диктатура коммунистов». Коммунисты в сознании трудового крестьянства ассоциировались с насильниками – «шайкой хулиганов, лодырей, лентяев и любителей чужого, кровавым потом нажитого имущества». В воззвании с символическим названием «Трудовой крестьянской рабочей рукомозолистой партизанской армии» коммунисты сравнивались с крыловской «Свиньей под дубом вековым»: «…Они так же, как и достопримечательная свинья, которая не сеяла и не садила эти вековечные дубы, нажравшись желудей до отвала, у дуба корни подрывать стала. Вековечный дуб, граждане, это трудовое крестьянство, которое веками несло тяжести и лишения, как в монархизме, так и во все те тяжелые годины крепостничества… Итак, крестьяне, настала пора и нам, как крыловскому медведю, проснуться и разметать всех действительных гадов человечества – коммунистов, которые высасывают кровь трудового крестьянства и последние соки из его кровавым потом нажитого имущества…». Повстанцы призывали встать всех «от старого до малого на защиту своих кровных прав» и «стереть с лица земли всю присосавшуюся к нам коммуну». Предлагалось переписать воззвание и передать его в следующее селение, чтобы и оно сняло копию и переслало еще дальше[653].

Протестуя против «засилия отдельных коммунистов», руководители повстанцев предупреждали крестьян против «бесцельного кровопролития» и «убийств» обезоруженных коммунистов». В воззвании к крестьянам, интеллигенции, всем гражданам Советской России от 12 марта 1919 г. разъяснялось: «засилие темных личностей из партии коммунистов» произошло в результате того, что к коммунистам «притесалось много всякой рвани – духовной и физической»[654]. Комендатура повстанцев объявила мобилизацию от 18 до 40 лет. Уклонявшиеся от мобилизации объявлялись противниками народной власти и подлежали военно—полевому суду. Ставропольский временный исполком принял постановление заключить в Ставропольскую тюрьму всех коммунистов, арестованных в районе Ставрополя[655]. К красноармейцам и их семьям руководители повстанцев демонстрировали дружественное отношение. Комендант Ставрополя крестьянин Петр Голосов издал специальный приказ, в котором объявлялось: «довожу до сведения жен и семейств красноармейцев и коммунистов, что все причиненные над вами насилия и поругания со стороны Крестьянской армии доносите мне, не стесняйтесь ничего. Объявляю Крестьянской армии Ставропольского уезда, что за такие насилия и бесчинства виновные будут предаваться суду по закону военного времени»[656].

Противоборство сопровождалось агитационно—пропагандистской борьбой органов власти с повстанцами. Реввоенсовет Восточного фронта выпустил массовым тиражом листовку «Коммунисты и большевики». Печатный орган повстанцев – «Известия Ставропольского Исполкома» – в ряде воззваний, обращенных к различным категориям населения, подчеркивал мысль о незыблемости Советской власти, нежелании возврата к старым, дореволюционным порядкам. Воззвания заканчивались лозунгами: «Да здравствует Советская власть на платформе Октябрьской революции!», «Да здравствуют советы!», «Да здравствует Воля Народа!». В воззвании штаба повстанцев к крестьянам России заявлялось, что повстанцы «восстали против засилия и произвола тиранов, палачей коммунистов—анархистов, грабителей, которые прикрывались идеей коммунизма, присасывались к Советской власти». Штаб повстанцев объявил: «Советская власть остается на местах, советы не уничтожаются, но в советах должны быть выборные лица известные народу – честные, но не те присосавшиеся тираны, которые избивали население плетями, отбирали последнее, выбрасывали иконы»[657]. В обращении повстанческой комендатуры Ставрополя «К красноармейцам» подчеркивалось: «Мы, восставшие труженики, кормильцы всего населения России, крестьяне – обращаемся к Вам с заявлением, что мы восстали не против Советской власти, но восстали против диктатуры засилия коммунистов – тиранов и грабителей. Мы объявляем, что Советская власть остается на местах… Мы ни на шаг не отступаем от Конституции РСФСР и руководствуемся ею. Призываем Вас – братья—красноармейцы, примкнуть к нам, восставшим за справедливое дело, восставшим против засилия коммунистов. Братья! Не проливайте братскую кровь напрасно! Не медлите, примыкайте к крестьянам – ведь вы такие же крестьяне!»[658]. Некоторые красноармейские части откликнулись на этот призыв восставших крестьян. Командующий 4-й армией М. В. Фрунзе сообщал в докладной записке Л. Д. Троцкому, И. Т. Смилге, В. И. Ленину: «В ночь с 10 на 11 марта была произведена попытка поднять восстание в самой Самаре в воинских частях. Взбунтовался 175-й полк; разбив артиллерийские склады и разобрав бывшие там берданки, он пытался поднять другие части и в первую очередь инженерный батальон моей (4-й) армии. Призыв успеха не имел, и к 3 часам утра дело было ликвидировано»[659]. Прибывшим из Самары отрядом воинские части в Сызрани были обезоружены.

Учитывая силу православных традиций в среде восставшего крестьянства, Ставропольская повстанческая комендатура объявила населению о немедленном восстановлению икон во всех учреждениях. Требовалось от граждан, чтобы при входе в учреждение головной убор должен быть снят как «первый долг христианина». Было издано специальное воззвание «К православным гражданам России» с призывом к всеобщему восстанию против «врага, который надругался над православной верой»[660].

Военный штаб Приволжского военного округа направил на подавление восстания регулярные части, оснащенные пулеметами, орудиями, кавалерией. Безоружные повстанцы ожесточенно оборонялись, отражали атаки. «Нападение красных отбито, крестьяне отбивались одними вилами, есть убитые, раненые, пленные противника. Шлите немедленно оружие, подкрепление», – сообщали жители села Хрящевка[661]. В «Известиях Ставропольского исполкома» был специальный раздел «Вести с фронта», в котором сообщалось о боевых действиях повстанцев: «…Усолье. 11 марта в 2 часа утра явился нарочный из с. Муранки с донесением сельского совета и сообщил, что враг в числе 170 человек разбит. В Усинском отобрано 20 лошадей, 2 пулемета и винтовки. Волна народа двинулась на Сызрань. Сызрань охвачена в кольцо. Усольский штаб… Хрящевка. 11 марта. Сегодня было у нас сражение, начавшееся в 12 часов дня и окончившееся в 7 часов. Противник имел пехоты 2 роты и отряд 50 человек, 1 орудие трехдюймовое со 112 снарядами, 1 эскадрон кавалерии и 3 пулемета. Бой завязывался очень горячий. Разведку встретили и открыли по ней огонь. Подошла их пехота и мы бились с нею, не уступая ни шагу, часа четыре с половиной. Потом отступили в село и из разных мест засады при вхождении красных открыли по ним огонь. Они стушевались. Мы в этот момент бросились народными силами на «ура». Этим их устрашили. Они побежали в панике. В погоню пустили кавалерию с помощью пехоты, которая преследовала и колола красных. Потерь у нас в войсках не оказывается. Раненых с нашей стороны трое, убитых нет. Военный руководитель Петров[662]. В ответ на ожесточенное сопротивление повстанцев Сызранский ревком объявил: «1) Издать приказ по всем частям действующей армии, чтобы лиц, принимавших активное участие в восстании, как—то: заставленных с оружием в руках, обнаруженных при порче дорог, телеграфа и пр., в плен не брать, а расстреливать на месте. 2) Поручить особому отделу произвести строгое расследование над пленными и в связи со степенью виновности делить их на 3 категории: 1) лиц, принимавших активное участие в восстании и подлежащих к расстрелу, 2) лиц, способствовавших восстанию другим путем и подлежащих к отправлению на общественные работы…»[663].

К 20 марта восстание было жестоко подавлено карательными отрядами ВЧК и Красной Армии. Командующий 4—й армией М. В. Фрунзе докладывал Л. Д. Троцкому, И. Т. Смилге, В. И. Ленину о подавлении крестьянского восстания в тылу Восточного фронта: «В уездах к настоящему времени восстания ликвидированы. Центр восставших – Ставрополь взят 13 марта, а к 16—му заняты последние очаги восстания. Движение носило массовый и организованный характер. Целью его ставлено овладение городами Самарой, Сызрань, Ставрополь… Восстание шло под лозунгами «Да здравствует Советская власть на платформе Октябрьской революции!», «Долой коммунистов и коммуны!». В городах, волостях и селах сформированы волостные «военно—революционные» штабы. При подавлении движения убито, пока по неполным сведениям, не менее 1000 человек. Кроме этого, расстреляно свыше 600 главарей и кулаков. Село Усинское, в котором сначала был истреблен целиком отряд в 170 человек, сожжено совершенно… Сейчас все успокоено, но, конечно, лишь наружно. Таким образом, ближайший тыл армии неустойчив и артерии Советской Республики снова угрожает смертельной опасностью[664]. Л. Д. Троцкий в ответ на данный доклад направил телеграмму в Кремль И. В. Сталину и В. И. Ленину о необходимости ревизии в тылу Восточного фронта: «…Необходима крайне авторитетная ревизия в тылу Восточного фронта для успокоения крестьянских элементов. Считал бы целесообразным комиссию в составе Каменева, Смилги или Гусева и еще одного лица. Если нельзя Каменева, то другое авторитетное лицо из Центра. Движение получило широкий характер. Средние крестьяне, с одной стороны, раздражены явными злоупотреблениями учреждений…»[665].

ВЦИК создал особую комиссию «по ревизии советов Поволжья» во главе с П. Г. Смидовичем. В докладе данной комиссии в Президиум ВЦИК отмечалось: «Особенности данного восстания. Централизованность и большая организованность всего движения, энергия и ожесточенность при наступлении, и особенно при обороне, уверенность вожаков в успехе, широкая постановка агитации в массах (газета в Ставрополье «Известия Ставропольского исполкома» – вышло два номера, много листков), усиленные попытки агитационного воздействия на красноармейские части, изготовление в кузницах специальных наконечников для деревянных пик… Двигающиеся толпы состояли из крестьян пожилого возраста в чапанах с участием середняков и даже бедняков. Кулаков же на каждое село в среднем, не более 5—10 человек. Количество восставших, по разным данным, 100 000—150 000 человек. Количество винтовок – несколько сот, несколько пулеметов»[666]. Особая комиссия ВЦИК представила объективную оценку причин восстания: «Представители власти из уездов – «коммунисты» – действовали часто помимо советов путем приказов. Усваивалась постепенно тактика произвола, насилия, угроз и избиений. Представители власти из уездов – «коммунисты» – привыкли не считаться с декретами центральной власти, действовали по усмотрению, пользовались своим положением для удовлетворения своих нужд. Получалась картина засилия «коммунистов» в полном смысле слова… Власть советская выродилась во власть коммунистов, при этом весьма сомнительного качества…». В Сенгилеевском уезде Симбирской губернии комиссии пришлось открыть особый революционный трибунал с участием в нем представителей крестьянства. К суду были привлечены сотрудники уездной ЧК, которую ревтрибунал был вынужден упразднить за вопиющие злоупотребления: по материалам доклада комиссии Смидовича, уездная ЧК «мнила себя высшей политической властью в уезде», арестовывала местных народных судей за неправильные, по ее мнению, решения (два случая), отменяла приговоры, выпускала осужденных, устроила «форменный застенок с переломами костей и бесконечными издевательствами». Ревтрибунал при особой комиссии ВЦИК 6 апреля вынес приговор бывшим руководителям и сотрудникам Сенгилеевской уездной ЧК: председатель А. Саблин и его заместитель Я. Мач получили по 10 лет лишения свободы, Я. Блюма приговорили к расстрелу, других сотрудников – к тюремному заключению, принудительным работам на различные сроки[667]. Местная коммунистическая организация самораспустилась собственным постановлением. Особое внимание комиссия ВЦИК обратила на нежелательность грубых действий комиссаров, убиравших из сельских школ иконы. Предлагалось убрать иконы из школ позднее по решению местных Советов[668].

Для выяснения причин восстания ВЧК направила в Поволжье собственную комиссию. Сотрудники ВЧК представили 9 мая 1919 г. Ф. Э. Дзержинскому подробный доклад. В нем подвергались резкой критике действия местных органов власти, которые, по мнению членов комиссии, вызвали возмущение крестьянства: обращалось внимание, что крестьяне восставших селений в подавляющем большинстве по имущественному состоянию середняки. В докладе приводилась характеристика политики органов власти в области реквизиции скота: «Вот должны дать столько—то лошадей, столько—то рогатого скота и овец – и последних, no—возможности, помоложе, не считаясь, стельны ли они или нет; за неисполнение приедет карательный отряд и заберет все». Разъяснений и широкого освещения – куда это берется, с какой целью, с кого именно брать и сколько – этого почти не бывало, лишь за редким исключением, и то – передавалось это крестьянам в чисто лощеном литературном стиле с ненужным подъемом и чуждым этой фразеологии крестьянским массам. Таково, приблизительно, было положение до восстания». Настроение крестьян сотрудники ВЧК выразили следующим образом: крестьянство не против «коммунального хозяйства», но против тех, которые раньше или лентяйничали, или лодырничали, а теперь, волею судеб став у власти, хотят показать, как работать на коммунальных началах[669].

Положения указанных докладов можно дополнить также заключениями из доклада председателя Самарского губисполкома Л. Сокольского в СНК 13 мая 1919 г. Автор доклада в правительство Советской Республики сообщал: после занятия Самарской губернии советскими войсками, крестьянство губернии обязали выполнить «ряд обязательств экономического характера в короткий срок, а близость фронта увеличивала эти тяготы. Поставка подвод для армии до последнего времени без какой—либо оплаты, мобилизация людей, лошадей, различные реквизиции, перевалочная грузовая повинность через Волгу – все это в достаточной мере расстраивало крестьянское хозяйство, ухудшая его и без того потрепанный инвентарь. Сильно отягощала крестьян поставка дров для Самары и железной дороги. Раньше значительная часть заготовленных дров подвозилась во время навигации, а железная дорога обслуживалась, главным образом, жидким топливом. Взамен ссыпанного хлеба крестьянин ввиду расстройства транспорта и ряда других причин не получал мануфактуры и других товаров. Были случаи, когда беднота, не ссыпавшая хлеба, стояла при удовлетворении мануфактурой на последнем месте». От злоупотреблений органов власти, по оценке докладчика, страдало больше всего среднее и беднейшее крестьянство[670].

«Вилочное восстание». В январе – марте 1920 г. в уездах Казанской, Уфимской, Самарской, Симбирской губерний прокатилась волна одного из самых мощных крестьянских восстаний на территории Советской России в годы Гражданской войны, названного современниками «вилочным» (вилы – оружие повстанцев), или «восстанием Черного Орла и земледельца» (так подписывались воззвания штаба повстанцев). В феврале—марте 1920 г. оно охватило территорию, где проживало около 3 млн крестьян. Армия восставших крестьян достигала 35 тыс. человек[671]. По масштабу, числу участников и ожесточенности его можно сравнить с антоновщиной. Так же, как и «чапанная война», «вилочное восстание» стало масштабным протестным явлением – реакцией крестьянства прифронтовой полосы районов Среднего Поволжья и Урала, освобожденных от власти Колчака летом 1919 г., против проводимой там с осени того же года продовольственной политики большевиков. Если в конце 1918 – начале 1919 г. основная тяжесть продразверстки легла на уезды Казанской, Симбирской и Самарской губерний, освобожденных от власти белых осенью 1918 г., то в конце 1919 г. эта участь постигла Уфимскую губернию, большинство населения которой составляли татары и башкиры. Продорганам удалось заготовить в Уфимской губернии из урожая 1919 г. 15 млн пудов зерна. В 1920 г. среди всех губерний и областей РСФСР она заняла второе место по количеству сданного государству хлеба.

Продразверстка была произведена без учета огромного урона, который понесли прифронтовые районы от военных действий, реквизиции рабочего и продуктивного скота белыми и красными войсками, убыли мужского населения в ходе мобилизаций. Основным средством выполнения продразверстки стали принуждение и насилие. Хлеб выгребался подчистую, без учета продовольственных нужд населения. Реальная угроза голода подтолкнула тысячи татар, башкир, русских, крестьян других национальностей Уфимской, Казанской и Самарской губерний на открытое массовое стихийное восстание. Огнем восстаний полыхал в Уфимской губернии Мензелинский уезд[672]: Антанивская, Старо—Кашировская, Новоспасская, Ерабашинская, Троицкая, Токмакская, Заинская, Языковская волости. В Казанской губернии – Чистопольский уезд: Кутелинская, Новомензелинская и Ярынская волости. В Самарской губернии – 2/3 Бугульминского уезда: Кичуйская, Черемшанская, Альметьевская, Старо—Сурпинская, Зайкаратайская, Новочесменская, Старо—Кувацская, Клявлинская, Иордоафронтьевская, Мордовокармальская, Темяшевская, Кустюминская, Честырлинская, Чемпалинская, Обдихеевская, Куакбашская, Черемшанская. В Мензелинском уезде повстанцы объявили мобилизацию от 18 до 50 лет[673].

«Вилочное восстание» было стихийным по своему характеру. Восставшие крестьяне стремились внести в него элементы организованности. В Заинске был создан центральный штаб «Черного Орла», координировавший действия повстанцев в населенных пунктах, охваченных восстанием, организовывались волостные и районные штабы, проводились мобилизации крестьян в «народную армию Черного Орла». Повстанцы объявляли мобилизацию в повстанческую армию от 18 до 50 лет. Основную массу повстанцев составляли татары и башкиры. Активное участие в восстании приняли крестьяне русских селений в его эпицентре, а также немецкие и латышские колонисты. «Вилочное восстание» показало глубину противоречий между крестьянством и Советской властью на почве продовольственной политики.

О том, как началось «вилочное восстание» в Мензелинском и Чистопольском уездах, доложил начальник особого отдела Запасной армии в своем докладе председателю ВЧК Ф. Э. Дзержинскому. В начале февраля 1920 г. в деревне Ялань Ерсубайкинской волости Мензелинского уезда Уфимской губернии уездным продотрядом производилась конфискация хлеба. Отбираемый у крестьян разнородный хлеб: рожь, овес, ячмень – продотрядники ссыпали на улице прямо в снег в одно место, что и возмутило крестьян и послужило поводом восстания. Восстание не носило организованный характер – это была просто разъяренная толпа, которая вооружилась, чем попало, набросилась на продотрядников и стала, избивая, гнать из своей деревни, сопровождая до следующих селений, которые присоединялись к восставшим. Из крестьянской среды выделялись руководители, восстание приобрело более организованный характер. Отдельные члены партии примкнули к повстанцам. Восставшие были плохо вооружены: вилы, колья, топоры, лопаты. Восстание в Чистопольском и Мензелинском уездах с помощью регулярных войск было ликвидировано[674]. Однако начальник особого отдела ошибался, докладывая Дзержинскому, что восстание «быстро ликвидировано». Регулярные войска погасили первую вспышку в двух уездах, рассеяли неорганизованную толпу крестьян. Через день, 9 февраля восстание охватило всю Уфимскую губернию и часть Казанской и Самарской губерний. Политбюро ЦК РКП (б) 17 февраля 1920 г. поручило Дзержинскому «самыми суровыми мерами ликвидировать кулацкое восстание в Мензелинском уезде»[675].

Местные руководители, как и в «чапанной войне», пытались снять с себя ответственность и найти виновников, организаторов восстания среди белогвардейцев и эсеров. Так, военно—революционный штаб Самарской губернии 17 февраля 1920 г. в самом начале восстания сообщил Ф. Э. Дзержинскому и начальнику войск ВОХР К. М. Валобуеву, что восстанием руководил штабс—капитан Шимановский – белогвардеец, именующий себя начальником штаба «Зеленой армии». Произвол продотрядов подменялся происками прежних помещиков, подбивавших крестьян на восстание, при этом фамилии помещиков информаторам назвать не удавалось. В сводках руководству сообщалось, что восстание вспыхнуло на продовольственной и национальной почве. Информация наверх искажала реальную картину: в частности, сообщалось, что русское население принимало участие в восстании неохотно, под угрозой[676]. Однако, например, в Белебеевском уезде Уфимской губернии восстание вспыхнуло вначале в волостях, где среди населения мусульман почти не было – Нагайбаковской и Бакалинской[677].

12 февраля восстание охватило практически все уезды Уфимской губернии, часть уездов Казанской и Самарской губерний. Председатель Казанского губисполкома И. И. Ходоровский 17 февраля 1920 г. направил Ленину телеграмму, в которой информировал о восстании: «В течение недели весь Чистопольский уезд, за исключением шести волостей, объят восстанием. Чистопольский уезд – кулацко—купецкий, здесь неиссякаемый источник брожения. Восстание началось в смежном Мензелинском уезде и перекатилось в Казанскую губернию. Лозунги: „Долой коммунистов и выкачку хлеба!“ К стихийному кулацко—крестьянскому бунту присоединились злостные дезертиры и кадры Всевобуча. По донесению из Чистополя, движение протекало так. Восточнее из центра повстанцев – Заинска Мензелинского уезда едут делегаты по ближайшим селам, собирают сходы, предлагают, иногда приказывают выступить против коммунистов. Эти села приветствуют таких делегатов, разгоняют сельсоветы, избивают коммунистов, выбирают военного коменданта и в свою очередь посылают делегатов в соседние села, и так далее. Военные коменданты имеют определенные инструкции своего центра, мобилизуют от 16 до 50 лет в народную армию, устанавливают связь между селами, волостями, собирают крестьян, многотысячная толпа, вооруженная в незначительном количестве винтовками, в большинстве дрекольями. Движение распространялось в течение недели вследствие отдаленности от Казани и отсутствия железнодорожного сообщения. Чистопольский карательный полк и продотряды оказались неспособными выдержать натиск повстанцев и разбежались. В результате повстанцы были вчера в 5 верстах от Чистополя»[678].

Настроения повстанцев отражали лозунги: «Да здравствует Советская власть!», «Да здравствует Красная Армия!», «Долой большевиков—угнетателей!», «Долой коммунистов—насильников крестьянства!»[679]. Руководители крестьянских отрядов собрались в Заинске Мензелинского уезда и избрали Центральный повстанческий штаб, который стал спешно организовывать «Армию Черного орла», а также выступил с обращениями и воззваниями к народу, к красноармейцам, призывая их поддержать восстание. Несколько крупных красноармейских частей поддержало повстанцев, перешло на их сторону. В своих воззваниях Центральный повстанческий штаб разъяснял свои цели: «Зачем мы восстали? Кто мы? Кто наши враги? Мы – многомиллионное крестьянство. Наши враги – коммунисты. Они пьют нашу кровь и угнетают нас, как рабов. Они отбирают наш последний кусок… Товарищи, братья и граждане, пожалейте наших сынов и братьев, которых бьют, как мух. Они умирают от голода и болезни, как скотина. Избавимся от этого ужаса. Восстанем как один. И снимем коммунистическую петлю… Долой коммунистов. Долой гражданскую войну. Только выборные от всего народа в этом собрании установят порядок»[680]. В Обращении штаба «Черного Орла» к гражданам от 3 марта 1920 г. содержался призыв к борьбе с коммунистической властью: «Граждане! Помните, что настал исторический момент, который требует от Вас, чтобы все вы – мужчины, женщины и дети объединились как один человек за одного и один за всех. Если в этом будет необходимость для спасения народа от рабства коммунистов. Одна такая решимость Ваша уже победит врага, так как все они знают, что нет такой силы, которая могла бы противостоять могучему размаху трудового крестьянства под знаменем Черного Орла… мусульман и русских, и других народностей, и веру в Бога… Да здравствует знамя Черного Орла! Да здравствует народное правительство, избранное тайным и равным для всех голосованием! Да здравствует Российская Федеративная Республика (самоопределение народностей)![681]

В многочисленных инструкциях Центральный штаб повстанцев рекомендовал, как действовать в восставших селах, как организовать власть, отдавал приказы: в каждой деревне поставить посты, коммунистов задерживать, своих пропускать. В каждой волости назначались руководители: начальник штаба, комендант, начальник связи, он же отвечал за разведку, посылал разведчиков для разъяснений задач восстания и порядка мобилизации. Главным руководителем повстанческого района являлся начальник штаба. Запрещалось предпринимать какие—либо шаги без приказов. В каждой деревне предписывалось назначить дежурную часть с наличием нескольких лошадей. Приказы штаба повстанцев требовали не убивать сдающихся в плен, в том числе коммунистов, отправлять их в главный штаб для допросов[682]. Особое внимание Центральный штаб повстанцев уделял организации боевых сил «Армии Черного орла». Для этого он выпустил особую инструкцию, которую разослал во все уезды и волости: «1. Во всех селениях должны быть организованы военные комиссариаты, в состав которых должны входить: военный комиссар, секретарь и делопроизводитель, который обязан немедленно зарегистрировать все мужское население от 18 до 45 лет и вести подробный правильный учет. 2. Из всех лиц, принятых на учет, назначить отряды, одну третью часть с таким расчетом, чтобы по выступлении в бой одного отряда оставались наготове на случай потребности еще два отряда, причем один из этих отрядов должен быть составлен исключительно из лиц, проходивших военную службу. 3. Из лиц, проходивших военную службу, должны быть назначены начальники отряда, отделенные ротные командиры, преимущественно знакомые со строевой службой; последние обязаны вести сформированные отряды по назначению. 4. Во всех сформированных отрядах должны состоять не менее десяти человек конных, вооруженных по возможности соответствующим для верховой езды оружием, как—то: револьверами, пиками, железными вилами и т. п. 5. Все сформированные войска, по получении от начальника штаба распоряжений, должны выступать в бой без замедления, причем о выдаче фуража и кормового довольствия со дня выезда их начальники отрядов должны обращаться к начальнику штаба. 6. Принять неуклонные меры, чтобы по всем дорогам днем и ночью были прочные караулы, которые не должны пропускать без пропуска никого; подозрительных лиц обыскивать и предоставлять в распоряжение начальника штаба. 7. Принять все усилия, чтобы пьянство, бесчинство, самоуправное действие и другие беспорядки ни под каким видом не допускались, о возникновении таковых доносить начальнику штаба. 8. Все состоящие на должности советских учреждений от мобилизации должны быть освобождены и должны оставаться на своих местах исполнять возложенные на них обязанности»[683].

Наспех сформированная, по образцу Красной Армии, «Армия Черного орла» начала наступление на Уфу, захватила несколько уездных поселков. Самой значительной победой повстанцев было взятие города Белебея. Председатель Уфимского губревкома Б. М. Эльцин срочно направил телеграмму Дзержинскому о мерах по подавлению восстания. «Мобилизованы все члены партии, – писал он, – 50 процентов членов профсоюзов… Неорганизованностью ВОХР и неприспособленностью ее аппарата объясняется позорное оставление Белебея. Неподача своевременно помощи Топорнино, благодаря разложившимся частям и неумелому командованию начальников отрядов, привела к тому, что восстание на севере от Уфы подкатилось (к городу) чуть ли не к 20 верстам (Подымалово) … Надеемся быстро ликвидировать восстание в этом районе, так как выставлены коммунистические отряды. Повсюду, по приказу губревкома, образованы ревкомы, которым поставлено на вид, что за оставленные местности они несут ответственность по законам военного времени. Образована военно—следственная комиссия для расследования позорных актов и проявления малодушия»[684].

Уфимский губернский ревком 3 марта 1920 г. вменил в обязанность командиров частей, отправляемых на подавление восстания, брать заложников по их личному усмотрению, при этом обращалось внимание на колонистов, особенно немецких[685]. Восстание подавили части регулярной Красной Армии. На его ликвидацию были брошены крупные силы – до 10 тыс. штыков и сабель, артиллерия, бронепоезда. Регулярные красноармейские части возглавил Ю. Ю. Аплок (через несколько месяцев он же руководил подавлением восстания тамбовских крестьян). Несмотря на то, что «Армия Черного орла» была вооружена в основном вилами, потому-то и получило это восстание название «вилочное», сопротивлялись повстанцы ожесточенно. И все же к середине марта основные боевые силы «Армии Черного орла» были разбиты. В боевых донесениях указывалось, что «повстанцы гибнут в огромном количестве: вооруженные вилами, косами, топорами, кольями, они идут против вооруженных отрядов. Стрелкового оружия и патронов мало»[686].

Восстание было подавлено беспощадным образом. Только по официальным данным, потери повстанцев составили свыше 3 тыс. человек убитыми и ранеными. Соотношение потерь со стороны советских войск и повстанцев составляло 1:10 и более[687]. Так, В донесении командования Запасной армии главкому Каменеву 29 февраля 1920 г. сообщалось: при подавлении восстания потери советских войск составили 49 убитых и 166 раненых. Потери повстанцев: 486 убитых и 49 раненых[688]. Соотношение указанных в донесении потерь составило 1:10. На заседании руководителей Уфимской губернии 13 марта 1920 г. были оглашены общие цифры потерь: из числа восставших (25800) потери составили 1078 убитых, 2400 раненых, с советской стороны: 15 убитых, 44 раненых. При этом подчеркивалось, что потери повстанцев точно не подсчитаны, цифры неполные. Военное командование докладывало: «Массы шли прямо на убой»[689]. Комиссия, назначенная для расследования причин восстания, была вынуждена обратить внимание на произвол командиров продовольственных отрядов, а в некоторых случаях сознательное нарушение установок правительства: разверстка хлебов производилась неправильно, не было никаких сведений об урожайности. То же происходило с разверсткой скота. Продармейцы при «выкачке» хлеба нередко за поборы медом, маслом и другими продуктами оставляли нетронутым хлеб у кулаков[690].

На 6—й Уфимской губернской конференции РКП (б) о причинах крестьянских восстаний 3 марта 1920 г. уполномоченный ВЦИК Артем (Ф. А. Сергеев) откровенно заявил своим партийным товарищам: «…Мы имеем дело с массовым движением, имеющим глубокие корни, которые мы произвели, и в этом наша вина». Он дал объективную оценку обстановки: «Полный паралич власти. Здесь нет слоев, поддерживающих Советскую власть. Мы представляем из себя каких—то бонапартиков, оторванных от масс. В Уфимской губернии мы получили полный политический провал. Здесь необходимо изменить методы социалистического строительства. Нужно сделать так, чтобы население было кровно заинтересовано в поддержании Советской власти. Мы находимся на краю пропасти. Если это восстание будет подавлено, тогда, когда мы возьмемся за подавление, то следующее, более организованное выступление может свергнуть не только нас, но и вообще Советскую власть. Необходимо почистить как партию, так и советы». На заседании ответственных работников Уфимской губернии о причинах и ликвидации восстания 13 марта 1920 г. С. Артем предостерегал местное руководство от нереальных хозяйственных заданий. Он обратил особое внимание на тот факт, что в восстании принимали участие бедняки. Примечательна его оценка сложившейся ситуации: «Это значит, мы потеряли базу, мы видим, что масса вообще ничего не знала о Советской власти. Теперь легла между нею и нами большая пропасть. Нельзя вести политику завоевателя, говорить: „Отдай хлеб и подводы“ и т.д., если на этом строить дальнейшую работу, то долго будет существовать пропасть. Нужно залечить раны, нужно разъяснить крестьянам, что такое Советская власть, как она строится. Нужно создать социальную базу»[691].

«Чапанная война» и «вилочное восстание» в Поволжье были стихийным протестом, а не подготовленной акцией антибольшевистских сил. Миф о руководящей роли эсеров в крестьянских восстаниях и влиянии агентов Колчака на крестьян рождался в большевистской партийной среде. Сначала его создавали местные руководители и военные, отвечающие за порядок на вверенной им территории, а затем активно использовали вышестоящие органы. Этот идеологический козырь широко использовался в пропагандистских целях. Эсеры и агенты белых были для большевистской власти удобным оправданием своих просчетов и ошибок. В действительности реальное влияние антибольшевистских сил на крестьянское движение в регионе в 1919—1921 гг. было незначительным. Оно выражалось в участии членов партии эсеров, бывших офицеров в крестьянских выступлениях в качестве рядовых участников или руководителей отдельных повстанческих отрядов. Отчеты местных органов и доклады различных уполномоченных по изучению причин «чапанной войны» и «вилочного восстания» убедительно подтверждают стихийный характер крестьянского протеста, обусловленного тяготами наложенных на крестьян повинностей. Позицию партии эсеров в отношении крестьянских выступлений характеризовала резолюция Уфимской организации эсеров, принятая в начале марта 1920 г.: восстание в Уфимской губернии определялось не иначе, как контрреволюционное, эсеры призывали своих сторонников «принять участие в ликвидации гибельного для дела революции восстания»[692].

Стихийный характер восстаний не означал отсутствия в ней элементов политической организованности и активности крестьянства. Из документов видно, как повстанцы быстро и достаточно эффективно реорганизовали на контролируемой ими территории органы Советской власти и приспособили их для нужд восстания. Деятельность военных штабов и комендатур, Ставропольского исполкома, издававшего печатный орган восстания и предпринимавшего активные меры для налаживания хозяйственной жизни и порядка в городе, агитационно—пропагандистская деятельность повстанцев свидетельствовали о политическом опыте, который приобрело крестьянство за годы революционных потрясений. Опыт сознательной политической активности в полной мере проявился и в ходе «чапанной войны» и в «вилочном восстании». Документы опровергают стереотип о кулацком характере крестьянского движения. Приведенные в докладе председателя особой комиссии ВЦИК «по ревизии советов Поволжья» П. Г. Смидовича цифры о десятках тысяч участников «чапанной войны» – наглядное тому подтверждение. Об этом же свидетельствуют и другие факты и свидетельства о масштабах движения в Поволжье и составе его участников. События 1919—1921 гг. в Поволжье обнаружили также важную особенность крестьянского движения – отсутствие у крестьян монархических иллюзий, связанных с бывшей династией Романовых, их приверженность республиканской форме государственного устройства революционной России. В ходе «чапанной войны», в «вилочном восстании», в массовом повстанческом движении 1921 г. в программных документах восставших крестьян государственное устройство России определялось как республиканское. Таким образом, материалы подтверждают факт утраты народной веры в царя—избавителя, характерный также для других регионов (например, Тамбовской губернии). Особенное по своему характеру «монархическое» выступление в селе Большой Азясь явилось результатом деятельности религиозно—монархической секты, пользовавшейся большим влиянием среди местного населения.

Подавляющее большинство крестьянских восстаний возникало на почве недовольства продовольственной политикой и другими действиями Советской власти. Сельские священники, тесно связанные со своим приходом личной жизнью и не понаслышке знавшие тяготы живших рядом с ними крестьян, нередко активно участвовали в крестьянском движении, были в числе инициаторов восстаний, вели агитацию против политики большевистского государства и поэтому в числе первых подвергались репрессиям.

Серовщина. Повстанческое движение в Поволжье и уральских степях под руководством Василия Серова зародилось в 1920 г. В июле 1920 г. на территории Самарской и Саратовской губерний началось неординарное событие, получившее широкий резонанс в стране (сапожковщина) и вызвавшее серьезную озабоченность большевистского руководства – второй случай выступления крупного воинского соединения в Красной Армии (после мятежа Ф. Миронова). 13 июля 1920 г. восстали войсковые части 2—й Туркестанской кавалерийской дивизии, расположенной в 15 верстах восточнее г. Бузулука (7—й и 8—й кавалерийские полки и конная батарея – всего около 600 сабель и 600 штыков при четырех орудиях). Кадровую основу Туркестанской кавалерийской дивизии составляли преимущественно казаки и крестьяне – уроженцы Новоузенского уезда Саратовской губернии и Пугачевского уезда Самарской губернии.

Поводом для восстания послужило смещение начальника дивизии А. В. Сапожкова: дивизия в составе двух полков должна была, согласно приказу командующего Заволжским военным округом, влиться во вновь формируемую 9—ю кавдивизию. В дивизии Сапожков, как известный бывший красный партизан, пользовался большой популярностью. Причиной восстания послужило недовольство красноармейцев советской продовольственной политикой. В Поволжье земельные отделы отбирали у казаков земли и передавали их другим хозяевам. Так, в Саратовском уезде земотдел отрезал у казаков станицы Саратовской в пользу общества землепашцев г. Саратова 2860 десятин удобной пахотной земли. Казакам было оставлено лишь небольшое количество удобной земли[693]. В день начала восстания Сапожков выпустил воззвание «Ко всем трудящимся и красноармейцам». Он объявил себя на митинге начальником «Первой Красной армии Правды». Политическим руководителем повстанческой армии был назначен Федор Далматов, бывший военком полка 2—й Туркестанской кавалерийской дивизии. Созданный по образцу Красной Армии реввоенсовет повстанческой армии (Далматов, Сапожков и др.) подразделялся на отделы: агитационный, разведки, формирования, конского состава. Командиром запасного Бузулукского полка, переименованного в 1-й стрелковый полк армии «Правды», стал Василий Серов.

В июле—сентябре 1920 г. восстание Сапожкова охватило территорию Бузулукского уезда Самарской губернии, Новоузенского уезда Саратовской губернии, а также часть Астраханской губернии. Численность «армии Правды» первоначально составила 2500 человек. В основном это были мобилизованные крестьяне Саратовской и Самарской губерний. В воззваниях реввоенсовета и приказах Сапожкова содержались требования повстанцев. В воззвании «Ко всем трудящимся и красноармейцам» говорилось, что в Советской России власти с мнением народа не желают считаться, труженики «нужны только для того, чтобы с них брать все необходимое и на это взятое держать свою власть». В воззвании отмечалось, что райпродкомы представляют собой не что иное, как учреждение, эксплуатирующее народ и в них, так же как и во всех советских учреждениях, засели враги революции: буржуазия и офицерство, которые диктуют сверху грозные приказы и циркуляры. Восставшие красноармейцы объявили себя «истинными борцами за революцию», с начала Октябрьской революции сражавшимися за ее идеалы с оружием в руках[694].

В приказе Сапожкова от 15 июля 1920 г. было заявлено, что восстание кавалерийской дивизии стало необходимо «ввиду раскола партии коммунистов—большевиков, в связи с неправильно введенным государственным правлением России, которое в корне подорвало силу русского народа». В приказе указывалась цель восставших – объединить трудовое население одной идеей, сломив слишком обуржуазившихся некоторых ответственных членов коммунистической партии под девизами: «Вся власть Советов действительна на программе партии большевиков», «Никакого соглашения с буржуазией и всяким элементом, который недавно под мощным ударом Красной Армии сложил оружие и в настоящее время занимают видные посты как то: в совнаркомах, в райпродкомах, в штабах и т.д.». Лозунги реввоенсовета сапожковской армии – «Долой комиссаров, долой старых спецов, да здравствует свободная торговля!», «Да здравствует Рабоче-Крестьянская власть!», «Долой лжекоммунистов, продовольственников!» – находили поддержку казаков Поволжья, а также самарских и саратовских крестьян, присоединявшихся к сапожковцам. Повстанцы проводили перевыборы Советов, роспуск продкомов на контролируемой территории.

Сапожков организовал военный штаб. Для передвижения пехоты было мобилизовано 600 подвод. Его войска заняли г. Бузулук и станцию Погромная. На станции сапожковцы разобрали железнодорожный путь, были остановлены и обезоружены два эшелона красноармейцев, отправлявшихся на западный фронт. В Бузулуке было объявлено осадное положение. Сапожковцы учредили свою власть во главе с Сапожковым. Было выпущено воззвание, в котором население призывалось к поддержанию порядка, поддержке Советской власти, армии Правды и III Коммунистического Интернационала. Объявленная запись добровольцев проходила с большим энтузиазмом. Сапожков стремился распространить восстание из Пугачевского и Новоузенского уездов на Самарскую и Саратовской губернии, овладеть Уральском как опорной базой, найти поддержку уральского казачества и пополнить силы. 17 июля сапожковцы были вытеснены из города подошедшими из Самары советскими войсками и рассеялись. Одна часть сапожковцев направилась в сторону Оренбурга, надеясь на поддержку оренбургского казачества, другая – к Бугуруслану. Конные отряды Сапожкова объявились в волостях Бугурусланского уезда: Ново—Султансуловской, Средне—Аверкинской, Мал—Талской, селах Троицкое и Матвеево, где сапожковцы проводили агитацию под лозунгами «свободной торговли».

Сапожковщина представляла серьезную опасность для Советского государства: восстание могло вызвать цепную реакцию и стать катализатором крестьянских и казачьих восстаний в Поволжье и на Южном Урале. Об этом было указано в записке Троцкого, переданной по прямому проводу 28 июля 1920 г. командующему Заволжским военным округом Авксентьевскому. Троцкий требовал: «Мятеж Сапожкова должен быть ликвидирован как можно скорее. Виновники сверху донизу должны быть беспощадно покараны. В подведомственном Вам районе возможны широкие кулацкие восстания. Предупредить их можно только дав незабываемый урок всем элементам, которые прямо или косвенно поддержали мятеж Сапожкова». Троцкий требовал расстреливать всякого повстанца, захваченного с оружием в руках. Ленин также направил 2 августа 1920 г. телеграмму в адрес Заволжского военного округа, Уральскому и Саратовскому губкомам РКП (б) также выдвигалось требование скорейшей ликвидации мятежа Сапожкова, недопущение его разрастания в низовья Волги и Урала.

Воззвание реввоенсовета армии «Правды», изданное в конце июля – начале августа 1920 г. было обращено «Ко всему беднейшему, обиженному и угнетенному крестьянству и рабочему населению Российской Республики». В нем говорилось: «…Наша армия была на Уральском фронте, где совершила много подвигов, перенесла много тягости и лишения для защиты вас от внешнего врага. Будучи на фронте, мы получали тысячи писем от наших отцов и братьев, живущих здесь в тылу. Все они были полны стонами, жалобами на все те насилия, безобразия, унижения, лишения имущества и даже жизни, которые производились от имени народа, от имени Народной Советской Власти, то есть будто бы от вашего имени… Нынешняя партия коммунистов забрала власть в стране и все дело, стала проводить диктатуру, т.е. полную власть одной только партии коммунистов, не диктатуру всего пролетариата, как это должно бы быть по—настоящему. На все места были посажены члены партии коммунистов без разбора того, честен он или вор, друг он народа или только притаившийся паразит, вошедший в партию только для того, чтобы пожить на счет бедняка—крестьянина. … Идите добровольцами в наши ряды, давайте нам хлеба, фуража и подводы, посылайте к нам ваших сыновей, которых называют дезертирами, и мы их примем как родных братьев, потому что эти люди ушли из армии, ибо они не знали цели – для кого и для чего лить свою и чужую кровь, они слышали только одни красивые слова, красивые хорошие обещания, но на деле видели насилие, произвол и унижение человека, и они ушли из рядов, не желая служить пушечным мясом для благополучия и наживы отдельных личностей. С нашим же приходом эта цель явилась, мы вооружили их, и они пойдут с нами защищать вас, наши дорогие страдальцы – отцы и братья… Своими же действиями мы заявляем вооруженный протест нового господствующего класса против новой советской буржуазии, негодных личностей, которые прикрываются маской коммунистов и защищаются этой партией, хотя бы они и были подлецы. Мы хотим заставить правительство прислушаться к нашему голосу и вашему стону, увидеть те тюрьмы и места заключения, битком набитые нами и изменить политику в образе правления страной. Если это правительство действительно народная власть, то она и поймет нас, и услышит, и облегчит нашу жизнь, если же она не послушает нас, то это правительство не желает добра народу и потакает врагам его и последствия за дальнейшую борьбу падут на него»[695]. Восстание Сапожкова стало катализатором крестьянского протеста, однако осталось локальным явлением: в большинстве своем сапожковцы были уроженцы тех мест, где они оперировали. Повстанческий отряд Сапожкова действовал в Заволжье до начала осени 1920 г. 6 сентября 1920 г. у озера Бак—Баул в Астраханской губернии он был разбит отрядом Борисоглебских кавалерийских курсов, а сам Сапожков убит.

Сапожковщина со всей очевидностью выявила характерное явление: в 1920 г. в сознании трудового казачества и крестьянства утвердилось настроение о происходившем перерождении Советской власти в результате постепенного захвата ее учреждений бывшими угнетателями (помещиками, кулаками, чиновниками). В народной среде распространилось мнение, что учреждения Советской власти и ее органы на местах становятся сосредоточением взяточников, спекулянтов, мародеров, пьяниц, саботажников. Основания для подобных рассуждений имели место: по оценкам органов ВЧК, на местные органы и учреждения Советской власти возлагалась основная вина за восстания, поскольку они неверно проводили в жизнь распоряжения центральной власти, дискредитировали их своей деятельностью[696]. Сапожковщина имела выраженную политическую окраску.

Продолжение сапожковщины и ее развитие получило в повстанчестве Василия Серова, одного из ближайших сподвижников Сапожкова. В течение более чем двух лет – до осени 1922 г. – военная мощь Советского государства не могла справиться с повстанцами, основу которых составили уральские и астраханские казаки – единственный пример столь длительного сопротивления коммунистической власти. Член РКП (б) с 1919 г., Серов служил командиром полка во 2—й Туркестанской дивизии начдива Сапожкова, после захвата г. Бузулука был назначен Сапожковым начальником местного гарнизона. После гибели Сапожкова приступил к формированию собственного повстанческого отряда. Повстанцы Серова, достигшие к 1921 г. численности до 2 тыс. человек, совершали нападения на ссыпные пункты зерна, вели вооруженную борьбу с Красной Армией. Повстанческое войско Серова именовалось как «Первая атаманская дивизия восставших войск – Воля Народа» и состояло из трех полков. Серов занимал должность начдива. Командиром 1—го полка был сибирский казак Киселев, уроженец станицы Челкарской Семипалатинской губернии. Состав полков составляли казаки (конница), киргизы (казахи) и русские (пехота). При штабе дивизии имелись реввоенсовет (его председатель Федор Далматов находился у Серова с начала организации повстанческой дивизии), отдел пропаганды и следственная комиссия с функциями особого отдела. Повстанческая дивизия Серова имела выраженный рейдовый характер. В обозе повстанцев следовали их жены и дети[697].

Повстанчество Серова получило четко выраженный идейный характер. Даже советское руководство признало, что борьба отрядов под руководством Серова «выходила за рамки обычного бандитизма». В январе 1921 г. среди повстанцев была распространена Декларация Революционного военного совета и командующего армии «Воли Народа», подписанная командующим Серовым и председателем реввоенсовета Далматовым. В данном документе из 16 параграфов была фактически изложена политическая программа протестного движения против политики Советского государства [текст документа приведен в Приложении 3]. Данная Декларация формулировала задачи протестного движения во всех основных сферах общественной жизни: экономической, политической, духовной, внешнеполитической. Нет ни намека на отказ или ревизию коммунистической идеи – за коммунизмом признается «великое будущее». Коммунистическая партия обвинялась в узурпации власти и подмене обещанной власти народа диктатурой пролетариата, фактически – диктатурой партии коммунистов.

Программа Серова—Далматова фактически предвосхитила принципы нэпа: отказ от принудительной государственной коммуны и государственной монополии на продукт труда, признание мелкой частной собственности, организация контроля за капиталом, создание государственной денежной системы, разрешение свободной торговли. Однако имеется качественное отличие от советского нэпа – организация выборной народной власти на основе всеобщего избирательного права, признание принципов демократической свободы и прав человека, недопустимость захвата и узурпации власти отдельными партиями, развитие местного самоуправления, право на самоопределение народов, установление прочного мира и взаимоотношений с иностранными государствами. Основные положения, изложенные в приведенном документе, созвучны программным идеям, высказанным в 1919 г. защитником интересов народа и народным вождем Филиппом Кузьмичем Мироновым. Можно утверждать, что Декларация Серова—Далматова по своему содержанию сопоставима с другими протестными документами – Программой антоновского Совета трудового крестьянства в Тамбовской губернии, резолюцией гарнизонного собрания мятежного Кронштадта 1 марта 1921 г.

16 октября 1921 г. в Москве центральная Комиссия по борьбе с бандитизмом приняла решение: «на территории Приволжского военного округа затяжка борьбы с бандитизмом недопустима». Командующему войсками ПриВО было приказано в 1,5—месячный срок «вырвать с корнем бандитизм на территории военного округа». Особо оговаривалась возможность «в случае необходимости изъятия семей бандитов для отправки в другие районы[698]. В конце 1921 г. высшее советское руководство приняло решение, которое закрепляло в 1922 г. за военным командованием право оперативного руководства действиями всех войск в «наиболее серьезных случаях проявления бандитизма». Для территории Уральской, Саратовской, Симбирской, Самарской губерний, а также Области немцев Поволжья подобным «случаем» стала ликвидация «банды Серова», которая находилась в конце декабря 1921 г. в Гурьевском уезде Уральской губернии, численностью до 600 сабель при 8 пулеметах. В нижнем течении реки Урал отряд Серова пополнился уральскими казаками в форпостах Орловский, Зеленовский, Тополинский, Баксаевский и Яманхалинский. Общая численность повстанцев возросла до 2—3 тыс. человек. 7 января повстанцы Серова от форпоста Харкинский – крепости Горская передислоцировались в южном направлении к форпосту Гребенщиковский, у которого 10 января вступили в бой с советскими частями. Понеся потери, Серов ушел на урочище Кара—Куль, где распустил большую часть казаков по домам. Уходя от постоянного преследования карательных войск в долине реки Урал, отряд Серова повернул на восток и 18 января силами не более 500 человек занял укрепление Уильское.

Из Уильского Серов предпринял по телеграфу переговоры с командованием Приволжского военного округа, располагавшегося в Уральске. Со стороны советского командования была создана комиссия для переговоров в составе комбрига 81—й бригады, председателя Уральского губисполкома и председателя губчека. 26 января были заключены предварительные условия о прекращении боевых действий на две недели. Советская сторона трактовала инициативу Серова однозначно как «переговоры о сдаче». Вероятно, мотивы для вступления в переговоры со стороны Серова и Далматова были гораздо глубже. Об этом свидетельствуют, во—первых, условия о прекращении боевых действий, поставленные повстанцами: свобода личности и выбора местожительства, оставлением по одной лошади на каждого повстанца. Во—вторых, двухнедельное перемирие Серов использовал для проведения агитационной работы в районе укрепления Уильское, распространял Декларацию Реввоенсовета и командующего армии «Воли Народа», пропагандистские листовки среди населения. В—третьих, Серовым были проведены перевыборы сельских и волостных исполкомов Уильского и Темирского уездов. С учетом приведенных аргументов можно заключить, что Серов действовал вполне в духе собственной политической Декларации: убедившись за время длительного периода боевых сражений (с июля 1920 г. по январь 1922 г.) в бесперспективности военного противоборства с регулярными частями Красной Армии, ЧК, ЧОН, ВНУС, он искал политический выход к мирной жизни. Вероятно, возможность ухода за границу его не прельщала, иначе бы он ею воспользовался.

Среди местного населения распространялась листовка реввоенсовета группы восставших войск «Воли Народа», в которой разъяснялась народу цель борьбы повстанцев: «…Мы, восставшие войска, заняли г. Уиль со всеми находящимися в нем гарнизоном и партийными и что же сделали. Да ничего, ни один волос не только с головы красноармейца или частного гражданина, но даже с головы того же коммуниста не пал по нашей вине, борьба наша чисто политического характера, а не материального. В основу ее входит их лозунг: „Свобода, равенство и братство для всего русского народа“, настолько родной народу, что после ознакомления населения с декларацией восставшего народа в наши ряды вступило добровольцами не только из среды частных граждан, но из красноармейцев и партийных, искренне раскаявшихся в своем заблуждении. Чем это объясняется? А тем, что народ убедился воочию, что восставшие войска „Воли Народа“ не есть бандиты, как их именует советская власть, а есть партизаны, которые несут народу волю, освобождение народа от гнета Советского строя, народ понял, что голос народа есть голос божий, что народ целиком, как легко свалил гнет царизма со своей спины, так легко свалит и гнет коммунистов…»[699]. Факт вступления в ряды повстанцев «красноармейцев и партийных», как говорилось в листовке, не был простым пропагандистским приемом. Об этом свидетельствует, в частности, присоединение к повстанцам в октябре 1921 г. коммуниста А. Б. Семенова, начальника штаба 4—й армии, секретаря и члена коллегии ЧК г. Новоузенска. В укреплении Уильское был взят в плен взвод отдельной Актюбинской роты ЧК.

Полномочия комиссии с советской стороны не были определены. Жесткие требования «о сдаче банды» не были приняты: Серов не отправил представителей в Уральск к назначенному сроку, дальнейшие переговоры прервал. Советская сторона трактовала данный шаг как использование перемирия бандитами для передышки, пополнения продовольствия и фуража с целью продолжения «бандитизма». Для этого распространялись слухи о том, что бандиты Серова терроризировали местное население, проводили разверстки и конфискации, отбирая последний скот и лошадей, объявляли мобилизации казаков, расстреливали за неподчинение. Однако распространяемые слухи не соответствовали идейному содержанию повстанческого движения Серова—Далматова. Как указывалось выше, при необходимости, чтобы избежать ненужных потерь, Серов распускал местных уральских казаков по домам.

О действиях Серова в Гурьевском районе главное командование Красной Армии регулярно докладывало председателю Реввоенсовета Республики Троцкому и его заместителю Э. М. Склянскому. Два доклада в январе 1922 г. (14 и 16 января) были направлены лично Ленину и Молотову. В одном из докладов говорилось, что «мобилизованные ранее казаки бандой распущены по домам»[700]. 11 февраля 1922 г. Склянский запросил главкома РККА Каменева: «С чьего согласия создана эта комиссия и на какой основе ведутся переговоры?». Советское командование опасалось возможного наступления повстанцев на Гурьев или Уральск. Войскам военного округа был дан приказ о переходе с 12 февраля в «решительное наступление для ликвидации банды Серова», общее руководство операцией возлагалось на комбрига 81—й бригады. Командование Приволжского военного округа, в свою очередь, выполняло приказ штаба РККА – «до весны обязательно покончить с бандой Серова»[701].

Из Уильского повстанцы Серова отступили в северном направлении, разбив 5 марта отряд ЧОН в районе поселка Ново—Алексеевский. 10 марта у поселка Красноярский (50 верст южнее Илецка) отряд Серова принял бой с советскими частями. В оперативно—разведывательных сводках штаба Приволжского военного округа об этом бое сообщалось, что он длился 18 часов. В бою было захвачено знамя повстанцев, на белом полотне которого написано «3—й атаманский полк. Смерть коммунистам – врагам народа, да здравствует полное право и воля народа». В сводке говорилось, что «состав банды Серова – казаки, стрелки и молодежь от 12—ти лет, имеется много заводных лошадей без седел»[702]. Можно с уверенностью утверждать, что ни одна банда не ввязалась бы в столь длительный и кровопролитный 18—часовой бой. Мотивация действий повстанцев, очевидно, заключалась в идейном настрое. В разведсводке оперативного управления штаба Приволжского военного округа от 15 марта 1922 г. говорилось, что в штабе Серова имелось знамя из белого полотна с лозунгом «Долой коммунистов! Да здравствует пролетариат!». В выводах к сводке отмечалось: «Добровольное присоединение к банде жителей Ново—Илецка и проводимый Серовым выбор из большого количества желающих; выбрасывание Серовым новых лозунгов»[703].

Оперативная обстановка в отношении ликвидации повстанцев Серова продолжала оставаться в центре внимания не только военного, но и политического руководства страны. Так, 23 марта 1922 г. штабом РККА была составлена справка о действиях Серова, которая была послана зам. председателя Совета Труда и Обороны А. Д. Цюрупе. Ему же 3 апреля Склянским была направлена телеграмма штаба Приволжского военного округа об оперативной обстановке вокруг Гурьева. 28 марта Молотову была направлена справка главкома в связи с заявлением уполномоченного ЦК РКП Вводского о неспособности военного командования руководить ликвидацией бандитизма в Приволжском округе. В справке указывалось, что численность банды Серова, по данным агентуры, колебалась от 350 до 1 тыс. человек[704]. 8 февраля 1922 г. Склянский обвинил штаб РККА в попустительстве повстанцам, связанном с ведением переговоров. В сообщении главкому Каменеву подчеркивалось: «Две недели Серов использовал для противосоветской агитации, реквизиции фуража и скота и, вообще, для усиления своей банды… Очевидно, командованием Приволжского округа допущена совершенно недопустимая ошибка. Считаю необходимым, если с Вашей стороны нет особых возражений, поставить на вид неправильность его действий, так как если Серов вступил в переговоры, то совершенно не было надобности для заключения перемирия, дабы вести переговоры о сдаче[705]. Главком Красной Армии не возражал вышестоящему руководителю. Виновником неудачных действий советских войск по ликвидации Серова штаб РККА объявил командование Приволжского округа. Причину нашли в проведении переговоров с Серовым. 28 марта 1922 г. за подписью Каменева в штаб округа была направлена следующая телеграмма: «Прекращение военных действий против Серова привело в конечном результате к усилению последнего. Очевидно, командованием ПриВО совершена недопустимая ошибка, так как, если Серов вступил в переговоры, то совершенно не было надобности прекращать против него военные действия»[706]. Однако наказаний не последовало: лишь помощник командующего округом отделался выговором.

В начале апреля 1922 г. отряд Серова предпринял испытанную тактическую партизанскую уловку – он разделился на группы. Малочисленность групп позволила получить большую подвижность. Попытки параллельного преследования, окружения, загон повстанцев на расставленные заслоны оказались неэффективны. При окружении огромные пространства степей давали возможность Серову уходить в любом направлении. Пехотные карательные части красных войск не могли угнаться за маневренными отрядами. Преследование происходило в голодном степном районе, вдали от путей сообщения и коммуникаций – советские части не имели возможности доставить для ушедших далеко от снабженческих баз необходимое продовольствие, подводы, лошадей. Приходилось на ходу формировать подвижные летучие отряды[707]. Отряды Серова рассеялись на мелкие группы от 40 – 50 до 100 человек, которые объявились в мае 1922 г. в Новоузенском уезде Саратовской губернии. Группа советских войск безуспешно пыталась окружить район, в котором оперировали серовцы, сузить кольцо окружения до радиуса 10 верст, чтобы ликвидировать их «одним ударом». Из донесения штаба Приволжского военного округа главкому РККА Каменеву следовало, что Серов выразил желание покончить с бесперспективным военным противоборством: военное командование округа располагало информацией, что 4 мая Саратовское ГПУ получило от него письмо с предложением о переговорах. Повторилась ситуация, имевшая место в январе 1922 г., но с одним существенным отличием: Серов решил вести переговоры не с военным руководством, а с губернским органом ГПУ. 7 мая представители комиссии ГПУ выехали на переговоры с Серовым. Боевые действия на этот раз не прекращались. О предпринятой попытке вступить в переговоры с Серовым со стороны Саратовского отдела ГПУ Каменев доложил Троцкому 13 апреля 1922 г.[708].

Переговоры происходили независимо от военного командования. 10 апреля 1922 г. последовал приказ главкома Каменева командующему войсками Приволжского военного округа: «Банда Серова должна быть ликвидирована во чтобы то ни стало, а поэтому дабы не делать перерыва в раз начатой Вами уже операции, приказываю продолжать таковую под Вашим распоряжением и руководством, не передавая войскам ГПУ. Должны быть приняты меры к тому, чтобы Гурьев не оказался вновь под угрозой нападения остатков банды Серова»[709]. Однако Серов вновь, как и в январе, прервал переговоры, 7 представителей комиссии ГПУ он увез с собой. В дальнейшем представители Саратовского губотдела ГПУ прислали письмо с пожеланием прекратить военные действия против отряда Серова: в письме отмечалось, что Серов высказывал желание прекратить сопротивление и ожидал вторую комиссию для переговоров[710].

В данном случае разделились интересы двух разных ведомств. Военное руководство по—прежнему настаивало на ликвидации повстанцев Серова военными методами, отвергая любые переговоры. Главком Каменев был уверен: подобно тому, как было при переговорах в январе 1921 г., Серов пытался опять выиграть время для своего усиления. Склянский поддерживал мнение о категорическом запрещении «вступать во всякие переговоры с Серовым, которые дают ему возможность собираться с силами, и быстрее и энергичнее повести ликвидацию»[711]. В мае 1921 г. переговоры не получили результата. Однако 15 августа 1922 г. Серов добровольно сдался особоуполномоченному ГПУ. 14 августа добровольно сдался также сподвижник Серова – Ф. Далматов[712]. Можно сделать предположение, что прекращение вооруженной борьбы и одновременная добровольная сдача двух руководителей повстанцев имела под собой идейную основу.

Таким образом, освещение в данном параграфе основных проявлений крестьянского протестного движения в Поволжье («чапанная война» весной 1919 г., «вилочное восстание» в январе – марте 1920 г., сапожковщина в 1920 г., серовщина в 1920—1922 гг.) свидетельствует о том, что массовый крестьянский протест возникал как стихийный, он не был подготовленной акцией антибольшевистских сил. Легенды об эсеровской или белогвардейской организации восстаний имели своей целью создание пропагандистского мифа о якобы заговорах и происках врагов трудового крестьянства, местные партийные и советские руководители таким образом пытались перенести вину и ответственность за собственные просчеты и ошибки.

Крестьяне восставших селений в большинстве являлись по имущественному состоянию середняки, в движении активно участвовали также бедняки. Настроения повстанцев отражали «советские» лозунги: «Да здравствует Советская власть на платформе Октябрьской революции!», «Да здравствуют советы!», «Да здравствует Советская власть!», «Да здравствует Красная Армия!» Взрыв крестьянского недовольства политикой большевиков определялся тяжестью продразверстки и других натуральных повинностей, мобилизацией всех людских и материальных ресурсов. Основным средством выполнения экономической политики стали принуждение и насилие. От злоупотреблений органов власти страдало больше всего среднее и беднейшее крестьянство. Документы опровергают стереотип о кулацком характере крестьянского движения.

Крестьянское протестное движение в Поволжье выявило исторический опыт самоорганизации восставших крестьян: централизация общего движения, ожесточенность крестьянского сопротивления, широкая постановка агитации среди населения, в т.ч. усиленные попытки агитационного воздействия на красноармейские части, организация изготовления самодельного оружия и др. Однако крестьянский протест, несмотря на элементы организованности, был обречен на неравное противоборство с мощной государственной машиной.

3.2. Повстанческое движение в Украине (махновщина)

Махновщина – крестьянское движение Юга России и Украины в 1918—1921 гг. Нестор Иванович Махно (Михненко) стал символом этого движения. Неправ был лидер российских большевиков В. И. Ленин, считая возможным включить в опору диктатуры пролетариата тех, кого он назвал «полупролетариатом» – Махно был выходцем именно этого социального слоя: его отец был батрак, конюх, кучер, а сам Нестор, пятый сын в семействе, в юности начинал как сельскохозяйственный рабочий. Движением были охвачены Екатеринославская, Херсонская, Таврическая губернии. Главными очагами махновского движения были уезды Новомосковский, Павловский и Александровский Екатеринославской губернии, Константиновский и Кременчугский Полтавской губернии, Изюмский, Купянский, Старобельский Харьковской губернии. География махновщины распространилась также на Дон, Кубань, Воронежскую, Тамбовскую, Саратовскую губернии. По оперативным данным советского военного командования, в мае 1919 г. повстанческая дивизия Махно насчитывала 20 тыс. штыков и 2 тыс. сабель. Сам Махно по состоянию на июнь 1919 г. оценивал ее силу в 27 тыс. бойцов[713]. Осенью того же года численность махновцев составила 30—35 тыс[714].

В состоянии соглашения с Советской властью Махно был трижды. В 1918 г. – начале 1919 г[715]. Махно боролся против гетмана Скоропадского, Петлюры, Добровольческой армии. В июне 1918 г. он встречался в Москве со Свердловым и Лениным. В феврале 1919 г. махновское воинство стало третьей бригадой советской Заднепровской дивизии, Махно – комбригом Красной Армии. В мае 1919 г. бригада преобразовалась в дивизию («первая украинская повстанческая дивизия») под командованием начдива Махно. В конце 1919 г. махновцы боролись против белогвардейской армии Деникина, захватившего всю Украину и Юг России и дошедшего до Тулы. По признанию самого командующего Вооруженными силами на Юге России генерала А. Деникина, действия Махно осенью 1919 г. приняли настолько широкие размеры, что расстроили тыл белых и ослабили фронт в наиболее трудное время. Махно оценивался Деникиным как легендарная личность, «отважный и очень популярный разбойник и талантливый партизан»[716].

В октябре 1920 г. Махно заключил третье соглашение с Советской властью – против белой Русской армии генерала Врангеля. Примечательно, что Врангель, рассчитывая вовлечь в борьбу против власти большевиков все небольшевистские силы, неоднократно предпринимал попытки заручиться поддержкой Махно. В частности, в июне 1920 г. по поручению Врангеля в стан Махно явился посланец с письмом из штаба, в котором предлагалось объединиться в совместной борьбе против коммунистов: «Русская армия идет исключительно против коммунистов с целью помочь народу избавиться от коммуны и комиссаров и закрепить за трудовым крестьянством земли государственные, помещичьи и другие частновладельческие. Последнее уже проводится в жизнь. Русские солдаты и офицеры борются за народ и его благополучие. Каждый, кто идет за народ, должен идти рука об руку с нами… Главное командование будет посильно помогать Вам вооружением, снаряжением, а также специалистами. Пришлите своего доверенного в штаб со сведениями, что Вам особенно необходимо и для согласования боевых действий». Письмо было подписано начальником врангелевского штаба генералом Шатиловым[717]. По приказу Махно белогвардейский офицер был публично расстрелян, сообщение об этом и текст письма опубликованы в махновской печати[718]. Крестьянство, составлявшее основу махновщины, объединяло с красными наличие общего врага – Белой гвардии, пытавшейся восстановить ненавистную для крестьянства помещичью Россию[719]. Для крестьянина главным врагом был помещик и его защитник – Добровольческая армия. Белогвардейцы в крестьянском сознании ассоциировались с бывшими угнетателями, одетыми в офицерские мундиры, которые мечтали о реставрации былой великой, единой и неделимой России. К тому же деникинское правительство не пыталось привлечь крестьянство на свою сторону даже обещаниями – решение земельного вопроса относилось на неопределенное будущее. Импульсивные попытки земельных реформ последнего белого правителя генерала Врангеля имели определенную ориентацию на зажиточного сельского хозяина.

Соглашения Махно с Советской властью объективно не могли иметь постоянный и стабильный характер: временный союз определялся общим интересом – борьбой с белогвардейцами. «Вольный советский строй» махновского движения по своему содержанию был несовместим с диктатурой власти. Двойной стандарт, определявший революционную тактику Махно, недооценили представители советского руководства – В. А. Антонов—Овсеенко, Л. Б. Каменев, К. Е. Ворошилов. Чрезвычайный уполномоченный Совета Труда и Обороны Каменев высказывал уверенность в лояльности Махно: «Слухи об антисоветских и сепаратистских планах Махно беспочвенны». Антонов—Овсеенко в докладе советскому руководству Украины 2 мая 1919 г. превозносил позитивные достижения в махновских районах: создание детских коммун, школ, трех средних учебных заведений в Гуляй—Поле. Командарм уверял: «Махно против нас не выступит, необходимо прекратить травлю Махно»[720].

Крестьянская революция в деревне, основанная на идеале уравнительной справедливости, расходилась с политикой большевистской власти. Новая власть воспринималась как власть вообще, которая грабит труженика налогами, набирает рекрутов в армию, заставляет выполнять трудовые повинности, отвлекая крестьянина от неотложных сельскохозяйственных работ в собственном хозяйстве. Резолюции 2—го Гуляй—Польского районного съезда фронтовиков, Советов, отделов и подотделов военно—революционного штаба района, состоявшегося 12—16 февраля 1919 г., на котором присутствовали представители от 350 волостей, свидетельствовали об осознанном выражении крестьянских требований. Нестор Махно в своем выступлении на съезде заявил: грубая насильственная власть большевиков над трудовым народом долго продолжаться не может – терпению народа от «партийного ига большевиков» пришел конец. Трудовой народ успел подержать в своих руках управление государством в форме свободно избранных Советов, но они долго не просуществовали – партия большевиков объявила на них свою монополию: небольшевик удалялся из Советов как враг народа[721]. Представитель анархистов Барон призывал крестьян: создать в каждой деревне свои вольные, выборные, безвластные Советы как «истинно трудовой советский строй», поскольку только они смогут удовлетворить все нужды народа, организовать хозяйственную жизнь и защищать интересы трудящихся без вмешательства партийных комиссаров, навязывающих сверху свой партийный диктат[722].

В резолюции о текущем моменте, принятой съездом 15 февраля, большевистское правительство обвинялось в стремлении во что бы то ни стало отнять у местных Советов рабочих и крестъянских депутатов их свободу самодеятельности: «Нами не избранные, но правительством назначенные политические и разные другие комиссары наблюдают за каждым шагом местных Советов и беспощадно расправляются с теми товарищами из крестьян и рабочих, которые выступают на защиту народной свободы против представителей центральной власти. Именующие себя рабочее-крестьянскими правительства России и Украины слепо идут на поводу у партии коммунистов—большевиков, которые в узких интересах своей партии ведут гнусную непримиримую травлю всех других революционных организаций. Прикрываясь лозунгом „диктатуры пролетариата“, коммунисты—большевики объявили монополию для своей партии, считая всех инакомыслящих контрреволюционерами». Советское правительство, подчеркивалось в резолюции съезда, своими действиями порождало серьезную угрозу для развития рабоче—крестьянской революции. Съезд объявил освобождение трудящихся делом самих трудящихся, обратившись к крестьянам и рабочим с призывом не доверять дело освобождения трудящихся какой бы то ни было партии или центральной власти: «Пусть существуют различные революционные организации, пусть проповедуют свободно свои идеи, но мы не позволим ни одной из них объявить себя властью и заставить всех танцевать под свою дудку». Было заявлено право местных вольных Советов крестьян и рабочих на строительство нового свободного общества «без насильственных указов и приказов, вопреки насильникам и притеснителям всего мира, …без властителей—панов, без подчиненных рабов, без богачей и без бедняков». Резолюция заканчивалась лозунгами: «Долой комиссародержавие и назначенцев! Долой чрезвычайки – современные охранки! Да здравствуют свободно избранные рабоче—крестьянские Советы! Долой однобокие большевистские Советы!»[723].

Подобные же лозунги составили основу резолюции 3—го районного съезда представителей волостей и уездов Екатеринославской губернии, повстанческих фронтовых частей в поддержку действий Махно 10 апреля 1919 г. На съезде в Гуляй—Поле участвовали представители от 72 волостей Александровского, Мариупольского, Бердянского, Бахмутского и Павлоградского уездов. В резолюции съезда констатировался захват власти политической партией коммунистов, «не останавливающейся ни перед какими мерами для удержания и закрепления за собой государственной власти, с центра вооруженной силой проводящей свою преступную по отношению к социальной революции и трудящимся массам политику». Съезд постановил: истинным выразителем воли трудового народа может быть только съезд рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, не признающий никакого насилия. Крестьянский съезд выразил протест против политики большевистской власти, проводимой комиссарами и чрезвычайными комиссиями, которые, по определению махновцев, превратились в руках большевиков в оружие для подавления воли трудящихся. Выдвигались требования социализации земли, «изменения в корне» продовольственной политики, замены реквизиций системой товарообмена между городом и деревней и создания широкой сети обществ потребителей и кооперативов, упразднения частной торговли, полной свободы слова, печати, собраний всем политическим левым партиям и группам[724].

Крестьянство ожидало от новой власти обещанного решения, в духе Декрета о земле, земельного вопроса. Оно предполагало, что лозунг «земля – крестьянам» должен быть разрешен на следующих основаниях: вся земля должна поступить в непосредственное распоряжение производителя – трудового крестьянства. Исходя из принципа, что «земля ничья» и пользоваться ею могут только те, кто на ней трудится, земля должна перейти в пользование трудового крестьянства по уравнительно—трудовой норме, то есть обеспечивать возможность получения потребительной нормы на основе собственного труда. Крестьянин, захватив землю, приходил к мнению, что государство вообще не нужно крестьянству. Подобные настроения по поводу отношения к государству в крестьянской среде подогревались психологическим ощущением собственной силы: солдат—крестьянин возвращался в деревню с войны, как правило, с оружием и уверенностью недавнего фронтовика.

Крестьянство рассуждало следующим образом: Советская власть дала крестьянам землю – это сделали большевики. А власть, которая ввела продразверстку, не отдала всю помещичью землю крестьянам, а организовала на ней совхозы, коммуны, – это власть «коммуны», власть не большевиков, а коммунистов. Подобное крестьянское настроение выражалось в политической формуле: «за большевиков, но против коммунистов». Крестьяне нередко объявляли себя одновременно большевиками, но врагами коммунистов: крестьянин был сторонник антипомещичьей «экспроприации экспроприаторов» (что усиливало популярность большевистских обещаний социализации земли), но протестовал против методов военно—коммунистической политики – продовольственной диктатуры, продразверстки, ЧК, организации социалистического землеустройства в виде совхозов и коммун, что врезалась в сознание крестьянина как творение «коммуниста», а не большевика – создалось представление, что большевики – это одно, а коммунисты – другое. Коммунисты воспринимались врагами труда.

Крестьянской стихии в духе «грабь награбленное» был противопоставлен принцип изъятия Советским государством части земель и всего помещичьего инвентаря, который крестьянство считало своим, на организацию общественного хозяйства. Пролетарская революция в деревне породила новую уравнительную волну, связанную с переделом земель зажиточных мужиков. Нельзя не учитывать также психологический фактор, связанный с желанием многих представителей бедноты подняться из нужды и стать самостоятельными хозяевами за счет уравнительного передела. Деревенские батраки, подобно бедноте, тоже стремились стать самостоятельными хозяевами. Желание батрака получить собственные десятины земли перевешивало перспективу работать в советском хозяйстве. К середине 1919 г. население украинской деревни во всех своих слоях было недовольно политикой Советского государства.

Нестор Махно был выразителем крестьянских настроений[725]. В деревне крестьянин требовал социализации хозяйства, не желая отдавать излишки в город. Он не мог примириться с установленными государством низкой ценой на хлеб, низкими нормами зерна, оставляемого для хозяйства, в особенности для содержания рабочего скота. По оценкам советских руководителей, в махновском движении трудно было отличить, где начинается бедняк, где кончается кулак – это являлось свидетельством массового крестьянского движения[726]. Махновская армия в значительной степени состояла из бедняцкой молодежи, верившей своим крестьянским умом в идеал уравнительного социализма, готовой умереть за «освобождение трудового народа». Кулачество к махновцам, по свидетельствам советских агентурных данных, относилось весьма недоброжелательно или враждебно[727]. В донесениях особого отдела ВЧК обращалось особое внимание на обстоятельство, что основная часть махновской армии – беднейшая крестьянская молодежь, которой Советская власть не сумела дать ничего, кроме формального права на землю[728]. Советское руководство осознавало, что уход крестьянской бедноты к махновцам явился следствием просчетов властных органов, которые не обеспечили защиты интересов бедноты[729].

Социальный смысл лозунга «За Советскую власть, но против коммунистов» заключался в том, что крестьянин поддерживал стадию революции, связанную с объявлением мира, ликвидацией помещичьего землевладения, жестокой Гражданской войны против помещика и интервентов. Но крестьянин протестовал против установившегося военного коммунизма. Разногласия махновского крестьянства с политикой Советского государства по земельному вопросу нашли отражение в решениях 2—го съезда фронтовиков—повстанцев, советов Гуляй—Польского района в феврале 1919 г. В специальной резолюции съезда по земельному вопросу предлагалось решение земельного вопроса во всеукраинском масштабе на Всеукраинском съезде крестьян на следующих основаниях: вся земля в интересах социализма и борьбы против буржуазии должна перейти в руки трудового крестьянства. Решение земельных проблем возлагалось на местные волостные земельные комитеты при содействии уездного земельного комитета. Распределение живого и мертвого инвентаря передавалось в ведение уездного Совета. Съезд выразил пожелание, чтобы земельные комитеты на местах немедленно взяли на учет все помещичьи, удельные земли и распределили бы их между безземельными и малоземельными крестьянами, обеспечив их и вообще всех граждан посевными материалами.

Одновременно был высказан протест против коммунистической политики: Советское правительство «отказалось удовлетворить требования трудового крестьянства: заменить землю национализированную и частновладельческую— социализированной, содействовать свободному распространению коллективной обработки земли, обеспечение как коллективного, так и трудового единоличного хозяйства деревни семенами, техническими силами и сельскохозяйственными орудиями, необходимыми для ведения общественного и единоличного трудового хозяйства». Культурные земледельческие хозяйства (опытные, показательные поля, пасеки, фруктовые сады, питомники и леса) объявлялись достоянием всего трудового народа[730]. Протест был ответом на декреты Советского государства, в которых объявлялось, что все крупные и культурные хозяйства, принадлежавшие ранее помещикам, закреплялись за государством для организации совхозов. Так, в декрете о национализации сахарных заводов говорилось: «Все земли, за исключением крестьянских, в севооборот которых входил в течение какого бы то ни было из последних 5 лет, т.е. с 1913—1914 гг., посев сахарной свеклы, в полном составе, со всеми угодьями, лесами, торфяными болотами и прочими полезными ископаемыми, водами и т.д., со всеми сооружениями, постройками, инвентарем живым и мертвым, независимо от того, кому бы они ни принадлежали, признаются неприкосновенным фондом национализованных сахарных заводов». То же относилось к винокуренным заводам: «Все принадлежавшие владельцам заводов, а также и другие земли, подлежащие конфискации, в севооборот которых входил из последних 4 лет с 1915 г. посев картофеля и хлебов, предназначавшихся для винокурения, в полном составе, со всеми угодьями, лесами, торфяными болотами, полезными ископаемыми, водами, со всеми сооружениями, постройками, инвентарем живым и мертвым, признаются неприкосновенным фондом национализованных винокуренных заводов»[731]. Местные органы государственной власти обязывались принять меры к возвращению самовольно захваченного живого и мертвого инвентаря, другого имущества бывших нетрудовых хозяйств, особенно в отношении возвращения племенного и рабочего скота, сложных машин и их частей (локомобилей, паровых плугов, молотилок, жаток, сеялок и веялок, механических грабель и т.д.). Согласно декрету государства, инвентарь с прокатных пунктов в первую очередь предоставлялся землепользователям, образовавшим товарищеское хозяйство (коммуну, общественную обработку земли, трудовую артель), только во вторую очередь – единоличным хозяйствам[732].

К середине 1919 г. определилось различное отношение Советского государства и крестьянства не только в организации землевладения в деревне, но и в отношении использования полученного урожая. В бывших имениях учреждались совхозы – государственные предприятия, а также коммуны. Совхозы создавались по типу городской национализированной промышленности, продукция которой должна была поступать в распоряжение государства. Это вызывало недовольство производителя. В крестьянской среде советское хозяйство стало восприниматься как новая форма эксплуатации, когда место прежнего собственника занял новый владелец в лице государства. Первоначально крестьянство активно занялось созданием коммун. В апреле 1919 г. в нескольких верстах от Гуляйполя, в бывшем имении помещика Классена в селе Покровском появилась коммуна имени Розы Люксембург. Анархокоммунистический идеал самоуправляющейся коммуны, близкий к крестьянским интересам, разбился о прозу жизни, когда коммунисты выразили требования на результат труда новоиспеченных коммунаров – собранный урожай. Существование коммун в условиях хлебной монополии, тем более продовольственной диктатуры, продовольственной разверстки оказалось бессмысленно. Но крестьянство, вовлеченное в коммуны и совхозы, не желало отдавать выращенное собственным трудом. Запасы хлеба, которые не успели вывезти органы наркомпрода, захватили крестьяне. В середине 1919 г. махновщина выступила против коммун и совхозов.

Воззвание махновцев в августе 1919 г. содержало следующие положения: никакая политическая партия и государственная власть не может создать, установить и укрепить рациональную экономическую (хозяйственную) жизнь; никакая власть не может восстановить разрушенное производство, создать общественную организацию труда, привести к социальной стабильности. Выражалась необходимость отказаться от всякой власти и приступить к строительству новой жизни на основе свободной, безвластной, беспартийной, экономической (а не политической), объединяемой снизу (а не сверху), организации трудящихся – рабочих и крестьян. Подобной организации предлагалось добиваться посредством Советов как беспартийных трудовых органов для устройства справедливой и свободной жизни. Организация хозяйственной, общественной и культурной жизни без партий и без государственной политической власти, при помощи рабоче—крестьянских организаций и Советов – в подобном подходе выражалась суть махновской программы. Протест махновцев был направлен против политики коммунистов: «партия и власть большевиков—коммунистов, оказавшись бессильной в деле общественного—хозяйственного строительства, лишь снова открыла широкую дорогу врагам революции и подготовила новую почву для реакции. Сведенная коммунистами на ложный путь, революция попала в тупик и, побившись в нем, поворачивает назад». Коммунисты подвергались обструкции вовлечение этих организаций на ложный путь: «Партия подменила свободную экономическую работу этих организаций бессильной работой своей власти и своих государственных чиновников».

Махновцы призывали крестьян в районах, освобожденных повстанцами от всякой политической власти, под их охраной восстановить вольные Советы и приступить к устройству новой жизни[733]. В листовке «За что борются махновцы?» предлагалось создавать в масштабе всей страны федерации – вольные объединения рабочих и крестьянских союзов и ассоциаций по различным видам производства, без политической окраски, в качестве экономических регулирующих органов в сфере производства, товарообмена, распределения и транспорта[734].

От продразверстки страдала не только зажиточная часть крестьянства, но и беднота. Советское правительство крестьянину ничего дать не могло. Государству необходимого количества продуктов собрать не удавалось – собирали значительно меньше установленных планов. У крепкого хозяина отбирали хлеб, оставляя минимальную норму на пропитание (скоту тоже был положена скудная норма). Излишки направлялись в город. У зажиточного крестьянина после реквизиции прожиточная норма оставалась. Бедняк же эту норму должен был получать из органов наркомпрода, но далеко не всегда мог получить свою долю. Огромный аппарат для сбора продразверстки – продармия – не справлялся со сбором продуктов, транспортировкой и охраной его по железной дороге в город (особенно это касалось заготовок скота: во время переезда значительный процент скота погибал). Не хватало транспорта для доставки хлеба на ссыпные пункты. Не было транспорта для доставки городских товаров в деревню.

Политика государства по ограничению крестьянства в области землепользования, отразившаяся на бедном крестьянстве, дополнилось издержками в снабжении его продовольствием. Чем беднее был район, тем больнее отражалась продразверстка на крестьянстве. Отсутствие стимула у представителей комбедов (комнезамов) в активном содействии продорганам усиливалось боязнью махновской мести. В этом заключалась причина медленного расширения сети комбедов на огромной территории, контролируемой Махно, В приказе Махно требовалось пресечь организацию и деятельность комнезамов, разгонять и уничтожать продотряды[735]. В обширной сфере влияния Махно блокировался вывоз хлеба, мобилизация молодежи в Красную Армию, комбеды (или комитеты незаможних селян) ликвидировались, уничтожались продотряды и продработники.

Крестьянская масса видела в революции средство избавления от гнета помещика и кулака, а также политической и административной власти сверху. В простую формулу махновских требований «вольного свободного строя» вписывались лозунги «За Советы без коммунистов» («За советскую власть, но против коммунистов»), «За свободные Советы», «Прочь коммуны», «За истинную советскую власть». Власть Советов в крестьянском сознании отождествлялась непосредственно с волей самих трудящихся. Народная воля должна была проявляться в выборности Советов снизу доверху, неподчинении Советов назначенным со стороны комиссарам. Советы не воспринимались крестьянством в качестве чуждых им политических учреждений, через которые осуществляется власть политических партий.

19 апреля 1919 г. член РВС Южного фронта Г. Я. Сокольников направил в адрес Ленина телеграмму, в которой сообщалось: наступил подходящий момент, чтобы «убрать Махно»[736]. Данный документ может служить свидетельством, что решение в отношении Махно уже созрело в высшем советском руководстве. Неслучайно местные чрезвычайные комиссии по команде сверху развернули усиленную борьбу против махновцев в марте—апреле 1919 г.[737] Возможно, имелись тактические разногласия: «инспекции» Ворошилова и Каменева в Гуляй—Поле происходили соответственно 4 и 7 мая 1919 г. В дальнейшем инициативу взял в свои руки Предреввоенсовета Советской Республики Л. Д. Троцкий, который, как всегда, действовал решительно и непоколебимо. 28 мая Троцкий направил телеграмму в адрес советского и военного руководства Украины (Х. Г. Раковскому, Н. И. Подвойскому и В. А. Антонову—Овсеенко) с требованием немедленно начать в печати кампанию против Махно с целью ликвидации махновщины[738]. 2 июня 1919 г. в газете «В пути», издававшейся в поезде Троцкого, появилась его статья под названием «Махновщина». Председатель Реввоенсовета Республики объявил, что «некий Махно» восстает против Советской власти. Уничижительное определение («некий») в адрес Махно не означало, что Троцкий не был осведомлен о махновском движении. Но важнее другой факт: именно Троцкий начал раздувать миф об анархистской природе махновщины, чтобы заслонить ее народное крестьянское содержание. Главный аргумент Троцкого: махновцы как анархисты отрицают государственную власть, поэтому являются врагами Советской власти как государственной власти рабочих и трудовых крестьян[739].

4 июня 1919 г. в приказе РВС Республики объявлялось о разрыве отношений с Махно, запрещалось проведение назначенного махновцами на 15 июня в Гуляй—Поле очередного съезда представителей уездов, участие в нем определялось как государственная измена по отношению к Советской Республике, делегаты на съезд подлежали аресту и суду трибунала[740]. Приказ Троцкого от 6 июня 1919 г., «расстрельный» по содержанию, состоял из устрашающих формулировок: махновцы должны быть беспощадно раздавлены, пощады не будет, власть выжжет язву махновщины каленым железом. Махновщина рассматривалась в одной плоскости с другим явлением – «григорьевщиной»[741]. Последнее утверждение нельзя воспринимать иначе, как вполне осознанное создание Троцким очередного идеологического мифа. Сами махновцы оценили «Универсал» атамана Григорьева, поднявшего мятеж против Советской власти, как проповедь национализма, антисемитизма, национальной вражды между трудящимися[742]. По приказу Махно Григорьев был убит его ближайшим окружением, причем произошло это уже после разрыва отношений Махно с Советской властью (о свершившемся событии Махно телеграфировал в Москву).

Отношение махновского руководства к «григорьевщине» обосновал П. Аршинов. Он подчеркивал: движение, подобное григорьевскому, создавало угрозу свободе трудящихся и поэтому являлось таким же враждебным махновщине, как и большевизм. Махновщина не могла объединиться с отдельными противобольшевистскими выступлениями на том только основании, что сама махновщина выступала против большевизма. По образному описанию Аршинова, возник «новый хищник в лице атамана Григорьева, который, каркая народу о его бедствиях, труде и угнетении, несет на самом деле старый разбойничий порядок, при котором труд народа будет порабощен, бедствия его возрастут, неволя закрепится, права упадут»[743].

В противовес утверждениям Троцкого Аршинов обвинял коммунистическую власть в порождении явления григорьевщины. Суть его рассуждений сводилась к следующему. Большевики установили диктатуру своей партии, как партии государственной, для управления народом. В результате создалась ситуация, в которой трудовой народ попал под надзор и управление органов власти, чуждых трудящимся, применявших методы произвола и насилия. Диктатура партии коммунистов—большевиков породила в народной массе озлобление, протест и враждебное настроение к существующему порядку. Этим воспользовался в своей авантюре Григорьев. Григорьев – предатель революции и враг народа, но именно партия коммунистов—большевиков своей безответственной диктатурой создала в массах озлобление, которым он воспользовался (аналогично данным обстоятельством может воспользоваться другой авантюрист). Обличая в предательстве Григорьева, Аршинов одновременно считал необходимым обвинить за появление григорьевского движения коммунистическую партию[744].

9 июня 1919 г. в реввоенсоветы армий Южного фронта поступила телеграмма Троцкого с указанием о ликвидации «Гуляй—Польского заговора махновцев», с требованием передать все дела чрезвычайному трибуналу[745]. В качестве протеста против указанных действий Махно отправил 8 июня 1919 г. телеграмму в адрес руководства Советской Республики с заявлением: неотъемлемое право крестьян созывать съезды для обсуждения злободневных вопросов есть завоевание революции, поэтому запрет на проведение съездов – нарушение революционных прав народа[746].

Съезд крестьян, рабочих и повстанцев революционной повстанческой армии Украины (махновцев), созванный в г. Александровске 28 октября – 2 ноября 1919 г., объявил о создании повсеместно на махновской территории вольных крестьянских организаций, их съездов (местных и областных) для решения насущных вопросов социального строительства. Свободные общественно—хозяйственные организации на местах предлагалось объединить между собой[747]. Значения второго термина из словочетания «вольные безвластные Советы» никто из махновцев определенно не понимал, но первое воспринималось положительно: на практике многие уже познали, что представляют собой Советы при большевистских ревкомах, белогвардейских и петлюровских комендантах[748]. «Вольный советский строй» означал в крестьянском восприятии отказ от налога на содержание государства, города, который ничего не мог дать взамен деревенских продуктов. Лозунг «вольных советов» выражал протест как против крепостнических остатков и капитализма, так и против военного коммунизма. Идея «вольного советского строя» предполагала организацию новой хозяйственной и общественной жизни свободных крестьян, организация которой декларировалась на основе социального равенства и справедливости с ликвидацией классов, политических партий, национального неравенства.

Революционное знамя Нестора Махно олицетворяло не столько знамя анархии, как нередко представляется, сколько народное движение за справедливость, направленное на решение наболевших общественные вопросов – освобождение трудящихся, создание жизненного устройства без гнета и произвола властей. Анархистская умозрительная теория, как и другие идеологии радикального революционного толка, оказалась далекой от подлинных интересов трудящихся, которых они якобы собирались «освобождать». У Махно практически не было мирного времени для социального строительства: анархистские методы апробировались в боевых условиях. Махновское движение возникло на собственной почве, развивалось как самостоятельное крестьянское движение с осознанными целями. Не оно пришло к анархизму, а группа анархистов—коммунистов примкнула к крестьянскому движению в качестве политических работников. Махновщина вобрала в себя элементы анархизма, которые могли способствовать достижению целей массового крестьянского движения.

Выпячивание анархистской оболочки махновщины, попытки определить типологию данного массового крестьянского движения в качестве анархистского, нередко подкрепляется ссылками на воспоминания Махно. Мог ли сам малограмотный атаман написать мемуары, или же текст сочиняли другие – вопрос дискуссионный. С юношеских лет Махно попал под влияние екатеринославских анархистов, затем осваивал его во время многолетнего пребывания в Бутырской каторжной тюрьме, где в роли наставника молодого Махно выступил анархист Петр Аршинов. Жизненные университеты выковали в «Скромном» (кличка Махно со времен каторги) анархистские волю и жестокость. Являясь по своим взглядам приверженцем анархизма, Махно в теории разбирался неважно[749]. Махно сохранил верность усвоенным в юности идеалам – идее всеобщего передела и равенства, всевластия трудящихся, желания сделать бедных счастливыми. Свобода, вольный труд, равенство и солидарность были призваны восторжествовать над рабством под игом государства и капитала. Анархисты, отрицая диктатуру пролетариата, понимали социальную революцию как переход средств производства в распоряжение трудящегося – производителя. Врагами трудящихся для анархокоммунистов были не только помещики, но и кулаки как угнетатели трудового народа.

Ближайшее окружение Махно состояло из его земляков, освоивших в основном начальный образовательный уровень (одно—двухгодичное обучение в начальной школе), включая малограмотного «полупролетария» Махно. Можно предположить, что они вряд ли штудировали анархокоммунистические сочинения Кропоткина, но верили в уравнительный социализм. Для махновцев более понятен был язык, выраженный в одной из листовок штаба махновцев: «Повстанческая армия считает своим святым долгом стать на защиту интересов трудового крестьянства против попытки господ коммунистов запрячь в свой хомут трудовое крестьянство. Повстанческая армия – меч в руках трудового народа, призывает Вас, товарищи крестьяне и рабочие, самим взять в свои руки и дальнейшее строительство своего счастья, и свои народные трудовые богатства без помощи партийных лиц, пророков и большевистских шарлатанов, которые достойны смерти как гнусные воры, трусы и разбойники перед трудовым народом, в котором они находят только „человеческий материал“ и пушечное мясо»[750].

Для характеристики социального состава махновского воинства приведем группу командного состава махновцев, входивших в число ближайших сподвижников Махно: Куриленко Василий – уроженец семьи батрака Мариупольского уезда – являлся командиром полка, членом штаба повстанческой армии, был представлен к награждению орденом Красного Знамени за взятие Мариуполя; Петренко Петр – из батрацкой семьи – полный Георгиевский кавалер, прапорщик, командир полка, командир ударной группы, начальник штаба Азовской группы повстанческой армии; Правда – из батрацкой семьи Александровского уезда – командир отряда, полка, начальник лазарета, армейского обоза; Троян Гавриил – батрак из Гуляй—Поля, адъютант Махно, секретарь Военно—революционного Совета махновской армии, командир особого полка, особой группы при командарме; Каретников (Каретник) Семен – безземельный крестьянин, батрак Гуляйпольской волости – командир полка, помощник командарма (заместитель Махно), и.о. командующего повстанческой армией (махновцев), командующий особой Крымской группой войск махновцев; Щусь Федор – крестьянин—бедняк села Большая Михайловка Александровского уезда – начальник махновской кавалерии, член штаба повстанческой армии, заместитель Махно; Белаш Виктор – уроженец села Новоспасовка Бердянского уезда Таврической губернии, рабочий—машинист паровоза – начальник оперативного отдела штаба Махно, начальник штаба, заместитель председателя совета Революционной повстанческой армии Украины (махновцев); Василевский Григорий – крестьянин Гуляй—Поля, из бедной семьи – личный друг Махно и соратник, нередко исполнял роль его заместителя, в конце 1919 г. – январе 1920 г. – адъютант Махно; Вдовиченко Трофим – уроженец батрацкой семьи села Новоспасовка Бердянского района – участник Первой мировой войны, прапорщик, полный Георгиевский кавалер, с мая 1918 г. – командир 2—го Новоспасовского отряда, с сентября по декабрь 1919 г. – командир 2—го Азовского корпуса повстанческой армии махновцев, с мая 1920 г. по май 1921 г. – командир Азовской группы повстанческой армии; Веретельников Борис – крестьянин из Гуляй—Поля, работал литейщиком на заводе Кригера и на Путиловском заводе в Петрограде – в начале 1919 г. – главный комиссар Военно—революционного полевого районного штаба Гуляй—Поля, в мае 1919 г. – старший помощник начштаба 3—й Заднепровской дивизии; Марченко (Шевченко) Алексей – уроженец Гуляй—Поля, из семьи бедняков – младший унтер—офицер царской армии, член Совета революционных повстанцев, в конце 1919 г. – начале 1920 г. – командир корпуса, командующий всей кавалерией армии, с июня 1920 г. командир кавалерийской группы[751]. Перечисленные махновские командиры, игравшие заметную роль в крестьянском движении, являлись выходцами из бедноты, имели в основном образование не выше начального.

Махно усвоил анархистское отрицание национальности как таковой и сплочение трудящихся на интернациональной основе: боролся с националистами—самостийниками, выступал против антисемитизма[752]. Анархисты в окружении атамана в большинстве своем были евреи. В составе махновских отрядов, боровшихся против гетмана и деникинщины, позже против Советской власти, была особая еврейская батарея (весь состав ее, повстанцы и командиры, были исключительно евреи). Махновскую контрразведку возглавлял Лев Задов (Зиньковский). Макс Черняк, выходец из бедной еврейской семьи, занимал в разное время должности командира полка, начальника Бердянской контрразведки (1919 г.), начальника махновской контрразведки в начале 1921 г.[753] Почти весь созданный при атамане, по примеру большевиков, «революционный военный совет» состоял из евреев. В него входили, помимо старших наставников Махно, П. Аршинова и В. Волина, анархисты И. Тепер, И. Эмигрант, Я. Алый, А. Барон. В начале 1919 г. исполком Военно—революционного Совета в воззвании к рабочим, крестьянам и повстанцам объявил резкое осуждение еврейских погромов[754].

2—й съезд Гуляй—Польского районного съезда фронтовиков, Советов, отделов и подотделов военно—революционного штаба района в феврале 1919 г. в специальной резолюции «против грабежей, насилий и еврейских погромов, чинимых разными темными личностями, прикрывающимися именем честных повстанцев», объявил: порабощенные всех национальностей – русские, поляки, латыши, армяне, евреи, немцы – должны объединиться в одну общую дружную семью рабочих и крестьян, чтобы «сбросить с себя цепи экономического рабства и духовного закрепощения». Все лица, принимавшие участие в подобных бесчинствах и насилиях, объявлялись врагами революции и трудящегося народа и подлежали расстрелу на месте преступления[755].

Обладавший природным прагматичным умом Махно не мог не осознавать несоответствие анархических идей с их реальным воплощением. Анархическое движение, полное революционного пафоса, сыграло заметную роль в революционной общественной ломке. В соответствии с анархистской доктриной махновцы разрушали и взрывали тюрьмы в занятых городах – давали человеку свободу. Но анархические мечты и идеалы разбивались от столкновения с жизненными реалиями. Теоретики анархизма не могли придумать конкретных путей воплощения собственных идей в практике построения нового общества. Анархисты ожидали, что их теоретик Кропоткин укажет конкретные пути для организации крестьянского движения в деревне, объяснит, как трудящийся может завладеть землей без власти над собой. 30 мая 1919 г. из Гуляй—Поля Махно написал Кропоткину письмо, в котором сообщал о посылке продовольствия для теоретика анархизма и просил прислать в махновское издание статью «о социальном строительстве в деревне», что, по его словам, «очень важно было бы для крестьян»[756]. Летом 1918 г. Махно в Москве встречался с Кропоткиным. Но ожидания не оправдались. Мечтатель—идеалист Кропоткин не дал ответа на эти вопросы. Анархисты в махновщине самостоятельно пытались создать образ крестьянства в качестве творца и носителя революции в деревне.

Жизненная практика разрушила анархистские идеальные теории. Идея сделать Повстанческую армию махновцев Всемирной Повстанческой армией[757] являлась анархической грезой. Доктрина анархокоммунизма отвергала государство, но практика заставила Махно заняться основами государственного строительства: у нового «государства» (Махновии) образовалась столица – Гуляй—Поле, пришлось создавать государственные органы – советы («вольные» и «безвластные» по названию), заниматься повседневной организацией жизни населения. Махновский реввоенсовет в своем постановлении продекларировал анархокоммунистический принцип свободного обмена продуктами труда, главным образом, между трудящимися. Но попытка воплощения данной кропоткинской идеи по поводу непосредственного товарообмена деревни с городом, без участия посредника в лице государства на практике провалилась. Попытка устройства вольных коммун также оказалась безуспешной, когда государство заявило свои права на результат труда «свободных» коммунаров. Постановление реввоенсовета махновцев устанавливало оборот различных видов денег – советских, украинских и иных[758]. Но анархистский догматизм, выразившийся в хождении всех видов денежных знаков (от царских до советских и деникинских), привел к полному хаосу финансового рынка в Махновии.

Анархистские теоретики, выступавшие от имени популярного народного атамана, общего языка с крестьянской массой не находили. Неслучайно среди анархистов существовали настроения, что махновщина «не гармонирует» с идейными основами социализма[759]. Интересы крестьян не противоречили стихийному анархизму, но анархизм не воспринимался как политическое учение. Психология мелкого собственника в сочетании с природным индивидуальным анархическим эгоизмом демонстирировали нежелание любой власти над собой. Поддержка населением махновщины (пополнение, укрывательство) обусловливалась потребностью в защите от грабительской политики власти, самоуправлении, а также возможностью воспользоваться материальными выгодами безвластия (отказ от уплаты налогов и выполнения повинностей, захват земли, военная добыча). В резолюции экстренного совещания активных работников анархистской конфедерации «Набат» в марте 1920 г. содержались следующие положения: «Поскольку в этом движении проявляется стремление народных низов к самоосвобождению, долг каждого анархиста – активно помогать ему в борьбе с государством. Но махновская армия не анархистская армия. Махновская армия представляет собою сплетение революционной преданности, отваги, самопожертвования с предрассудками среднего деревенского жителя. …Твердо зная ближайшую непосредственную задачу – бить буржуев и гнать насильников—властителей, повстанцы—махновцы имеют, однако, весьма смутное представление об анархическом идеале». Поэтому совещание конфедерации «Набат» напоминало своим сторонникам: нельзя смешивать махновское движение с анархистским движением, тем более подменять одно другим. Ставилась задача «из наиболее сознательной части повстанцев—махновцев сделать передовой идейный анархистский авангард»[760].

Объективную оценку отношений анархизма и махновщины дал П. Аршинов. По его свидетельству, махновщина зародилась и развивалась самостоятельно, без воздействия со стороны анархических организаций. Анархисты вошли в движение с громадным опозданием, когда социальное строительство было прервано боевыми действиями. Анархисты оказались в обстановке военных действий. Аршинов сожалел о нераскрытом потенциале анархизма, который, по его мнению, являлся единственным мировоззрением, на который могла опереться махновщина в борьбе с большевизмом[761]. Примечательно также мнение по поводу влияния анархизма на махновщину, высказанное анархистом Д. И. Поповым: попытки как партии, так и различных анархических групп предпринимались неоднократно, но успехом не пользовались. Попов аргументировал собственную оценку: «Приходится, констатируя неподготовленность трудовых масс, сказать, что анархическое строительство массовое невозможно, а, следовательно, и попытка затеять сейчас кампанию в массах за ломку существующего государственного коммунистического аппарата Советской власти была бы попыткой в высшей степени необдуманной и, несомненно, в ущерб интересам революции. Предположим, что за короткий срок в какой—то степени и удалось бы разрушить государственный аппарат, но, несомненно, создать взамен его не удалось бы абсолютно ничего. Отсюда – короткий отдых, предназначенный для укрепления революционных сил, данной борьбой и ломкой вконец бы обессилил и расшатал и без того измученный организм революции. Разрушив хотя и существующее с большими недостатками государственное коммунистическое строительство, мы бы остались у разбитого корыта: неспособные ни к малейшему отпору наступающей реакции. Следовательно, для меня, как для анархиста—коммуниста, в принципе идейно отвергающего государственность, наименьшим все—таки злом является не разрушение в данный момент государственного аппарата власти, а его сохранение, поскольку он является единственным аппаратом налаживания и усиления в данный момент революционной мощи крестьян и рабочих»[762].

Махновский анархистский реввоенсовет устраивал митинги, пытаясь разъяснить основы анархистского учения, издавал газеты—листовки с бунтарскими названиями «Набат», «Путь к свободе», «Вольный повстанец», содержание которых переполнялось анархистской демагогией. Кто читал анархистские издания? Неграмотная крестьянская масса? Властных полномочий реввоенсовет не имел. Штаб Махно держал его в «ежовых рукавицах». Группа махновской армии Крымского направления решением начальника корпуса организовала даже собственный реввоенсовет, не подчинявшийся Волину. Показательно следующее событие. 20 ноября 1919 г. на совместном заседании Военно—революционного Совета и командования Повстанческой армией махновцев председатель ревовенсовета Волин в ответе на заявление Махно, что «Совет ничего не делает», заявил: Совет напрягает все свои усилия, но с ним не считаются, в результате решения реввоенсовета остаются лишь на бумаге – постановления и предписания совета не выполняются. Командарм, сокрушался Волин, редко бывал на заседаниях реввоенсовета. Волин обращался к Махно с просьбой издать по армии специальный приказ, в котором потребовать от командиров выполнения всех постановлений возглавляемого Волиным реввоенсовета. Попытка реввоенсовета вмешаться в дела махновской контрразведки получила немедленный отпор со стороны начальника контрразведки: «Мы над собой никаких комиссий не признаем. Мы работаем так, как показывает нам необходимое для блага трудящихся». Даже рассмотрение вопросов санитарной комиссии закончилось постановлением: просить батько Махно, чтобы выполнил данное обещание в отношении санитарной комиссии[763].

Анархистские комиссары Махно сформулировали необходимость проведения так называемой «добровольной мобилизации» – яркое свидетельство того, как анархистская догма расходилась с реальной жизнью. Термин «мобилизация» подразумевает принудительный призыв в армию населения с суровым наказанием за уклонение. Но в теории анархисты были против принуждения. Вот и придумали нечто вроде развития анархизма через подобное словосочетание. Первоначально в феврале 1919 г. 2—й съезд Гуляй—Польского районного съезда фронтовиков, Советов, отделов и подотделов военно—революционного штаба района объявил обязательную всеобщую мобилизацию. Трактовка резолюции по данному вопросу вызывает недоумение: мобилизация определялась, с одной стороны, как непринудительная – отвергающая принцип давления сверху насилием и приказами, но, с другой стороны, как обязательная: каждому крестьянину, способному носить оружие, предлагалось самому осознать свой долг по защите интересов всего трудящегося народа и пойти в ряды повстанцев[764].

Съезд крестьян, рабочих и повстанцев революционной повстанческой армии в Александровске 28 октября – 2 ноября 1919 г. принял решение о «добровольной мобилизации» в махновскую армию. Резолюция по вопросу об организации военных повстанческих сил устанавливала проведение на территории, освобожденной повстанческой армией (махновцами), добровольно—уравнительной мобилизации мужчин возрастной категории за 30 лет – с 19 до 48 лет. Формирование производилось по территориальному принципу – по селам, волостям и уездам. Специальная инструкция по формированию революционной добровольно—повстанческой армии из трудящихся разъясняла, что «все население мужского пола, начиная с 19 до 48—летнего возраста включительно, согласно добровольно—уравнительной мобилизации и с согласия каждого на то, что он идет добровольно в ряды Повстанческой армии для защиты интересов трудящихся масс от капитала, берется на учет и разбивается на следующие отдельные категории: а) от 19 до 28 лет включительно; б) от 29 до 38 лет; в) от 38 до 48 лет». Учет каждой отдельной категории разделялся по военной специальности: пехота, кавалерия, артиллерия, инженерные части, из которых в проводилось формирование Повстанческой армии в боевые единицы: отделения, взводы, роты и т. д. Выборы командиров подлежали ограничению – до полка включительно. Выполнение инструкции возлагалось на местные военные отделы волостных Советов, в случае их отсутствия – на волостные Советы. Командиры крупных соединений – бригад, дивизий, корпусов – назначались штабом армии и военно—революционным советом. Для установления «стальной товарищеской дисциплины» в рядах Повстанческой армии требовалось создать товарищеские суды[765]. Конечно, создание «товарищеских судов» в военной армии, в условиях Гражданской войны – сам по себе нонсенс. Для этой цели создаются другие органы – военные и военно—полевые суды, трибуналы. Анархии «вольной безвластной армии» в махновщине не существовало. Анархистская «выборность командного состава» не могла заменить принцип назначения и единоначалия: командиров частей и подразделений (не только крупных соединений, как было записано в приведенной инструкции) назначал сам Махно или его приближенные.

В соответствие с доктриной анархизма, отрицавшей власть государства, носители теории не должны были признавать обязательные государственные атрибуты – вооруженные и полицейские силы. Но в данном вопросе также анархистская теория столкнулась с противоречием практики: «безвластная» власть Махно устанавливала якобы безвластие силой оружия – винтовка рождала власть. Анархистское отрицание законов порождало произвол. Крестьянское движение находило свое организационное выражение в махновской повстанческой армии. Повстанческая армия Махно сложилась весной 1919 г. Приказы Махно по Революционной повстанческой армии (махновцев) требовали ввести в частях, вполне в анархистском духе «братскую, разумную дисциплину»[766]. В телеграмме от 29 января 1919 г. в адрес советского командования Махно уверял: предприняты самые строжайшие меры по прекращению грабежей, убийств, реквизиций и конфискаций – если совершается где—либо подобное, то только провокаторами[767]. Однако осуждение грабежей не могло их остановить, даже методом показательных расстрелов грабителей—махновцев: привычным явлением стали расстрелы, которые производились махновским воинством, в том числе сам Махно, жестокие расправы, грабежи и конфискации имущества, ужасы махновской контрразведки. Во всех видах «революционного насилия» Махно принимал непосредственное участие.

Черный анархистский флаг[768] над массовым крестьянским движением являлся лишь внешней оболочкой махновщины. Крестьянская вольница с оружием в руках отстаивала независимость родных сел. В условиях Гажданской войны, когда смерть стала восприниматься обыденным делом, крестьяне твердо усвоили простую истину: их атаман против красных с их продразверсткой и против белых с их реквизициями – то и другое воспринималось как грабеж. Поэтому крестьянство поддерживало Махно, который их защищал со своими боевыми отрядами. Основные принципы организации армии, по анархистской умозрительной конструкции, – добровольчество, выборное начало, самодисциплина – в действительности оказались не более чем декоративным фасадом реального построения вооруженного махновского воинства. Революционно—повстанческая армия махновцев в основе своей копировала организацию Красной Армии. Пехота делилась на бригады, полки, батальоны, роты, взводы, отделения; кавалерия состояла из дивизионов, полков, сотен, эскадронов, взводов, отделений; артиллерия имела свои дивизионы, батареи. Махновцы переняли трехчленный состав каждой тактической единицы. Неисполнение приказов, нарушение дисциплины, по уставным требованиям, каралось вплоть до расстрела на месте[769]. В махновской армии, как и в Красной, были штабы, реввоенсовет, политотдел (который носил наименование культпросвета), политотделы в подразделениях, институт комиссаров, разведка и контрразведка. Приказ №2 по Повстанческой армии в октябре 1919 г. требовал ввести в частях строжайшую дисциплину, прекратить самочинную конфискацию лошадей, бричек, грабежи «пресечь в корне». В приказах по подразделениям махновской армии командиры угрожали жестоким наказанием за самовольные реквизиции и контрибуции, пьянство, занятие «гульбой и развратом», насилие и «коварное обращение с мирными жителями»[770].

Один из первых обладателей советского ордена Красного Знамени (по свидетельству его жены Г. А. Кузьменко – других документальных свидетельств не сохранилось), Махно создавал и умело использовал тактику партизанской войны (в том числе против Красной Армии). Командный состав махновской армии состоял из бывших унтер—офицеров царской армии с хорошей боевой подготовкой и накопленным опытом партизанской войны в годы повстанческого движения[771]. Установленный штабом повстанческой армии регламент штабной работы проявился в тактической четкости и разработанности организации военных действий махновского штаба и командиров частей, основанных на информации, полученной из агентурных данных. Разведка махновцев была четко отлажена: приказы штаба основывались на точных агентурных сведениях, добываемых с помощью населения: отслеживалось передвижение и прибытие советских воинских частей (с указанием конкретной части, цели прибытия, маршруты движения). Отметим, что советское военное руководство высоко оценивало результаты разведки Махно не только в селениях, но и на уровне уездов, волостей[772].

Недостаток воинского порядка и сил восполняли подвижность, стремительность, неожиданность и смелость действий. Для переброски пехоты, пулеметов, боеприпасов применялись тачанки – именно махновцам принадлежит приоритет использования тачанки (легкие рессорные экипажи) для стремительной транспортировки пехоты и пулеметов[773]. Быстрота передвижения достигалась за счет замены лошадей у местного населения. Махно требовал в обмен на свежих лошадей отдавать утомленных, а также расчитываться деньгами. Переход едва ли не в сотню верст за сутки был для них не редкость. Махно и его штаб долгое время были неуловимы. Оружие, боеприпасы и снаряжение пополнялось из числа трофеев. Потери личного состава махновцев восполнялись новым молодым пополнением. Махно изобрел гибкие тактические схемы. Оставив небольшой отряд для приманки, он мог быстро отступить, стараясь заманить противника, а затем быстро и незаметно зайти ему ему в тыл и во фланги. В результате противник терпел поражения от подобных неожиданных и стремительных рейдов, ударов с тыла. Другой тактический прием партизанской тактики заключался в следующем: в окружении махновцы распылялись на мелкие группы, просачивались сквозь кольцо окружения и затем снова соединялись, чтобы ударить с тыла. При необходимости группы махновцев уходили в разные стороны, сбивая врага с толку. Махновские партизанские отряды растворялись в степных просторах, зарывая оружие в землю, превращались в мирных селян. В дальнейшем по условленному сигналу они опять соединялись в организованном порядке в единую боевую силу.

Масштабная ликвидация махновщины началась сразу после победы советских войск над Врангелем. Последний – третий по счету – временный союз Советской власти с Махно, обусловленный совместной борьбой с Белым движением, был разорван сразу после окончания боев на Крымском полуострове. Советское военное командование нарушило военно—политическое соглашение между правительством УССР и Революционной повстанческой армией Украины (махновцев), заключенное 2 октября 1920 г.: в соответствии с этим соглашением махновская армия входила в состав вооруженных сил Советской Республики как партизанская, с сохранением установленного распорядка, «не проводя основ и начал регулярных частей Красной Армии»[774]. 23 ноября 1920 г. Реввоенсовет Южного фронта отдал приказ командованию Повстанческой армии махновцев: немедленно приступить к преобразованию партизанских повстанческих частей в регулярные воинские соединения Красной Армии. Судьба данного приказа была предопределена изначально: на подобный шаг махновцы не пойдут. РВС фронта (Фрунзе, Смилга) явно превысили свои полномочия. На следующий день М. Фрунзе в своем приказе объявил: «С махновщиной надо покончить в три счета»[775]. 26 ноября 1920 г. приказом РВС Южного фронта Махно и все его отряды объявлялись врагами Советской Республики[776]. Командир Крымской группой войск махновцев С. Каретников 24 ноября был вызван в штаб Фрунзе якобы на военное совещание, арестован и 28 ноября расстрелян. Аналогичная участь постигла начальника полевого штаба махновцев в Крыму П. Гавриленко. Представитель махновцев при штабе Южного фронта в Харькове А. Буданов был арестован ЧК в ночь с 25 на 26 ноября, в конце ноября расстрелян.

Против махновцев была развернута мощная пропагандистская война, в которой использовались провокационные средства. В частности, активно эксплуатировался созданный миф о тайном союзе Махно с белогвардейскими генералами[777]. Население Украины возбуждалось настойчивыми сообщениями о регулярных захватах махновцами железнодорожных продовольственных составов для рабочих Донбасса[778]. 10 октября 1920 г. в воззвании председателя РВСР Л. Д. Троцкого «Что означает переход Махно на сторону Советской власти?» утверждался новый миф: махновщина «по недомыслию» опиралась непосредственно на кулацкие верхи деревни[779]. Автор не обращал внимание на явное противоречие данного утверждения его же собственному заявлению в статье «Махновщина» в 1919 г. об анархистской природе махновщины: ведь кулак для анархокоммуниста воспринимался не иначе, как враг трудящихся. Поэтому попытка Троцкого объединить в одном социальном явлении – махновщине – непримиримые стороны представляется не просто ошибочной – скорее провокационной: квалифицированный теоретик Троцкий не мог не понимать элементарных теоретических нюансов. Другое дело, подобные упражнения в знаниях не интересовали неграмотную крестьянскую массу. Для народа более понятными были их собственные жизненные наблюдения, когда кулаки безуспешно пытались уничтожить Махно силами добровольческих отрядов.

Едва закончилась крымская кампания, как Советская власть на Украине развернула борьбу с явлением, которое в то время называлось термином «бандитизм». Детальный порядок ее ведения регламентировался специальным документом – «Краткой инструкцией по борьбе с бандитизмом на Украине», которую утвердили председатель СНК Украины Х. Раковский, командующий всеми вооруженными силами Украины М. Фрунзе, секретарь ЦК КПУ В. Молотов в г. Харькове 8 декабря 1920 г. Согласно данной инструкции, все виды вооружения и воинского снаряжения подлежали изъятию у населения. Поскольку приказы о сдаче всего оружия, как правило, цели не достигали, предлагалось, пользуясь сведениями особых отделов, устанавливать точно количество оружия, подлежащего к сдаче. При назначении планового количества, подлежащего выдаче, рекомендовалось «не зарываться» и указывать действительно возможное к исполнению, но требование доводить до конца, не останавливаясь перед расстрелом заложников, взятых в качестве обеспечения успешного сбора оружия. С целью максимального сбора оружия разрешалось одновременно с данной операцией устанавливать контрибуцию для местного населения: лошадь, корову или свинью за несданную винтовку, например. Контрибуцию можно было заменить оружием. В случае обнаружения не сданного при обыске оружия, независимо от того, выполнен ли наряд на винтовки полностью или нет, виновные в сокрытии подлежали расстрелу. С учетом особой важности транспортных путей и средств связи вводились предупредительно—карательные меры в пятнадцативерстной полосе по обе стороны железнодорожной линии или телеграфной магистрали: возложение на местное население ответственности за взрыв мостов, порчу пути или паровозов, взятие заложников. В районах и местностях, наиболее охваченных бандитизмом, на местное население возлагалась ответственность в виде круговой поруки за какое бы то ни было волнение или выступление против Советской власти. В подобных случаях взятые заложники или часть связанных круговой порукой мирных жителей отвечали «головой за гибель агентов советской власти или лиц, стоящих под ее защитой». Аналогичная ответственность возлагалась за несвоевременное предупреждение о появлении в данном районе банд, уходе в банды односельчан или в случае, если в данном селе укрывался бандит или подозрительные лица без определенных занятий, особенно неместного происхождения.

В случае проявления враждебности населения в какой—либо местности в отношении Советской власти, укрывательства или невыдачи бандитов и повстанцев для местного населения устанавливались различные наказания: контрибуция продуктами и продовольствием; контрибуция предметами обмундирования (белье, теплая одежда, сапоги, подушки, одеяла и т.п.); выселение и «изъятие» семейств главарей и зачинщиков восстаний с конфискацией всего их имущества и передачей последнего бедноте; в определенных случаях уничтожение (поджог или разрушение) домов бандитов. При этом специально оговаривалась недопустимость сжигания или уничтожения артиллерией «вне боя» селений целиком или отдельных кварталов[780]. Последнее запрещение уничтожения сел и деревень объяснялось чрезмерным расточительством потенциальной собственности и имущества. Текст приведенной инструкции местами пересыпался акцентированными ссылками на кулаков, «кулацкое население», «кулацкие слои», однако подобные классовые акценты не могли заслонить совершенно определенную антинародную направленность данного документа.

В ликвидации махновщины использовались те же военно—карательные методы, которые апробировались на образовавшемся в первой половине 1921 г. «внутреннем фронте» в борьбе с другими крупными очагами крестьянского повстанчества, особенно антоновщиной и Западно—Сибирским восстанием. Тактика борьбы с партизанскими методами махновцев включала в себя изолирование повстанцев от основных баз и опорных пунктов – в повстанческих районах были расставлены постоянные гарнизоны из состава регулярных войск, преимущественно кавалерийские. Для этого специально определялись «бандитские очаги» – села объявлялись «контрреволюционными гнездами», из которых выселялись подозреваемые в связях с махновцами, их имущество конфисковывалось. Под охраной гарнизонов создавался советский аппарат на местах, формировались отряды самообороны[781]. Против повстанцев использовались бронепоезда, броневики, аэропланы, производившие разведку, бомбежку и обстрел. На предполагаемых маршрутах движения махновцев устанавливались сильные заслоны. Беспрерывное изматывающее преследование махновских отрядов обеспечивали маневренные отряды и особые кавалерийские летучие отряды при гарнизонах, в состав летучих отрядов входили подготовленные и проверенные чекисты—разведчики. Специальные органы занимались организацией агентурной сети среди населения. Перед особыми отделами и органами ВЧК были поставлены четкие задачи: выявление действующих руководителей банд, место их пребывания, лиц, их укрывающих и способы вылавливания или уничтожения; определение количества рядовых участников банд, их вооружение, расположение штабов, возможности разложения и ликвидации; политическое состояние деревенского населения, его отношение к действующим бандам, количество оружия у населения; оперативные мероприятия по устранению и ликвидации главарей; введение осведомителей в состав советских органов – волисполкомы и волревкомы – для выявления проникших в них бандитских элементов и ликвидации их[782]. Производилась также чистка красноармейских частей от промахновских настроений – над этим работали специальные армейские комиссии.

По личному настоянию председателя ВЧК Ф. Дзержинского Оргбюро ЦК РКП (б) обсуждало вопрос о награждении отличившихся красноармейцев в боях с махновцами – для этой цели выделялась большая партия подарков, в том числе из фондов Гохрана: серебряные портсигары, металлические и серебряные часы, цепочки, шашки, кинжалы[783]. В циркулярной телеграмме всем губчека и особым отделам от 30 марта 1921 г. Дзержинский требовал усилить в деревнях вербовку агентов в крестьянской среде, ускорить ликвидацию главарей, «не останавливаясь перед наградами, ни денежными, ни материальными»[784]. По инициативе Дзержинского формировались специальные отряды ВЧК для борьбы с махновцами[785] (говоря на современном языке – спецназ).

Приказ командующего всеми вооруженными силами на Украине и уполномоченного РВС Республики М. Фрунзе 6 апреля 1921 г. ввел в действие «Инструкцию о заложниках», утвержденную Центральной комиссией по борьбе с бандитизмом при СНК Украины. В соответствии с установками данного документа в каждом отдельном случае перед взятием заложников объявлялся конкретный срок, в течение которого должны быть выполнены предъявленные населению требования, причем широко оповещалось, что в случае невыполнения установленных требований ответственность возлагалась на все население местности. Заложники должны определяться из числа родственников бандитов, лиц, заподозренных в соучастии и сочувствии бандитам и повстанцам. После взятия заложников населению на месте объявлялось, что лишь по мере выполнения предъявленных населению требований, в течение определенного срока заложники будут освобождаться. В то же время местное население оповещалось руководителями операции о следующем: заложники содержались в губернском городе, чтобы в случае проявления в дальнейшем бандитизма в данной местности, ухода жителей к повстанцам и восстаний они подлежали расстрелу. Данной инструкцией были обязаны руководствоваться все советские войска, направленные на борьбу с бандитизмом[786].

С целью ликвидации повстанчества использовалось объявление амнистии в отношении добровольно вернувшихся бандитов и партизан. Местные советские органы принимали постановления: раскаявшиеся бандиты и партизаны имели возможность получить обратно свои прежние земельные наделы[787]. Для махновцев устанавливалась амнистия в связи с 4—й годовщиной Октября, позднее срок амнистии был продлен постановлением ЦИКа Украины до 15 мая 1922 г. V Всеукраинский съезд Советов принял закон об амнистии. Воззвание бывших атаманов «К повстанцам—махновцам» призывало добровольно сложить оружие[788]. Амнистия по всей Советской Республике объявлялась в связи с 5—й годовщиной Октябрьской революции. Переход к нэпу значительно подорвал основы повстанческого движения.

Резюмируя изложенное, необходимо подчеркнуть, что махновщина олицетворяла крестьянское движение за справедливость, направленное на решение наболевших общественные вопросов – освобождение трудящихся, создание жизненного устройства без произвола властей. Махновское движение возникло и развивалось как самостоятельное крестьянское движение с осознанными целями. Нестор Махно был выразителем крестьянских настроений. Для характеристики социального состава махновского воинства В книге приведена характеристика основной группы командного состава махновцев, входивших в число ближайших сподвижников Махно. Махновские командиры, игравшие заметную роль в крестьянском движении, являлись выходцами из бедноты, имели в основном образование не выше начального. Махновская армия в значительной степени состояла из бедняцкой молодежи, верившей в идеал уравнительного социализма.

Миф об анархистской природе махновщины, опоре крестьянского движения на кулацкие верхи деревни, авторство которого принадлежит Л. Д. Троцкому, был создан, чтобы заслонить народное содержание крестьянского движения. Пропагандистская попытка Троцкого объединить в одном социальном явлении – махновщине – непримиримые стороны (анархокоммунизм и его врага – кулачество) представляется провокационной. Анархистская умозрительная теория, как идеология радикального революционного толка, оказалась далекой от подлинных интересов трудящихся. Поэтому безосновательно выпячивание анархистской оболочки махновщины, определение типологии данного массового крестьянского движения в качестве анархистского. Несоответствие анархических идей с их реальным воплощением проявилось в том, что анархические мечты и идеалы разбивались от столкновения с жизненными реалиями.

3.3. Крестьянские восстания в Сибири

Крестьянские восстания в Сибири в 1920 г. Освободившиеся от колчаковской власти сибирские губернии незамедлительно были обложены продразверсткой. По заданию центра, Сибирь должна была в 1920 г. выполнить огромный план продразверстки в размере 114 млн пудов хлеба. Сибирское крестьянство воспринималось высшим советским руководством в большинстве своем как зажиточное, предполагалось изъять из Сибири хлеб, накопившийся за несколько послереволюционных лет, значительная часть которого была необмолоченной. Поэтому ставилась задача: заставить крестьянство произвести обмолот зерна из нескольких урожаев и обеспечить его сбор и поставку в центральную Россию. Председатель Сибревкома И. Н. Смирнов на заседании Сибирского бюро ЦК РКП (б) 11 мая 1920 г. высказал сомнение по поводу возможности выполнения директивы центра: «У меня создается впечатление, что правильного аппарата продовольствия у нас нет, еще до сих пор не выяснено, сколько хлеба может дать Сибирь России, и не было об этом заявлено в Москве. Одной вооруженной силой хлеба не возьмешь. Необходимо взамен хлеба дать крестьянам и железа, и мануфактуру, и спичек, и соли…»[789].

Однако в конце мая 1920 г. советское руководство Сибири начало кампанию насильственной продразверстки. 28 мая 1920 г. в адрес всех ревкомов и продкомов Сибири была направлена телеграмма за подписью Смирнова, а также Помглавкома по Сибири Шорина и председателя Сибирского продкома Когановича. В ней констатировалось «недопустимое» состояние заготовок хлеба и продовольствия в губерниях Сибири. Советское руководство Сибири, руководствуясь указаниями центра, требовало «в порядке боевого приказа» от губпродкомиссаров под личную ответственность закончить выполнение хлебной разверстки к 1 августа 1920 г.: к 20 июня предписывалось выполнить 60% плана продразверстки, к 1 июля – 80%. Губпродкомиссарам предоставлялось право «в порядке боевого приказа» возлагать личную ответственность за своевременную ссыпку зерна на председателей волревкомов и волисполкомов – за невыполнение приказа виновные подлежали заключению в концентрационные лагеря[790]. На следующий день, 29 мая губпродкомиссарам была направлена директива зампредседателя Сибпродкома Дронина Г. Е., основу которой составляла установка на силовые методы: «без малейшего промедления стать на путь решительных действий по принуждению населения к выполнению разверсток силой государственного воздействия». Требовалось «строго, без колебаний» применять декрет ВЦИК от 9 мая 1918 г. «О предоставлении народному комиссару продовольствия чрезвычайных полномочий…», включительно до конфискации имущества[791].

Председатель Сибпродкома П. К. Коганович в июне 1920 г. заявил: метод «самотека», то есть добровольной сдачи хлеба провалился. С июня началось проведение разверстки. Продкомиссар Сибири, ссылаясь на опыт центральной России, предупреждал: «при производстве разверстки ни в коем случае нельзя рассчитывать на добровольное выполнение разверстки». Констатируя «почти единодушное противодействие продразверстке, пока пассивное», Коганович сформулировал собственную своеобразную интерпретацию организации продовольственной диктатуры в Сибири: «Не продовольственную диктатуру приспособлять к обстоятельствам, а обстоятельства приспособлять к продовольственной диктатуре»[792]. Разверстка, в понимании продкомиссара Сибири, воспринималась «в качестве обязательной повинности с применением мер принуждения». В докладной записке в Сибревком Коганович сетовал на нехватку рабочей и военной силы для проведения продразверстки: вместо 9 тыс. рабочей силы продорганы имели 1692 человек, вместо 11 тыс. вооруженной силы продорганы располагали 3836[793]. Получается любопытная ситуация, олицетворяющая механизм политики военного коммунизма: для проведения продовольственной кампании вооруженной силы требовалось больше, чем рабочей, штыков в наличии оказалось более чем вдвое больше, чем рабочих рук. Основой политики военного коммунизма являлось насилие. В этой связи характерен приказ Томского ревкома и губпродкома от 19 июня 1920 г., в соответствии с которым волисполкомы обязывались немедленно принять меры к обмолоту зерна посредством принуждения к работе самих владельцев хлеба. Невыполнение разверстки к 1 августа квалифицировалось как «сознательный саботаж», за что волисполкомы подлежали аресту и суду ревтрибунала[794].

Несмотря на угрожающие директивы органов власти, к концу июня 1920 г. выполнение продразверстки в Сибири оказалось провальным: из плановых 114 млн пудов хлеба было собрано лишь 15 млн пудов. По данным на 10 июля, в Сибири было заготовлено 28% плана[795]. Действия органов Советской власти, которую сибирское крестьянство воспринимало как народную и активно поддержало в борьбе с Колчаком, оказались для многих крестьян, включая красных партизан, неожиданными. Насильственные методы продорганов вызвали недовольство и возмущение в крестьянской среде. На заседании Сибирского бюро ЦК РКП (б) 9 июля 1920 г. Смирнов констатировал: «отношение крестьян к нам недоброжелательное и даже враждебное. Вызвано это главным образом тем, что мы у крестьян берем все, а им ничего не даем. Некоторые губпродкомиссары своими приказами способствуют возникновению восстаний. Необходимо поставить их на место». Одновременно выдвигалось требование применять высшую меру наказания по отношению к восставшим крестьянам, реквизировать их хлеб и имущество[796]. В тот же день, 9 июля 1920 г., в телеграмме Смирнова в адрес Ленина сообщалось: половина Алтайской и Томской губерний охвачены восстанием[797]. Установка Смирнова в отношении повстанцев нашла отражение в приказе Сибревкома Алтайскому и Томскому губревкомам от 12 июля: «Крестьяне сел, примкнувших к изменникам, обязаны немедленно и безоговорочно выполнить полагающуюся по закону разверстку… Вся работа по обмолоту, ссыпке и подвозу хлеба возлагается на восставшие села. С неисполняющими этого приказа будет поступлено без всякой пощады, как с явными изменниками»[798]. Сибпродком в конце августа 1920 г. докладывал Смирнову и Шорину: разверстка на 1920/1921 г. чревата «крупными осложнениями» в Омской, Томской, Алтайской и Семипалатинской губерниях, угрозой срыва всей продовольственной кампании. В пределах указанных четырех губерний Сибпродком требовал «расположить 3 дивизии хорошо вооруженных и дисциплинированных войск как опору в продработе и ликвидации вспышек»[799]. Тюменская губерния в данном перечне даже не называлась.

Примечательно, что советское руководство Сибири категорически отрицало какое—либо руководство повстанческим движением со стороны эсеров. По информации председателя Сибревкома Смирнова, изложенной в докладе Ленину, специальное расследование показало, что в восстаниях лета—осени 1920 г. в Сибири социалисты—революционеры, как организация, участия не принимали, лишь отдельные эсеры «вовлекались в движение»[800]. На заседании Енисейского губкома 18 октября 1920 г. Смирнов высказал аналогичную позицию: эсеры в силу разгрома их организационного центра не представляют реальной силы. Если будут восстания, – предсказывал руководитель большевиков Сибири, – они будут носить стихийный характер[801]. Соответствующая интерпретация позиции руководителя Сибревкома нашла выражение в резолюции Енисейского губкома РКП (б) от 25 октября 1920 г.: «Единственные претенденты на роль крестьянских вождей – эсеры – являются совершенно разгромленными организациями, загнанными в безвыходный тупик идеологически. Нет оснований предполагать возможность серьезных попыток эсеров взятия в руки инициативы антисоветских выступлений. Это необходимо признать и, исходя из этого положения, строить нашу работу»[802]. Органы ВЧК отслеживали поведение представителей небольшевистских партий. В начале июля 1920 г. были проведены чекистами широкомасштабные аресты эсеров в Барнауле, Бийске. В сводке Семипалатинской губчека за 1—15 июля 1920 г. сообщалось: за организацией эсеров ведется усиленное наблюдение[803].

Лидерами протестного крестьянского движения, направленного против политики военного коммунизма, являлись авторитетные в крестьянской среде бывшие партизанские командиры, отличившиеся в борьбе с Колчаком. Заметным протестным крестьянским явлением в Алтайской губернии в 1920 г. стала роговщина, названная таким образом по имени Григория Рогова – крестьяна села Жуланиха Мариинской волости Барнаульского уезда. 1 мая в Жуланихе он поднял восстание. Поводом стало мероприятие по перезахоронению партизан, погибших от рук белогвардейцев – в Жуланиху собралось около тысячи бывших партизан из окрестных сел и деревень. Участие в руководстве повстанцами соратников Рогова по партизанской борьбе – анархистов И. Новоселова, П. Леонова, Е. Возилкина, Ф. Габова – наложило своеобразный отпечаток на крестьянское движение с чертами махновщины. В сообщениях советского военного командования повстанцы нередко именовались «черными».

Важной особенностью крестьянских восстаний в Алтайской губернии, объяснявших ожесточенность сопротивления повстанцев, являлся фактор их зарождения и развития в прежних центрах антиколчаковской партизанской борьбы, в частности, в Барнаульском и Славгородском уездах, – там, где прежде успешно действовали отряды Западно—Сибирской крестьянско—рабочей партизанской армии под командованием Е. М. Мамонтова. Так, село Солоновка Покровской волости Славгородского уезда во время антиколчаковской партизанской борьбы являлось столицей партизанской армии Мамонтова и было сильно укреплено. Среди бывших командиров партизан, недовольных политикой Советского государства, выделялись Никита Кожин и Филипп Плотников – бывшие командир и комиссар 1—го Алтайского полка в партизанской армии Мамонтова. В мае 1920 г. Плотников начал вооруженную борьбу против большевистской власти. В середине июня его отряд насчитывал 500—600 бойцов. В июне 1920 г. повстанческое движение охватило район западнее железной дороги Барнаул—Семипалатинск. Из Боровской волости Барнаульского уезда восстание перекинулось к юго—западу и востоку, угрожая перерезать железную дорогу. В Славгородском уезде повстанцами контролировались Михайловская, Ключевская, Каипская, Покровская, Родинская, Вознесенская волости. В селе Михайловское Славгородского уезда образовался штаб крестьянской повстанческой армии. 3 июля повстанческий штаб объявил мобилизацию мужчин[804]. Создавались районные штабы, объявлявшие мобилизации. Созвав набатом народ, повстанцы объявляли мобилизацию мужчин от 18 до 45 лет. По оперативным сводкам советского командовния, среди повстанцев было много людей «бедней бедных»[805]. Местное население проявляло сочувственное отношение к повстанцам, оказывало им помощь и поддержку.

В начале июля районный штаб повстанцев в селе Волчиха Волчанской волости Славгородского уезда выступил с воззванием к населению: «Коммунисты не считались с голосом трудового народа, не считались с интересами его. Коммунисты, не сообразуясь с наличностью у крестьян хлеба и скота, сделали далеко не справедливую разверстку. Сибирь не хочет заморить голодом родную ей Россию. Сибирь даст все, что может, для голодной России, а также и для борьбы с русской и иностранной буржуазией. Сибирский народ говорит: „Нет места насилию и гнету“. Он встал не против народной власти, а против насилия. Лозунг повстанцев: „Да здравствует свобода, равенство, братство и любовь. Да здравствуют Советы. Долой коммунистов и нет места капиталу“. Под этим лозунгом вспыхнуло восстание под Семипалатинском и мощной волной докатилось до нас». 8 июля в приказе командира Волчихинского полка повстанцев был объявлен лозунг: «Да здравствует Советская власть и полная свобода – долой коммуна»[806]. Боевой костяк повстанцев составляли мобилизованные в Красную Армию дезертиры, в подавляющей части бывшие партизаны. Примечательна следующая тенденция: дезертиры, у которых были семьи и крепкие хозяйства, в конечном счете добровольно являлись с повинной в органы Советской власти, поскольку боялись репрессий. Продолжали скрываться или вступали на путь активной борьбы с властью, как правило, бессемейные и неимущие. В числе последних был бывший партизан, бедняк З. И. Зыков – один из руководителей повстанцев Боровской волости Барнаульского уезда. Командиром отряда повстанцев в Барнаульском уезде был также Иван Смолин – участник партизанской борьбы против Колчака, дезертир Красной Армии[807].

Советское военное командование бросило на подавление повстанцев регулярные части 26—й стрелковой дивизии. Командование сводного отряда Алтайской губчека издало 9 июля приказ волостным и сельским Советам в районах, охваченных восстанием: в двухдневный срок представить список всех дезертиров, чтобы применить к ним «самое суровое наказание», вплоть до расстрела, а их имущество и имущество их родственников конфисковать. Селения, в которых могли быть обнаружены дезертиры, подлежали наказанию в виде большой контрибуции, волостные и сельские Советы предавались суду. На сельские общества возлагалась круговая ответственность за появление дезертиров на их территории[808]. Приказом представителя ВЧК по Сибири Павлуновского военно—полевому трибуналу при отряде особого назначения Н. И. Корицкого, созданного в начале июля для подавления восстания в волостях Славгородского уезда, были присвоены права губчека. Сотрудники особых отделов, военно—революционных трибуналов карательных частей осуществляли массовые репрессии: арестовывали жителей и местных советских работников, проводили суды, расстрелы и конфискации имущества[809].

Одновременно началась пропагандистская кампания против повстанцев. С целью опорочить Плотникова и Кожина Алтайский губком РКП (б) и губревком в воззвании к крестьянам в июне 1920 г. объявили Плотникова бывшим колчаковцем и правым эсером. Объявлялось, что Плотников и Кожин подняли восстание против Советской власти. Якобы они призывали ликвидировать Советы, поскольку последние хотят взять у крестьян хлеб, вместо них создать управы, думы, Крестьянский союз, Земский собор[810]. Составители советской фальшивки прекрасно знали, что это неправда. В оперативных сводках советского командования сообщалось, что семья Плотникова «имущественного состояния почти совсем не имеет». Бывший комиссар партизанского полка Филипп Плотников объявил борьбу под лозунгом: «Долой насилие коммунистов. Да здравствует власть всех трудящихся. Да здравствует советская крестьянская власть». В разведывательной сводке штаба 26—й стрелковой дивизии сообщалось, что Плотников с целью агитации один, без сопровождающих, объезжал деревни[811].

Плотников издавал приказы для местного населения, подписываясь как командующий Народной армией или командующий Восточным фронтом. В приказах объявлялись мобилизации в уездах в ряды повстанцев. Сельсоветам запрещалось производить продразверстку и отправку хлеба и продовольствия, за неисполнение данного приказа следовала угроза привлекать виновных к военно—полевому суду. Повстанцы Плотникова возвращали подводы с хлебом, направлявшиеся к станциям, обратно крестьянам. Расстрелами продработников в августе 1920 г. он парализовал деятельность органов власти в Боровской, Дудинской, Парфеновской, Савинской волостях[812]. Повстанцы Плотникова активно действовали до конца октября 1920 г. В бою у деревни Песчаное 20 октября объединенный отряд Плотникова и Смолина был разбит, командиры погибли в бою. Ненависть к повстанческому вождю оказалась настолько велика, что каратели отрубили Плотникову голову и привезли ее в село Боровское на клинке шашки, затем провезли через села Песчаное и Серебренниково[813].

После ликвидации отрядов Плотникова повстанческое движение в Алтайской губернии было подавлено. Население повстанческих районов подвергли массовым репрессиям, включая аресты и расстрелы. В сводке Алтайской губчека в конце октября 1920 г. сообщалось: «Настроение крестьян плохое. Причиной тому, главным образом, разверстка, мобилизация и беспрерывные наряды на подводы и рабочую силу. Бестоварье, расстройство хозяйств, неуясненность крестьянами состояния и возможностей государства создают отрицательное отношение к советвласти… В связи с разверсткой, которая выполняется как боевое задание – с применением репрессий, крестьянство ужасно запугано, чем отнята возможность проявления своей инициативы по отношению к власти»[814]. Крестьянство Алтайской губернии, обескровленное в результате жестокого подавления крестьянского движения, сотрясавшего Алтай в мае – октябре 1920 г., практически не участвовало в Западно—Сибирском восстании 1921 г.

В 1920 г. в Сибири проявился особенный феномен повстанческого движения, нехарактерный для европейской России: народное движение против коммунистической власти объединило интересы крестьянства и казачества Сибири. В результате народного восстания в Сибири (Алтайская и Семипалатинская губернии) была создана Народная повстанческая армия (Крестьянско—казачья армия). В Сибири не было той остроты земельной проблемы, которая поднимала иногородних против казаков на Кубани, на Дону, на Тереке. Бескрайние сибирские просторы (включая земли, отошедшие к современному Казахстану) позволяли наделить землей и удовлетворить насущные интересы всего аграрного населения Сибири – крестьян и казаков.

Крестьяне и казаки в Степном Алтае в июне 1920 г. создали повстанческую Народную армию. В Марзагульско—Волчихинском районе Алтайской губернии в июле 1920 г. среди повстанцев число казаков было незначительно[815]. Одним из отрядов командовал казак Дмитрий Шишкин, впоследствии ставший руководителем всей крестьянской—казачьей армии Степного Алтая – незажиточный уроженец станицы Лебяжьей Сибирского казачьего войска, участник Первой мировой войны, командир казачьей сотни на германском фронте, подъесаул, кавалер двух боевых орденов[816]. В приказе №1 командующего Шишкина по Народной повстанческой армии утверждалось следующее: «Всем, кто идет под знаменем Народной повстанческой армии, объявляется действительное равенство перед законом, свобода слова, собраний, передвижения, занятий. Труд, промыслы, торговля, собственность каждого объявляются неприкосновенными… Да здравствует настоящая, не коммунистическая гражданская свобода»[817]. Однако объяснить народу сочетание «гражданской свободы» и одновременно установленное «право реквизиции» было проблематично.

Народная армия была разбита советскими войсками на Алтае и отступила на запад к Иртышу. Крестьяне надеялись на поддержку восставших сибирских казаков. В начале июля 1920 г. начались волнения крестьян и казаков в Семипалатинской губернии. Восстание, начавшееся в Алексеевской волости Семипалатинского уезда, перекинулось в соседние волости. К восставшим крестьянам присоединились казаки станиц на реке Иртыш северо—западнее Семипалатинска – Долонская, Семиярская[818]. Заполыхал восстанием Бухтарминский край. 8 и 9 июля повстанцы захватили на пристани Лебяжье пароход «Европа» и на пристани Подпуск пароход «Дмитрий Гусихин», сняли с них 851 новобранца, по мобилизации в Красную Армию следовавших в Омск. На подавление Бухтарминского восстания 15 июля советское военное командование бросило регулярные части 13—й кавалерийской дивизии. Советские войска с артиллерией развернули военные действия в повстанческих районах Больше—Владимирской, Сосновской и Алексеевской волостей[819].

Восстание в Нарымском крае быстро распространилось по казачьей линии. Оно началось 15 июля в станице Больше—Нарымская, к 19 июля охватило значительный район – Зыряновское, Черемшанский, Баты, Горное, Сорвенок, Зимовье, пос. Урыльский, Берель. Восстание быстро распространилось по всему Нарымскому и Бухтарминскому краю. В станице Больше—Нарымской находился штаб восстания. В числе организаторов восстания были сотрудники советских органов: сотрудник Семипалатинского губпродкома Загрязнов, уполномоченный Усть—Каменогорского военкомата по закупке лошадей Евсеев, зав. отделами Бухтарминского райпродкома Ананьин и Ушаков, казаки Бычков, Мамонтов. Организованным в станицах казачьим отрядам штабом повстанцев был отдан приказ прервать связь с Усть—Каменогорском, задержать все пароходы, идущие к Семипалатинску. Красные флаги повстанцев и лозунги – «Да здравствует истинная власть народа», «Долой коммунистов, да здравствует советская власть» свидетельствовали о народном характере восстания. Основную массу повстанцев составляли рядовые казаки станиц[820].

Однако Бухтарминский уездный ревком дал в Сибирское бюро ЦК РКП (б) удобную для себя оправдательную оценку мотивов восстания: «Казак захотел быть атаманом и заведовать нагаечным отделением» в отношении крестьян и киргизов. 28 июля восстание было ликвидировано. В докладе Семипалатинского ревкома сообщалось об «исключительной жестокости при подавлении восстания», в том числе в отношении местного населения восставших станиц, а также их соседей. Хозяйства станичников «разорялись до основания». Уцелевшие казаки ушли в горы. В информационных сводках советского командования сообщалось: в Семипалатинском районе настроение казачества враждебное[821]. Особой жестокостью отличались «интернационалисты» – китайцы и мадьяры. В начале августа 1920 г. один из карательных отрядов, в состав которого входили 45 «интернационалистов—мадьяр», в иртышских станицах Павлодарского уезда без суда расстрелял 34 человека[822].

Преимущественно крестьянская по своему составу Народная армия под командованием Д. Шишкина вышла к Иртышу и 21—22 июля 1920 г. вошла в станицы Кривинскую, Подпускную и Лебяжью (родную станицу Шишкина). Казаки указанных станиц добровольно присоединились к шишкинцам практически поголовно. 22 июля повстанцы в районе Лебяжьей захватили пароход «Витязь», шедший по Иртышу из Семипалатинска в Павлодар. Шишкин разместил на нем свой штаб. Продвигаясь от Лебяжьей вниз по Иртышу, повстанцы вошли в Павлодарский уезд и заняли станицы Чернавскую (Черную) и, после боя с павлодарским заслоном, Ямышевскую. Во всех станицах повстанцы проводили мобилизации казаков и формирование из них станичных конных сотен. Именно на Иртыше отряды Шишкина превратились в «Крестьянскую и казачью повстанческую армию». К 28 июля 1920 г. в ее составе было 6 вновь сформированных казачьих сотен: кривинская, подпускная, лебяжья, чернавская, ямышевская и сводная (из казаков других станиц). Общая численность повстанческой армии составляла в это время около 5 тыс. человек, в том числе до 3 тыс. казаков, остальные – крестьяне, а также добровольно присоединившиеся к повстанцам киргизы (казахи)[823]. Слова воззвания штаба Крестьянско—казачьей повстанческой армии от 5 августа 1920 г. были созвучны настроениям казаков: «За советскую власть против коммуны, против грабительской власти насильников – вот за что восстали мы, крестьяне и казаки Семипалатинской области. Довольно крови и насилия, довольно тюрем и расстрелов. За мир, за порядок, за справедливость поднялись мы и с оружием в руках решили или умереть или сбросить ненавистную… коммуну. Кто за то, чтобы русский народ сам правил свою власть, чтобы власть эта была действительно в народных руках, чтобы нашей жизнью и достоянием распоряжались… свои, русские люди, выборные от народа – тот иди в наши ряды. С оружием в руках против коммуны за народную советскую власть»[824].

Советские части особого назначения под командованием Н. И. Корицкого, направленные советским командованием Сибири на ликвидацию восстания, захватили «Витязь» вместе со штабом повстанцев. Но сам Шишкин уцелел, поскольку в это время был с авангардом в Подстепной. Утром 28 июля красноармейцы заняли Лебяжью и Подпускную. Все мужское население казаков названных станиц ушли с повстанцами в сторону Павлодара поголовно – от четырнадцатилетних подростков до стариков[825]. Командир отряда особого назначения Корицкий о ходе боевых действий против повстанцев докладывал лично помощнику главкома вооруженных сил Советской Республики по Сибири В. И. Шорину. В информации сообщалось: псевдоним Шишкина – Казаков – «черный, толстый, невысокого роста, с острой бородкой, средних лет». В захваченном штабе повстанцев находилось красное знамя с изображением трех пик с надписью: «Долой коммуна, долой всякое насилие. Да здравствует власть советов всех трудящихся»[826].

Шишкин с ядром своей армии сумел пробиться из окружения и вернуться в крестьянский Марзагульско—Волчихинский район Алтая, откуда начиналось восстание. К 3 августа 1920 г. у него осталось не более 600 человек, в том числе до 200 сибирских казаков. Повстанцев непрерывно преследовали части двух красных дивизий – 13—й кавалерийской и 26—й стрелковой. 9 августа отступающие повстанцы с боем заняли Змеиногорск. 9 августа 1920 г. штаб повстанцев обратился к гражданам Змеиногорского уезда с воззванием: «Невыносимый гнет коммунистической власти заставил нас взяться за оружие. Мы встали за то, чтобы освободить от насилия и крови, чтобы дать нашей несчастной России мир, порядок и выборную для народа власть… Когда будет сброшена коммуна, выборные от народа соберутся и сами определят, какой порядок, какая власть должна быть в России. Мы боремся только против коммуны, за народные права, завоеванные революцией. Мы хотим права и настоящей гражданской свободы слова, собраний и выборов. Русские люди, давайте же кончим разрушать Россию и начнем строить, давайте заживем настоящей гражданской свободной жизнью без плоти и крови. У нас, взявшихся за дело свержения коммуны, нет оружия, но с нами весь народ, а где народ, там и победа»[827].

В Змеиногорске приказом Шишкина по Крестьянско—казачьей повстанческой армии от 9 августа 1920 г. объявлялась мобилизация всего мужского населения Змеиногорского уезда от 20 до 45—летнего возраста. Первая категория – от 20 до 35 лет – определялась в строевые части, вторая категория – от 35 до 45 лет – в части местной самоохраны. Первой категории мобилизованных предписывалось, организовавшись на местах в воинские единицы – роты и эскадроны, явиться на своих конях и подводах со своим оружием в штаб армии. Вторая категория должна была оставаться на местах для несения гарнизонной службы, организовавшись в роты. В каждом селении требовалось избрать начальника гарнизона, командира охраны и военный комитет из трех лиц. На последний возлагалось решение вопросов мобилизации, реквизиций. Начальник гарнизона являлся председателем военного комитета[828]. Данный приказ повстанцы осуществить не смогли. Под натиском преследующих советских частей они покинули Змеиногорск, пробиваясь в направлении Горного Алтая. Выйдя на Бийскую линию Сибирского войска, повстанцы заняли станицу Верх—Алейскую. Отряд шишкинцев пополнился казаками: в середине августа 1920 г. силы повстанцев состояли из 4—х эскадронов кавалерии, 2—х сотен казаков и 4—х рот пехоты общей численностью до 700 человек при 2—х пулеметах[829]. Дальнейшее отступление проходило по казачьей линии на северо—восток, через казачьи поселки Ключевский, Белорецкий, Андреевский, Тигирецкий, Яровский. Станицу Верх—Алейскую и поселок Ключевский Шишкин сдавал с боем. Он обошел заслоны красных в поселке Тулатинском и станице Чарышской. Вынужденно оставив Бийскую линию, Шишкин ушел в Горный Алтай, затем через горы – в Монголию, Китай. Примечателен факт, подтверждающий народный характер казачье—крестьянского отряда Шишкина: в Китае повстанцы отказались присоединиться к лагерю интернированных белых Оренбургской армии, рассыпались по заимкам. Они сохранили выборный командный состав, не носили погон. Поход Крестьянской и казачьей армии Шишкина с непрерывными боями по территории Сибири, затем передвижение по Монголии и Китаю составило в общей сложности более 2 тыс. км за три месяца! Воспетому в Белом движении «Ледяному походу» по данному показателю далеко до народных сибирских повстанцев!

После подавления восстаний в Алтайской и Семипалатинской губерниях начались репрессии в отношении местного населения. В докладе члена Семипалатинского губревкома А. И. Большакова от 31 августа 1920 г. сообщалось: советскими воинскими частями производились реквизиции и конфискации имущества у населения. Однако представителя ревкома беспокоил не столько произвол в отношении местных жителей, сколько материальный ущерб, нанесенный советскому государству: «Конфискации производятся без всякого плана и, видимо, конфискуемое не сдается и не оберегается, а тратится безрассудно и расхищается, что далеко не в интересах республики. Ведь оставить население голым и имущественно разоренным и в то же время требовать от него выполнения тех или иных неотложных нарядов, естественно, невозможно, ибо население не имеет средств их выполнить, а все, что у населения взято вышеуказанным способом, для нужд республики, безусловно, сдано не будет[830].

Аналогичная озабоченность властей высказывалась в информационной сводке Семипалатинского губревкома от 31 октября 1920 г. Констатировалось, что мужское население в станицах и поселках Больше—Нарымское, Мало—Нарымское, Воронье, Черемшанка, Катон—Карагай, Уруль, Мало—Красноярское и Чистоярское «совсем отсутствует, за исключением нескольких стариков и вернувшихся подростков». Все же остальные мужчины во время июльско—августовских восстаний присоединились к повстанцам, при ликвидации восстаний часть из них была уничтожена, остальные ушли в горы или за границу в Китай. Часть староверов из других селений бежало, бросив свои хозяйства, в том числе маралов, которые были выпущены из специальных садов по киргизским волостям, в особенности по Чингистайской. Население этой волости наполовину сбежало за границу, угнав с собой скот[831]. 2 ноября 1920 г. Бухтарминский уездный ревком докладывал в Наркомат внутренних дел: «Настроение населения неудовлетворительное, так как со дня установления советской власти население не получало никаких продуктов и товаров, между тем первая разверстка почти закончена, а население нуждается во всех необходимых продуктах, как—то: чае, спичках, мыле, не говоря уже о сахаре и масле, – и к тому же уже не имеет ни обуви, ни одежды. В настоящее время приступлено ко второй разверстке, этим вызывается враждебное отношение к советской власти: за первую разверстку было обещано ему и мануфактуры, и кожи, и др. продуктов. Но на самом деле ничего со дня организации советской власти ничего не дано, за очень и очень немногим исключением селений, кои выполнили разверстку на 100%. Но удовлетворение населения материалом для одежды и обуви более чем необходимо, ибо теперь наступили зимние холода, а население большей частью голое и босое»[832].

В июле 1920 г., одновременно с восстаниями в Алтайской и Семипалатинской губерниях, разгоралось Вьюнско—Колыванское восстание в Томской губернии. Колыванское восстание, начавшееся в начале июля, в короткий срок охватило до 10 волостей Ново—Николаевского уезда (Алексеевскую, Дубровинскую, Дупленскую и др.) и несколько соседних волостей Томского уезда. 6 июля 1920 г. повстанцами был захвачен г. Колывань Ново—Николаевского уезда, в котором был создан временный Колыванский окружной исполком, постоянный президиум из 7 представителей волостей и 6 от города. Колыванский Совет объявил населению цель восстания: борьба против коммунизма, но не против Советской власти. Проводилась мобилизация в повстанческую армию в возрасте 18—45 лет. Повстанческий штаб, образованный в селе Вьюны Чаусской волости, 8 июля объявил мобилизацию крестьян по волости и соседним волостям: Кандауровской, Тоя—Монастырской, Баксинской и Шегарской. Обращение Чаусского штаба повстанцев повторило установку Колыванского Совета: борьба с коммунистами, власть остается Советская. Возглавили восстание выходцы из крестьянской среды, такие как Иван Ситников – середняк села Вьюны, командир отряда повстанцев, Игнат Александров – житель села Ново—Тырышкино, руководитель повстанцев Новотырышкинской волости, фельдфебель старой армии[833].

Восстание было быстро и жестоко подавлено. Уже 10 июля советские войска взяли Колывань. Приказ Павлуновского от 9 июля 1920 г. по поводу штурма уездного города отличался особой жестокостью: «если 10 июля до 12 часов дня Колывань не будет взята, начальник отряда, руководящий операциями против Колывани, будет расстрелян…»[834]. Приказ руководства Ново—Николаевского уезда от 10 июля обязал начальников карательных отрядов в качестве репрессивных мер проводить разверстки «боевым темпом» в течение 48 часов, накладывать на села и деревни хлебные контрибуции в размере от 5 тыс. до 100 тыс. пудов, закрывать мельницы и прекращать помол зерна для крестьян[835]. Через неделю, 18 июля 1920 г. Ново—Николаевский исполком совместно с уездной ЧК издали беспрецедентный циркуляр №226: «изъять из всего уезда кулацкий и контрреволюционный элемент в концентрационный лагерь на 6 месяцев, если только против них нет конкретных обвинений… Под определением „кулак“ считать всех бывших торговцев, хлебных скупщиков спекулянтов; крестьян, нанимавших ранее и нанимающих теперь работников для извлечения из них прибыли; не работающих самих, занимающихся в деревне ростовщичеством, сдачей под работу хлеба, скота и др. продуктов; крестьян, имеющих не менее 10 рабочих лошадей и обрабатывающих более 20 десятин земли. Контрреволюционными элементами считать всех беженцев гражданской войны, если за время проживания в данном селе не зарекомендовали себя как преданные советской власти граждане; всех, живущих без определенных занятий или работающих не по своим специальностям; враждебно настроенных, не принимающих охотно участие в советском строительстве; интеллигенцию, середняков, настроенных враждебно к советской власти, если эта враждебность в чем—либо проявилась… Срок на полное проведение в жизнь постановления – 15 августа 1920 года»[836].

Под действие данного одиозного циркуляра попадало практически подавляющее число крестьянского населения уезда, в котором только что было подавлено вооруженное восстание. В отличие от уездной власти, губернская власть это понимала. 22 июля Томский губревком, рассмотрев циркуляр №226, признал его «вредным, непродуманным и практически невыполнимым». Губернский ревком предложил Новониколаевскому горуездному исполкому отменить его. Однако, считая такое решение губернского центра принципиально неправильным, руководители НовоНиколаевского исполкома решили обжаловать его перед Сибревкомом. В данном конфликте руководство Сиббюро ЦК РКП (б) и Сибревкома полностью поддержало Томский губревком и санкционировало отмену циркуляра. Тем не менее за участие в восстании было арестовано и доставлено в Ново—Николаевскую ЧК около 1 тыс. человек[837].

Одним из характерных для Сибири протестных явлений против политики военного коммунизма стала лубковщина в Томской губернии. Петр Кузьмич Лубков считался героем среди сибирских партизан, имел большую популярность в среде сибирского крестьянства. После освобождения губернии от белогвардейских войск Лубков был приговорен ревтрибуналом 5—й армии к условному 5—летнему заключению: ему были предъявлены обвинения в неподчинении командованию Красной Армии, контрреволюционной агитации и попытках поднять антисоветский мятеж. Последнее обвинение полностью не соответствовало фактам. Ядро отряда бывших партизан Лубкова влилось в Красную Армию. Остальные партизаны либо разошлись с оружием по домам, либо остались под командой Лубкова, что являлось нарушением директив Реввоенсовета 5—й армии и послужило поводом для ареста Лубкова в феврале 1920 г. В конце мая по инициативе томских чекистов в Святославку Мало—Песчанской волости Мариинского уезда был направлен отряд с целью ликвидации «заговора» Лубкова. Во время прибытия отряда в деревню Лубков скрылся, местные крестьяне же единодушно заявили, что Лубков, самоотверженно боровшийся полтора года с колчаковцами, полностью поддерживает Советскую власть и занимается хлебопашеством в родной деревне, никаких отрядов не имеет, да это невозможно из—за его нездоровья. 30 июня на заседании Томского губернского бюро РКП (б) слушали его члена Озола К. И. о поездке к Лубкову, после чего партийное и советское руководство губернии назначило его в штаб по мобилизации добровольцев на Южный и Западный фронты. Лубков должен был объехать уезды Томской губернии, чтобы призвать бывших партизан на борьбу с Врангелем и поляками. Предлагалась ему также работа в Омском ревтрибунале. Однако Лубков отказался от должностей, сославшись на нездоровье[838].

1 июля 1920 г. партийное руководство Томской губернии направило Лубкову пространное письмо, в котором говорилось: «…Наша партия считает безусловно недопустимым то ненормальное явление, которое сложилось между Вами и отдельными представителями советской власти. Мы полагаем, что такой человек, который долго боролся в рядах советских партизан, а тем паче их руководитель, каковым являлись Вы, против колчаковщины, не может быть преследуем советской властью. В этом мы еще больше убедились после поездки к Вам тов. Озола, т.к. он доложил нам, что то, что говорилось о Вас как человеке, который затевает борьбу против советов и коммунистов, оказывается неправдой. Думаем, что только неправда, распространяемая против Вас нашими общими врагами, и могла сыграть роль в том, что Вас осудили и что Вас пытались арестовать, и что за Вами устраивали надзор. Далее мы из доклада т. Озола убедились, что Вы и теперь являетесь таким же честным и стойким защитником рабоче—крестьянской власти, власти советов рабочих и крестьян, от нападок на нас со стороны белогвардейщины, кулаков и попов. И это нас обязывает в дальнейшем наладить с Вами товарищеские отношения и совместно с Вами исправить те недоразумения и ошибки, которые были между Вами и советскими учреждениями. Мы полагаем, что дело, по которому Вас осудили на пять лет, нужно будет пересмотреть. Мы уверены, что Вас, не выступавшего против советов, коммунистов, рабочих и бедных крестьян, не могут преследовать. Кроме того, полагаем, что Вы можете принести большую пользу рабочим и крестьянам, если станете работать в рядах советских и партийных работников. Так мы смотрим на Ваше дело. И предлагаем Вам приехать к нам немедленно и совместно выяснить и исправить то, что было в прошлом, а в будущем быть с Вами товарищами. Нас объединяет то дело, которое и Вы делали и мы в период колчаковщины»[839]. Однако неожиданно для томских руководителей 20 сентября Лубков поднял восстание в Почитанской волости, назвав свой отряд Народной красной армией. В течение суток повстанцы мобилизовали три волости: Мало—Песчанскую, Почитанскую и Колыонскую. Местные сельские Советы Лубков использовал как опорные точки – именно через них он отдавал приказы. Добровольная поддержка Лубкова основной частью крестьянства объяснялась недовольством крестьян продразверсткой: в сентябре 1920 г. в повстанческих волостях продразверстка не была выполнена ни за 1920 г., ни за 1920/1921 г.[840]

21 сентября Лубков выпустил 3 воззвания: к населению Мариинского уезда, к крестьянам и рабочим, к красноармейцам. Незатейливыми фразами повстанцы призывали к защите народных интересов. Виновником народных бед объявлялась партия коммунистов, которая «одна захватила власть в свои руки и неумелым своим правлением заставила нас голодать и ходить раздетыми. Дальше жить так нельзя, поэтому все крестьянство восстало…». Партия коммунистов также обвинялась в том, что «затеяла непосильную для нас войну, ввиду этого требует с нас непосильное количество хлеба, скота и фуража. Мы останемся совершенно голодными, голыми и босыми». В обращении к красноармейцам, направляющимся на Западный фронт, говорилось, что партия коммунистов «затеяла войну со всем почти миром, кончить которую нам совершенно непосильно». Под воззваниями стояла подпись командира Народной армии (или Народной крестьянской армии). Подчеркивалось, что повстанческая армия «не представляет из себя белую банду, а только идет на защиту интересов всех трудящихся»[841]. Специальная инструкция Лубкова об организации Народной крестьянской армии содержала следующие требования: каждое село и деревня должны немедленно мобилизовать своих людей: если двое в доме, то один обязательно должен идти в ряды Народной армии; все мобилизованные должны принять меры для добычи оружия в своем селе и, по возможности, являться на своих конях; мобилизованные должны избрать на месте ротного и взводных командиров из своей среды, и под их командой являться в ряды Народной армии по месту ее нахождения; для связи повстанцев со своим селением и поддержания порядка в деревнях должны быть выбраны 2—4 человека, в зависимости от количества мобилизованных и населения. Указанные люди должны следить, чтобы не было дезертиров из Народной армии, при появлении таковых их арестовывать и отправлять обратно в армию, собирать оружие, снаряжение и наблюдать за полным порядком в деревне и иметь связь с окрестными селениями, а также изыскивать средства для оказания помощи нуждающимся семьям призванных в Народную армию[842].

Отряд Лубкова численностью в 1—1,5 тыс. человек предпринял наступление на станции Ижморская и Берикульская, ненадолго занял их, затем отступил. Повстанцы порвали телеграфные провода, в нескольких местах повредили железнодорожное полотно. Отряд повстанцев увеличился до 2 тыс. человек, организованных в два батальона в количестве 17 рот. Однако половина повстанцев—крестьян вообще не имела оружия. Нападение на станции Сибирской магистрали создало угрозу железнодорожному сообщению. На ликвидацию восстания были срочно направлены части 268 стрелкового полка, ВОХР, броневики, бронепоезда. В результате преследования под деревней Тавлинской 25 сентября после затяжного боя был разбит второй батальон повстанцев. Первый батальон во главе с Лубковым отступил в направлении на тайгу и остановился около деревни Михайловка. Здесь произошел 26 сентября продолжительный и жестокий бой со штыковыми атаками с обеих сторон. В ходе боя отряд Лубкова был окружен и разбит, погибло до 500 лубковцев, включая почти весь командный состав. В оперативной сводке Томской губчека сообщалось, что «вся площадь, на которой происходил бой, усыпана трупами бандитов». Раненый Лубков с остатками отряда из старых партизан, используя знание местности, вырвался из окружения и скрылся в тайге[843]. В течение нескольких дней восстание было ликвидировано. 8 ноября 1920 г. выездная сессия реввоентрибунала ВНУС Восточной Сибири вынесла приговор над участниками восстания. К суду были привлечены 80 человек, осуждены 60, в большинстве своем середняки. 9 участников восстания приговорили к расстрелу но пятерым расстрел заменили по причине амнистии 20 годами лагерей. 51 человек был приговорен к принудительным работам на шахтах[844].

Осенью 1920 г. крестьянские восстания охватили Енисейскую губернию. Протестные вспышки вызывались насильственными методами, применявшимися властью при проведении продразверстки и мобилизации в армию. В сентябре выполнение плановой разверстки по губернии оказалось провальным. Чтобы подстегнуть продовольственную кампанию и придать ей «боевое значение», Енисейский губернский исполком 13 октября 1920 г. издал приказ: «Исполнение разверстки должно быть обеспечено всей силой принуждения государственного аппарата включительно до применения продотрядов, а потому райпродкомам предоставляется право полного воздействия на волисполкомы и сельсоветы, включительно до ареста явно нерадивых и саботирующих лиц, не исключая и председателей волисполкомов. По истечении каждых десяти дней в отношении слабодействующих волостей райпродкомы представляют сведения с объяснением причин и список виновных в этом лиц для наложения взыскания или предания суду». Категорически запрещалось возбуждать ходатайства как сельским обществам, так и волостям, об уменьшении установленной разверстки. Предупреждалось, что явившиеся с подобным ходатайством подлежат аресту как враги рабоче—крестьянской республики. Райпродкомиссарам и уполномоченным губпродкома предлагалось в первую очередь обязать к сдаче хлеба всех членов волостных и сельских Советов, членов сельскохозяйственных коммун и членов комячеек в полном объеме разверстки. В губернском циркуляре звучали прямые угрозы: «все препятствия на пути исполнения государственных разверсток будут устраняться всей силой государственного принуждения», за неподчинение распоряжениям по разверстке сельских обществ или волостей в любой форме (активной или пассивной) требовалось беспощадно наказывать. В случае проявления в районе «неподчинения распоряжениям» местные советские работники должны были «жестоко караться»[845]. В вертикальной организации продовольственной кампании, основанной на угрозах и насилии, председатель губисполкома И. Завадский и губпродкомиссар В. Неворотов видели единственное средство выполнения аналогичных по содержанию и духу директив центра. Применение подобных методов на местах неизбежно оборачивалось произволом и насилием в отношении крестьянства, вызывая протестные явления. Многие советские работники (члены волисполкомов, сельских Советов), местные милиционеры под давлением невыполнимых и устрашающих директив, не дожидаясь обещанных наказаний, пополняли ряды повстанцев и уходили в тайгу.

Напряженная продовольственная ситуация по всей Енисейской губернии одновременно обострилась провалом мобилизации в армию. 30 сентября 1920 г. был объявлен призыв унтер—офицеров, фельдфебелей и подпрапорщиков, первый день явки назначен на 9 октября, новобранцев 1900 и 1899 годов рождения – 10 октября. Мобилизация в Красноярском уезде вызвала цепную реакцию массовых отказов от мобилизации в Зеледеевской, Мининской, Шерчульской и Михайловской волостях. Мобилизованные унтер—офицеры и новобранцы не являлись на сборные пункты, становились дезертирами. Среди новоиспеченных дезертиров было немало бывших партизан. Так, крупное село Зеледеево, близлежащее к нему волостное село Минино, село Погорельское располагались на Енисейском тракте – именно в районе этих сел во время отступления колчаковской армии произошли решительные бои за Красноярск, колчаковцы были разгромлены и именно отсюда началось беспорядочное бегство после ожесточенных боев[846].

В ночь на 11 октября подлежащие призыву унтер—офицеры и новобранцы из села Минино поголовно ушли в тайгу. Это послужило сигналом к отказу от мобилизации в других волостях: Зеледеевской, Сухобузимской, Погорельской и Шилинской. Зеледеевские мобилизованные по прибытии к ним карательного отряда завязали перестрелку и ушли в тайгу, объединились с мобилизованными из Покровской, Шерчульской и Михайловской волостей. Ряды повстанцев пополняли местные крестьяне, недовольные продразверсткой. В информационных сводках советских органов отмечалось заметное участие в восстании «беднейшего населения»[847]. В Зеледеевской и Мининской волостях Красноярского уезда в ноябре количество повстанцев насчитывало до 500 человек. Отряды повстанцев действовали в Шерчульской и Покровской волостях. Возникла угроза железнодорожному сообщению Ачинск—Красноярск. Попытки ликвидации повстанцев в конце октября – первой половине ноября 1920 г. не увенчались успехом. Во время боев 6—17 ноября повстанцы отбросили советские войска в районе сел Бельское, Михайловский погост, Подкаменская, Улуйская[848].

Восстание в Красноярском уезде распространилось в конце октября на пять волостей Ачинского уезда. Повстанцы выдвинули лозунг: «Да здравствует советская власть, долой коммунистов!». В ноябре к повстанцам в Ачинском уезде присоединились енисейские казаки[849]. Одним из главных центров восстания в уезде стало волостное село Большой Сереж, в 15 верстах от железной дороги. 31 октября жители села собрались на крестьянский сход. Сход принял решение о восстании, назначив выступление через 2 дня. Были произведены выборы командиров. Начальником штаба избрали Андрея Милицына. Александра Дубского назначили командиром кавалерии, избрали командиров рот и взводов. 1 ноября в селе был убит продработник, на следующий день произошло вооруженное столкновение с продотрядом. Штаб повстанцев объявил мобилизацию мужчин в возрасте 18—40 лет в селах Большой и Малый Сереж (села, разделенные рекой Чулым), и в округе. Местные жители копали окопы вокруг Большого Сережа. Дежурный наблюдатель с колокольни по живому телефону из расставленных по цепочке стариков и подростков передавал сообщения в окопы. В соседние села направили разведку. Вся деревня в короткий срок была окружена окопами, в районе дорог – в 2 ряда. К сережцам присоединились крестьяне из окрестных деревень. Общая численность повстанцев составила 200 человек. Основой боевой силы являлись унтер—офицеры. В селах остались только способные носить оружие, семьи повстанцев ушли в тайгу[850].

Наступление советских войск на Сереж началось 3 ноября. Ночью с 4 на 5 ноября после 40—минутного штыкового боя наступление провалилось. 5 ноября подошли сводные отряды карательный советских войск, в несколько раз превосходящие силы повстанцев, а также бронепоезд, обстреливавший Сереж артиллерийским огнем. Наступающие советские войска 5 ноября имели 848 штыков, орудие, 10 пулеметов, 18 авторужей, 25 конников. Разыгрался жестокий уличный бой, описанный в докладе комбрига 31—й отдельной стрелковой бригады П. Ананьева: «…Однообразие одежды коммунистов с противником вызвало замешательство с обеих сторон. И противник, и красноармейцы кололи и стреляли, неуверенные, кого они бьют – своих или противника… Отдельные защитники окопов не хотели сдаваться и стреляли в упор, многие из крестьян бросались с топорами и вилами. Их прикалывали на месте». Повстанцы в бою 5 ноября потеряли более 100 человек убитыми, всего за время боев 3—5 ноября – 150, взято в плен 104 человека. В качестве трофеев наступающие получили 17 винтовок, около 40 ружей, деревянный пулемет, сделанный повстанцами для имитации пулеметной стрельбы – повстанцы были фактически безоружны[851].

Военно—революционный трибунал войск ВНУС Восточной Сибири признал героизм повстанцев – редкий случай в решениях подобного рода. В приговоре выездной сессии в Ачинске 8 декабря 1920 г. отмечалось: «Сережцы сопротивлялись упорно, дрались до последнего, кто не имел оружия, бросались на наступающие цепи с палками и вилами». Подчеркивалось, что Сережское восстание отличалось «невероятным упорством и кровавыми расправами». 190 повстанцев Ачинского уезда предстали перед судом военревтрибунала. 75 человек из числа организаторов и активных участников были приговорены к расстрелу, их имущество конфисковано, 45 бедняков и середняков – к 20 годам принудительных работ с конфискацией имущества, 54 участника восстания, не имевших даже оружия – к 10 годам принудительных работ, 9 человек – к 5 годам работ[852]. Из приговора трибунала следовало, что основная часть повстанцев – середняки и бедняки. В этой связи представляет интерес докладная записка заместителя председателя Енисейской губернской комиссии по оказанию помощи фронту П. Рябченко, в которой полномочный представитель Советской власти изложил собственные впечатления об инспекторской поездке в Сереж в январе 1921 г. Рябченко писал: «Село Большой Сереж есть село земледельцев—крестьян, именно земледельцев „чистой воды“. И сказать, чтобы село Большой Сереж являлось кровно кулацким, нельзя, – преобладающее место, правда, принадлежит середняку, а за ним уже идет крестьянин—бедняк»[853].

П. Рябченко волновал поиск ответа на вопрос: почему ожесточенное восстание произошло в благополучном селе? Ведь по всей Сережской волости установленная продразверстка в 31506 пудов хлеба была почти выполнена уже до начала восстания – 30107 пудов[854]. По итогам 1920 г., помимо Сережской волости, еще 8 волостей Ачинского уезда (Назаровская, Мало—Улуйская, Ястребовская, Алтатская, Ильинская, Ельниковская, Больше—Улуйская и Подсосенская), – за успешное выполнение продразверстки (далеко свыше 100%) были занесены на Красную доску. Проезжая в Сереже мимо двух рядов окопов, Рябченко размышлял: «Здесь люди дрались, доходя до бешенства. Дрались с красными, и сами в то же время, уже после драки, занесены на Красную доску. Как это понимать?»[855]. Ознакомление с реальной ситуацией в Сереже и уездном Ачинске позволило дать объяснение тому, что здесь произошло. Село Большой Сереж должно было по одной из разверсток поставить картофель. Картофель бережно хранился крестьянами в подпольях. Сданный по разверстке картофель продорганы ссыпали в амбары и там она замерзала. Возмущенным крестьянам пытались объяснить, что картофель этот пойдет на винокуренные заводы, но крестьяне прекрасно знали, что винокуренные заводы никогда мерзлого картофеля не принимали. Бесхозяйственность продорганов не могла убедить крестьян в том, что картофель пойдет на заводы, а не погниет наполовину по складам[856].

В разверстке трудовой повинности на заготовку леса и дров царил произвол. Даже члены комячеек высказывали недовольство несуразной разверсткой: каждому крестьянину предписывалось вывезти не менее 80 подвод заготовленных им же дров и строевого леса. Лесосека находилась на расстоянии от 30 до 40 верст от места жительства и от 3 до 10 верст от реки, куда требовалось вывезти лес. Произвести эту операцию на тех кормах для своих лошадей, какими располагал крестьянин, значило оставить крестьян к весне без лошадей, соответственно – без посева. Однако у крестьян никто даже не поинтересовался, сколько у них в наличии пил, топоров, напильников, без которых, не поточив пил, нельзя работать. Вместо обеспечения условий работы, вместо убеждения и разъяснений на крестьян сыпались устрашающие предписания с угрозой судом ревтрибунала за невыполнение заданий[857].

Не лучше организована работа продорганов в уездном городе Ачинске. Крестьяне привозят продовольствие, долго разыскивают по городу приемный пункт по разверстке, чтобы сдать мясо или масло. Выдача пайков хлеба для бедноты со всего уезда производится в Ачинске: бедняк должен добраться до города, с получением хлеба «вместо порядка царит разнузданность, самое черное невежество. Дают Вам полпайка, а на остальную половину предлагают зайти вечером чай пить. Это, значит, говорят крестьянину, приехавшему в город, чтобы справить свои дела и попасть скорей домой»[858]. В докладной записке П. Рябченко изложил рассказ крестьянки—попутчицы о горестной жизни в деревне: ««Вот у меня не хватило 9 яиц в разверстку, и мне не дали соли. Хорошо, что я имела коноплю, да еще кое—что, пошла обменяла на яйца, получила соль и засолила капусту. Думаю, хоть на рубаху на какую и не хватит, зато детям капуста будет на зиму. Опять же и с помолом. Есть у тебя чего молоть аль нет, а за полгода вперед заплати по 4 фунта за пуд за размол. Это уж помимо денег. А где мне взять, бедной вдове? Вот собрала кое—как 15 пудов да и с тех 1,5 пуда давай, а тут лошадь одна была, да и ту во время боев увели, а куда – не знаю. Приезжала вот искать ее»[859].

В октябре—ноябре 1920 г. развивалось повстанческое движение в Канском уезде: Агинской, Амонашевской, Александровской, Вершино—Рыбинской, Ирбейской, Тальской, Шелоховской волостях. Население помогало повстанцам продовольствием, фуражем для лошадей, скрывало от советских разведчиков их местопребывание и передвижение. 30 октября в Канском уезде к повстанцам перешел отряд из 20 красноармейцев с пулеметом. Одним из основных центров повстанчества стала деревня Голопуповка Амонашевской волости. В Голопуповке крестьяне собрали сход, выступили против разверстки. Ряды повстанцев пополнили призывные унтер—офицеры и новобранцы. Силы повстанцев в Голопуповке насчитывали 450—500 человек[860]. Советские войска в результате взятия Голопуповки 14 ноября захватили 160 пленных, 70 повстанцев были убиты. Подавление восстания в Канском уезде, как и в других районах Енисейской губернии, отличалось жестокостью. 15 ноября Канский уездный продком обязал приказом начальника гарнизона южной части Канского уезда «выметать вчистую» хлеб и фураж в восставших селениях, накладывать контрибуции, вывозить даже необмолоченный хлеб. Приказ уездного продкома требовал забить всех свиней, конфисковать «все овчины, кожи, масличные семена, подсолнухи, щетину»[861].

В конце ноября 1920 г. Енисейское губернское продовольственное совещание в воззвании к сельскому населению губернии предупредило: ответственность за убийство продработников возлагается на все население волости, где это произошло. Волости «без малейшего промедления» подлежали принудительному взысканию 100% разверстки. В случае «попустительства со стороны населения и непринятия мер к защите продагентов» всему селу или волости устанавливался штраф сверх хлебных и мясных разверсток[862]. Необходимо отметить, что массовые крестьянские восстания заставили губернскую партийную и Советскую власть задуматься о перспективах политики военного коммунизма. На заседании президиума Енисейского губкома РКП (б) 13 ноября 1920 г. в докладе председателя губкома высказывалась необходимость изучить причины восстания, учесть ошибки и постараться их исправить. Признавалось ошибочным мнение о том, что мерами военного давления можно ликвидировать восстание[863].

Среди сельского населения губернии в связи с масштабной мобилизацией бывших унтер—офицеров и новобранцев проявилась неуверенность в твердости установившейся власти, недоверии коммунистам[864]. Отношение к Советскому государству осложнялось в связи с невыполнением обязательств государственных органов по поставке промышленных товаров за выполнение продразверстки. Так, в Ачинском уезде за 1919/1920 г. 23 волости выполнили более 100% разверстки: Алтатская, Больше—Улуйская, Ельниковская, Ильинская, Мало—Улуйская, Назаровская, Подсосенская, Сережская, Ястребовская и др. Однако крестьяне указанных волостей не получили обещанной государством мануфактуры. Даже Назаровская волость, выполнившая разверстку на 131%, не получила ни вершка мануфактуры[865]. В результате отмечалось массовое участие в восстании крестьян, выполнивших разверстку. Особое недовольство в крестьянской среде вызывала так называемая внутренняя разверстка (сверх государственной), предназначенная для снабжения бедноты: хлеб нередко попадал не к реально нуждающимся беднякам, а к лодырям и бездельникам в деревне.

Неуверенность власти проявилась в том, что процесс над участниками голопуповского восстания задержался более чем на полгода, несмотря на то, что инициаторы восстания Никита Вакуленко, Тимофей и Иван Кочергины добровольно вернулись из тайги домой еще 7 декабря 1920 г., а 9 декабря сдались еще 32 повстанца. Только в августе 1921 г. в Канске состоялся политический процесс, на котором перед судом предстали около 190 бывших участников голопуповского восстания. 10 человек были приговорены к расстрелу, около 30 человек – к тюремному заключению[866].

Недовольство продразверсткой и мобилизацией унтер—офицеров и новобранцев вызвало стихийные восстания в Иркутской губернии. 18—25 октября произошли восстания в Черемховском уезде (Голуметь, Дмитриевское, Троицкий завод, Грязнуха, Балей, Нарен, Верхне—Острожное). Основную часть повстанцев составляли середняки. Основным центром стало село Голуметь. Одновременно повстанческое движение охватило Балаганский уезд (Евсеевская, Осинская и Тихоновская волости), а также Ангарский аймак, населенный бурятами. В Головинской волости Балаганского уезда восстали иркутские казаки[867]. Причиной восстания в Евсеевской волости стала непосильная разверстка в 149 тыс. пудов хлебофуража. В Евсеево восстанием руководил Дмитрий Донской из бедной крестьянской семьи, житель заимки Донской Евсеевской волости Балаганского уезда. Участник Первой мировой войны, ополченец, унтер—офицер, после войны он вернулся к крестьянскому хозяйству. Во время осенней (1920 г.) мобилизации унтер—офицеров на сборный пункт не явился, мотивируя свой отказ неполной мобилизацией: «брать, так всех». Донской организовал восставших в боевую единицу: ударные отряды, резервные, обоз и хозяйственную часть. Вооружение восставших было слабым. Повстанцы изготовили трещотки, имитирующие пулеметную стрельбу. Пушку, хранившуюся в церкви и служившую во время пасхального торжества для салюта, они набивали пороху и стреляли, делая вид, что располагают большим орудием[868]. Общее собрание крестьян Тихоновской волости Балаганского уезда 20 октября приняло решение: хлебных разверсток не выполнять, Советской власти оказывать посильную добровольную помощь с учетом крестьянской нужды. На следующем общем собрании крестьян Тихоновской волости 22 октября началась организация боевой дружины, выбор военного штаба. Крестьяне избрали временный ревком. Было принято решение принять меры самозащиты, в случае приближения войск вступить в мирные переговоры. Крестьяне заявляли на собрании, что ожидали Советскую власть как власть народную, но власть оказалась в руках коммунистов, ущемлявших интересы народа[869].

Восстания были подавлены. В декабре 1920 г. перед судом Иркутского губернского ревтрибунала по «Голуметскому делу» предстал 261 человек. 66 подсудимых были приговорены к высшей мере наказания, но с учетом принадлежности к трудовому крестьянству 34 подсудимым расстрел был заменен 5 годами заключения. В январе 1921 г. в Черемхове прошел другой судебный процесс – 138 участников восстания в селах Евсеево и Табарсуке. По приговору трибунала 11 человек получили по 5 лет лишения свободы, 12 – по году заключения, 49 – к принудительным работам без содержания под стражей. Относительно мягкий общий приговор трибунала объяснялся тем, что ранее по «Голуметскому делу» были расстреляны 32 человека[870]. Продолжение крестьянской войны в Сибири нашло продолжение в 1921 г. в крупнейшем в советской истории Западно—Сибирском восстании.

Западно—Сибирское восстание, датируемое февралем—апрелем 1921 г., охватило огромную территорию Западной Сибири, Зауралья и современного Казахстана. Обобщенное наименование Западно—Сибирского получил фактически целый ряд восстаний. Данное событие являлось самым крупным из крестьянских восстаний в Советской России, направленных против военно—коммунистической политики большевиков, как по численности участников, так и территории. Приводятся разные количественные данные: разброс весьма широкий – 40 тыс. – 70 тыс. – 100 тыс. – даже до 150 тыс. Боевые действия, которые велись в феврале—апреле 1921 г. на охваченной восстаниями территории, по своим масштабам и военно—политическим результатам вполне приравниваются к фронтовой операции периода Гражданской войны, в подавлении восстаний были задействованы вооруженные силы, достигавшие численности полевой советской армии.

Беспочвенны утверждения о решающей роли в подготовке восстания контрреволюционных заговоров, о серьезном влиянии Сибирского крестьянского союза как организатора контрреволюционной работы, опиравшегося на якобы зажиточность западносибирского крестьянства и высокий удельный вес кулачества в его составе[871]. Характерны следующие документальные свидетельства: до начала Западно—Сибирского восстания, осенью 1920 г. уцелевшие остатки представителей небольшевистских партий находились на учете ВЧК (выше отмечалось, что в Тюменской губчека в сентябре 1920 г. на учете значилось 128 меньшевиков и эсеров). Сибирский крестьянский союз, образовавшийся к концу 1920 г. в виде сети ячеек в Алтайской, Енисейской, Омской, Томской и Тюменской губерниях, был обезглавлен: в конце декабря Алтайская губчека арестовала лидеров Сибирского крестьянского союза, в январе были арестованы руководители и активисты губернских филиалов в Омске, Томске, Тюмени, Ново—Николаевске и Красноярске. В результате Сибирский крестьянский союз прекратил свое существование[872]. Одним из основных центров повстанческого движения, где партизанские действия не утихали до 1922 г., являлись Ишимский и Ялуторовский уезды Тюменской губернии. В сводке Ишимского уездного исполкома Советов губернскому руководству (сентябрь 1921 г.) сообщалось, что в ходе крестьянских восстаний влияния политических партий (меньшевиков, эсеров и т.д.) не наблюдалось. По докладу руководства Ялуторовского уезда Тюменскому губисполкому в ноябре 1921 г., влияния какой—либо партии на крестьян не было, так как меньшевики и эсеры преследовались бандитами так же, как и коммунисты, «боялись в уезд показать нос»[873].

В числе главных причин, вызвавших Западно—Сибирское протестное выступление крестьянства, выступало недовольство крестьян политикой военного коммунизма (продразверстками, мобилизациями, трудовыми повинностями), которая не учитывала реальные интересы и возможности крестьянства, а также возмущение методами осуществления этой политики Советской властью, произволом сотрудников продовольственных органов (нередко их жестокость превосходила прежние методы колчаковских карателей, которые в свое время испытал сибирский крестьянин). Продовольственная политика местных властей, проводившаяся в Тюменской губернии, не принимала во внимание обстоятельство, что тюменское крестьянство находилось на краю голода и не имело семян для посева.

20 июля 1920 г. Совнарком РСФСР издал декрет «Об изъятии хлебных излишков в Сибири». Декрет содержал «боевой приказ»: обязать крестьянство Сибири немедленно приступить к обмолоту и сдаче всех излишков хлеба урожаев прошлых лет с доставкой их на железнодорожные станции и пароходные пристани. Сибирское крестьянство, таким образом, объявлялось своеобразным должником Советской Республики. Разверстка на урожаи прошлых лет осуществлялась одновременно с разверткой на новый урожай 1920/1921 хозяйственного года. Документ Советского правительства имел предельно жесткие формулировки: виновные в уклонении от уплаты продразверстки, а также представители власти, не обеспечившие выполнение заданий, подлежали заключению в концентрационные лагеря как изменники делу революции с конфискацией их имущества. Для выполнения заданий в Сибирь направлялись продотряды в количестве 6 тыс. человек, уборочные дружины в количестве до 20 тыс. человек, а также вооруженная сила в количестве 9 тыс. штыков и 300 сабель. Конечный срок сдачи разверстки определялся 1 января 1921 г.

Никакого детального учета хлеба, который считался «излишками», не проводилось. В распоряжении Наркомата продовольствия не было статистических данных о посевных площадях и урожайности, поскольку в годы революции и Гражданской войны статистикой не занимались. Планы продразверсток исчислялись на основе сохранившихся дореволюционных данных, которые обескровленная войнами и революцией российская деревня в неурожайные 1920—1921 гг. была не в состоянии выполнить. Доклад Смирнова Ленину в начале января 1921 г. содержал субъективный оптимистичный настрой: «Сибирское крестьянство зажиточно… По количеству лошадей и рогатого скота сибирский «середняк» не уступит российскому «кулаку»[874].

В соответствии с разверсткой хлебофуража Наркомата продовольствия на 1920/1921 продовольственный год от 26 июля 1920 г. сибирские губернии, недавно освобожденные от власти Колчака, должны были с 1 августа 1920 г. до 1 марта 1921 г. сдать по продразверстке 110 млн пудов хлеба (без учета Тюменской губернии), что составляло треть от общего задания по стране, установленного Наркомпродом – 440 млн пудов. Позднее Наркомпрод назначил разверстку на Тюменскую губернию. 65,8% разверстки по губернии выпали на Ишимский уезд[875]. В духе жестких требований Советского правительства Челябинский губисполком в августе 1920 г. направил в уезды губернии циркуляр, в котором ставилась задача неукоснительного выполнения плана разверстки, невзирая на сокращение потребления продуктов населением. Объявлялось, что никакие ходатайства об уменьшении продразверстки не принимались[876].

Размер продразверстки на крестьянские хозяйства устанавливался без учета излишков и возможностей крестьянского двора, распределялся по количеству крестьянских душ. Это нашло свое яркое выражение в Тюменской губернии, особенно в ее южных уездах – Ишимском и Ялуторовском. В Тюменской губернии осенью 1920 г. разверстка проводилась впервые за время существования Советской власти. Задание Наркомпрода для губернии составляло 6,5 млн пудов хлеба. Помимо государственной разверстки, Тюменским губпродкомом была установлена дополнительно внутренняя разверстка для создания фонда бедноты – 900 тыс. пудов[877].

Руководство Тюменской губернии восприняло задание Наркомпрода как боевой приказ. В постановлении Тюменского губисполкома о разверстке от 3 сентября 1920 г. в тоне военного приказа утверждалась установка: размер разверстки не подлежит никакому обсуждению. Губпродкомиссар Г. С. Инденбаум направил циркулярное письмо продработникам губернии с неукоснительным требованием: «Ни минуты колебания по выполнению разверстки в деревне»[878]. В соответствии с данными установками 8 сентября 1920 г. губпродком разработал специальную инструкцию по выполнению разверстки. Волисполкомам, получившим приказ о разверстке от упродкома, определялся пятидневный срок для проведения разверстки между отдельными селами. Инструкция регламентировала действия местных органов Советской власти: после определения разверстки по каждому селению в отдельности производилась государственная и внутренняя разверстка на отдельные хозяйства по подворным спискам: составлялись подробные именные списки (с указанием сельского общества, имени, фамилии, количество подлежащего сдаче хлеба), оформлялись расписки с определением срока сдачи. Именной список представлялся на ближайший ссыпной пункт, копия направлялась в волисполком. За выполнение всех перечисленных мероприятий отвели персонально члены волостных исполкомов.

Устанавливалась норма, оставляемая в крестьянском хозяйстве при определении хлебной разверстки: на пропитание членов семьи – 13,2 пуда, на посев – 12 пудов на десятину, для рабочих лошадей – 18 пудов, жеребят – 5 пудов, коровам – 9 пудов, телятам – 5 пудов. Количество нормативных «пайков» для рабочего скота имело двойную привязку. Во—первых, к объему пашни: имеющему размер надела от одной до 3 десятин предназначался «паек» на одну лошадь, от 4 до 6 десятин – на одну лошадь и одного жеребенка, от 6 до 10 десятин – на 2 лошади и 2 жеребенка, от 11 до 15 десятин – на 3 лошади и 3 жеребенка. Подобное исчисление преследовало цель – рабочий скот должен максимально эксплуатироваться крестьянином на сельскохозяйственных работах. Но одновременно действовала и другая методика исчисления нормы, имеющая привязку к количеству членов семьи: в хозяйстве одинокого человека норма для скота не оставлялась вообще, семья из 2—3 человек могла расчитывать на получение нормы для одного теленка, семья из 4—7 человек – на одну корову и одного теленка, крестьянская семья из 8—11 человек – на 2—х коров и 2—х телят, семья из 12—15 человек – на 3—х коров, 3—х телят. Весь хлеб, поступающий от внутренней разверстки по волостям, подлежал сначала сосредоточению в волостном центре, только затем под контролем волисполкома мог выдаваться неимущему населению, причем только на один месяц[879].

В крестьянской среде перечисленные нормы получили наименование как «голодная норма»: их хватало только на полуголодное пропитание, при этом не учитывались затраты и издержки тяжелого физического труда в сельскохозяйственном производстве – как людей, так и рабочего скота. Неимущее сельское население губернии, не имеющее собственных запасов хлеба, должно было обеспечиваться за счет внутренней разверстки – излишков, оставшихся у более зажиточных крестьян сверх норматива по государственной разверстке и собственного потребления. Конечно, ни один крепкий хозяин не горел желанием добровольно расстаться с «излишками» как по государственной разверстке, так и по фактически повторной разверстке – внутренней. Крестьянская беднота, чтобы получить хлеб, должна была добираться в волостной центр, выстаивать очередь в продконторе, доставлять полученный хлеб домой – на все это растрачивалось много времени и сил, столь необходимых в полевой сезон. Для бедняцких хозяйств, если они имели свой хлеб, чтобы протянуть какое—то время, исчисление выдачи хлеба из волостных закромов основывалось на пониженной норме – 9—пудовой.

12 октября 1920 г. Тюменский губпродком детально регламентировал порядок сбора внутренней хлебофуражной разверстки. Внутренняя разверстка определялась как извлечение излишков, оставшихся у кулака, середняка и бедняка сверх количества государственной разверстки и собственных нужд по установленной норме. Причем внутренняя разверстка производилась параллельно с государственной. Порядок распределения продуктов был следующий: для получения пайка сельские Советы составляли именные списки хозяйств, действительно нуждающихся в хлебе, с указанием количества едоков и количества недостающего хлеба – продовольственного и посевного отдельно – и представляли данные списки в волисполкомы с соответствующим ходатайством. Волисполком, получив от сельсоветов списки нуждающихся в хлебе, составл общий список по волости и представляет его в уездный продком, опять же с соответствующим ходатайством об отпуске хлеба для бедняцкого населения. Упродком, получивший списки от волисполкомов, составлял сводный список по уезду и представлял его в следующую вышестоящую инстанцию – в губернский продовольственный комитет. Отдел распределения губпродкома, получив списки от упродкомов, разрабатывал годовой план снабжения неимущего населения губернии и распределял ежемесячно наряды каждому упродкому на отпуск хлеба из волостных продконтор, о чем для сведения уведомлялись волисполкомы и продконторы[880]. Подобная «трансфертная» бюрократическая система создавала благоприятную почву для всевозможных форм нецелевого использования хлебных запасов, разбазаривания и воровства, что на практике имело широкое распространение.

Губернские власти создали еще один административный инструмент для выполнения разверстки под названием «товарная блокада». Один и тот же орган, ответственный за продразверстку, губпродком, сосредоточил в своих руках распределение необходимых для крестьянства товаров первой необходимости – соли, спичек, керосина, мыла, гвоздей, обуви и т. п. 7 сентября 1920 г. было объявлено об установлении в губернии товарной блокады. Суть ее сводилась к следующему: сельские общества или волости, выполнившие все разверстки к установленному сроку полностью, могли получить товарный паек в полуторном размере; выполнившие разверстки в размере 50% хлебной, 25% мясной, 25% овощной, 25% по птице, 25% сырьевой и 25% сенной, получали товарный паек в одинарном размере; выполнившие разверстки в размере 50% хлебной, 25% мясной и 25% всех остальных разверсток, взятых вместе, получали товарный паек в половинном размере. Если процент выполненной разверстки в сельских обществах или волостях оказывался меньше перечисленных выше, товары не выдавались. Допускалось засчитывать одну разверстку за другую в процентном соотношении, за исключением хлебной: хлебная разверстка являлась главной и требовала обязательного выполнения[881].

Установленная губпродкомом полуторная норма (довольно скудная сама по себе) является свидетельством того, что губернские власти заранее предвидели невозможность 100—процентного выполнения всех заданий – это было невозможно. Кроме разверстки на хлеб, зернофураж и масличные семена в Тюменской губернии были введены разверстки на картофель (27 августа 1920 г.), мед (2 сентября), птицу (3 сентября), крупный и мелкий рогатый скот, свиней (6 сентября), кожу и шерсть (13 сентября), льноволокно и пеньку (14 сентября 1920 г.) и другие продукты сельскохозяйственного производства. Разверстывались задания на табак, щетину, рога, копыта, хвосты, гривы. Всего к началу 1921 г. в Тюменской области существовало 34 вида разверсток[882], ложившихся непосильным грузом на крестьянство. Каждую разверстку сопровождала одинаковая по установкам инструкция: так, в приказе губисполкома и губпродкома №59 от 28 октября 1920 г. говорилось: «разверстка на шерсть – боевой приказ. Немедленно провести раскладку на отдельные хозяйства со вручением каждому особой повестки»[883].

Руководство губернии требовало от уездных и волостных партийных, советских органов, продкомов: поставленную Наркомпродом «боевую задачу» по выполнению всех разверсток продовольствия и сырья осуществить в кратчайший срок – не позднее 1 декабря 1920 г. Объявлялось, что заявления крестьян о неимении обмолоченного зерна не могут служить оправданием. Продработники, не выполнившие задания, подлежали аресту. В направленной на места телеграмме подчеркивалось: «Будьте жестоки и беспощадны ко всем волисполкомам, сельсоветам, которые будут потворствовать невыполнению разверсток. Давайте определенные боевые письменные задачи волисполкомам и к не выполнившим применяйте, помимо ареста волисполкомов, конфискацию всего имущества. Уничтожайте целиком в пользу обществ хозяйство тех лиц, кои будут потворствовать невыполнению разверстки. Уничтожайте железной рукой все тормозы, дезорганизующие вашу работу»[884]. О том, как данная установка выполнялась на местах, свидетельствовал рапорт уполномоченного губпродкома Стахнова В. Г. 16 декабря 1920 г.: «Все силы и средства сосредоточены на то лишь, как бы выполнить данные боевые задания. Взято, что называется, все»[885].

Губернский продкомитет получил практически неограниченные права, санкционированные губисполкомом, даже губчека остался в стороне. Председатель Тюменской чрезвычайной комиссии П. И. Студитов докладывал руководству о фактах «преступной работы продорганов», «грубых ошибках губпродкомиссара»[886]. Руководил губпродкомом Г. С. Инденбаум. С 31 августа 1920 г. он занимал должность тюменского губпродкомиссара. Инденбаум отличился чрезвычайно жесткими (точнее – жестокими) методами руководства. Когда стало ясно, что выполнить продразверстку к 1 декабря не удастся, он приказал выполнить все разверстки, не останавливаясь ни перед чем, назначил новый срок – не позднее 25 декабря: «Должна быть самая беспощадная расправа вплоть до объявления всего наличного хлеба деревни конфискованным», население допускалось оставить «на голодной норме»[887]. Председатель тюменской ЧК жаловался своему руководству на Инденбаума: когда Студитов обратил внимание руководства губисполкома на произвол продработников, Инденбаум ответил: «Мы будем действовать самостоятельно, а если будет контрреволюция, тогда мы попросим Вас для ликвидации»[888].

Позицию Инденбаума характеризовал следующий факт. На общем собрании Бердюжской волостной ячейки РКП (б) Ишимского уезда 8 декабря 1920 г. были приведены разъяснения Инденбаума на вопросы, которые были заданы ему руководителем партийной организации. Допустимо ли сажать граждан в холодные амбары? Ответ Инденбаума: «с точки зрения коммунизма это недопустимо, но зато дает возможность выполнить разверстку». Нужно ли оставлять норму хлеба в 13,5 пуда в год на едока? Ответ гупродкомиссара: «ни о каких нормах говорить не приходится – необходимо выполнить разверстку»[889]. Поведение Инденбаума соответствовало его установкам. 1 декабря 1920 г. он прибыл в Теплодубровскую волость. По его приказу был арестован весь волостной Совет, назначен ревком. У арестованных советских работников конфисковали имущество. У граждан, не выполнивших шерстяную разверстку, снимали с ног пимы и сажали их в холодный амбар. У населения отбирались все шерстяные вещи: зипуны, валенки, шаровары. Для выполнения шерстяной разверстки крестьяне обстригали шерсть на своих шубах[890]. Другого выхода не было: за невыполнение разверстки шубы, шапки, валенки отбирались. Аналогичных дйствий Инденбаум требовал от своих подчиненных. Так, 10 декабря 1920 г. он объявил уполномоченному губпродкома Маслиеву: «…последний раз приказываю: немедленно перестать церемониться с волостями и ударить так, чтобы звуки отдались по всему району. Время не терпит. Всю ответственность за данный район несете вы. Неисполнение разверсток к 20 декабря повлечет персональное взыскание с вас вплоть до ареста…»[891].

Для иллюстрации методов и стиля деятельности губпродкома приведем характерный текст приказа данного ведомства №251 от 5 ноября 1920 г.: «Председатель сельсовета села Каменка Каменской волости Тюменского уезда тов. Шишелякин Алексей Федорович мною арестован и предан суду военно—революционного трибунала за противодействие государственной разверстке. В Каменскую волость направить немедленно отряд, в течение трех суток выполнить разверстку в двойном размере против первоначально наложенной. У арестованного председателя тов. Шишелякина конфисковать все его имущество, заключающееся в живом и мертвом инвентаре. Проведение этого приказа в жизнь возлагаю персонально на комиссара Тюменской продконторы тов. Сычева и председателя волисполкома Каменской волости. Настоящий факт широко опубликовать в местной прессе. Предупреждаю, что за противодействие разверстке виновные будут мной караться самым беспощадным способом. Губпродкомиссар Инденбаум»[892].

Столь же показателен текст распоряжения члена коллегии Тюменского губпродкома Я. З. Маерса волостным уполномоченным по проведению разверсток в Ишимском продовольственном районе. Товарищ Инденбаума в декабре 1920 г. инструктировал местных продработников: «Церемониться нечего, надо быть чрезвычайно твердым и жестоким и изъять хлеб, который разверстан по вашей волости. Вы должны твердо помнить, что разверстки должны быть выполнены, не считаясь с последствием, вплоть до конфискации всего хлеба в деревне, оставляя производителю голодную норму»[893].

Любой советский или партийный работник мог быть обвинен в пресловутом «противодействии разверстке» и жестоко наказан. На практике это было нередким явлением. Председатель Чуртановского волисполкома Ишимского уезда Г. И. Знаменщиков был арестован продотрядом, посажен в холодный подвал с другими арестованными. В это время имущество в его хозяйстве, рабочий скот конфисковали без соблюдения всяких правил, выгребли весь хлеб, включая семенной, не оставив семье даже нормы. Не обратили внимания на наличие в семье грудных детей[894]. Председатель Ново—Белозерского волисполкома Омского уезда Омской губернии, член РКП (б) А. Воробей был арестован комиссаром продотряда Бушуевым за невыполнение волостью 60% хлебной разверстки. Арестованный направил в Сибирское бюро ЦК РКП (б) жалобу на действия продработника: «…В волости хлеб точно проверен совместно с продотрядом комячейкой и волинструктором, где и выражается недостаток в районе волости семенного хлеба 42 000 пудов и на продовольствие по норме – 10 000 пудов, где в районе волости два селения совершенно голодают. Но тов. Бушуев предложил мне в десятидневный срок выполнить разверстку, не считаясь ни с чем. Но я, как председатель волисполкома, желал оставить хотя бы малое количество семенного хлеба для посева на 1921 г. и посему разверстки не мог выполнить. Где тов. Бушуев меня арестовал и отправил в райпродком, где с меня сняли допрос и отпустили. Но, несмотря на точные мои данные, что хлеба в районе волости нет, мне заявили, чтобы я по приезду сейчас же приступил к выполнению разверстки, иначе обратно будете арестованы. Я, как член КПб., не могу сделать преступление, оставить беднейшее население на голодную смерть, где таковая предвидится в двух селениях в районе моей волости. А посему прошу губбюро дать распоряжение в райпродком выслать комиссию и проверить хлеб. Так как я ни перед какими преградами не сойду с идеи коммунизма, но подобные аресты меня сдвигают с моей пути, где могут таковые аресты повторяться, потому что хлеба нет, и я к вывозу не могу приступить и буду обратно арестован, а посему прошу губбюро принять мои все отношения и отношение комячейки за №12, каковые находятся в райпродкоме, и передать таковые в суд. Так как я не замечаю за собою никаких преступлений перед конституцией, соввластью и перед РКП (б) и мне трудно переносить производимые надо мною аресты, иначе они меня удаляют от КПб. и силой отталкивают от моих идей, и мне приходится оставлять занимаемый мною пост не в защиту себя, но не могу переносить несправедливость и недоверие ко мне со стороны высших органов. Когда меня арестовывал Колчак, то я тогда знал, что я против его власти. А сейчас не замечаю за собою преступления, и вдруг производят надо мной аресты»[895].

Неудивительно поэтому, что в рядах тюменских повстанцев и их руководителей часто встречались бывшие работники местных советских и военных органов. Если государственная власть таким образом относилась к работникам собственного аппарата управления, кем был в ее глазах рядовой гражданин – крестьянин? Местные органы были поставлены в условия, когда невыполнение заданий вышестоящего руководства, вне зависимости от объективных условий и возможности их выполнения, объявлялось преступным. Многие партийные и советские работники оказались в недоумении. Секретарь Теплодубровского волостного комитета РКП (б) Ишимского уезда М. Негода в начале декабря 1920 г. высказал несогласие с заявлением представителя губпродкома Дадурина С. В. на волостном съезде сельсоветов: последний грозился за невыполнение разверсток вызывать вооруженный отряд, который «все и всех разорит и разграбит». Негода спросил Дадурина: «Что, разве последний год существует соввласть, что Вы хотите „разорить и разграбить“ крестьянина? Так кто же тогда будет кормить рабочих и красноармейцев?»[896].

Однако и среди местных работников было немало таких, кто не только выполнял полученные инструкции, не считаясь ни с чем, но и проявлял еще большую инициативу и рвение – на местах произвол и беззаконие стали привычным явлением. Советские органы в уездах, волостях, приученные вышестоящими инстанциями к командам в военном тоне приказов и циркуляров в продовольственной политике, быстро переняли подобные методы. Чтобы быстрее отчитаться о выполнении продразверстки, уполномоченные продорганов приказывали вывезти весь хлеб, включая не только продовольственный, но и семенной для посева в 1921 г. Уполномоченный Тюменского губисполкома и продкома Бусыгин Н. Д. докладывал руководству 28 ноября 1920 г. о невозможности выполнения продразверски без «подворных изъятий»: продотряды не делали исключений даже для бедняков и красноармейских семей. Бусыгин оказался в некоторой растерянности: «Выжимая все, одновременно срочно прошу сообщить, как быть с теми, у кого действительно нет хлеба, кроме как на еду, и у кого едва—едва хватает на ту норму, которая ему должна быть оставлена»[897]. Заведующий продовольственной конторой №20 Тобольского уезда направил 24 ноября 1920 г. в адрес всех уездных волисполкомов распоряжение: волисполкомам надлежит предъявить категорическое требование ко всем не выполняющим разверстку, не принимая от них никаких отговорок; если же кто явно не желает выполнить разверстку, то к нему надлежит применять самые строгие меры вплоть до конфискации имущества и предания суду, в противном случае вся ответственность будет возложена на председателя волисполкома вплоть до предания его суду ревтрибунала[898].

В Ишимском уезде в декабре 1920 г. создали уездную чрезвычайную тройку с участием руководителей уездного комитета партии, исполкома и продкома. Тройка получила чрезвычайные полномочия в проведении продовольственных разверсток. В приказе тройки №1 требовалось полностью выполнить все разверстки по уезду к исходу первых семи суток нового 1921 г. Никакие оправдания о невыполнении разверсток не принимались, тем более категорически запрещалась посылка ходоков, делегаций с ходатайством о продлении срока или уменьшении разверсток. Последним грозил арест и направление на принудительные работы. С целью обеспечения выполнения хлебных разверсток в указанный срок все мельницы в Ишимском уезде (паровые, водяные, ветряные) закрывались, за исключением мельниц, размалывающих государственное зерно, размол зерна для личного потребления запрещался[899]. Чрезвычайная продовольственная тройка Ишимского уезда оправдывала своими действиями в полной мере предназначение чрезвычайного органа. Так, Ражевскому волисполкому в начале декабря 1920 г. было приказано немедленное и срочное выполнение всех разверсток в течение 48 часов. По истечении срока ультиматума объявлялось подворное изъятие во всех селах волости. Первым пострадал волостной центр – село Ражевское[900].

На местах командовали и отдавали приказы и чрезвычайные тройки, и заведующие продконторами, и продкомы, и продкомиссары, и чрезвычайные уполномоченные. Участие в продовольственной кампании принимали войска ВНУС, которые производили конфискации за невыполнение разверсток. Уполномоченные продработники по собственному усмотрению разгоняли и арестовывали волисполкомы и сельсоветы, объявляли ту или иную волость на военном положении, создавали ревкомы, проводили аресты и обыски, брали заложников, производили подворные конфискации. Так, продкомиссар Бердюжской волости Ишимского уезда Матвеев 30 ноября 1920 г. доложил руководству губпродкома: «мною, райпродкомиссаром Бердюжского района Матвеевым, совместно с чрезвычайным уполномоченным Ишимского уисполкома тов. Моревым П. Н. произведен роспуск Бердюжского волисполкома и сельсоветов и волость объявлена на военном положении, и созданы временно волостные и сельские революционные комитеты в связи с совершенной бездеятельностью членов волисполкома и сельсоветов и преступлениями их по должности»[901]. «Преступлением по должности» определялось невыполнение плана продразверстки любой ценой. Продкомиссар Матвеев получил повышение: его назначили председателем контрольно—инспекторской комиссии губпродкома.

Хлеб забирали, не оставляя нормы. Чрезвычайный уполномоченный губпродкома в Ишимском уезде Абабков Никифор приказал Дубынскому волисполкому любой ценой выполнить госразверстку, не соблюдая никакие нормы, оставляя продовольствие лишь на первое время на едока по 1 пуду с небольшим зерна. Приехав в село Бердюжье, он избил заведующего Бердюжинской продконторой. За время своего пребывания в селе Уктуз Абабков избил члена Уктузского волисполкома, представителей местной власти. Продотряд Абабкова наносил побои всем арестованным, по распоряжению Абабкова 56 арестованных крестьян оказались почти все избитыми, у некоторых были проломы в голове. Вызывая на допрос, Абабков не давал никому объясниться ради оправдания, тут же избивал, а потом приказывал отправить в холодный амбар, сняв зимнюю одежду, тулупы, которые Абабков забирал и раздавал красноармейцам своего отряда. Другой уполномоченный губпродкома, Абабков Иван отдавал приказы бойцам продотряда стрелять над головами толпы, избивать женщин и крестьян прикладами, производил массовые аресты без предъявления обвинений, конфискации лошадей, зимней одежды, валенок, лично участвовал в избиениях крестьян, в том числе наганом[902]. Многочисленные жалобы населения нескольких волостей на действия обоих Абабковых заставили уездные и губернские власти провести специальное расследование и призвать чрезвычайных уполномоченных к ответственности[903].

Уполномоченный губернской чрезвычайной тройки М. Мальцев имел обыкновение вынимать из кобуры револьвер и угрожал расстрелами. Райпродкомиссар Бердюжского района Г. Корепанов арестовал 5 членов сельсовета села Уктуз Уктузской волости. Сельсовет в селе Песьяны Безруковской волости был арестован военным комиссаром Марковым. Арестами занимались комиссары продотрядов, комиссары внутренних и регулярных войск[904]. Инструкторы по продразверстке Успенской волости Тюменского уезда Баталов и Орлов за невыполнение разверстки по шерсти в селе Успенское конфисковали всех 200 овец в селе. В Нердинскую волость этого же уезда 17 декабря прибыл комиссар Иевлевской продконторы К. Крутиков с отрядом для организации шерстяной разверстки. Комиссар распорядился произвести обыски у тех, кто не выполнил разверстку по шерсти. Когда продотрядовцы пришли в дом к Аптулле Атмайтандинову, у него шерсти не оказалось. Несмотря на то, что Атмайтандинов бедняк, комиссар Крутиков забрал тулуп, который висел на стене. После отъезда этот тулуп Крутиков одел на себя, а собственный рваный приказал сдать в Иевлевскую продконтору, но рваный комиссарский тулуп не был принят[905]. У крестьян отбирали одежду и обувь.

Обыденными явлениями в деятельности органов власти стали взятие заложников до выполнения разверстки, конфискация имущества без соблюдения каких—либо правил, даже у семей красноармейцев. Хлеб выгребался полностью, не учитывалось ни семейное положение, ни наличие грудных детей. Тюменский хлеб урожая 1920 г., отличавшийся невысоким качеством, зачастую ссыпался со снегом и льдом. У большинства крестьян зерно находилось в скирдах, особенно в красноармейских семьях – некому было обмолотить хлеб, мужское население несло службу в Красной Армии или выполняло трудовые повинности, особенно на заготовке топлива. На ссыпные пункты собирался весь имеющийся хлеб, в том числе семенной. На совещании продовольственных работников Петуховского района Ишимского уезда в декабре 1920 г. уполномоченный губпродкома С. Дадурин сделал заявление: «Мы даже сейчас не можем сказать с уверенностью, что хлеб уже не горит, так как проверить его при помощи щупа нет возможности, ибо щуп невозможно загнать даже на 3 аршина в глубину, потому что внизу хлеб смерзся». Не лучше обстояло и с другими продуктами, в частности, с мясом, пушниной[906].

Среднее крестьянство как основной слой сибирских крестьян являлось наиболее исправным плательщиком разверсток, у многих сыновья ушли в Красную Армию добровольцами. Оно несло на себе основной груз разверсток. На среднем крестьянстве больнее всего сказывались издержки военно—коммунистической продовольственной политики. Помимо многих видов разверсток, на среднем крестьянстве держались тяготы трудовых повинностей. Для выполнения трудповинностей, особенно гужевой, лесозаготовительной требовались крестьянские лошади, подводы, а также собственный фураж. По норме хлебофуражной продразверстки у крестьян оставался запас фуража лишь на содержание лошадей и для засева, на проведение лесозаготовок продорганами фуража на рабочих лошадей не оставлялось. В производящих уездах получался замкнутый круг: фураж для выполнения трудовой повинности не выдавался.

Чрезвычайный уполномоченный в Ишимском уезде В. Соколов без всякого основания проводил конфискации лошадей у крестьян—середняков, включая семьи красноармейцев, поскольку они в его глазах были кулаками. Нарсуды оказались завалены аналогичными заявлениями крестьян с жалобами на произвол представителей власти. Один из следователей информировал ишимских чекистов: «я не знаю, что делать …осаждает население подобными жалобами»[907]. В хозяйстве многодетного крестьянина—середняка Олькова из деревни Больше—Бокова Готопутовской волости (семеро детей, в том числе один в Красной Армии) конфисковали весь скот, хотя разверстка была выполнена, причем с ущербом для хозяйства. Грамотная соседка от имени Марфы Ольковой написала письмо ишимскому уездному продкомиссару: «Чем же должна существовать советская Россия в будущем, – спрашивала крестьянка продкомиссара, – если вы сейчас в корень разоряете среднее хозяйство, которое является оплотом республики?»[908]. При невыполнении разверстки к назначенному сроку на неплательщиков налагался двойной размер разверстки. Произвол продотрядов и продработников сопровождался применением оружия и поркой плетьми. Один из таких случаев был обжалован Больше—Ярковским сельским Советом Казанской волости Ишимского уезда – факт незаконных действиях начальника продотряда Гуляева и ишимского райпродкомиссара И. Гущина, применявших оружие и порку плетьми[909].

Примечательно заявление начальнику милиции Ишимского уезда из 5—го районного отдела милиции (конец декабря 1920 г.): «…творится что—то невероятное, чуть ли не хуже, чем Колчак и опричники Ивана Грозного… крестьянство преимущественно все, и среднее, и бедное, заявляет открыто, что это не советская власть и не власть трудящихся, а что—то иное, вроде колчаковщины, что бесспорно на руку буржуазии и ее прихвостням… приятно ли смотреть, что творят наши члены партии? Приятно ли слышать слова того гражданина, который недели две назад душой и телом был предан советской власти, который был накануне вступления в наши ком. ряды. В настоящий момент эти тов. нам говорят: тов. коммунист, что ты делаешь, берешь последнюю рубаху у крестьянина и т.д.? И в самом деле, присмотритесь, что творится: в зимнее время стригут овец, забирают последние валенки, рукавицы, обстригают шубы, конфискуют скот крестьянина, разувают детей—школьников, которые идут навстречу просвещения. Неужели так нужно? Если же так, то зачем же мы, коммунисты, говорили, что мы – защитники трудящихся? Зачем же мы говорили, что у нас нет насилия и т.д.? Как было приятно слушать, когда сказали крестьянину: вези, тов., свои излишки. И что же? Через две недели потянулись обозы, и за это время засыпали все амбары. Посмотрите, что делается. Теперь бедные и середняки—крестьяне смотрят на нас сквозь пальцы, жены красноармейцев плачут от непосильной разверстки, детям не в чем ходить в школу: их одежду отдали в разверстку. Посмотрим или послушаем, что на это скажут наши дорогие тов. красноармейцы, бьющиеся за наше светлое будущее, когда они услышат от своих родных, что у них забрали, конфисковали лошадей, коров и все прочее, оставили его семейство без хлеба и пытают холодом.. Тов., много фактов, что у семей красноармейцев забирают хлеб и пр. А если сказал слово против, то пожалуйте в холодный амбар…»[910].

Во всей губернии, по примеру Ишимского уезда, устанавливалась круговая порука сельских обществ: в случае обнаружения скрытого хлеба у одного члена общества проводилась конфискация его у всего общества, не считаясь ни с какими мерами. Один из характерных примеров наказания связан с провинившейся перед губпродкомом Юргинской волостью Ялуторовского уезда, для которой произвольно увеличили разверстку дополнительно на 50%[911]. Арестованные заложники освобождались только после выполнения разверстки всем обществом. В 8 волостях Ишимского уезда (Локтинской, Теплодубровской, Ларихинской, Казанской, Аромашевской, Ражевской, Усовской, Больше—Сорокинской) в декабре были арестованы все, кого отнесли к кулакам, в качестве заложников до выполнения всем уездом плана разверстки. Уполномоченный Ишимского уездного продкома А. Братков выпустил собственный циркуляр сельсоветам Локтинской волости с предупреждением: у граждан, не выполнивших разверстку, хлеб подлежит изъятию до единого зерна, а также конфискуется все имущество, как движимое, так и недвижимое; в случае восстаний деревни будут сжигаться[912]. Однако через несколько дней этот же уполномоченный издал еще более угрожающий приказ для населения Локтинской волости: «Приказываю весь хлеб, который причитается с вас по разверстке, в срок 60 часов с момента получения сего приказа свезти на ссыпной пункт в гор. Ишим. Если какое—либо общество не исполнит сего приказа в вышеуказанный срок, я с вооруженной силой – 200 чел. пехоты, 40 чел. кавалерии и четырьмя пулеметами – заберу весь хлеб до единого зерна у всех граждан общества, не оставлю ни на прокорм живым душам, ни на прокорм скотине, ни на посев. У тех граждан, которые будут агитировать против сдачи и вывоза хлеба, мною вооруженной силой будет забрано все имущество, дом будет спален, а гражданин, замеченный в вышеуказанном преступлении, будет расстрелян. Приказ считать первым и последним. Больше предупреждать не стану»[913].

Хлебофуражная разверстка в Ишимском уезде, основанная на насильственно—приказных методах, была выполнена 5 января 1921 г. На следующий день тюменский губпродкомиссар Инденбаум телеграфировал в Наркомпрод об ударном выполнении Тюменской губернией государственной разверстки хлеба и зернофуража на 102 процента (6600 тыс. пудов) 6 января в 2 часа дня. Разверстку масличных семян перевыполнили – 150 процентов. 130 наиболее отличившихся продработников губернии премировались костюмами[914]. Только тогда, когда государственная хлебная разверстка по губернии была фактически выполнена, губернские власти посчитали нужным одернуть ретивых продработников. 30 декабря 1920 г. Тюменский губисполком и губпродком издали два приказа. В одном из них указывалось на недопустимость перегибов в продработе, что «противоречит духу советской власти»: «некоторые продработники сочетают твердость продовольственной политики с грубым отношением к крестьянам, а также к партийным организациям; имели место случаи нанесения побоев гражданам… Также замечается бесцеремонное отношение к семьям красноармейцев, сыны которых защищают кровью советскую Россию. Произведенные конфискации и реквизиции стали применяться не как ударный принцип работы, а как система». В этой связи следовал приказ: не ослабляя «твердого курса» в проведении разверсток, при исполнении заданий губпродкома не допускать «всяких грубостей, ни в коем случае не допускать превышения власти», в частности, нанесения побоев, за что виновные подлежали жестокому наказанию. Предлагалось при проведении разверсток в селах обращать особое внимание на семьи красноармейцев. Конфискации, аресты требовалось осуществлять «не как систему, а как порядок, применяемый в самых исключительных случаях»[915]. Трудно представить возможность практической реализации данного приказа, в содержании которого столкнулось неразрешимое противоречие насильственной продовольственной политики, насаждаемой сверху, с требованием либерализации ее методов.

Другой приказ Тюменского губисполкома и продкома соответствовал противоречивому духу первого. В вину местных органов власти вменялось изъятие и отправка на ссыпные пункты всего имеющегося у населения хлеба, включая семенной материал. Приказывалось поставлять продовольственный хлеб, лишь в исключительных случаях для выполнения разверстки забирать семенной хлеб, причем только у кулаков и зажиточных крестьян, у бедноты семенной материал не трогать[916]. Буквально через пару недель сама губернская власть нарушила собственный приказ, за что грозила «жестоким наказанием» местным Советам. Поводом для этого стало начало семенной кампании, основным средством реализации которой стала семенная разверстка.

Губернские власти придумали красивое политическое обрамление по случаю выполнения хлебной продразверстки, расчитанное на общественный резонанс. По предложению губпродколлегии крестьяне, арестованные в процессе продразверстки, получили амнистию – данный акт проводился как общегубернское мероприятие с политическим подтекстом – демонстрацией гуманной воли со стороны государства в отношении крестьянства: освобождение проходило в установленное время – 20 января 1921 г. в 6 часов вечера. В ходе масштабного освобождения Советская власть не могла позабыть также о собственной классовой природе: в отдельное производство выделялась небольшая часть дел, которые должны были вылиться в показательный громкий судебно—политический процесс[917]. В связи с выполнением хлебной разверстки получили освобождение заложники. Ишимский уездный продовольственный комитет 10 января 1921 г. издал приказ: освободить ввиду выполнения 100% хлебной разверстки председателя Песьяновского сельского Совета т. Чистякова, членов Совета Серебренникова, Чалкова, Угрюмова и Вараксина, арестованных за отказ выполнить государственную разверстку, и граждан того же села, арестованных как заложников, тт. Коротаева, Оверина, Каргаполова и Мальцева с сего числа[918]. Рапорт об успешном досрочном выполнении хлебной государственной разверстки заслонил собой провал плана внутренней разверстки, предназначенной для обеспечения неимущих слоев населения: мясная внутренняя разверстка оказалась выполнена на 79%, яичная – на 47%, масляная – 43%[919].

Тюменский губисполком и губпродком 22 января 1921 г. издали постановление о внутренней разверстке хлеба. По сути решение проблемы обеспечения беднейшего крестьянства хлебом спускалось на уровень уездов: необходимое количество хлеба для снабжения беднейшего населения каждый уездный продком был обязан самостоятельно изъять из волостей посредством внутренней разверстки и перераспределить хлеб среди нуждающихся волостей. Указанный приказ содержал лукавую формулировку по поводу наличия в деревне неисчерпанного источника: деревенское зажиточное население не поддается никакому фактическому учету – своеобразный намек на неиспользованный резерв для выполнения внутренней разверстки.

Ишимский и Ялуторовский уезды, выполнившие государственную разверстку, объявлялись самоснабжающимися – это означало, что данные уезды не могли расчитывать на выделение хлеба из губернского фонда. Это же правило касалось волостей в других уездах, выполнивших хлебную государственную разверстку[920]. Получилось, что ударные районы, вытянувшие основную тяжесть госразверстки, оказались в положении наказанных – на них возлагалась вся тяжесть дополнительной – внутренней разверстки. Ишимский уездный съезд секретарей волостных комитетов РКП (б) 2 января 1921 г. констатировал: «отношение беднейшего и среднего крестьянства к соввласти в последнее время резко изменилось: из благожелательного сделалось оппозиционным, а местами враждебным. Так, например, произошло столкновение с крестьянами в волостях Аромашевской, Безруковской, Больше—Сорокинской и Уктузской на почве продовольственной разверстки… были человеческие жертвы со стороны крестьян»[921]. Протестное умонастроение в крестьянской среде, аналогичное Тюменской губернии, созрело во многих сибирских районах. В Омском уезде, по информации омского губисполкома, настроение населения характеризовалось как «неудовлетворительное в связи с разного рода разверстками, подводной повинностью, неимением мануфактуры и предметов первой необходимости и местами неправильными действиями продотрядовцев»[922].

Приказ тюменского губпродкома определял срок сосредоточения всего собранного хлеба к железной дороге для отправки в центральную Россию до 20 января 1921 г.[923]. Объявление новой – семенной разверстки совпало по времени с началом интенсивного вывоза хлеба с внутренних ссыпных пунктов к линии железной дороги для отправки в центральную Россию. Данные события, чреватые угрозой голода для крестьянства, стали непосредственным поводом стихийного и массового протеста. В середине января 1921 г. появился приказ Тюменского губернского посевного комитета. Очередную продовольственную кампанию под флагом губпосевкома возглавлял губпродкомиссар Инденбаум: под приказом посевкома, наряду с председателем губисполкома Новоселовым, значилась его подпись. Приказ определял мероприятия, связанные с увеличением посевной площади всех культур в Тюменской губернии в 1921 г.: весь семенной материал, находящийся в отдельных крестьянских хозяйствах, подлежал изъятию и доставке в общественные амбары, для чего производилась разверстка по уездам, волостям, селам и отдельным хозяйствам. Семенной хлеб в счет установленной приказом разверстки население обязывались сдать в общественные амбары в течение трех дней. Устанавливалась круговая порука всех сельских обществ за сдачу и сохранность семенных запасов; предписывались меры наказания за несвоевременную или неполную сдачу семенного хлеба: конфискация всех семян, живого и мертвого инвентаря, а также засеянных полей в пользу государства. Сроки разверстки по извлечению семенного хлеба определялись с 25 января до 10 февраля 1921 г.[924].

Руководство Тюменской губернии приняло решение, которое по сути противоречило Инструкции Совнаркома «О порядке и способах создания семенного фонда и сохранения семян для полного засева». Данная инструкция предусматривала два варианта сохранения семян: ссыпку—складку в общественные амбары и оставление семян у крестьян под расписку (бронирование). Ссыпка—складка семян в общественные амбары признавалась Совнаркомом «предпочтительной, но и более трудно проводимой». Использовать ее рекомендовалось в основном в потребляющих губерниях и при условии наличия в них хорошо налаженного и гибкого административного и продовольственного аппаратов. По обоим указанным критериям Тюменская губерния относилась к числу административно—территориальных единиц, в которых Совнарком рекомендовал ограничиться бронированием семян с оставлением их у владельцев[925]. Раньше других тюменских уездов инициативу по началу семенной кампании проявили руководители Ишимского уезда, наиболее пострадавшего от продовольственной разверстки. 10 января 1921 г., то есть еще до выхода приказа губернского начальства, уездный продком постановил: с целью увеличения посевной площади в уезде в 1921 г. на 25% изъять весь семенной материал по волостям. Для этого требовалось установить плановый показатель сбора семенного материала по каждой волости. Расчет основывался на площади посева 1920 г., увеличенного на 25%. Ишимские уездные руководители ориентировались применить те же административные методы, которые использовались при проведении государственной продовольственной разверстки[926].

4 февраля появился циркуляр за подписью секретаря Тюменского губкома РКП (б) С. П. Аггеева и губпродкомиссара Г. С. Инденбаума, выдержанный в традиционном силовом ключе: объявлялось, что после выполнения государственной продразверстки (6,6 млн. пудов) важнейшим вопросом становится посевная кампания – в первую очередь сбор семян в общественные амбары в количестве 9 млн пудов. Как и прежде хлебная разверстка, задание по семенам для волостей и сел не подлежало никакому изменению. Продработникам на время посевной кампании присваивался статус и права уполномоченных посевкомов. Основным методом реализации посевной кампании являлось принуждение вплоть до вооруженной силы – требовалось действовать, как и ранее, твердо и решительно, не допуская колебаний[927]. Сбор всего семенного материала в общественных ссыпных пунктах обрекал крестьян на невозможность будущего посева – впереди маячила перспектива голода. Для организации работ по сортировке семян губерния была просто не готова: для этого требовались сотни специалистов, а во всей системе губпродкома таких специалистов было всего 4 человека[928]. Указанные события послужили толчком к стихийному взрыву, объективно синхронизировали выступления населения ряда районов. Первоначально центрами локальных вооруженных вспышек стали населенные пункты, где находились продовольственные конторы, а также крупные железнодорожные станции.

Советское и партийное руководство Сибири, располагая достоверными данными о повсеместном недовольстве крестьянства продовольственной политикой, предполагало о возможности перерастания локальных вспышек в массовые протестные выступления. На секретном заседании Омского губкома и губисполкома 28 января 1921 г. в докладе полномочного представителя ВЧК по Сибири И. П. Павлуновского предупреждалось об опасности «предстоящей полосы крестьянских восстаний», необходимости их предупреждения и ликвидации. 31 января телеграмма представительства ВЧК по Сибири была направлена в губернские ЧК: «В Сибири мы подходим к полосе массовых крестьянских восстаний»[929]. Однако можно предположить, что сибирское руководство не ожидало столь внезапного, стремительного и мощного развития событий. Об этом свидетельствует следующее обстоятельство: президиум Тюменского губисполкома на заседании 21 января 1921 г. (то есть всего лишь за десять дней до начала восстания) решил, что пришла пора отменить военное положение на территории Тюменской губернии, оставшееся еще со времени прохождения фронта по территории губернии в войне с Колчаком. Президиум возбудил соответствующее ходатайство в адрес Москвы, обосновывая собственное решение об отмене военного положения рядом аргументом: «устойчивым и твердым», по оценке советского руководства губернии, положением власти; успешным проведением продовольственной кампании, не вызвавшей необходимости применения массовых репрессий; отсутствие заговоров, восстаний или выступлений контрреволюционных элементов[930].

В данном решении губернского руководства просматривается стремление приукрасить реальное состояние губернии перед центральной властью. Несомненно, члены президиума были информированы из донесений ЧК, внутренних войск, местных органов о фактах вооруженных столкновений и выступлений крестьянства в ноябре—декабре 1920 г. В донесении чрезвычайной тройки Ишимского уезда сообщалось: 20 ноября в деревнях Ново-Выигрышная, Максимовка, Буреевка и Садомская Аромашевской волости на почве продовольственной разверстки произошло столкновение продотряда с крестьянами, сопровождаемое кровопролитием. На подавление власти отправили отряд. Территория волости была объявлена на осадном положение, созданы волостной и сельские ревкомы, проведены репрессивные мероприятия, десятки крестьян арестованы[931]. Подобных донесений в Тюмень с разных концов губернии поступало немало, особенно из Ишимского уезда. О вооруженных и кровопролитных столкновениях с крестьянами сообщалось штабом 61—й стрелковой бригады войск ВНУС 26 ноября, штабом 181—го полка 27 декабря, в декабре поступали донесения продотрядов о выступлениях и волнениях крестьян в ряде волостей: Аромашевской, Безруковской, Больше—Сорокинской, Уктузской. Ишимские власти выражали серьезную озабоченность настораживающим резким изменением отношения к Советской власти со стороны среднего и бедного крестьянства: из благожелательного оно стало враждебным[932].

Западно-Сибирское восстание началось почти одновременно в нескольких местах: первые очаги возникли независимо друг от друга в разных районах Ишимского, Ялуторовского, Тюменского, Тюкалинского уездов Тюменской губернии. Крестьянские волнения явилось ответом крестьян на действия продовольственных отрядов и местной власти по «выкачке» из деревень хлеба в счет продразверстки. О начале крупного восстания в губернии стало известно из донесений различных источников, сообщавших о вооруженных выступлениях крестьян против продотрядов и воинских формирований. 31 января 1921 г. поступило донесение по линии ЧК в Тюменскую губчека из Ишимского уезда о восстании на севере уезда – в Чуртановской и Челноковской волостях. В этот же день стало известно о восстании крестьян в Ларихинской волости – в деревнях Песьянское, Старо-Травнинское, Ново-Травнинское, Нижне-Травное. 1 февраля губернские власти получили информацию по линии войск ВНУС – о восстаниях в селах Абатское и Викулово. Позднее, 5 февраля 1921 г., по линии ЧК поступили донесения из Ялуторовского уезда о восстаниях в Слободо-Бешкильской, Ингалинской, Петропавловской волостях[933]. В других уездах, где не было продотрядов или войск, в январе происходило накапливание сил повстанцев.

6 февраля 1921 г. И. П. Павлуновский информировал президиум ВЧК о восстании крестьян в Тюменской губернии (Ишимском уезде) и в Омской губернии – в Тарском и Тюкалинском уездах. В телеграмме Павлуновского отмечались разрывы телеграфных и телефонных сообщений. Руководитель чекистов Сибири поспешил объявить центральному руководству о белогвардейском заговоре («руководит полковник Левицкий»), вооружении повстанцев «достаточным количеством пулеметов и винтовок». Однако общий тон доклада не содержал беспокойства: Павлуновский сообщал, что «вообще пока ничего страшного нет»[934]. В разговоре по прямому проводу 8 февраля 1921 г. с председателем Тюменской губчека Студитовым П. И. председатель Екатеринбургской губчека Тунгусков А. Г. оценил ситуацию следующим образом: «Беспокоиться нечего, сил вполне надежных достаточно… Советую при подавлении восстания не стесняться репрессиями»[935].

Телеграмма председателя Сибревкома И. Н. Смирнова Ленину от 9 февраля 1921 г. свидетельствовала о явной недооценке масштаба и силы восстания. Руководитель сибирского ревкома обязался восстановить в ближайшие два дня прерванное железнодорожное сообщение. Он докладывал, что восстание носит стихийный характер, вызванный тяжестью продразверстки и гужевой повинности. Отмечалось, что «перераспределение семян сводится по существу к новой разверстке». Крестьянское движение характеризовалось как неопасное. Последнюю успокоительную формулировку оценки ситуации в губернии повторил Тюменский губком РКП (б) в своем решении 17 февраля[936].

Примечательно, что во время секретного заседания Сибирского бюро ЦК РКП (б) 11 февраля 1921 г. руководители Сибири обсуждали не столько восстание, сколько перспективу продовольственной политики: продолжать ли прежний «нажим» на крестьянство или несколько ограничить его, устранив вопиющие «безобразия» продорганов, подобные тем, что совершались в Ишимском уезде. Основная часть участников совещания настаивала на необходимости «нажима». Омский губпродкомиссар Б. И. Монастырский видел в силовом подходе «психологический эффект» сильной власти. Председатель Сибирского продкомитета Коганович П. К. утверждал: «Уступишь одной волости, уступай другой. Вопрос – нажимать или нет. А как, это наше дело… Приходят три ходока, одного арестовываем, двух отсылаем назад сказать, что …жаловаться нельзя». Председатель Сиббюро и Сибревкома И. Н. Смирнов безоговорочно поддержал позицию Когановича: «Несмотря на восстания, нажим надо продолжать. Если кровь проливается, то пусть на пользу государству»[937].

Однако повстанцы добились значительных успехов: на три недели парализовали движение по обеим линиям Транссибирской железнодорожной магистрали – Сибревком свое обещание, данное Ленину, не выполнил. В период наибольшей активности восставшие захватывали уездные центры: Тобольск, Березов, Сургут, Обдорск в Тюменской губернии, Петропавловск и Кокчетав в Омской губернии, Каркаралинск в Семипалатинской губернии, вели бои за Ишим, угрожали Кургану и Ялуторовску, подходили к Тюмени на расстояние нескольких десятков верст. Трехнедельный перерыв железнодорожного сообщения между центральной Россией и Зауральем создавал реальную опасность для диктатуры пролетариата: Советская Республика лишалась возможности получать хлеб из Сибири, являвшейся в то время наряду с Северным Кавказом главным источником получения продовольствия. К тому же из-за территориальной удаленности повстанческой территории от центра сложнее было подавить восстание.

С нарастанием масштаба восстания оценка ситуации в сибирском советском руководстве быстро изменилась. Начался поиск виновных. Об этом свидетельствовала записка заместителя председателя Сибревкома Чуцкаева С. Е. председателю Тюменского губисполкома Новоселову С. А. от 15 февраля 1921 г. В ней до сведения губернского руководства доводилась информация о наличии в распоряжении Сибирского бюро ЦК РКП (б) ряда документов о преступной деятельности продагентов в Ишимском уезде: «Во время проведения продразверстки продотрядами допускался ряд вопиющих злоупотреблений: производились насилия над лицами, отказывающимися от выполнения разверстки, допускались гнусные насилия над женщинами, похищались предметы движимого имущества»[938].

К середине февраля восстание в короткий срок охватило большинство волостей Ишимского, Ялуторовского, Тобольского, Тюменского, Березовского и Сургутского уездов Тюменской губернии, Тарского, Тюкалинского, Петропавловского и Кокчетавского уездов Омской губернии, Курганского уезда Челябинской губернии, восточные районы Камышловского и Шадринского уездов Екатеринбургской губернии. Оно затронуло также пять северных волостей Туринского уезда Тюменской губернии, Атбасарский и Акмолинский уезды Омской губернии. Повстанческая территория весной 1921 г. охватывала огромный район от Обдорска (ныне – Салехард) на севере до Каркаралинска на юге, от станции Тугулым на западе до Сургута на востоке[939]. Повстанческие отряды создавались и пополнялись посредством мобилизации населения. В Ишимском уезде с начала февраля 1921 г. производилась мобилизация граждан 18—35 лет и унтер—офицеров до 40 лет.

Организация повстанцев строилась по образцу регулярной армии: фронты (Сибирский, Северный, Южный, Юго—Западный), армии (Восточная, Южная, Западная, Народная повстанческая, Народно—крестьянская), дивизии (Курганская повстанческая, например), полки, батальоны, роты, взводы, отделения. Так, Южная армия делилась на полки по названию населенных пунктов. 2—й и 3—й Освободительный полки имели в каждом по 3 батальона или отряда, 9 рот, 27 взводов, 54 отделения – всего 3 тыс. человек. При батальонах – кавэскадрон в 60 сабель. Комсостав состоял из бывших унтер—офицеров, прапорщиков. В подразделениях имелись обозы. Волостные военштабы выполняли хозяйственные, организационные, информационные задачи. В тыловых селениях назначались коменданты с небольшим отрядом охраны, отвечавшие также за связь с фронтом. Использовалась телефонная связь. В воинских формированиях и в тылу повстанцев старались поддерживать дисциплину: осуществлялась борьба с самогонщиками и чрезмерным потреблением самогона – виновные наказывались и предавались суду[940].

Не было, да и не могло быть в крестьянской среде программы по вопросам общественного и политического устройства России, тем более на концептуальном уровне. Не было и единства взглядов и политических устремлений. Повстанцев разных районов объединяло лишь общее неприятие коммунистического режима[941]. Повстанцы не создали единого центрального органа власти для всей территории, охваченной восстанием вследствие недостатка времени для данного мероприятия и обширности территории. Лозунг «За советы без коммунистов» наиболее полно отражал устремления подавляющего большинства восставшего крестьянства, возлагавшего надежды на лучшую жизнь с Советами без диктата со стороны коммунистической власти. В повстанческих районах крестьяне на практике стремились воплотить в жизнь указанный лозунг, создавая в качестве органов управления Советы без коммунистов. На территориях, контролируемых повстанцами, создавались волостные и сельские Советы. Установлены случаи присоединения к повстанцам прежних сельсоветов и волисполкомов.

Своеобразным образцом новой крестьянской власти был Тобольский крестьянский городской совет – орган самоуправления г. Тобольска и Тобольского уезда (Тобольск находился под властью повстанцев с 20 февраля по 8 апреля 1921 г.). Воззвание Тобольского главного штаба Народной повстанческой армии к населению 16 марта 1921 г. (в Тобольске издавалась газета «Голос Народной армии) содержало следующее обращение: «Коммунисты распространяют среди вас слух, что против них восстали белогвардейцы: остатки колчаковской армии под предводительством золотопогонников – генералов и офицеров. Коммунисты говорят вам, что восстали против них помещики, капиталисты, кулаки и попы; говорят они также, что восставшие контрреволюционеры хотят потопить в крови рабочих и крестьян завоевания Октябрьской революции… Не верьте им… восстал против коммунистов обманутый ими трудовой народ, само трудовое крестьянство. Оно идет под предводительством не генералов и офицеров, а идет оно под руководством своей совести и своего гнева против тех, ктообманом и несбыточными обещаниями вовлек наш темный и доверчивый народ на путь государственного расстройства и хозяйственной разрухи. Народ восстал против коммунистов, утопивших в крови рабочих и крестьян. Мы, восставшие крестьяне, когда—то с надеждой и верой ждавшие коммунистов, суливших нам свободный строй, братство и равенство, убедились теперь в несбыточности их обещаний и губительности для народа их политики. И поняли мы теперь, что они, коммунисты, несли тогда крепостное право для нас в форме, невиданной еще в истории всего человечества. Доведенные до отчаяния обманом и жестокостью коммунистов, мы, крестьяне, подняли знамя восстания против них, наших истинных угнетателей…»[942].

Воззвание Тобольского штаба повстанцев ко всем жителям Сибири 25 марта 1921 г. содержало еще более полный текст крестьянских требований и надежд: «…До сих пор все—таки коммунисты никак не хотят понять или с умыслом пишут, что восстал не народ, которому невтерпеж стало жить, а будто бы восстали какие—то генералы, офицеры—золотопогонники, меньшевики и эсеры. Они все еще до сих пор скрывают, что восстал весь народ, который они считают серой безответной скотиной. Коммунисты все еще считают, что народ можно только обирать, грабить и расстреливать и что народ не способен восстать на защиту своих человеческих прав… Мы добиваемся настоящей советской власти, а не власти коммунистической, которая до сих пор была под видом власти советской. Мы хотим, чтобы всем свободно дышалось, чтобы все могли свободно жить, чтобы каждый мог исполнять свободно ту работу, какую он хочет, чтобы каждый мог свободно распоряжаться своим имуществом, чтобы никто не имел права отбирать то, что нажито тяжелым трудом, чтобы каждый мог свободно распоряжаться тем, что он заработал своими трудовыми руками. Мы хотим, чтобы каждый человек верил, как хочет: православный – по—своему, татарин – по—своему, и чтобы нас всех не заставляли силком верить в коммуну. Одним словом, мы хотим свободной жизни, без всяких стеснений и насилий, без разверсток, „пятерок“ и других выдумок. Здесь, в Тобольске, мы уже избрали уездный крестьянско—городской совет, куда вошли по два человека от волости, всего человек 70, и 18 представителей от города. Волости выбрали своих уполномоченных свободно, без всякого принуждения, выбрали тех людей, которых население знало и которым доверяло. Коммунисты насильно заставляли выбирать коммунистов, которых население не знало, которые грабили это же население. В своих волостях мы переизбрали также новые советы на новых началах. И когда мы очистим от коммунистов всю губернию, народ выберет губернский совет, а когда наши войска соединятся с остальными партизанами других губерний – выберем сибирский совет… Да здравствует советская власть без коммунистов! Да здравствует свободное крестьянство. С нами Бог и победа!»[943].

Восставшие выдвинули лозунги: «Долой продразверстку, трудовую повинность!», «Да здравствует Советская власть и сибирское крестьянство!». Повстанцы заявляли: они не желают крови, выступая не против Советской власти, за которую боролись против Колчака – они выступили против политики коммунистов. В этом протесте выражалось недовольство повстанцев властью, «не отвечающей потребности народа». Для организации новой власти крестьянство желало выбрать представителей от населения. Требования восставшего крестьянства выражались в многочисленных воззваниях повстанцев к населению, к красноармейцам, местным Советам. Параллельно с боевыми действиями развернулась своеобразная пропагандистская война – обе противоборствующие стороны пытались доказать собственную правоту. В обращении Усть—Ламенского повстанческого гарнизона Ишимского уезда к Глубоковскому, Бурлаковскому, Гоглинскому, Зубаревскому сельским Советам 18 февраля 1921 г. говорилось: «Наступил момент, когда крестьянин, выведенный из терпения, взял в свои мозолистые руки дубину и с ней стал на защиту своих жизненных интересов, на защиту своего труда и свободы. Момент этот страшен был сначала, чтобы дерзнуть, взмахнуть пред высотой …Троцкого, обстановленного пушками и пулеметами и тысячами своих преданных рабов—коммунистов, которые, не признавая ничего: ни святости, ни правды, ни закона, – терзают каждого, который осмеливался выразить слово против диктатуры…, расстреливают каждого, который утаивал свой труд, свой хлеб, приобретенный своими мозолистыми руками и потом. Раздевали, обирали и затем голодного и холодного крестьянина заставляли выполнять все похоти коммунистов, отрывая от сохи и от своей прямой работы, от которой зависит благо и жизнь всей страны. За полтора года довели страну до полнейшего разорения, голода. И выведенный из терпения мужик взял в свои мозолистые руки дубину и пошел с ней на пушку и пулеметы, никем не подгоняемый: ни офицерами, ни начальством, и идет бесстрашно… Не может быть страшна смерть от врага, когда она неминуема. Кто из трусости боится пожертвовать своей жизнью в борьбе с врагом, тот должен понять то, что он остается под игом коммунистов, через год или более умрет с голода, а голодная смерть гораздо ужасней боевой, ибо страна за полтора года доведена до голода. А что впереди?…»[944].

Командование повстанцев Голышмановского района Ишимского уезда в феврале 1921 г. дважды обращалось к красноармейцам. В воззвании 10 февраля объяснялись мотивы восстания: «Товарищи красноармейцы. Мы идем не против советской власти крестьян и рабочих, ибо мы вполне убеждены, что советская власть есть действительно власть, всецело стоящая на защите интересов трудового народа. Мы идем против коммунистов – представителей колчаковских банд, наводнивших все наши правительственные учреждения и вносящих в нашу массу смуту, всячески стараясь подорвать нашу советскую власть. Мы идем против тех коммунистов, которые выгребли у нас все до последнего зерна и гноят его в амбарах, а если не хватало хлеба для выполнения наложенной на крестьян разверстки, то конфисковывали все имущество; против тех коммунистов, которые при непосильной шерстяной разверстке заставили нас стричь шубы и овец в зимнее время, отчего овцы гибли от мороза. От которых также хорошего ничего не слышали, кроме угроз и понудительных работ, а если крестьянин стал бы защищаться, то имущество его приказывали сжечь, не считаясь с целыми селениями. Да здравствует свобода!»[945]. В другом воззвании в середина февраля 1921 г. голышмановские повстанцы призывали красноармейцев присоединиться к восставшим: «Братья—солдаты, обобранные, голодные, удерживая потоки кровавых слез, стиснув зубы от душевной боли, мы идем с палками в руках против орудий и пулеметов. Льются океаны нашей крови, но возврата к прежнему нет, позади могила»[946].

Аналогичные мотивы звучали в воззвании Тобольского главного штаба Народной повстанческой армии к красноармейцам 6 марта 1921 г.: «…Нас спрашивают: за что мы воюем? Мы говорим открыто и честно, что жить так, как заставляют нас коммунисты, дальше нельзя. Ведь вы сами знаете, что у нас отобрали весь хлеб в первую разверстку. Но этого показалось им мало. Они отобрали и весь семенной хлеб и ссыпали по амбарам, где и гноят его. Они остригли шубы у нас и овец в зимнее время, которые теперь замерзают… Мы хотим восстановить рабоче—крестьянскую советскую власть из честных, любящих свою опозоренную, оплеванную, многострадальную родину. Коммунисты говорят, что советская власть не может быть без коммунизма. Почему? Разве мы не можем выбрать в советы беспартийных, тех, которые всегда были с народом воедино и страдали за него? Что нам дали коммунисты? Они обещали нам чуть ли не райскую жизнь, обещали свободу во всех отношениях, но, взяв в руки власть, они дали нам тюрьмы и казни, они издевались над нами, а мы молча гнули спины. Но ведь всякому терпению бывает конец, и мы, крестьяне, отдавши коммунистам все добытое потом от земли, решили: лучше умереть от пули и штыка коммунистов, чем умирать медленной, мучительной голодной смертью или гнить в тюрьмах… Да здравствует народная советская власть! Долой коммунистов!!! Да здравствует полная свобода народа!!! Мы – народные представители от 22 волостей и говорим от имени народа!!!»[947].

Известны случаи перехода к повстанцам не только отдельных красноармейцев, но целых воинских подразделений. Часть красноармейцев боеспособного Казанского полка перешла к повстанцам и влилась в Народную армию. Мотивация подобного решения бойцов регулярной Красной Армии объяснялась в обращении бывших красноармейцев Казанского стрелкового полка к беспартийным красноармейцам 21 марта 1921 г. из Тобольска: «…Товарищи! Не белогвардейцы и не колчаковские офицеры сражаются против коммунистов, воюет наш простой, серый крестьянин, воюет наш брат и отец. За что же он воюет и против кого воюет? Он признает советскую власть и советские учреждения, но не может смириться с той кабалой и с той бесправной, скотской жизнью, которую устроили для рабочих и крестьян коммунисты. Крестьянин добывает упорным трудом хлеб, который затем отбирается от него силой и преет в зернохранилищах. Крестьянин выращивает скот для того лишь, чтобы коммунисты сгноили мясо на своих складах. Наконец, сам крестьянин очутился на положении крепостного раба: зиму и лето должен он рубить, возить и плавить дрова, мотаться во всяких подводах, зиму и лето изводиться на тяжелых работах… Крестьянин… до поры до времени терпел и молчал. Чаша терпения переполнилась, когда коммунисты начали отбирать семенной хлеб и ссыпать его в те амбары, где уже прели десятки тысяч пудов отобранного ранее хлеба. Увидя, что у него не будет даже семян для посева, крестьянин не стерпел: вооружился дубиной и с яростью кинулся истреблять коммунистов… Берите пример с Петропавловского гарнизона, который сам отдал своими руками город Петропавловск в руки народа!»[948].

В восстании действовали совместно крестьяне и казаки Сибири и Урала. Протестные настроения крестьянства усиливались недовольством сибирских казаков, лишенных политикой расказачивания своего традиционного социального статуса и образа жизни: казаки Петропавловского и Кокчетавского уездов упорно саботировали продразверстку, хотя ее размер для них не был столь обременителен, как для крестьян Ишимского уезда. Восстание сибирского крестьянства имело преимущественно стихийный характер: единое руководство у повстанцев Западной Сибири отсутствовало. Но крестьянские выступления были массовыми: в восстании принимали участие крестьяне, принадлежавшие ко всем социальным группам. Тем не менее основная масса крестьян не поддержала повстанцев, хотя многие им симпатизировали[949]. Многие отказывались в открытую восстать против коммунистической власти из—за боязни мести за участие в восстании: население на собственном опыте уже познало карательную мощь советской системы. Решившийся на восстание осознавал, какие последствия ожидают его самого и его семью. Все имущество участников восстания подлежало конфискации.

Повстанцев, как правило, возглавляли местные инициативные люди, пользовавшиеся доверием и авторитетом у населения, обладавшие военными знаниями, боевым опытом или навыками общественной работы, при этом их социальный статус не играл решающей роли. Таким был, например, крестьянин села Смирновское Локтинской волости Григорий Атаманов – один из главных руководителей повстанцев Ишимского уезда, командир повстанческого корпуса, командующий фронтом повстанцев Ишимского уезда (его родной брат Иван Атаманов был коммунистом и в составе отряда ЧОН сражался против повстанцев). Родин Владимир Алексеевич, учитель села Белое Соколовской волости Ишимского уезда, поручик старой армии, с 10 февраля 1921 г. командовал Налобинским, затем Петропавловским боевым участком повстанцев, с 18 февраля являлся командующим Сибирским фронтом. Руководителями или инициаторами восстаний в Ишимском уезде являлись представители крестьянства: Калинин Василий, Ярославцев Максим (Викуловская волость), Назаров Евграф (с. Назарово Челноковской волости), Резонов Моисей, Ситников Тимофей (Чуртанская волость), Тетяев Кирилл (Сумская волость); в Ялуторовском уезде: Алферов Николай (Емуртлинский район), Филимонов Е. (Суерская волость), Кострюков Егор, Першаков Василий (Ингалинская волость). Крестьянская среда выдвинула командиров повстанческих отрядов в Ялуторовском уезде: Зломанов Гавриил, Кобелев Василий, Боровков Ф., Лопарев Архип, Мальцев Александр; в Ишимском уезде: Букарин Иван, Вишняков Осип, Кадышников Афанасий, Писарев Г., Климов Андрей.

Годы мировой войны и службы в старой (царской) армии сформировали в среде выходцев из крестьян значительный слой младшего командного состава – унтер—офицеров и прапорщиков. Приведем небольшой список повстанческих командиров. Роль главаря в среде народных повстанцев всегда имела огромное значение.

Желтовский Василий Максимович из крестьян села Желтовское Кугаевской волости Тобольского уезда. Участник Первой мировой войны, фельдфебель. В начале 1921 г. служил делопроизводителем военкомата Кугаевской волости и имел крестьянское хозяйство ниже среднего. Являлся одним из главных военных руководителей повстанцев Тобольского уезда.

Данилов Степан Ильич – житель деревни Таратухина Карачинской волости Тобольского уезда. Участник Первой мировой войны, организатор и командир повстанцев Карачинской волости, затем командующий Юго—Западным фронтом Тобольского уезда.

Шевченко Петр Семенович – крестьянин-середняк села Большой Кусеряк Ишимского уезда. Инициатор мятежа в своем родном селе: 8—9 февраля 1921 г. мобилизовал под свое начало около тысячи человек. В дальнейшем командовал повстанческим полком и отрядом. Один из его братьев служил в Красной Армии, другой убит повстанцами, сестра была у повстанцев.

Сикаченко Иван Лукьянович – крестьянин-середняк села Аромашево Ишимского уезда, бывший председатель волисполкома. У повстанцев был заместителем П. Шевченко.

Андреев П. – крестьянин села Глубокое Соколовской волости, командующий Петропавловского боевого участка (направления) повстанцев Ишимского уезда.

Булатов Николай – крестьянин села Куртан Курганского уезда, прапорщик царской армии, инструктор Всевобуча Красной Армии, командир 2-го Освободительного полка Курганской повстанческой дивизии, затем начальник 1-го Ялуторовского освободительного отряда.

Горбачев Никон Васильевич – командующий Восточной армией Южного фронта повстанцев Ишимского уезда.

Губанов Петр – командир конного полка повстанцев Налобинской волости Ишимского уезда, затем командующий Сибирским фронтом.

Данилов Степан Ильич – командующий Юго-Западным фронтом Народной повстанческой армии Тобольского уезда.

Долин Петр Лаврентьевич – командир 2-го корпуса Народно-крестьянской армии Ражевского района Ишимского уезда.

Евсеев Л. – житель деревни Лапушинская Курганского уезда, начальник Курганской освободительной дивизии.

Лидберг Тимофей – бывший военком и председатель ячейки РКП (б) Троицкой волости Петропавловского уезда, начальник отряда повстанцев.

Иноземцев Николай – бывший помощник военкома Готопутовской волости Ишимского уезда, начальник штаба повстанцев волости.

Коротков Александр – бывший сотрудник Ишимского уездного военкомата, руководитель повстанцев Чуртановской волости, командующий Северным фронтом Ишимского уезда.

Русаков Михаил – бывший заведующий Петуховской продконторой Ишимского уезда, один из главных организаторов повстанцев Петуховского района.

Слинкин Федор – командующий Северным фронтом повстанцев Тобольского уезда[950].

Крестьянским командирам – в основном бывшим унтер-офицерам царской армии – противостояли гораздо более квалифицированные и опытные командиры Красной Армии, дослужившиеся до высоких офицерских чинов в старой армии. Шорин В. И., помощник Главнокомандующего всеми вооруженными силами Республики по Сибири [См.: Приложение 2], а также его начальник штаба Афанасьев Ф. М. были полковники царской армии. Комбриг Рахманов Н. Н., за руководство подавлением крестьянского восстания в Тюменской губернии награжденный орденом Красного знамени, в царской армии имел чин штабс—капитана. Начдив Корицкий Н. И., командующий войсками охраны и обороны железной линии Челябинск—Омск и прилегающей к ней полосы, Петропавловской группы войск также имел офицерский чин в царской армии. Данное обстоятельство подчеркивает абсурдность заявлений об офицерском заговоре как причине Западно—Сибирского восстания.

Гражданское вооруженное противоборство обусловило жестокость, которую проявляли обе стороны. В феврале 1921 г. Тюменский губисполком в специальной листовке предупреждал население: «Товарищи крестьяне! …Нашему терпению может быть конец. Да, мы жалеем, не в пример вашим вожакам, деревенские избы, невинных жителей, женщин и детей. Но у нас хватит пушек, чтобы в случае упорства сровнять с землей села и деревни. Если бессмысленные беспорядки будут продолжаться и мешать нам устраивать мирную жизнь, с болью в сердце, но во имя блага десятков миллионов рабочих и крестьян мы вынуждены будем употребить более решительные меры»[951]. Приказ начальника советских войск Курганского боевого участка от 15 февраля объявил: за каждого убитого ответственного работника и коммуниста – расстрелы заложников, взятых из каждого села и деревни. Курганский уездный исполком 16 февраля возложил ответственность за неприкосновенность членов ревкомов на население волостей с применением высшей меры наказания – расстрела каждого десятого из жителей из того селения, где совершено насилие над членами ревкомов, за каждого ревкомовца. Президиум Курганского уездного комитета РКП (б) 1 марта принял постановление о расстреле заложников за восстание в уезде: расстрелять 24 заложника, их имущество конфисковать[952]. Подобное решение никак не входило в компетенцию партийного органа. С другой стороны, в приказе по Южной Народной повстанческой армии Ишимского уезда 22 февраля 1921 г. заявлялось: «…врагам трудового народа пощады не будет. Лиц, замеченных в противодействии Народной армии, уничтожать на месте, а имущество отбирать, а семьи забирать заложниками и в случае измены уничтожать. Борьба идет на смерть. Пощады никому не будет – или же с народом, или же против него»[953].

Сибирский крестьянин, по складу своего природного ума привыкший к прагматичному подходу к любому делу, решаясь на отчаянный шаг – восстать против государственной власти, – отдавал себе отчет, что обратной дороги может не быть, прекрасно осознавал последствия восстания в случае его ликвидации не только в отношении себя самого, но особенно в отношении семьи, родных, родного селения. Данный фактор заставлял повстанцев отчаянно сопротивляться. В воззвании повстанческого штаба Лапушинской волости Курганского уезда Челябинской губернии от 15 февраля 1921 г. говорилось: «Больше года как мы – трудовое крестьянство Сибири – томились под игом коммунизма. Они, не давшие нам ничего, кроме арестов и расстрелов, отобрали у нас хлеб, мясо, шерсть, кожи и почти все, что мы имеем, заставили нас, не знавших никогда голода, – голодать. Они, не признававшие Бога, хотели и детей наших заставить забыть Его. Они – враги наши… Помните, товарищи, что если эти звери—коммунисты вернутся, они нас не помилуют. Одни из нас будут расстреляны, другие будут изнывать в тюрьмах, третьи будут снова томиться в коммунистическом гнете, и гнет этот будет более томителен, чем он был ранее»[954].

Количество потерь среди повстанцев превышало на порядок потери карательных войск. По официальным милицейским отчетам, в Тобольском уезде по одному из районов милиции соотношение количества убитых и расстрелянных повстанцами, с одной стороны, и количества убитых и расстрелянных советскими войсками составляло 1:10, по другому району – соотношение еще более отличалось – 1:19[955]. В донесении командования 61—й стрелковой бригады ВНУС сообщалось: с 1 февраля до 7 марта потери бригады в Ишимском уезде составили 250 убитых и раненых, в то же время потери повстанцев только до 20 февраля оценивались до 3 тыс. убитых и раненых[956]. В телеграмме председателя Сибревкома Смирнова Ленину от 12 марта 1921 г. соотношение потерь советской стороны к повстанцам определялось как 1:15. Отмечалось при этом, что в Петропавловском уезде при подавлении восстания было убито 15 тыс. крестьян, в Ишимском уезде – 7 тыс. В качестве примера потерь с советской стороны приводился особый образцовый отряд Рослова В. И. в Петропавловском уезде: в ходе боев с повстанцами из 600 человек личного состава в отряде осталось 100 человек[957]. В докладе штаба Помглавкома по Сибири назывались цифры потерь советских войск: к 23 марта количество раненых составило 1996, убитых – до 550. При этом оговаривалось, что в данное количество не вошли значительные потери Приуральского военного округа[958].

Основную часть потерь повстанцев составили потери среди местного населения. Причины заключались в политике коммунистической власти не столько по отношению к повстанцам, сколько к мирному населению. Приказы советского командования содержали требования расстреливать на месте без суда всех, захваченных с оружием в руках, брать и расстреливать заложников за разрушение железнодорожной линии и телеграфной связи, за оказание помощи повстанцам, сжигать и уничтожать артиллерийским огнем целые деревни, поддерживавшие мятежников или оказывавшие упорное сопротивление. Помглавкома по Сибири Шорин отдал 22 февраля письменный приказ командующему войсками в Тюменской губернии комбригу Рахманову при взятии деревни Травное: окружить ее со всех сторон, установить орудия на близкие расстояния и прямой наводкой разрушать каменные строения; производить взрывы домов при помощи ручных гранат, поджоги домов при помощи горючего материала[959]. Аналогичные приказы отдавали нижестоящие командиры. Командир 115—й стрелковой бригады Полисонов 2 апреля отдал приказ: деревни Боровую, Ярковское и Бигилу (Гилеволиповской волости) сжечь[960]. Широкое распространение получили расстрелы без суда мирных жителей. Отсюда такие колоссальные потери на повстанческих территориях. Характерно в этой связи обращение повстанцев полка П. С. Шевченко к коммунистам в июле 1921 г., которое содержало прямую угрозу: «Товарищи, первым долгом уведомляем вас о том, а именно, чтоб вы не делали зверской расправы с партизанскими семьями, а то даем вам честное слово, что вас и ваши семьи партизаны будут уничтожать до корня. И будем производить такую короткую расправу, что хуже которой не может быть. Одним словом, будем всех превращать, как говорится, в капусту. Довольно вас миловать, довольно прощать вам за ваше зверство. Так вот, примите к сведению…»[961].

Главным средством разрешения конфликта оставались насилие, военные действия. Командование красноармейских частей угрожало командирам и комиссарам, проявлявшим миротворческую инициативу, суровым наказанием. Мятежникам выдвигалось лишь одно условие: полная и безоговорочная капитуляция. Строгое указание председателя Сибревкома Смирнова всем командующим советскими войсками от 15 марта 1921 г. требовало отвергать всякие переговоры с повстанцами, не признавать их как равную силу[962]. Ликвидацией восстания руководила созданная 12 февраля 1921 г. Сибирским бюро ЦК РКП (б) чрезвычайная тройка. В нее вошли председатель Сибревкома И. Н. Смирнов, помощник главкома вооруженными силами Советской Республики по Сибири В. И. Шорин, представитель ВЧК в Сибири И. П. Павлуновский. 14 февраля Смирнов снова телеграфировал Ленину о восстании.

Оценка восстания со стороны сибирского руководства претерпела кардинальное изменение после середины февраля. Положение стало тревожное. Командование советских вооруженных сил Тобольского боевого участка телеграфировало об этом Помглавкому по Сибири (аналогичные телеграммы были направлены в адрес Сиббюро ЦК РКП (б), Уральского бюро ЦК РКП (б), Тюменского губкома пратии, командующему войсками Приуральского военного округа). В тексте данной телеграммы обращает на себя внимание признание: движению не придавали серьезного значения – не предвидели, что ситуация резко изменится. Командование требовало срочной помощи. 24 февраля Тюменский губком РКП (б) затребовал от центра дополнительные вооруженные силы[963]. 11 марта 1921 г. руководство Тюменской губернии направило телеграмму в ЦК РКП (б), президиум ВЦИК и заместителю председателя Реввоенсовета республики Э. М. Склянскому. Текст телеграммы свидетельствовал о растерянности губернского руководства: «В пределах Тюменской губернии не имеется в нашем распоряжении ни реальной силы, ни вооружения, ни обмундирования, ни огнеприпасов. Присланный из Казани полк оказался небоеспособным, частями переходит на сторону противника в полном вооружении… Положение становится серьезным, поскольку ликвидация беспорядков приняла затяжной характер: придется признать в этом году в губернии крах посевной кампании… лесозаготовительных работ… лишение центра России хлебозапасов, рыбы, пушнины и прочее… Настойчиво, решительно требуем от вас немедленного принятия всех необходимых мер для быстрейшей ликвидации беспорядков в смысле соответствующего воздействия на Сибирское военное командование, в смысле непосредственной помощи с вашей стороны. Нужны реальные силы, вооружение, обмундирование, огнеприпасы. Нужна помощь партсилами… партийно-советские аппараты разрушены, во многих волостях члены партии поголовно уничтожены, 75% всего состава продработников уничтожено… без помощи центра все попытки наладить снова партсоветскую жизнь губернии безнадежны… неопределенность и неизвестность усугубляют тяжесть положения»[964].

На подавление восстания штабом РККА в Сибирь были переброшены 21-я стрелковая дивизия, кавалерийские бригады 10-й кавдивизии, два полка 21-й кавдивизии, Симбирский и Казанский стрелковые полки, специально сформированные из курсантов и отборных частей, 4 бронепоезда. Все войска Приуральского военного округа переходили в подчинение Помглавкому по Сибири В. Шорину – члену чрезвычайной тройки Сибревкома. Карательные меры включали как военные операции против отрядов повстанцев, так и решительные и жестокие меры в отношении населения на территориях, которые оказались охвачены восстанием. Районы боевых действий с повстанцами были разделены на боевые участки, каждому из которых поставлена специальная задача. Так, Курганскому боевому участку поручалась ликвидация 5 тыс. повстанцев на территории Челябинской губернии, Шадринскому участку – 2 тыс. повстанцев на территории Екатеринбургской губернии[965]. Подобные задания получили Камышловский, Ишимский, Тобольский и другие боевые участки.

12 февраля 1921 г. Сибирское бюро ЦК РКП (б) секретным решением возложило ответственность, в случае порчи железной дороги, на ближайшие деревни, расположенные на расстоянии 10 верст от линии железнодорожного полотна. За разрушение мостов, рельсов близлежащие деревни подлежали уничтожению[966]. Решение Сиббюро в тот же день было оформлено приказом Сибирского ревкома: «Жители сел и деревень, расположенных в десятиверстной полосе по обе стороны железной дороги, несут ответственность жизнью и имуществом за целостность железнодорожного пути и телеграфной сети. Возлагается на них обязанность доносить немедленно начальнику ближайшей воинской части, расположенной на полотне железной дороги, о всяких бандах, проходящих по их деревням и селам»[967]. Ишимский исполком издал собственный приказ: ответственность за сохранность железной дороги возложить на волости, по которым проходит магистраль. В близлежащих деревнях предписывалось заранее взять заложников – в случае порчи дороги они подлежали расстрелу. Устанавливалась круговая порука на сельские общества: за участие в восстаниях производилась конфискация имущества и инвентаря в каждом десятом хозяйстве, за каждого расстрелянного коммуниста и совработника – расстрел десяти местных крестьян. Никакой пощады – требовало руководство уезда – вплоть до уничтожения отдельных деревень с применением пулеметов и орудий, применения репрессивных мер[968]. Как следует из данных решений, особую озабоченность советского и военного руководства вызывала сохранность железнодорожной магистрали: во многих местах железной дороги повстанцами было разобрано железнодорожное полотно, уничтожены стрелки, разрушены мосты, рельсы увезены или каким—то непостижимым образом оказывались загнуты[969].

Помимо органов Советской власти, беспощадные меры принимало военное руководство. Комбриг Рахманов, командующий вооруженными силами в районе Омск – Тюмень, 15 февраля отдал приказ: железнодорожные линии Омск – Тюмень и Омск – Челябинск разделить на определенные участки. Возложить ответственность за сохранность каждого участка, прилегающего к 10—верстной полосе по обе стороны от железной дороги, на местное население, из которого взять сразу же заложников. Объявить жителям деревень, входящих в указанную полосу, что в случае повторения налетов на железную дорогу заложники будут расстреляны без суда. Этот приказ предписывалось широко распространить среди местного населения, расклеив его на видных местах[970]. Челябинский губисполком специальным постановлением от 16 февраля 1921 г. объявил населению, что за порчу дорог, мостов, средств связи, поджоги, виновные подлежали расстрелу, их имущество – немедленной конфискации и передаче семьям красноармейцев. Тюменский губисполком 5 марта объявил о конфискации имущества причастных к восстанию[971]. Член чрезвычайной тройки Сибревкома, полномочный представитель ВЧК в Сибири И. П. Павлуновский 14 февраля 1921 г. издал инструкцию местным органам ВЧК «О применении высшей меры наказания в районе, охваченном восстанием». В соответствии с инструкцией подлежали расстрелу: руководители движения; занимавшие командные должности в отрядах повстанцев; повстанцы, взятые в плен и освобожденные, в случае, если они вторично попали в плен в боях с советскими войсками; не сдавшие огнестрельного оружия после того, как был опубликован приказ о сдаче оружия; уличенные в поджоге, порче железнодорожных путей и железнодорожных сооружений, телеграфных проводов[972]. Инструкция была передана органам ЧК во всех уездах, охваченных восстанием. Свирепствовали выездные сессии Сибирского реввоентрибунала.

В Ишиме был проведен показательный публичный процесс над 93 крестьянами – участниками восстания. Приговор Реввоентрибунала Сибири от 28 февраля 1921 г. гласил: 46 повстанцев расстрелять, 45 человек получили по 5 лет условного заключения с применением принудительных работ. Все крестьяне—повстанцы, приговоренные к высшей мере наказания, были расстреляны. По политическому замыслу организаторов данного судебного процесса, на скамье подсудимых оказались также 6 продработников Ишимского уезда. Официальное обвинение в отношении продработников сводилось к следующему: «1) Лауриса Матвея Анцевича – члена чрезвычайной губернской контрольно—инспекторской тройки в том, что он грубо обращался с гражданами, ругал их матерными словами, заявляя, что он уполномочен верховной властью и имеет право расстреливать, угрожал гражданам револьвером и даже ставил к стенке, понудил гр. Слободенникову и жену почтальона д. Чупино, фамилия коей не установлена, удовлетворить его грязное предложение, отдал приказ об аресте нарсудьи 12—го участка Сергеева за установление последним фактов незаконной конфискации и присвоения денег, принудил гр. Устинова выменять 1500 руб. николаевских на советские знаки, подарил из конфискованного имущества двух ягнят гр. Марии Кашиной, незаконно подверг аресту Петуховского волвоенкома Уранченкова; 2) Соколова Виктора Георгиевича в том, что он бил по лицу кулаком граждан д. Пестово Гилева Прокопия и Носкова Александра, причем последнего распорядился вывести на расстрел, но с дороги вернул его обратно, бил также гр. Василия Шамонова и угрожал револьвером, ругал матерными словами; 3) Крестьянникова Архипа Степановича – губернского уполномоченного по проведению государственных разверсток в Петуховском районе в том, что он приказал красноармейцам за отказ в предоставлении им обеда избить прикладами граждан с. Ларихинское Михаила Нененкова и Григория Низковских, что красноармейцами и было исполнено, лично замахивался кулаком на Нененкова, а избитых выталкивал взашей и вообще грубо обращался с населением; 4) Заплетина Михаила Гавриловича – уполномоченного упродкома в том, что он 21 декабря 1920 г. оскорбил матерной бранью членов Каргалинского волисполкома, оскорблял такими же словами гр. Чернякова и др., незаконно приказал зав. кожевенным заводом Земерову выдать ему 11 шт. лайки, одну простую кожу и подошвы, присвоил казенные мешки из пункта для своей тужурки, взял самовольно для себя лично из продконторы 100 штук яиц и самовольно заколол для своих нужд корову из государственного гурта; 5) Полякевича Станислава Александровича – зам. Ишимского упродкомиссара в том, что он грубо обращался с населением и должностными лицами, ругался площадной бранью, грозил заморить в тюрьме, требовал, чтобы его продотряд крестьян кормили жареным мясом, причем для себя требовал блинов». Обвинение против продработников подтверждались также многими показателями свидетелей, в том числе заявлениями организаций РКП (б). Шестой подсудимый – Ишимский уездный продкомиссар Гуськов И. М. был оправдан. Лауриса, Соколова, Крестьянникова, Заплетина, Полякевича приговорили к расстрелу. Однако из продработников был расстрелян один Лаурис. Остальным расстрел заменили 5 годами лишения свободы, Крестьянникова освободили[973].

Замысел публичного судебного процесса, расчитанный на положительный общественный резонанс в крестьянской среде, оказался для его инициаторов и организаторов неудачным. В этой связи Ишимский исполком требовал выделения разбирательства с продработниками в особое дело и настаивал «отложить его до нормального времени». По заключения исполкома, «процесс продовольственников парализовал продовольственный аппарат, расстроил все советские и партийные организации уезда»[974].

В конце февраля – начале марта 1921 г. от восставших была очищена железная дорога Омск— Тюмень и Омск— Челябинск. 4 марта В. И. Шорин доложил главкому РККА С. С. Каменеву: линия дороги Омск—Петропавловск—Челябинск очищена, отправлено два продмаршрута[975]. Сообщение сибирского руководства об отправке продовольственных составов являлось определяющим. В то время, как на сибирской земле полыхало крупнейшее восстание, 9 марта 1921 г. губпродкомиссары получили телеграмму В. И. Ленина и наркома продовольствия А. Д. Цюрупы следующего содержания: «Несмотря на неоднократные предписания центра об усилении отправок семенных грузов, вся вторая половина февраля дала ничтожные итоги, и, можно сказать, прошла бесполезно. Истекшая неделя марта не принесла значительных улучшений, и погрузка по—прежнему оставалась слабой. Таким образом организация планового засева в потребляющих губерниях, которые в значительной мере основываются на ввозных семенах, ставится под угрозу. Подобное положение далее не может быть терпимо. Необходимо совершенно неотложное принятие самых решительных мер по ускорению отправки семян, иначе срыв посевкампании в этой части неизбежен». Тюменскому губпродкомиссару предписывалось под личную ответственность неуклонное выполнение «до полной его реализации» очередного «боевого задания» – отправке семян в центр: до 20 марта требовалось отправить семь специальных семенных маршрутов. Центр требовал привлекать к работе по подвозу семян к железнодорожным станциям, по погрузке их в вагоны местное население в порядке трудповинности, местные воинские части, использовать с этой же целью субботники и воскресники. Все установленные семенные наряды следовало выполнить не позднее 10 апреля[976].

Чтобы выполнить жесткие по духу указания центра, губернские власти использовали метод наложения контрибуций на местное население как наказание за восстание. Так, 10 марта Челябинский губисполком и губпродком издали приказ: «за участие в бандитских выступлениях наложить на население Курганского уезда контрибуцию натурой»: хлеба – 300 тыс. пудов, фуража – 200 тыс. пудов, которые губпродкомом были распределены на Курганский район в количестве 80 тыс. пудов хлеба и фуража – 40 тыс. пудов, на Лебяжьевский район – 220 тыс. пудов хлеба и 160 тыс. пудов фуража. В течение трех дней указанное количество контрибуций требовалось разверстать по волостям и селениям. Продкомиссары на местах обязывались под личную ответственность довести ссыпку в сутки, как минимум, по Курганскому району: хлеба – 8 тыс. пудов, фуража – 4 тыс. пудов, по Лебяжьевскому району: хлеба – 22 тыс. пудов, фуража – 16 тыс пудов. Райпродкомиссары каждые 24 часа должны были докладывать в губпродком о ходе выполнения наложенной контрибуции, 25 марта дать отчет о ее выполнении[977].

Однако без военной силы собрать с крестьян контрибуцию оказалось невыполнимо. Губком запросил Шорина о выделении частей 69—й бригады. 22 марта помглавкома по Сибири распорядился перебросить в Курганский уезд Симбирский полк[978].

Жестокое подавление повстанцев сопровождалось в отдельных районах ростом выполнения продразверстки. Объяснение заключается в следующем. С помощью военной силы регулярных частей Красной Армии в освобожденных от повстанцев селах и деревнях производились в счет продразверстки массовые конфискации, устанавливались контрибуции, трудовые повинности. Чтобы избежать репрессий, многие сельские общества принимали решения о добровольной сдаче хлеба и других продуктов. Необходимость выполнения директив центра требовала скорейшего подавления восстания. В конце марта – начале апреля основные очаги восстания были разгромлены. Комбриг Н. Н. Рахманов, командовавший карательными советскими войсками в Тюменской губернии, в докладе в адрес Помглавкома по Сибири В. И. Шорина заявил о ликвидации повстанческого движения в Ишимском и Ялуторовском уездах к 24 марта[979]. Однако комбриг—85 Рахманов ошибался. Повстанчество в указанных уездах не затихало еще многие месяцы.

Территория Западно—Сибирского восстания в апреле 1921 г. расширилась, охватила северные уезды Тюменской губернии. Огнем восстания полыхали районы Березова, Обдорска, Сургута, Тобольска. В оперативной сводке по Приуральскому военному округу за апрель 1921 г. отмечалось, что силы повстанцев только в районе Березова и Обдорска насчитывали 2 тыс. человек. В данной сводке также указывалось распространение восстания в пределы Курганского уезда Челябинской губернии. Повстанческие отряды, уходя от преследования карательных частей, маневрировали между соседними Ялуторовским уездом Тюменской губернии и Курганским уездом Челябинской губернии, предпринимали также рейды в другие районы. В частности, подобную тактику использовал отряд Николая Булатова. В указанной выше сводке в этой связи отмечалось: «Часть повстанцев, объединившись под командой главаря Булатова, численностью до 2000 человек (все верхами), частью вооруженные винтовками и при семи пулеметах, поставив задачей соединиться с казаками, устремилась на юг в направлении Лисьей (20 верст юго—восточнее ст. Лебяжье) … Банды Булатова, перейдя линию ж. д. Курган – Петропавловск в районе между станциями Лебяжье – Макушино, заняли 14 апреля Лопатинское, что 30 верст юго—восточнее Лебяжьей, откуда, пройдя район д. Привольная (50 верст юго—восточнее Лебяжьей) – Верхне—Кабанье – ст. Пресновская, распространились в южном направлении, совершая благодаря хорошему конскому составу неожиданные налеты то в одном, то в другом месте. Бандиты носили красноармейские значки и красные ленты, имели красное знамя с надписью „Народная армия“, подвижную мастерскую для набивки патронов и пишущую машинку»[980].

В мае 1921 г. карательные отряды Красной Армии разбили основные военные силы повстанцев. В июне период оперативных военных действий в основном закончился. В отношении повстанцев был развязан беспощадный террор. В районе восстания свирепствовали созданные советским командованием революционные тройки и ревкомы, активно применялась система заложничества и расстрела заложников. Однако борьба с повстанцами в апреле—мае не закончилась – она перешла в новую фазу – партизанской войны и продолжалась вплоть до начала 1922 г. Знание родной местности позволяло повстанческим отрядам оставаться неуловимыми. Тюменские повстанцы использовали эффективную партизанскую тактику: при приближении регулярных войск отряды рассыпались на мелкие группы, распылялись, их участники скрывались в лесах, в деревнях под видом сельских жителей, при необходимости снова объединялись для проведения стремительных налетов. Партизанская тактика показала неэффективность оперативных действий регулярных войск.

Сочувственное отношение к повстанцам и поддержка со стороны местного населения позволяли получить укрытие, своевременную информацию о приближении регулярных войск. Население снабжало повстанцев продовольствием, лошадьми и хозяйственными средствами. Крестьяне считали повстанческих вождей защитниками от налогов. Захваченный ими хлеб из разграбленных ссыпных пунктов делился среди крестьян (подобную практику осуществляли, к примеру, Шевченко, Сикаченко, Вараксин, Булатов со своими отрядами). Жители сел и деревень отказывались помогать войсковым частям и власти в борьбе с повстанцами.

Примечательно в этой связи следующее документальное свидетельство. Командующий советскими войсками Тюменской губернии Г. А. Буриченков 7 мая 1921 г. направил телеграмму председателю Сибревкома И. Н. Смирнову, Помглавкому по Сибири В. И. Шорину и Тюменскому губисполкому. Командующий докладывал: «…Крестьяне Ишимского уезда на почве голода собираются толпами и разграбляют хлебные ссыппункты,… часть крестьян, с которыми также идут рука об руку местные волостные исполкомы и партийные организации, категорически отказались от предоставления подвод на вывозку хлеба, требуя вначале удовлетворения голодных крестьян. И даже в некоторых пунктах были созваны специальные совещания крестьян, совместно с волисполкомами и комячейками, на которых выносились соответствующие постановления, и после чего самочинно раздавался хлеб голодающим. Попытка наших воинских отрядов взять хлеб силою не привела ни к чему, т. к. открытая демонстративная стрельба по толпам, которые обступили хлебные ссыппункты и пытались разграбить их, никакого действия не произвела, и крестьяне, наоборот, взяли своих жен и детей, совместно с которыми вновь обступили хлебные пункты, настоятельно требуя расстрелять их всех вместе с детьми и женами, и тогда лишь вывозить от них хлеб. Такое положение дел пагубно отзывается на наши части, так как красноармейцы, естественно, видя такие картины, открывать боевого огня по крестьянам не будут, и в конце концов для выполнения приказа центра, и для того, чтобы заставить крестьян отдать хлеб и красноармейцев взять таковой силою, придется произвести массу расстрелов как среди крестьян, так и среди красноармейцев. Доводя до вашего сведения о создавшейся обстановке, прошу срочно инструктировать меня, так как я для выполнения приказа центра вынужден буду открывать боевой огонь по той же советской власти, какой и принадлежу сам, то есть расстреливать волисполкомы, комячейки, крестьян, красноармейцев. Срочно прошу ответа»[981]. Боевой командир Красной армии Буриченков, всегда готовый к решительным боевым действиям в открытом бою с противником, оказался растерян, когда увидел в качестве условного «противника» трудовую народную массу, отсюда его призыв «срочно инструктировать меня». В сибирских волостях прокатилась волна «бабьих бунтов». Так, в Бердюжской волости Ишимского уезда в мае 1921 г. поднялся голодный «бабий бунт»: около 600 женщин не дали продотряду вывезти хлеб, несмотря на угрозы оружием. Женщины успокоились лишь тогда, когда им выдали тысячу пудов. Усмирение «бабьего бунта» в Курганском уезде сопровождалось избиениями крестьян. Райпродкомиссар Лапсаков за это был даже арестован. Одной из причин подобных бунтов стал голод в производящих хлебных районах. В Ялуторовском уезде в мае 1921 г. крестьяне вместо хлеба употребляли суррогаты, в том числе красноармейские семьи[982].

Летом 1921 г. в Ялуторовском и Ишимском уездах существовали многочисленные организованные отряды повстанцев, объединявшие 300—500 человек. По данным Тюменского губчека, в Ялуторовском уезде общая численность повстанцев доходила до трех тысяч человек[983]. Пополнение отрядов бойцами и провиантом объяснялось недовольством крестьянства методами взимания продналога: сбор продналога в 1921 г. напоминал им продразверстку 1920 г. Бедное крестьянство, как и середняки, вынуждено было отдавать в счет продналога последнее зерно и картофель, приобретенные от продажи последней лошади или одежды и обрекалось на голод. Значительный недосев из—за отсутствия семян усугубился неурожаем вследствие засухи. Определение налога с площади крестьянского надела, который нечем было засеять, порождал недовольство, особенно среди бедняков. Крестьяне сокращали посевы не только из—за недостатка семян, но также из—за боязни, что выращенный урожай все равно отберут продорганы. Забивали домашний скот, чтобы уменьшить оплату налога. Продналог воспринимался той же продразверсткой, но замаскированной. Среднее крестьянство выражало недовольство гужевой повинностью из—за отсутствия фуража, упряжи, смазочных материалов и изнуренности лошадей. Немало было таких, кто бросали хозяйства и уходили в города или другие районы.

Термин «бандитизм» не определял реальную природу повстанческого движения. Конечно, среди повстанцев было немало уголовных элементов, занимавшихся разбоями, грабежом, но не они составляли большинство. Многие отряды отличались дисциплиной и организованностью, строгим подчинением вожакам. Примечателен в этом отношении текст приказа командира Н. Булатова по 1—му Ялуторовскому повстанческому освободительному отряду, изданный в сентябре 1921 г.: установить строгий военный порядок по примеру регулярных войск, командирам подразделений вменялось в обязанность сделать свою часть боеспособной и дисциплинированной. Отряд насчитывал до 450 всадников[984]. Примечательно следующее обстоятельство: по данным Тюменского губпродкома, повстанцы бережно относились к заготовленному продовольствию в продконторах и не расхищали его в период восстания. Свидетельством может служить также информация Сибревкома, что в мае 1921 г. на ссыппунктах в Ишиме, Голышманово, Маслянском, Викуловском, Карасульском скопилось 900 тыс. пудов хлеба из фонда продразверстки[985].

Необходимость ликвидации повстанческого движения в Тюменской губернии приняла чрезвычайный характер: под угрозой оказались посевная кампания и сбор продналога по губернии, а также возможное блокирование повстанцами железнодорожного сообщения между Тюменью и Екатеринбургом или Тюменью и Омском. Повстанцы убивали советских служащих, продовольственных работников (налоговых инспекторов), а также коммунистов. На заседании президиума Ялуторовского исполкома 1 июля 1921 г. выражалась озабоченность уездного советского руководства: попытки восстановить советский аппарат закончились новыми убийствами советских партийных работников, в результате ни один ответственный работник для восстановления ревкомов в этих волостях ехать не желает, из—за опасной обстановки работать там нет никакой возможности[986].

Летом 1921 г. губернское руководство осознало недостаточность военного характера борьбы против партизанской тактики повстанцев, поддерживаемых местным населением. Об этом свидетельствует политический отчет Тюменского губкома, направленный в августе в адрес ЦК РКП (б). В отчете критиковалась позиция военного командования, которое «борется по всем правилам стратегии, наступает, ведет разведку всех видов, и из этого ничего не получается, кроме бессмысленного гоняния бандитов с места на место, которые сегодня впереди, завтра в тылу, послезавтра рядом с деревней, в которой стоит наш отряд, грабят ссыппункт, а еще через несколько дней между двумя отрядами грабят продовольственный транспорт»[987]. Для эффективной борьбы с повстанческим движением требовалось включить в действие экономические и политические средства.

Особое значение имели экономические мероприятия. Разоренные продовольственной и семенной разверсткой, уезды получили, хотя и незначительный по объему, семенной материал из губернского фонда. Это касалось уездов и волостей, объявленных ранее самоснабжающимися, в первую очередь Ишимского уезда, которому было отпущено 30 тыс. пудов семян. Данное решение было принято губернскими властями после доклада специальной комиссии губкома РКП (б) о результатах поездки в Ишимский уезд на заседании губкома 3 мая 1921 г. В докладе отмечалось: «Фактически там советской власти в течение восьми месяцев не существовало. Существовала какая—то дикая расправа со стороны продработников, которые зачастую не признавали никаких руководящих органов». Было принято решение вернуть крестьянам незначительную часть продовольственного хлеба, ранее изъятого у них по разверстке и хранившегося на государственных ссыпных пунктах. На территории Тюменской губернии крестьяне получили возможность обмена, покупки, продажи и перевозки хлебозернофуража и картофеля, разрешалось свободное передвижение с товарами и продуктами. Продовольственные заградительные отряды были сняты с железнодорожных, водных путей и гужевых дорог[988].

В число политических мер входило следующее: крестьяне, арестованные за продовольственные прегрешения перед властью (невыполнение разверстки, сокрытие хлеба, невыполнение трудовых повинностей), освобождались. Получившим амнистию 1 мая 1921 г. возвращался конфискованный инвентарь за неуплату продразверстки. В сентябре губисполком внес уточнение: возврату подлежало имущество только недвижимое. Такое решение принималось в интересах бедноты, иначе пришлось бы конфискованное имущество, выданное бедноте, возвращать владельцам – бедное крестьянство оказалось бы в данном случае крайне недовольно[989]. Полномочное представительство ВЧК по Сибири, реввоентрибунал Сибири в апреле были вынуждены принимать решения об освобождении крестьян в повстанческих районах из—под стражи. В этом же ряду находились отзыв выездной сессии губревтрибунала из Курганского уезда с 1 мая, освобождение до 500 человек на время посева арестованных крестьян Курганского уезда под подписку[990].

Указанные экономические и политические мероприятия являлись вынужденной уступкой государства в отношении крестьян, порожденной переходом к нэпу. В государственной информационной сводке по Сибири от 26 мая 1921 г. сообщалось: «В крестьянских массах настроение крайне обостренное. Крестьяне Ишимского, Ялуторовского, Тюменского уездов в связи с прекращением выдачи пайка в критическом положении, внутренняя разверстка результатов не дала. Можно ожидать голодных бунтов, новых выступлений, о каковых заявляют открыто. Крестьяне, выполнившие честно разверстку, остались без хлеба, семян, поля не засеяны. В других уездах стремление крестьян засеять большие площади остались тщетными ввиду недостатка семян и продовольственного хлеба. Декрет о продналоге приветствуется. Яичная поволостная разверстка выполняется с большим ропотом, от гужевой повинности отказываются за неимением фуража»[991].

Уход крестьян к повстанцам сокращал трудовые ресурсы в деревне. Между тем задания по продовольственным поставкам в центр никто не сокращал. Сверху по—прежнему приходили жесткие указания с требованием выполнения заданий в установленный срок. Для решения этих задач требовались рабочие крестьянские руки. Военная цель – подавление восстания и уничтожение повстанцев – противоречила экономическим соображениям. В опустевших крестьянских волостях (одни были убиты, другие репрессированы, третьи ушли к повстанцам) экономическая политика военного коммунизма зашла в тупик: не у кого было забирать «излишки» – не стало ни излишков, ни их производителей. Некому было выполнять трудовые повинности: подвозить хлеб, заниматься заготовкой топлива. У крестьян не осталось ни лошадей, ни фуража.

В этой связи летом 1921 г. органы Советской власти изменили позицию в отношении добровольной явки повстанцев. В период восстания (март—апрель) советское руководство объявило населению свою установку: добровольная явка мятежников заслужит прощение власти, сложившие оружия не будут подвергаться наказанию, за исключением зачинщиков и руководителей восстания[992]. Объявленный в июле 3—м Тюменским губернским съездом Советов двухнедельник добровольной явки и сдачи оружия (5—20 июля, затем срок был продлен еще на неделю – до 27 июля) предусматривал, что разделения на активных и рядовых, мобилизованных (подневольных) участников восстания производиться не будет – отношение ко всем одинаковое. Гарантировалась неприкосновенность личности явившихся, возврат им недвижимого имущества. Обязательным условием являлась сдача и регистрация оружия, а также регистрация в органах ЧК и милиции. Органы Советского государства учли немаловажное обстоятельство, что организованность и дисциплина в отрядах повстанцев во многом держалась на авторитете народных командиров. Решение о прекращении сопротивления, принятое командиром, означало ликвидацию целого отряда.

Добровольная явка в июле 1921 г. дала положительный результат, особенно в Ялуторовском уезде, где к мирной жизни добровольно вернулись до 1100 повстанцев, в том числе командир повстанцев Зломанов с отрядом в 120 человек, Байкалов и Морев с частью своих отрядов; в Тюменском уезде явилось до 400 повстанцев, в Ишимском – 143 человека, в Тобольском – 75 человек. Однако оружия вернувшиеся домой повстанцы сдали мало – в основном возвращались без оружия[993]. Для сравнения: в Ялуторовском уезде сдали один пулемет, 198 винтовок и несколько патронов; в Ишимском уезде – 123 винтовки, несколько патронов и 300 пудов колючей проволоки, в Тюменском уезде – до 80 винтовок с небольшим количеством патронов, четыре револьвера и два пулемета, в Тобольском – 16 винтовок[994].

Объявленный принцип добровольной явки повстанцев имел обратную сторону. Акция сопровождалась взятием заложников из семей повстанцев. Таким образом, принцип добровольности подменялся принципом принудительности. Так, в приказе Челябинского губисполкома, губкома РКП (б) и командующего вооруженными силами губернии от 18 июня 1921 г. объявлялся срок добровольной явки – до 15 июля. Добровольно сдавшимся было обещано «полное прощение советской власти»: после прохождения двухнедельной политшколы бывшие повстанцы могли быть отпущены домой. Причем вместе со взятым ранее из их семей заложником. Последнее обстоятельство составляло суть приказа о добровольной явке. Всем волостным исполкомам под ответственность их председателей в трехдневный срок с момента получения приказа надлежало взять из семьи каждого повстанца по одному трудоспособному члену. В качестве заложников они направлялись под конвоем в распоряжение уездного органа ЧК «для гарантии, чтобы банды прекратили расстрелы партийных и советских работников». Заложников требовалось использовать в период заключения на принудительных работах. В случае неявки повстанцев и «продолжения бандами расстрелов» к заложникам – членам их семей применялись «самые суровые меры вплоть до расстрела по постановлению органов ВЧК»[995].

Организованная челябинскими властями кампания по аресту заложников из семей повстанцев в итоге провалилась. Так, на закрытом заседании Курганского исполкома в сентябре 1921 г. констатировалось, что результаты «оказались сравнительно несоответствующими, ибо в числе заложников оказалось много нетрудоспособных и большая часть из заложников – женщины, даже с грудными детьми, это с одной стороны, а с другой – возвратившихся раскаявшимися из бандитских шаек крестьян оказался совсем малый процент». Пришлось поручить уездной ЧК освобождать заложников[996].

Многие повстанцы и их командиры не верили обещаниям властей. Вопреки строгим приказам об условиях добровольной явки (прощение вернувшихся домой повстанцев, «гарантии неприкосновенности») имели место случаи самосуда над ними со стороны местных исполкомов, комячеек, воинских частей, милиции, отдельных коммунистов. Повстанческий отряд Печеркина во время двухнедельника в Туринском уезде ушел по реке Конда на север[997]. В этой связи также показательно письмо начальника повстанческой дивизии М. Вараксина, отправленное начальнику 69—й стрелковой бригады Б. А. Каврайскому в июле 1921 г. Командир повстанцев писал: «В ответ на Ваш приказ, в котором Вы призываете всех бандитов вернуться домой, сдать оружие и патроны, обещаете полное прощение. Нет, товарищ, этого быть не может, потому что, во—первых, мы все чувствуем себя гораздо сильнее, чем с начала восстания. Теперь в наши ряды прибыло много товарищей красноармейцев, и в настоящее время прибывают партиями с оружием в руках в наши партизанские, а не бандитские ряды… Зачем Вы много обещаете, но не исполняете? Почему убиваются люди местными комячейками, оправданные ревтрибуналом? Кроме того, Вы нам предлагаете не расстреливать партийных, советских работников. Мы в этом не виновны. Правда, мы расстреливаем только паразитов, которые едят шею у крестьянина и рабочих. Больше в политику пускаться не буду, а если хотите спокойной жизни, то позаботьтесь очистить ячейки от паразитов. Тогда мы согласны, а иначе и речи быть не может. Считаю Вашу выходку относительно заложников чисто хулиганской. Заканчивая свое письмо, в заключение скажу, что такими путями Вам этот бой—то не прекратить. Мы все поклялись победить или умереть. Думаю, что… диктатуру свергнем. С отвращением жму запачканную в невинной крови Вашу руку»[998].

ВЧК распорядилась составить на всех добровольно явившихся списки с подробными данными по каждому, в том числе с указанием социального положения – бедняк, середняк[999]. Неявившимся после двухнедельника угрожали применением высшей меры наказания. Они объявлялись вне закона как «злостные враги» Советской власти.

Длительная история повстанческого движения на территории Тюменской губернии фактически лишила ее органов власти на местах. В ходе восстания было убито около 5 тыс. партийных и советских работников[1000]. Руководство Тюменской губернии в докладе в ЦК РКП (б), ВЦИК и РВСР сообщало: в ходе восстания партийно—советские аппараты разрушены, во многих волостях коммунисты поголовно уничтожены, погибло 75% состава продработников. Тюменский губпродком информировао Наркомпрод: задания центра парализованы, так как аппарат продорганов на местах развалился, оставшиеся все без исключения ищут предлога уйти с продработы. В докладах руководству также отмечалась своеобразная тенденция: местные коммунисты изменились. Если ранее они неукоснительно выполняли «боевые задачи» сверху, то после восстания многие партийцы выражали открытое недоверие уездному и губернскому руководству[1001].

Ялуторовский исполком 5 июля 1921 г. принял беспрецедентное решение о фактической ликвидации советского аппарата управления в 16 волостях уезда. Совет проявил бессилие в контроле над сложившейся ситуацией, которое со всей очевидностью было выражено в постановлении исполкома: «Прекратить в эти волости посылку ответственных работников, предоставив их самим себе впредь до тех пор, пока население этих волостей не пойдет навстречу к скорейшей ликвидации бандитских шаек. Предоставить право воинским частям самостоятельно распоряжаться населением этих волостей по привлечению в потребных случаях к отбыванию подводной и гужевой повинности и организации в этих волостях военно—революционных комитетов, доводя до сведения отдела управления. Объявить населению этих волостей, что уездный исполнительный комитет только тогда будет строить советский аппарат, когда население не будет сочувствовать бандитам и помогать им, а также пока не придет на помощь уездному исполкому в ликвидации бандитских разгулов, и что жалобы, просьбы населения этих волостей на неправильные действия воинских частей и неоказание той или иной помощи, как в продовольственном, сельскохозяйственном и др. отношениях, уездным исполнительным комитетом приниматься не будут»[1002].

Выбираемые самим населением из местных крестьян члены сельских и волостных исполкомов часто сами оказывали повстанцам помощь (к примеру, подобные факты имели место в Упоровской, Лабинской, Плетневской волостях Ялуторовского уезда). В Упоровской волости местное население с помощь повстанцев обезоружило воинскую часть, занимавшуюся грабежами населения[1003].

Ожесточение власти и воинских частей в борьбе с повстанцами нарастало. На заседании Ишимского уездного комитета РКП (б) 3 сентября 1921 г. комбриг Буриченков (тот самый командующий, который в мае требовал его проконсультировать – как обращаться с крестьянской толпой) докладывал: зарублен Шевченко и еще 111 бандитов, при этом особо подчеркивал, что живых не брали: «рубилось все, что попадало под руку… обращение было самое жестокое» – находили повстанцев по домам по захваченным спискам. Всего зарублено 130 человек[1004] (курсив автора). Реквизиции, конфискации и мародерство воинских частей сопровождались случаями расстрелов добровольно явившихся. В этой связи отмечалась жестокость партизанских коммунистических отрядов из местного населения, созданных для самозащиты от нападений. Коммунистические отряды, никому не подчинявшиеся, отличились грабежами. Так, по фактам самовольных конфискаций и бесчинств одного из отрядов в Ялуторовском уезде вопрос рассматривался в губкоме РКП (б)[1005]. Особой жестокостью прославился Булаевский коммунистический отряд, сформированный коммунистами и советскими работниками в поселке Булаево. Грабежи деревень сопровождались издевательством над крестьянами: их подвергали избиениям прикладами, шомполами, раздевали и голыми выводили на улицу. Власти были вынуждены разоружить отряд 18 апреля и арестовать командира Вавилова[1006].

В сентябре Тюменская губерния была передана из ведения Помглавкома по Сибири в подчинение Приуральского военного округа. По оперативным данным, в этот период в губернии насчитывалось около 1,5 тыс. повстанцев, в основном подвижные конные отряды, большинство из которых имели хорошее вооружение[1007]. Все повстанческие отряды были взяты на учет. Тюменский губисполком и командование советскими войсками Тюменской губернии выпустили приказ 15 октября 1921 г., жестоко каравший за поддержку повстанцев: «Лица, уличенные в сношении с ними, добровольном их укрывательстве, в снабжении продовольствием, а также сообщении бандитам сведений о движении войск Красной Армии, подвергаются высшей мере наказания – расстрелу. Непринятие мер к охране и ограждению государственных учреждений и предприятий, ссыпных пунктов, а также к спасению жизни должностных лиц советской власти, продовольственных работников и коммунистов при посягательстве и вооруженных налетах бандитов должно рассматриваться как сочувствие и пособничество разбойникам, а потому жителей тех сел и деревень, где такие случаи будут иметь место, надлежит облагать – вообще всех – контрибуцией денежной и натуральной с конфискацией имущества»[1008]. Данный документ дополнился отдельным приказом командующего советскими войсками Тюменской губернии – начдива 57—й дивизии, который устанавливал «суровые карательные меры» к населению за сочувственное отношение к бандитам, «не останавливаясь ни перед чем»: взятие заложников, выездные сессии ревтрибунала, расстрелы пособников, сжигание целых селений. Командование вооруженных сил придумало даже экзотический вид наказания: воинские гарнизоны, ответственные за определенную территорию, на которой произойдут проявления бандитизма, будут переведены на прокорм за счет населениям данных территорий[1009].

Красноречивую картину сбора продналога по собственным наблюдениям описал в своем донесении от 26 октября 1921 г. секретный сотрудник ЧК Курганского уезда: «Приехал военный штаб по продналогу. Производятся бесчисленные аресты виновных и невиновных за невыполнение продналога. Допрос – только два слова: платишь или нет. Ответ ясный. Если у него нет ничего, он и говорит „нет“. А уже не спрашивают, почему не платишь, а прямо обращаются к конвоиру и говорят: „Веди“. Ведут мужичков в камеру прямо десятками и отправляют дальше. Жены и дети плачут. Это ужас. Главное, если нет хлеба, то говорят, найди где—нибудь да заплати. Например, сегодня я слушал разговор одного молодого, наверно, только что прибывшего в отпуск. С меня, говорит, требуют налогу тридцать фунтов. Я возьму, говорит, променяю что—нибудь… Вчера, 25 октября, пригнали из Осиновки массу мужиков. В ихних разговорах один говорит: „Петров, с меня налогу 60 с лишним пудов. Я намолотил всего 50 пудов, посеял две десятины ржи, а что—то тоже ем. Отдал в налог 10 пудов. Вот если бы мне дали отсрочку, я бы поехал и променял за хлеб лошадей, две коровы и отдал бы все, только меня бы не таскали“. Да, есть много, кто соглашаются платить, а хлеба нет. Я знаю достоверно, что променивают последние имущества и скот да платят. А у кого нет ничего, тот сидит арестован. Настроение населения скверное. Обращение военного штаба неприятное. Вот мужики и говорят, что дождались свободы. Другой, есть, сидит за дело, а мы что отдадим, если сами мох едим»[1010].

Неудивительно, что в крестьянской среде подобные методы выполнения продналога воспринимались как прежняя продразверстка. Если во время продразверстки бедняк не платил никаких «излишков» (их у него не было) и ожидал получения установленного властью «пайка», то при взимании продналога беднота также оказалась в числе облагаемых тем или иным видом налога. Распределение продналога нередко оказывалось произвольным, от этого больше всех страдала беднота. Приведем характерный пример. 14 ноября продкомиссар Тюменского уезда в Каменской волости арестовал 72 крестьян, отказавшихся платить хлебный и масляный налоги. Освободили тех, кто дал подписку о выплате. Большинство – 40 человек бедняков, которым нечем было платить, остались сидеть под арестом[1011].

Осенью 1921 г. повстанческое движение еще не потеряло свою организованность. При необходимости отдельные группы могли собраться в боевой отряд до 500—700 человек, с обозом до сотни подвод. До начала зимы на территории Тюменской губернии общая численность постоянно действовавших повстанцев достигала до 500 бойцов[1012].

19 ноября 1921 г. поменялось руководство войсками Тюменской губернии. Новое руководство подчинялось не сибирскому военному руководству, а штабу Приуральского военного округа – в оперативном отношении данное обстоятельство имело значительные преимущества. С этого времени решительно изменилась военная тактика советских войск против повстанцев. Вся территория Тюменской губернии была разделена на три боевых участка (Тюменско—Тобольский, Ялуторовский и Ишимский) с районами по административным границам уездов. Каждый боеучасток имел свой штаб во главе с начальником. Боевые участки поделили на батальонные, батальонные – на ротные или гарнизонные, согласно дислокации гарнизонов. Новый метод борьбы основывался на восстановлении и усилении твердой власти на местах: в районах были выставлены гарнизоны в составе не менее роты и организованы ревкомы для организации власти на местах. С территории губернии советское командование вывело недисциплинированные воинские части, под угрозой строгого наказания категорически запретило самочинные расстрелы и мародерство.

Мобильности действующих повстанческих отрядов и групп противопоставлялись специально созданные летучие кавалерийские отряды – специально с этой целью отдельный кавалерийский полк 29—й дивизии был передан в распоряжение командования Тюменской губернии. Создавалась сеть постоянной агентурной разведки, а также войсковая разведка, чтобы предупредить и своевременно устранить возможность возникновения в районах сопротивления власти. Амнистированные повстанцы привлекались к операциям по ликвидации и поимке главарей. Имели место случаи, когда бывшие повстанцы, получив амнистию, выдавали своих бывших вожаков[1013].

К концу декабря 1921 г. после разгрома отрядов Вараксина, Сикаченко, Булатова организованных отрядов в Тюменской губернии не стало. В декабре 1921 г. на учете в Приуральском военном округе числилась лишь «банда Юрикова» до 20 сабель. Отдельные самостоятельные мелкие группы оставались вблизи родных селений: в Ялотуровском уезде, к примеру, их общее количество составляло не более 50 человек. Командование военного округа доложило в штаб РККА о «полной ликвидации бандитизма». Однако констатировалось, что много оружия было скрыто бывшими повстанцами[1014].

15—30 декабря 1921 г. состоялся второй двухнедельник добровольной явки повстанцев. Власти дали обещание репрессивные меры в отношении вернувшихся не применять. В то же время сдача оружия объявлялась непременныи условием явки. Неявившиеся и не сдавшие оружия объявлялись вне закона с применением высшей меры наказания. 5—20 января 1922 г. проводился специальный двухнедельник добровольной сдачи оружия. После 20 января за сокрытие оружия виновные несли наказание по законам военного времени[1015]. Очередная акция добровольной явки после того, как власти отрапортовали о «ликвидации бандитизма», как и предыдущие, преследовала не только политические цели, но и вполне реальные экономические задачи. Так, план выполнения продналога в Тюменской губернии на 1 декабря 1921 г. оказался провален: хлеба собрали 23,4%, мяса – 39,8%, масла – 51,8%, яиц – 39,8%, шерсти – 33,3%, сена – 7,9%. На начало января 1922 г. процент выполнения продналога в производящих районах губернии соответствовал общим данным по губернии: в Ишимском уезде – 25%, в Ялуторовском – 25%, Тобольском – 45%[1016]. Объем продналога, уменьшенный по сравнению с продразверсткой, оказался непосильным для крестьянства вследствие издержек политики военного коммунизма (сокращения посевов и числа работников, опустошительных восстаний, разрухи), неурожаев и засухи.

Экономические уступки крестьянству в условиях перехода к нэпу сопровождались одновременным ужесточением политической системы. 22 марта 1922 г. председатель Тюменского ГПУ распорядился «взять на строгий учет весь бандитский элемент», установить наблюдение, составить в двухнедельный срок и представить в ГПУ списки всех взятых на учет бывших повстанцев, в том числе принимавших участие в восстании короткое время[1017]. Впереди их ждали неминуемые репрессии.

На основе изучения крестьянского движения в Сибири необходимо отметить следующее. Важной особенностью крестьянских восстаний в Сибири в 1920 г., объяснявших ожесточенность сопротивления повстанцев, являлся фактор их зарождения и развития в прежних центрах антиколчаковской партизанской борьбы. В Алтайской губернии бывшие красные партизанские командиры оказались во главе крестьянских восстаний: Г. Рогов (роговщина), Н. Кожин, Ф. Плотников, З. Зыков и др.; в Томской губернии восстание крестьян поднял партизанский командир П. К. Лубков (лубковщина).

В результате народного восстания в Алтайской и Семипалатинской губерний была создана Народная повстанческая армия под руководством Д. Шишкина. В Томской губернии произошло Вьюнско—Колыванское восстание, в Енисейской губернии – Зеледеевское и Мининское в Красноярском уезде, Сережское в Ачинском уезде, Голопуповское в Канском уезде, в Иркутской губернии – Голуметское в Черемховском уезде, Евсеевское в Балаганском уезде. После освобождения от колчаковской власти крестьянские волнения происходили на значительной территории Сибири. Причина заключалась в том, что сибирскому крестьянству, которое воспринималось высшим советским руководством как зажиточное, был установлен непосильный объем продразверстки, политика военного коммунизма основывалась на силовых методах, произволе продовольственных органов.

Западно—Сибирское восстание 1921 г., в период апогея политики военного коммунизма, по своей природе типологически тождественно антоновскому восстанию в Тамбовской губернии и Кронштадтскому восстанию. Оно выявило глубокий кризис политики военного коммунизма, заставило руководство Советского государства искать пути выхода из глубокого кризиса.

Беспочвенны утверждения о решающей роли в подготовке восстания контрреволюционных заговоров, о серьезном влиянии Сибирского крестьянского союза как организатора контрреволюционной работы, опиравшегося на якобы зажиточность западносибирского крестьянства и высокий удельный вес кулачества в его составе. Лозунг «За советы без коммунистов» наиболее полно отражал интересы большинства восставшего крестьянства. В числе главных причин, вызвавших Западно—Сибирское протестное выступление крестьянства, выступало недовольство крестьян политикой военного коммунизма (продразверстками, мобилизациями, трудовыми повинностями), которая не учитывала реальные интересы и возможности крестьянства, а также возмущение методами осуществления этой политики со стороны Советского государства.

***

Представленная в главе III характеристика эпицентров крестьянской войны на территории Советского государства (Поволжье, Украина, Сибирь) показала проявление элементов организованности в ходе развития крестьянских восстаний. Об этом свидетельствовало создание центральных штабов повстанцев, которые координировали их действия в населенных пунктах, охваченных восстанием, организовывались волостные и районные штабы. Формирование повстанческих армий осуществлялось по образцу Красной Армии: организовывались мобилизации крестьян; проводилась структурная организация по полкам, батальонам, ротам, взводам; перенимались тактические приемы регулярных армейских частей в организации военных операций и ведении боевых действий; создавались политические отделы и реввоенсоветы, которые разрабатывали инструкции для повстанцев, занимались агитационной и пропагандистской деятельностью: выпускали и распространяли обращения, призывы, воззвания, листовки и даже газеты.

Изучение типологии крестьянских выступлений в разных регионах страны свидетельствует о том, что крестьяне поднимали восстания не против Советской власти как таковой. Умонастроение крестьянской массы связывало собственное будущее с народной, представительной властью, олицетворяемой формой Советов народной властью. Крестьянство протестовало против насильственной политики власти, распространилось убеждение в народной среде, что власть советская превратилась во власть коммунистов.

Повстанцы реорганизовали на контролируемой ими территории органы Советской власти. Деятельность военных штабов и комендатур, активные меры для налаживания хозяйственной жизни и порядка, агитационно—пропагандистская деятельность повстанцев свидетельствовали о политическом опыте, который приобрело крестьянство за годы борьбы за крестьянские интересы. Опыт сознательной политической активности в значительной мере проявился в ходе всех крупных крестьянских восстаний.

Изложенный в главе материал показал, что миф о руководящей роли эсеров в крестьянских восстаниях рождался в большевистской партийной среде для использования в пропагандистских целях. Сначала его создавали местные руководители и военные, а затем активно использовали вышестоящие органы. В действительности реальное влияние антибольшевистских сил на крестьянское движение было незначительным.

Для ликвидации крестьянских восстаний повсеместно использовались регулярные части Красной Армии. Материалы исследования показали, что партийное и советское руководство страны осознало степень угрозы, которую представляла крестьянская война для Советского государства. Об этом свидетельствовали действия В. И. Ленина, Л. Д. Троцкого, Э. М. Склянского, Ф. А. Сергеева (Артема) и др. руководителей. Угроза для государства была не столько военной, у государства имелись мощные вооруженные силы (хотя на подавление крестьянских восстаний требовались значительные ресурсы и время, к тому же возникала опасность, что крупное крестьянское восстание могло вызвать цепную реакцию и стать катализатором восстаний по всей стране). Основная угроза для государства заключалась в том, что крестьянство являлось единственном источником продовольственного и сырьевого снабжения в стране. Поэтому прекращение или сокращение обеспечения промышленности и городов создавало продовольственную и сырьевую угрозу для Советского государства. Так, трехнедельный перерыв железнодорожного сообщения на Транссибирской железнодорожной магистрали между центральной Россией и Зауральем в период Западно-Сибирского восстания создавал реальную опасность для диктатуры пролетариата: Советская Республика лишалась возможности получать хлеб из Сибири, являвшейся одним из главных источников получения продовольствия.

Угрозу для государства представляло также отсутствие необходимой социальной базы у большевистской власти в деревне. Поэтому появление политических и идеологических элементов в крестьянском сопротивлении, как показывают документы, вызывало особую озабоченность и тревогу руководителей Советского государства. Это проявилось в «чапанной войне», «вилочном восстании», серовщине, сапожковщине, махновщине, выступлениях бывших красных партизан в Сибири, Западно-Сибирском восстании.

Примечания

1

См.: Социальное движение / Н.К. (Н. Кареев) // Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. Т. 61 (31). СПб., 1900. С. 75.

2

Соловьев С. М. Публичные чтения о Петре Великом // Сочинения: В 18 кн. Кн. 18. Работы разных лет. М., 1999. С.27—28.

3

Соловьев С. М. Указ. соч. С. 75.

4

См.: Кареев Н. И. Историология: Теория исторического процесса. М., 2011. С. 229—230.

5

См.: Кареев Н. И. Указ. соч. С. 200, 204—205.

6

См. там же. С. 201, 203.

7

См.: Кареев Н. И. Указ. соч. С. 203—206.

8

См. там же. С. 206—207.

9

См.: Кареев Н. И. Указ. соч. С. 207—208.

10

См.: Кареев Н. И. Указ. соч. С. 211—212.

11

См. там же. С. 230—234.

12

См.: Лацис М. Два года борьбы на внутреннем фронте. М., 1920; Егоров А. И. Разгром Деникина в 1919 г. М., 1923; Анишев А. Очерки истории гражданской войны 1917—1920 гг. Л., 1925; Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. В 2-х т. Л., 1924—1928; Какурин Н. Е. Как сражалась революция. В 2-х т. Т. 1. 1917—1918 гг. М.,1925; Т. 2. 1919—1920. М., 1926; Его же. Организация борьбы с бандитизмом по опыту Тамбовского и Витебского командований // Военная наука и революция. М., 1922. №1; Кронштадтский мятеж. Сб. статей, воспоминаний и документов. Л., 1931 и др.

13

Подвойский Н. И. На Украине. Статьи. Киев, 1919. С. 16, 18.

14

Покровский М. Н. Контрреволюция за четыре года. М., 1922. С. 4.

15

См.: Кубанин М. Антисоветское крестьянское движение в годы гражданской войны (военный коммунизм) // На аграрном фронте. 1926. №1. С. 38, 44).

16

См.: Тухачевский М. Н. Борьба с контрреволюционными восстаниями. Искоренение типичного бандитизма (Тамбовское восстание) // Война и революция. 1926. №7.С. 3—17; №8. С. 3—15; №9. С. 3—16; №17. С. 9—13.

17

Какурин Н. Е. Организация борьбы с бандитизмом по опыту Тамбовского и Витебского командований // Военная наука и революция. Кн. 1. М., 1922. С. 83.

18

См.: Какурин Н. Е. Как сражалась революция. 2-е изд. М., 1990. Т. 1. 1917—1918 гг. С. 52, 78, 81—82, 92, 93, 97—104; Т. 2. 1919—1920 гг. С. 332.

19

См.: Ярославский Е. О крестьянском союзе // Вестник агитации и пропаганды. М., 1921. №11—12; Павлуновский И. Сибирский крестьянский союз // Сибирские огни. Новониколаевск, 1922. №2; Его же. Обзор бандитского движения по Сибири с декабря 1920 г. по январь 1922 г. Новониколаевск, 1922.

20

Померанцев П. Западно-Сибирское восстание 1921 г. // Красная Армия Сибири. Новониколаевск, 1922, №2. С. 40.

21

Хейфец К. Белый бандитизм. Советы без коммунистов (история Нарымско-Сургутского бандитизма) // Былое Сибири. Томск, 1923, №2; Сидоров П. Курганское восстание в январе 1921 г. (по личным воспоминаниям) // Пролетарская революция. М., 1926, №6; См. также: Шишкин В. И. Западно-Сибирский мятеж 1921 года: историография вопроса // Гражданская война на востоке России. Проблемы истории. Новосибирск, 2001. C. 137—175.

22

См.: Гурьев Н. В. Чапанная война. Сызрань, 1924.

23

См.: Казаков А. Общие причины возникновения бандитизма и крестьянских восстаний // Красная Армия. 1921. №9. С. 34—35.

24

См.: Калинин И. М. Русская Вандея. М.—Л., 1926; Парфенов П. С. Борьба за Дальний Восток. 1920—1922. Л., 1928, и др.

25

См.: Волков С. Е. Банда Махно в Курской губернии. Курск, 1929; Герасименко Н. Батько Махно: Мемуары белогвардейца. М.; Л., 1929; Руднев В. В. Махновщина. Харьков, 1928; Горев Б. И. Анархизм в России (от Бакунина до Махно). М., 1930).

26

См.: Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. Т. 1—4. М.; Л., 1930—1933.

27

См.: Кубанин М. Махновщина. Крестьянское движение в Степной Украине в годы гражданской войны. Л., 1927.

28

См.: Махно Н. И. Русская революция на Украине (от марта 1917 г. по апрель 1918 г.). Кн. 1. Париж, 1929; Его же. Махновщина и ее вчерашние союзники – большевики: Ответ на книгу М. Кубанина «Махновщина». Париж, 1928.

29

См.: Аршинов П. История махновского движения (1918—1921). Берлин, 1923. Современное издание данной книги: Аршинов П. А. История махновского движения (1918—1921). Запорожье, 1995.

30

См.: Крестьянская Россия. Вып. I—IX. Прага, 1922—1929; Рысс П. Русский опыт. Историко-психологический очерк русской революции. Париж, 1921. С. 250.

31

Федотов Г. П. Новая Россия // Федотов Г. П. Судьба и грехи России: В 2-х т. Т.1. СПб.: София, 1991. С. 197—198.

32

См.: Федотов Г. П. Указ. соч. С. 197—198.

33

См.: Федотов Г. П. Указ. соч. С. 199.

34

См.: История гражданской войны в СССР. 1917—1922 гг.: В 5 т. М., 1935—1960; Буйский А. Красная Армия на внутреннем фронте: Борьба с белогвардейцами и кулацкими восстаниями. М., 1931; Михалев Г. Разгром кулацко-эсеровского мятежа в Тамбовской губернии. Автореф. дис. … канд. ист. наук. Тамбов, 1941; Игнатьев В. Л. О политике партии по отношению к крестьянству в первые годы Советской власти. М., 1948.

35

История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. Под редакцией Комиссии ЦК ВКП (б). Одобрен ЦК ВКП (б). 1938 год. М., 1938. Глава IX. Партия большевиков в период перехода на мирную работу по восстановлению народного хозяйства (1921—1925 годы) [Электронный ресурс]. URL: [битая ссылка] http://www.lib.ru/DIALEKTIKA/kr_vkpb.txt (дата обращения: 25.10.2011).

36

Chamberlin W. The Russian Revolution, 1917—1921. Vol.1—2. Nеw York, 1935.

37

См.: История СССР с древнейших времен до конца XVIII века. Т. 1 / Под ред. Б. Д. Грекова, С. В. Бахрушина, В. И. Лебедева. М., 1948. С. 354, 461, 629; Базилевич К. В. История СССР с древнейших времен до конца XVII века. М., 1949. С. 339, 410; История СССР. Россия в XIX веке. Кризис феодализма. Утверждение капитализма. Изд. третье / Под ред. М. В. Нечкиной. М., 1955. С. 640—642.

38

См.: Советская историография. М., 1996. С. 155.

39

См.: О крестьянской войне в Русском государстве в начале XVII в. (Обзор дискуссии) // Вопросы истории. 1961. №5. С. 102—103, 106, 115, 119—120.

40

См.: О некоторых спорных вопросах классовой борьбы в Русском государстве начала XVII века // Вопросы истории. 1958. №12. С. 204—208. Доклад Смирнова был вскоре опубликован в журнале: Смирнов И. Н. О некоторых вопросах истории борьбы классов в Русском государстве начала XVII века // Вопросы истории. 1958. №12. С. 116—131.

41

См.: Корецкий В. И. Из истории крестьянской войны в России начала XVII века // Вопросы истории. 1959. №3. С. 137.

42

См.: Овчинников Р. В. Некоторые вопросы крестьянской войны начала XVII в. в России // Вопросы истории. 1959. №7. С. 82.

43

См.: Скляр И. М. О начальном этапе первой крестьянской войны в России // Вопросы истории. 1960. №6. С. 90.

44

См.: Мавродин В. В. Советская историческая литература о крестьянских войнах в России // Вопросы истории. 1961. №5. С. 45—46.

45

См.: Шапиро А. Л. Об исторической роли крестьянских войн XVII—XVIII вв. в России // История СССР. 1965. №5. С. 61.

46

См.: Большая Советская Энциклопедия. Третье издание. Т. 13. М., 1973. С. 398—404.

47

См.: Советская историография. С. 36.

48

Наумов В. П. Летопись героической борьбы. Советская историография гражданской войны и империалистической интервенции в СССР. М., 1972; Октябрь и гражданская война в СССР. М., 1966; Героические годы борьбы и побед (Дальний Восток в огне гражданской войны). М., 1968; Литвин А. Л. Крах аграрной контрреволюции (1918—1919 гг.) // Вопросы историографии и источниковедения. Сборник IV. Казань, 1969; Его же. Крестьянство Среднего Поволжья в годы гражданской войны. Казань, 1972; Западовникова А. Г. Борьба с кулацкой контрреволюцией в Западной Сибири в период перехода от гражданской войны к мирному социалистическому строительству (1920—1922). Автореф. дис. … канд. ист. наук. Новосибирск, 1969; Басманов В. И. Кулацко-эсеровский мятеж 1921 г. В Тюменской губернии (к историографии вопроса) // Ученые записки Тюменского гос. университета. Т. 34. Тюмень, 1976; См. также: Наумов И. В. Гражданская война на Дальнем Востоке в советской историографии середины 1950-х – середины 1980-х годов. Иркутск, 1991.

49

Богданов М. Разгром западносибирского кулацко-эсеровского мятежа 1921 г. Тюмень, 1961; Донков И. П. Антоновщина: замыслы и действительность. М., 1977; Крестьянство Сибири в период строительства социализма (1917—1937 гг.). Новосибирск, 1983; Щетинов Ю. А. Крушение мелкобуржуазной контрреволюции в советской России (конец 1920—1921 гг.). М., 1984.

50

См.: Трифонов И. Я. Классы и классовая борьба в СССР в начале нэпа. Ч. 1 (1921—1923 гг.). Борьба с вооруженной кулацкой контрреволюцией. Л., 1964; Поляков Ю. А. О политических настроениях крестьянства к концу гражданской войны // Октябрь и гражданская война в СССР. М., 1966; Поляков Ю. А. Переход к нэпу и советское крестьянство. М., 1967;

51

См.: Поляков Ю. А. Переход к нэпу и советское крестьянство. С. 372, 374—376.

52

См.: Трифонов И. Я. Классы и классовая борьба в СССР в начале нэпа. Ч. 1 (1921—1923 гг.). С. 123.

53

См.: Шишкин В. И. Советы Сибири в конце 1920 – начале 1921 г. // Очерки социально-экономической и культурной жизни Сибири. Новосибирск, 1972. Ч.2; Его же. О социальной природе антисоветских вооруженных выступлений в сибирской деревне (конец 1919 – начало 1921 г.) // Вопросы истории социально-экономической и культурной жизни Сибири. Новосибирск, 1976.

54

См.: Шишкин В. И. Западно-Сибирский мятеж 1921 года: историография вопроса. С. 137—145.

55

См.: История Коммунистической партии Советского Союза. В шести томах. Т. 4. Кн. 1. М., 1970. С. 10, 12, 13—14; Т. 3. Кн. 2. М., 1968. С. 310—312.

56

Голинков Д. Л. Крах вражеского подполья (Из истории борьбы с контрреволюцией в Советской России. 1917—1924 гг.). М., 1971.

57

См.: Голинков Д. Л. Крушение антисоветского подполья в СССР (1917—1925 гг.). М., 1975. С. 347, 370, 384, 483, 493, 676.

58

См. там же. С. 381, 394.

59

См. там же. С. 456, 456, 459.

60

См. там же. С. 462, 467, 468.

61

См.: Голинков Д. Л. Крушение антисоветского подполья в СССР (1917—1925 гг.). М., 1975. С. 537, 624.

62

См. там же. С. 466, 543.

63

Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия / Гл. ред. С. С. Хромов. М., 1983. С. 393.

64

См. там же. С. 39—40.

65

См. там же. С. 214—215.

66

См.: Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия / Гл. ред. С. С. Хромов. М., 1983.С. 92, 648.

67

См. там же С. 343—344.

68

См. там же. С. 158.

69

См. там же. С. 306.

70

См. там же. С. 522, 564.

71

Footman D. Civil War in Russia. London, 1961; Bradley J. Civil War in Russia, 1917—1920. London, 1975; Molet M. Nestor Makhno in the Russian Civil War. London, 1982.

72

Radkeу О. The Unknown Civil War in Soviet Russia: A Study of the green Movement in the Tambov Region, 1920—1921. Stanford, 1976; Avrich P. Kronstadt 1921. Princeton, 1970; Getzler I. Kronstadt 1917—1921: The Fate of a Sovet Democracy. Cambridge, 1983.

73

Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. Издание второе / Гл. ред. С. С. Хромов. М., 1987.

74

См.: Литвин А. Л. Советская историография гражданской войны в Поволжье // Крестьянство Среднего Поволжья в Октябрьской революции и гражданской войне. Казань, 1988; Воробьева Н. Ю. Изменение политических настроений крестьянства от военного коммунизма к новой экономической политике (1920—1921 гг.): Автореф. дис. …канд. ист. наук. М., 1989; Фельдман Д. Крестьянская война // Родина. 1989. №10. С. 52—57; Кабанов В. В. Крестьянское хозяйство в условиях военного коммунизма. М., 1988; Дементьев В. Д., Самошкин В. В. Восстание крестьян на Тамбовщине в 1920—1921 годах (Обзор литературы) // История СССР. 1990. №6. С. 99—110, и др.

75

Френкин М. Трагедия крестьянских восстаний в России (1918—1921 гг.). Иерусалим, 1987. С. 122, 125—127.

76

См.: Figes O. Peasant Russia, Civil War: The Volga Countryside in Revolution (1917—1921). Oxford, 1989.

77

См.: Есиков С. А., Протасов Л. Г. «Антоновщина»: новые подходы // Вопросы истории. 1992. №6—7. С. 47—57; Есиков С. А., Канищев В. В. Антоновский нэп. (Организация и деятельность «Союза трудового крестьянства» Тамбовской губернии 1920—1921 гг. // Отечественная история. 1993. №4. С.60—72; Павлюченков С. А. Крестьянский Брест или предыстория большевистского нэпа. М., 1996; Осипова Т. В. Российское крестьянство в революции и гражданской войне. М., 2001; Дьячков В. Л., Есиков С. А., Канищев В. В., Протасов Л. Г. Крестьяне и власть (опыт регионального изучения) // Менталитет и аграрное развитие России (ХIХ—ХХ вв.) М., 1996; Кабанов В. В. Пути и бездорожье аграрного развития России в ХХ веке // Вопросы истории. 1993. №2. С. 34—46; Кристкалн А. М. Голод 1921 г. в Поволжье: опыт современного изучения проблемы. Автореферат дис. … канд. ист. наук. М., 1997; Куренышев А. А. Крестьянство и его организации в первой трети ХХ века. М., 2000; Его же. Крестьянство России в период войны и революции 1917—1920 гг. (историографические аспекты) // Вопросы истории. 1999. №4—5; Сафонов Д. А. Великая крестьянская война 1920—1921 гг. и Южный Урал. Оренбург, 1999; Голдин В. И. Россия в гражданской войне. Очерки новейшей историографии (вторая половина 1980—1990-е гг.). Архангельск, 2000 и др.

78

См.: Шишкин В. И. К характеристике общественно-политических настроений и взглядов участников Западно-Сибирского мятежа 1921 г. // Гуманитарные науки в Сибири. Новосибирск, 1996. №2; Его же. К вопросу о роли Сибирского крестьянского союза в подготовке Западно-Сибирского мятежа 1921 г. // Сибирь на рубеже XIX—XX веков. Новосибирск, 1997; Его же. К вопросу о причинах Западно-Сибирского восстания 1921 года // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития. Омск, 1998; Его же. Западно-Сибирский мятеж 1921 г.: обстоятельства и причины возникновения // Социально-культурное развитие Сибири XVII—XX веков. Бахрушинские чтения 1996 г. Новосибирск, 1998; Его же. Шишкин В. И. Сибирская Вандея: вооруженное сопротивление коммунистическому режиму в 1920 году. Новосибирск, 1997.

79

Третьяков Н. Г. К вопросу о возникновении Западно-Сибирского восстания 1921 г. // Роль Сибири в истории России. Бахрушинские чтения 1993 г. Новосибирск, 1993; Его же. Западно-Сибирское восстание 1921 года. Автореф. дис. … канд. ист. наук. Новосибирск, 1994.

80

См.: Данилов В. П. Аграрные реформы и аграрная революция в России // Великий незнакомец: Крестьяне и фермеры в современном мире / Сост. Т. Шанин. М., С. 319. См. также: Данилов В. П. Крестьянская революция в России. 1902—1922 гг. // Крестьяне и власть: Материалы конф. М.; Тамбов, 1996. С. 4—23; Данилов В. П. Крестьянская революция в России. 1902—1922 гг. (О первых результатах исследований по коллективному проекту) // Гуманитарная наука в России: Соросовские лауреаты. История, археология, культурная антропология и этнография. М., 1996. С. 53—58.

81

Шанин Т. Проект «Крестьянская революция в России. 1902—1922 гг.» // Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. 1918—1921: Документы и материалы. М., 2006. С. 843. См. также: Шанин Т. Революция как момент истины: 1905—1907 гг. – 1917—1922 гг. М., 1997.

82

См.: Телицын В. Л. «Бессмысленный и беспощадный»?.. Феномен крестьянского бунтарства 1917—1921 годов. М., 2003. С. 42—43, 51.

83

См. там же. С. 44.

84

Сафонов Д. А. Великая крестьянская война 1920—1921 гг. и Южный Урал. С. 3—5.

85

См.: Данилов В., Шанин Т. Научно-исследовательский проект «Крестьянская революция в России. 1902—1922 гг.» // Крестьянское движение в Поволжье. 1919—1922 гг.: Документы и материалы. М., 2002. С. 6, 7.

86

См.: Данилов В. П. Аграрные реформы и аграрная революция в России // Великий незнакомец: крестьяне и фермеры в современном мире. М., 1992. С. 319; Его же. Крестьянская революция в России, 1902—1922 гг. // Из материалов конференции «Крестьяне и власть, Москва – Тамбов, 1996. С. 22—23.

87

См.: Осипова Т. В. Крестьянский фронт в гражданской войне // Судьбы российского крестьянства. М., 1996. С. 91, 92, 96, 100, 116, 137, 153.

88

См.: Яров С. В. Крестьянин как политик: Крестьянство северо-запада России в 1918—1919 гг.: Политическое мышление и массовый протест. СПб., 1999.

89

См.: Яров С. В. К вопросу об источниках и особенностях крестьянских восстаний на Северо-Западе России в годы «военного коммунизма»// Северо-Запад в аграрной истории России. Калининград, 1997. С. 79.

90

См.: Кондрашин В. В. Крестьянское движение в Поволжье в 1918—1921 гг. М., 2001.

91

Сазонов В. В. У истоков крестьянского восстания на Тамбовщине // Вопросы истории. 2001. №4. С.75.

92

См.: Есиков С. А., Канищев В. В. Антоновский нэп. (Организация и деятельность «Союза трудового крестьянства» Тамбовской губернии 1920—1921 гг. // Отечественная история. 1993. №4. С. 69—71.

93

См.: Дьячков В. Л., Есиков С. А., Канищев В. В., Протасов Л. Г. Крестьяне и власть (опыт регионального изучения) // Менталитет и аграрное развитие России. М., 1996. С. 147, 152, 154.

94

Самошкин В. В. Александр Степанович Антонов // Вопросы истории. 1994. №2. С. 66—76; Его же. Антоновское восстание. М., 2005.

95

См.: Осипова Т. В. Крестьянский фронт в гражданской войне. Антоновщина // Судьбы российского крестьянства. М., 1996. С. 143, 152, 153.

96

См.: Куренышев А. А. «Революционная война» и крестьянство // Отечественная история. 2001. №6. С. 45.

97

См.: Телицын В. Л. «Бессмысленный и беспощадный»?.. Феномен крестьянского бунтарства 1917—1921 годов; Пылькин В. А. Крестьянство центра России в конце 1917— первой половине 1921 гг.: социально-политические процессы и общественно-политические настроения. Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2003 и др.

98

См.: Булдаков В. П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М., 1997.

99

См.: Семанов С. Н. Кронштадский мятеж. М., 2003; Кузнецов М. Н. За что был расстрелян Кронштадт. СПб., 2001; Елизаров М. А. Еще раз о причинах Кронштадтского восстания в марте 1921 года // Отечественная история. 2004. №1. С. 165—174; Фролова Е. И. Административный центр эмигрантского Внепартийного объединения и Кронштадтское восстание 1921 г. // Вопросы истории. 2007. №9 и др.

100

Шишкин В. И. Западно-Сибирский мятеж 1921 года: историография вопроса. С. 137—175; Его же. К вопросу о новой концепции истории Западно-Сибирского восстания 1921 г. // Гуманитарные науки в Сибири. Серия: Отечественная история. Новосибирск, 1997. №2; Его же. Введение // За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. 1921. Новосибирск, 2000. С. 5—29.

101

См.: Семанов С. Н. Нестор Махно. Вожак анархистов. Новое прочтение по новым материалам. М., 2005; Его же. Под черным знаменем: Жизнь и смерть Н. Махно. М., 1990; Его же. Махно: Подлинная история._М,, 2001; Шумов С. А., Андреев А. Р. Махновщина. М., 2005; Верстюк В. Комбриг Нестор Махно. Харьков, 1990; Белаш А. В., Белаш В. Ф. Дороги Нестора Махно: Историческое повествование. Киев, 1993; Комин В. В. Махно: мифы и реальность. М., 1990; Нестор Иванович Махно. Воспоминания, материалы, документы. Киев, 1991; Голованов В. Нестор Махно. М., 2008; Телицын В. Нестор Махно. Историческая хроника. М. – Смоленск, 1998; Шубин А. В. Махно и махновское движение. М., 1998; Ахинько В. М. Нестор Махно. М., 2000.

102

См.: Курышев И. В. Крестьянская война // Земля Сибирская, Дальневосточная. Омск, 1993. №5—6,7; Плотников И. Ф. Крестьянское восстание на Урале и в Западной Сибири в 1921 г. // Летопись уральских деревень. Екатеринбург, 1995; Лагунов К. Двадцать первый. Хроника Западно-Сибирского крестьянского восстания. Свердловск, 1991; Его же. И сильно падает снег… Тюмень, 1994.

103

См.: Сенников Б. В. Тамбовское восстание 1918—1921 гг. и раскрестьянивание России 1929—1933 гг. М.: Посев, 2004.

104

См.: Сенников Б. В. Указ. соч. С.5, 7,16, 27, 29, 37, 66.

105

См.: Карпов Н. Д. Трагедия Белого Юга. М., 2005; Бордюгов Г. А.,Ушаков А. И.,Чураков В. Ю. Белое дело: иделогия, основы, режимы власти. М., 1998; Тормазов В. Т. Белое движение в гражданской войне: 80 лет изучения. М., 1998; Иоффе Г. З. Белое движение могло победить. М., 2003; Федюк В. П. Белые: Антибольшевистское движение на юге России. 1917—1918 гг. М., 1996; Ушаков А. И., Федюк В. П. Белый Юг. Ноябрь 1919 – ноябрь 1920гг. М., 1997; Зимина В. Д. Белое движение в России. Волгоград, 1997; Волков С. В. Белое движение в России: состав, организационная структура. М, 2001; Карпенко С. В. Очерки истории Белого движения на Юге России (1917—1920 гг.). М., 2003.

106

Яблочкина И. В. Рецидивы Гражданской войны. Антигосударственные вооруженные выступления и повстанческое движение в Советской России. 1921—1925 гг. М., 2000. С. 12.

107

См.: Жупикова Е. Ф. О численности повстанческих сил Северного Кавказа в 1920—1925 гг. // Белая гвардия. 2002. №6. С.177; См. также: Жупикова Е. Ф. Повстанческое движение на Северном Кавказе в 1920—1925 гг. (документальные публикации и новейшая отечественная историография) // Отечественная история. 2004. №3. С. 159—169.

108

Шамбаров В. Е. Белогвардейщина. М., 2004. С.548—552.

109

См.: Figes O. A People’s Tragegy: A History of the Russian Revolution. N.Y., 1997; Грациози А. Большевики и крестьяне на Украине, 1918—1919 годы. Очерк о большевизмах, национал-социализмах и крестьянских движениях. М., 1997; Бровкин В. Н. Россия в гражданской войне: власть и общественные силы // Вопросы истории. 1994. №5. С. 24—39; Фицпатрик Ш. Село в 20-е годы // Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы: деревня / Пер. с англ. М., 2001; Шанин Т. Революция как момент истины 1905—1907 1917—1922. М., 1997; Rupp S. The Struggle in the East: Opposition Politics in Siberia, 1918. Pittsburgh, 1998; Figes O. A People’s Tragedy: A History of the Russian Revolution. N.Y., 1997; Swain G. The Origins of the Russian Civil War. London & New York, 1996 и др. См. также: Новикова Л. Г. Гражданская война в России в современной западной историографии // Отечественная история. 2005. №6.

110

См.: Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. Большевики и крестьяне. 1917—1933 / Пер. с англ. М., 2001.С. 5, 6. Отметим значительный разброс в оценках количества жертв у различных авторов: М. Бернштам, сопоставляя жертвы репрессий в годы первой революции (1905—1907) с потерями за первые годы Советской власти, пришел к выводу, что было уничтожено в 2270 раз больше людей, чем в царские времена. У российских авторов цифры существенно отличаются: В. В. Самошкин насчитывает 50 тыс. жертв антоновщины, С. С. Балмасов – около 240 тыс.

111

См.: Розенберг У. История России конца XIX – начала XX в. в зеркале американской историографии // Россия XIX—XX вв. Взгляд зарубежных историков. М., 1996. С. 23. См. также: Кенез П. Западная историография гражданской войны в России // Россия XIX—XX вв. Взгляд зарубежных историков. С. 181—196; Фицпатрик Ш. Гражданская война в советской истории: западная историография и интерпритации // Гражданская война в России: перекресток мнений. М., 1994.

112

См.: Левин М. Социальные аспекты гражданской войны в России // Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал. М., 1997. С. 46, 47, 50, 51, 53. См. также: Levin M. Making the Soviet System. N.Y., 1985 и др.

113

См.: Pereira N. White Siberia: The Politics of Civil War. Montreal, 1996. См. также русский перевод: Перейра Н. Г. Белая Сибирь: политика и общество в гражданской войне. М., 1996.

114

См.: Вгоvkin V. Behind the Front Lines of the Civil War: Political Parties and Social Movements in Russia, 1918—1922. Princeton, 1994.

115

См.: The Bolsheviks in Russian Society: The Revolution and Civil Wars. New Haven, 1997.

116

См.: Бернштам М. Стороны в гражданской войне 1917—1922 гг. (Проблематика, методология, статистика) // Вестник Русского христианского движения. Париж. №128. С. 149.

117

См.: Хоскинг Д. История Советского Союза. 1917—1991. Изд. 2-е. М., 1995. С. 79, 80.

118

См.: Лагунов К. Я. И сильно падает снег… Тюмень, 1994.С. 101, 164.

119

См.: Бокарев Ю. П. Бунт и смирение (крестьянский менталитет и его роль в крестьянских движениях) // Менталитет и аграрное развитие России (XIX—XX вв.): Материалы международной конференции. М., 1996. С. 167.

120

См.: Булдаков В. П. К вопросу о происхождении мифов о крестьянстве // Крестьянство и власть в истории России ХХ века: Сб. научных статей участников Международного круглого стола (Москва,12 ноября 2010 г.). М., 2011. С. 134; Власть. 2011. №9. С. 183.

121

См.: Телицын В. Л. «Бессмысленный и беспощадный»?.. Феномен крестьянского бунтарства 1917—1921 годов. С. 313.

122

См. там же. С. 10, 314.

123

См.: Телицын В. Л. «Бессмысленный и беспощадный»?.. Феномен крестьянского бунтарства 1917—1921 годов. С. 316, 317.

124

См. там же. С. 9, 311, 313.

125

См.: Гимпельсон Е. Г. «Военный коммунизм»: политика, практика, идеология. М., 1973; Его же. Сквозь бури гражданской войны – по пути к социализму. М., 1988; Его же. К вопросу о «военном коммунизме» // Вопросы истории КПСС. 1986. №6; Берхин И. Б. Экономическая политика Советского государства в первые годы Советской власти. М., 1970; Его же. Так что же такое «военный коммунизм»? // История СССР. 1990. №3.

126

См.: Булдаков В. П., Кабанов В. В. «Военный коммунизм»: идеология и общественное развитие // Вопросы истории 1990. №3.

127

См.: Телицын В. Л. Военный коммунизм: власть и крестьянство / крестьянство и власть // Крестьянство и власть в истории России ХХ века: Сб. научных статей участников Международного круглого стола (Москва,12 ноября 2010 г.). М., 2011. С. 335—336; Власть. 2011. №9. С. 174.

128

См.: Сталин И. В. Об индустриализации и хлебной проблеме. Речь на Пленуме ЦК ВКП (б) 9 июля 1928 г. // Соч. Т. 11. С. 164—165.

129

История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. Под редакцией Комиссии ЦК ВКП (б). Одобрен ЦК ВКП (б). 1938 год. М., 1938. Глава VIII. Партия большевиков в период иностранной военной интервенции и Гражданской войны (1918—1920 годы) [Электронный ресурс]. URL: [битая ссылка] http://www.lib.ru/DIALEKTIKA/kr_vkpb.txt (дата обращения: 25.10.2011).

130

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 219. После первого употребления термина «военный коммунизм» Ленин затем не вспоминал о нем около года.

131

См.: Минц И. И. История Великого Октября. М., 1977.

132

Берхин И. Б. Экономическая политика Советского государства в первые годы Советской власти. М., 1970. С. 11.

133

См. там же. С. 187.

134

См. там же. С. 181—183. 185, 224.

135

См.: Гимпельсон Е. Г. «Военный коммунизм»: политика, практика, идеология. М., 1973. С. 192, 285—287, 291.

136

См.: История Коммунистической партии Советского Союза. В шести томах. Т. 4. Кн. 1. М., 1970. С. 42, 43.С. 105, 106, 108, 309; Т. 3. Кн. 2. М., 1968. С. 313, 560, 557—559.

137

Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. С. 107—108.

138

По оценке, высказанной в 1990 г. В. П. Дмитренко, в 1970-е – начале 1980-х гг. укрепилась трактовка военного коммунизма как этапа в системе единой экономической политики с закономерностью переходом к нэпу. Дмитренко отметил, что весной 1918 г. обнаружилась огромная дистанция между марксистской теоретической моделью переходного периода и практикой революционного процесса (См.: Дмитренко В. П. Политика «военного коммунизма»: проблемы и опыт // Вопросы истории КПСС. 1990. №2. С. 71; Его же. «Военный коммунизм». НЭП… // История СССР. 1990. №3. С. 4).

139

Carr E. A History of Soviet Russia. The Bolshevik Revolution 1917—1923. London, Vol. 1. 1950; Vol. 2, 1952; Карр, Эдвард. История Советской России. Кн. 1. Большевистская революция 1917—1923. Т.1,2. М., 1990. С. 615—616.

140

Avrich P. Kronstadt 1921. Princeton, 1970. См.: Эврич П. Восстание в Кронштадте. 1921 год. М., 2007. С. 13.

141

См.: Вопросы истории. 1990. №3. С. 41.

142

Malia, Martin. The Soviet Tragedy. A History of Socialism in Russia. 1917—1991. New York, 1994. См.: Малиа М. Советская трагедия: История социализма в России. 1917—1991. М., 2002. С. 158—161.

143

См.: Гимпельсон Е. Г. К вопросу о «военном коммунизме» // Вопросы истории КПСС. 1986. №6. С. 72—73, 79, 83.

144

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 219.

145

См. там же. Т. 44. С. 159, 197, 204.

146

См.: Гимпельсон Е. Г. К вопросу о «военном коммунизме». С. 78, 82.

147

См.: Берхин И. Б. Так что же такое «военный коммунизм»? // История СССР. 1990. №3. С. 131—132, 139.

148

См.: Шишкин В. А. Власть. Политика. Экономика. Послереволюционная Россия (1917—1928 гг.). СПб., 1997; Дмитриенко В. П. Кто был творцом «военного коммунизма» // «Военный коммунизм»: как это было. М., 1991.

149

См.: Саква Р. Переосмысливая «военный коммунизм» // Гражданская война в России: перекресток мнений. М., 1994. С. 137.

150

См.: Булдаков В. П., Кабанов В. В. «Военный коммунизм»: идеология и общественное развитие // Вопросы истории. 1990. №3. С. 40, 43.

151

См.: Павлюченков С. А. Военный коммунизм в России: власть и массы. М., 1997.

152

См.: Коган Л. А. Военный коммунизм: утопия и реальность // Вопросы истории. 1998. №2. С. 122.

153

См.: Телицын В. Л. Сквозь тернии «военного коммунизма»: крестьянское хозяйство Урала в 1917—1921 гг. М., 1998; Алешкин П. Ф., Васильев Ю. А. Крестьянская война в России в условиях политики военного коммунизма и ее последствий (1918—1922 гг.). М., 2010.

154

См.: Гимпельсон Е. Г. НЭП. Новая экономическая политика Ленина – Сталина. Проблемы и уроки. (20-е годы ХХ века). М., 2004. С. 38.

155

См. там же. С. 10, 24, 38.

156

См. там же. С. 10, 17, 19, 24, 38, 137.

157

См.: Кувакин В. А. Ленин: эффект неразорвавшейся бомбы // Вестник РФО. 2005. №1. С.159, 160, 164.

158

См.: Ойзерман Т. И. К вопросу о происхождении ленинизма // Ойзерман Т. И. Проблемы: социально-политические и философские очерки. М., 2006. С.52.

159

См.: Ямпольская Г. А. «Военный коммунизм» на территории Воронежской и Курской губерний: складывание и функционирование военно-хозяйственной диктатуры (конец 1917—1920 гг.). Автореф. дис. … канд. ист. наук. Курск, 2011. С. 26.

160

См.: Ямпольская Г. А. «Военный коммунизм» на территории Воронежской и Курской губерний: складывание и функционирование военно-хозяйственной диктатуры (конец 1917—1920 гг.). Автореф. дис. … канд. ист. наук. Курск, 2011. С. 21—22, 26.

161

См. Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. М., 1983. С. 14.

162

См.: Поляков Ю. А. Гражданская война в России: возникновение и эскалация // Отечественная история. 1992. №6. С. 35, 37, 41.

163

См.: Гражданская война в России: хронологические рамки // Гражданская война в России: Энциклопедия катастрофы. М., 2010. С. 57.

164

См.: Рогалина Н. Л. Власть и аграрные реформы в России ХХ в. М., 2010; Булдаков В. П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М., 2010; Есиков С. А. Российская деревня в годы НЭПа: К вопросу об альтернативах сталинской коллективизации. М., 2010; Кондрашин В. В. Крестьянство России в Гражданской войне: к вопросу об истоках сталинизма. М., 2009; Васильев Ю. А. Модернизация под красным флагом. М., 2006; Медушевский А. Н. Проекты аграрных реформ в России: XVIII – начало XXI века. М., 2005.

165

См.: Тикшина А. В. Продовольственная политика Советской власти в 1917—1921 гг. (на материалах Среднего Поволжья). Пенза, 2004; Мамонтова Э. А. Социально-экономические аспекты новой экономической политики в деревне Тамбовской губернии (1921—1929). Тамбов, 2004.

166

См.: Гришаков В. Г. Причины крестьянского движения в Поволжье в годы Гражданской войны в трудах советских историков и эмигрантов // Власть. 2010. №8. С. 169—171; Сушко А. В. Гражданская война в Сибири. Национально-политический аспект // Вопросы истории. 2008. №4. С. 98—104; Алексанян Н. А. Советская власть и церковь в годы Гражданской войны: компромиссы и противостояние // Власть. 2012. №1. С. 140—143; Орлов В. В. Крестьянское восстание в Чувашии в 1921 году: причины и последствия // Отечественная история. 2008. №5. С. 165—171; Крестьянские настроения периода «военного коммунизма / Т. И. Трошина // Вопросы истории. 2011. №2. С. 99—103; Фельдман М. А. Гражданская война в России: две проблемы историографии // Вопросы истории. 2012. №2. С. 166—171; Шекшеев А. П. Хасхылар: протестное поведение хакасов (конец 1919 – начало 1930-х гг.) // Российская история. 2009. №2. С. 93—106.

167

Гражданская война в России: Энциклопедия катастрофы. М., 2010. С. 6.

168

См.: Крестьянство и власть в истории России ХХ века: Сб. научных статей участников Международного круглого стола (Москва,12 ноября 2010 г.). М., 2011; Власть. 2011. №8. С. 161—171; №9. С. 173—184.

169

См.: Власть. 2011. №9. С. 178.

170

См.: Власть. 2011. №8. С. 165.

171

См.: Булдаков В. П. К вопросу о происхождении мифов о крестьянстве // Крестьянство и власть в истории России ХХ века: Сб. научных статей участников Международного круглого стола. С. 134.

172

См.: Крестьянское движение в Поволжье. 1919—1922 гг.: Документы и материалы / Под ред. В. Данилова и Т. Шанина. М., 2002. С. 23.

173

См.: Телицын В. Л. «Бессмысленный и беспощадный»?.. Феномен крестьянского бунтарства 1917—1921 годов. С. 12; Яров С. В. Источники по истории политического протеста в Советской России в 1918—1923 гг.; Крестьянские настроения периода «военного коммунизма / Т. И. Трошина // Вопросы истории. 2011. №2. С. 99—103.

174

См.: Сибирская Вандея. 1919—1920. Т. 1. М., 2000. С. 10—11.

175

Хорошим подспорьем для иллюстрации данного положения может служить документальный сборник: Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы. В 3-х тт. Т. 3. Ч. 2. Октябрь 1917 г. – 1925 г. М., 2000.

176

См.: Крестьянское движение в Тамбовской губернии в 1919—1921 гг. «Антоновщина»: Документы и материалы / В. Данилов и Т. Шанин (отв. ред.). Тамбов, 1994; Филипп Миронов. (Тихий Дон в 1917—1921 гг.). Документы и материалы / Под ред. В. Данилова, Т. Шанина. М., 1997; Неизвестная Карелия. Документы спецорганов о жизни республики. 1921 – 1940 гг. Петрозаводск, 1997; За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. 1921: Сб. документов / Сост. В. И. Шишкин. Новосибирск, 2000; Сибирская Вандея. 1919—1921. Документы. В 2-х т. / Сост. В. И. Шишкин. М., 2000—2001; Крестьянское движение в Поволжье. 1919—1922 гг.: Документы и материалы / Под ред. В. Данилова и Т. Шанина. М., 2002; Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. 1918—1921: Документы и материалы / Под ред. В. Данилова и Т. Шанина. М., 2006.

177

Ф. 1. Управление делами Народного комиссариата по военным делам (Наркомвоена); Ф. 6. Полевой штаб Реввоенсовета Республики; Ф. 7. Штаб Рабоче-крестьянской Красной армии; Ф. 10. Инспекция при Реввоенсовете (Инспекция Красной армии); Ф. 11. Всероссийский Главный штаб (Всероглавштаб); Ф. 16. Штаб войск Сибири (бывший Штаб Помглавкома по Сибири); Ф. 42. Управление по внутренней службе (штаб РККА войск ВОХР и ВНУС); Ф. 212. Управление Запасной армии Республики и Приволжского военного округа; Ф. 235. Управление армии по борьбе с бандитизмом в Тамбовской губернии; Ф. 936. Управление 3-й Украинской советской дивизии (бывш. 1—я Заднепровская стрелковая дивизия); Ф. 1393. Управление 39-й стрелковой дивизии (бывш. 21—я стрелковая дивизия войск ВНУС, штаб охраны и обороны железнодорожной линии Омск—Челябинск и обороны Петропавловского района); Ф. 16011. Управление войсками ВЧК; Ф. 16750. Отряд особого назначения Н. И. Корицкого; Ф.17529. Штаб командующего войсками ВНУС при Помглавкоме по Сибири; Ф. 17534. Штаб войск внутренней службы Восточно-Сибирского военного округа; Ф. 25892. Уральский военный округ (бывш. ПриурВО); Ф. 25896. Северо—Кавказский военный округ; Ф. 25899. Украинский военный округ (бывш. Штаб командующего всеми вооруженными силами на Украине); Ф. 33987. Секретариат председателя РВСР; Ф. 33988. Секретариат заместителя председателя РВСР, и др.

178

Ф. Р—130. Совет народных комиссаров РСФСР (СНК РСФСР); Ф. Р—393. Народный комиссариат внутренних дел РСФСР (НКВД РСФСР); Ф. Р—1235. Всероссийский центральный исполнительный комитет Советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов (ВЦИК), и др.

179

Ф. 17. Центральный комитет КПСС (ЦК КПСС), в т. ч. Оп. 4. Секретариат ЦК РКП (б); Оп. 6. Информационный отдел; Оп. 11, 12. Оргинструкторский отдел; Оп. 65. Общий отдел; Оп. 84, 87. Бюро Секретариата; Оп. 109. Коллекция документов по вопросам обороны Советской республики и военного строительства (1917—1922); Оп.112. Оргбюро и Секретариат, и др.

180

Ф. 478. Наркомат земледелия РСФСР; Ф. 1943. Наркомат продовольствия РСФСР.

181

Помимо названных выше фондов РГВА, следует также указать: Ф. 100. Управление армиями Южного фронта (против Краснова и Деникина); Ф. 101. Управление армиями Южного фронта (против Врангеля); Ф. 106. Управление армиями Восточного фронта; Ф. 107. Управление армиями Юго—Восточного фронта; Ф. 184. Управление 4-й армии Восточного фронта; Ф. 190. Управление 7-ой отдельной армии; Ф. 192. Управление 9-й Кубанской армией (бывшей 9-й); Ф. 198. Управление 13-й армии; Ф. 199. Управление 14-й армии; Ф. 245. Управление 1-й Конной армии; Ф. 246. Управление 2-й Конной армии; Ф. 263. Штаб Северной группы войск; Ф. 982. Управление 1-й сибирской стрелковой дивизии; Ф. 1317. Управление 26-й Златоустовской стрелковой дивизии; Ф. 1318. Управление 76-й стрелковой бригады; Ф.1319. Управление 77-й стрелковой бригады; Ф. 1320. Управление 78-й стрелковой бригады; Ф. 1407. Управление 42-й стрелковой дивизии (бывш. 4—я стрелковая дивизия).

182

См.: Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. 1918—1921: Документы и материалы. С. 80, 88—89, 111—112, 231, 232—235, 271, 273, 286, 287, 299.

183

См. также: Крестьянское движение в Поволжье. 1919—1922 гг.: Документы и материалы. С. 103—106, 112—113.

184

См. там же. С. 393—395.

185

См.: Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. 1918—1939. Документы и материалы. Т. 1. 1918—1922. М., 2000. С. 758—759; Крестьянское движение в Поволжье. 1919—1922 гг.: Документы и материалы. С. 520, 527—528.

186

Сафонов Д. А. Великая крестьянская война 1920—1921 гг. и Южный Урал. Оренбург, 1999. С. 275—278.

187

См. также: Сибирская Вандея. 1919—1920. Документы. Т. 1. М., 2000. С. 165, 170, 237, 239—240, 246.

188

См. там же. С. 408—409.

189

См.: За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. 1921: Сб. документов. С. 169, 211, 233—234, 258, 304—305, 353, 380—381, 391—393; Сибирская Вандея. 1920—1921. Документы. Т. 2. М., 2001. С. 187.

190

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. 1918—1939. Документы и материалы. В 4—х т. Т. 1. 1918—1922 / Под ред. А. Береловича, В. Данилова. М., 2000.

191

К сожалению, в связи с фактическим закрытием в 2000-е гг. доступа для исследователей в Центральный архив ФСБ РФ автору работы не удалось ознакомиться с фондами данного ведомственного архива спецслужбы. Сотрудниками ведомства было рекомендовано использовать уже опубликованные материалы.

192

См.: Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. 1918—1939. Документы и материалы. Т. 1. 1918—1922. С. 7, 9, 11, 54, 57.

193

См.: Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. 1918—1939. Документы и материалы. Т. 1. 1918—1922. С. 23—24.

194

См.: Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. 1918—1939. Документы и материалы. Т. 1. 1918—1922. С. 32.

195

См. там же. С. 33.

196

Архивы Кремля. В 2-х кн. Политбюро и церковь. 1922 – 1925 гг. Новосибирск – М., 1997—1998.

197

См.: Известия ВЦИК. 1918. №163.

198

См.: Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. 1918—1939. Документы и материалы. Т. 1. 1918—1922. С. 24—25.

199

См.: Николаев А. Ф. Первый среди равных. Детройт, 1947; Махно Н. И. Русская революция на Украине (от марта 1917 г. по апрель 1918 г.). Кн. 1. Париж, 1929; Его же. Под ударами контрреволюции (апрель – июнь 1918). Кн. 2. Париж, 1936; Его же. Украинская революция (июль – декабрь 1918). Кн. 3. Париж, 1937; Аршинов П. А. История махновского движения (1918 – 1921). Запорожье, 1995; Нестор Иванович Махно: Воспоминания, мемуары и документы. Киев, 1991; Белаш А. В., Белаш В. Ф. Дороги Нестора Махно: Историческое повествование. Киев, 1993.

200

См.: Герасименко Н. Мемуары белогвардейца. М.; Л., 1929.

201

Нансен-Хейер Л. Книга об отце / Пер. с норв. 2-е изд. Л., 1986. Воспоминания дочери Ф. Нансена, основанные на личных воспоминаниях, воспоминаниях друзей Нансена, широком использовании дневников, статей и книг своего отца, были опубликованы в Осло в 1954—1955 гг. Первое издание книги в СССР вышло в 1971 г.

202

Нансен-Хейер Л. Указ. соч. С. 396—397, 404.

203

Нансен-Хейер Л. Указ. соч. С. 405.

204

Там же. С. 392—393.

205

См.: Голованов В. Я. Тачанки с юга. Художественное исследование махновского движения. М. – Запорожье. 1997; Яруцкий Л. Д. Махно и махновцы. Литературное произведение. Мариуполь, 1995.

206

Мухамеджанов М. М. Избранные статьи. М., 2006. С. 192.

207

Данилов Н. С. Жернова. Роман. М., 1996. С. 583.

208

К сожалению, есть литературные примеры иного рода. Так, роман М. С. Шангина о Западно-Сибирском восстании отличает тенденциозность, выраженная в антипатии ко всем коммунистам. Половину 480-страничной книги составляют цитаты из различных источников, сопровождаемые фактологическими ошибками (См.: Шангин М. Ни креста, ни камня. Роман. Омск, 1997).

209

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2—е изд. Т. 23. С. 513; Т. 25. Ч. 2. С. 372.

210

Энгельс Ф. Крестьянский вопрос во Франции и Германии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 22. С. 504, 506, 507, 509—511, 519, 521.

211

Энгельс Ф. Крестьянский вопрос во Франции и Германии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 22. С. 510, 518, 520.

212

Социализм (от лат. socialis – общественный) в современном понимании определяется как комплекс социально-философских и идейно-политических концепций, доктрин, установок; совокупность социально-политических движений; предполагаемый в будущем или существовавший в СССР, странах Восточной Европы, Китае и некоторых странах Азии общественно—политический строй. Социализм как особый тип понимания социально-политического мира призван обосновать и защищать идеал общественного устройства, основанного на приоритете общественной собственности на средства производства, отсутствии эксплуатации, справедливом распределении материальных благ. Социализм является историческим феноменом, возникшим в Новое время в качестве реакции на социальные и экономические отношения становящегося капиталистического общества, особенно на реальности, вызванные промышленной революцией. Как более или менее отчетливо сформулированное течение социально-философской и идейно—политической мысли социализм начал формироваться с конца ХVIII в. Показательно, что само понятие «социализм» впервые появилось в 1830-е гг. Считается, что в научный оборот это понятие было введено П. Леру в работе «Об индивидуализме и социализме» (1834 г.), как противоположное по смыслу термину «индивидуализм». Для сторонников социализма было характерно критическое отношение к существовавшей в тот период общественно—политической системе, которая, по их мнению, основывалась на принципах несправедливого распределения материальных благ, социального неравенства, духовного и физического порабощения людей. Противопоставив эгоистическому индивидуализму своего времени идеал нового сообщества людей, связанных между собой чувством коллективизма, социального равенства и братской солидарности, приверженцы социализма претендовали на то, чтобы заменить капитализм и индивидуализм общественной и коммунальной формами производства и распределения, эгоизм альтруизмом, а конкуренцию сотрудничеством. В марксистской пятичленной формационной схеме социализм рассматривался в качестве первой фазы высшей – коммунистической – общественной формации. Составными элементами социализма предполагались коллективизм, общественная собственность на средства производства, солидарность, социальное равенство, справедливость, ликвидация классового разделения общества, отсутствие эксплуатации (См.: Новая философская энциклопедия. Т. 3. М., 2001. С. 606—608).

213

Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 50; Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 447; Энгельс Ф. К жилищному вопросу // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 18. С. 233.

214

Мор Т. Утопия. М., 1978. С. 174, 185, 190, 195, 222, 226.

215

Энгельс Ф. Эльберфельдские речи // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 2. С. 542; Энгельс Ф. Эдуарду Бернштейну, 27, 28 февраля, 1 марта 1883 г. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 35. С. 374; Энгельс Ф. Описание коммунистических колоний // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 42. С. 224; Маркс К. Экономические рукописи 1857—1859 годов // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. Ч. 2. С. 216, 217, 221; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 447; Т. 24. Ч. 2. С. 386—387; Т. 26. Ч. 3. С.264—266.

216

Каутский К. Аграрный вопрос / Пер. И. Андреева и В. Либина. Харьков, 1900. С. 7, 80.

217

Каутский К. Аграрный вопрос. С. 33, 37, 82, 84, 85, 87, 111, 137, 139; Каутский К. Социализация сельского хозяйства. Пг., 1922. С. 60.

218

Каутский К. Социализация сельского хозяйства. Пг., 1922. С. 12; Каутский К. Социал—демократическая аграрная политика. Ч. 2 / Пер. С. А. Алексеева. СПб., 1907. С. 24; Каутский К. Аграрный вопрос. С. 86, 92—94, 97, 111.

219

Каутский К. Аграрный вопрос. С. 86, 93, 94.

220

Каутский К. Социал—демократическая аграрная политика. Ч. 2. С. 95.

221

Каутский К. Аграрный вопрос. С. 99; Каутский К. Социализм и сельское хозяйство. Ответ Э. Давиду / Пер. З. Ленского. М.,1906. С. 46, 48.

222

Каутский К. Аграрный вопрос. С. 177, 178.

223

Каутский К. Аграрный вопрос. С. 101, 105, 110.

224

Там же С. 105, 106, 111.

225

Каутский К. Социальная революция. М., 1918. С. 10—11.

226

Каутский К. Аграрный вопрос. С. 255, 256; Каутский К. Социал—демократическая аграрная политика. Ч. 2. С. 175; Каутский К. Социализация сельского хозяйства. С. 93—94.

227

Каутский К. Аграрный вопрос. С. 255.

228

Каутский К. Социал—демократическая аграрная политика. Ч. 2. С. 175, 176, 178.

229

Булгаков С. Н. К вопросу о капиталистической эволюции земледелия // Начало. 1899. №1—2. С. 8.

230

Нельзя согласиться с С. Н. Булгаковым, утверждавшим, что полемика К. Каутского и Э. Давида не привела и не могла привести ни к каким положительным результатам (См.: Булгаков С. Н. К вопросу о капиталистической эволюции земледелия // Начало. 1899. №1—2. С. 8).

231

Каутский К. Социализм и сельское хозяйство. Ответ Э. Давиду. С. 29.

232

Плеханов Г. В. Соч. Т. 11. М.—Пг., 1923. С. 364, 366, 390, 391.

233

Каутский К. Аграрный вопрос. С. 7.

234

Давид Э. Социализм и сельское хозяйство / Пер. под ред. Г. А. Гроссмана. СПб., 1906. С. 536.

235

Вандервельде Э. Социализм и земледелие / Пер. Г. Владимировой. М., 1907. С. 101.

236

Давид Э. Указ. соч. С. 15, 17.

237

Гатти Дж. Аграрный вопрос и социализм. М., 1907. С. 195.

238

Русское богатство. 1900. №4. С. 126, 131; №5. С. 30.

239

Булгаков С. Н. Капитализм и земледелие. В 2—х т. СПб., 1900. Т. 2. С. 456, 457.

240

Булгаков С. Н. К вопросу о капиталистической эволюции земледелия // Начало. 1899. №1—2. С. 1.

241

Цит. по: Факты сильнее амбиций // Радикал. 1991. 6 ноября. С. 6.

242

Герц Ф. О. Аграрные вопросы / Пер. А. Ильинского. СПб., 1900. С. 39, 44, 102, 191, 211.

243

Герц Ф. О. Аграрные вопросы. С. 27, 28, 150—152, 191.

244

Там же. С. 59, 61, 197.

245

Герц Ф. О. Аграрные вопросы. С. 228, 230, 233.

246

Герц Ф. О. Аграрные вопросы. С. 44, 227, 233; Герц Ф. О. Аграрные вопросы в связи с социализмом. М., 1901. С. 32, 215; Герц Ф. О. Вопросы аграрной политики. Харьков, 1901. С. 19. Интересно отметить, что лидер и теоретик партии эсеров в России В. М. Чернов называл книгу Ф. Герца «Аграрные вопросы» своим «путеводителем» (Русское богатство. 1900. №4. С. 157).

247

Герц Ф. О. Аграрные вопросы. С. 269.

248

Давид Э. Социализм и сельское хозяйство / Пер. под ред. Г. А. Гроссмана. СПб., 1906. С. 34—35, 42, 43, 45.

249

Давид Э. Социализм и сельское хозяйство / Пер. под ред. Г. А. Гроссмана. СПб., 1906. С. 49.

250

Там же. С. 26, 32, 35.

251

Там же. С. 35.

252

Там же. С. 537, 538, 540.

253

Давид Э. Социализм и сельское хозяйство / Пер. под ред. Г. А. Гроссмана. СПб., 1906. С. 35, 495, 502, 509.

254

Там же. С. 63, 539, 546.

255

Там же. С. 37, 38, 547, 548.

256

Давид Э. Социализм и сельское хозяйство / Пер. под ред. Г. А. Гроссмана. СПб., 1906. С. 470, 546, 549.

257

Там же. С. 103, 172.

258

Гатти Дж. Э. Указ. соч. С. 168, 169, 172, 176, 231.

259

Плеханов Г. В. Сочинения. Т. 11. С.384, 385, 388.

260

Гатти Дж. Указ. соч. С. 168, 175, 176, 179, 180, 184, 231.

261

Гатти Дж. Указ. соч. С.184, 205, 231.

262

Вандервельде Э. Притягательная сила городов / Пер. Л. Винци. СПб.,1901. С.6; Вандервельде Э. Аграрный вопрос / Пер. А. Дуделя. СПб., 1907. С. 123, 149.

263

Вандервельде Э. Социализм и капиталистическое развитие в земледелии // Классовая борьба в XIX столетии: Собр. монографий. М., 1906. С. 270; Вандервельде Э. Социализм и земледелие. С. 42, 61, 65, 101.

264

Вандервельде Э. Социализм и земледелие. С. 69—71, 79.

265

Там же. С. 80.

266

Вандервельде Э. Социализм и капиталистическое развитие в земледелии. С. 271.

267

Вандервельде Э. Социализм и земледелие. С. 2, 78.

268

См.: Сборник программ русских политических партий. Пг, 1917. С. 17.

269

См.: Вандервельде Э. Аграрный вопрос. С. 26, 88—89, 93, 104; Вандервельде Э. Социализм и земледелие. С. 79, 80.

270

См.: Булгаков С. Н. Капитализм и земледелие. В 2—х т. Т. 1. С. 43, 50; Т. 2. С. 456; Лекции профессора Булгакова, прочитанные им в Московском Коммерческом институте в 1908/1909 уч. году. М., 1909. С. 60.

271

См.: Лекции профессора Булгакова. С. 64, 65; Булгаков С. Н. Капитализм и земледелие. Т. 1. С. 43, 54, 56, 64.

272

См.: Булгаков С. Н. Капитализм и земледелие. Т. 1. С. 147; Лекции профессора Булгакова. С. 71.

273

См.: Булгаков С. Н. Капитализм и земледелие. Т. 1. С. 43, 51, 56, 58—60, 62, 63, 71—72.

274

См.: Булгаков С. Н. Капитализм и земледелие. Т. 1. С.57, 62; Лекции профессора Булгакова. С. 54. Близка к этим рассуждениям Булгакова точка зрения лидера и теоретика российских эсеров В. М. Чернова: «Положительные стороны крупного производства проявляются не благодаря… капиталистической оболочке, а несмотря на нее» (Чернов В. М. Типы капиталистической и аграрной эволюции. Статья 1 // Русское богатство. 1900. №4. С. 140).

275

См.: Булгаков С. Н. К вопросу о капиталистической эволюции земледелия // Начало. 1899. №1—2. С. 8.

276

См.: Лекции профессора Булгакова. С. 306—307; Булгаков С. Н. К вопросу о капиталистической эволюции земледелия // Начало. 1899. №1—2. С. 29.

277

См.: Булгаков С. Н. Капитализм и земледелие. Т. 1.С. 25; Лекции профессора Булгакова. С. 69—70.

278

См.: Булгаков С. Н. Капитализм и земледелие. Т. 2. С. 213, 276, 456.

279

См.: Булгаков С. Н. Капитализм и земледелие. Т. 2. С. 456; Лекции профессора Булгакова. С. 311.

280

См.: Ленин В. И. Аграрный вопрос и «критики Маркса» // Полн. собр. соч. Т. 5. С. 124—125, 137, 141; Ленин В. И. Капитализм в сельском хозяйстве // Там же. Т. 4. С. 110.

281

См.: Ленин В. И. Новые данные о законах развития капитализма в земледелии // Полн. собр. соч. Т. 27. С. 192, 193; Ленин В. И. Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве // Полн. собр. соч. Т. 1. С. 451; Ленин В. И. Вульгарный социализм и народничество // Полн. собр. соч. Т. 7. С. 47; Ленин В. И. Рецензия на книгу К. Каутского «Аграрный вопрос» // Полн. собр. соч. Т. 4. С. 91; Ленин В. И. Кустарная перепись в Пермской губернии // Полн. собр. соч. Т. 2. С. 345; Ленин В. И. К характеристике экономического романтизма // Полн. собр. соч. Т. 2. С. 130.

282

См.: Ленин В. И. Мелкое производство в земледелии // Полн. собр. соч. Т. 23. С. 280; Ленин В. И. Социализм и крестьянство // Полн. собр. соч. Т. 11. С. 286; Ленин В. И. Новые данные о законах развития капитализма в земледелии // Полн. собр. соч. Т. 27. С. 193; Ленин В. И. Рецензия на книгу К. Каутского «Аграрный вопрос» // Полн. собр. соч. Т. 4. С. 90; Ленин В. И. Аграрный вопрос и «критики Маркса» // Полн. собр. соч. Т. 5. С. 221, 261.

283

См.: Ленин В. И. Аграрный вопрос и «критики Маркса» // Полн. собр. соч. Т. 5. С. 182—183, 188, 219, 221, 258, 267—268; Ленин В. И. Заработная плата сельских рабочих // Полн. собр. соч. Т. 25. С. 21.

284

См.: Ленин В. И. К характеристике экономического романтизма // Полн. собр. соч. Т. 2. С. 224; Ленин В. И. Положение и задачи Социалистического Интернационала // Полн. собр. соч. Т. 26. С. 40; Ленин В. И. Аграрный вопрос и «критики Маркса» // Полн. собр. соч. Т. 5. С. 150, 151; Ленин В. И. Проект программы Российской социал—демократической рабочей партии // Полн. собр. соч. Т. 6. С. 204.

285

См.: Ленин В. И. Заработная плата сельских рабочих // Полн. собр. соч. Т. 25. С. 21; Ленин В. И. Мелкое производство в земледелии // Полн. собр. соч. Т. 23. С. 280; Ленин В. И. Господа буржуа о «трудовом» земледелии // Полн. собр. соч. Т. 23. С. 437.

286

См.: Ленин В. И. Аграрный вопрос и «критики Маркса» // Полн. собр. соч. Т. 5. С. 156.

287

См.: Ленин В. И. Аграрный вопрос и «критики Маркса» // Полн. собр. соч. Т. 5. С. 152, 157; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 89.

288

См.: Ленин В. И. Капитализм в сельском хозяйстве // Полн. собр. соч. Т. 4. С. 115; Ленин В. И. Социализм и крестьянство // Полн. собр. соч. Т. 11. С. 286; Ленин В. И. Аграрный вопрос и «критики Маркса» // Полн. собр. соч. Т. 5. С. 188, 225.

289

См.: Ленин В. И. Аграрный вопрос и «критики Маркса» // Полн. собр. соч. Т. 5. С. 160—162, 165, 169, 171, 174, 181, 226, 258.

290

Кропоткин П. А. Хлеб и воля. Современная наука и анархия. М., 1990. С. 40, 52, 220.

291

Там же. С. 51, 233, 235.

292

Там же. С. 211,222.

293

Кропоткин П. А. Хлеб и воля. Современная наука и анархия. М., 1990. С. 211, 212, 217, 222, 231.

294

Там же. С. 89.

295

Там же. С. 5.

296

См.: Аршинов П. А. История махновского движения (1918—1921 гг.) / Предисловие В. Волина. Запорожье, 1995. С. 68—74, 77.

297

См.: Туган-Барановский М. И. Земельный вопрос на Западе и в России. М., б. г. С. 6, 24.

298

См.: Там же. С. 6—7; Туган—Барановский М. И. В поисках нового мира. Социалистические общины нашего времени. 2—е изд., доп. М., 1919. С. 7; Туган-Барановский М. И. Земельная реформа и кооперация. Тверь, 1918. С. 5, 9.

299

См.: Туган-Барановский М. И. Земельная реформа и кооперация. С. 10; Туган-Барановский М. И. Земельный вопрос на Западе и в России. С. 7, 9, 12, 13, 16, 18; Туган-Барановский М. И. В поисках нового мира. Социалистические общины нашего времени. С. 7.

300

См.: Туган-Барановский М. И. Земельный вопрос на Западе и в России. С. 7, 9, 24—26; Туган-Барановский М. И. Земельная реформа и кооперация. С. 4, 6; Туган-Барановский М. И. Социальные основы кооперации. 3-е изд., доп. М., 1922. С. 293.

301

См.: Туган-Барановский М. И. Социальные основы кооперации. С. 75, 292, 296, 307—309, 504; Туган-Барановский М. И. Земельный вопрос на Западе и в России. С. 18; Туган-Барановский М. И. В поисках нового мира. Социалистические общины нашего времени. С. 7.

302

См.: Туган-Барановский М. И. Земельная реформа и кооперация. С. 10, 12, 13; Туган-Барановский М. И. Социальные основы кооперации. С. 487, 504.

303

См.: Туган-Барановский М. И. Социальные основы кооперации. С. 319, 490, 492, 504; Туган-Барановский М. И. В поисках нового мира. Социалистические общины нашего времени. С. 8, 9.

304

См.: Кондратьев Н. Д. Что такое аграрный вопрос? // Чаянов А. В. Избр. произведения. М.,1989. С. 46—50 (данная работа Н. Д. Кондратьева ошибочно включена составителями в сборник произведений А. В. Чаянова); Кондратьев Н. Д. О крупно—крестьянских хозяйствах: Доклад Н. Д. Кондратьева в Комиссии по подготовке земельной реформы // Труды Комиссии по подготовке реформы. Вып.3. Пг., 1917. С. 22—23, 25.

305

См.: Чаянов А. В. Основные идеи и формы организации крестьянской кооперации // Чаянов А. В. Избранные произведения. М., 1989. С. 181, 184, 205, 207, 210, 264, 305.

306

См.: Чаянов А. В. Основные идеи и формы организации крестьянской кооперации. С. 207; Чаянов А. В. Организация крестьянского хозяйства // Чаянов А. В. Избранные произведения. С. 304—306, 310.

307

См.: Чаянов А. В. Основные идеи и формы организации крестьянской кооперации. С. 184—188.

308

См.: Там же. С. 188, 189.

309

См.: Чаянов А. В. Основные идеи и формы организации крестьянской кооперации. С. 189, 190, 263; Чаянов А. В. Организация крестьянского хозяйства. С. 330.

310

Чаянов А. В. Организация крестьянского хозяйства. С. 314, 318.

311

Чаянов А. В. Основные идеи и формы организации крестьянской кооперации. С. 216, 264.

312

См.: Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 125, 151, 152.

313

См.: Сталин И. В. Соч. Т.12. С. 129, 130.

314

См.: Сталин И. В. Соч. Т.12. С. 170—171.

315

Уверенность Ленина невольно напоминает тезис известного деятеля германской социал—демократии Августа Бебеля, высказанный в форме рекомендации об устройстве в социалистическом обществе нетоварного производства, прямого товарооборота, отсутствии торговли: «после первого опыта дело пойдет играючи» (См.: Бебель А. Государство будущего. Социалистическое общество. СПб., 1906. С. 12).

316

См.: Ленин В. И. К пересмотру партийной программы // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 357, 373—376.

317

См.: Ленин В. И. Речь на I Всероссийском съезде Советов народного хозяйства 26 мая 1918 г. // Там же. Т. 36. С. 380.

318

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 99; Ленин В. И. Очередные задачи Советской власти // Там же. Т. 36. С. 161, 185; Ленинский сборник ХL. М., 1985. С. 417; КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. 8—е изд. Т. 2. М., 1970. С. 55.

319

Ленин В. И. Черновой набросок проекта программы: Седьмой экстренный съезд РКП (б) (март 1918 г.) // Там же. Т. 36. С. 74, 75; Ленин В. И. Программа РКП (б) // Там же. Т. 38. С. 440.

320

Бухарин Н. И. Путь к социализму и рабочее-крестьянский союз // Избранные произведения. М., 1988. С. 195, 196. Позднее, через десятилетие, Бухарин подкорректировал свой подход, призывая относиться к заявлениям большевиков с точки зрения историзма, особенно к некоторым «наивностям» типа обязательных записей в потребительско—рабочих книжках, замены домашнего хозяйства «кормлением больших групп семей». По прошествии ряда лет Бухарин оправдывал ограниченность программных партийных установок эпохой военного коммунизма, печатью этой бурной и героической эпохи с ее иллюзиями, попытками прямого перехода к социализму (См.: Бухарин Н. И. Программа Октября // Избранные произведения. М., 1988. С. 443, 446).

321

См.: Ленин В. И. Доклад о работе ВЦИК и Совнаркома // Полн. собр. соч. Т. 40. С. 109.

322

См.: Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Опыт автобиографии. Т. 2. М., 1990. С. 198; Троцкий Л. Д. Сталинская школа фальсификаций. М., 1990. С. 61; Архив Троцкого. Коммунистическая оппозиция в СССР. 1923—1927. Т. 1. М., 1990. С. 41.

323

См.: Троцкий Л. Д. 1905. Предисловие // Троцкий Л. Д. К истории русской революции. М., 1990. С. 148.

324

Троцкий Л. Д. К истории русской революции. С. 155.

325

См.: Сталин И. В. Сочинения. Т. 11. С. 312.

326

Следует напомнить, что сам термин «военный коммунизм» впервые был употреблен В. И. Лениным в апреле 1921 г., то есть тогда, когда от этой политики большевики отказались.

327

См.: Сталин И. В. Соч. Т. 11. С. 164, 165.

328

См.: Сталин И. В. Соч. Т. 1. С. 334—335.

329

См.: Сталин И. В. Соч. Т. 11. С. 85.

330

До революции Россия была ведущим мировым экспортером зерна, что обеспечивало ей капитал для внутреннего развития. Это было возможно благодаря крупным помещичьим хозяйствам, а также увеличившемуся слою зажиточных, «столыпинских» крестьян (позднее, при Советской власти, названных «кулаками»), которые также производили продукцию для рынка. В помещичьих хозяйствах производилось в валовом исчислении 600 млн пудов хлеба, в кулацких – 1900, то есть в сумме половина всего хлеба в стране, другая половина приходилась на мелкие и средние крестьянские хозяйства – 2500 млн пудов (в процентном соотношении соответственно: 12%, 38%, 50%). Поставки товарного хлеба для рынка и экспорта обеспечивались в основном за счет кулацких (50%) и помещичьих хозяйств (21,6%), на долю крестьянских хозяйств приходилось 28,4% (См.: Сталин И. В. На хлебном фронте // Соч. Т. 11. С. 85; Его же. К вопросам аграрной политики в СССР // Там же. Т. 12. С. 157).

331

Сталин И. В. Соч. Т. 11. С. 86.

332

См.: Ленин В. И. VIII съезд РКП (б) (18—23 марта 1919 г.) // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 128—129, 145.

333

См.: Ленин В. И. Черновые наброски и план брошюры о диктатуре пролетариата // Там же. Т. 39. С. 453.

334

См.: Ленин В. И. Черновой набросок проекта программы: Седьмой экстренный съезд РКП (б) (март 1918 г.) // Там же. Т. 36. С. 71; Ленин В. И. Проект телеграммы всем Совдепам о союзе рабочих и крестьян // Там же. Т. 37. С. 45; Ленин В. И. Ответ на запрос крестьянина // Там же. Т. 37. С. 479; Ленин В. И. Пролетарская революция и ренегат Каутский // Там же. Т. 37. С. 306; Ленин В. И. Программа РКП (б) // Там же. Т. 38. С. 417; Ленин В. И. Заметки о кооперации // Там же. Т. 38. С. 411. Неверно было зачислять всех рабочих в опору диктатуры пролетариата. На практике ставка большевиков делалась зачастую на рабочих, пришедших на заводы в годы войны. Ижевско-Воткинское восстание 7 августа – 14 ноября 1918 г. явило собой вооруженное выступление против пролетарской власти той самой ленинской «опоры» – представителей лучшей и наиболее образованной и квалифицированной части рабочего класса, провозглашение повстанцами борьбы под знаменами защиты завоеваний революции и власти Советов. «Самая сознательная и организованная часть общества» – рабочие военных заводов – создали собственную армию, организованную и хорошо вооруженную, собственное управление, составили самостоятельную политическую программу. Под властью повстанцев в течение трех месяцев оказался обширный район – Верхнее Прикамье. Рабочих Ижевска и Воткинска поддержали крестьяне Вятской губернии. Заводы продолжали работать, работали гимназии и школы, выплачивались зарплата и пенсии, торговали магазины и рынки, граждане свободно посещали заводские собрания и сельские сходы, работали храмы. «Полупролетариев» тем более нельзя было безоговорочно зачислять в опору диктатуры пролетариата: показательным примером может служить Нестор Махно, типичный выходец из среды этого самого полупролетариата – сельскохозяйственных рабочих.

335

См.: Ленин В. И. Черновые наброски и план брошюры о диктатуре пролетариата // Полн. собр. соч. Т. 39. С. 454, 458.

336

См.: Ленин В. И. Проект телеграммы всем Совдепам о союзе рабочих и крестьян // Там же. Т. 37. С. 45; Ленин В. И. Ответ на запрос крестьянина // Там же. Т. 37. С. 478.

337

См.: Программа Российской Коммунистической партии (большевиков) // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. Приложения. С. 417.

338

См.: Ленин В. И. Экономика и политика в эпоху диктатуры пролетариата // Там же. Т. 39. С. 277.

339

В. И. Ленин предупреждал: в процессе развития пролетарской революции в деревне нельзя полностью экспроприировать собственность богатого крестьянина (в данном случае имелся ввиду экономический момент). Предлагалось его ограничивать, вытеснять всеми доступными методами (здесь речь шла о политическом подходе). Но из—за нестыковки экономического и политического факторов непонятен пограничный предел экспроприации – ведь ее объектом являлся классовый враг пролетариата и полупролетариата – кулак, представитель деревенской буржуазии. Вероятно, особенно непонятно это было для тех, кто активно занимался экспроприацией на практике – комбедовцам, коммунарам, бойцам продотрядов, членам сельских партячеек и т. д.

340

Маркс К. Наброски ответа на письмо В. И. Засулич // Маркс К., Энгельс Ф. Избранные сочинения. В 9 т. Т. 6. М., 1987. С. 64, 73.

341

См.: Ленин В. И. Третий конгресс Коммунистического Интернационала. Доклад о тактике РКП 5 июля 1921 г.; Тезисы доклада о тактике РКП // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 6, 41.

342

См.: Ленин В. И. Планы статьи «О свободной торговле хлебом» // Полн. собр. соч. Т. 39. С. 449.

343

Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 40.

344

Сталин И. В. Соч. Т. 11. С. 95—97.

345

Сталин И. В. Соч. Т. 11. С. 162.

346

Сталин И. В. Соч. Т. 10. С. 134.

347

См.: Бухарин Н. И. Экономика переходного периода. М.: Госиздат, 1920. Автор диссертации использовал текст данной работы Бухарина в современном издании, снабженном научно-справочным аппаратом: Бухарин Н. И. Проблемы теории и практики социализма. М., 1989. С. 94—176, 429—457.

348

См.: Бухарин Н. И. Экономика переходного периода. Ч. 1. Общая теория трансформационного процесса // Бухарин Н. И. Проблемы теории и практики социализма. С. 111, 155, 157—160.

349

См.: Бухарин Н. И. Экономика переходного периода. С. 120, 134, 146.

350

См. там же. С. 161—163, 165.

351

См.: Бухарин Н. И. Экономика переходного периода. С. 156, 167, 168. Книга Бухарина была высоко оценена Лениным. Об этом свидетельствуют ленинские пометки на ее страницах. В частности, положение Бухарина – государственное принуждение является фактором, идущим по главной линии общеэкономического развития – подчеркнуто и помечено: «очень хорошо». Особый восторг у Ленина вызвала глава «Внеэкономическое» принуждение в переходный период». Оценка на полях: «Вот эта глава превосходна!». Основные положения данной главы отмечены многочисленными пометками: «очень хорошо!», «верно!!» (Ленинский сборник ХL. М., 1985. С. 401, 419—424).

352

Троцкий Л. Д. Сочинения. Т. 12. С. 306, 309.

353

См.: Троцкий Л. Д. Задачи трудовой мобилизации: Доклад на заседании 1 сессии ВЦИК 3.02.1920 г. // Соч. Т. 15. С. 7, 15; Троцкий Л. Д. Организация труда: Доклад на IX съезде РКП (б) // Там же. С. 129, 132, 133; Троцкий Л. Д. Всероссийское разорение и трудовые задачи крестьянства: Письмо крестьянину Пермской губернии И. А. Сигунову 12.02.1920 г. // Там же. С. 18—20; Троцкий Л. Д. Письма к крестьянам—середнякам. Симбирск, 1919. С. 1.

354

Троцкий Л. Д. Всероссийское разорение и трудовые задачи крестьянства // Соч. Т. 15. С. 18—20.

355

См.: Ленин В. И. Черновые наброски и план брошюры о диктатуре пролетариата // Полн. собр. соч. Т. 39. С. 457; Ленин В. И. Речь на заседании Московского совета 6 марта 1920 г. // Там же. Т. 40. С. 198.

356

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 39. С. 407.

357

См.: Ленин В. И. Экономика и политика в эпоху диктатуры пролетариата // Полн. собр. соч. Т. 39. С. 278. Последнее утверждение абсурдно с точки зрения экономики: труд рабочего, заложенный в стоимость товара, был оплачен при его приобретении, к тому же далеко не по себестоимости.

358

См.: Ленин В. И. Речь на 1 Всероссийском съезде земельных отделов, комитетов бедноты и коммун 11 декабря 1918 г. // Полн. собр. соч. Т. 37. С. 356—362; Ленин В. И. Черновой набросок проекта программы: Седьмой экстренный съезд РКП (б) // Там же. Т. 36. С. 71, 72; Ленин В. И. Программа РКП (б) // Там же. Т. 38. С. 437; Ленин В. И. План аграрного пункта программы: Материалы к проекту программы РКП (б) (23—25 февраля 1919 г.) // Там же. Т. 38. С. 407.

359

Маркс К. Наброски ответа на письмо В. И. Засулич. С. 65.

360

Крестьянское движение в Поволжье. 1919—1922 гг.: документы и материалы. С. 786.

361

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Документы и материалы. Т.1. 1918—1922. С. 742.

362

См.: Ленин В. И. VIII съезд РКП (б) (18—23 марта 1919 г.) // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 145; Ленин В. И. Речь на совещании делегатов комитетов бедноты центральных губерний 8 ноября 1918 г. // Там же. Т. 37. С. 179; Ленин В. И. Заседание Петроградского Совета (12 марта 1919 г.) // Там же. Т. 38. С. 7.

363

В данном случае большевики не вняли совету Энгельса, высказанному в адрес социалистов в ноябре 1894 г.: не привлекать крестьянина на свою сторону обещаниями сохранения его парцелльной собственности, иначе завтра он снова отойдет в сторону, когда окажется, что данные обещания не могут быть выполнены (См.: Энгельс Ф. Крестьянский вопрос во Франции и Германии // Маркс К., Энгельс Ф. Избранные сочинения. В 9 т. Т. 6. М., 1987. С. 465).

364

Большевики пошли, по словам Ленина, на уступку левым эсерам (последние заявили, что останутся на съезде Советов только при условии, если будет проведен закон о земле). Но по сути это была уступка требованиям большинства крестьянства. Летом 1918 г., после разгрома левых эсеров, Ленин поставил под сомнение необходимость объявленной социализации земли в виде Декрета о земле 26 октября 1917 г. (См.: Ленин В. И. VI Всероссийский чрезвычайный съезд Советов рабочих, крестьянских, казачьих и красноармейских депутатов (6—9 ноября 1918 г.) // Полн. собр. соч. Т. 37. С. 511).

365

Социализация земли – переход земли из частной собственности в общенародное достояние. Впервые требование социализации земли было выдвинуто партией эсеров. В программе, принятой съездом партии социалистов—революционеров в январе 1906 г., утверждалось право на трудовое пользование землей, установка на социализацию земли – «изъятие ее из товарного оборота и обращение из частной собственности отдельных лиц или групп в общенародное достояние на следующих началах: все земли поступают в заведывание центральных и местных органов народного самоуправления, начиная от демократически организованных бессословных сельских и городских общин и кончая областными и центральными учреждениями…; пользование землей должно быть уравнительно трудовым, то есть обеспечивать потребительную норму на основании приложения собственного труда, единоличного или в товариществе…; земля обращается в общенародное достояние без выкупа…» (См.: Программа партии социалистов—революционеров // Сборник программ политических партий в России. Вып. 3. СПб., 1906).

366

Сводный Наказ, сделанный на основе 242 наказов от местных Советов крестьянских депутатов, вошел в качестве составной части в Декрет о земле как руководство по осуществлению земельных преобразований (временный закон до окончательного решения Учредительным собранием). Этот Наказ являлся выражением социализации земли, а не национализации. Основные его положения отражали вековые надежды и желания крестьян: так, в Наказе заявлялось: вся земля отчуждается безвозмездно, обращается во всенародное достояние (общенародный земельный фонд) и переходит в пользование всех трудящихся на ней; все земли переходят в распоряжение волостных земельных Комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов впредь до Учредительного собрания; право пользования землей получают все граждане (без различия пола), желающие обрабатывать ее своим трудом, при помощи своей семьи, или в товариществе; наемный труд не допускается; землепользование должно быть уравнительным, то есть земля распределяется между трудящимися, с учетом местных условий, по трудовой или потребительной норме; формы пользования землей должны быть свободны: подворная, хуторская, общественная, артельная, как решено будет в отдельных селениях и поселках; распределением земли ведают местные и центральные органы самоуправления (См.: Ленин В. И. Доклад о земле 26 октября 1917 г. // Полн. собр. соч. Т. 35. С. 25, 26; Декреты Советской власти. М.,1957. С. 133—135).

367

Ленин В. И. Доклад о земле 26 октября 1917 г. // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т.35. С.26,27.

368

До роспуска Учредительное собрание успело принять декрет о земле. Результаты выборов в Учредительное собрание, состоявшиеся в ноябре—декабре 1917 г., не могли устроить большевиков. В голосовании, по данным 67 округов, участвовали 44 433 309 человек (всего было 79 округов, в них 90 млн избирателей.) Из принимавших участие в голосовании избирателей 40% проголосовали за эсеров, 23,9 – за большевиков 4,7 – за кадетов, 2,3% – за меньшевиков. В сельской местности убедительную победу одержали эсеры. Из более 35 млн сельских жителей, участвовавших в голосовании, 45,6% отдали свои голоса эсерам, 19,3% – большевикам, 17% – прочим социалистам, 2,2% – меньшевикам, 1,8% – кадетам, 14,1% – прочим, политически не определенным кандидатам. Выборы принесли несомненный успех партии эсеров, подтвердив ее большое влияние среди крестьянства (следует учесть еще около 15% голосов за украинских, мусульманских и других национальных эсеров из графы «прочие социалисты»). В аграрных регионах эсеры доминировали. В Алтайской, Пензенской и Ставропольской губерниях им достались все депутатские мандаты – общим числом 28. В Курской губернии они получили 12 из 13 мандатов, в Воронежской – 13 из 15, в Тамбовской губернии – 13 из 16. Главным оплотом их влияния была густо населенная Центрально—Черноземная деревня. Партия большевиков оказалась второй по количеству набранных крестьянских голосов силы (Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т.1. С.737).

369

См.: Декреты Советской власти. Т. 1. М., 1957. С. 356—357.

370

См.: Там же. С. 408—409.

371

История Советской Конституции (в документах). 1917—1956. М., 1957. С. 102—104.

372

См.: Ленин В. И. Речь на совещании делегатов комитетов бедноты центральных губерний 8 ноября 1918 г. // Полн. собр. соч. Т. 37. С. 179.

373

См.: Ленин В. И. Новый обман крестьян партией эсеров // Там же. Т. 4; Ленин В. И. Предисловие к брошюре «Как обманули народ социалисты—революционеры и что дало народу новое правительство большевиков» // Там же. Т. 35.

374

Ленин В. И. Новый обман крестьян партией эсеров // Полн. собр. соч. Т. 34. С. 431,433; Ленин В. И. Рабочим, солдатам и крестьянам! // Там же. Т. 35. С. 11; Ленин В. И. Предисловие к брошюре «Как обманули народ социалисты—революционеры и что дало народу новое правительство большевиков // Там же. Т. 35. С. 83.

375

Попытки осуществления хлебной монополии предпринимались в годы Первой мировой войны царским правительством, затем Временным правительством. В декабре 1916 г. кризис правительственных заготовок заставил встать на путь хлебной разверстки, т.е. распределения государственной потребности в хлебе между губерниями, селениями, хозяйствами в качестве обязательств на его поставку. Временное правительство своим законом от 25 марта 1917 г. «О передаче хлеба в распоряжение государства» ввело хлебную монополию и попыталось осуществить ее на практике. Хлебная монополия и передача хлеба в распоряжение государства на практике осуществлены не были. Свидетельством этого стал провал заготовок из урожая 1917 г., несмотря на попытки Временного правительства обеспечить их выполнение с помощью принуждения и вооруженной силы (См.: Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 736).

376

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 738.

377

Крестьянское движение в Поволжье. С.322.

378

Там же. С. 330, 331.

379

Крестьянское движение в Поволжье. С. 352—354.

380

Там же. С. 44.

381

Там же. С. 43, 49.

382

Там же. С. 295.

383

Крестьянское движение в Поволжье. С. 311.

384

Там же. С.3 39—340.

385

По декрету СНК об организации Красной Армии от 15 января 1918 г. Рабоче—Крестьянская Красная Армия должна была комплектоваться исключительно из наиболее сознательных и организованных представителей трудящихся масс, готовых отдать свою жизнь для защиты завоеваний Октябрьской революции, власти Советов и социализма. Для вступления в ряды Красной Армии требовалась обязательная рекомендация войсковых комитетов или партийных, общественных, профессиональных организаций просоветской ориентации (См.: Декреты Советской власти. Т.1. С. 356—357).

386

См.: Декреты Советской власти. Т. 2. М., 1959. С. 334—335, 428—429, 438—440, 507—508.

387

26 января 1918 г. была утверждена инструкция о порядке формирования Красной Армии, которая не предусматривала центрального управления всеми вооруженными силами страны, организационная работа возлагалась на губернские Советы, не устанавливалась согласованность местных органов. Советам на подведомственной им территории принадлежало полное право распоряжения всей вооруженной силой Красной Армии, каждый Совет самостоятельно определял необходимый для него контингент вооруженной силы, но они должны были при необходимости предоставлять эту силу в распоряжение центральной власти (См.: Какурин Н. Е. Как сражалась революция. Т.1. С. 127).

388

Какурин Н. Е. Как сражалась революция. Т. 1. С. 131, 133, 135.

389

Свердлов Я. М. О задачах Советов в деревне: Доклад на заседании ВЦИК 4-го созыва 20.05. 1918 г. // Свердлов Я. М. Избранные произведения. В 3— т. Т. 2. М., 1959. С. 213—214.

390

Ленин В. И. VIII съезд РКП (б) (18—23 марта 1919 г.) // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 145, 192, 200.

391

Судьбы российского крестьянства. М., 1996. С. 565. По другим данным, количество волостных и сельских комбедов в РСФСР в 1918 г. составляло 70 тыс. (См.: Давыдов А. Ю. Нелегальное снабжение российского населения и власть. 1917—1921 гг.: Мешочники. СПб., 2002. С. 251). Приводится также цифра – 139 тыс. комбедов (Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Документы и материалы. Т.1. С. 739).

392

Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. В 5 т. М. 1967. Т. 1. 1917—1928 гг. С. 91—94.

393

Декреты Советской власти. Т.3. М.,1964. С. 467.

394

Крестьянское движение в Поволжье. С. 56.

395

Крестьянское движение в Поволжье. С. 55.

396

Ленин В. И. Речь на совещании делегатов комитетов бедноты центральных губерний 8 ноября 1918 г. // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 181.

397

Ленин В. И. VIII съезд РКП (б) (18—23 марта 1919 г.) // Там же. Т. 38. С. 192.

398

Аграрная политика Советской власти (1917—1918 гг.): Документы и материалы. М., 1954. С. 417.

399

См.: Ленин В. И. Товарищи—рабочие! Идем в последний, решительный бой! // Полн. собр. соч. Т. 37. С. 40. Для сравнения приведем дореволюционные показатели (1907 г.) структуры крестьянства в европейской части России: 80% бедных хозяйств (10,5 млн), 8% средних (1 млн), 12% зажиточных (1,5 млн) (См.: Ленин В. И. Аграрная программа социал-демократии в первой русской революции // Там же. Т. 16. С. 203, 205).

400

Ленин В. И. VIII съезд РКП (б) (18—23 марта 1919 г.) // Там же. Т. 38. С. 128, 200, 205, 213.

401

Отметим совпадение приведенных показателей о соотношении групп крестьянства (4:4:2) с данными, которые использовал Ленин в конце ХIХ века: южнорусское крестьянское хозяйство включало: 2/5 хозяйств (то есть 40%) – бедная группа, 2/5 (40%) – средняя, 1/5 (20%) – зажиточная (См.: Ленин В. И. Развитие капитализма в России // Там же. Т. 3. С. 62).

402

Ленин В. И. Письмо П. И. Попову (О потреблении населения РСФСР до и после Октябрьской революции) // Там же. Т. 40. С. 341.

403

Изменения социальной структуры советского общества, октябрь 1917—1920. М., 1976. С. 226.

404

Критерий для определения кулака никогда не был разработан в советской истории (ни социально, ни экономически) – ни в годы военного коммунизма, ни в период нэпа, ни в эпоху сталинского «великого перелома» – вплоть до объявления Сталиным о ликвидации кулачества как класса в ходе массовой насильственной коллективизации начала 1930—х гг. Сталин использовал определение кулака, данное Лениным. Председатель советского правительства А. И. Рыков вообще считал спор о «кулаке» и «хозяйственном мужике» беспредметным, поскольку точную грань здесь провести невозможно (Рыков А. И. О кооперации // Рыков А. И. Избранные произведения. М., 1990. С. 406, 407).

405

Ленин отмечал немногочисленность представителей эксплуататорского крестьянства, называя их ничтожным меньшинством (См.: Ленин В. И. VIII съезд РКП (б) (18—23 марта 1919 г.) // Полн. собр. соч. Т. 38. С. 209; Ленин В. И. О крестьянах—середняках // Там же. Т. 38. С. 236).

406

См.: Ленин В. И. Заседание Петроградского Совета (12 марта 1919 г.) // Там же. Т. 38. С. 14; Ленин В. И. Чрезвычайное заседание пленума Московского совета 3 апреля 1919 г. // Там же. Т. 38. С. 256.

407

Цифра, приведенная Лениным, представляется завышенной, противоречащей его же заявлениям.

408

Ленин В. И. Замечания к проекту декрета // Полн. собр. соч. Т. 37. С. 94.

409

В конце 1920—х годов Рыков отмечал, что точных и исчерпывающих цифр о дифференциации крестьянства нет. Он использовал данные Наркомата земледелия, согласно которым высший слой кулацких хозяйств составлял 2,2% всех крестьянских хозяйств. Всего же к кулацким хозяйствам в стране относилось 4,2%, в РСФСР – 3,8%. Эти цифры, по мнению Рыкова, являлись заниженными (Рыков А. И. Индустриализация и хлеб: Доклад на собрании актива Ленинградской парторганизации 30 ноября 1928 г. // Рыков А. И. Избранные произведения. С. 445). В конце 1920—х годов Сталин приводил цифры кулацкой прослойки – 5% дворов (в том числе 2—3% наиболее богатых) (Сталин И. В. Об индустриализации страны и о правом уклоне в ВКП (б): Речь на пленуме ЦК ВКП (б) 19 ноября 1928 г. // Сталин И. В. Соч. Т. 11. С. 264—265).

410

Ленин В. И. К декрету об обложении сельских хозяев натуральным налогом // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 93.

411

Ленин В. И. Объединенное заседание ВЦИК, Московского Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов и профессиональных союзов 4 июня 1918 г. // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 410; Ленин В. И. Дополнение к декрету о продовольственной диктатуре // Там же. Т. 36. С. 318.

412

Советское руководство беспокоила не столько проблема злоупотребления алкоголем сельского населения, сколько истребление и потеря государством значительных объемов зерна, переведенного на самогонку.

413

Сборник документов по истории СССР. Эпоха социализма. М., 1978. Вып. 1. 1917—1920 гг. С. 222—224.

414

Крестьянское движение в Поволжье. С. 102—103, 352.

415

История Отечества в документах. Ч. 1. 1917—1920 гг. С. 141—142.

416

Ленин использовал позабытый термин «дань», применявшийся во времена монголо—татарской практики обложения. Далее его перенял Преображенский, у Преображенского – Сталин (за что последнего упрекал Бухарин).

417

Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. 1918—1921: Документы и материалы. С. 872.

418

Ленин В. И. VIII Всероссийская конференция РКП (б) (2—4 декабря 1919 г.) // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 39. С. 353, 357, 358; Ленин В. И. VII Всероссийский съезд Советов (5—9 декабря 1919 г.) // Там же. Т. 39. С. 407, 408.

419

Рыков А. И. О деятельности ВСНХ за два года (Доклад на заседании III Всероссийского съезда профсоюзов 9 апреля 1920 г.) // Рыков А. И. Избранные произведения. М., 1990. С. 124.

420

Всеобщая трудовая повинность населения была провозглашена в «Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа» (январь 1918 г.), включенной в первую советскую Конституцию (июль 1918 г., ст. 18). Она предполагала обязательное участие в общественно—полезном труде всего трудоспособного населения. Законодательно всеобщая трудовая повинность была введена декретами СНК от 5 октября и закреплена в принятом ВЦИК 4 ноября 1918 г. Кодексе законов о труде, согласно которому граждане РСФСР в возрасте от 16 до 50 лет, не занятые общественно—полезным трудом, могли принудительно привлекаться местными Советами к выполнению общественных работ.

421

История советского крестьянства. Т. 1. М., 1986. С. 125—128.

422

Директивы КПСС и Советского правительства по хозяйственным вопросам. М., 1957. Т. 1. С. 150—152.

423

См.: Булдаков В. П., Кабанов В. В. «Военный коммунизм»: идеология и общественное развитие // Вопросы истории. 1990. №3. С. 50.

424

Постановление о реорганизации 3-й армии в трудовую было принято по инициативе командования 3-й армии, изложенной в телеграмме на имя Ленина и Троцкого. Трудовые армии сохраняли военную дисциплину. В военно—административном отношении трудовые армии подчинялись РВС Республики, а в хозяйственно—трудовом – Совету рабочей и крестьянской обороны (с апреля 1920 г. – СТО). Деятельностью трудовых армий руководили Советы, состоявшие из представителей командования армий, СТО, ВСНХ, различных наркоматов и ведомств (Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 758).

425

Троцкий Л. Д. Советская республика и капиталистический мир. Часть II. Гражданская война // Троцкий Л. Д. Соч. Т. 17. С. 543—544.

426

См.: Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Опыт автобиографии. Т. 2. С. 167, 168, 199, 201; Троцкий Л. Д. Сталинская школа фальсификаций. С. 61. Далеко не всегда документы, на которые ссылался Троцкий, могут убедительно продемонстрировать его правоту. Так, Троцкий упоминал телеграмму, направленную им Сталину 22 марта 1919 года, как «одну из многих», в которых он сообщал о необходимости принятия срочных декретов в пользу середняков. На этом основании Троцкий утверждал, что курс на середняка был взят именно при его активнейшем участии (См.: Троцкий Л. Д. Сталинская школа фальсификаций. М., 1990. С. 49; Троцкий Л. Д. Новый курс // Троцкий Л. Д. К истории русской революции. М., 1990. С. 195). Нетрудно, однако, предположить, что как эта, так и другие телеграммы Троцкого (как правило, при его поездках на фронт), в 1919 году были обусловлены соответствующими объективными условиями периода гражданской войны – необходимостью привлечения средних слоев крестьянства на сторону советской власти.

427

И небезосновательно (как показала последущая советская история): восстановительный период в промышленности завершился, как известно, в 1927 г., но обещание осталось обещанием (более того, появились новые, еще более грандиозные задачи – приближался «великий перелом»).

428

Рыков А. И. Доклад на IV съезде СНХ 18 мая 1921 г. // Рыков А. И. Избранные произведения. С. 184.

429

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Документы и материалы. Т. 1. С. 745.

430

Там же. С. 739.

431

Кристкалн А. М. Голод 1921 г. в Поволжье: опыт современного изучения проблемы. Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1997. С. 14, 16.

432

Давыдов А. Ю. Нелегальное снабжение российского населения и власть. 1917—1921 гг.: Мешочники. СПб., 2002. С. 207.

433

Там же. С. 208.

434

Давыдов А. Ю. Нелегальное снабжение российского населения и власть. 1917—1921 гг.: Мешочники. СПб., 2002. С. 207.

435

Российский государственный военный архив (РГВА). Ф.33987. Оп. 3. Д. 32. Л. 51.

436

Постановление VIII Всероссийского съезда Советов от 28 декабря 1920 г. «О мерах укрепления и развития крестьянского и сельского хозяйства» // Декреты Советской власти. Т. 12. М., 1986. С. 81, 83—84.

437

Рыков А. И. Доклад на IV съезде СНХ 18 мая 1921 г. // Рыков А. И. Избранные произведения. С. 184.

438

Рыков А. И. Итоги советского строительства: Речь на V Всероссийской конференции профсоюзов // Рыков А. И. Избранные произведения. С. 142.

439

Кристкалн А. М. Указ. соч. С. 18.

440

Рыков А. И. Экономическое положение Советской России: Доклад на объединенном заседании III Всероссийского съезда советов народного хозяйства, Моссовета и профсоюзов 25 января 1920 г. // Рыков А. И. Избранные произведения. С. 109, 110; Рыков А. И. Итоги советского строительства: Речь на V Всероссийской конференции профсоюзов // Рыков А. И. Избранные произведения. С. 149, 150.

441

Рыков А. И. Экономическое положение Советской России. С. 116, 117.

442

Лившин А. Я., Орлов И. Б. Власть и общество: Диалог в письмах. М., 2002. С. 54.

443

Кувакин В. А. Ленин: эффект неразорвавшейся бомбы // Вестник РФО. 2005. №1. С. 159, 160, 164.

444

Ойзерман Т. И. К вопросу о происхождении ленинизма // Ойзерман Т. И. Проблемы: социально—политические и философские очерки. М., 2006. С. 52.

445

РГВА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 138. Л. 20.

446

См.: Осипова Т. В. Крестьянский фронт в гражданской войне // Судьбы российского крестьянства. С. 91, 104. По оценкам Р. Пайпса, в результате 245 восстаний большевики потеряли 875 человек, восставшие – 1821. Кроме того, 2431 человек из числа восставших были расстреляны (См.: Пайпс Р. Русская революция. В 2—х ч. Ч. 2. М., 1994. С. 425).

447

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Документы и материалы. Т. 1. 1918—1922. С. 85—86.

448

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Документы и материалы. Т. 1. 1918—1922. С. 306.

449

9 августа 1918 г. секретарь Пензенского губисполкома Е. Б. Бош в своей телеграмме Ленину сообщила о событиях в селе Кучки. В этот же день Ленин направил ответную телеграмму, в которой потребовал провести «беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев, сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города» (см.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 143—144). В ночь с 10 на 11 августа 1918 г. Ленин одобрил написанную наркомом продовольствия А. Д. Цюрупой телеграмму в Пензу с предписанием местной власти приложить все усилия для подавления крестьянского восстания в пяти волостях губернии, принять все меры для изъятия излишков хлеба у крестьян, назначить из них по каждой волости заложников, на которых возложить обязанность собрать все излишки хлеба и вывезти его на ссыпные пункты, выпустить специальное обращение к населению с разъяснением сущности и задач этой меры, как необходимой для подавления кулацкой контрреволюции (Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 759—760). В течение одного дня – 12 августа 1918 г. Ленин направил в Пензенский губисполком сразу три телеграммы, в которых снова потребовал применения решительных мер против крестьян. «Получил Вашу телеграмму, – отвечал он Е. Бош. – Крайне удивлен отсутствием сообщений о ходе и исходе подавления кулацкого восстания… Не хочу думать, что Вы проявили промедление или слабость при подавлении и при образцовой конфискации всего имущества и особенно хлеба у восставших кулаков» (см.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 148). В телеграмме председателю Пензенского губсовдепа Минкину Ленин указывал: «Получил Вашу телеграмму о подавлении бунта кулаков. Надо ковать железо, пока горячо, и для этого использовать подавление кулаков для повсеместного беспощадного подавления спекулянтов хлебом, для конфискации у крупных богатеев хлеба и для массовой мобилизации бедноты, наделяемой хлебом. Телеграфируйте исполнение. Надо закрепить власть бедноты в прифронтовой полосе окончательно» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 148). В третьей телеграмме председателю Пензенского губсовнаркома Кураеву он требовал собрать сведения об участии в крестьянских восстаниях левых эсеров и принять против них в связи с этим соответствующих мер (см.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 148). 19 августа 1918 г. Ленин направил в Пензу две телеграммы в связи с восстанием в Чембарском уезде. В первой из них, переданной по прямому проводу, он призвал членов исполкома и всех коммунистов «беспощадно подавлять кулаков и конфисковывать весь хлеб повстанцев». Ленин указывал: «Возмущен Вашей бездеятельностью и слабостью. Требую подробных отчетов об исполнении всех моих распоряжений и о мерах подавления и конфискации особенно» (см.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 156). Ленинское негодование звучало и во второй телеграмме: «Крайне возмущен, что нет ровно ничего определенного от Вас о том, какие же, наконец, серьезные меры беспощадного подавления и конфискации хлеба у кулаков пяти волостей проведены Вами. Бездеятельность Ваша преступна. Надо все силы направить на одну волость и очистить в ней все излишки хлеба. Телеграфируйте исполнение» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 156). Еще одна телеграмма была направлена Лениным в Пензенский губисполком 20 августа 1918 г. В ней он снова повторил высказанную ранее позицию: «Сейчас прочел Вашу докладную записку. Повторяю приказ прибывшим с экспедицией латышам остаться пока, впредь до нового распоряжения, в Пензе. Выделяйте надежнейших из ваших восьмисот солдат и действуйте беспощадно – сначала против одной волости, доводя дело до конца. Присылайте точный отчет про Чембар. До сих пор у Вас был явно не только недостаток сил, но и недостаток энергии, ибо Вы могли все же подавить восстание пяти волостей, значит могли бы довести до конца хоть в одной волости. Если будет нужно, пришлем еще сил, телеграфируйте подробнее и точнее, где у Вас сколько занято, где, куда, какая подмога нужна» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 161).

450

Осипова Т. В. Указ. соч. С. 111—112.

451

История Отечества в документах. Ч. 1. 1917—1920 гг. М., 1994. С. 139.

452

Там же.

453

РГВА. Ф. 16011. Оп. 1. Д. 2. Л. 17.

454

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 101—102.

455

Там же. С. 307—309.

456

Там же. С. 309.

457

Крестьянское движение в Поволжье. С.783—784.

458

РГВА. Ф. 16011. Оп. 1. Д. 2. Л. 14; Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 85.

459

Какурин Н. Е. Как сражалась революция. Т. 2. М., 1990. С. 26.

460

Осипова Т. В. Указ. соч. С. 109, 113, 114.

461

В ходе амнистии в связи с первой годовщиной Октября было освобождено из—под ареста и тюремного заключения большинство крестьян – участников летне—осенних крестьянских волнений 1918 г.

462

Крестьянское движение в Поволжье. С. 33.

463

Осипова Т. В. Указ. соч. С. 123.

464

Отечественная история. 1996. №6. С. 72.

465

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 32. Л. 13, 26—27, 32.

466

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 122—123.

467

Калинин М. И. За эти годы. Кн. 2. М., 1926. С. 92.

468

Там же. С. 156—159, 162—164.

469

Крестьянское движение в Поволжье. С. 35.

470

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 118.

471

Осипова Т. В. Указ. соч. С. 128—129.

472

Там же. С. 91.

473

Крестьянское движение в Поволжье. С. 802.

474

Какурин Н. Е. Как сражалась революция. Т.1. С. 97.

475

Американский исследователь В. Бровкин назвал 1920—1921 гг. «временем зеленых» (См.: Бровкин В. Н. Россия в гражданской войне // Вопросы истории. 1994. №5. С. 25—27), что неверно по сути.

476

См.: Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы. В 3—х тт. / Т. 3. Ч. 2. 1917—1925 гг. М., 2000. С. 455—459.

477

Осипова Т. В. Указ. соч. С. 133.

478

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 32. Л. 79, 104—105.

479

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 189—193, 195—196.

480

Там же. С. 171—174, 176—185.

481

Какурин Н. Е. Как сражалась революция. Т. 2. С. 26.

482

РГВА. Ф.6. Оп.12. Д.13. Л.214—216.

483

РГВА. Ф. 6. Оп. 12. Д. 13. Л. 214—216.

484

Осипова Т. В. Указ. соч. С. 129.

485

Крестьянское движение в Поволжье. С. 806.

486

Там же. С. 303.

487

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 181; РГВА. Ф. 198. Оп. 5. Д. 14. Л. 79.

488

РГВА. Ф. 198. Оп. 5. Д. 14. Л. 79.

489

Какурин Н. Е. Как сражалась революция. Т. 1. С. 167.

490

РГВА. Ф.33987. Оп.3. Д.32. Л. 74—75.

491

Крестьянское движение в Поволжье. С. 296—299.

492

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 185, 211, 213.

493

Британский исследователь О. Файджес утверждает, что крестьяне, разрушив в 1917—1918 гг. учреждения прежнего режима в деревне, прежде всего хотели, чтобы их оставили в покое. Они боялись реставрации старого порядка больше, чем большевиков, поэтому, пока существовало белое движение и опасность реставрации, их оппозиция новой власти оставалась скрытой. Только после поражения белых крестьяне пошли на ряд кровавых, отчаянных, но в итоге обреченных антибольшевистских восстаний (Figes O. Peasant Russia, Civil War. Oxford, 1989).

494

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 32.

495

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 209, 211—212, 217—219, 222—223.

496

Там же. С. 412.

497

Осипова Т. В. Указ. соч. С. 129.

498

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 230—231.

499

Там же. С. 225.

500

Там же. С. 207, 216.

501

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 226—229.

502

Там же. С. 256.

503

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 238; РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 74. Л. 7—8.

504

История Отечества в документах. Ч. 2. 1921—1939 гг. М., 1994. С. 7—9.

505

Осипова Т. В. Указ. соч. С. 137, 138.

506

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 230—231, 233, 272.

507

Там же. С. 243—252.

508

Там же. С. 244, 235.

509

Шишкин В. И. Сибирская Вандея: вооруженное сопротивление коммунистическому режиму в 1920 году. Новосибирск. 1997. С. 404—456.

510

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 295—296, 348, 354, 355.

511

Там же. С. 334.

512

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 283, 320.

513

Там же. С. 362.

514

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 328, 288—294.

515

Там же. С. 348.

516

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 369.

517

Там же. С. 313,316.

518

Там же. С. 313—316, 290.

519

Там же. С. 33.

520

Там же. С. 334, 351.

521

Сибирская Вандея. 1920—1921. Документы. Т. 2. С. 25—26.

522

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 347.

523

Офицерский корпус в политической истории России: Документы и материалы 1920—1925 гг. Т. 3. Калуга, 2003. С. 498.

524

Какурин Н. Е. Как сражалась революция. Т. 1. С. 136.

525

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 455, 457, 463, 560—562, 567, 568, 573, 575, 592, 597, 598, 612, 614, 616, 626, 627.

526

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 42, 49. На заседаниях политбюро ЦК РКП (б) ежедневно 27—31 января и 2 февраля 1922 г. специально рассматривались вопросы, связанные с явлением людоедства в голодающих регионах, в том числе по поводу ограничения материалов в печати (См.: Политбюро ЦК РКП (б) – ВКП (б). Повестки дня заседаний. Т. 1. 1919—1929. М., 2000. С. 150).

527

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 421, 425, 436, 438, 445, 449, 451—460, 468, 491.

528

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 50.

529

Политбюро ЦК РКП (б) – ВКП (б). Повестки дня заседаний. Т. 1. С. 150, 164.

530

Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы. Т. 3. Ч. 2. С. 459, 461, 465.

531

Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы. Т. 3. Ч. 2. С. 465.

532

Там же. С. 466.

533

Там же. С. 458.

534

Весной 1920 г. партия эсеров приняла решение создать крестьянские союзы и неожиданно для себя обнаружила их существующими на местах. Но оставаясь на платформе, разработанной еще в 1917 г., партия начала создавать другие, параллельные. Когда весной 1921 г. в печати появились сведения о руководстве тамбовским восстанием крестьянского союза, официальный орган партии эсеров в эмиграции – газета «Воля России» – опубликовала специальное разъяснение, что в Тамбовской губернии имеются два разных крестьянских союза: эсеровский и независимый; эсеровский к восстанию не имеет никакого отношения, а руководит восстанием независимый союз и его деятель А. С. Антонов, который еще летом 1919 г. был дезавуирован эсерами за то, что убивал коммунистов (после установления колчаковской диктатуры в Сибири, начала наступления деникинской армии с Кубани и Дона, по решению IX Совета партии эсеров, состоявшегося в Москве 18—20 июня 1919 г., прекращалась вооруженная борьба против большевистской власти: с коммунистами требовалось вести политическую борьбу, вооруженную – с белогвардейцами) (Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 762; Хрестоматия по истории России. М., 2004. С. 444—445).

535

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 318.

536

Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы. Т. 3. Ч. 2. С. 637.

537

Там же. С. 773, 778.

538

Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы. Т. 3. Ч. 2. С. 653.

539

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 273. Л. 4, 25.

540

Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы. Т. 3. Ч. 2. С. 746.

541

Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы. Т. 3. Ч. 2. С. 748.

542

Там же. С. 958—959.

543

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 781, 787—789, 792, 799, 801, 810.

544

См.: Ленин В. И. Новая экономическая политика и задачи политпросветов: Доклад на II Всероссийском съезде политпросветов 17 октября 1921 г. // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 159.

545

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 44. С.197, 204, 212; Ленин В. И. К четырехлетней годовщине Октябрьской революции // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 151.

546

См.: Бухарин Н. И. Путь к социализму и рабочее-крестьянский союз // Бухарин Н. И. Избранные произведения. М., 1988. С. 195.

547

См.: Ленин В. И. К четырехлетней годовщине Октябрьской революции // Полн. собр. соч. Т. 44. С. 151.

548

История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. Под редакцией Комиссии ЦК ВКП (б). Одобрен ЦК ВКП (б). 1938 год. М., 1938. Глава IX. Партия большевиков в период перехода на мирную работу по восстановлению народного хозяйства (1921—1925 годы) [Электронный ресурс]. URL: [битая ссылка] http://www.lib.ru/DIALEKTIKA/kr_vkpb.txt (дата обращения: 25.10.2011).

549

См.: Ленин В. И. Х съезд РКП (б), март 1921 г. // Там же. Т. 43. С. 60.

550

См.: Ленин В. И. Пять лет российской революции и перспективы мировой революции: Доклад на IV конгрессе Коминтерна 13 ноября 1922 г. // Там же. Т. 45. С. 290.

551

См.: Ленин В. И. Доклад о продовольственном налоге на собрании секретарей и ответственных представителей ячеек РКП (б) г. Москвы и Московской губернии 9 апреля 1921 г. // Там же. Т. 43. С. 148.

552

См.: Троцкий Л. Д. Культура переходного периода // Соч. Т. 21. С. 436.

553

См.: Ленин В. И. ХI съезд РКП (б), март 1922 г. // Полн. собр. соч. Т. 45. С. 86.

554

См.: Директивы КПСС и Советского правительства по хозяйственным вопросам. Сб. документов. М., 1957. Т. 1. С. 225—227.

555

Декреты Советской власти. Т. 13. М., 1989. С. 245—247, 285.

556

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т.1. С. 48.

557

Там же. С. 42, 52.

558

В соответствии с декретом ВЦИК о замене продразверстки продналогом от 21 марта 1921 г. обмен допускался в пределах местного хозяйственного оборота.

559

Собрание узаконений и распоряжений рабочего и крестьянского правительства. 1921. №78. С. 658.

560

См.: Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т.1. С. 51.

561

Собрание узаконений и распоряжений рабочего и крестьянского правительства. 1922. №37. С. 431; №16. С. 167; №67. С. 892.

562

См.: Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т.1. С. 48.

563

См.: Крестьянское движение в Поволжье. С. 716.

564

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т.1. С. 573.

565

См.: Там же. С. 564, 565.

566

См.: Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т.1. С. 560, 565, 677, 703.

567

См.: Там же. С. 556.

568

См.: Там же. С. 705, 706, 712.

569

См.: Там же. С. 48.

570

См.: Там же. С. 50.

571

См.: Собрание узаконений и распоряжений рабочего и крестьянского правительства. 1922. №25. С. 184.

572

См.: Собрание узаконений и распоряжений рабочего и крестьянского правительства. 1922. №40. С. 463.

573

См.: Сборник документов по земельному законодательству СССР и РСФСР. М, 1954. С. 140—145, 148—179.

574

См.: Ленин В. И. О задачах Наркомюста в условиях новой экономической политики // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 396, 397.

575

См.: Партия социалистов—революционеров. Документы и материалы. Т. 3. Ч. 2. С. 27; Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 777. В январе 1924 г. смертные приговоры были заменены 5—летним тюремным заключением и последующей ссылкой.

576

См.: Ленин В. И. Дополнения к проекту вводного закона к уголовному кодексу РСФСР и письма Д. И. Курскому // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 190.

577

См.: Ленин В. И. Письмо Д. И. Курскому с замечаниями на проект гражданского кодекса // Там же. Т. 44. С. 412.

578

На заре капитализма процесс первоначального накопления протекал чрезвычайно болезненно, сопровождался величайшими бедствиями для трудящихся масс, порождая острейшие социальные кризисы. Однако методы «великого перелома», сплошной коллективизации начала 1930—х гг. превзошли многие самые кровавые аналоги прошлых эпох.

579

См.: Преображенский Е. А. Основной закон социалистического накопления // Преображенский Е. А., Бухарин Н. И. Пути развития: дискуссии 20—х годов. Л., 1990. С. 55.

580

См.: Преображенский Е. А. Основной закон социалистического накопления. С. 59.

581

См.: Там же. С. 60.

582

См.: Преображенский Е. А. Основной закон социалистического накопления. С. 65.

583

См.: Преображенский Е. А. Еще раз о социалистическом накоплении (ответ тов. Бухарину) // Вестник Коммунистической академии. 1925. Кн. 11. С. 224.

584

См.: Преображенский Е. А. Еще раз о социалистическом накоплении (ответ тов. Бухарину) // Вестник Коммунистической академии. 1925. Кн. 11. С. 228. Напрашивается своеобразная аналогия: главный критик Преображенского – Бухарин – позднее сам будет подвергнут недобросовестной трактовке и остракизму в отношении логунга «обогащайтесь».

585

См.: Преображенский Е. А. Еще раз о социалистическом накоплении (ответ тов. Бухарину). С. 226, 227; Преображенский Е. А. Маркс и Ленин: Доклад в Коммунистической академии 24 января 1925 г. // Вестник Коммунистической академии. 1925. Кн. 11. С. 11.

586

См.: Преображенский Е. А. Основной закон социалистического накопления. С. 80; Преображенский Е. А. Хозяйственное равновесие в системе СССР // Вестник Коммунистической академии. 1927. Кн. 22. С. 26, 27, 70.

587

Товарный голод – своеобразное проявление структурного кризиса в экономике.

588

См.: Преображенский Е. А. Закон ценности в советском хозяйстве: Доклад в Коммунистической академии 21 января 1926 г. // Вестник Коммунистической академии. 1926. №15. С. 251, 253—254.

589

См.: Преображенский Е. А. Основной закон социалистического накопления. С. 82, 84.

590

См.: Там же. С. 88, 89.

591

См.: Преображенский Е. А. Основной закон социалистического накопления. С. 90, 95, 98.

592

См.: Преображенский Е. А. Основной закон социалистического накопления. С. 104.

593

См.: Преображенский Е. А. Основной закон социалистического накопления. С. 111.

594

См.: Там же. С. 112.

595

См.: Преображенский Е. А. Основной закон социалистического накопления. С. 113, 114.

596

См.: Преображенский Е. А. Экономические заметки // Большевик. 1926. №6. С. 60—61, 63, 64.

597

См.: Преображенский Е. А. Еще раз о социалистическом накоплении (ответ тов. Бухарину). С. 231, 233, 235; Преображенский Е. А. Хозяйственное равновесие в системе СССР. С. 42.

598

См.: Преображенский Е. А. Хозяйственное равновесие в системе СССР. С. 70.

599

См.: Преображенский Е. А. Экономические кризисы при нэпе: Доклад 1 ноября 1923 г. // Вестник Социалистической академии. 1923. Кн. 6. С. 303, 306, 310.

600

См.: Преображенский Е. А. Экономические кризисы при нэпе. С. 311, 313, 314.

601

См.: Там же. С. 321, 327, 329, 331.

602

См.: Преображенский Е. А. Основной закон социалистического накопления. С. 120.

603

См.: Там же. С. 124.

604

См.: Там же. С. 125.

605

См.: Преображенский Е. А. Основной закон социалистического накопления. С. 126.

606

См.: Там же. С. 127.

607

См.: Преображенский Е. А. Основной закон социалистического накопления. С. 128.

608

См.: Там же. С. 129.

609

См.: Преображенский Е. А. Закон ценности в советском хозяйстве // Вестник Коммунистической академии. 1926. №14. С. 3, 6.

610

См.: Преображенский Е. А. Закон ценности в советском хозяйстве // Вестник Коммунистической академии. 1926. №14.. 22.

611

См.: Там же. С. 23.

612

См.: Там же. С. 23, 24.

613

См.: Преображенский Е. А. Закон ценности в советском хозяйстве // Вестник Коммунистической академии. 1926. №14. С. 27.

614

См.: Там же С. 28.

615

См.: Преображенский Е. А. Закон ценности в советском хозяйстве // Вестник Коммунистической академии. 1926. №14. С. 29.

616

См.: Преображенский Е. А. Закон ценности в советском хозяйстве. С. 30, 31.

617

См.: Там же. С. 34—35.

618

См.: Преображенский Е. А. Закон ценности в советском хозяйстве. С. 51, 60.

619

См.: Преображенский Е. А. Закон ценности в советском хозяйстве. С. 61, 62.

620

См.: Преображенский Е. А. Закон ценности в советском хозяйстве.. 63, 64.

621

Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 349.

622

См.: Бухарин Н. И. К вопросу о закономерностях переходного периода // Преображенский Е. А., Бухарин Н. И. Пути развития: дискуссии 20—х годов. Л., 1990. С. 226, 227, 240, 241. Ранее сам Бухарин утверждал, что стране придется пережить период «первоначального социалистического накопления» (Бухарин Н. И. Экономика переходного периода // Бухарин Н. И. Проблемы теории и практики социализма. М., 1989. С. 133).

623

Бухарин Н. И. К вопросу о закономерностях переходного периода. С.223—226,229.

624

В конструировании своего закона Бухарин использовал идею А. А. Богданова: если при капитализме стихийным регулятором являются трудовые затраты, если в переходный период регулятором, но уже в более планомерной форме, являются также трудовые затраты, то и при социализме регулятором должны стать трудовые затраты – в этом есть общая закономерность (См.: Богданов А. А. Прения по докладу т. Преображенского «Закон ценности в советском хозяйстве» в Комакадемии, январь 1926 г. // Вестник Коммунистической Академии. 1926. №15. С. 214).

625

См.: Бухарин Н. И. К вопросу о закономерностях переходного периода. С. 224.

626

Продолжение теоретического конструкта Бухарина впоследствии проявилось в формулировке основного экономического закона советского общества о планомерном и пропорциональном развитии, направленном на все более полное удовлетворение растущих материальных и духовных потребностей людей.

627

См.: Бухарин Н. И. Путь к социализму и рабоче—крестьянский союз // Бухарин Н. И. Избранные произведения. М., 1988. С. 196—197.

628

См.: Бухарин Н. И. Выступление на объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП (б) 18 апреля 1929 г. // Проблемы теории и практики социализма. М., 1989. С. 258.

629

См.: Сталин И. В. О правом уклоне в ВКП (б): Речь на пленуме ЦК и ЦКК ВКП (б) в апреле 1929 г. // Соч. Т. 12. С. 52.

630

См.: Бухарин Н. И. Путь к социализму и рабоче—крестьянский союз. С. 173, 183—184.

631

См.: Бухарин Н. И. Выступление на объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП (б) 18 апреля 1929 г. С. 269—271.

632

См.: Крестьянское движение в Поволжье. 1919—1922 гг.: Документы и материалы. С. 133—134, 137.

633

См.: Крестьянское движение в Поволжье. С. 246.

634

Там же. С. 183.

635

Там же. С. 143.

636

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. Р—393. Оп. 11. Д. 80. Л. 103—103 об.

637

ГАРФ. Ф. Р—393. Оп. 10. Д. 84. Л. 5.

638

Известия Симбирского губернского совета рабочих и крестьянских депутатов. 1919. 14 марта. №57.

639

См.: Крестьянское движение в Поволжье. С. 144—145.

640

См.: Крестьянское движение в Поволжье. С. 182—187.

641

См.: Кабанов В. В. Крестьянское хозяйство в условиях военного коммунизма. М., 1988. С. 181.

642

См.: Крестьянское движение в Поволжье. С. 145.

643

Декреты Советской власти; Т. 3. М., 1961. С. 465—469.

644

См.: Крестьянское движение в Поволжье. С. 145.

645

См.: Крестьянское движение в Поволжье. С. 260, 261, 268.

646

РГВА. Ф. 106. Оп. 7. Д. 13. Л. 78.

647

РГВА. Ф. 184. Oп. 9. Д. 5. Л. 47—47 об.

648

ГАРФ. Ф. Р—1235. Оп. 94. Д. 64. Л. 110.

649

РГВА. Ф. 106. Оп. 7. Д. 13. Л. 104—104 об.

650

См.: Крестьянское движение в Поволжье. С. 113.

651

Там же. С. 111.

652

ГАРФ. Ф.—1235. Оп. 94. Д. 64. Л. 86.

653

ГАРФ. Ф.—1235. Оп. 94. Д. 64. Л. 84—84 об.

654

См.: Крестьянское движение в Поволжье. С. 103—104, 106.

655

См.: Там же. С. 112.

656

ГАРФ. Ф. Р—1235. Оп. 94. Д. 64. Л. 86.

657

ГАРФ. Ф. Р—1235. Оп. 94. Д. 64. Л. 83.

658

См.: Крестьянское движение в Поволжье. С. 105.

659

РГВА. Ф. 106. Оп. 7. Д. 13. Л. 64—66.

660

См.: Крестьянское движение в Поволжье. С. 106, 109.

661

Там же. С. 100.

662

ГАРФ. Ф. Р—1235. Oп. 94. Д. 64. Л. 86.

663

См.: Гурьев Н. Чапанная война. Сызрань, 1924. С.38.

664

РГВА. Ф. 106. Оп. 7. Д. 13. Л. 64—66.

665

См.: Крестьянское движение в Поволжье. С. 147.

666

ГАРФ. Ф. Р—1235. Оп. 94. Д. 64. Л. 73—76 об.

667

ГАРФ. Ф. Р—1235. Оп.94. Д.64. Л. 79, 81.

668

ГАРФ. Ф. Р—1235. Оп.94. Д.64. Л. 73—76 об.

669

См.: Крестьянское движение в Поволжье. С. 245—248.

670

См.: Крестьянское движение в Поволжье. С. 249—250.

671

См.: Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Документы и материалы. Т. 1. С. 755.

672

17 февраля 1920 г. политбюро ЦК РКП (б) специально рассматривало вопрос о восстании в Мензелинском уезде (Политбюро ЦК РКП (б) – ВКП (б). Повестки дня заседаний. 1919 – 1952. Каталог. Т.1. 1919—1929. М., 2000. С. 54).

673

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Документы и материалы. Т. 1. С. 235.

674

См.: Крестьянское движение в Поволжье. С. 473.

675

См.: Крестьянское движение в Поволжье. С. 370.

676

ГАРФ. Ф. Р—130. Оп. 4. Д. 412. Л. 9—9 об.

677

См.: Крестьянское движение в Поволжье. С. 476.

678

См.: Крестьянское движение в Поволжье. С. 372.

679

См.: Там же. С. 396, 416.

680

См.: Там же. С. 393.

681

См.: Там же. С. 395.

682

См.: Крестьянское движение в Поволжье. С. 394.

683

См.: Там же. С. 395.

684

РГВА. Ф. 42. Oп. 1. Д. 1884. Л. 9.

685

Крестьянское движение в Поволжье. С. 423.

686

Там же. С. 379.

687

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 755—756.

688

РГВА. Ф. 212. Оп. 3. Д. 68а. Л. 26.

689

Крестьянское движение в Поволжье. С. 451.

690

Там же. С. 450.

691

Крестьянское движение в Поволжье. С. 452.

692

Там же. С. 421.

693

ГАРФ. Ф. Р—1235. Оп. 84. Д. 5. Л. 276.

694

Крестьянское движение в Поволжье. С. 520.

695

См.: Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 758—759; Крестьянское движение в Поволжье. С. 527—528.

696

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 32.

697

Крестьянское движение в Поволжье. С. 774.

698

РГВА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 535. Л. 341.

699

Сафонов Д. А. Великая крестьянская война 1920—1921 гг. и Южный Урал. Оренбург, 1999. С. 277—278.

700

РГВА. Ф. 33988. Оп. 1. Д. 477. Л. 671, 676.

701

РГВА. Ф. 33988. Оп. 1. Д. 477. Л. 535, 540, 541, 599.

702

РГВА. Ф. 33988. Оп. 1. Д. 477. Л. 426.

703

РГВА. Ф.7. Оп. 2. Д. 231. Л. 73.

704

РГВА. Ф. 33988. Оп. 1. Д. 477. Л. 527, 528, 532.

705

РГВА. Ф. 33988. Оп. 1. Д. 477. Л. 534.

706

РГВА. Ф. 33988. Оп. 1. Д. 477. Л. 524.

707

РГВА. Ф. 7. Оп. 6. Д. 1257. Л. 44—48.

708

РГВА. Ф. 33987. Оп. 1. Д. 159. Л. 36; Ф. 33988. Оп. 1. Д. 477. Л. 259.

709

РГВА. Ф. 33988. Оп. 1. Д. 477. Л. 521.

710

РГВА. Ф. 33988. Оп. 1. Д. 477. Л. 253.

711

РГВА. Ф. 33988. Оп. 1. Д. 477. Л. 253.

712

Серов и Далматов были приговорены к расстрелу Самарским губернским судом 18—25 декабря 1923 г.

713

См.: Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. 1918—1921: Документы и материалы. С. 145, 228.

714

См.: Семанов С. Н. Нестор Махно. Вожак анархистов. Новое прочтение по новым материалам. М., 2005. С.118, 142; Аршинов П. А. История махновского движения (1918—1921 гг.). Запорожье, 1995. С. 757. В изданной в 1925 г. книге крупного советского военного специалиста Н. Е. Какурина, которая долгие годы хранилась в спецхране, отмечалось, что к 20 октября 1919 г. силы Махно составили 28 тыс. штыков и сабель при 50 орудиях и 200 пулеметах (См.: Какурин Н. Е. Как сражалась революция. Т. 1. 1917—1918 гг. М., 1990. С. 103). Аналогичные данные привел современный исследователь махновщины В. В. Комин, увеличив, однако, количество пулеметов до 500 (См.: Комин В. В. Махно: мифы и реальность. М., 1990. С. 42). Количественные показатели махновщины в некоторых изданиях доводятся до 40—50 тыс. участников (Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 217, 321).

715

В феврале 1919 г. Махно отправил в подарок для голодающих московских и петроградских рабочих и крестьян 3 поезда (90 вагонов с 90 тыс. пудами пшеничной муки), добытые в боях с деникинской армией (Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 66).

716

Деникин А. И. Вооруженные силы Юга России (Очерки Русской Смуты) // Белое дело: Избр. произведения в 16 кн. Поход на Москву. М., 1996. С. 75, 139.

717

См.: Деникин А. И. Вооруженные силы Юга России (Очерки Русской Смуты). С. 77.

718

См.: Аршинов П. А. Указ. соч. С. 162.

719

Отметим следующее обстоятельство: махновцы жестоко наказывали бывших махновцев, примкнувших к Русской армии Врангеля. Так, командир партизанского отряда в Русской армии Врангеля А. Савченко, бывший командир батальона махновцев, был расстрелян махновцами за измену в октябре 1920 г. Г. Яценко, командир роты, сотни у махновцев, впоследствии командир партизанского отряда в Русской армии, в октябре 1920 г. был также расстрелян махновцами за измену.

720

Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 129—130, 136. После разрыва Советской власти с Махно Антонов—Овсеенко в докладе в ЦК РКП (б), датированном 18 июля 1919 г., писал: «Махно – убежденный анархист, лично честный, за спиной которого совершалась всякая пакость, – мог быть великолепно использован нами…» (РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 132. Л. 87).

721

См.: Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 80.

722

См.: Там же. С. 84.

723

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 35. Д. 581. Л. 1.

724

Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 111—112.

725

П. Аршинов настаивал на утверждении: Махно – защитник интересов беднейшего крестьянства, фанатично преданный беднейшему крестьянству. Махновщина определялась как низовое движение крестьян, причем движение преимущественно беднейших слоев крестьянства всех национальностей (См.: Аршинов П. А. Указ. соч. С. 79, 193, 194, 204, 209).

726

Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 94.

727

РГВА. Ф. 25899. Оп. 1. Д. 91. Л. 120—123. Неправомерно утверждение исследователя махновщины В. В. Комина о том, что кулачество являлось основной опорой Махно (См.: Комин В. В. Указ. соч. С. 52, 65).

728

РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 74. Л. 7—8; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 93. Л. 48—49.

729

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Документы и материалы. Т.1. С. 260. По утверждению современного исследователя махновщины А. В. Шубина, антикулацкая направленность махновщины привлекала к ней середняцкие и бедняцкие слои (Шубин А. В. Махно и махновское движение. М., 1998. С. 66).

730

Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 90—91.

731

Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 85.

732

Там же. С. 86.

733

Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 289.

734

РГВА. Ф. 198. Оп. 5. Д. 40. Л. 43.

735

См.: Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 193. Комитеты незаможных селян (КНС) – организация сельской бедноты на Украине в 1920—1933 гг. В отличие от украинских комитетов бедноты 1919 г. они включали и наименее состоятельную часть середняков. Перед комнезамами ставились задачи осуществления законов о продразверстке, наделении землей и инвентарем безземельных и малоземельных крестьян, укреплению органов советской власти в деревне. К моменту X съезда комнезамов (октябрь 1920 г.) было создано 10 тыс. сельских и волостных КНС. Они производили конфискацию помещичьих земель и излишков кулацких земель (с инвентарем и скотом), распределяли их среди бедноты и середняков, выявляли скрытые хлебные запасы у кулаков.

736

Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 122.

737

РГВА. Ф. 199. Оп. 3. Д. 114. Л. 1—5.

738

РГВА. Ф. 33987. Оп. 1. Д. 216. Л. 128.

739

См.: Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 162.

740

РГВА. Ф. 33987. Оп. 1. Д. 216. Л. 212.

741

РГВА. Ф. 199. Оп. 3. Д. 78. Л. 81.

742

Аршинов П. А. Указ. соч. С. 105.

743

Там же. С. 108, 109.

744

Аршинов П. А. Указ. соч. С. 111—112.

745

РГВА. Ф. 33987. Оп. 1. Д. 216. Л. 255.

746

РГВА. Ф. 33987. Оп. 1. Д. 93. Л. 91—104.

747

См.: Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 231, 235.

748

См.: Семанов С. Н. Указ. соч. С. 148.

749

Анархистский наставник Махно – Петр Аршинов (Марин) отмечал недостаток знаний (теоретических, исторических, политических) у Махно, вследствие чего Махно «часто упускал теорию из виду» (Аршинов П. А. Указ. соч. С. 210).

750

См.: Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 337.

751

См.: Там же. С. 886—890, 897, 901, 905, 911—912, 917, 920—921.

752

Одной из причин убийства окружением Махно атамана Григорьева явились антисемитские погромы. В опубликованном 7 мая 1919 г. в Елизаветграде (Кировоград) «погромном универсале» Григорьева «К украинскому народу [Его начало]» говорилось: «Народ украинский. Народ измученный..! Тебе насильно навязывают коммуну, чрезвичайку и комиссаров из Московской «обжорки» и той страны, где разпяли Христа…» (Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 860).

753

Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 919—920.

754

Там же. С. 64.

755

Там же. С. 88—89.

756

См.: Махно Н. И. Азбука анархиста. М., 2005. С. 530.

757

См.: Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 337.

758

См.: Там же. С. 323.

759

См.: Там же. С. 602.

760

Анархисты: Документы и материалы. 1883—1935 гг.: В 2—х т. Т. 2. 1917—1935. М., 1999. С. 388—389; Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 332—333.

761

См.: Аршинов П. А. Указ. соч. С. 225, 227, 228.

762

РГАСПИ. Ф.76. Оп.3. Д.109. Л.19—28,31—42.

763

См.: Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 279—281, 285.

764

См.: Там же. С. 89.

765

См.: Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 232—234.

766

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 33. Д. 1574. Л. 1—3.

767

РГВА. Ф. 936. Оп. 1. Д. 14. Л. 27.

768

Наряду с черными в махновских отрядах встречались красные флаги (Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 621).

769

Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 271, 273.

770

РГВА. Ф. 198. Оп. 5. Д. 45. Л. 1, 30; Д. 40. Л. 5; Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 286, 287, 299.

771

РГВА. Ф. 25899. Оп. 3. Д. 444. Л. 4.

772

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 33. Д. 1589. Л. 11—64.

773

Создание легенды о приоритете 1-й Конной армии С. М. Буденного в использовании тачанки для транспортировки пулеметов и пехоты принадлежит И. Сталину. На торжественном заседании в Военной академии 17 ноября 1923 г. по поводу годовщины создания 1-й Конной армии Сталин объявил: «Самая характерная страница истории Конной армии это то, что летом 1919 года кавалерия превратилась в соединение массы конницы с массой пулеметов. Знаменитая „тачанка“ является показателем этого соединения. Характерная черта состоит в том, что конница приобрела еще одно новое свойство, давшее ей победу над конницей Деникина: она присоединила к себе некоторые пехотные части, которые она обычно передвигала на подводах» (Сталин И. В. Соч. Т. 5. С. 352—353).

774

Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 485.

775

РГВА. Ф. 33987. Оп. 1. Д. 408. Л. 156.

776

РГВА. Ф. 101. Оп. 1. Д. 38. Л. 9.

777

Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 427.

778

РГВА. Ф. 10. Оп. 1. Д. 528. Л. 2.

779

Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 498.

780

РГВА. Ф. 25899. Оп. 1. Д. 35. Л. 345—347.

781

РГВА. Ф. 25899. Оп. 3. Д. 240. Л. 48; Оп. 1. Д. 89. Л. 113.

782

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 33. Д. 1574. Л. 16—18.

783

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 122. Л. 88—89.

784

Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 608—609.

785

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 205. Л. 24.

786

Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 610.

787

Там же. С. 610.

788

Амнистированные махновцы использовались для поимки и ликвидации главарей повстанцев, не сложивших оружия. Так, член махновского реввоенсовета, командир особой группы войск Брова был убит амнистированными повстанцами своего отряда. Тарановский Е., член ВРС махновской армии, член штаба армии, начальник штаба Повстанческой армии (заместитель Махно) был сожжен крестьянами на костре в августе 1921 г.

789

См.: Сибирская Вандея. 1920—1921. Документы. В 2—х т. Т.1. С. 22.

790

См.: Сибирская Вандея. 1920—1921. Документы. В 2—х т. Т.1. С. 24—25.

791

См.: Там же. С. 25.

792

См.: Там же. С. 26—27.

793

См.: Там же. С. 42, 152.

794

См.: Там же. С. 270.

795

См.: Сибирская Вандея. 1920—1921. Документы. В 2—х т. Т.1. С. 42.

796

См.: Там же. С. 36—37.

797

См.: Там же. С. 37.

798

См.: Там же. С. 39.

799

См.: Там же. С. 46—47.

800

См.: Там же. С. 614.

801

См.: Там же. С. 58.

802

См.: Сибирская Вандея. 1920—1921. Документы. В 2—х т. Т.1. С. 451.

803

См.: Там же. С. 157, 201.

804

Сибирская Вандея. Т. 1. С. 159, 161, 162, 172.

805

Там же. С. 257.

806

РГВА. Ф. 1319. Оп. 1. Д. 174. Л. 59; Сибирская Вандея. Т. 1. С. 165, 170.

807

Сибирская Вандея. Т. 1. С. 37, 141.

808

РГВА. Ф. 17590. Оп. 1. Д. 62. Л. 28.

809

Сибирская Вандея. Т. 1. С. 177, 212.

810

Там же. С. 147.

811

Там же. С. 146, 170, 171.

812

Там же С. 246—247, 259—260.

813

Там же. С. 266, 267.

814

РГВА. Ф. 17529. Оп. 1. Д. 15. Л. 150—151а.

815

РГВА. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 161. Л. 137.

816

Станица Лебяжья располагалась в Павлодарском уезде Семипалатинской губернии.

817

Сибирская Вандея. Т. 1. С. 237.

818

РГВА. Ф. 1317. Оп. 2. Д. 940. Л. 17.

819

Сибирская Вандея. Т. 1. С. 170, 174, 195, 202, 358.

820

РГВА. Ф.1498. Оп. 1. Д. 36. Л. 53; Ф. 1320. Оп. 1. Д. 16. Л. 13; Ф. 1317. Оп. 2. Д. 1014. Л. 12; Сибирская Вандея. Т. 1. С. 385, 390, 391.

821

РГВА. Ф. 1317. Оп. 2. Д. 940. Л. 36; Сибирская Вандея. Т. 1. С. 391, 395.

822

Сибирская Вандея. Т. 1. С. 230.

823

РГВА. Ф. 1317. Оп. 2. Д. 940. Л. 51, 54.

824

Сибирская Вандея. Т. 1. С. 239—240.

825

РГВА. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 23. Л. 396.

826

РГВА. Ф. 16750. Оп. 1. Д. 5. Л. 40, 44, 45.

827

Сибирская Вандея. Т. 1. С. 246.

828

Там же. С. 245—246.

829

Там же. С. 247.

830

Сибирская Вандея. Т. 1. С. 396.

831

Там же. С. 399.

832

Сибирская Вандея. Т. 1. С. 399.

833

Там же. С. 274—276, 289, 294—295, 341.

834

Там же. С. 297.

835

Там же. С. 305.

836

Сибирская Вандея. Т. 1.. С. 328.

837

Там же. С. 328, 348.

838

Сибирская Вандея. Т. 1. С. 401—402, 423—424, 431.

839

Там же. С. 402—403.

840

Там же. С. 406, 409, 420.

841

РГВА. Ф. 982. Оп. 3. Д. 36. Л. 342; Ф. 17534. Оп. 1. Д. 70. Л. 334, 335; Сибирская Вандея. Т. 1. С. 408—409.

842

РГВА. Ф. 982. Оп. 3. Д. 36. Л. 341; Сибирская Вандея. Т. 1. С. 409.

843

Сибирская Вандея. Т. 1. С. 416—417, 421—422, 429—430, 432—433.

844

Там же. С. 439.

845

Там же. С. 442—443.

846

Сибирская Вандея. Т. 1. С. 445, 447.

847

Там же. С. 444, 456.

848

Там же. С. 451—454.

849

Там же. С. 457, 477.

850

Сибирская Вандея. Т. 1. С. 459—463.

851

Там же. С. 465, 467—471, 473.

852

Там же. С. 477—481.

853

Сибирская Вандея. Т. 1. С. 482.

854

Там же. С. 481.

855

Там же. С. 484.

856

Там же. С. 486.

857

Там же.

858

Сибирская Вандея. Т. 1. С. 484.

859

Там же. С. 483—484.

860

Там же. С. 489, 496, 501.

861

Там же. С. 504.

862

Там же. С. 514.

863

Сибирская Вандея. Т. 1. С. 499.

864

Там же. С. 515.

865

Там же. С. 499.

866

Там же. С. 513—514, 517.

867

Там же. С. 536, 539, 560—561, 580.

868

Сибирская Вандея. Т. 1. С. 542, 544—545.

869

Там же. С. 548—549, 551.

870

Там же. С. 543, 583—584.

871

Показательно, что в Алтайской губернии восстание не состоялось, хотя крестьянство было более зажиточным, чем тюменское, к тому же существовала (в отличие от Тюменской губернии) достаточно широкая сеть ячеек Сибирского крестьянского союза (За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. 1921: Сб. документов. С. 9, 10, 14, 15, 24).

872

Сибирская Вандея. 1920—1921. Документы. В 2—х т. Т. 2. С. 128; Т. 1. С. 39.

873

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 527, 545.

874

Сибирская Вандея. Т. 1. С. 613.

875

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 764; Сибирская Вандея. Т. 2. С. 7.

876

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 9.

877

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 131.

878

Там же. С. 31, 33.

879

Там же. С. 35—36.

880

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 37.

881

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 34.

882

Там же. С. 649—650.

883

Там же. С. 40.

884

Там же. С. 38—39.

885

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 49.

886

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 613, 615.

887

Там же. С. 653.

888

Там же. С. 614.

889

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 40—41.

890

Там же. С. 47—48.

891

Там же. С. 45.

892

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 42.

893

Там же. С. 59.

894

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 56—57.

895

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 112—113.

896

Там же. С. 30—31.

897

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 26.

898

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 47.

899

Там же. С. 84.

900

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 28.

901

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 26.

902

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 70, 82, 112—113; Сибирская Вандея. Т. 2. С. 86—87.

903

Абабковы прибыли в распоряжение тюменского губпродкома в середине декабря 1920 г. в составе около 50 сотрудников Екатеринбургского губпродкома, направленных в Тюмень. Из этой группы 9 человек были назначены в качестве чрезвычайных уполномоченных губпродкома, в том числе Абабков И. П. – по Бердюжскому району, Абабков Н. П. – по Ильинскому району (Сибирская Вандея. Т. 2. С. 58).

904

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 71, 73, 83.

905

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 68, 69.

906

Там же. С. 69.

907

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 64.

908

Там же. С. 61.

909

Там же. С. 58.

910

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 69—70.

911

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 105—106.

912

Там же. С. 49, 51, 53, 57, 59, 88—89, 90, 97; Сибирская Вандея. Т. 2. С. 70.

913

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 74—75.

914

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 97, 100, 109.

915

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 67.

916

Там же.

917

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 113.

918

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии.. 107.

919

Там же. С. 131—132.

920

Там же. С. 114—115.

921

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 71.

922

Там же. С. 27.

923

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 98.

924

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 110—111; Сибирская Вандея. Т. 2. С. 91—92.

925

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 92.

926

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 107.

927

Там же. С. 128—130.

928

Там же. С. 133.

929

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 102.

930

См.: За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 114.

931

См.: Там же. С. 46.

932

См.: Там же. С. 48, 73, 76, 81.

933

См.: За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 85, 91, 97, 122, 136.

934

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 120.

935

Там же. С. 124.

936

См.: За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 160, 224; Сибирская Вандея. Т. 2. С. 128.

937

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 151—152.

938

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 190.

939

См.: За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 7.

940

См.: За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 323, 343.

941

См.: Там же. С. 18, 19.

942

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 353.

943

Там же. С. 391—393.

944

См.: За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 233—234.

945

См.: Там же С. 169.

946

См.: Там же. С. 211.

947

См.: За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 304—305.

948

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 380—381.

949

См.: Там же. С. 16, 17.

950

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 668, 670—738. В этом ряду особняком стоит Богумил Сватош, бывший заведующий отделом Обь—Иртышского областного управления рыбными промыслами в г. Тобольске. В рядах повстанцев он был сначала начальником секретно—оперативно—политического отдела повстанцев Тобольского уезда, затем сменил Желтовского на посту главнокомандующего. Сватош выдавал себя за полковника. Тюменские чекисты были осведомлены о самозванстве Сватоша, но в своих интересах поддержали эту версию.

951

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 227—228.

952

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 188, 201, 333.

953

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 258.

954

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 187.

955

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 454, 459.

956

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 367.

957

Там же. С. 402—403.

958

Сибирская Вандея. С. 671.

959

Там же. С. 263.

960

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 403.

961

Там же. С. 500.

962

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 417.

963

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 269, 273—274.

964

Там же. С. 330—331.

965

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 321.

966

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 186; Сибирская Вандея. Т. 2. С. 161.

967

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 163.

968

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 157—158.

969

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 310.

970

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 206.

971

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 204; За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 297.

972

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 203; Сибирская Вандея. Т. 2. С. 179.

973

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 304—308.

974

Там же. С. 298.

975

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 353.

976

Сибирская Вандея. Т.2. С. 382—383.

977

Там же. С. 390—391.

978

Там же. С. 444.

979

Там же. Т. 2. С. 657.

980

Сибирская Вандея. Т.2. С. 505.

981

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 442—443; Сибирская Вандея. Т. 2. С. 503—504.

982

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 455, 509, 521—522.

983

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 498, 501.

984

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 532, 536.

985

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 460, 511.

986

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 485.

987

Там же. С. 519.

988

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 407, 414, 438; Сибирская Вандея. Т. 2. С. 499—500.

989

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 425, 497, 531—532.

990

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 475, 483.

991

Там же. С. 514.

992

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 326, 349; Сибирская Вандея. Т. 2. С. 417.

993

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 471, 474, 502—505, 518.

994

Там же. С. 564, 567.

995

Там же. С. 539.

996

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 579.

997

Там же. С. 564.

998

Там же. С. 545.

999

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 494.

1000

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1. С. 764.

1001

Сибирская Вандея. Т 2. С. 398, 470, 474.

1002

Там же. С. 550—551.

1003

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 485.

1004

Там же. С. 525.

1005

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 490, 521.

1006

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 472.

1007

Там же. С. 609.

1008

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 539.

1009

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 556.

1010

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 588.

1011

Там же. С. 592, 601.

1012

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 566.

1013

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 519, 567—567, 297.

1014

Там же. С. 569—570, 576; Сибирская Вандея. Т. 2. С. 611, 614.

1015

За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. С. 563, 574—575.

1016

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 611, 617.

1017

Сибирская Вандея. Т. 2. С. 626.

Content

Крестьянские восстания в Советской России (1918—1922 гг.) в 2 томах
Том первый
Петр Алешкин
Юрий Васильев

Введение

Глава I. Историографические, источниковедческие, теоретико-методологические аспекты исследования

1.1. Историография проблемы

1.2. Источники исследования

1.3. Теоретико-методологические аспекты изучения крестьянского вопроса

Глава II. Политика Советского государства в отношении крестьянства и ее воздействие на крестьянское движение

2.1. Политика военного коммунизма

2.2. Перерастание протестных выступлений крестьянства в крестьянскую войну

2.3. Последствия военного коммунизма в условиях перехода к нэпу и их влияние на крестьянское движение

Глава III. Эпицентры крестьянской войны на территории Советского государства

3.1. Крестьянское протестное движение в Поволжье

3.2. Повстанческое движение в Украине (махновщина)

3.3. Крестьянские восстания в Сибири

Примечания