Меган Голдин

Не засыпай

Megan Goldin

STAY AWAKE

Серия «Новый мировой триллер»

Печатается с разрешения литературных агентств

The Gernert Company и Andrew Nurnberg.

Перевод с английского Быстрова Никиты

Оформление обложки Воробьева Александра

В книге присутствуют упоминания социальных сетей (Instagram, Facebook), относящихся к компании Meta, признанной в России экстремистской и чья деятельность в России запрещена.

© 2022 by Megan Goldin

© Быстров Н. А., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

К «TLEA».

С любовью

«Только то, что вы параноик, не означает, что они не следят за вами».

Джозеф Хеллер, «Уловка-22»

В тексте романа упоминается Instagram (Инстаграм) – продукт компании Meta (Мета), признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

Глава первая

Среда, 2:42

Уличные фонари мигают вспышками света, словно делясь секретом, когда я просыпаюсь, завалившись на заднем сиденье такси, не имея ни малейшего представления, как я здесь оказалась или куда направляюсь.

Словно загипнотизированная, я пялюсь в окно на проносящиеся огни города, оставляющие полосы на одеяле темноты, убаюканная задумчивым бормотанием радио в машине.

– Осталось недолго, – себе под нос говорит водитель, внезапно затормозив на красный свет.

Мы встречаемся взглядами в зеркале заднего вида, а затем светофор меняет свой свет и город продолжает движение в круговороте неона.

– Эта песня для всех тех, кто не может заснуть, но ищет сна, словно несчастный влюбленный, – поэтичная фраза диджея исчезает под перебор акустической гитары.

Мы пересекаем Бруклинский мост, слушая Пола Саймона, поющего о пустых глазах луны. Я смотрю ввысь, поверх зазубренных очертаний городского силуэта. Этой ночью на темном небе нет луны. Когда мы двигаемся по лабиринту сонных улиц, в отдалении зловеще завывает сирена.

– Приехали, – голос водителя прорывается сквозь путаницу моих дремотных мыслей.

Я расплачиваюсь помятой пятидесятидолларовой купюрой, сжатой в кулаке, и перехожу дорогу с односторонним движением, направляясь в квартиру, которую делю с Эми. Квартира находится на втором этаже в старом доме из красновато-коричневого песчаника, превращенном в современный многоквартирный дом с открытой верандой на крыше.

Подойдя к уличной двери, я понимаю, что у меня нет ни ключей, ни кошелька. Я устало облокачиваюсь на шершавую кирпичную стену у входа и неохотно нажимаю на кнопку домофона, чтобы разбудить Эми.

– Ну же, Эми. Пожалуйста, будь дома.

Листья опадают с полуобнаженных деревьев, словно осенний дождь. Я отворачиваюсь, а затем снова на них смотрю. Падение листьев не просто аномально. Оно невозможно. Кто когда-либо слышал про листопад в середине лета?

Наблюдение за листьями, неестественно мягко падающими на тротуар, усиливает тревогу, которую я ощущаю после пробуждения в такси. Последнее, что я помню, прежде чем я открыла глаза, – это то, как я сидела за своим залитым солнцем столом у офисного окна, пока не вздрогнула от внезапного звонка стационарного телефона.

– Лив слушает, – сказала я в трубку, глядя в окно на чудесное летнее небо.

Все, что было после, как в тумане – до данного момента.

Мое дыхание витает в холодном воздухе, словно беспокойный призрак. Лето, с дрожью понимаю я, исчезло, словно излом времени.

Я жму на кнопку домофона снова и снова. Каждый раз я держу палец на кнопке чуть подольше, пока, наконец, на кухне не зажигается свет, озаряя крыльцо. Я слышу громкие шаги по лестнице.

– Эми, мне так жаль… – начинаю я, когда дверь в здание открывается.

На пороге стоит не Эми. Это двое незнакомцев. Высокая женщина с прямыми волосами. Светлыми, только из салона. На ней пижама с синими кроликами. Босые ноги с педикюром. Рядом с ней высокий, спортивный мужчина со взъерошенными светлыми волосами и такого же цвета щетиной. На нем серые спортивные штаны и белая футболка, которую он приподнимает, почесывая подтянутый живот.

– Какого черта вы звоните в нашу дверь посреди ночи? – отчитывает меня женщина.

– Я не знала, что у Эми сегодня ночуют друзья, – бормочу я, опешив от ее тона.

Это не первый раз, когда я возвращаюсь домой и узнаю, что незнакомые мне люди живут в моей квартире. Эми – восхитительный врач, выпустившаяся в числе лучших. Я люблю ее до смерти, но она может быть рассеянной и не уведомляет меня о тех вещах, которые считает приземленными. Вроде друзей из родного города, ночующих на полу нашей гостиной пару недель.

– Я Лив, – представляюсь я. – Мне так жаль, что я вас разбудила. Я забыла ключи от дома. Опять, – осуждая саму себя, я закатываю глаза.

Женщина все еще мрачно сверлит меня глазами.

– Вот почему я позвонила в дверь… – мой голос слабеет.

Никто из них не уходит с дороги. Их пустые выражения лиц нервируют меня.

– Ну, я думаю, мне лучше подняться наверх и немного поспать. День был длинным, – я делаю шаг вперед, желая попасть в свою теплую квартиру и, желательно побыстрее, в свою комфортную постель. Как только я пересекаю порог, женщина захлопывает дверь, пытаясь меня не впустить.

– Ай, – я морщусь, когда дверь ударяет меня по ноге.

Несмотря на боль, я не убираю ногу с порога.

– Вам пора, – говорит она мне.

– Это моя квартира, – я указываю на второй этаж.

– Это мы тут живем, – возражает мужчина. – Вы ошиблись.

Я почти верю ему, пока мой взгляд не падает на примечательный кафельный пол и на сделанные из темного дерева перила с загнутым краем. Это уникальные приметы времени, оставленные, чтобы сохранить исторический колорит здания.

– Я живу наверху с Эми уже много лет.

Его лицо озаряется при упоминании Эми, будто он услышал что-то знакомое. Я облегченно выдыхаю. Теперь мы говорим об одном и том же.

– Эми Декер? – спрашивает он.

– Да!

– Это тот доктор, чью почтовую макулатуру мы получаем, – говорит он своей девушке, будто бы я не стою рядом.

Я хочу сказать ему, что Эми все еще тут живет. И я тоже. Я прикусываю язык, понимая, что последнее слово будет за ними. В конце концов, это я стою на холодной улице.

Мягкий теплый свет манит из приоткрытой двери квартиры наверху. Меня мучает желание подняться туда и продолжить свою жизнь. Единственный способ сделать это – убедить их впустить меня.

– Извините меня за эту неразбериху, – заискиваю я. – Ну и ночка! Я потеряла свою сумочку и телефон, – я дрожу от холода. – Могу я хотя бы воспользоваться вашим телефоном и позвонить своему парню, Марко, чтобы он приехал и забрал меня? На улице очень холодно.

Женщина убийственно смотрит на меня. Я могла бы умереть от переохлаждения на пороге, и ей было бы все равно. Ее парень излучает большее сочувствие.

Я смотрю на него широко раскрытыми, умоляющими глазами. Он колеблется и затем толкает дверь, чтобы впустить меня. Его девушка метает в него взгляды, будто кинжалы, за то, что он уступил. Ее ноги сердито топают по лестнице наверх.

Глава вторая

Среда, 3:08

Вся моя уверенность исчезает, словно лопнувший пузырь, как только я захожу внутрь. Я совершила большую и досадную ошибку. Это не моя квартира. Конечно, планировка та же самая. Но обстановка совершенно иная.

Квартира выглядит как обложка каталога «Икеи», ее интерьер в цветовом сочетании белого и естественных оттенков продуман до мелочей. Даже кухонные шкафчики новые.

Мой проверенный временем обеденный стол из тика, мой потрепанный персидский коврик и моя цветастая, сделанная вручную книжная полка, заполненная моей эклектичной коллекцией книг и журналов, – все это заменено минималистичным дизайнерским шиком.

Я уже собираюсь принести извинения и уйти, когда мой взгляд падает на ярко разрисованные цветочные горшки, стоящие в окне дома напротив. Я годами наблюдала этот вид. Это определенно моя квартира.

Голова кружится от вопросов. Кто эти люди? Где мои вещи? Самое важное – хотя я едва ли могу думать об этом, – почему я забыла, что больше тут не живу?

– Где Шона? – спрашиваю я, остановившись на практических вопросах.

– Кто?

– Моя кошка!

– Прошлой зимой в дом все норовила залезть какая-то одноглазая рыжая кошка. Мы отнесли ее в приют.

– Вы убили мою кошку? – я ужасаюсь их бесчувственности.

– Мы ее не убивали. Мы отдали ее в приют для животных.

– Что, по-вашему, делают в приюте с полуслепыми кошками?

– Слушайте, – нетерпеливо перебивает женщина, протягивая мне телефон. – Нам обоим нужно идти спать. У нас обоих рабочие совещания рано утром. Позвоните своему парню, а затем спускайтесь и ждите его на улице.

Я, едва ее слыша, прохожу через открытый дверной проем – в свою спальню.

– Эй, вам нельзя туда входить! – кричит она, идя следом.

Ультрасовременная кровать на платформе, смятые простыни из бамбукового волокна – не мои. Металлический торшер и абстрактный узор «зебра» на стене – тоже. Я беру фоторамку с прикроватного столика. Люди на фото мне незнакомы.

– Не трогайте! – Она вырывает у меня рамку.

Я едва понимаю, что ее лицо слишком близко к моему. Кожа покрылась красными пятнами, что напрочь убивает природную красоту этой женщины. Ее крик заглушается треском внутри моей головы. Он все убыстряется и убыстряется, пока не начинает звучать как счетчик Гейгера в месте радиационного загрязнения.

– Грант, звони копам, – приказывает она.

Звук в голове резко обрывается. Последнее, чего бы мне сейчас хотелось – это столкновение с полицией. Я ясно осознаю, что они не займут мою сторону. Пусть я и в смятении, но знаю, что ситуация явно не в мою пользу. Мне едва ли удастся объясниться с полицией, когда у меня нет ни малейшего понятия, что происходит.

– Подождите! – говорю я громче, чем необходимо. – Я ухожу.

Ноги трясутся, я крепко держусь за перила, чтобы не упасть, и спускаюсь к выходу на улицу.

– Больше не возвращайтесь. Если я увижу вас тут снова, тогда мы точно вызовем копов, – говорит женщина, стоя на лестничной площадке. Я открываю дверь и выхожу в холодную ночь.

Опустившись на верхнюю ступеньку крыльца, я облокачиваюсь на кирпичную стену под панелью домофона, пытаясь придумать, куда мне идти. Меня выбросили на холодную улицу из собственного дома посреди ночи. Я напоминаю себе, что это больше не мой дом. Пара наверху, очевидно, живет тут уже какое-то время.

Голова пульсирует от растерянности. Я осматриваю свои карманы: вдруг я запихнула свой телефон куда-то. В переднем кармане джинсов я нахожу пачку наличных. В кармане длинного кардигана лежит какой-то предмет, завернутый в футболку.

Я кладу футболку на колено и аккуратно разворачиваю ее. Внутри – нож из нержавеющей стали, в крови, такой свежей, что я чувствую ее запах. Нож падает на ступеньку, с металлическим звоном ударяясь о бетон.

Мне противно коснуться клинка. Немного поколебавшись, я поднимаю его футболкой и бросаю все вместе в урну, установленную рядом с кирпичной стеной. Закрыв веки, я слышу, как захлопываются дверцы машины чуть выше по улице. Это такси высаживает пассажиров. Я стою посреди улицы и машу автомобилю, который едет ко мне, освещая фарами мокрую дорогу.

– Куда? – спрашивает водитель, как только я забираюсь внутрь.

Я даю ему адрес Марко, хоть и не знаю, как Марко отреагирует, когда я окажусь у него в середине ночи. В наших отношениях есть четкие границы. Одной из них является то, что мы не заваливаемся друг к другу без предварительного звонка. У нас даже нет ключей от квартир друг друга. Я убеждаю себя, что Марко не захотел бы, чтобы я блуждала по темным улицам, не имея места, куда можно пойти.

Городской свет пульсирует в отдалении, пока такси петляет по почти пустым улицам под печальные мелодии Билли Джоэла, поющего «доброй ночи» своему ангелу по радио. Когда мы проезжаем фонарь, я замечаю надписи на тыльной стороне своих ладоней. Я выгляжу, как человеческий щит с граффити.

Разобрать можно лишь некоторые послания. Большинство стерлись настолько, что они едва ли различимы в свете фонарей, периодически озаряющих меня.

Над костяшками пальцев черной шариковой ручкой написаны буквы. Я прикладываю кулаки друг к другу. Буквы складываются во фразу «НЕ ЗАСЫПАЙ». Над правым запястьем я записала название и адрес места «Ноктюрнал».

Я наклоняюсь вперед и говорю водителю везти меня туда.

Глава третья

Среда, 3:44

Я прижимаюсь лицом к рифленому стеклу двери в бар, но ничего не отзывается в памяти при виде «Ноктюрнал». Размытые цветные пятна двигаются за толстым стеклом в стиле «ар-деко», будто ожившая картина импрессиониста.

Рев бара выливается на улицу, когда открывается дверь. Цветные кляксы, которые я видела сквозь узорчатое стекло, превращаются в людей в длинных плащах, обматывающих шарфы вокруг шеи. Их пьяные глаза ищут проезжающие такси, пока они громко переговариваются между собой голосами, еще не настроенными на тихую улицу.

Как только они проходят мимо, я хватаюсь за дверь, прежде чем она захлопывается, и вхожу в темную, словно пещера, комнату, наполненную тусклым светом и оглушающим гулом смеха и звенящих бокалов.

– Мы скоро закрываемся, – говорит официантка так, словно знает меня.

Она отсоединяет бархатный красный шнур. Он падает позади меня, когда я захожу внутрь. Справа закрытая зона с пустыми ресторанными столами. Уборщик в белой форме бесшумно моет пол, будто медленно танцуя во сне.

Я спускаюсь по двум ступенькам в оживленную барную зону и теряюсь в компании восьмерых людей, встающих из-за стола. Вставая, они царапают своими стульями пол и пьяно бредут в сторону выхода. С ними уходит и основной шум.

Пара прожженных пьяниц остаются, сидя на барных стульях, будто на жердочках, и опрокидывая свои стаканы. Никто из них не разговаривает. Их взгляды прикованы к стаканам с жидкостью, будто бы это их единственный источник покоя. Позади барной стойки располагается трехстворчатое зеркало тридцатых годов прошлого века.

Я будто бы смотрю на искаженную версию себя в ярмарочном зеркале. Мои волосы очень длинные и намного темнее моего натурального каштанового оттенка. Теперь это цвет кофе, американо. Я заплетаю их в косу, чтобы не мешали, и удивляюсь тому, как умело я делаю это, хотя никогда этому не училась.

Бармен с темной козлиной бородкой и в белой рубашке с закатанными по локоть рукавами, обнажающими татуировку, наливает напиток мужчине, ссутулившемуся на барном стуле. Бармен смотрит прямо на меня, и его широкая улыбка наполняется теплотой узнавания.

– Лив!

Я так удивлена тому, что незнакомец знает мое имя, что инстинктивно оглядываюсь – не стоит ли рядом моя тезка.

– Я знал, что ты вернешься перед самым закрытием, – все происходит так, будто бы он продолжает предыдущую беседу. – Что тебе налить, Лив? За счет заведения.

– Спасибо, но мне хочется только воды, – говорю я, неловко садясь на свободный стул за стойкой. – Сегодня не пью.

– Пару часов назад ты совсем не то говорила, – усмехается он, протягивая мне стакан ледяной воды.

– Я была тут раньше?

Глаза бармена весело пляшут, наблюдая мой ступор.

– Конечно. Где-то в десять. Ты выпила несколько бокалов и затем ушла.

– Одна?

– Ты была с каким-то парнем, Лив, – отвечает он, внимательно глядя на меня. – Ты не помнишь?

Тревога сдавливает мне грудь. Прямо сейчас бармен, очевидно, знает обо мне больше, чем я сама.

Должно быть, я была тут с Марко. Возможно, мы пили. Это объяснило бы ощущение, будто я вне своего тела, появившееся у меня, когда я проснулась в машине.

– Сейчас все как в тумане, – объясняю я. – Как он выглядел? Парень, с которым я была.

– Я видел только ваши затылки, когда вы уходили. Народу было – не протолкнуться. Ты знаешь, как тут бывает, когда у нас играет группа.

Я понимающе улыбаюсь, хотя ничего не помню. Ни бармена. Ни бара. Ни мужчину, с которым я ушла вечером. Я меняю тему и спрашиваю, не оставляла ли я сумочку или мобильный телефон, когда была тут прежде. Оказалось, что они пропали.

– Я ничего не видел, но я спрошу у персонала, когда мы закроемся, и дам тебе знать, когда ты придешь завтра, – он наливает жидкость в шейкер для приготовления коктейлей.

Я так крепко задумываюсь, пытаясь восстановить события прошлого вечера из тех крупиц информации, которые дал мне бармен, что подпрыгиваю, когда он ставит передо мной коктейльный стакан и просит высказать свое мнение.

– Это новый взгляд на джин-тоник. Я использую имбирный эль вместо тоника. Попробуй.

Когда алкоголь касается моего горла, я вздрагиваю.

– Не нравится?

– На самом деле, довольно неплохо. Просто я сегодня не в настроении пить.

Я сдерживаю усталый зевок. Латунные часы на стене говорят, что уже почти четыре утра.

– Мне пора. Я уже давно должна была лечь, – шучу я.

– Но в это время ты никогда не спишь, – заверяет меня он.

– Тогда что я делаю?

– Сидишь тут. Пьешь. Разговариваешь со мной. Пробуешь мои новые коктейли. Что угодно, только не спишь.

– Почему?

– Ты ненавидишь спать. Особенно по ночам.

Управляющий оповещает всех, что бар закрывается через пять минут. Как по команде, все выпивохи проглатывают то, что осталось от их напитков, и шеренгой выходят через главную дверь на улицу. Я остаюсь побеседовать с барменом, пока персонал поднимает стулья на столы.

– Откуда ты знаешь обо мне так много?

– Ты рассказываешь мне все секреты, – поддразнивает он меня.

– Какие секреты?

Вместо ответа он показывает на написанные шариковой ручкой буквы над моими костяшками, складывающиеся в слова «НЕ ЗАСЫПАЙ». Я смущенно прячу руки.

– Я иногда пишу себе напоминания, – застенчиво объясняю я. – Дурная привычка. С детства.

– Ты делаешь это, чтобы ничего не забыть. Вот, например, – он указывает на надпись у меня на руке, которая гласит «НЕ СПАТЬ!» Под ней надпись «ПРОСНИСЬ», почти спрятанная рукавом.

– А почему я не люблю спать?

– Ты боишься того, что делаешь во сне. – Он снимает с плеча белое полотно и насухо вытирает пивной стакан, пока я осознаю его слова. – По крайней мере, именно это ты как-то мне сказала.

– Что бы я такого могла сделать во сне? – спрашиваю я.

Затем я вспоминаю окровавленный нож.

Глава четвертая

Среда, 7:35

Дарси Хэллидей протискивалась сквозь толпу, прижавшуюся к полицейским ограждениям у входа в многоквартирный дом. Телевизионная команда настраивала камеру и звуковое оборудование около патрульной машины с включенными проблесковыми маячками. Напудренная репортерша бродила рядом, репетируя свои слова.

Никто не обратил на Хэллидей внимания, когда она зашагала к полицейской ленте. На ней были синие шорты для бега и розовая майка из лайкры. Раскрасневшаяся и вспотевшая от утренней пробежки, она выглядела как любой другой любопытный бегун, остановившийся, чтобы посмотреть, что происходит.

– Не задерживайтесь. Тут не на что смотреть, – приказал коп из оцепления вокруг здания. Хэллидей проскочила в брешь в толпе и нырнула под полицейскую ленту.

– Мисс, вам нельзя дальше, – гаркнул коп. Он уже хотел было преградить ей путь, когда заметил значок детектива, который она протягивала.

Детектив прошла мимо него и зашагала в подъезд. Она была на утренней пробежке до участка, когда в рабочий чат пришло сообщение об убийстве на Пятьдесят Третьей-Ист. Капитан спросил, не находится ли кто-то из детективов поблизости.

– Я в квартале от этого места, – ответила она, хотя была в трех кварталах оттуда.

Тем не менее детектив все равно находилась ближе всех. Она пробежала мимо пробок, уверенная, что будет первым следователем на месте преступления.

Спустя два месяца после того, как Хэллидей на полгода перевели в отдел убийств, она еще не работала над собственным делом. У нее даже не было постоянного напарника. Дарси была запасной парой рук, приписанной к отделу, чтобы помогать другим детективам с их расследованиями. Она знала, как все устроено. Все крутилось вокруг репутации. Два месяца Хэллидэй пахала, чтобы заработать себе имя. Как ей казалось, у нее это получилось. С лихвой.

Хэллидей шесть лет с отличием служила в армии, в течение этого времени неоднократно летала в Ирак и Афганистан. Она устроилась в полицию Нью-Йорка после того, как уволилась со службы. Первые два года она была патрульным, иногда работала с отделом нравов, когда им нужна была разодетая шлюхой приманка. После сдачи экзамена на детектива, ожидая перевода в убойный отдел, Хэллидей работала как криминалист, а затем пять месяцев в отделе по особо важным делам. Перевод произошел, когда понадобилось временно заменить детектива, ушедшего на долгосрочный больничный.

Хэллидей более чем заслужила свой значок. Пока что ее работа в убойном отделе напоминала ей первый год в патрульной службе, где к ней относились как к зеленому салаге, несмотря на ее военную службу и боевой опыт. Поэтому, когда она увидела, что была поблизости от места убийства, то ухватилась за возможность первой взять дело.

– Какой этаж? – спросила она консьержа, показывая значок.

– Шестой.

Хэллидей побежала по лестнице, чтобы не ждать лифт. На лестничном пролете шестого этажа она расстегнула свою сумку для бега и достала рубашку офицера нью-йоркской полиции и синие нейлоновые спортивки, которые хранила для подобных случаев.

Она оделась и расчесала пальцами каштановые волосы до плеч, а потом открыла дверь лестничной клетки, выйдя в коридор, где коп опрашивал рыжеволосую женщину возле квартиры, опечатанной полицейской лентой.

Женщина говорила на ломаном английском с сильным восточноевропейским акцентом. Хэллидей предположила, что именно она позвонила в 9-1-1 после того, как нашла тело.

– Имя уборщицы – Ольга Кузнецов, – сказал Хэллидей патрульный, когда она отвела его в сторону, чтобы быстро выяснить все подробности. Он неправильно произнес имя. – Она говорит, что приехала убраться в начале восьмого. Нашла мертвого мужчину в кровати. Видимо, она убирается в квартире пару раз в неделю. Владелец остается на несколько ночей. Все остальное время он сдает квартиру на «Эйрбиэнби» или каком-то еще сайте.

Хэллидей повернулась к уборщице.

– Мертвый мужчина – это владелец?

– Я никогда не видеть владельца до этого. Он всегда на работе, когда я убираться. Консьерж дает мне ключи. Я даю ключ обратно после того, как заканчиваю, – объяснила Ольга на ломаном английском.

Рядом с ней стояла тележка уборщика. Ольга рассказала им, что работает на компанию, которая предоставляет услуги по уборке квартир, сдающихся на непродолжительный срок.

– Ольга, вы выносили что-нибудь из квартиры? Полотенца, постельное белье, мусор, что-нибудь еще? – спросила Хэллидей.

– Я выкинула один пакет из кухни, – она указала на мусоропровод у лифта.

Офицер полиции, который опрашивал ее, тихо застонал. Он знал, что это значит. Ему придется спуститься с Ольгой в мусороприемник, чтобы опознать пакет, который она выбросила.

Хэллидей достала из своей сумки перчатки для работы на месте преступления, надела их и бахилы. Другой коп стоял у двери опечатанной квартиры.

– Кто-нибудь из детективов уже приехал? – спросила Хэллидей, беря доску-планшет и расписываясь.

– Вы первая, – ответил он.

Хэллидей достала телефон, чтобы снимать свои перемещения, и, нырнув под ленту, вошла в квартиру. Воняло аммиаком. Плитка на полу под мрамор была мокрой после мытья шваброй. Полосы чистящего средства высыхали на зеркальных стенах гостиной.

– Похоже, Ольга убрала квартиру до того, как нашла тело, – прокричала она полицейскому у входа.

– Она убрала гостиную и кухню перед тем, как вошла в спальню. Там она и нашла жмура. В кровати, с дырой в груди. Толкни дверь в спальню – увидишь его.

Квартира была размером с отельный номер – и такой же безликой. Небольшая кухня, соединенная с комнатой. Там стояли серый кожаный диван в виде буквы «Г» и круглый журнальный столик, а под ним лежал коврик с грубым ворсом, который только что пропылесосили. На стене висел широкодиагональный телевизор. У кухонной стойки стояли два металлических барных стула. Квартирка была слишком мала для обеденного стола.

Хэллидей сняла на видео гостиную и кухню перед тем, как открыть начисто протертый холодильник. Внутри были контейнеры с салатами и нарезанными фруктами из «Хол Фудс», разные йогурты и наполовину выпитая бутылка апельсинового сока.

Рядом с раковиной стояли два помытых и поставленных сохнуть высоких стакана. Еще одна улика пропала.

– Черт. Ни минуты покоя, – пробормотала Хэллидей.

Она выдавила себе в рот подушечку мятной жвачки и, раскусив ее, толкнула дверь в спальню, держа перед собой телефон, чтобы записать, как она входит в комнату, где было совершено убийство. Ступив внутрь, Хэллидей ощутила поток холодного воздуха, исходящий от потолочного вентилятора.

Она не выключила вентилятор. Не включила и свет в комнате.

Ничего нельзя трогать, пока криминалисты официально не сфотографируют все в точности таким, каким оно было найдено.

В комнате царил полумрак из-за опущенных жалюзи. Хэллидей могла видеть достаточно хорошо для того, чтобы определить, что жертвой стал мужчина, вероятно, за тридцать.

Быстро вращавшийся вентилятор ерошил его волосы, будто бы он был еще жив. Хэллидей присела на корточки, чтобы посмотреть на него поближе. Углубления на щеках с квадратными скулами позволяли предположить, что, когда он улыбался, у него проступали ямочки. Он выглядел как человек, который много улыбался. Его челюсть была квадратной. Его нос – орлиным. Его губы определенно были синими.

За исключением черных боксеров, он был обнажен, одежда валялась кучей на полу. Уродливая рана под грудной клеткой позволяла предположить, что орудием убийства был острый предмет – вероятно, нож. Бегло исследовав место преступления, Хэллидей нигде его не увидела.

Она предположила, что жертва умерла моментально. Это объясняло отсутствие каких-либо заметных брызг крови вокруг. Но не объясняло безмятежность его губ. Ни один человек не выглядит так спокойно, когда его закалывают насмерть.

Вокруг она не увидела ничего, что помогло бы опознать жертву. Ни портмоне на прикроватном столике. Ни телефона. Шкафчики столика были пусты.

– Как ты добралась так быстро? Этим утром пробки растянулись на километры.

Хэллидей повернулась и увидела входящего в спальню доктора Франклина, коронера.

– Я была на утренней пробежке на работу, когда поступил звонок, – сказала Хэллидей. Она знала Франклина с тех времен, когда работала в отделе криминалистики.

– Ты все еще бегаешь? – спросил он.

– Девять с половиной километров в день. Пять раз в неделю. А ты?

– Бросил после операции на колене.

Узкое лицо доктора Франклина сморщилось от сосредоточения, пока он проверял температуру в комнате в трех разных местах. Ему недолго оставалось до пенсии, и он бросил все попытки соответствовать установленной форме одежды. Сейчас он, как правило, носил футболки-поло и брюки-чиносы, а не костюмы и галстуки. Складывалось впечатление, что он прервал партию в гольф, чтобы приехать на место убийства.

– Я полагаю, что потолочный вентилятор был включен, когда жертва была найдена? – спросил он. – Это может повлиять на мои расчеты относительно времени смерти.

– Думаю, что да. Мы еще раз спросим уборщицу, – сказала Хэллидей, заглядывая в ванную, смежную со спальней, пока Франклин исследовал тело.

Разлитая на полу вода позволяла предположить, что кто-то недавно умывался. Длинный темный волос лежал в раковине. Криминалисты подберут его, когда будут осматривать место преступления.

– Как думаешь, давно он умер? – Хэллидей открыла шкафчик в ванной.

– Потолочный вентилятор мог охладить комнату и замедлить разложение. Поэтому я полагаю, что он умер между шестью и девятью. Позднее я сделаю более точные вычисления. Причина смерти, по всей видимости, – колотая рана в сердце. Поэтому крови не так много. Видимо, его сердце остановилось в середине своего сокращения.

– Ничего насчет жертвы не кажется тебе странным? – загадочно спросила его Хэллидей.

– Помимо зияющей дыры в груди? – небрежно парировал он, прежде чем понял, что Хэллидей серьезна. – Что тебя беспокоит, детектив?

– Мне кажется, что он спал во время своего убийства.

– Думаешь, он был в наркотическом опьянении?

– Я бы сказала, что есть такая вероятность. На теле нет ни синяков, ни царапин. Никаких следов борьбы. Жертва по меньшей мере метр восемьдесят. Он был в хорошей физической форме. Такой сильный мужчина мог бы драться, как демон.

Хэллидей присела рядом с жертвой и с помощью фонарика на телефоне осмотрела его руки и ногти. Никаких видимых ран, которые могли появиться при самообороне.

– Не вижу травм ногтей или кулаков. Уверена, что он так и не оказал сопротивления, – она встала и, сделав шаг назад, натолкнулась на что-то, похожее на кирпичную стену.

Глава пятая

Среда, 8:11

Это была не кирпичная стена. Это был детектив Джек Лавель. Он изучал место преступления пресыщенным взглядом копа из убойного отдела, который повидал столько убийств за пятнадцать лет работы, что и не пересчитать. На нем были джинсы и бомбер из коричневой кожи. Он тоже направлялся в отдел к началу смены, когда поступил звонок.

Хэллидей стиснула зубы, готовясь бороться за то, что считала своим. Она ни за что не собиралась отступать от дела только потому, что прожженный детектив решил пройтись мимо и украсть его.

– Детектив Лавель, – мило сказала она. – Я полагаю, вы заглянули, чтобы узнать, не нужна ли ваша помощь. Мне не нужна.

– Я вижу, детектив, – произнес он, не шелохнувшись.

– Хорошо. Я полагаю, вы направляетесь обратно в участок.

– Я не могу.

– Почему?

– Капитан хочет, чтобы я поработал с вами над этим делом, – ответил Лавель. – Как напарник, – добавил он, заприметив зло загоревшиеся глаза Хэллидей.

– Я думала, вы работаете один.

– Так и есть, – сказал он, сев на корточки, чтобы поближе увидеть жертву. – Но я не всегда получаю, что хочу. Введите меня в курс дела. Удалось идентифицировать жертву?

– Пока нет, – ответила Хэллидей после раздраженной паузы. – Я не нашла ни кошелька, ни мобильного телефона. Тело обнаружила уборщица. Мы полагаем, что жертва сняла квартиру на «Эйрбиэнби» или на похожем сайте. Уборщица обычно не приходит в дни, когда квартира сдана. Видимо, этим утром владелец забыл отменить уборку.

– Что-нибудь еще? – спросил он.

Хэллидей прошла к другому краю кровати и посветила фонариком на подушку рядом с трупом.

– Я думаю, что он был не один, – заметила она, зафиксировав луч на подушке с вмятиной от головы. – Кто-то лежал в кровати рядом с ним. Скорее всего, женщина.

– Почему женщина?

Лучом фонарика она подсветила одинокий длинный волос на подушке. Криминалисты возьмут его, когда прибудут.

Полупустая бутылка вина стояла на столике рядом с кроватью.

– Бокалов нет. Полагаю, они пили прямо из бутылки.

– Лаборатория в кратчайшие сроки изучит бутылку. Я скажу им, чтобы они проверили отпечатки и ДНК. Возможно, на горлышке осталась слюна.

– Нам также понадобится токсикологическая экспертиза, – добавила Хэллидей.

– Зачем токсикологическая?

– Я думаю, что жертва была в наркотическом опьянении. Это объяснило бы отсутствие травм от самообороны. Нам нужно узнать имя квартировладельца и выяснить, кто снял ее, – сказала Хэллидей. – Нам также нужно раздобыть людей, чтобы проверить, не было ли выкинуто орудие убийства в мусорки неподалеку, а еще собрать и просмотреть записи с видеокамер. Я уверена, что в этом доме их полно.

– Я выяснил у консьержа имя владельца и подробности, когда поднимался сюда, – ответил Лавель. – Владелец улетел в Гонконг. Командировка. Я договорился с командой патрульных, они помогут с рутинной работой.

Внезапный рокот на улице оповестил их о прибытии криминалистов. Хэллидей и Лавель ждали в гостиной, пока фотограф-криминалист снимал спальню. Остальные настраивали оборудование в коридоре у лифтов.

– Детектив Хэллидей, – позвал кто-то из дверей.

Хэллидей направилась к порогу, где патрульный, который вместе с уборщицей спускался в мусороприемник, покачивал в руке, одетой в перчатку, белый пакет.

– Откуда мы знаем, что это именно тот мусор, который выбросила уборщица? – спросила Хэллидей, развязывая ручки мусорного пакета и заглядывая внутрь.

– Ольга уверена на сто процентов. Она укажет это в своих показаниях. Она говорила, что мусора было немного. Это единственный пакет, который подходил под описание.

Хэллидей поворошила мусор внутри пакета рукой в перчатке. Там были огрызок яблока и пустой стаканчик из-под йогурта того же производителя, что и в холодильнике. На дне лежали скомканные желтые листочки для заметок. На одной из бумажек черным маркером было написано: «НЕ ЗАСЫПАЙ». На других были не менее странные сообщения: «НЕ ОТКРЫВАЙ ДВЕРЬ», «НЕ ОТВЕЧАЙ НА ТЕЛЕФОН».

– Детектив Хэллидей, вам лучше подойти сюда, – позвал Лавель. – Вы захотите это увидеть.

Она протянула мусорный пакет эксперту-криминалисту для сбора улик и присоединилась к Лавелю в спальне. Пока она осматривала мусор, фотограф стянул простыню, чтобы продолжить снимать жертву. Без простыни стали видны подошвы ног убитого. Они были изрезаны и сильно окровавлены.

– Многочисленные порезы на ступнях, – констатировал Лавель.

– Странно. Зачем старательно резать ступни жертвы, оставив на ее теле всего одну колотую рану? – Хэллидей присела у изножья, чтобы поближе посмотреть на порезы. – Будто бы убийца не мог определиться, сдерживаться ему или нет.

– Может, у убийцы фут-фетиш, – предположил Лавель. – Зачем еще изрезать стопы в лоскуты?

– Чтобы добыть крови. – Хэллидей поднялась. Ее глаза осматривали спальню. – Убийце нужна была его кровь.

– Зачем убийце понадобилась его кровь? – спросил фотограф. Он нагнулся и прокрутил линзы в объективе, чтобы крупным планом взять стопы жертвы.

Хэллидей пробежала фонариком вокруг кровати в поисках ответа. Луч задел маленькую каплю крови на плюшевом сером ковре. А затем еще и еще одну. След вел к жалюзи. Хэллидей потянула за шнур и подняла их, обнажив большое окно во всю стену.

Кровью написанное на стекле сообщение гласило: «!ЬСИНСОРП». Вспышка камеры осветила комнату, когда фотограф сделал снимок.

– Невнятица какая-то, – сказал он.

– Это зеркальная надпись. Она сделана задом наперед, чтобы ее можно было легко прочитать с улицы, – ответила Хэллидей.

– И что тут написано? – спросил фотограф, сделав несколько фотографий.

– Тут написано: «ПРОСНИСЬ!»

Глава шестая

Среда, 8:35

Голуби воркуют у моих ног, пока я дремлю на лавочке в парке. Мое тело покачивается, двигаясь влево-вправо, будто маятник, когда я проваливаюсь в сон, резко просыпаюсь, и так снова и снова. Все это время меня гложет чувство, словно что-то не так.

Я вздрагиваю от сирены пожарной машины. Я открываю глаза и тут же слепну от солнца. Прикрывая лицо рукой, я часто моргаю, пока глаза привыкают к яркому свету. Дезориентация пропадает, будто лопнувший пузырь, когда очертания, возникшие в слепящем свете, превращаются в арку.

Я в Вашингтон-Сквер-парке. Об этом говорит мне арка. Я часто прихожу сюда летом выпить кофе и насладиться солнцем перед тем, как направиться к психбольнице, в квартале от которой находится мой офис.

На колене лежит бумажный пакет с остатками апельсинового кекса с маком и пустой кофейный стаканчик с высохшей молочной пенкой на крышке. Это мой стандартный завтрак навынос. Единственное, чего не хватает – моего телефона, который я обычно оставляю на своем столе, прежде чем пойти сюда, чтобы отдохнуть от непрекращающихся весь день рабочих звонков.

Теперь, когда глаза привыкли к свету, я замечаю, что в сером небе нет ни одного голубого просвета. Оглянувшись вокруг, я вижу и другие несоответствия.

Люди ходят по парковым дорожкам в шарфах и застегнутых пальто – или в свитерах бледных цветов, подходящих их понурым лицам. На деревьях нет сочной летней листвы. Как раз наоборот. Кизилы и вязы представляют собой массивы хрупких веток в последних муках увядания. Кучи опавших листьев разбросаны вдоль тропинки – они сорваны ветром, который наполнен легко узнаваемым холодком приближающейся зимы.

Я растеряна оттого, что уже почти зима, ведь мое последнее воспоминание перед тем, как я проснулась на этой скамейке, было таким: я сидела за залитым солнцем столом у офисного окна, печатая на ноутбуке, а на улице стоял прекрасный летний день.

Стационарный телефон отрывисто позвонил.

– Лив слушает, – сказала я в трубку.

И вот я просыпаюсь тут, на скамейке.

Я моргаю, чтобы разорвать паутину из остатков сна, виноватых, должно быть, в моем замешательстве. От холода я не чувствую рук. Я сжимаю и разжимаю кулаки, чтобы восстановить кровообращение. Делая это, я замечаю, что они покрыты надписями.

В детстве я писала на руках, пока мама не вышла замуж за супруга номер два. В отличие от меня, Стейси, дочь Рэндела от первого брака, всегда возвращалась из школы чистенькой. Стейси никогда не писала на тыльных сторонах ладоней и не рисовала на них каракули. Ее хвостик на голове всегда был аккуратным.

– Почему ты не можешь быть как Стейси? – спрашивала мама, отправляя меня в ванную отмывать руки. – Старайся больше не писать на руках, Лив. Ты же девочка, – говорила она мне с южным акцентом, который подхватила, чтобы не выделяться на чванливом деревенском фоне Рэндела.

Это был отголосок ее предыдущей жизни, когда она, мать-одиночка, обслуживала столики в ресторане в Джерси, который, как заявлялось, подает лучшие стейки на Восточном побережье. Там-то мама с Рэнделом и встретились. Он пришел в стейк-хаус поесть, находясь в командировке. Мама обслуживала его столик. Три недели спустя они поженились. Я держала букет. Я держала букет на всех ее свадьбах.

Несмотря на попытки мамы вылечить мою привычку карябать на руках, видимо, она ко мне вернулась. Я пристально смотрю на украшающие кожу спирали, выведенные синей и черной ручками. Линия идет под рукава моего свитера. Под каждой костяшкой написаны буквы, складывающиеся в слова: «Н-Е З-А-С-Ы-П-А-Й».

У запястья написано: «НЕ СПАТЬ! Я ЗАБЫВАЮ ВСЕ, КОГДА ЗАСЫПАЮ».

Для усиления я дважды это подчеркнула. Я уснула прямо тут, на этой скамейке в парке. Не могу не задаться вопросом, что же я забыла.

Шорох в кустах спугивает голубей, с курлыканьем они взмывают вверх в кутерьме крыльев и падающих перьев. Я чувствую, что среди всей этой суеты кто-то пугающе пристально следит за мной. Кто бы это ни был, он исчезает, как только птицы улетают прочь. Я в опасности. Нутром чую.

Я встаю, бегу из парка и останавливаюсь только на тротуаре у входа в свой офис. Я замираю, чтобы посмотреть на людей, вращающихся в карусельных дверях, будто в прядильном станке. Я не присоединяюсь к ним. Я так потрясена, что просто не могу подняться в офис.

Вниз по улице есть кафе, где я обычно покупаю обед. Я решаю выпить кофе, чтобы успокоиться. Уже на углу я вижу, что кафе закрыто. Его окна заколочены.

Рядом стоит моя парикмахерская. Я ныряю внутрь, влекомая необъяснимым желанием увидеть знакомое лицо.

– Я могу вам помочь? – спрашивает женщина с синими кончиками волос, складывающая полотенца за стойкой.

– Стиви тут?

– Стиви переехал в Майами после свадьбы.

– Стиви женился? – удивленно спрашиваю я. Я считала Стиви не только парикмахером, но и другом. – Стиви ничего не говорил про свадьбу, когда в последней раз стриг меня.

– Это, должно быть, было давно, – говорит она.

– Почему?

– Потому что вы явно давно не стриглись.

Мой взгляд смещается на длинноволосую женщину, стоящую за парикмахером. На долю секунды я шокирована внезапным появлением этой женщины будто бы из ниоткуда. Затем меня озаряет, что эта женщина – я. Я едва узнаю себя. Я похудела. Мои волосы очень длинные, и их цвет темнее моего естественного оттенка. Я неуверенно пропускаю волосы сквозь пальцы.

Парикмахер неправильно понимает мой жест.

– У меня сейчас окно, если вы хотите подстричься.

Мне нравится эта идея. Может, если я снова буду выглядеть как я, пузырь нереальности, поглотивший меня, когда я проснулась в парке, лопнет.

Она усаживает меня в кресло у раковины, отклоняет мою голову, с шипением включается вода. Геометрические формы висящей наверху люстры пробегают по потолку, гипнотизируя меня, пока парикмахер втирает шампунь во влажную кожу головы. Я закрываю глаза и пытаюсь расслабиться под нежные всплески воды.

– Ну все, – объявляет она, выключая кран.

Женщина насухо вытирает мои волосы черным полотенцем и оборачивает голову другим, словно тюрбаном, прежде чем проводить меня до ближайшего кресла.

– У вас прекрасные волосы, – восхищается парикмахер, скользя пальцами сквозь мокрые пряди. Она спрашивает, как меня стричь.

Я описываю свою обычную прическу. Годами я ношу шикарную короткую стрижку, которая подсвечивает зеленоватый оттенок моих светло-карих глаз и акцентирует внимание на широких скулах.

Она чикает ножницами, и первые пряди падают на пол. Они продолжают падать, пока белый кафель у моих ног не закрывается ими и мне на ухо не начинает реветь фен.

На кассе меня накрывает паника, когда я понимаю, что у меня с собой нет кредитки. К счастью, я нахожу пачку денег в кармане и расплачиваюсь наличкой.

Открыв стеклянную дверь салона, я чуть не сталкиваюсь с одетым в угольно-черный костюм мужчиной, в спешке идущим по тротуару. Сердце замирает. Он выглядит как Марко. У него резкие черты лица и смоляно-черные волосы, а в походке читается такая же дерзкая самоуверенность.

– Извините, – говорит он, обходя меня.

Это не Марко. На мгновение от сокрушающей грусти я не могу дышать.

Глава седьмая

Двумя годами ранее

– Лив. Лив. Просыпайся.

Я просыпаюсь, непонимающе моргая, пока нечеткое пятно, склонившееся надо мной, не превращается в Марко. Его шоколадные глаза смотрят сверху вниз на мое сонное лицо, пока он нежно трясет меня за плечи. Долго смотрю на него – слишком сонная, чтобы сказать хоть слово. Мои глаза открыты. В остальном я еще в глубоком сне.

– Лив, пора вставать, – говорит мне Марко. Киваю и на секунду засыпаю, прежде чем заставить себя встать.

– Который час? – сонно бормочу я.

– Начало двенадцатого.

– Ты, должно быть, шутишь! – я резко сажусь и слегка облокачиваюсь на подушку за спиной. – Марко, тебе нужно было разбудить меня час назад.

– Я пытался. Поверь. Никогда в своей жизни не видел кого-то настолько уставшего.

Марко открывает жалюзи, дернув за продолговатый грузик на шнуре. Когда солнечный свет заливает спальню, я закрываю лицо рукой.

– Марко, закрой жалюзи. Солнце убивает меня, – я накидываю покрывало на голову, чтобы укрыться от слепящих лучей.

Ничего не сказав, Марко уходит на кухню. Он возвращается с кружкой очень крепкого кофе, над которой поднимается пар. Я пью его, валюсь обратно на подушку и засыпаю, никак не реагируя на кофеин, разливающийся по телу.

На планете нет ни одного тоника, который смог бы меня разбудить. Только не после вечеринки, которую закатил для меня Марко. Я не засыпала так поздно со времен колледжа. И не пила так много шампанского с тех пор, как топила свои печали на третьей свадьбе матери, когда мне было семнадцать. Должно быть, это было предзнаменованием того, что произошло позже. Она погибла через пару лет, когда ублюдок, за которого она вышла замуж, въехал в полуприцеп, будучи вусмерть пьяным.

Может, поэтому я ненавижу пить шампанское, хоть прошлой ночью и не сказала об этом Марко, когда он достал бутылку «Боланже». Мы праздновали мое повышение до должности старшего штатного автора журнала. Я буду писать тематические статьи и материалы по заданию руководства, но в основном – про еду. Мой редактор говорит, что еда – это новая поп-культура.

Повышение было делом небыстрым. Я работаю в журнале «Культура» шесть лет. Пришла туда сразу после года адской работы преподавателем в моей первой школе. Мне повезло получить временную должность в издательстве «Культуры». За прошедшие шесть лет временная работа стала постоянной. Теперь меня наконец повысили. Я смаковала свою новую должность. Может, не самая высокая, но я жопу рвала, чтобы получить ее. Я засыпаю, едва слыша сильный всплеск воды, пока Марко моется в душе при спальне.

– Ты все еще не встала! – его удивленное замечание встряхивает меня.

Я открываю глаза и вижу, как он проходит через спальню, обернув белое банное полотенце вокруг талии. Он надевает синие брюки-чинос и подходящую по цвету рубашку с серыми шестиугольниками, застегивает ее, а потом снова исчезает в ванной. Когда он выходит, его смоляно-черные волосы аккуратно причесаны. От него пахнет одеколоном с ароматом океанского бриза.

– Похоже, ты готовишься к горячему свиданию! – шучу я.

– Я завязал со свиданиями. У меня есть девушка.

– Да? Я ее знаю?

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня. Я стараюсь притянуть его к себе, чтобы он упал на меня сверху, мои пальцы трудятся над его верхней пуговицей.

– Боже, мне бы хотелось, но давай как-нибудь в другой раз.

Он нежно убирает мои руки от рубашки.

Мы с Марко встречаемся почти три месяца. Он отличается от всех моих предыдущих парней. Может, потому что он европеец и обладает европейской чувствительностью. Он многое сделал, чтобы я ощутила, что обо мне заботятся, чего я никогда не испытывала прежде. Не могу вспомнить, чтобы была так влюблена. Отрицательная сторона этого – я не уверена, что Марко чувствует то же самое. Думаю, чувствует, но уж точно не буду его об этом спрашивать. Я поняла на собственном опыте, что задавать слишком много вопросов – это идеальный способ разрушить отношения.

Марко всегда разграничивает разные сферы жизни у себя в голове. Мы видимся два или три вечера в неделю, когда он не путешествует по работе, а делает он это много. Марко бросил работу в финансах и организовал технологический стартап. Что-то связанное с рекламным программным обеспечением. Он часто в дороге – зарабатывает деньги и заключает сделки.

– Куда ты? – я облокачиваюсь на большую подушку.

– У меня деловой обед с инвестором. Помнишь? Вчера ты сказала, что пойдешь со мной. Вот почему я разбудил тебя. В другом случае я бы дал тебе поспать подольше.

– Я совсем забыла! – издаю я стон.

Технически это неправда. Я слабо припоминаю, как на пьяную голову пообещала пойти с ним. Очень скоро я об этом пожалела. Однажды я была довеском на деловом обеде, пока Марко очаровывал инвестора, и едва ли таким я представляю себе приятное воскресенье, проведенное вместе с молодым человеком. Марко очень замотивирован, но я хочу, чтобы в выходные он делал паузу в своих поездках и сделках.

– Я выгляжу ужасно. Мне не хватит времени собраться, – я пробегаю рукой по своим взъерошенным волосам.

– У тебя полно времени, чтобы собраться, – он надевает часы.

Я корчу рожу зеркалу на стене, удивляясь тому, что мои волосы торчат в десятке разных направлений. С такой короткой стрижкой я выгляжу простушкой. Из-за нее глаза кажутся больше, а лицо – острее и неувереннее. Я смотрюсь намного моложе, чем женщина, которой стукнула тридцатка.

– Марко, ты меня возненавидишь, если я пропущу обед?

Разочарование пробегает по его лицу столь быстро, что я сомневаюсь, не вообразила ли я его себе.

– Ты не обязана приходить, Лив. Решать тебе. Дин приведет Эмили, но я не говорил ему, что ты обязательно придешь, – он пожимает плечами, оставляя остальное недосказанным.

Мне нравится, что Марко не давит на меня. До этого мне попадались доминантные парни, которые ждали, что я буду приходить по первому зову. Марко совсем не такой. С ним легко. Поэтому мне хочется делать так, чтобы ему было хорошо.

– С другой стороны, я пойду. Будет весело, – говорю я с наигранным энтузиазмом.

– Отлично! Тебе понравится Эмили.

Я подозреваю, что все это время он знал, что я соглашусь. Неужели я предсказуема?

– Чем занимается Эмили? – спрашиваю я через несколько минут после душа. Я достаю из шкафа Марко льняные штаны и синюю кофту с открытыми плечами. Я держу несколько своих нарядов у него в квартире. Иногда я иду от него на работу, когда остаюсь на ночь, так как он живет в нескольких кварталах от моего офиса у Вашингтон-Сквер-парка.

– Она дизайнер. Дамские сумочки и аксессуары. Очень талантлива. Дин говорит мне, что в эту отрасль очень тяжело пробиться.

Я часто это слышу. Рынок наводнен дизайнерами, которые хотят, чтобы их заметили. Эффект «Проекта Подиум». Некоторые дизайнеры потрясающи, но все равно с трудом выживают на перенасыщенном рынке. В наши дни все дело не в том, насколько ты хорош как дизайнер, а в том, кого ты знаешь или сколько подписчиков у тебя в соцсетях. Продает именно известность. Я делюсь с Марко подобными мыслями на этот счет, пока одеваюсь.

– Если тебе понравится коллекция Эмили, тогда, возможно, ты могла бы организовать заметку в «Культуре».

Он говорит это беззаботным тоном, но я чувствую, что он ждет. Я бросаю взгляд на его отражение в зеркале, пока наношу губную помаду. Он сидит на краю кровати, с непроницаемым лицом натягивая носки.

– Это не по моей части, хотя я всегда могу спросить обозревателей моды из нашего журнала – может, они заинтересуются, – предлагаю я.

Я начинаю подозревать, что реальная причина того, что Марко хочет, чтобы я пошла, – в том, что я встречусь с Эмили и подключусь к организации бесплатной рекламы ее бренда в своем журнале. Я тут же чувствую себя плохо от собственных нехороших мыслей. Марко не манипулятор. Если бы он хотел, чтобы я помогла жене его инвестора с бесплатной рекламой, он бы прямо попросил об этом. С другой стороны, обычно он не проводит встречи по воскресеньям.

Я непривычно молчалива, когда мы покидаем квартиру.

Марко чувствует мое беспокойство. Он обнимает меня, когда мы выходим на улицу.

– Как насчет того, чтобы покататься на велосипедах после обеда?

У Марко коллекция горных велосипедов. Я всегда предполагала, что он хранит горный велосипед поменьше для девушки, с которой в данный момент встречается, – чтобы она каталась вместе с ним по выходным.

До встречи с Марко я в последний раз садилась на велосипед еще в детстве. Мой отец научил меня кататься, когда мне было пять и мы поехали в Англию повидаться с его семьей. Это последнее яркое воспоминание о нем перед тем, как он ушел от мамы годом позже.

Марко – заядлый велосипедист. После нашего второго свидания я одолжила велик у друга и каталась в одиночестве до тех пор, пока не уверилась, что смогу составить Марко компанию в его заездах по выходным. Кроме того, я сама начала втягиваться. Мы даже говорим о том, чтобы объехать Францию на велосипедах в октябре.

– Я бы с радостью, но я договорилась с Эми пойти сегодня на кикбоксинг. Она уже записала нас.

– Мне казалось, что ты ненавидишь кикбоксинг.

– Меня все больше затягивает. Тренер говорит, что у меня есть потенциал.

– Что он подразумевает под потенциалом?

– Он говорит, что у меня хорошая техника, но я слишком несмело бью. Почему бы вместо этого тебе не зайти ко мне сегодня? – предлагаю я Марко. – Я приготовлю ужин. Назови любую кухню, и я закачу тебе пир.

Марко выглядит заинтригованным. Он знает, что я отлично готовлю. Моя страсть к кулинарии началась после того, как мама погибла в автокатастрофе. Готовка стала моей терапией. Для себя я ходила на кулинарные курсы «Кордон Блю». Я даже подумывала о карьере в кулинарной отрасли, пока не решила, что писать о еде мне нравится больше, чем работать в ресторанном бизнесе. Больше всего на свете я люблю баловать друзей ресторанными блюдами в домашних условиях. Удивительно, но вместо того, чтобы принять мое приглашение, Марко предлагает пойти куда-нибудь поесть.

– Может, позовем Эми и Бретта?

Марко тут же хмурится.

– Ну же, Марко! Двойное свидание. Будет весело.

– С Бреттом? – усмехается он. – С Доктором «Я Бог»? Все, о чем он говорит – это список его пациентов и как он в одиночку спасет человечество. Ему совершенно неинтересно говорить о чем-то, что не касается его. Что же до Эми, каждую нашу встречу мы спорим о политике. Это напрочь убивает всю атмосферу.

– Не будет никаких споров, – говорю я не совсем убедительно, так как их политические дискуссии могут выходить из-под контроля. – Я попрошу Эми попридержать коней.

Мы оба знаем, что это маловероятно.

– Лив, тебе придется свыкнуться с мыслью, что мы с Эми не ладим. Я знаю, она твоя лучшая подруга, и ты хочешь, чтобы мы нравились друг другу, но мы с ней так же похожи, как огонь и вода. Мы слишком разные.

Глава восьмая

Среда, 9:56

Натали, которая обычно нараспев приветствовала меня и желала доброго утра, нет за стойкой регистрации, когда я выхожу из лифта и направляюсь в офис. Вместо нее там стоит администратор с мелированной челкой и отвечает на звонок через наушник.

– Журнал «Культура». Куда перенаправить ваш звонок?

Администратор поднимает взгляд, когда я прохожу мимо стойки. Я сконфуженно улыбаюсь. Она в ответ не улыбается. Вместо этого отрывисто спрашивает, к кому я пришла.

– Я пришла не на встречу. Я тут работаю. Где Натали? – фраза получилась грубее, чем я хотела. Больше обвинение, нежели вопрос. Натали работала администратором в «Культуре» так долго, что казалось неправильным, если кто-то другой стоит за стойкой.

Девушка непонимающе смотрит на меня.

– Кто?

– Натали, – мой голос срывается, когда я понимаю, что это, скорее всего, временная замена. Может, Натали на больничном. – Не берите в голову.

Минуя стойку, я прохожу в главный офис, направляюсь прямиком к своему отгороженному рабочему месту и останавливаюсь у огромного окна рядом со своим столом, чтобы посмотреть на знакомый вид на улицу.

Когда я поворачиваюсь, чтобы сесть в свое черное офисное кресло, молодая длинноногая женщина с длинными рыжими волосами вешает куртку на его спинку. Она одета как манекенщица: в клетчатую мини-юбку, высокие сапоги и черный укороченный свитер. Женщина бросает сумочку на стол и наклоняется, чтобы подключить ноутбук к розетке.

Мой взгляд смещается с нее на фото, прикрепленные к пробковой доске на перегородке. У меня кружится голова, и незнакомые лица с фотографий расплываются калейдоскопом цветов. Я кладу руку на спинку кресла, чтобы удержать равновесие.

– Вы кто? – как мне кажется, спрашивает она меня. Возможно, это я спрашиваю ее.

– Я Лив. Лив Риз.

Ее губы растягиваются в сияющей улыбке, когда она меня узнает.

– Лив! Я Джоузи! – она говорит так, будто я должна ее знать. Джоузи раскрывает объятия и обнимает меня. – Я так взволнована нашей встречей. Наконец-то!

– Я тоже рада встретиться с вами, – отвечаю я больше из вежливости, а не потому, что узнала ее. Я пытаюсь вспомнить, кто это, но не могу. В редакции нет никого по имени Джоузи.

– Так здорово снова видеть вас в «Культуре», – захлебывается Джоузи.

Я хочу сказать, что никогда не уходила, что я была тут все это время, – но оглядываюсь и вижу, что офис выглядит иначе. Его облик претерпел кардинальные изменения.

Ковер раньше был темно-синим. Теперь он фактурный, бетонно-серого цвета, украшенный лаймовыми и синими разводами, которые напоминают квадратики для игры в классики.

Столы расположены маленькими островками по всему помещению, лишенному внутренних стен. Под колоннами разбиты зоны отдыха, выполненные в виде круглых диванов без спинок – тоже лаймового и синего цветов. Одетые в джинсу люди вальяжно расселись на диванах, словно подростки в своих спальнях, и быстро печатают на ноутбуках, потягивая кофе из кружек.

Офис избыточно залит неоном. Слишком пульсирующий. Слишком режущий глаза. Он чужой, но все же знакомый. Надпись «Культура» на стене выполнена трехмерными светоотражающими буквами того же классического шрифта, что красуется на обложке журнала. Я определенно в правильном месте.

Дальше идет стена, на которой под стеклом красуются обложки «Культуры» прошлых лет. Устроившись сюда, я работала над каждым выпуском журнала. Я знаю каждую обложку, как свои пять пальцев, но не узнаю последние.

Все как-то не так. Мне нужно разобраться, почему. Я бросаю взгляд на буквы на моем запястье. «НЕ СПАТЬ! Я ЗАБЫВАЮ ВСЕ, КОГДА ЗАСЫПАЮ». Я заснула на парковой скамейке. Что я забыла?

Болтовня Джоузи опутывает меня, пока я пытаюсь вспомнить. Она рассказывает о новом направлении журнала и проводит меня по офису. Мое беспокойство перерастает в панику, когда я понимаю, что не узнаю никого. Все в офисе для меня – незнакомцы. Такое чувство, будто я в параллельной вселенной.

Мой взгляд устремляется ко входу. Я хочу извиниться и выбраться отсюда, но Джоузи уже представляет меня команде. Все сверхдружелюбны, вставая из-за столов, чтобы поприветствовать меня, а затем тепло обнять. Они относятся ко мне как к блудной дочери, которая вернулась домой.

– Вы выглядите замечательно, Лив.

Они твердят мне разные вариации одних и тех же комплиментов сочащимися патокой голосами – слишком бодро, чтобы они были искренними. Они ведут себя слишком мило. Это беспокоит меня куда больше, чем ковер для игры в классики.

Женщина стремительно бежит ко мне и заключает меня в объятия, как будто я ее давно утерянная сестра. Я обнимаю ее в ответ, думая, что не знаю, кто она, черт возьми, такая.

– Лив, если бы мы знали, что вы придете сегодня. Мы бы организовали обед, чтобы поприветствовать вас. Должно быть, нелегко…

– Что должно быть нелегко? – спрашиваю я.

– Вернуться сюда после всего того…

Я пялюсь на нее, ничего не понимая. Ее щеки загораются. Женщина смотрит в сторону, съеживаясь от неловкости.

И меняет тему.

– Я бы хотела послушать о вашей жизни в Лондоне.

У меня пропадает дар речи. Я не знаю, о чем она говорит. Я никогда не жила в Лондоне. На одном дыхании женщина засыпает меня вопросами. В какой части Лондона я жила? Много ли я ездила по Великобритании?

Я хочу сказать ей, что она путает меня с кем-то другим. Последний раз я была в Европе, когда на шесть месяцев отправилась туда в турпоход с друзьями после окончания колледжа. Я определенно никогда там не жила.

– Должно быть, вы еще акклиматизируетесь, – предполагает Джоузи. – Мне всегда необходима парочка дней, чтобы прийти в себя, когда я прилетаю из Европы.

Акклиматизируюсь? Может, поэтому я чувствую себя такой слабой.

Джоузи быстро отводит меня в кухонную зону офиса. Она переделана в открытую зону отдыха, заставленную всевозможными столами и стульями белого и лаймового цветов. Огромный белый стеллаж с ярко-зелеными папоротниками, посаженными в белые горшки, служит живой перегородкой, отделяющей эту зону от остального офиса. Девушка заваривает нам кофе в сияющей новой кофемашине, болтая о «Культуре».

Она говорит так, будто я в курсе всех изменений в журнале. Я не в курсе. Совсем наоборот, я в шоке от того, что Джоузи мне рассказывает.

Выясняется, что не только интерьер редакции поменялся. Журнал был поглощен европейским издательством. Произошли радикальные изменения в стратегии. Теперь упор делается на более молодую аудиторию, миллениалов. Помимо журнала, большое внимание уделяется интернету и социальным сетям. Ходят разговоры о том, чтобы выпускать бумажную версию журнала раз в четыре месяца.

– Я едва ли узнаю здесь кого-то. Весь штат поменялся.

– Реструктуризация. Многих людей уволили, – объясняет Джоузи.

Я потрясена тем, что Фрэнк, мой редактор, и Соня, редактор-стилист, были сокращены вместе с Натали и другими сотрудниками. Бедная Натали. Она мать-одиночка. Ей действительно нужны были деньги, и она любила свою работу.

– Мы работаем с острыми темами. Поэтому на должность исполнительного редактора наняли Нико и поменяли весь редакторский состав. Более молодая команда должна отражать возраст нашей новой читательской аудитории. Тед, как известно, – она многозначительно замолкает, – перевелся сюда несколько месяцев назад, чтобы вести коммерческие дела. Но сейчас их нет в редакции.

– А где они? – спрашиваю я во многом потому, что от меня ожидается какой-то интерес.

– Нико в Лос-Анджелесе на съемках фото для обложки. Тед на больничном. Очень не вовремя. Им бы очень хотелось быть тут, чтобы поприветствовать вас.

Джоузи продолжает щебетать без умолку, а я пытаюсь осознать все изменения, произошедшие с журналом. Все наперекосяк. Мне необходимо снова взять контроль над ситуацией. Чтобы это сделать, мне нужен ноутбук, где я смогу проверить почту и освежить память. Не может быть, чтобы я выпала из жизни на, кажется, годы.

– На самом деле, – высоким голосом начинаю я, – Тед просил меня зайти… чтобы поработать над проектом, – я становлюсь более уверенной, когда лгу. – Он должен был организовать для меня рабочий ноутбук и рабочее место. Надеюсь, он не забыл.

– Приближается день его свадьбы, и Тед становится все забывчивее, – она прикусывает губу и краснеет, будто сказала что-то неуместное. Понятия не имею, о чем она говорит или почему меня это должно заботить.

– Так здорово, что вы двое все еще… – начинает она и, видя мое непроницаемое лицо, тут же замолкает. – Я найду вам ноутбук.

Джоузи отводит меня в маленькую комнату для собраний, отгороженную стеклянными стенами, с видом на зону отдыха. Она говорит мне, что вернется с компьютером через минуту.

Ожидая, я пристально смотрю на большой экран телевизора, где идут утренние новости. В кадре офицер полиции стоит за оградительной лентой у входа в многоквартирный дом. На картинке внизу экрана подпись: «УБИЙЦА ОСТАВЛЯЕТ ПОСЛАНИЯ КРОВЬЮ ЖЕРТВЫ».

Камера резко приближается к окну квартиры со стороны улицы. На нем красными буквами написано слово:

«ПРОСНИСЬ!»

Я уже видела это сообщение. Я поднимаю рукав. Те же самые слова накарябаны прямо под косточкой моего запястья.

Глава девятая

Среда, 10:18

Ноутбук, который приносит мне Джоузи, – это огромный мамонт с залипающим пробелом. Пока она подключает его к сети, я стою у внутреннего окна комнаты для совещаний и пристально осматриваю офис в поисках своей пропавшей сумочки. Я предположила, что оставила ее на своем столе вместе с телефоном, когда вышла, чтобы позавтракать и подышать свежим воздухом в парке.

Теперь я знаю, что моей сумочки здесь нет, так как какое-то время меня точно не было в офисе. Мой стол уже даже не мой. Он принадлежит Джоузи.

– Что-то не так? – спрашивает Джоузи, выпрямляясь после подключения ноутбука к розетке.

– Мне кажется, я потеряла сумочку, – отвечаю я ей, умалчивая о том, что больше беспокоюсь, не потеряла ли я свой рассудок. Как я могла забыть, что больше тут не работаю?

– Давайте обратимся в полицию, – предлагает она. – Может, кто-то отнес ее туда.

Прежде чем я успеваю запротестовать, она находит в ноутбуке телефонный номер местного полицейского участка и набирает его на стационарном телефоне.

– Дальше я сама, – говорю я, слыша зазвучавшие на линии гудки. – Не хочу отвлекать вас от работы.

Она протягивает мне трубку и уходит к своему столу. Мне очень не хочется впутывать в это полицию. У меня глубокое недоверие к копам с тех пор, как меня ненадолго забрали органы опеки после ареста мамы за вождение в нетрезвом виде, когда она со скандалами разводилась с Рэнделом.

Пока я прохожу через компьютеризированную телефонную систему, нажимая различные кнопки, чтобы дозвониться до полицейского бюро находок, я читаю витиеватые надписи, сделанные синей ручкой на руках. «НЕ ЗАСЫПАЙ», – говорится у меня под костяшками.

– Я хотела бы сообщить о потерянной или украденной сумочке, – говорю я дежурному офицеру, когда та отвечает на мой звонок.

– Так что с ней сделали? – требовательно спрашивает она.

– Что вы имеете в виду?

Она нетерпеливо вздыхает.

– Ее потеряли или украли?

– Я не уверена. Я уснула на лавочке в Вашингтон-Сквер-парке. Когда я проснулась, она исчезла.

– Вы заснули? И сумочка исчезла? – говорит она с недоверием. – Хорошо-о-о-о… – протягивает она. Я чувствую себя полной дурой.

– Вы можете описать свою сумочку и сообщить мне ее бренд и цвет?

Так как я не помню, какая сумочка была у меня сегодня, то описываю три сумочки, которые я попеременно использую. Я чувствую ее нетерпение.

– Вы только что описали три разные сумочки, – выпаливает она с придыханием. – У вас пропала одна или три?

– Одна.

– Так какая у вас пропала? – она едва скрывает свое нетерпение.

– Я не знаю. Я не могу вспомнить, какую взяла сегодня, – запинаюсь я.

– Давайте подытожим, – говорит она. – Вы заснули в парке на лавочке. Когда вы проснулись, ваша сумочка пропала. Вы не знаете, украл ли ее кто-то, пока вы спали, или вы потеряли ее. И вы не помните ее цвет или бренд, – она замолкает, чтобы набрать в грудь воздуха. – Послушайте, дамочка, у меня есть предложение.

– Какое?

– Почему бы вам не перезвонить нам, когда вы вспомните, – сердито отделяя один звук от другого, говорит она.

Линия разъединяется со щелчком. Я так раздражена грубостью этой женщины, что беру ручку из ящика стола и пишу на руке: «НИКОГДА НЕ ГОВОРИТЬ С КОПАМИ!!»

Это ребячество, но мне становится лучше. Полицейская общалась со мной так, будто я сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я уверена, что существует совершенно разумное объяснение моей растерянности. Возможно, я чувствую побочный эффект седативных средств, которые ввели меня в состояние зомби. А может, я действительно акклиматизируюсь. Это могло бы объяснить, почему все вокруг кажется таким, будто это происходит с кем-то другим.

Я обхватываю лицо руками и пытаюсь сфокусироваться на том, что мне делать дальше. Если моя сумочка утеряна, тогда у кого-то могут быть мои кредитки. Мне нужно заблокировать их.

Снова поднимаю трубку и звоню в свой банк. После того, как я дважды продираюсь через автоматизированную систему, на мой звонок отвечает «Брэд» из службы поддержки.

Сообщаю Брэду, что моя сумочка пропала и что я хотела бы заблокировать все свои кредитные карты и доступ к банковскому счету. Мы проходим процедуру верификации моего имени, страхового номера и всего прочего.

Брэд ставит звонок на удержание, пока проверяет мои данные. Металлическая мелодия врезается в мои нервы так глубоко, что я издаю слышимый вздох облегчения, когда его официозный голос снова появляется в трубке.

– Мэм, тут, должно быть, какая-то ошибка. У вас нет счета в этом банке, – говорит он покровительственным тоном.

– Это «Чейз Бэнк»?

– Да.

– Тогда у меня определенно есть счет в вашем банке. Я пользуюсь вашими услугами со старшей школы.

– Мэм, наши записи показывают, что ваш счет был закрыт более двух лет назад.

– Кто закрыл счет?

– Вы.

– Это невозможно.

– Нет никакой ошибки, мэм. Возможно, вы забыли? Могу предложить вам сходить в отделение банка вместе с документом, удостоверяющим личность. Там вам кто-нибудь поможет.

– Но у меня нет документов. Они в сумочке. В той, которая пропала. Поэтому я и звоню, чтобы заблокировать кредитные карты.

– У вас определенно нет карт или банковского счета в нашем банке, поэтому нечего блокировать, – говорит он.

Я вешаю трубку, чувствуя приступ тошноты от осознания той вероятности, что мои банковские счета пропали, и, значит, у меня нет денег. В панике я достаю из кармана пачку наличности, которую нашла, находясь в парикмахерской. Я считаю деньги, купюру за купюрой, складывая их стопкой на колене. Тут больше тысячи долларов хрустящими банкнотами.

Мои глаза на мокром месте. Все перевернулось вверх дном с тех пор, как я проснулась на лавочке в Вашингтон-Сквер-парке. Мой банковский счет в «Чейз Бэнк» закрыт, возможно, годы назад. Мой рабочий стол занят искрящейся Джоузи в клетчатой юбке и с ногами, которые, кажется, не имеют начала и конца. Офис изменился до неузнаваемости. Почти все тут мне незнакомы. Все они думают, что я жила в Лондоне, что откровенно смешно. Кто забывает про то, что переехал в другую страну?

Я снова смотрю на сообщение, написанное на руке. «НЕ СПАТЬ! Я ЗАБЫВАЮ ВСЕ, КОГДА ЗАСЫПАЮ».

Это предложение отдается у меня в голове. Что еще я забыла? Я чувствую, что это что-то важное. Сколько бы я ни старалась, я не могу вспомнить, что бы это могло быть. Я знаю наверняка только то, что это время незаметно проскочило мимо меня.

«Какое сегодня число?» – вбиваю я в поисковую строку гугла.

«Второе ноября», – говорится в результате поиска.

Это удивляет меня. Мое последнее воспоминание датируется тридцать первым июля. Я отчетливо помню, что видела этот день отмеченным на календаре, приколотом к стенке моего рабочего места, когда я потянулась ответить на звонок.

Прошло три месяца.

Нет, не три месяца, поправляю я себя. Я концентрируюсь на дате на экране компьютера.

Прошло два года, и я не помню ничего. Как будто меня катапультировали в будущее.

Глава десятая

Двумя годами ранее

Ужин – просто катастрофа. Инвестор Марко, Дин Уолкер, падкий на молоденьких тип, ненавидящий брак, сразу обозначил, что ждет, чтобы я использовала свои контакты в «Культуре» и организовала бесплатную рекламу бурно растущему делу своей молодой жены.

Меня ставят в неловкое положение. Очевидно, другие варианты Марко найти спонсора накрылись. Он пытался говорить обо всем этом безразличным тоном, но, очевидно, многое поставил на эту намечающуюся сделку с Дином.

Эмили чуть за двадцать, она на несколько лет младше меня. Длинноногая девочка с волосами, которые больше клубничные, чем светлые. Ее бюст, если он настоящий, стал бы одним из новейших чудес света.

Дину чуть за шестьдесят; крашенные пересаженные волосы и лицо, накаченное ботоксом до такой степени, что он похож на похотливую горгулью. Бывший инвестиционный банкир, управляющий частным паевым фондом, встретил Эмили в Вегасе на конференции, посвященной экологически чистой энергетике.

– Остальное, – говорит он, театрально размахивая рукой в воздухе, – история.

Когда мы садимся за столик у окна, Дин и Марко сразу начинают обсуждать перспективы их делового предприятия. Я прошу Эмили рассказать о себе.

– Я танцовщица, но моя истинная любовь – мода. Я просто обожаю аксессуары, – с восторгом рассказывает Эмили. – Они могут создать или разрушить весь образ. Вот почему я разработала собственную коллекцию сумочек.

Она признается, что у нее нет дизайнерского образования и опыта в индустрии моды.

– Дин говорит, все, что мне нужно – это хорошая реклама, и мои дизайнерские работы расхватают. К тому же, у меня есть аккаунт в инстаграме.

Ее бренд называется «Эмбр».

– Две первые буквы моих имени и фамилии. Название – идея Дина.

Эмили достает свой телефон, находит и показывает свои дизайны сумок и аксессуаров в ленте инстаграма.

Очевидно, она пришла, чтобы разрекламировать их мне, а я, как предполагает ситуация, подбадривающе отвечаю.

Эмили спрашивает меня о «Культуре».

– Работать в таком престижном журнале, должно быть, просто потрясающе.

– О, это так, – отвечаю я. – Мне очень повезло.

Я пытаюсь перенаправить разговор в другое русло. И всякий раз она переводит его обратно на журнал. Наконец, она переходит к сути дела.

– Так как же в «Культуре» выбирают коллекции, которые вносятся в колонку горячих модных трендов? – спрашивает она.

Получить место в дизайнерской колонке «Культуры» – очень престижно, поскольку за ней пристально следят любители моды и закупщики товаров для универмагов.

– Сказать по правде, я не имею отношения к разделу моды. Как правило, я пишу статьи и беру интервью.

– Правда? О чем?

Видимо, беседуя с Марко, Дин слушает наш разговор. Он вмешивается, чтобы спросить меня напрямую, могу ли я организовать Эмили место на страницах журнала.

– Я как раз объясняла Эмили, что это решает редактор раздела моды. Конечно, я всегда рада замолвить доброе слово за талантливых дизайнеров, – сообщаю я как можно более дипломатично.

Его глаза сужаются, взгляд ожесточается. Он уже готов что-то сказать, но официант приносит наши блюда, искусно выложенные на огромные белые тарелки. Он проходит вокруг стола, выставляя перед нами наши заказы и объявляя названия блюд и их основные ингредиенты. Когда он доходит до Эмили, та спрашивает, веганский ли соус айоли в ее «цезаре» или нет.

– Боюсь, айоли не веганский. Шеф-повар говорит, что использует традиционный айоли, так как в салате яйца, анчоусы и сыр пармезан. Однако он может переделать салат с веганским майонезом, если хотите. Или, если вы предпочитаете веганскую еду, то можете выбрать что-нибудь из нашего веганского меню. Подобные блюда отмечены словом «веган».

Я восхищаюсь отсутствием иронии в его голосе.

– Сколько будут делать ее салат с нуля? – внезапно интересуется Дин.

– Около десяти минут, – отвечает официант.

– То есть нам придется ждать? – говорит Дин, уставившись на него.

Официант долю секунды стоит под его тяжелым взглядом, а потом эмоции покидают его лицо, и на нем волшебным образом возникает услужливое выражение. Я чувствую, что оно совсем неискреннее. Кто бы мог его винить? От грубости Дина я заливаюсь краской.

– Неважно. Оставьте этот салат, – произносит Эмили, пристально смотря в пол, будто желая под него провалиться.

– Нет, не оставят, милая, – сообщает ей Дин. – Выбери что-нибудь еще. Повара приготовят твой заказ как можно быстрее. Верно? – с вызовом спрашивает он.

– Мы постараемся.

Она выбирает греческий салат.

– В греческий салат добавляется сыр фета, это молочный продукт, – неуверенно замечает официант. – Это не проблема?

– Принесите ей то, что она хочет, – выпаливает Дин. – Пошевеливайтесь. Мы и так долго прождали.

Когда он уходит, Эмили достает дизайнерский пакет для покупок со своим логотипом и дарит его мне. Внутри ярко-желтая сумочка с кисточкой и подходящий по цвету кошелек.

Я уже хочу отказаться от подарка как можно вежливее, но Марко едва заметно трясет меня за руку. Он беспокоится, что я могу их оскорбить.

Мольба в глазах Марко берет верх. Я благодарю Эмили и разглагольствую о том, как мне нравятся ее сумки, хотя они броские и совсем не в моем вкусе.

Приносят салат Эмили. Шеф-повар предусмотрительно положил сыр в отдельную емкость с краю. Остальные блюда приносят вместе с десертами и кофе. Дин пользуется каждой возможностью уколоть официанта, который, по его мнению, с момента конфликта по поводу салата «цезарь» якобы ничего не может сделать правильно.

Я смотрю на Марко и беззвучно прошу сказать что-нибудь. Он незаметно качает головой, будто показывая, что бессилен. Думаю, что это так, если он хочет деньги Дина.

Когда официант приносит счет, Дин настаивает на том, что заплатит.

– Марко, в прошлый раз ты платил.

Они спорят. Дин побеждает, выхватывая счет и потрясая им в воздухе вместе с кредитной картой.

Пока официант обрабатывает кредитку и приносит ее обратно Дину для подписи, мы втроем болтаем. Я мельком замечаю, как Дин достает кошелек и оставляет наличность перед тем, как мы встаем из-за стола.

Только когда мы выходим из кафе, я слышу, как Дин шепчет Эмили, что официант пожалеет о своей грубости и об ужасном обслуживании, когда увидит чаевые.

Уже на улице я поворачиваюсь и вижу в окно кафе, как официант берет мизерные десятидолларовые чаевые, все – долларовыми купюрами. По моей грубой оценке счета, официанту нужно было дать по меньше мере в четыре раза больше.

Официант поднимает голову и замечает, что я на него смотрю. Я совершенно подавлена. Дин и Эмили садятся в такси, а Марко целует меня на прощание и направляется к себе в квартиру. Я уже сказала ему, что из кафе сразу пойду домой, так как неподалеку располагается станция метро.

Когда Марко пропадает из виду, я иду обратно в ресторан. Наш столик уже подготовлен для следующих гостей, а официант принимает заказ у других посетителей. Улучив минуту, я подхожу к нему.

– Я прошу прощения… э-э-э… мои друзья были грубы, – говорю я ему. Покопавшись в кошельке, я протягиваю ему сорок долларов, на которые, по моим вычислениям, его обсчитали.

– Вам не нужно этого делать.

– Для начала нужно было оставить вам нормальные чаевые… Кевин, – я читаю его имя на бейджике. – Я обслуживала столики, когда училась в колледже. Я знаю, что это ваш доход.

– Спасибо, – отвечает он, положив деньги в карман.

Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, он говорит:

– Кстати, я большой фанат ваших колонок в журнале «Культура».

– Спасибо.

Сказать по правде, меня пугает, что он внимательно слушал наши разговоры, когда обслуживал нас, и что он знает, кто я и для какого журнала пишу.

Глава одиннадцатая

Среда, 10:20

Детектив Дарси Хэллидей просматривала сделанные на телефон фотографии с места преступления, пока Джек Лавель вел синий «форд» по загруженной дороге на их пути в городской морг. Эти фото – все, что у них пока что было, официальные снимки они получат позже днем.

Фотограф-криминалист все еще работал, когда они ушли. В это же время тело жертвы поместили в черный пакет и на носилках отнесли в катафалк, стоящий на улице. Выходя из здания, Хэллидей и Лавель старательно игнорировали репортеров, выкрикивающих вопросы из-за полицейского ограждения.

– Наша самая большая проблема на данный момент – это то, что у нас нет никаких документов, чтобы идентифицировать жертву, – уже в машине сказал Лавель Хэллидей. – Расследования убийств в разы сложнее, когда личность жертвы не установлена.

Владелец квартиры будет в Гонконге только во второй половине дня по нью-йоркскому времени. Лавель надеялся, что владелец сможет рассказать, кто арендовал квартиру в ту ночь. Этот человек с большой вероятностью был жертвой или, возможно, убийцей.

Во всех других отношениях расследование выглядело перспективным, хоть это было лишь начало. Криминалисты обнаружили отпечатки пальцев по всей спальне и в ванной.

На самом деле замешательство насчет изобилия улик, найденных на месте преступления, было чем-то вроде скрытой головной боли. Им очень повезет, если они получат результаты экспертизы к концу недели. Сотни отпечатков должны быть соотнесены и сопоставлены друг с другом перед тем, как их пропустят через систему. Лаборатории необходимо исключить отпечатки жертвы и всех тех, кто был на месте преступления, включая уборщицу Ольгу. Ее попросили предоставить свои отпечатки пальцев и образцы волос, когда она пришла в участок, чтобы подписать показания.

В морге Хэллидей и Лавель ждали у входа в прозекторскую, пока патологоанатом закончит делать надрез в форме латинской буквы «Y» на ужасно ожиревшем теле мужчины средних лет. Безжизненная голова жертвы покоилась на специальной пластине, тело до пояса закрывала простыня.

Старший патологоанатом – доктор шестидесяти лет с проплешиной, обрамленной полукругом седых волос. У него довольно подходящая фамилия – доктор Каттер, хотя обычно все обращались к нему по имени – Ричард.

– Я могу вам помочь, детективы? – спросил доктор Каттер, оторвав взгляд от металлического стола для вскрытия, когда разрез был завершен.

– Может, вы сможете ускорить вскрытие тела, которое только что положили в отсек двадцать четыре? – попросил Лавель. – На данном этапе у нас проблема с его идентификацией. Мы не нашли на месте преступления ничего, что могло бы указать нам на его имя.

– У меня целая очередь из тел на вскрытие и двое сотрудников на больничном, – сказал Каттер. – Но мы точно сможем взять оттиск зубов сегодня, даже если придется подождать вскрытия пару дней.

– Все, что сможете, док, – ответил Лавель. – Мы не нашли орудия убийства, поэтому нам нужно выяснить, какого рода предмет был использован, чтобы продырявить жертву. Кстати, это моя напарница, детектив Дарси Хэллидей.

Патологоанатом взял в руки круглое электрическое лезвие, чтобы разрезать грудную клетку.

– Детектив Хэллидей, не знаю, что вы сделали, чтобы вытянуть короткую соломинку и стать напарницей Джека. Но в любом случае примите мои глубочайшие соболезнования.

Он включил электрическую бормашину и начал работать круглым лезвием в теле, лежащем перед ним на столе.

– И именно поэтому, – Лавель прошептал Хэллидей с иронией, когда они развернулись, чтобы уйти, – ни один детектив-мужчина не любит стоять слишком близко к доктору Ричарду Каттеру, когда тот делает вскрытие.

После их краткого визита в морг Лавель сделал быстрый крюк в лабораторию криминалистов. Он припарковал машину во второй ряд и высадил Хэллидей, чтобы та отнесла несколько улик, которые требовалось как можно скорее изучить. Среди них была бутылка вина в пластиковом пакете, которую Хэллидей обнаружила рядом с кроватью. Детектив надеялась, что в коллекции улик она окажется сокровищем. Были все шансы, что на бутылке остались отпечатки пальцев убийцы, и, возможно, даже слюна, так что они смогут извлечь из нее ДНК преступника.

– Мы поедем обратно в участок, – сказал Лавель, когда Хэллидей вернулась в машину. – Первая партия записей с камер видеонаблюдения вскоре должна туда прийти. Я ожидаю, что мы получим сотни часов записи, которые необходимо тщательно отсмотреть.

Хэллидей повернула голову и взглянула на Лавеля. Она задалась вопросом, не пытается ли он спихнуть на нее обязанность отсмотреть все записи с камер. Это был тот тип кабинетной работы, который ей доставался с тех пор, как она перевелась в убойный отдел. Словно читая ее мысли, Лавель сказал ей, что найдет двух детективов и пару полицейских для просмотра записей.

– Нам обоим нужно работать в полевых условиях. Не быть прикованными к письменному столу, – сказал он.

Небольшой команде неопытных копов было поручено искать орудие убийства в мусорных баках и сливах в окрестностях здания, где было совершенно убийство. Другая команда ходила по округе, стучась в двери. Они собирали записи с городских и частных камер неподалеку от места убийства и проверяли, не видел ли кто что-нибудь подозрительное прошлым вечером…

Единственной зацепкой, с которой могли работать Хэллидей и Лавель, пока не придут видео с камер, была надпись на окне спальни. Хэллидей приближала и отдаляла на экране фотографию со словом «ПРОСНИСЬ!», написанным кровью жертвы.

– Когда-нибудь видели надпись кровью на месте преступления? – спросила она Лавеля.

– Несколько раз, – признался он. – Обычно когда убийца был до беспамятства накачан наркотиками или находился в психическом припадке. В таких случаях они пишут много безумных вещей, иногда кровью или фекалиями. Обычно они пишут какой-то бессвязный бред.

– Но не в этом случае, – сказала Хэллидей, уставившись на лаконичную надпись на фотографии с места преступления. – Убийца что-то хотел донести. Вопрос только в том, что именно и зачем вообще заморачиваться и писать «ПРОСНИСЬ!» кровью на окне?

Даже несмотря на то, что Хэллидей была приписана к участку Лавеля уже пару месяцев, те два часа, что они работали вместе над раскрытием убийства, были самым долгим периодом, который она когда-либо проводила в его компании.

Они знали друг друга мельком. Она кивала ему несколько раз, когда видела его поднимающим тяжести в фитнес-центре, где и сама занималась, – неподалеку от участка. Они ездили вместе на лифтах и терлись плечами, готовя себе кофе в кухонном уголке сыскного бюро. Они посещали множество командных встреч в участке. Их обычное взаимодействие никогда не заходило дальше стандартных любезностей, и они никогда не работали вместе над делами.

Хэллидей находилась в отделе достаточно долго, чтобы понять, что Лавель редко общался с остальной командой. Несмотря на это, остальные детективы относились к нему с тем же почтением, что и к капитану.

– Что сказали вам соседи, когда вы опрашивали их ранее? – спросил Лавель, поворачивая налево рядом с участком.

– Подросток, сын одного из соседей, который живет в конце коридора, сказал, что запоем смотрел сериал, лежа в кровати, когда ему послышалась, как громыхнула дверь. Он думает, что это произошло где-то в два часа ночи.

– Как он может быть уверен во времени? – усомнился Лавель.

– Серия почти заканчивалась. Он поставил будильник и лег спать сразу после того, как она закончилась. Возможно, что шум, который он слышал, наделал убийца, уходя из квартиры.

– Вы разговаривали с кем-то еще?

– Женщина, живущая по диагонали напротив квартиры, ничего не слышала и не видела прошлым вечером. Однако вчера утром, примерно в десять, когда она ждала лифт, чтобы поехать на работу, она заметила выходящую из него пару. Она сказала, что мужчина был похож на Райана Рейнольдса. Поэтому она его и запомнила. У его спутницы были темные волосы. Очень длинные.

– Пара пошла в квартиру, где произошло убийство?

– Она не видела, куда они направились, так как зашла в лифт, и двери за ней закрылись. Но она сказала, что никогда не видела его раньше. Это может ничего и не значить. Две квартиры на этом этаже регулярно сдаются на сайтах краткосрочной аренды. Там всегда появляются новые лица. Мое предчувствие говорит мне, что пара пошла именно в ту квартиру.

– Почему вы так считаете?

– Длинные темные волосы, которые я нашла на подушке и в ванной. Это подходит под описание женщины с очень длинными волосами, про которую говорила соседка.

– Значит, вы думаете, что наш убийца – женщина.

– Вполне возможно. Это объясняет, почему она накачала его. Чтобы он не сопротивлялся.

Пока они стояли на светофоре, Лавель позвонил в охранную компанию, ответственную за камеры в доме, чтобы выяснить, когда копии записей будут готовы к отправке в полицию. Ответственный работник сказал, что это может занять еще несколько часов.

– У меня нехорошее предчувствие, – пробормотал Лавель, повесив трубку и нажав на педаль газа, когда светофор загорелся зеленым.

– Нам правда нужны эти записи, – сказала Хэллидей. – Камеры безопасности могли запечатлеть убийцу.

– Согласен. Если, конечно, у убийцы не было крыльев, и он не улетел в окно шестого этажа. В таком случае дело швах, – отметил Лавель.

– Что сказал вам консьерж, когда вы разговаривали с ним? – спросила Хэллидей.

– Он не видел никого и ничего подозрительного, заступил на смену только в шесть утра, за час до того, как уборщица нашла тело. Посоветовал нам поговорить с консьержем, которого он сменил. Я пару раз звонил, но его телефон выключен. Предполагаю, что он спит.

Паркуя машину рядом с участком, Лавель взглянул на Хэллидей. Она была относительно молода для детектива. Ей можно было бы дать чуть больше двадцати пяти. С тех пор, как ее временно перевели в отдел, они никак не общались. Он слышал, что она получила самые высокие за семь лет оценки по экзамену для детективов, а также выполнила выдающуюся работу по особо важному делу. Ему довелось увидеть ее на полигоне на прошлой неделе – она впечатляюще обращалась с оружием и всегда попадала в яблочко. Говорили, что в армии она была стрелком высочайшего класса. Он также знал, что девушка находилась в невероятной форме, так как часто видел, как она бегает на работу.

– Вы серьезный бегун, – сказал Лавель.

– Я бегаю для удовольствия. Хотя прямо сейчас я тренируюсь перед ультрамарафоном, который будет следующей весной в Аризоне.

– Какая дистанция?

– Шестьдесят четыре километра. По пустыне. Мы побежим ночью.

– Вместе с койотами и гремучими змеями?

– Что-то вроде того, – засмеялась она.

– Зачем вам проходить через такой ад?

– Хочу испытать себя. И собрать денег.

– На какую-то определенную цель? – уточнил он.

– Старый друг из армии, лейтенант Антонио Лопез. Потерял ногу, подорвавшись на мине на обочине дороги недалеко от Мосула. Участие в этом ультрамарафоне было в списке дел, которые Тони хотел сделать в жизни. Я делаю это от его имени. Заработанные деньги пойдут его маленькой дочке и на то, чтобы помочь другим раненым ветеранам в адаптации к гражданской жизни.

– Очень щедро с его и с вашей стороны. Но он тоже раненый ветеран. Ему не нужна помощь? – спросил Лавель.

– Ну, это грустная история, – ответила Хэллидей и замолкла на долгое время, глядя в окно машины и яростно моргая. – Так получилось, – наконец сказала она дрожащим голосом, – что Тони свел счеты с жизнью в этом году.

Глава двенадцатая

Среда, 10:35

Теперь, когда я знаю, что скакнула на два года в будущее, я быстро листаю новостные заголовки на рабочем ноутбуке в поисках чего-нибудь, что могло бы подстегнуть мою память. Утренний заголовок привлекает мое внимание.

– Убийца оставил послание кровью своей жертвы на окне спальни.

Когда я нажимаю на заголовок, открывается вся статья.

– Полиция полагает, что преступник написал «ПРОСНИСЬ!» на окне квартиры после того, как убил неизвестного мужчину, – говорится в статье. – Тело мужчины было найдено этим утром в жилом квартале в центре. Полиция Нью-Йорка ведет расследование.

Под статьей находится фотография следователей-криминалистов в синих куртках, поднимающихся в коридор многоквартирного дома. В статье ничего не говорится об убитом. Ни имени. Ни характеристик личности.

Есть предположения, что мужчину могли убить во время ограбления. Статья цитирует жителя дома, который сказал, что только за прошлый месяц в жилом комплексе случилось несколько мелких краж и даже одна квартирная кража со взломом.

Ближе к концу текста указан адрес здания. Я прекращаю читать и открываю свой личный почтовый ящик в надежде, что электронная почта развеет туман, окруживший меня с самого пробуждения на лавочке в парке.

Система не принимает мой пароль. Уведомление о безопасности говорит мне, что «с моего аккаунта была зарегистрирована необычная активность». Для восстановления доступа к почтовому ящику на мой номер телефона был отправлен код. Проблема заключается в том, что у меня нет моего телефона.

Когда я пытаюсь получить доступ к своим социальным сетям, происходит то же самое. После того как три варианта пароля не приняты, мне заблокирован доступ к социальным сетям, а также к почтовому ящику. Меня отрезали от моей электронной жизни.

Телефон в комнате для совещаний внезапно звонит, поражая своей настойчивостью.

– Да?

– Лив, это Ди с ресепшна. У меня для вас звонок. Не вешайте трубку, я переведу его на вас.

После одного гудка звучит мужской голос:

– Лив?

Что-то в этом приглушенном голосе заставляет волосы на затылке встать дыбом.

– Да? – в горле комок. Я едва могу говорить громче, чем шепотом.

– Куда ты его положила?

– Положила что?

– Нож, – шипит он. – Что ты сделала с чертовым ножом, Лив? Ты взяла долбаный нож, когда я был в ванной, и просто ушла с ним.

– Я не знаю, о чем вы. Вы, должно быть, ошиблись номером, – я борюсь с желанием повесить трубку. Я чувствую себя обязанной узнать больше.

– Не говори мне, что заснула и снова все забыла, – говорит голос.

Он пугает меня точностью своего замечания.

– Откуда вы знаете, что я просыпаюсь без памяти?

– Потому что ты теряешь свою долбаную память всякий раз, когда засыпаешь. Слушай, вот что я хочу, чтобы ты сделала…

Дверь шумно распахивается. Я накрываю телефонную трубку рукой, когда Джоузи просовывает голову в дверной проем.

– Плановое заседание по поводу весеннего выпуска вот-вот начнется, – сообщает она. – Нам бы хотелось, чтобы вы присоединились. Как почетный гость. Все ждут вас.

– Хорошо. Эм, конечно. Это было бы замечательно. Я подойду, как только закончу с этим звонком, – отвечаю я.

– Конечно, – говорит все еще парящая над полом голова Джоузи.

Я прижимаю телефон к груди, пока Джоузи не уходит.

– Кто вы? – шепчу я в трубку, когда она закрывает за собой дверь.

На линии никого. Я слышу только гудки, означающие, что линия занята.

Я со щелчком кладу трубку. Тошнотворный ужас скользит по телу. Происходит что-то ужасное, и у меня нет ни малейшего представления, что.

Глава тринадцатая

Двумя годами ранее

Мы битый час ходим вокруг мудбордов и образцов цветов, обсуждая планы на декабрьский выпуск «Культуры». До декабря почти шесть месяцев, но рождественский выпуск – это всегда крупное событие, что означает месяцы дополнительной подготовки, страницы специальных материалов и развороты с глянцевой рекламой.

После того как мы высказали свои мнения по поводу цветов и дизайна обложки, Фрэнк, наш редактор, поручает нам статьи, которые нужно написать вдобавок к нашей обычной норме. Мне достается тема еды. По понятным причинам еда – это всегда важная тема декабрьского выпуска. Не менее важны и авторские статьи, подводящие итоги года.

– Мне всегда нравится, когда в наших статьях в конце года есть свежий взгляд, – напоминает всем Фрэнк. Наоми, которой приятно считать себя нашим штатным колумнистом рубрики про искусство, не скрывает своей ярости, когда Фрэнк поручает мне написать про культурную жизнь города.

В любом случае я никогда не нравилась Наоми. Уж точно не после того, как пожаловалась на Джорджа, фотографа, с которым она встречалась, когда тот положил руку на мое бедро и сделал мне непристойное предложение по пути на музыкальный фестиваль, который мы должны были освещать. В итоге он был уволен после того, как выяснилось, что это был его излюбленный подкат к молодым репортершам. С тех пор Наоми довольно сильно ненавидела мою скромную персону.

По окончании летучки Фрэнк подпрыгивает с места и торопливо уходит в свой кабинет, чтобы ему не пришлось выслушивать жалобы по поводу его назначений. Я иду за ним.

– Фрэнк, в штате есть журналисты, куда более осведомленные о мире искусства, – на ум мне приходит Наоми, которая изучала искусствоведение и относится к любому, кто пишет об искусстве в «Культуре», как к человеку, который не просто наступает ей на пальцы, а бьет по ним молотком.

– Это именно то, что я хочу, чтобы ты сделала, Лив, – говорит он. Мы проходим мимо стены обрамленных исторических обложек журнала «Культура» и заходим в его кабинет.

– В прошлый раз, когда я написала обзор на выставку Мило Зи, он засудил и меня, и журнал. Ты точно хочешь снова так рисковать?

– Это все было на публику. Он отозвал иск, – безапелляционно заявляет он. – Твоя статья попала этому засранцу прямо куда надо. Она прожарила его. Остальные СМИ словно с цепи сорвались после того, как вышел выпуск.

Фрэнк умолчал о том, что шумиха в СМИ привела к тому, что Зи обвинили в избиении своей девушки и в конечном счете «отменили».

– Это был всего лишь обзор. Я не намеревалась разрушать его карьеру.

– Тут нет причин чувствовать себя виноватой, Лив. Ты делала свою работу: написала жестокую правду о его художественной выставке. Мне понравилась рецензия, понравилась она и нашим читателям. Вот почему тебя повысили.

Он достает прошлогодний ноябрьский выпуск с полки позади своего стола и читает мою статью безэмоциональным голосом:

«Уж точно не пай-мальчик. Мило Зи описывает себя как непримиримого художника-бунтаря и основателя собственной школы нигилистского искусства миллениалов. Зи практически получил статус гуру среди своей более чем миллионной аудитории в инстаграме, которая называет его не иначе как #ВеЗикий.

Выставка Зи «Сумма нас» демонстрирует огромные полотна, написанные краской, сделанной из жидкостей его собственного тела. Зи говорит, что резал запястья, чтобы получить кровь для самого большого полотна, названного «Желаниесмерти2». Он заявляет, что практически умер, когда писал эту удивительно непримечательную картину.

Выставка в Нью-Йорке включает новые работы, написанные Зи после оглушительного успеха в Лондоне. Среди них #ВеЗикий выставляет свои настоящие испражнения – внутри прозрачного куба из эпоксидной смолы, свисающего с потолка галереи, – а также винный бокал, наполненный плевками Зи и помещенный в рамку на стене.

Пресс-агент Зи описывает его работу как «просветляющий взгляд на состояние человека. Она напоминает нам, что мы не являемся суммой наших частей, но лишь частями своей суммы».

Я не эксперт в постмодернистском абстрактном искусстве, но вынуждена признать, что нахожу соскабливание плесени с плиточных швов в моей ванной при помощи старой зубной щетки куда более просветляющим, чем работы Зи, и куда более удачным заявлением о состоянии человека».

Фрэнк бросает журнал на стол.

– Вот почему я хочу, чтобы ты написала для рождественского выпуска. Этот тон. Этот сарказм.

– Фрэнк, я не была саркастичной. Я была искренней, – говорю я без всякого выражения на лице.

– Ты разорвала его в клочья так, как никогда не смогла бы сделать Наоми. Она чересчур восторженно пишет о художниках, с которыми пытается наладить связь. Так, выметайся, Лив. Мне нужно готовиться к совещанию по поводу бюджета.

Перед тем как вернуться за свой стол, я останавливаюсь у кабинета нашего редактора колонки мод, Сони, и спрашиваю, что она думает по поводу коллекции сумочек Эмили. Я даю ей образцы, которые вручила мне Эмили, а также ссылку на ее страничку в инстаграме, чтобы посмотреть другие ее работы.

– В лучшем случае они выглядят как дешевая и безвкусная подделка. В худшем, ну, позволь мне предположить, что она найдет новое увлечение. Я не представляю, как она сможет построить серьезную карьеру, если все ее работы – это копирка культовых дизайнов.

Она передает мне обратно сумочку и кошелек, полученные мой от Эмили, держа их кончиками пальцев, будто они заражены.

От ее прямоты у меня почти что камень с души сваливается. Я могу честно сказать Марко, что сделала все возможное, чтобы о коллекции Эмили написали в журнале. Надеюсь, в случае, если это вызовет у Дина бурю эмоций, они не будут направлены прямо на Марко. Вспоминая его поведение в ресторане, я нисколько не сомневаюсь, что он более чем способен на мелочные акты мести.

Когда я возвращаюсь к своему столу после позднего обеда, то вижу, что на клавиатуру наклеена бумажка. На ней написано: «Кевин просил тебя перезвонить». На ней также его номер телефона.

Кевин – это официант из ресторана, куда я ходила с Марко, Дином и Эмили. Это был его третий звонок.

Я ответила на его первое сообщение, думая, что оставила что-то в ресторане. Конечно, я ничего не оставляла. Он сказал, что звонит, чтобы поблагодарить за доброту и за то, что я вернулась, чтобы отдать чаевые. Несмотря на то, что он был необычайно вежливым, этот звонок напугал меня. Как и его следующий звонок, на который я не ответила.

Я комкаю записку и бросаю ее в урну. Сообщения от Кевина начинают меня пугать.

Глава четырнадцатая

Среда, 11:02

Волосы детектива Дарси Хэллидей были влажными после быстрого душа, который она приняла в женской раздевалке участка. Она переоделась в синий костюм и бирюзовую рубашку, которые хранила в шкафчике. Ее значок детектива был прикреплен к поясу, а служебное оружие лежало в кобуре на левом бедре. Наручники свисали сзади брюк.

Она шагнула назад и осмотрела фотографию надписи «ПРОСНИСЬ!» с места преступления, которую распечатала и прикрепила скотчем на окно у своего стола.

Лавель отошел от своего рабочего места, чтобы взглянуть.

– Что думаете? – спросил он.

– Была ли надпись предназначена жертве? – спросила Хэллидей. – Сожаление о том, что его убили? Или она была написана для кого-то другого? И зачем писать на окне, а потом опускать шторы? Почему не держать их открытыми? Или не написать на стене рядом с телом?

– Потому что надпись не предназначалась жертве, – сказал Лавель, соглашаясь с ходом ее мыслей.

– Именно. Вот почему убийца сделал надпись задом наперед – чтобы быть уверенным в том, что она хорошо читается с улицы. Убийца делал заявление во внешний мир, а не жертве.

Стеклянная дверь за ними громко открылась. Оба повернулись и увидели детективов Роско и Трэна из Центрального отдела по расследованию ограблений, идущих к ним через ряды столов.

– Похоже, прибыла кавалерия, – поприветствовал Лавель двух детективов, протягивая им руку.

Они расчистили два стола рядом с местом Хэллидей у окна, где оба детектива, временно переведенные в убойный отдел, будут помогать им с расследованием. Они переведены на пару недель. Срок может быть меньше или больше, в зависимости от того, как скоро наметится прорыв в деле.

Мобильник Хэллидей зазвонил как раз тогда, когда Лавель подвел детективов к ней для знакомства. Она быстро пожала им руки, а затем ответила на звонок.

– Хэллидей, – произнесла она, отойдя к окну, на которое прикрепила фото.

Звонил Оуэн Джеффрис, старый армейский друг, которого взяли в ЦРУ после окончания его последнего контракта.

– Так ты получил мое голосовое сообщение, – сказала она.

– Конечно. Что стряслось?

Кратко обрисовывая Джеффрису убийство, Хэллидей переслала ему фотографию жуткой надписи на окне.

– Есть идеи? – спросила она.

– Она демонстрирует преднамеренность, – заметил он, когда получил фото.

– Почему ты так думаешь?

– Необычно, что надпись находится в таком месте, чтобы ее можно было легко прочитать снаружи. Зеркально отображено не только слово, но и формы букв. Я считаю, что такая сложная надпись, сделанная без ошибок, особенно в очень напряженной ситуации, как, например, после совершения убийства, требовала бы холодного рассудка и планирования.

– Планирования какого рода? – спросила Хэллидей.

– Достаточно просто попрактиковаться писать задом наперед на бумажке перед убийством. Или даже на тыльной стороне ладони. В таком случае убийца может копировать надпись буква за буквой, чтобы избежать ошибок. На присланном тобой фото нет ошибок или неточностей в передаче перевернутой надписи. Отсюда можно предположить, что все было запланировано заранее.

Капитан вызвал всю следственную группу к себе в кабинет. Хэллидей прикрыла трубку и попросила Лавеля начинать без нее. По его лицу можно было предположить, что это не самая умная ее идея – опоздать на свой инструктаж.

Она взяла записную книжку, лежащую на другом краю стола, и написала: «Разговариваю со старым другом из своего отряда, он сейчас в ЦРУ. Дайте мне пару минут». Он кивнул и направился в кабинет вместе с Роско и Трэном.

Хэллидей спросила Джеффриса, сможет ли он прогнать надпись через аналитическую базу данных ЦРУ, чтобы сравнить подчерк с окна с миллионами других попавших туда.

– Я могу сделать даже лучше. Я могу прогнать ее через разработанный нами алгоритм, который может составить довольно хорошее досье вероятных характеристик того, кто сделал эту надпись.

– Каких характеристик?

– Он может сказать нам с высокой долей вероятности, мужчина это или женщина. Примерный рост написавшего. Левша это или правша. Носитель английского или нет. Оценить возраст написавшего, так как стиль письма, которому учат в школе, изменяется со временем. Такого рода характеристики, – сказал он. – Обычно нужно оставлять заявку на такую процедуру, но так как мы старые друзья, я могу проскочить этот этап и прогнать надпись для тебя сегодня.

– Я надеялась, что ты это скажешь, – ответила она.

– Убедись, что криминалисты вырезали стекло и отсканировали его, – проинструктировал Джеффрис. – Так результат будет точнее, чем если мы возьмем фото или станем использовать контуры надписи.

Скрип колес портативной доски, которую Хэллидей втащила в кабинет капитана Кена Кларка, тут же прервал разговор.

Капитан сидел на крае стола и слушал, как Джек Лавель кратко рассказывал о деле. Лавель прислонился спиной к шкафу для документов, скрестив руки на груди. Роско и Трэн сидели на диване перед большим внутренним окном, из которого открывался вид на ряды заваленных бумагами столов. Детектив Трэн встал, чтобы уступить место Хэллидей, но она жестом показала, чтобы он оставался на месте.

– Наш судмедэксперт полагает, что жертва была убита единичным колющим ударом, – сказал Лавель. – Смерть была мгновенной или почти мгновенной. Никаких лишних ран. На месте преступления все было опрятно и в порядке. Никаких следов борьбы. Судя по уликам, возможно, там была женщина.

– Почему женщина? – перебил капитан.

Лавель посмотрел на Хэллидей, наклоном головы предложив ответить на вопрос.

– Мы нашли длинный черный волос, предположительно женский, на подушке возле тела жертвы, – объяснила Хэллидей. – Вчера утром соседка видела женщину с длинными темными волосами, выходящую из лифта вместе с мужчиной. Мы считаем, что этот мужчина мог быть жертвой.

Хэллидей пустила по рукам пачки распечатанных фотографий с места преступления, которые она сделала на свой телефон. Среди них были фото окровавленных стоп жертвы и надписи, сделанной кровью на окне спальни.

– «ПРОСНИСЬ!» – вслух прочитал капитан. – Это политическое заявление?

– Мы пока не знаем, – сказала Хэллидей.

– Думаю, это заказное убийство, – сказал Роско. – Как часто нам попадается жертва только с одной колотой раной? Я скажу, как часто. Никогда. Ран всегда несколько. Иногда десятки или больше. Не думаю, что порезы на ступнях считаются.

– Не считаются. Они почти наверняка сделаны после смерти, – отметила Хэллидей. – Насколько нам известно до получения результатов вскрытия, жертва была убита одним ударом ножа в сердце и умерла быстро. Брызг крови почти не было. Вы правы. Очень редко слышно о случаях, когда при убийстве был нанесен один-единственный удар. Обычно бывают раны, нанесенные при самообороне, или избыточное количество ран, или – иногда – раны, нанесенные в нерешительности.

– Именно, – согласился Роско. – Мало кто может убить человека одним ударом ножа. Только если есть навыки. Бывшие спецназовцы. Как только мы идентифицируем жертву, нам нужно посмотреть, не была ли она связана с организованной преступностью. Нам стоит обратить внимание на русских. Русская мафия набирает бывших спецназовцев. Эти парни определенно любят орудовать ножами.

– Ножи и яды, – сказал капитан. – И то и другое, видимо, сыграло свою роль в этом деле, – он постучал пальцем по фото винной бутылки, в которую, по словам Лавеля, могли подмешать седативный препарат. – Мы знаем, какой вид ножа был использован?

– Преступник забрал орудие убийства с собой, – ответил Лавель.

– Ну, а я что говорил! – добавил Роско. – Преступник настолько привязан к своему клинку, что не мог заставить себя бросить его. Это подкрепляет мою теорию о том, что это был наемный убийца.

– Это была не бандитская разборка, – тон Хэллидей был таким настойчивым, что все замолчали.

– Откуда вы знаете? – спросил капитан.

– Если бы это была бандитская разборка, то убийца использовал бы огнестрельное оружие. Две пули в голову – это куда быстрее и точнее, чем ножом.

Теперь, когда у нее было внимание ее коллег, Хэллидей сменила тон на отстраненный. Она знала по опыту, что нельзя показывать, что ты эмоционально вложился в свою теорию. Это был признак копа с шорами на глазах, а коп с шорами на глазах – дрянной следователь. Она не была зашоренной. Просто так случилось, что у нее было больше информации, чем у них.

– Даже у наемного убийцы есть предпочтения, – заметил Лавель.

– Наемные убийцы делают свое дело и уходят. Они не увлекаются арт-проектами, – сказала Хэллидей. Для усиления своей позиции она шлепнула фото с надписью «ПРОСНИСЬ!» под магнит на доске.

Лавелю нравилось, как Хэллидей стоит на своем. Он терпеть не мог, когда детективы, особенно молодые, опускали головы перед первыми признаками несогласия и принимали точку зрения группы.

– Надпись на окне могли сделать осознанно. Обманная наводка, – отметил Роско. – Я видел, как наемники обставляли место преступления так, будто это работа серийного убийцы. Фраза кровью на стене. Израненное тело, будто бы порезанное психом, – чтобы пустить всех по ложному следу.

– Я не иду по ложному следу, – Хэллидей была непреклонна.

– Так какова ваша теория? – спросил Лавель.

Он был согласен с Хэллидей, что это не дело рук наемного убийцы. Не было ничего конкретного, что бросилось бы ему в глаза, когда он был на месте преступления. Его суждение основывалось на чистом инстинкте, отточенном почти за два десятка работы в убойном отделе.

– Не буду строить догадки. Слишком рано, чтобы выдвигать теории. Мы даже не знаем личность убитого, – отметила она. Хэллидей не стала бы увлекаться теориями, пока нет свидетелей и работа криминалистов еще не закончена.

Она знала о предвзятости восприятия и том, как озвученные теории заставляют некоторых детективов неосознанно искать улики, подтверждающие их догадку, и игнорировать те свидетельства, которые ее опровергают.

– Давайте сосредоточимся на главных компонентах дела. Отпечатки пальцев, записи с камер видеонаблюдения и опознание жертвы, – подытожил капитан. – Следуйте за доказательствами.

Он встал на ноги, показывая, что инструктаж окончен.

– Держите меня в курсе. Я не хочу узнавать из вечерних новостей то, что должен был сперва узнать здесь, в этом кабинете. Детектив Лавель, останьтесь.

Капитан дождался, пока все вышли из кабинета, и закрыл дверь.

– Джек, что думаешь по поводу Хэллидей? – капитан сел за свой стол.

– У нее хорошие инстинкты и наметанный на детали глаз. Нечасто увидишь такое сочетание, – сказал Лавель.

– Ага, у нее хорошая репутация, – согласился капитан. Попутно он копался в стопке папок на своем столе.

– Ты, похоже, не убежден? – спросил Лавель, заметив папку с именем Хэллидей.

– Говоря между нами, я вынужден рассмотреть изменение статуса Хэллидей: с временной замены Эла на его постоянную замену.

Заметив, как Лавель поднял бровь, капитан добавил:

– Эл подает документы на увольнение. В следующем месяце у нас будет вакансия в штат. Я хочу, чтобы ты обучил Хэллидей. Не хочу, чтобы мне заламывали руки и заставляли брать ее только для того, чтобы соблюсти гендерную квоту.

– Есть причины для сомнений на ее счет? – спросил Лавель.

– Ее военное досье под грифом.

– И?

– Не люблю досье под грифом. Я из-за них нервничаю.

– Готов спорить, что ее досье под грифом потому, что она служила в разведке, – ответил Лавель.

– Откуда ты знаешь, что она работала в военной разведке? – капитан заинтересованно подался вперед.

– Она только что разговаривала с парнем из ее прежнего подразделения. Сейчас он в ЦРУ. Не думаю, что тебе будет о чем беспокоиться, когда дело дойдет до ее досье. Оно под грифом потому, что засекречено.

– Возможно, – пожал плечами капитан. – И все же мне нужно знать, кто присоединяется к моей команде. Так как военные мне ничего не скажут, мне нужно, чтобы ты разузнал. Я не хочу рисковать и нанимать детектива, который окажется пассивным и нужным только для того, чтобы повысить процент женщин-оперативников в отделе.

– Ты просишь меня шпионить за ней? Не в моем стиле. Ты знаешь это.

– Не шпионить, Джек. Я хочу, чтобы ты посмотрел на нее в деле и сказал мне, готов ли ты доверить ей свою жизнь. Этого мне будет вполне достаточно.

Глава пятнадцатая

Среда, 12:01

На обед – сэндвич без корочки, с сыром и влажной люцерной, который я беру с большого блюда, заказанного на производственное совещание. Совсем не хочется есть. Я чувствую себя взвинченной, будто бы в организме не хватает кофеина. Я вставляю капсулу с ароматизированным кофе в кофемашину.

Пока она шумно шипит и плюется, я прислушиваюсь к шепоту за спиной.

– Не удивлена, что она кажется такой… потерянной и смущенной, после всего того, через что она прошла.

Разговор обрывается на полуслове, когда они понимают, что это я стою спиной к ним. Они быстро начинают обсуждать планы на выходные. Очевидно, я должна была поверить, что именно это они все время и обсуждали.

Я иду с кружкой кофе к офисному окну и пью, смотря вниз на улицу и пытаясь понять, что мне делать. Я пыталась позвонить Эми после производственного совещания. Ее телефон был выключен – обычно это означает, что она на работе. Телефон Марко тоже выключен. Я думаю, что мне стоит уйти из офиса и пойти в полицейский участок, чтобы попросить там помощи, но я не доверяю полиции и боюсь того, что могу узнать.

За спиной раздается громкий шум, и я резко поворачиваюсь. Кто-то включил у телевизора звук, чтобы послушать дневные новости, не подозревая, что громкость была выкручена на максимум.

Иллюстрируя слова ведущей, на экране появляется видеозапись территории, прилегающей к многоквартирному дому, в котором, по словам диктора, произошло убийство. Я узнаю здание из статьи, которую читала до этого.

На экране возникает багряная надпись на окне квартиры. Камера фокусируется на слове «ПРОСНИСЬ!», и я подавляю внезапное желание посмотреть на запястье, где синей шариковой ручкой написано то же самое.

– В ходе расследования жестокого убийства пока неопознанного мужчины полиция попытается определить, что означает эта надпись и почему убийца ее оставил, – говорит ведущая.

Свежие видео мелькают на экране. Теперь крупным планом показывают двух детективов, быстро спускающихся по лестнице на улицу. Первый – привлекательная женщина с каштановыми волосами до плеч и в синей полицейской куртке. Второй детектив – мужчина с коротко стриженными темно-каштановыми волосами, щетиной и чернильно-синими глазами. Уходя, они оба не обращают внимания на репортеров, сующих микрофоны в их направлении и выкрикивающих вопросы об убийстве.

На следующем кадре видео в фургон заталкивают носилки с черным пакетом для тел.

– Полиция не разглашает имя жертвы и не сообщает, есть ли у них на этот момент подозреваемые, – докладывает телеведущая.

Она называет убийцу «Бессонным Киллером». Почти моментально внизу экрана появляется надпись, гласящая то же самое. Теперь в эфире репортер, находящийся на месте событий и стоящий около полицейской ленты.

– Неудивительно, что жители дома боятся, что могут оказаться следующими, – говорит репортер. – Хорошая новость – им не нужно беспокоиться слишком долго. Источник из полиции сказал, что улики, найденные на месте преступления, могут помочь опознать личность убийцы в течение нескольких часов.

Ведущая переходит к следующему сюжету. Я отворачиваюсь и случайно натыкаюсь на молодую женщину с кружкой кофе в руках. Он проливается мне на одежду.

– Мне та-а-а-к жаль, – говорит она, замерев от ужаса. – Это полностью моя вина. Я смотрела телевизор вместо того, чтобы смотреть, куда иду.

– Виноваты не только вы. Я тоже не смотрела, куда иду, – заверяю я ее, вытирая салфеткой мокрую одежду, чтобы избавиться от пятен. Вещи испорчены.

– Пятна от кофе – это прямо беда, – выкрикивает Клодин, стилист журнала, которая только что закончила обедать. – Пойдемте, Лив. Найдем вам в гардеробной какую-нибудь замену.

Гардеробная – это то место, где журнал хранит всю одежду и аксессуары, которые мы используем для фотосессий. Большинство нарядов бренды подарили журналу в надежде получить место в номере.

Я следую за Клодин в большую прямоугольную комнату с огромными окнами. В середине стоит здоровенный стол, на котором лежат отрезы ткани и образцы цвета. Вокруг него вдоль стен стоят длинные хромированные стойки с одеждой. Мудборды цветовых палитр, которые представляли на совещании ранее, стоят у окна.

Клодин с шумом двигает вешалки по стойке и достает пару штанов и кофт, предлагая мне выбрать наряд. Я отдаю предпочтение темным джинсам в обтяжку и свободному синему свитеру из кашемира.

Примерочная представляет собой небольшую кабинку с черной занавеской. Внутри нее стул и зеркало в полный рост. Я стягиваю с себя испачканную кофе одежду и бросаю ее на пол.

Я уже готова надеть принесенную Клодин одежду, когда взгляд падает на отражение моего полуобнаженного тела в зеркале. Мои предплечья покрыты надписями, сделанными шариковой ручкой и доходящими до локтей. Надписей так много, будто у меня набиты рукава. Некоторые из посланий смыты и нечитаемы. Другие – это неразборчивая бессмыслица, которая кажется мне параноидальной и бредовой. «НЕ ДОВЕРЯЙ НИКОМУ» и «НЕ ОТВЕЧАЙ НА ТЕЛЕФОН» – самые разборчивые из них.

Клодин протягивает руку в примерочную, чтобы повесить еще одну вещь на крючок на стене.

– Она замечательно будет сочетаться с тем нарядом. Как там у вас дела?

– Хорошо, – безэмоционально отвечаю я, уставившись на себя в зеркало.

Мой взгляд скользит вниз по лифчику и ребрам к верхней части живота. Он резко останавливается на чем-то, что я принимаю за размазанную по зеркалу губную помаду. Я подаюсь вперед, чтобы стереть красное пятно. Оно остается. И тогда я понимаю, что красное пятно – не на зеркале, а на моей коже, прямо под ребрами.

Я смотрю вниз и с любопытством ощупываю отметину пальцами. Это не отметина. Это уродливый сморщившийся кусок красной рубцовой ткани, который я никогда не видела.

Глава шестнадцатая

Среда, 12:08

Когда детектив Дарси Хэллидей вернулась после собрания у капитана, она увидела на своем столе конверт с мягкой подложкой. Внутри лежал черный жесткий диск, который доставили из компании, обслуживающей камеры видеонаблюдения в многоквартирном доме, где произошло убийство.

Хэллидей подключила жесткий диск к компьютеру. На нем были десятки файлов. В каждом файле – запись с одной из камер. Здание оборудовано камерами видеонаблюдения на каждом этаже, а также в лифтах, у входов и выходов.

Хэллидей нажала на файл с записью с камеры на этаже, где было совершено убийство. Камера была установлена под таким углом, чтобы показывать коридор, ведущий к лифтам. Видео было цветным, но оттенки были размыты. Хэллидей и не ждала голливудской картинки. Все, что ей было нужно – это четкое изображение лица подозреваемого.

Коронер сказал, что жертва, скорее всего, была убита за шесть-девять часов до того, как он обследовал тело. Это дало Хэллидей примерный временной промежуток, на котором стоит сконцентрироваться.

Хэллидей отматывала запись, пока не нашла кусок, снятый до полуночи. Свет в коридоре был выключен. В темноте ничего не было видно. Хэллидей пролистала «темный» кусок записи. Наконец, в начале третьего ночи, Хэллидей заметила изменение в тусклом свете у входной двери. Подросток, который жил по соседству, сказал ей, что слышал грохот двери примерно в это время.

Она увидела едва заметное движение открывающейся и затем закрывающейся входной двери. Хэллидей еще раз посмотрела видео, замедлив скорость воспроизведения и каждые несколько секунд останавливая картинку. Кто-то скрытно покинул квартиру и вышел на лестничную площадку посреди ночи.

– Думаете, это убийца? – спросил Лавель, смотря на застывший на экране силуэт через плечо Хэллидей.

– Вполне возможно, – Хэллидей пыталась сделать изображение четче. – Лучше сделать не смогу, – раздраженно сказала она. – Нам нужно просмотреть все записи с выходов. Должно быть более четкое изображение этого человека, выходящего из здания. На данный момент у нас только темное расплывчатое пятно.

– Роско и Трэн займутся этим, – заметил Лавель. – Нам скоро нужно будет уехать. Звонили криминалисты. Они готовы показать нам место преступления.

Хэллидей уже почти отсоединила жесткий диск, чтобы отдать его Роско, когда вспомнила кое-что важное.

– Подождите. Я хочу посмотреть, нет ли у нас изображения той пары, которая выходила из лифта вчера утром.

Она быстро нашла необходимую запись – в 10:08 предыдущего утра.

Хэллидей распознала пожилую женщину с короткими волосами, идущую к лифту. Это была соседка, с которой она разговаривала ранее. Дойдя до лифта, соседка нажала на кнопку и стала ждать. Двадцать секунд спустя двери лифта открылись, и из него вышли мужчина с женщиной.

Хэллидей поставила на паузу. Она была уверена, что мужчина был жертвой. Он был приблизительно того же роста и той же комплекции, что и труп, который она нашла в кровати на месте преступления этим утром. У мужчины на видео, как и у жертвы, тоже были рыжеватые волосы и те же отчетливые ямочки, не сходившие с его щек.

Рука мужчины обвивала талию длинноволосой женщины, когда они выходили из лифта, но это не был любовный жест. Выглядело так, будто он придерживает ее. На ней были джинсы и длинный свитер крупной вязки. Хэллидей могла разглядеть лишь завесу волос, скрывающих ее лицо.

Мужчина отпер входную дверь квартиры, и они оба вошли внутрь. Возможно, в последний раз. В течение следующих двадцати четырех часов мужчина был жестоко убит в той же квартире, а женщина исчезла.

Глядя на размытое изображение длинноволосой женщины, Хэллидей не могла не подумать о том, что они нашли главного подозреваемого. Она отмотала видео назад до момента, когда пара выходила из лифта. Она нажала кнопку «Начать воспроизведение», чтобы его пересмотреть.

– Посмотри наверх, – умоляла Хэллидей, но женщина продолжала глядеть себе под ноги.

– Она не посмотрит наверх, – произнес Лавель, недовольный их неудачей. – Как будто она намеренно скрывает свою личность от камер.

Хэллидей сделала скриншот лучшего кадра, который у них был. Большая часть лица женщины была скрыта, но всегда оставался шанс, что кто-то, кто знает ее, все равно ее идентифицирует. Хэллидей распечатала сотню копий, чтобы распространить фото среди полицейских, которые обходили дома поблизости с местом преступления. Судя по снимку, их подозреваемая – худая белая женщина среднего роста, с волосами кофейного цвета, доходящими до пояса.

– Нам может повезти. Возможно, кто-то распознает ее, – сказала Хэллидей Лавелю и достала распечатки из принтера, после чего проследовала за ним вниз к машине.

Глава семнадцатая

Двумя годами ранее

Я еду в метро с работы домой, когда телефон вибрирует в моей сумочке. Это Эми. Она пишет, что отправляется в мини-отпуск, так как перед следующей сменой в больнице у нее свободны три дня: «Ранний подарок ко дню рождения. Плюс мне нужно поработать над загаром!» За сообщением следует вереница из эмоджи «солнышко» и «пляж».

«Ты этого заслуживаешь, милая», – отвечаю я.

Она действительно этого заслуживает. Эми вот-вот закончит интернатуру. Я никогда не видела, чтобы кто-то так усердно работал. На прошлой неделе она отработала шесть ночных смен подряд. В иные дни она на ногах уже в пять утра, чтобы отправиться на утреннюю смену, которая часто плавно перетекает в вечернюю. Ее преданность своим пациентам просто невероятна.

Нас с Эми познакомил на вечеринке общий друг, который знал, что мы обе искали соседа для съема квартиры. Мы тут же нашли общий язык, хоть и из разных миров, у нас разный жизненный опыт. И все же за пять лет жизни под одной крышей, наша связь стала куда крепче, чем у просто соседей или даже у близких друзей. Эми – это сестра, которой у меня никогда не было.

Она единственный человек, которому я когда-либо рассказывала о своем кочевом детстве, в котором я меняла города и школы всякий раз, когда мама встречала нового мужчину. Когда это происходило, мама делала все что угодно, но только не уделяла внимание мне, посвятив себя отношениям. Я уж не говорю о ее кризисах, когда ее браки разваливались, и о том, как она пыталась вызвать у меня чувство вины за то, что именно я была причиной ее сердечных страданий. «Мужчины не хотят женщин с прицепом», – говаривала она мне. Эми все это знает.

Я тоже знаю все ее секреты: как, например, она начала интрижку с Бреттом за месяц до того, как он развелся со своей женой, и о ее мечте всей жизни – поехать в Африку, чтобы работать врачом в гуманитарной организации. Очень немногое мы держим в тайне друг от друга.

Вернувшись домой, я осторожно отпираю входную дверь и толкаю ее. Она со скрипом открывается.

– Тут только я и ты, детка, – говорю я Шоне, которая приветственно трется о мои ноги.

Я насыпаю ей в миску еды и пишу Марко, чтобы предложить ему прийти ко мне и остаться на ночь. Он не отвечает. Я набираю его номер. Звонок сразу перенаправляется на голосовую почту.

Изучив содержимое холодильника, я решаю, что даже хорошо, что Марко не ответил. У нас закончилось все, кроме яиц и сыра. Мне стоит сходить в супермаркет и купить продуктов, но я слишком разбита. Вместо магазина я иду в ванную, где набираю горячую воду и наливаю в нее лавандового масла.

Мне бы хотелось присоединиться к Эми в ее мини-отпуске. Я тоже чувствую себя выгоревшей. Работа была напряженной. Приходилось собачиться с коллегами куда больше, чем обычно. Наоми все еще в ярости, что мне поручили написание итоговой статьи об искусстве. В течение недели все ее общение со мной ограничилось аккуратной критикой на редакторских совещаниях. Это изматывало.

Я соскальзываю в горячую ванну и кладу махровое полотенце на лицо. Вода такая теплая, что я проваливаюсь в сон. Когда я просыпаюсь, вода в ванне уже остывает, а поблизости раздается прерывистый грохочущий шум. Сначала я думаю, что где-то в доме кто-то забивает молотком гвоздь. Я прислушиваюсь к ударам и понимаю, что шум исходит откуда-то из моей квартиры.

Эми нет дома, поэтому это не может быть она. На мгновение я надеюсь, что это Марко получил мое сообщение и приехал принять мое приглашение. Но у Марко нет ключей от квартиры, поэтому это не может быть он. Единственный вариант, который остается – в моей квартире злоумышленник.

Холодный страх скользит внутри меня, словно жидкая ртуть, когда я аккуратно выбираюсь из ванны, стараясь не создавать всплесков воды. Я накидываю атласный халат на мокрое тело, не вытираясь, и прижимаю ухо к двери. Стук возобновляется.

Кто-то определенно в квартире. Я не взяла с собой в ванную телефон, поэтому не могу вызвать помощь. Вместо этого я бесшумно поворачиваю ручку двери вниз, считаю до трех, после чего открываю дверь и мчусь к выходу. На бегу халат развевается позади меня. Несмотря на мокрые руки, я быстро открываю замок. Я выхожу на лестничную площадку. С меня капает вода, и я чувствую себя полной идиоткой.

Внизу открывается уличная дверь. Я неуверенно подхожу к перилам, чтобы посмотреть, кто зашел. Это соседка, которая живет на четвертом этаже. Она не замечает меня, быстро поднимаясь по лестнице и переступая через две ступеньки за раз, ее глаза прикованы к телефону, так как она разговаривает по фейстайму. Дойдя до моего лестничного пролета, она поднимает взгляд и встречается со мной глазами, а потом идет дальше на свой этаж.

Встреча с соседкой заставляет меня почувствовать себя еще глупее. Конечно, нет никакого злоумышленника. Грохот, должно быть, издавали новые жильцы, собирая мебель, как они это уже делали недавно допоздна.

Я возвращаюсь в квартиру и закрываю за собой дверь. Уже внутри я звоню Марко.

– Все в порядке, Лив? – спрашивает он.

Бормотание голосов на фоне и лязг ножей о тарелки говорят мне, что он, должно быть, в ресторане.

– Ты получил мое предложение переночевать у меня? – я иду по коридору к спальне Эми, откуда раздавался грохот. Я чувствую себя храбрее, зная, что на телефоне кто-то, кто может вызвать копов, если что-то пойдет не так.

– Я только что увидел твое сообщение. Я бы хотел подъехать, но я не в городе.

– Где ты?

Половица позади меня скрипит. Я замираю.

– Технологическая конференция. Чикаго. Я вылетаю обратно в пятницу вечером.

– Я не знала, что ты на этой неделе в отъезде, – говорю я, чувствуя себя невероятно одиноко и беззащитно, так как Марко никак не сможет прийти мне на помощь. Я делаю еще шаг вперед.

– Я думал, что говорил об этом, – отвечает он довольно резковато. Марко ненавидит мое любопытство. – Ты звучишь так, будто из-за чего-то расстроена, – смягчается он, улавливая страх в моем голосе. – Ты уверена, что все в порядке, Лив?

– Я просто расстроена, что ты не можешь приехать. Эми нет, и квартира кажется очень… пустой, – отвечаю я, слишком стыдясь говорить ему, что испугалась быть одной в собственном доме.

– За мной должок, – обещает он с хрипотцой в голосе.

– Запишу на твой счет, – запинаясь, говорю я, прежде чем повесить трубку.

Стук возобновляется. Он определенно исходит из комнаты Эми. Я иду к ее спальне, держа телефон как оружие. Дойдя до ее комнаты, я легко пинаю дверь, чтобы она полностью открылась, и включаю свет.

Эми забыла закрыть окно на щеколду. Ветер, должно быть, открыл его, и теперь оно билось о стену.

Я закрываю окно и разворачиваюсь, чтобы осмотреть комнату. В ней есть гардеробная, а в углу у окна стоит стол. Когда Эми училась медицине, стол был всегда завален книгами. Теперь на нем нет ничего, кроме серебристого ноутбука.

На ее кровати лежит маленький чемодан, который она, вероятно, оставила во время сборов. Я полагаю, что она отдала предпочтение чемодану пообъемней, который вместит больше одежды. Эми всегда берет чемодан больше, чем надо. Ей неведомо то, что в недельную поездку можно брать два чемодана. Когда я поворачиваюсь, чтобы выйти из комнаты, то чуть не падаю, споткнувшись о хвост Шоны, торчащий из-под кровати Эми.

– Так вот ты где!

Шона открывает свой здоровый глаз и таращится на меня с презрением, а потом снова засыпает.

Я направляюсь на кухню, чтобы приготовить что-нибудь поесть, ясно понимая, что холодильник может предложить очень ограниченный ассортимент. Помимо яиц и сыра я нахожу банку спаржи в шкафчике. Я готовлю омлет с сыром и спаржей и ем его перед телевизором в гостиной.

Мои веки наливаются тяжестью, и я засыпаю на диване посреди передачи. Я просыпаюсь от грохота. Снова окно Эми. Я не могу взять в толк, как оно смогло открыться, если до этого я плотно его закрыла. Я опять захожу в комнату, включаю свет и закрываю окно. В этот раз я дважды его проверяю, чтобы убедиться, что оно случайно не откроется вновь.

Будильник у постели Эми говорит мне, что время близится к полуночи. Я плетусь в ванную и чищу зубы, а потом открываю дверь в свою спальню.

Я включаю свет и встаю на пороге как вкопанная. Когда я уходила утром на работу, все было прибрано. Сейчас все не так. В моей комнате царит хаос. Кровать измята. Дверцы шкафа и часть ящиков комода приоткрыты. Как будто кто-то копался в моих вещах.

Одна из фоторамок лежит на полу посреди осколков стекла. Это фото нашей с Марко поездки в штат Мэн на выходные. Я поднимаю рамку и разбитое стекло и ставлю на стол у кровати. Грудь спирает от страха, когда я вижу окно. Кто-то нарисовал сердце, проткнутое стрелой, на пыльном оконном стекле.

Я звоню в 9-1-1, хоть мне и не по душе обращаться в полицию. Во мне глубоко сидит недоверие к представителям власти с тех пор, как той ночью, когда меня забирала служба опеки, коп вырвал меня из рук мамы. Это воспоминание меня никогда не покидает. Это ощущение усугубил инцидент, когда в студенческие годы меня жестко задержали и заковали в наручники из-за того, что я случайно оказалась поблизости от студенческих протестов. Копы отпустили меня, когда еще раз посмотрели записи с видеокамер, которые показали, что я в этом не участвовала, но тот опыт только углубил мое недоверие.

Двое полицейских в форме прибывают через двадцать минут. К тому времени я переодеваюсь в спортивные штаны и сижу, сжавшись на кресле в гостиной, делая глубокие вдохи и стараясь взять себя в руки. Полицейские вежливо слушают мой детальный рассказ о том, что произошло.

– То есть вы не заходили в свою спальню, когда пришли домой? – спрашивает грузный коп с тонкими усами, пока его молодой темноволосый напарник проверяет защелки на окнах в кухне и гостиной на предмет отсутствия взлома.

– В последний раз я была в своей спальне этим утром, перед тем как пойти на работу. Все было прибрано. Постель заправлена. Она не выглядела так, как сейчас, – я указываю руками на беспорядок.

Я иду за младшим копом в комнату Эми, где он проверяет окно.

– Похоже, оконную задвижку надо починить. Вот почему она открывается настежь, когда дует ветер, – объясняет он, играя пальцами с щеколдой.

Он говорит мне, что никто не смог бы вскарабкаться по внешней стене нашего дома, чтобы забраться через окно.

– Только если это кот-взломщик. Не знаете, у вашей соседки не пропало ничего ценного?

– Трудно сказать, – мой взгляд приковывается к серебристому ноутбуку Эми. – Ее компьютер все еще тут.

– Вот это испарилось бы за секунду, если бы дом ограбили. И вот это, – он указывает на золотое ожерелье и другие украшения в хрустальной вазе на прикроватном столике Эми.

Он вращает задвижку, чтобы убедиться, что в этот раз окно закрылось как надо, и говорит, чтобы утром я позвала арендодателя его починить.

– Я предлагаю вам пойти спать и завтра поговорить с вашей соседкой. Может, она в шутку нарисовала на окне сердце, – басит мне грузный коп с усами, когда мы возвращаемся в гостиную.

– Я правда думаю, что тут кто-то был, – неуверенно произношу я.

– Нет никаких следов взлома с проникновением. Мы тщательно все обследовали.

– Только то, что нет никаких следов взлома, не означает, что его не было. Можете хотя бы отпечатки снять?

– Мэм, нет никаких признаков преступления. Ничего не было украдено. Коты могут шкодить, если их оставить одних. Они умнее, чем думают люди.

– Моя кошка умная, но даже она не может открывать и закрывать ящики и дверки шкафа. И сердца на окнах она не умеет рисовать.

– Может, это сделала ваша соседка перед тем, как отправиться в отпуск, – предполагает грузный коп, пытаясь остановить меня. – Может, она одолжила какие-то ваши вещи и так спешила, что оставила после себя бардак.

– Эми так не сделала бы. Она знает, что я та еще чистюля. Кто-то другой был тут.

Он нетерпеливо вздыхает.

– Послушайте, мы осмотрели вашу квартиру. Тут не было никого кроме вас, – он открывает входную дверь и движением головы приглашает напарника последовать за ним.

– Кто-то, должно быть, вошел в квартиру и перерыл все в моей спальне. Даже если этот человек ничего не украл, это все еще нарушение закона. Взлом с проникновением. Разве нет? – я раздражена тем, что они не делают буквально ничего, чтобы разобраться в ситуации.

– Это было бы нарушением закона, если бы это произошло, – произносит он, повернувшись ко мне так, что я вижу блеск осуждения в его глазах. – Нет никаких свидетельств, что был взлом. Ничего не пропало. Никакого насильственного вторжения. Есть ли кто-то, кто, по вашему мнению, мог бы вломиться в вашу квартиру, только чтобы вам насолить? Кто-то, кто затаил обиду? Бывший? Сосед?

– Никто из тех, кого я знаю, так бы не поступил!

– А что насчет тех, кого вы не знаете? – встревает младший коп, получая за это раздраженный взгляд от своего напарника.

– Что вы имеете в виду?

– В последнее время вы не подвергались никаким домогательствам, мэм? Анонимные сообщения? Звонки? Угрозы какого-либо рода?

– Вы спрашиваете, не преследует ли меня кто-нибудь?

– Да, именно.

Кевин, официант из «Кафе дель Мар», оставил мне еще три сообщения на работе. Я не стала бы определять это как преследование. Он никогда не делал ничего большего, только оставлял безобидные сообщения. Но мне кажется странным, что официант, с которым у меня была мимолетная беседа, отследил меня в моем офисе и названивает мне.

Я уже почти называю его имя, но затем передумываю. Некоторые люди просто очень плохо считывают социальные сигналы. Кевин мог быть из их числа, поэтому он продолжает названивать мне на работу. К тому же он может оказать сопротивление, если полиция насядет с вопросами по поводу его звонков мне. Все всегда идет наперекосяк, когда в дело вмешивается полиция.

– Никто меня не преследует, – говорю я с большей уверенностью в голосе, чем есть у меня на самом деле.

Глава восемнадцатая

Среда, 12:42

Клодин складывает ладони вместе от восторга и велит мне повернуться, когда я выхожу из примерочной в подобранной ею одежде.

Она наклоняет голову вбок, будто бы не совсем уверенная насчет моего внешнего вида, а затем копается в шкафу и достает асимметричный серебряно-голубой кардиган, такой длинный, что он доходит до верха моих бедер. Он сочетается с моим нарядом: узкие джинсы и кашемировая черная кофта с большим круглым вырезом.

– Все еще чего-то не хватает, – говорит Клодин.

Она исчезает в кладовой и возвращается с ожерельем, сделанным из горного хрусталя различных оттенков синего. Стоя позади меня, она застегивает замочек ожерелья.

– Еще кое-что, и затем можете идти, – обещает она.

Она достает ворох косметических пробников из коробки и подбирает оттенки, которые подойдут к цветовой гамме одежды.

– Это станет вишенкой на торте.

Когда я накладываю макияж, то вижу в зеркальце свое отражение, которое превращается обратно… в меня.

Мне почти удается обмануть себя, что все будто бы вернулось на круги своя, пока я не вспоминаю неровный шрам на своем теле. Как ни стараюсь, я не могу вспомнить, откуда он у меня. Между тем моментом, когда я отвечаю на телефонный звонок за своим столом и когда определенно был безоблачный летний день, и моментом, когда я просыпаюсь на лавочке в парке этим почти зимним морозным утром, зияет провал в памяти. Я говорю себе, что потеря памяти временная, что это последствия недосыпа или реально серьезного джетлага. Ясность вернется очень скоро.

Когда я появляюсь в главном офисе в новой одежде и со свежим макияжем, там уже никого нет. Я чувствую себя обделенной чем-то, когда вижу, как все оживленно переговариваются в стеклянных комнатах для совещаний, рассеянных по офису. Они, вероятно, обсуждают новый выпуск журнала.

Я больше не часть этого места. От этой мысли меня глубоко внутри пронзает ощущение невосполнимой утраты. Мне нравилось работать в «Культуре». Находиться тут, заниматься этой работой – один из самых счастливых периодов. Я не знаю, как я стала посторонней в своей собственной жизни. Я могла бы попросить Джоузи или кого-то еще ввести меня в курс дела, но мне стыдно показать, насколько я растеряна.

Я снова набираю Эми. Она доктор. Она скажет мне, что делать. Я почти слышу ее слегка удивленный голос, говорящий мне проспаться – точно так же, как она делала бесчисленное количество раз, когда у меня была ватная голова из-за похмелья или сильная простуда.

К несчастью, телефон Эми все еще выключен. Я подумываю позвонить ей в больницу, но знаю, что Эми очень не любит, когда ей звонят на работу по личным вопросам. В конце концов я звоню Марко. Подлинное облегчение пробегает по телу, когда на мой звонок отвечают.

– Марко!

– Кто это? – выпаливает мужчина.

– Марко? – мой голос неуверенно срывается.

– Тут нет никакого Марко.

– Но… это телефон Марко?

– Послушайте, дамочка, в миллионный раз говорю: вы ошиблись номером. Сколько еще раз мне нужно повторить вам одно и то же!

Сдавленный щелчок говорит мне, что на том конце повесили трубку. Я снова набираю этот номер. На этот раз я дважды проверяю его, чтобы убедиться, что он верен.

– Дамочка, – говорит мне тот же неприветливый голос, что и раньше. – Я уже сказал вам: вы ошиблись номером.

– Это точно номер Марко, – во мне просыпается истерика.

– Нет, не его. Как я вам и сказал в прошлый раз, когда вы позвонили. И еще раз до этого. И до этого. Вы поняли последовательность.

Я не понимаю. Я уверена, что это телефон Марко.

– Марко меня игнорирует? – спрашиваю я. – Скажите, что звонила Лив. Я его девушка. Мне нужно с ним поговорить. Это срочно.

– Поверьте, дамочка. Вы ошиблись номером. Вам нужно перестать названивать, – перекрикивает он тарахтящий мотор грузовика, а потом вешает трубку.

Этот разговор иссушает меня. Я закрываю лицо руками. Все изменилось до неузнаваемости. Офис. Я. Шрам, думаю я, пока рассеянно тру его через одолженную дизайнерскую одежду.

На экране офисного телевизора снова начинается новостной репортаж и показывают тот кадр, где на окне квартиры написано: «ПРОСНИСЬ!»

На моей коже написано то же самое. Это должно быть больше, чем совпадение. Я поглощена сильным желанием пойти туда. Может, там ко мне вернется память, рассеется смятение, повисшее надо мной, словно туман, мешающий мне видеть, с того момента, как я проснулась на скамейке в парке.

В статье, которую я прочитала ранее, указан адрес здания, где было совершено убийство. Я снова читаю статью. Это недалеко от пересечения Пятьдесят Третьей улицы и улицы Лексингтон.

Когда я выхожу из офиса, администратор спрашивает меня, говорила ли я с мужчиной, чей звонок мне переадресовали. Я вздрагиваю, когда вспоминаю пугающий голос в телефоне, его обвиняющий и одновременно упрашивающий тон.

– Я говорила с ним.

– Он снова звонил. Сказал, что в первый раз звонок сбросили. Я переадресовала его, но вы не взяли трубку.

– Я была на совещании.

– О. Он сказал, что заскочит чуть позже. На самом деле, он попросил передать вам, чтобы вы оставались в офисе, пока он не подъедет. Он сказал, что это важно.

– У меня встреча, и я уже опаздываю, – вру я, вылетая из офиса еще быстрее.

Девять остановок метро и пять минут ходьбы спустя я стою у того многоквартирного здания из новостных сводок.

Машина полиции и фургон криминалистов припаркованы возле полицейского ограждения. Копы в форме стоят на тротуаре у входа. Несколько жителей дома ждут, когда их пустят внутрь. Их очевидно раздражает то, что им приходится стоять в очереди, чтобы попасть домой.

Зеваки толпятся за ограждениями. Я не иду к ним. Я чувствую страх от присутствия такого количества полиции. Я иду в дорогой обувной магазин прямо через дорогу. Я делаю вид, что разглядываю ботинки на оконной витрине, а на самом деле украдкой смотрю на полицию у здания.

– Я могу чем-то помочь? – я практически подпрыгиваю, когда продавщица подходит ко мне сзади.

– Конечно, – говорю я, указывая на ботинки до колена на витрине. – У вас есть такие тридцать седьмого размера?

Она исчезает на складе и возвращается с большой обувной коробкой.

– А что там происходит? – спрашиваю я.

– Кого-то убили в доме напротив, – осторожно шепчет она, хотя в магазине нет других покупателей.

Она поднимает крышку коробки и достает ботинки, нахваливая итальянские кожаные стельки и внутренние швы.

Она замолкает на полуслове, когда в магазин заходит полицейский.

– Почему бы вам не померить эти ботинки и самой не убедиться в их комфорте, – предлагает она, а после убегает к полицейскому, чтобы отвести его в угол у кассы.

Надевая ботинки, я внимательно слушаю, о чем они там шепчутся. Он говорит ей, что полиция собирает записи с видеокамер магазинов на этой улице.

– Мы думаем, что убийца мог попасть на камеру, когда покидал место преступления, – говорит он. – Мы ходим по всем магазинам этого района, нам нужны записи, сделанные начиная с раннего утра.

Продавщица заметно понижает голос.

– У нас есть камеры, направленные на улицу. Вам нужно поговорить с менеджером, чтобы получить копии. У вас есть какие-то догадки, кто это мог быть? – спрашивает она. – Я имею в виду убийцу.

– С жертвой видели женщину с длинными темными волосами до пояса. В последние дни вы не замечали поблизости никого, подходящего под описание? – спрашивает полицейский.

– Насколько я помню – нет, – отвечает она.

Я смущенно дотрагиваюсь до своих коротких волос, по телу проползает паника. Мои волосы были длинными, когда этим утром я проснулась в парке, в точности такими, какими их описал коп. Слово «ПРОСНИСЬ!» написано на моем запястье. Это больше, чем совпадение. У меня ужасное чувство, что я связана с этим преступлением.

Я прохожу по магазину в ботинках, создавая убедительное, надеюсь, впечатление, что я раздумываю, брать их или нет. Как только полицейский уходит, я снимаю ботинки и надеваю обратно свои.

– Ну разве эти ботинки не потрясающие? – спрашивает продавщица.

– Они милые, но у меня очень широкая стопа, и мне в них не совсем комфортно. Я подойду, чтобы померить другие, когда у меня будет больше времени, – говорю я прежде, чем торопливо выйти из магазина.

Я медленно иду прямо к скоплению людей, вытягивающих шеи, чтобы посмотреть на здание через дорогу.

– Кто-то там сегодня погиб. Закололи его, – мужчина в джинсах и ветровке цвета хаки указывает на окно шестого этажа. – Убийца написал что-то на окне. Видите?

Я, прищурившись, смотрю вверх. Я не вижу надпись с этого расстояния.

– Я слышал в новостях, что надпись сделана кровью самой жертвы. Вот почему я пришел сюда. Хочу сам это увидеть, – говорит кто-то в толпе, поднимая над головой айфон и пытаясь приблизить изображение нужного окна в камере.

– Как думаете, что это значит? – говорит женщина, не спрашивая кого-то конкретного.

– Убийца посылает нам сообщение, – отвечает мужчина.

– Это предупреждение, – заявляет еще кто-то истерично высоким голосом. – Мы должны проснуться и раскаяться в собственных грехах, пока не поздно.

Глава девятнадцатая

Среда, 12:24

Место преступления изменилось к тому времени, когда Дарси Хэллидей и Джек Лавель вписали свои имена в журнал и проскочили под желтой полицейской лентой, натянутой у входа в квартиру.

Стоя на коленях на полу гостиной, криминалист аккуратно снимал отпечатки пальцев с подлокотника кожаного дивана. Другой специалист в поисках отпечатков дотошно смахивал кисточкой черную пыль с дверцы холодильника из нержавеющей стали.

По спальне были разбросаны пронумерованные карточки, показывающие, где были найдены улики. С матраса все сняли. Простыни были упакованы в мешки как улики. На матрасе виднелись пятна крови.

В углу детектив Джеймс Боуэн рисовал план спальни с точными размерами. Лоб, испещренный морщинами, и окладистая коричневая с сединой борода делали Боуэна похожим на медведя.

– Скажи мне, что вы нашли что-нибудь, что могло бы помочь нам опознать жертву. Билетик из прачечной? Мобильник? А лучше – его пропавший кошелек? – сказала Хэллидей.

Она тесно сотрудничала с Боуэном, когда после получения значка детектива работала в отделе криминалистики. Когда дело доходило до обработки места преступления, не было никого более щепетильного, чем он.

– Мы прочесали и перевернули все в квартире. Никаких документов, никаких кошельков или кредитных карт или чего-то еще, что могло бы позволить быстро опознать убитого или женщину, которая была с ним.

– Ты уверен, что это была женщина? – спросил Лавель.

В ответ Боуэн откатил дверь шкафа в ванной, чтобы показать набор женской одежды, аккуратно развешанной на кедровых вешалках. Хэллидей толкнула вешалки по стойке, чтобы взглянуть получше. В основном модные бренды масс-маркета. Она заметила, что от одежды исходил легкий запах плесени.

Запах был настолько слабый, что большинство людей его не заметили бы, но Хэллидей тут же почувствовала. На последнем году учебы в колледже она жила в квартире, которая находилась в подвале, и с тех пор ее нос был очень чувствителен к запаху отсыревшей одежды.

Она протянула Боуэну распечатанный снимок с камеры видеонаблюдения, показывая изображение загадочной женщины с длинными волосами, выходящей из лифта вместе с мужчиной прошлым утром. Дата и время были напечатаны на изображении.

– Мужчина, который, по нашим предположениям, и стал жертвой, вошел прошлым утром в квартиру с этой женщиной, – сказал Лавель.

Боуэн поднял очки, чтобы посмотреть поближе.

– Длинные темные волосы. Она точно похожа на ту девицу, которую мы ищем. Жаль, что лица не видно.

– Она невероятно стесняется камер, – согласилась Хэллидей.

Боуэн покопался в металлической коробке с пакетами улик и достал несколько запечатанных мешочков. В каждом был человеческий волос.

– Исходя из необычайной длины волос, я бы сказал, что, скорее всего, эта женщина с фотографии находилась в спальне вместе с жертвой примерно в тот момент, когда произошло убийство.

– Откуда ты знаешь, что женщина была здесь примерно во время убийства? – спросила Хэллидей.

– Один из длинных волосков был найден на теле жертвы. На нем была кровь, – сказал он. – Я подозреваю, что она склонилась над ним, и тогда упал волос. Я бы сказал, что женщина на фото – ваша главная подозреваемая. К сожалению, ни на одном волосе, что мы собрали, нет корня. Нам не удастся прогнать их по тесту ДНК из-за оторванных корней.

– Вот это действительно жаль, – удрученно сказала Хэллидей.

Детектив Боуэн прошел по спальне, указывая на разные карточки для улик и объясняя, что и где было найдено.

– На карандаше губной помады, которую мы нашли за ножкой кровати, был неполный отпечаток. Мы проверяем помаду на тесте ДНК, – сказал он.

– Думаешь, помада принадлежит нашей подозреваемой? – спросил Лавель.

– Кто знает? Она могла проваляться там не один месяц, – ответил Боуэн.

В ванной Боуэн показал, где именно на раковине, смесителе, выключателях и ручках шкафчика они нашли отпечатки. Они упаковали длинный волос, который Хэллидей видела возле раковины, и нашли такой же волос на полу.

– Пару интересных предметов, найденных в спальне, мы заберем в лабораторию и срочно начнем с ними работать, – сообщил Боуэн.

– Например? – спросила Хэллидей.

– Мы нашли инородное тело на подушке, где лежала голова жертвы, – он показал им маленький пакет для улик, в котором были крошечные гранулы черного вещества.

– Как думаешь, что это? – Хэллидей подняла пакетик на свет, чтобы разглядеть получше.

– Моя догадка – это пятна краски. Черной, – заявил Боуэн.

Он поднял еще ворох пакетиков, в каждом из которых лежал волос.

– Я не думаю, что эти волосы принадлежат жертве или длинноволосой женщине, – сказал Боуэн. – Они короче и отличаются по цвету. На несколько оттенков светлее.

– Ты думаешь, что в квартире мог находиться еще один человек? – спросила Хэллидей.

– Мог, – ответил он. – Также вероятно, что волосы принадлежат кому-то, кто жил тут до этого. Владельцу или другому квартиранту. Нам нужно получить отпечатки пальцев и образцы волос владельца, чтобы сравнить.

– Это невозможно, – заметил Лавель. – Владелец в Гонконге до следующей недели.

– Процесс замедлится.

Совершив обход квартиры, Хэллидей и Лавель спустились вниз, чтобы показать консьержу фотографию длинноволосой женщины.

– Не думаю, что я видел ее прежде, – сказал консьерж, рассмотрев фотографию. – Но руку на отсечение я бы не дал. Люди приходят и уходят. В здании минимум восемь квартир сдаются на сайтах краткосрочной аренды. Ночной консьерж обычно выдает гостям ключи, когда они заселяются в позднее время. Он может помнить их.

– Да, мы уже пытались с ним связаться, – ответил Лавель. – Его телефон выключен.

– Возможно, он еще спит, – предположил консьерж. – Он начинает работать в шесть. Возвращайтесь вечером. Он будет тут, – пообещал он, а после устремился к двери, чтобы помочь женщине, вошедшей с тяжелыми сумками.

Побеседовав с консьержем, Хэллидей и Лавель разделились. Он пошел поговорить с полицейским, отвечавшим за обход окрестностей и поиск орудия убийства, а Хэллидей спустилась в подвал, чтобы осмотреть черные выходы из здания.

Из подвала вели два служебных выхода. Оба открывались в узкий переулок за домом. У первого выхода стояли мусорные баки. Второй черный выход был у основания пожарной лестницы. После работы криминалистов на металлических дверных ручках и выключателях у обоих выходов остались черные отпечатки рук.

Хэллидей толкнула дверь пожарного выхода и шагнула в переулок за зданием. В десяти метрах находилась улица. На улице, сразу на пересечении с переулком, располагался магазин алкоголя. Хэллидей прошла переулок и вошла внутрь.

Пожилой мужчина с поникшими серыми усами, сгорбившись, сидел на стуле за стойкой и работал с книгой заказов, водя по ней синей шариковой ручкой. Он поднял взгляд, когда Хэллидей подошла, показывая ему значок.

– Как я могу вам помочь, детектив?

– У вас есть камеры видеонаблюдения, выходящие на улицу?

– Конечно. Несколько лет назад у нас тут ограбление было. В окно магазина швырнули кирпич, утащили, что смогли, и уехали. После этого мы установили камеры.

Он двинулся в сторону островка маленьких экранчиков за прилавком. Они демонстрировали запись с разных углов – в магазине и на улице. Одна из камер показывала четкий кадр конца переулка, находящегося через дорогу. Это был путь, которым, вероятно, мог уходить убийца.

– Я могу взять копию записей с этой камеры? – попросила Хэллидей.

– Мой сын знает, как это сделать. Я едва ли знаю, как включить компьютер. Он сейчас вышел. Оставьте ваш номер, и я свяжусь с вами, как только он вернется.

Хэллидей оставила визитку и, вернувшись к главному выходу из здания, стала ждать Лавеля. На другой стороне дороги толпились люди, вытягивая шеи, чтобы посмотреть на квартиру, где случилось убийство.

– Что там происходит? – спросила Хэллидей копа, стоящего у здания.

– В новостях показали надпись на окне квартиры. Люди приходят поглазеть, будто это какая-то достопримечательность.

– Какая-то достопримечательность!

Хэллидей перешла через дорогу и присоединилась к толпе, смотрящей на окно. С этого ракурса ей было очевидно, что послание предназначено для внешнего мира.

Стекольщик должен был вот-вот приехать и вырезать целый кусок стекла, чтобы по запросу Оуэна Джеффриса передать надпись на анализ в лабораторию. Взамен вставят новое стекло. В течение дня полицейские ограждения уберут, а вместе с ними исчезнут и зеваки. Хэллидей по опыту знала, что, вероятнее всего, убийство скоро забудется в потоке свежих новостных заголовков.

Ожидая возвращения Лавеля, Хэллидей показывала зевакам листовку с фотографией подозреваемой, выходящей из лифта вместе с жертвой. Большинство пожимали плечами, когда она спрашивала, не узнают ли они кого-нибудь на фото.

– Мэм, вы видели раньше эту женщину? – Хэллидей протянула листовку модно одетой женщине с короткой асимметричной прической, которая вышла из дорогого обувного бутика и присоединилась к толпе.

Женщина взяла листовку и рассмотрела ее. Хэллидей заметила черно-синие надписи на тыльной стороне ее ладоней. Ей показалось странным, что аккуратно одетая женщина пишет на руках, словно школьница.

Прежде чем Хэллидей смогла прочитать что-то из того, что было написано на руках женщины, та смущенно спрятала их и протянула распечатку обратно.

– Я не видела ее раньше, – сказала она. – Простите, я не могу вам помочь.

Она резко повернулась и растворилась в потоке пешеходов.

Глава двадцатая

Среда, 13:30

Мой взгляд смещается от окна квартиры – вниз к женщине-детективу, стоящей передо мной на оживленном тротуаре. Это та полицейская, которую я видела в телевизионных новостях.

Она протягивает мне листовку и спрашивает, узнаю ли я женщину с длинными волосами на фотографии. Я замираю, увидев фотографию. Хотя лицо женщины обращено вниз, ее волосы до пояса бросаются в глаза. Мои волосы были такой же длины до того, как я отстригла их сегодня утром. Одежда этой женщины выглядит очень похожей на ту, которую я выбросила после того, как меня облили кофе в офисе «Культуры».

В голове у меня мелькает жуткая мысль: я та женщина, которую ищет полиция. Я возвращаю листовку детективу и, прежде чем уйти настолько спокойно, насколько это возможно, бормочу что-то о том, что не знаю, кто это.

Отойдя на некоторое расстояние, я закатываю рукав и вглядываюсь в надпись на запястье. То, что слово «ПРОСНИСЬ!» написано на месте преступления и на моем запястье, не означает, что я как-то причастна к произошедшему. Так ведь?

Затем я вспоминаю о мужчине, который звонил в офис ранее. Он спросил, не брала ли я нож. Страх пронзает меня при ужасной мысли о существовании еще одной связующей нити между мной и этим преступлением.

– Лив?

Я вздрагиваю от звука своего имени.

– Лив?

Я начинаю ускоряться, делая вид, что не слышу. Боюсь, это детектив идет за мной. Передо мной зеленый сигнал светофора. Я быстро иду вперед, чтобы успеть перебежать через дорогу до того, как загорится красный.

Слишком поздно. Свет мигает желтым, а затем, прежде чем я успеваю добраться до края тротуара, загорается красный. Я загнана в угол. Я проникаю вглубь толпы людей, стоящих на светофоре, отчаянно пытаясь раствориться в ней.

– Лив. Лив Риз.

В тот момент, когда я собираюсь бегом броситься через улицу на красный, чья-то рука сдавливает мое плечо.

Я неохотно оборачиваюсь. Со смесью шока и облегчения я вижу, что это Дин, инвестор Марко. На нем джинсы и белая футболка. На его грубом лице, кажется, искренняя радость от встречи со мной.

Я не успеваю вымолвить и слова, как он наклоняется, целует меня в обе щеки и затем отстраняется, чтобы полюбоваться мной, все еще держа меня за руки.

– Давно не виделись. Как ты поживаешь?

– Прекрасно. Очень хорошо.

– Это здорово. Я слышал, ты переехала за границу? Лондон, верно? Я полагаю, ты хотела начать с чистого листа.

Его слова звучат в моей голове зловеще. Начать с чистого листа, но зачем?

Прежде чем я успеваю спросить, загорается зеленый свет. Мы переходим вместе, подгоняемые толпой пешеходов позади нас.

– Как насчет пообедать? – предлагает он. – Ты гурман, верно? Черт, я знаю место, которое тебя поразит!

Не дожидаясь моего ответа, Дин поднимает руку, чтобы поймать такси. Когда такси меняет полосу, чтобы подъехать к бордюру, мое сердце замирает при виде надписи, нацарапанной шариковой ручкой сбоку на моей руке.

«НЕ ДОВЕРЯЙ НИКОМУ», – гласит она.

Глава двадцать первая

Двумя годами ранее

Я еду домой в поезде, когда Фрэнк, мой редактор, пишет мне с просьбой посетить предпоказ художественной выставки.

«Сейчас?» – отвечаю я одной рукой, другой держась за поручень. – «У меня есть планы на вечер».

«Ты в деле или нет? Это сенсация. Это же Кью!!»

«Что за Кью???»

Я жалею, что спросила, когда нажимаю на кнопку «Отправить». Себе на заметку: никогда не показывать свою неосведомленность по поводу арт-тусовки, если работаешь в журнале, пишущем о культуре. Фрэнк отправляет мне смайлик с закатанными глазами. Секунду спустя звонит телефон.

– Лив, – сразу говорит Фрэнк. – Кью – это художник-партизан. Он один из самых горячих новичков в области перформанса, – шум на фоне становится громче по мере того, как поезд набирает скорость. – Кью не только проверяет границы на прочность, Кью отодвигает их до нового созвездия. Он как Бэнкси – никто не знает настоящего имени Кью. Кью может быть охранником в художественной галерее или официантом, разносящим подносы с шампанским на открытии. Или Кью может быть кем-то из публики. Никто никогда не узнает.

– Звучит интригующе, – отвечаю я, хотя я вовсе не заинтригована.

– Ты не представляешь себе, как нам повезло, что мы получили это приглашение, и оно было адресовано тебе. Ты пойдешь?

Эми устроила ужин в ее любимом ресторане в честь своего дня рождения, и я не могу опоздать.

– На самом деле у меня правда другие…

– Начистоту, Лив, – голос Фрэнка обрывается. – Если мне придется просить кого-то другого сделать это, то я не обращусь к тебе в следующий раз, когда подобная возможность окажется на моем столе. Мне нужно знать, что мои репортеры бросят что угодно ради хорошей истории.

– Напиши мне детали, и я буду там.

По правде сказать, я себя корю. Никогда не сказала бы этого в офисе, но я еще не бывала на перформансах, от которых мне не хотелось бы блевать. Может, я цинична или, может, видела слишком много в своей жизни, но вещи подобного рода кажутся мне глупыми и эгоистичными.

Кроме того, меня огорчает мысль, что я подведу Эми, не появившись на дне ее рождения. Я определенно не могу бросить Марко. Он идет как мой «плюс один». Будет нечестно по отношению к нему, если я опоздаю, особенно с учетом того, что Эми – в числе наименее любимых им людей. Как говорит Марко, моему парню и моей лучшей подруге вовсе не обязательно нравиться друг другу.

По дороге в галерею я пишу Марко, чтобы сообщить, что мне придется отменить напитки перед ужином, которые мы запланировали: «По пути мне придется заехать по работе на художественную выставку. Встретимся в ресторане».

«Хорошо», – отвечает он. Могу сказать, что он раздражен.

Галерея – это обновленное складское здание из красного кирпича у Манхэттенского моста. Бронзовая табличка при входе гласит, что в начале двадцатого века склад использовали для хранения хлопка. Адрес, который отослал мне Фрэнк, ведет меня ко входу с задней стороны здания.

Обойдя его, я попадаю в узкий проулок и иду вдоль проволочной изгороди, пока не нахожу дверь среди воняющих гниющим мусором баков. Дверь бирюзового цвета, а на ней табличка, гласящая: «КЬЮ: ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ ПОКАЗ. ВХОД ТОЛЬКО ПО ПРИГЛАШЕНИЯМ».

Я удивлена, что такой известный художник проводит закрытый показ в такой ужасной локации. Может, в этом и смысл: Кью – художник-партизан. Вероятно, проход на выставку через баки – это часть «партизанского духа».

Я проглатываю свои опасения, открывая бирюзовую дверь. У входа меня не ожидает специалист по связям с общественностью, вооруженный глянцевыми брошюрами. Полагаю, из-за того, что я опоздала. Гул голосов и звон бокалов внутри галереи говорят мне, что художественное представление в самом разгаре.

Пройдя по отполированному бетонному полу, я дохожу до двери, где висит надпись: «ВХОД ЗДЕСЬ». Дверь ведет меня в темную комнату. Крошечная гирлянда на полу обозначает путь в темноте. Я могу разглядеть лишь стену из шкафчиков и другую табличку: «УСЛОВИЯ ВХОДА: ВСЕ СУМКИ, МОБИЛЬНЫЕ ТЕЛЕФОНЫ И ПРОЧИЕ ВЕЩИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ОСТАВЛЕНЫ В ШКАФЧИКЕ».

Это неудобно, так как невозможно делать заметки или записывать интервью без телефона, но я играю по правилам. Я закрываю свою сумочку в шкафчике и надеваю ключ, закрепленный на разноцветном резиновом браслете, на запястье, когда выхожу отсюда. Я буду делать заметки у себя в голове и записывать их после того, как выйду.

Фоновые звуки голосов и струнного квартета, играющего «Времена года» Вивальди, становятся громче, когда я прохожу мимо шкафчиков к полуоткрытой двери. Сквозь щель мне в глаза бросается ярко-красный холст на стене.

Кто-то постукивает ножом по винному бокалу, чтобы привлечь внимание собравшихся. Затем следует объявление от ведущего, который просит всех собраться для выступлений. Я врываюсь в галерею через открытую дверь, так как не хочу их пропустить. Уже внутри я замираю на полушаге. Красный холст ненастоящий. Это проекция на белой стене. Все остальные стены пусты. На стенах нет ни одной художественной работы. Ни картин. Ни людей. Ни официантов, ходящих по залу с подносами бокалов, наполненных красным и белым вином. Ни ведущего.

Дверь за мной захлопывается. Фоновые звуки галереи продолжают звучать с другой ее стороны. Я чувствую себя сбитой с толку, в западне, как будто я повернула не туда в лабиринте. Я пытаюсь понять, как мне попасть на художественную выставку, когда вдруг выключается свет.

Я стою как вкопанная, слепая и беспомощная в темноте. Я сосредотачиваю все свои чувства на гуле художественной выставки за стеной, пока вдруг этот звук также не пропадает. Его заменяет глухая тишина. Единственные раздающиеся звуки – это мое собственное сердцебиение и учащающееся дыхание.

Мурашки ужаса бегут по телу, когда я понимаю, насколько я беззащитна одна на складе. Включается прожектор. Его луч игриво двигается по полу, будто призывает меня следовать за ним. Я иду за лучом в другую комнату, такую же темную и безмолвную.

Включается другой прожектор и фиксируется на экспонате, окруженном красными бархатными веревками. На деревянном стуле сидит женщина. Вокруг ее торса обмотан потрепанный морской канат. Я не вижу ее лица. На ее голову надет мешок из грубой льняной ткани. Ее щиколотки примотаны к ножкам стула. Ее руки связаны за спиной.

Музейная табличка гласит: «ЖЕНЩИНА НА СТУЛЕ».

Тогда я понимаю, что эта женщина является экспонатом.

Она стонет и извивается, будто пытаясь разорвать путы, удерживающие ее на стуле. Ее изорванная одежда обнажает кружевной бюстгальтер и гладкую бледную плоть.

Искусство перформанса никогда не было мне по вкусу, но я здесь для того, чтобы написать о нем, поэтому я подхожу ближе, чтобы рассмотреть подробности. Чем ближе я подхожу к красному бархатному барьеру, тем громче становится шепот, нараспев повторяющий слова, пока они не превращаются в оглушительное:

– Убей. Убей. Убей.

Когда это песнопение становится громче, женщина издает животный рев. Он звучит так, будто у нее под мешком заклеен рот. Звуки, которые она издает, едва ли можно назвать человеческими. На столе рядом с ней стоит стеклянная коробка. Внутри нож и ножницы. Рядом с коробкой молоток. На столе знак: «НЕ ТРОГАТЬ».

– Убей. Убей. Убей, – продолжается песнопение.

Когда оно достигает апогея, я подхожу к бархатным веревкам, ограждающим «экспонат». Я уже достаточно близко, чтобы заметить на плече женщины татуировку в виде крошечных ярких бабочек.

На абсолютно белых стенах комнаты появляются черно-белые кадры. Они испещрены механическими повреждениями, будто это старая бобина с кинопленкой.

На одной стене кадры, на которых женщина раздевается догола. Она опускается в ванну и полностью погружается под воду. Видны только пузыри различных размеров на поверхности воды, потом исчезают и они, и не остается ничего.

На другом экране молодая женщина выходит из многоквартирного дома. Снято с точки зрения наблюдателя, следящего за женщиной из кустов.

На третьем и самом большом экране женщина идет по пустой парковке поздно вечером. Каждый ее шаг отдается стуком ее каблуков. Тяжелое дыхание на фоне становится все громче и громче, насмехаясь над беспечностью женщины, которая даже не подозревает, что за ней следят. Она нажимает на электронные ключи, чтобы открыть машину. Авто дважды сигналит.

Высокие ноты скрипки оглушительно нарастают, когда камера подбирается все ближе и ближе и масштабирует ее глаза, распахнутые от ужаса, когда она понимает, что находится в опасности. Когда скрипка достигает самой высокой ноты, кадры на всех экранах исчезают за приливом красного цвета.

Прожектор выключается, и комната снова окутывается в кромешную темень. Мое сердце часто бьется, вторя ужасу женщины с видео. Меня переполняет отчаянное желание выбраться отсюда. Едва только я собираюсь повернуться и бежать, в дальнем углу комнаты загорается свет. Кто-то сидит на подсвеченном сзади стуле. Я вижу только человеческий силуэт.

– Для нас честь приветствовать вас сегодня, Лив. Вы можете играть с экспонатом так, как пожелаете, – говорит бесплотный голос мужчины, который, как я полагаю, и есть знаменитый Кью.

– А что насчет знака, запрещающего трогать экспонат? – спрашиваю я.

– Тут как в жизни, – пожимает плечами он. – Некоторые люди подчиняются правилам. Другие – их нарушают. У всех нас есть свободная воля. Вы могли разбить стеклянную коробку и освободить женщину. Это был бы разумный выбор. Или вы могли оставить ее там, как вы и поступили. Другой разумный выбор.

– Она хочет быть свободной?

– Вы задаете неверный вопрос. Вам стоит спросить, хотите ли вы освободить ее. Чувствуете ли вы себя ограниченной правилами, или то, что вы проигнорировали ее трудное положение, было вашим естественным желанием? Вы хотели разбить стеклянную коробку?

– Да.

– Тогда почему не разбили?

– Потому что на знаке написано, что экспонат нельзя трогать.

– Понятно, – повисает молчание. – Тут нет верных или неверных ответов. Вы можете делать все, что захотите. С ней. Со мной. С собой, – говорит он.

– Что я хочу сделать, так это провести с вами интервью, – говорю я, пытаясь вернуть контроль над ситуацией.

– Почему?

– Чтобы лучше понять ваше творчество.

– Мое творчество говорит само за себя.

Прожектор снова загорается.

– Оставьте свою визитку в ящике, где оставили свои вещи, – инструктирует Кью. – Я свяжусь с вами.

Прожектор ведет меня обратно в комнату с ящиками. Я оставляю визитку, как мне сказали, забираю вещи и вылетаю на улицу. Бирюзовая дверь захлопывается позади меня с железным лязгом, который отдается эхом еще долгое время.

Я прислоняюсь к стене переулка у мусорного бака, делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться и чтобы ноги перестали дрожать. Кажется, будто бы вся выставка была придумана с одной-единственной целью – запугать меня.

Глава двадцать вторая

Среда 13:43

Детектив Джек Лавель сомневался, есть ли ему вегетарианский бургер, пока не увидел, как Дарси Хэллидей развернула и надкусила свой.

– Мне то же самое, но с дополнительным острым соусом, – сказал он официантке. – И не кладите помидоры.

– Вы не пожалеете, – пообещала Хэллидей перед тем, как откусить еще кусок. Она стерла соус, стекавший по ее подбородку, салфеткой и зачерпнула пригоршню батата фри.

Хэллидей попросила Лавеля остановиться в непритязательной веганской закусочной по пути в участок, чтобы они могли захватить обед. Она ничего не ела с прошлой ночи, кроме пары крекеров из коробки, которую хранила у себя в ящике стола. На завтрак в самые первые и самые важные часы расследования не было времени.

– Недурно, правда? – осведомилась Хэллидей, когда он откусил в первый раз. Выражение его лица ответило на вопрос куда красноречивей, чем слова.

Они ели быстро, разговаривая о деле в перерывах между тем, как откусить и прожевать.

Одним из самых больных вопросов было то, как им зацепить владельца квартиры. Лавель отслеживал ход его полета через Тихий океан и позвонит ему, как только самолет приземлится в Гонконге.

В машине Лавеля лежал конверт с более чем десятком пакетов с уликами, в каждом из них лежала флешка с записями с видеокамер магазинов и многоквартирных домов. Полицейские, от их лица опрашивающие всех в округе, все еще собирали новые записи. Лавель ожидал, что в конечном счете у них на руках окажутся тысячи отснятых часов.

Просмотрев записи и сведя воедино всю информацию, собранную к тому моменту патрульными, они ближе к вечеру вернутся на место преступления, чтобы опросить жителей, которые были на работе во время их утреннего обхода. Также к тому моменту на месте будет ночной консьерж. У них было к нему много вопросов, учитывая то, что в его смену произошло убийство.

Во время паузы в разговоре Лавель спросил:

– Зачем вы пошли работать в убойный отдел?

– Я буду чувствовать себя неловко, если скажу. Будет звучать сентиментально.

– Рискните, – Лавель прекратил есть в ожидании ответа.

– В детстве, думаю, лет в тринадцать, я была в полицейском лагере. Один из копов, которые наставляли нас, был детективом убойного отдела. Он сказал нам, что у копов в этом отделе куда более важная общественная цель, чем просто засовывать убийц за решетку. «Детективы убойного отдела», – говорил он, – «это те, кто сохраняет в нас цивилизованность. Мы – последняя линия защиты против варваров», – процитировала она и замолкла, чтобы сделать глоток своего напитка. – Думаю, это засело в моей голове.

– Ставлю на то, что вы не ожидали столкнуться со скучной стороной работы.

– Например?

– Например, бумажная работа.

Это была частая головная боль. От них требовалось заносить каждый аспект их расследования в журнал. Не было ничего настолько незначительного, чтобы не занести это в отчет.

– Сказать по правде, бывают дни, когда я просто завалена бумажками, и тогда я задаюсь вопросом, зачем я ушла из армии.

– Как долго вы служили?

– Почти шесть лет.

– Почему поступили на службу? – спросил Лавель.

– Они заплатили за мое обучение в колледже. Я обучалась в Корпусе подготовки офицеров запаса. К тому же я думала, что это неплохой способ получить новый опыт. Ну, знаете. Завести друзей. Побывать в экзотических местах. Я оказалась неправа. В трехмесячном пребывании на военной базе в провинции Гильменд не было ничего экзотического.

– Почему ушли?

Она вздохнула.

– Давайте я просто скажу, что несколько раз летала в командировки, последние пару раз – в Афганистан. Я завела друзей. Некоторые из них умерли. Другие выжили, но потом умерли. Как тот друг, про которого я вам говорила – которому оторвало ногу, и он решил, что ему больше не для чего жить. Даже маленькая дочь не заставила его передумать.

– Похоже, вы пережили непростые времена.

Ее челюсть напряглась.

– В конце моей последней командировки я решила не испытывать удачу, поэтому подала документы. Оказалось, что адаптироваться тяжелее, чем я ожидала. Этого не понять, пока сам через такое не пройдешь.

– Поэтому вы стали копом? – спросил он.

– Не сразу. Были и другие предложения по работе. Ввиду специфики моей службы, – загадочно сказала она.

– ЦРУ? – спросил он.

– Я не могу вдаваться в подробности. Я отклонила эти предложения. Мне хотелось оставаться в США и быть гражданским лицом. Никаких больше приказов, – сказала она.

– Если вы не хотели исполнять приказы, то как очутились на этой работе?

– Гражданская жизнь оказалась труднее, чем я думала. Начинать с нуля. На пустом месте создавать сеть знакомств. Объяснять кадровикам, что я не была обычным соискателем, но имела много других навыков. Свыкаться с мыслью, что большая часть рабочих мест, на которые я претендовала, принесли бы только деньги и ничего более. Никакого чувства служения или общности. Никакого большего блага. Короче говоря, друг предложил вступить в ряды полиции Нью-Йорка. Я сделала это и больше никогда не смотрела назад. Я думаю, мне нравится носить форму.

– Детективы не носят форму!

– Конечно, мы носим. Точно такую же форму, как и все остальные, – она дернула за ворот своей синей куртки. – Поверьте, я бы не надела костюм без необходимости. Бьюсь об заклад, что вы тоже, – она улыбнулась. – Довольно обо мне. Что привело в эту профессию вас, детектив?

– Детектив убойного отдела в третьем поколении, – сказал Лавель. – Мой папа говаривал, что работа в убойном отделе – как малярия. Как только попадет в твою кровь – не отделаешься.

– Мой папа продавал страховку. Спасибо, что это не попало в мою кровь! – Хэллидей скомкала салфетку и выбросила ее в мусорку. Ее телефон зазвонил, когда они встали из-за стола.

– Детектив Хэллидей, – ответила она.

– Дарси, это Грейс из лаборатории. У меня есть предварительные результаты по поводу винной бутылки, которую ты завезла сегодня и сказала, что работа не терпит отлагательств.

Хэллидей пошла за Лавелем к машине.

– Продолжай.

– У нас совпадение отпечатка по четырнадцати пунктам с отпечатком из базы данных ИАСИО[1].

Совпадения по четырнадцати пунктам было достаточно, чтобы представить его как доказательство в суде.

– Отпечаток пальца на бутылке совпал с отпечатком преступника из базы? – спросила Хэллидей с плохо сдерживаемым возбуждением.

– Отпечатки на бутылке не совпали с отпечатком преступника, – сказала Грейс.

– Тогда с чем они совпали?

– Они совпали с отпечатками жертвы преступления.

База данных ФБР содержала все отпечатки, когда-либо занесенные в систему. Многие из них принадлежали преступниками или подозреваемым. Но были также и другие отпечатки, принадлежащие честным гражданам. Среди них были отпечатки или образцы ДНК, взятые в ходе расследования. Всегда необходимо брать отпечатки всех, кто побывал на месте преступления, начиная с тех, кто первым сообщил о случившемся, и заканчивая копами и даже жертвами, – чтобы исключить такие отпечатки из списка улик. Отпечатки почти всегда хранились в системе.

Сев в машину Лавеля, Хэллидей достала записную книжку и ручку.

– Имя?

– Ее зовут Лив Риз. Р-И-З, – произнесла по буквам Грейс. – В файле двухгодичной давности есть ее номер социального страхования и последний известный адрес.

Хэллидей записала данные. Последний известный адрес Лив Риз – Бруклин.

– Грейс, у тебя есть информация о деле, по которому эта женщина, Лив Риз, проходила как жертва? Я полагаю, ее отпечатки были взяты, чтобы команда криминалистов, работавших на месте преступления, их исключила?

– В системе больше нет никакой информации, – сказала лаборант. – Дело вел Джерри Краузе. Поговори с ним. Он знает больше.

Повесив трубку, Хэллидей доложила все Лавелю.

– Вы знаете Джерри Краузе?

– О да. Мы с Джерри давно друг друга знаем, – безрадостный тон Лавеля наводил на мысли, что в хороших отношениях с другим детективом он не был. – Я позвоню ему, когда приедем в участок.

Прибыв на место, Лавель отдал Роско и Трэну флешки, содержащие записи с видеокамер, добавляя их к обширному списку съемок, которые следовало просмотреть.

– Мы больше не нашли других изображений той женщины с длинными волосами. Будто бы исчезла без следа, – сказал Роско.

– Никто не исчезает без следа, – сказал Лавель. – Присмотритесь к входящим и выходящим людям. Ищите людей, на которых надеты бейсболки, шапки или капюшоны толстовок. Даже куртки с высоким воротником. Все, что закрывает волосы. По нашим оценкам, ее рост – сто шестьдесят восемь сантиметров, поэтому обратите пристальное внимание на людей со схожей комплекцией.

Хэллидей открыла свой ноутбук, чтобы найти больше информации о Лив Риз, но прежде, чем она начала поиск, Лавель подал ей знак пойти с ним в допросную. Он хотел, чтобы она была рядом, пока он звонит Джерри Краузе – на случай, если у нее возникнут к нему вопросы.

Допросная была простой комнатой без окон. Она использовалась для разговоров с потенциальными свидетелями и информаторами. Стол в комнате был круглый, а не прямоугольный, чтобы подтолкнуть людей к сотрудничеству.

Посередине стола находился телефон. Лавель подвинул его к краю, чтобы во время разговора с Краузе они оба были рядом с динамиком.

Большой приязни между двумя детективами не было никогда. Лавель был напарником Краузе, когда он только стал детективом. Их совместная служба была милосердно короткой, и с тех пор они почти не пересекались. По прошествии лет жизнь развела их по разным отделам в разных участках.

– Не ожидайте слишком многого, – предупредил Лавель Хэллидей. – Когда я работал с Краузе, у него была паршивая интуиция, и он всегда искал короткие пути. Сомневаюсь, что он сдал бы экзамен на квалификацию детектива, будь она у него сегодня.

Он набрал номер Краузе.

– Краузе, – сухой голос детектива отдавал смесью раздражения и апатии.

– Это Джек Лавель. Рядом со мной стоит моя напарница, Дарси Хэллидей.

– Такое чувство, что я выиграл в тотализатор. Два детектива из убойного отдела по цене одного! Что почем?

– Имя Лив Риз ни о чем тебе не говорит? – поинтересовался Лавель.

Краузе замолчал. Хэллидей чувствовала, что он пытается оценить обстановку, прежде чем ответить.

– А что с ней? – осторожно спросил он.

– Ее имя всплыло в связи с делом, которое ты вел. Мы хотели услышать от тебя детали.

– Народ, у меня совсем нет времени. Дело – старый «глухарь». Я не могу припомнить все обстоятельства. Позвоните в мой прежний участок, и они дадут вам материалы. Они все там. А сейчас прошу меня простить, мне правда нужно…

– Детектив, мы еще не закончили. У меня есть несколько вопросов, – перебила его Хэллидей. – Записи говорят, что Лив Риз была жертвой преступления. У меня мало информации, но…

– Она совсем не была жертвой преступления, – прогремел Краузе. Хэллидей нащупала его болевую точку.

– Что вы имеете в виду? – уточнила она.

– Лив Риз была подозреваемой. Подозреваемой в убийстве.

– Ей предъявили обвинения?

– Окружной прокурор так ничего ей и не предъявил, – признался Краузе.

– Почему? – спросил Лавель.

– Он заявил, что не было достаточного количества улик, – в голосе Краузе звучала осязаемая насмешка.

– Может, потому что она этого не делала? – предположила Хэллидей.

– Детектив Хэллидей, дам вам совет от старшего товарища, который занимается этим явно на порядок дольше, чем вы: отсутствие улик – не оправдание, – сказал Краузе и сделал паузу, чтобы дать этой мысли усвоиться. – Я скажу вам еще кое-что, детектив. Если Лив Риз не делала этого, то мне чертовски ее жаль.

– Почему?

– Потому что тогда это значит, что она – единственный свидетель одного из самых хладнокровных убийств, которые я когда-либо расследовал.

Глава двадцать третья

Среда, 13:45

Дин подталкивает меня рукой за талию, ведя к такси, остановившемуся у тротуара перед нами.

– Тебе понравится. Еда просто потрясающая, – говорит он.

Чем ближе мы подходим к машине, тем больше мое естество противится этому. «НЕ ДОВЕРЯЙ НИКОМУ», – говорит надпись на моей руке. Я не доверяю Дину, но очень хочу поговорить с ним. Он – единственное знакомое лицо, встреченное мною с тех пор, как этим утром я проснулась в парке. Меня разрывает от вопросов, но мне претит мысль идти с ним в машину.

– Если подумать, я вроде как тороплюсь. Мы можем пойти куда-нибудь поблизости? – спрашиваю я. – Тут есть одно место, оно выглядит неплохо, – я в отчаянии указываю на забегаловку в стиле ретро неподалеку.

– Конечно. Если ты так хочешь.

Дин машет таксисту, чтобы тот уезжал, и идет со мной в забегаловку. Оказывается, что это старомодное заведение, где подают обеды и кофе на дешевые столики из огнеупорного пластика. Место шумное и забитое людьми. Официантка указывает нам на стол в эпицентре толкотни из обедающих. Она протягивает нам ламинированное меню и перечисляет блюда дня так быстро, что я едва успеваю уследить за ними, а затем отходит, чтобы принять другой заказ.

Я с головой ухожу в меню, хотя аппетита нет. Безудержная нервная энергия пробегает по моему телу с тех пор, как детектив показала мне листовку с фотографией длинноволосой женщины. Я начинаю верить, что та женщина может быть мной.

– Что я могу вам принести? – морщинистые руки и сутулые плечи официантки позволяют предполагать, что основную часть своей более чем шестидесятилетней жизни она провела, склонившись над столиками и задавая клиентам этот вопрос.

– Я буду лимонад, – говорю я ей.

Дин заказывает «Рубен» на ржаном тосте.

– Принесите на гарнир квашеную капусту и соленые огурцы. Ах да, еще бутылку колы и отдельно стакан льда. Колотого, если есть. Кубики тоже подойдут, если они не слишком большие.

Официантка принимает его заказ с отсутствующим выражением лица.

– Ты очень придирчив к тому, что ешь, – отмечаю я, когда она уходит.

– Я склонен проявлять внимание к деталям. Вот почему я такой успешный предприниматель. Именно малейшие детали играют решающую роль, – говорит он, сверкая отбеленными зубами, контрастирующими с его искусственным загаром и крашеными волосами. Дин постарел с тех пор, как мы обедали с Марко и Эмили, несмотря на его очевидные попытки сдержать течение времени. Начнем с того, что он значительно поправился.

Я помню, как он лишил нашего официанта чаевых, когда мы ужинали в «Кафе дель Мар». Как там его звали? Кевин. Это он начал звонить мне на работу. Несколько дней подряд я приходила в офис и каждый раз вновь находила прилепленную к экрану моего компьютера бумажку: «ЗВОНИЛ КЕВИН. СНОВА».

Такое ощущение, будто это произошло вчера. Я отбрасываю эту мысль. Сейчас я знаю, что это произошло более двух лет назад. Два года, которые я по необъяснимым причинам не могу вспомнить. Вот почему я сижу здесь. Этот обед – мой шанс заставить Дина рассказать мне все, что он знает.

Я пытаюсь завязать диалог, спрашивая о производстве дизайнерских сумок Эмили. Он тут же прерывает этот разговор.

– Мы расстались в прошлом году. Оказывается, что игры в брак не для меня, – говорит он. – Расскажи о себе. Как ты справляешься?

– Хорошо. Хорошо, – говорю я, размышляя над тем, что он выбрал слово «справляешься». Оно кажется мне очень странным, наполненным смыслом, которого я не улавливаю. – А что насчет тебя?

– Я был занят новым бизнесом, – сообщает Дин, превращая разговор в монолог о компании по производству веганского органического овсяного латте, в которую он вложился. – Мы раздали корзины с этим латте знаменитостям. Им нравится, как он вписывается в их экологические ценности. Эй, а ты все еще пишешь о еде в том журнале, в «Культуре»? Я слышал, ты работала на них в Лондоне.

– На самом деле, больше нет, – отвечаю я, вспоминая чувство отчужденности и непричастности, посетившее меня в офисе.

Он явно расстроен и беспокойно бегает глазами по забегаловке, будто бы ища путь отхода. Теперь я понимаю, почему он так хотел пообедать со мной. Он привел меня сюда задобрить, чтобы я написала хвалебную статью о его предприятии по производству овсяного латте.

Дин бросает взгляд на свой золотой «Ролекс» и нетерпеливо постукивает пальцами по столу, с тоской глядя на официантку, почти умоляя ее поторопиться и принести ему еду. Когда тишина становится слишком тяжелой, и он понимает, что ему не остается ничего другого, кроме как в ожидании еды убить время со мной, он спрашивает, что привело меня в этот район.

– Ботинки хочу купить. Мне нужны зимние ботинки, – удивляюсь, как легко я вру. – Я пошла в магазин, где была распродажа итальянских ботинок. Пока я была там, консультант рассказала, что кто-то был убит в здании напротив.

– Так вот почему там везде была полиция! – говорит он. – Мир возвращается к старым недобрым денькам. Ты, вероятно, еще даже не родилась в восьмидесятые, Лив. Поверь, в те дни нельзя было пройти по району и не быть избитым и ограбленным. Не говоря уже про убийство. Убивали тогда постоянно. Ты не можешь представить, насколько безумно…

Он останавливается на полуслове, словно заговоривший без очереди. Затем отламывает кусочек хлебной палочки из хлебной корзины-комплимента на столе и засовывает его в рот, жуя нарочито медленно и уставившись на меня так пристально, что мне становится не по себе.

Официантка ставит высокий стакан свежевыжатого лимонада передо мной и бутылку колы и стакан с колотым льдом перед Дином.

– Ваш заказ будет готов очень скоро, – говорит она ему.

Он поправляет свои приборы до тех пор, пока столовое серебро не разложено с военной точностью. Он передвигает бутылку колы так, чтобы она оказалась точно над кончиком ножа. Он ставит стакан рядом с колой, но так, чтобы они не соприкасались. Солонка идет налево. Перечница – направо. Острый соус перемещается за солонку. Кетчуп сразу позади перца. Он делает все это с предельной концентрацией.

Закончив, он поднимает на меня глаза, будто вспомнив, что я здесь. Его взгляд падает на мои руки, когда я отпиваю лимонад. Я уверена, что он заметил надписи на них.

Я опускаю стакан и кладу руки на колени, чтобы скрыть надписи, но Дин увидел достаточно, и я чувствую, что мне нужно про них сказать.

– Плохая привычка. Моя мама раньше заставляла меня отмывать их с мылом, когда я в детстве так делала.

– Так почему ты все еще делаешь это?

Я инстинктивно пожимаю плечами и тут же жалею об этом. Это та возможность, которую я искала – возможность начать спрашивать его о том, что он знает о моей жизни за последние два года. Из его комментариев совершенно очевидно, что он знает больше меня. Я набираюсь смелости.

– У меня проблемы с запоминанием…

– Проблемы с памятью! Расскажи мне об этом, – перебивает он. – Не уверен, проклятье это или милость божья. Есть вещи, которые я бы хотел забыть. Например, свою бывшую, – говорит он, смеясь над собственной шуткой. – Серьезно, о чем я думал – жениться на Эмили? Она явно была не самой умной девушкой. Все мои дети говорили мне это, но это была любовь. Похоть. Неважно.

Официантка наклоняется над столом и ставит на него сэндвич и миску с огурчиками.

– А что насчет тебя, Лив? – спрашивает он, разворачивая салфетку и кладя ее на колени. – Расскажи, чем жила после того, как мы виделись в последний раз.

Его вопрос сражает меня, как неожиданный удар. Мне нечего ему ответить, потому что я сама не знаю, какой была моя жизнь последние два года.

Какое-то время я вообще не могу ни дышать, ни двигаться. Затем я вскакиваю и бормочу что-то о том, что мне нужно в туалет. В дамской комнате я опираюсь на раковину, чтобы не упасть, пока мое тело содрогается. У меня паническая атака. Я брызгаю водой себе на лицо и делаю серию глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Затем я поднимаю вверх кофту и смотрю в зеркало уборной на шрам под грудной клеткой. Ужасное чувство – знать, что мое тело изуродовано, но не помнить, как это произошло.

Когда я выхожу из туалета, Дин ест. Я встаю, чтобы он меня не видел, и наблюдаю, как он добавляет горчицу и майонез в сэндвич. Две столовые ложки и того и другого. Три раза он встряхивает солонкой. Три раза – перцем. От его одержимости мороз по коже.

Я набираюсь решимости вернуться к столику, неуверенная в том, насколько могу довериться Дину.

Когда я направляюсь к столику, звонит телефон. Я замираю на полпути. Старомодный рингтон прорезается сквозь общий гвалт. Такое ощущение, что все в забегаловке замерли, а время остановилось. Единственный звук – это настойчивый звонок телефона. Каждый последующий пронзительный звон заставляет меня напрягаться все больше, пока я не становлюсь, словно натянутая струна.

Я чувствую, что лопну, если телефон продолжит звонить.

В оцепенении я подхожу к нашему столику.

– Прости, – говорю я Дину, когда он откусывает кусок от сэндвича. Он смотрит на меня, часто моргая глазами-бусинками. – Мне действительно надо идти.

Я вылетаю из заведения прежде, чем он мог бы что-то сделать, и сбегаю по ступенькам в метро.

Глава двадцать четвертая

Двумя годами ранее

Когда я вхожу в кафе «Лиссабон», саксофонист играет соло, звучащее, как джазовая версия «Болеро». Петляя между столиками в забитом людьми фьюжн-ресторане, я замечаю Эми и Марко. Они сидят друг рядом с другом за длинным столом, который Эми забронировала на вечер.

Они единственные за переполненным столом, кто не смотрит на музыкантов. В кои-то веки они цивилизованно беседуют. Я чувствую облегчение оттого, что они поладили.

По пути сюда я беспокоилась, что без меня в качестве барьера они начнут спорить, и это испортит вечер. То, что моя лучшая подруга и мой парень не выносят друг друга, меня печалит. Когда я только начала встречаться с Марко, эти двое просто терпели друг друга, но сейчас они уже испытывают обоюдное неприятие. Сейчас ситуация такова, что Марко очень редко приезжает ко мне, если есть хоть какая-то вероятность, что Эми будет дома.

Это началось вскоре после того, как у нас с Марко завязались отношения. Они с Эми поспорили о политике. Спор перешел некоторые границы. Она прогрессивных взглядов. Марко говорит, что придерживается взглядов умеренных. Эми настаивает на том, что на самом деле он скрытый консерватор.

Это правда, у них совершенно разные взгляды на мир. Марко – адвокат, перековавшийся в предпринимателя, молящийся в храме капитализма. Эми – доктор-идеалист, считающая деньги грязным словом. Правда, Марко не раз цинично отмечал, что, возможно, это оттого, что у нее богатые родители.

Я слушаю восходящие ноты саксофона, наблюдая, как Эми кладет руку на руку Марко и оставляет ее там, донося свою мысль. Жест типичен для Эми. Она теплая и невероятно тактильная. Она всегда обнимается, гладит руки и мнет плечи. Это часть ее обаяния – вместе с тем, как она подмигивает, словно роковая женщина из мультика, чтобы получить все, что она хочет.

И я действительно имею в виду – все. Где бы она ни была, Эми частенько получает подарки. В ресторанах это бесплатные блюда. Бармены наливают ей бесплатные напитки. Во время путешествий ей всегда повышают класс обслуживания в самолетах. Во время поездки в Арубу с компанией подруг она пожаловалась менеджеру отеля, что ее номер воняет застоявшимся сигаретным дымом. Ей предложили переселиться в пляжный домик, а также дали в качестве комплимента массаж в спа отеля.

Не вредит и то, что она до безумия красивая. У нее тонкие черты лица и длинные светлые волосы, которые она унаследовала от своей прабабки-шведки. Но не только внешность выделяет ее. Эми невероятно харизматична. Она из тех редких людей, которые мгновенно освещают комнату, просто войдя в нее.

Ни Эми, ни Марко еще не видели меня. Их стулья прижаты к стенке, отчего они вынуждены сидеть неестественно близко друг к другу.

Я чувствую приступ беспокойства, когда Эми встряхивает волосами – один из ее действенных приемов флирта, который я видела тысячи раз перед тем, как она положит на кого-нибудь глаз. Эми влюбляется так часто, что я, честно, теряюсь во всех ее ухажерах, а перестает любить она еще чаще. Исключение – Бретт, хирург, с которым она встречается с прошлого года. Впервые я видела ее влюбленной настолько, что именно этот парень в их отношениях взял верх. К счастью для Эми, Бретт также был ей одурманен.

В отличие от Эми, это я всегда прихожу с разбитым сердцем плакаться ей в жилетку, пока она утешает меня уморительными и во многом выдуманными историями о том, как ее бросали разные парни. Я знаю, что они выдуманные, потому что все расставания инициирует она. Это один из многих секретов, которыми она поделилась со мной за все годы.

В первую очередь именно благодаря Эми я встретила Марко. Ее позвали на свидание вслепую. Она согласилась, только если каждый сможет привести друга, чтобы это было двойное свидание вслепую. Так Марко там оказался.

Это был японский ресторан. Мы сошлись на почве нашего отвратительного владения палочками для еды. Марко и Эми спорили, стоит ли есть суши палочками или пальцами. Эми настаивала на том, что правильно есть пальцами. На втором курсе она в течение одного семестра жила в Японии и заявляла, что ей приходилось выживать на диете из суши и сакэ.

К концу вечера я влюбилась по уши. Марко, видимо, не так сильно. Ему потребовалось три недели, чтобы позвонить мне. Он сказал, что это из-за того, что он был завален работой, хотя позже, соединив несколько фактов воедино, я поняла, что в промежутке была другая девушка.

– А вот и она, – визжит Эми, когда видит, что я подхожу к столу. – Мы с Марко гадали, что с тобой произошло.

Эми встает и обвивает меня стройными руками в цепком объятии. В сравнении с Эми в обтягивающем, лишенном рукавов платье из розового шелка я определенно чувствую себя грязной. После жуткого предпоказа Кью я не успела зайти домой и переодеться в сексуальное темно-синее платье, которое планировала надеть вечером. Я нанесла макияж в такси и расстегнула воротник атласной рубашки винного цвета, чтобы открыть кулон из черного жемчуга, который принадлежал моей маме.

Эми занимает место во главе стола. Я сажусь рядом с Марко, туда, где сидела она, и меня окружает облако жасмина, которым Эми пометила территорию.

– Ты выглядишь потрясающе, Лив, – говорит Марко, целуя меня.

Пока мы разговариваем, он властно кладет руку на спинку моего стула и поглаживает мой затылок. Я объясняю, что не успела заехать домой и переодеться.

– Лив, честно, это неважно. Ты во всем выглядишь потрясающе. И без всего, – шепчет он, мягко посмеиваясь над легким румянцем, появившимся на моих щеках. Ненадолго я кладу голову на его мускулистую грудь, наслаждаясь безопасностью его присутствия после тревожного опыта на предпоказе Кью.

– О чем вы с Эми говорили, когда я пришла? – наконец спрашиваю я.

– О тебе. Это единственная тема, по который мы с Эми сходимся.

– Правда? А что я? – удивляюсь я, потому что он прав: я – это все, что есть между ними общего.

– Мы говорили о том, что ты никогда не приходишь вовремя. Ты бы опоздала даже на свою собственную свадьбу.

– На похороны, – игриво поправляю я, улыбаясь его шутке, понятной только мне. – Я бы опоздала на собственные похороны.

Марко смешал фразеологизмы двух языков – скорее, чтобы развлечь меня, нежели потому, что английский был его вторым языком. Он разговаривает на нем так же безупречно, как и на итальянском.

– Что ж, в любом случае ты действительно всегда опаздываешь, Лив!

– Вы оба можете критиковать отсутствие у меня пунктуальности сколько хотите, пока Эми не обсуждает планы на мой день рождения. У меня ужасное чувство, что она планирует вечеринку-сюрприз. Я столько раз ей говорила, что ненавижу сюрпризы, особенно вечеринки-сюрпризы. Все всегда пытаются вести себя так…

– Удивленно, – Марко заканчивает за меня предложение.

– Точно.

– Что ж, мы говорили о тебе, но я уверяю, что тема вечеринки-сюрприза не поднималась. Я говорил Эми о том, как мне повезло, что в вечер нашей встречи я нарушил свое твердое правило не ходить на свидания вслепую, – говорит он. – Если бы я не пришел тем вечером, то никогда не встретил бы тебя, – он целует мою руку и крепко сжимает ее.

Официант проходит мимо столика и наполняет мой винный бокал «Риохой».

Прочие гости – это в основном друзья Эми из больницы. Врачи неизбежно говорят о работе, когда собираются вместе, что может наскучить остальным, незаинтересованным в больничных делах.

Свободное место справа от Эми, напротив моего, предназначено для Бретта. Он всегда опаздывает, когда на работе или на вызове. Бретт, кардиоторакальный хирург, старше Эми более чем на десять лет. В следующем году ему исполнится сорок, но выглядит он на несколько лет моложе. Он фанатик фитнеса – с крепким телом и в отличной форме. Он расстался со своей женой вскоре после знакомства с Эми. По-видимому, это было вопросом времени.

Эми встречается с Бреттом почти восемь месяцев. Это ее личный рекорд. Иногда мне кажется, что секрет их успешных отношений в том, что они почти не видятся. Их графики в больнице всегда расходятся. А когда Бретт не работает, у него есть семейные обязательства. У него двое детей от предыдущего брака. Однажды Эми призналась мне, что одновременно восхищается и возмущается преданностью Бретта своим детям, потому что это сокращает время, которое они проводят вместе, хотя она признает, что он замечательный отец.

Официант приносит мне меню, и я заказываю жареного лосося с чили и лаймом. Когда я возвращаю меню, мой взгляд останавливается на барной стойке, откуда за нашим столиком поверх стакана бурбона наблюдает сидящий на высоком стуле мужчина.

Наши взгляды встречаются. Его улыбка настолько привлекательна, что на долю секунды я невольно улыбаюсь в ответ. Я отворачиваюсь и вижу, что Бретт наконец пришел. Он подходит к нашему столику с роскошным букетом цветов пастельных оттенков, завернутым в коричневую бумагу. Он вручает его Эми вместе с ювелирной шкатулкой «Тиффани». Улыбка расползается по лицу Эми, когда она поднимает крышку.

Бретт одними губами благодарит меня, пока Эми надевает свои новые серьги. Они из белого золота с потрясающей оправой из бриллиантов и аквамарина, которая соответствует цвету ее глаз. Как я и думала, она на седьмом небе от счастья.

– Это не только моя заслуга, – смеется Бретт после того, как Эми целует его. – Лив выбрала сережки. У нее замечательный вкус. Как только она увидела их, то поняла, что они идеально тебе подойдут.

Бретт не говорит Эми, что у сережек был такой ценник, что я чуть не упала в обморок. Я уже хотела попросить продавщицу показать мне что-нибудь подешевле, полагая, что Бретт откажется заплатить такую цену. Но он, не моргнув и глазом, достал платиновую кредитную карту.

Он сказал мне, что хочет побаловать Эми чем-то очень особенным. На его день рождения Эми купила ему в коллекцию ботинок ручной работы пару за тысячу долларов. Он с радостью потратил сумму в десять раз больше, купив эти серьги.

Выйдя из ювелирного магазина, мы пошли выпить кофе, и единственным, о чем мы говорили, была Эми. Бретт просил меня убедить ее бросить затею по поводу работы в группе медицинской помощи в Африке. Он сказал, что это будет растрата ее уникального таланта. Он считает, что Эми сначала стоит получить специализацию в педиатрии, а затем они оба могут вместе поехать в Африку на год с гуманитарной миссией.

– Я всегда имел склонность давать, а не брать. Из нас с Эми получится невероятная команда, – сказал он мне.

Звучало так, будто Бретт уже распланировал их жизни. Он даже сообщил по секрету, что подергал за нужные ниточки, чтобы Эми вписали в программу подготовки педиатров, когда она закончит интернатуру. Когда об Эми было уже нечего сказать, он начал говорить о детях и обо всех этих подготовительных школах, в которых они зарегистрировались заранее на несколько лет. Он ни разу не выразил ни малейшего интереса ко мне. Марко был прав. Бретт зациклен на себе.

Он заказывает стейк средней прожарки, даже не посмотрев в меню. Его приносят, когда большинство людей уже закончили есть. Когда он почти доел, ему на телефон приходит текстовое сообщение. Он что-то шепчет Эми и целует ее, а потом встает из-за стола и выбегает из комнаты.

– Бретта вызвали в больницу, – говорит мне Эми. – Три машины столкнулись на платной дороге. Говорит, что описание жуткое. Это будет долгая ночка.

Эми не выглядит расстроенной из-за мимолетного появления ее парня на ужине в честь ее дня рождения. Я полагаю, что она знала, как все будет, когда начинала отношения с хирургом. Жена Бретта, скоро уже – бывшая, очевидно, не знала. Как сказала мне Эми, одной из основных причин их развода было ее возмущение тем, что Бретт всегда ставил своих пациентов выше семьи. Но это не то, что беспокоит Эми. Она так же преданна своей карьере. В этом отношении они – идеальная пара.

– Ты тоже доктор? – спрашивает один из врачей-друзей Эми.

– Едва ли, – смеюсь я. – Я штатный автор в журнале «Культура».

– Правда? О чем ты пишешь?

– О всевозможной еде. О ее приготовлении и поедании. О знаменитых шеф-поварах. Иногда пишу о творческой жизни города, когда наш обозреватель искусства не может. Сказать по правде, я пришла сюда с предварительного показа одного шоу-перформанса.

– Искусство перформанса всегда вызывало у меня вопросы. Что это вообще такое? – спрашивает он.

– Ты когда-нибудь слышал о Марине Абрамович?

– Она российский ученый?

– Она акционистка. Очень известная. Она организовывала перформанс в Музее Современного Искусства несколько лет назад, где сидела за столом и неотрывно смотрела на людей, достаточно храбрых, чтобы сесть напротив. Об этом сняли документальный фильм.

– Ты хочешь мне сказать, что сидеть на стуле и пялиться на людей часами, пока они не сдадутся, – это искусство?

– Оно не для всех. Искусство перформанса – это тип концептуального искусства, где публика взаимодействует с видением художника.

Уголком глаза я замечаю, что мужчина за барной стойкой снова повернулся и беззастенчиво слушает наш разговор.

– Звучит как претенциозное, самовлюбленное дерьмо, – говорит доктор.

– Это как посмотреть, – дипломатично отмечаю я. – Шоу, на которое я недавно ходила, содержало темы насилия. Оно казалось очень личным и немного угрожающим. Не уверена, что напишу комплиментарную заметку, – по крайней мере, не раньше, чем проведу интервью с художником, чтобы разузнать о его мотивации и источниках вдохновения.

Приходит официантка с тортом для Эми. Сквозь яркое пламя свечей я замечаю, что мужчина за стойкой исчез.

Когда через час мы выходим из ресторана, я немного пьяна. Марко с сожалением отклоняет мое приглашение переночевать у меня. Он говорит, что у него ранний утренний авиарейс в Хьюстон, а ему еще надо собрать вещи.

– Это поездка, о которой я узнал в последний момент. Мне удалось добиться встречи с инвестором, с которым я пытался связаться несколько месяцев, – говорит он мне. Это объясняет, почему он не упоминал об этом раньше. – Я заглажу вину, дорогая. Мы устроим что-нибудь очень особенное на этих выходных.

Он целует меня и садится в такси. Когда он закрывает дверь, я понимаю, что Марко поедет в том же направлении, что и Эми. Она отправится домой к Бретту, чтобы быть там, когда тот вернется с работы.

– Марко, – я стучу по окну машины. – Можешь подбросить Эми до квартиры Бретта?

– Конечно, – говорит он. Очевидно, что Марко не без ума от этой идеи, но он знает, что в этом есть смысл, так как они действительно едут в одном и том же направлении.

Я спешу за Эми, которая стоит у обочины и пытается вызвать убер. Мы обнимаемся, и она садится на заднее сиденье.

Такси Марко отъезжает. Я смотрю, как оно исчезает за углом, а затем поворачиваюсь и ухожу, воодушевленная мыслью, что два самых близких мне человека на всем свете наконец достигли точки, в которой они могут цивилизованно общаться.

На самом деле мне хотелось бы, чтобы Эми пошла домой вместе со мной, а не ехала к Бретту. Мне все еще не по себе из-за того случая ночью, и я не хотела бы спать дома одна.

Несмотря на то, что сейчас середина недели, улицы заполнены людьми, выходящими из ресторанов и не спеша идущими домой, вдыхая освежающий ночной воздух, или направляющимися куда-нибудь, чтобы пропустить стаканчик перед сном или съесть десерт.

Я так поглощена своими мыслями, что не замечаю, как тротуары опустели, – до тех пор, пока не оказываюсь на темной стороне улицы, ведущей вдоль парка. Я иду все быстрее. После того, что произошло в квартире той ночью, я хочу выбраться из этой безлюдной зоны как можно скорее.

На ходу я слышу свое дыхание. Тяжелое.

Слишком тяжелое.

Внутри меня что-то обрывается, словно я лечу вниз по американским горкам. Я слышу вовсе не свое дыхание. Так дышит кто-то, идущий позади меня.

Глава двадцать пятая

Среда, 14:20

– У нас проблема.

Детектив Трэн знаком показал детективу Хэллидей, чтобы та подошла к столу, где он разбирал записи с камер.

– Что с вашим экраном? – спросила Хэллидей, наклонившись к столу Трэна и посмотрев на экран компьютера. На нем везде были помехи.

– С моим экраном все нормально, – сказал Трэн. – Помехи, которые вы видите, – это запись с видеокамер у черных выходов из подвала здания.

– Вы хотите сказать, те камеры прошлой ночью ничего не записали?

– Именно это я и хочу сказать. Они обе были отключены.

– Нам известно, взламывал ли их кто-то?

– Управляющий охранной компании не сможет сказать, пока его техники не проверят их сегодня физически. Я только что разговаривал с ним по телефону, – ответил Трэн. – Он думает, что это была скорее техническая ошибка, нежели саботаж.

Хэллидей приклеила на доску кадр с камеры наблюдения, снятый сразу после двух часов ночи в коридоре возле квартиры, где произошло убийство. Было видно, как смутная тень выходила из квартиры и шла на лестничную клетку. Вся следственная группа исходила из предположения, что эта тень и была убийцей. Невиновный человек скорее поехал бы на лифте, чем попытался уйти тайком.

Трэн отсмотрел записи с камер видеонаблюдения, установленных на всех других входах и выходах здания, пытаясь отследить путь побега загадочного человека, но фигура не появлялась ни на одной из записей в соответствующий период времени.

Он возлагал большие надежды на камеры у выходов из подвала, чтобы получить изображение убийцы. Вместо этого он получил лишь помехи.

– Как дела? – спросил Лавель, только что закончивший отвечать на телефонные звонки за своим захламленным столом.

– Мы уперлись в стену, – сказала Хэллидей. – Кажется, камеры безопасности, снимающие выходы из подвала, прошлой ночью нормально не работали. Трэн считает, что убийца использовал один из этих выходов, чтобы покинуть здание. Он уже проверил записи с камер видеонаблюдения у других выходов.

Трэн развернул свой ноутбук так, чтобы Лавель мог увидеть помехи на экране.

– Разве что убийца так и не покинул здание, – предположил Лавель.

– Мы не узнаем наверняка, потому что нам не хватает ключевой записи, чтобы точно сказать, покидал убийца здание или нет, – сказал Трэн.

– Думаю, у нас может быть запасной вариант, – сказала Хэллидей. – Магазин алкоголя в конце переулка за зданием весь обвешан камерами безопасности. Они захватили бы всех, кто выходит из переулка.

Хэллидей снова позвонила в магазин алкоголя. В этот раз трубку поднял менеджер. Он сказал ей, что получил сообщение, которое она оставила его пожилому отцу, и полиция может прийти в любое время и скачать нужные им видеозаписи.

Она сразу же поехала бы за видеозаписями, но Лавель пропал в кабинете капитана.

Пока Хэллидей ждала Лавеля, она провела серию проверок имени Лив Риз.

Сначала она проверила базу данных водительских прав Департамента автотранспорта. У четырех человек по имени Лив Риз были водительские права в Нью-Йорке, но они не соответствовали запросу: только что получившая права шестнадцатилетняя девочка и три женщины в возрасте от шестидесяти лет и старше. На имя Лив Риз не было действующих ордеров на арест. У нее также не было судимостей.

Хэллидей искала «Лив Риз» в фейсбуке и инстаграме. Она надеялась найти в социальных сетях фотографии, на которых был бы кто-то, походящий на ту длинноволосую женщину, которую видели выходящей из лифта с жертвой-мужчиной.

По запросу нашлось много информации, а у Хэллидей не было времени методично проверить все. Она сделала заметку продолжить позднее.

Вместо этого она провела быстрый общий поиск в интернете, не ожидая многого. Она определенно не рассчитывала найти среди первых результатов поиска уведомление Интерпола. Хэллидей прочла желтое извещение, опубликованное накануне, – международное заявление о пропавшей без вести женщине по имени Лив Риз, которую в последний раз видели в Лондоне месяц назад.

Уведомление о пропаже сопровождалось фотографией женщины, удостоверяющей ее личность и взятой из проездного билета лондонского общественного транспорта, оформленного на ее имя. У женщины на засвеченном фото были темно-каштановые волосы неопределенной длины. Ее глаза были широко раскрыты от удивления, как будто фотография была сделана до того, как она была готова.

Хэллидей не могла однозначно определить, была ли женщина на фотографии той же женщиной, которую они видели на записи. Но между двумя женщинами было достаточно сходств, чтобы заставить Хэллидей думать, что это может быть один и тот же человек.

Хэллидей позвонила в Интерпол за дополнительной информацией, и ее перенаправили к дежурному офицеру Скотленд-Ярда, который, в свою очередь, дал ей номер сержанта-детектива, заполнявшего заявление о пропаже без вести. Разница во времени с Лондоном составляла пять часов, и, когда она позвонила, там был поздний вечер. По громкой музыке, гремевшей фоном на другом конце линии, она поняла, что застала его в неподходящее время.

– Подождите. Я уйду куда-нибудь, где потише, и смогу вас услышать, – прокричал он сквозь гвалт музыки.

Хэллидей слышала, как британский детектив под шум проезжающих машин отходит подальше в сторону.

– Я вышел. Мы должны хорошо слышать друг друга, – сказал он. – Простите за это. Я пил пиво с приятелями, когда вы позвонили. Еще раз, кто вы?

– Меня зовут Дарси Хэллидей. Я детектив полиции Нью-Йорка и звоню по поводу желтого уведомления, которое вы подали в Интерпол насчет женщины по имени Лив Риз.

– Вы ее нашли? – спросил он.

– Не совсем, – ответила Хэллидей. – Ее имя всплыло в связи с другим делом. Когда я проводила поиск, то нашла уведомление Интерпола о пропаже без вести. Мне нужно определить, одна это и та же Лив Риз или нет. Вы можете сказать мне, когда она пропала и почему вы подали желтое уведомление?

– Мы полагаем, она пропала три недели назад. Мы обнаружили это пару дней назад, когда ее социальный работник заполнил заявление о пропаже без вести. По-видимому, она пропустила несколько посещений врача и не отвечала на повторяющиеся звонки. Когда мы пришли в квартиру Лив Риз, стало очевидно, что она в спешке собрала вещи и ушла. История ее кредитной карты показала, что она купила билет на поезд до Парижа. После этого, боюсь, мы потеряли ее след.

– Сколько ей лет?

– Тридцать один, я полагаю, – сказал он. – У нее двойное американо-британское гражданство. Я сделал запрос в ваше Министерство внутренней безопасности, чтобы выяснить, не въезжала ли она на территорию США, но его еще не обработали.

– Почему столько беспокойства по поводу этой женщины, спешно покинувшей город? – спросила Хэллидей. – Люди постоянно пакуют чемоданы и переезжают. Без инициации международного розыска со стороны Скотленд-Ярда или Интерпола, хочу заметить.

– Это другое дело.

– Почему?

– У Лив Риз серьезное заболевание.

– Какое?

– Она страдает провалами в памяти.

– То есть она человек, страдающий амнезией, который не знает, кто она такая?

– О, она знает, кто она такая, – уклонился детектив от прямого ответа. – Все сложно. У нее периодические провалы в памяти, в течение которых она не способна запоминать события.

– Вы считаете, что в данный момент она страдает провалами в памяти?

– Да. Провалы, по всей видимости, начались несколько недель назад. Мы полагаем, что у нее все еще наблюдаются приступы. Прежде чем пропасть, она сняла почти четыре тысячи фунтов со своего банковского счета в Великобритании. Она сказала банковскому служащему, что собирается в Париж в отпуск. С тех пор она больше не снимала деньги и не пользовалась кредитной картой. Это указывает на то, что у нее либо провал в памяти, либо она… – его голос многозначительно оборвался.

– Либо она что?

– Либо она мертва.

– Расскажите мне о провалах в памяти, – Хэллидей воздержалась от того, чтобы высказать свое предположение о том, что Лив Риз жива и здорова, и что ее видели днем ранее в компании мужчины, который в итоге через несколько часов был убит. – Как конкретно проявляются эти провалы в памяти?

– По словам ее врачей, каждый раз, заснув, она просыпается, не помня того, что происходило в ее жизни с тех пор, когда она еще жила в Нью-Йорке два года назад.

– Звучит очень конкретно. Почему два года?

– Что вы имеете в виду? – спросил он.

– Почему не пять или десять лет? Почему она забывает все, что было именно за два года?

– На самом деле – два года и три месяца, – уточнил он. – Вы ничего не знаете про это дело, не так ли, детектив Хэллидей?

– Не многое. Поэтому я связалась с вами.

– Лив Риз чуть не убили два года назад. Я полагаю, что именно поэтому она переехала в Лондон. Для собственной безопасности. Нападавшего так и не поймали. Судя по всему, у нее все было хорошо, она налаживала жизнь в Британии, пока несколько недель назад не проснулась в своей лондонской квартире с провалом в памяти. Она не помнила ничего из того, что случилось с ней с того момента, когда ее чуть не убили два года назад.

– То есть она живет в прошлом, – произнесла Хэллидей.

– Что-то вроде того. Только хуже, – сказал он, – потому что всякий раз, заснув, она снова все забывает. Бедная женщина совершенно беспомощна. На самом деле, она легкая добыча. Вот почему мы подали запрос в Интерпол, чтобы они помогли нам найти ее.

– Что вы имеете в виду, называя ее легкой добычей?

– Ну, если человек, который пытался ее убить два года назад, найдет ее раньше нас, то, мы боимся, она не поймет, что он является для нее угрозой.

Глава двадцать шестая

Среда, 14:28

Грохот отбойного молотка на стройке становится громче, когда я поднимаюсь по лестнице из метро на улицу. Как только я выхожу на свет, меня сбивает с ног женщина, проносящаяся мимо в вихре пакетов с покупками.

– Эй, дамочка! Смотри, куда идешь, – выкрикивает женщина.

Дальше на моем пути турист в пуховике вытаскивает из дешевого отеля габаритный чемодан. Я отхожу в сторону, чтобы дать ему пройти. Его жена и дочери, одетые в одинаковые пуховики, идут за ним, катя свои чемоданы.

Семья идет медленно, как будто их тела отягощены усталостью, пока я не понимаю, что это я устала. Все, чего я хочу – это спать. Я захожу в узкий холл отеля и спрашиваю у администратора, сколько стоит номер.

Ожидая, пока она проверит цены и свободные комнаты на экране своего компьютера, я смотрю на костяшки своих рук, лежащих на прилавке. Они гласят: «НЕ ЗАСЫПАЙ».

Это сообщение тут же возвращает меня к жизни. Я не могу заселиться в комнату. Я не могу пойти спать. К тому времени, когда администратор поднимает глаза от экрана, я направляюсь на улицу через дверь с затемненным стеклом.

– Не засыпай, – повторяю я себе под нос, пока постоянный гул в моей голове не перенимает ритм этих слов. – Не засыпай. Не засыпай.

На углу есть «Старбакс». Я заказываю два двойных эспрессо с собой. Кофе такой крепкий, что я морщусь от каждого глотка. Я опрокидываю второй эспрессо, будто шот.

Вскоре кофеин начинает работать, распространяясь по телу. После этого все движется на сверхскорости. Машины мчатся мимо, и мой разум мчится вперед со скоростью свыше тысячи километров в минуту. Все, о чем я могу думать – это встреча с Марко. Мне не терпится лечь на его грудь: его руки, защищая, обовьют меня, его запах – на моих губах. Эта мысль переполняет меня, как будто я наркоман, нуждающийся в дозе. Я резко поднимаю руку, чтобы поймать такси. Оно останавливается, и я забираюсь внутрь.

Городские виды проносятся в окнах такси. Я говорю так быстро, что таксист просит меня повторить. Дважды. Я выскакиваю за квартал до пункта назначения, потому что мы попали в пробку. Я могу идти быстрее, чем двигается транспорт.

Когда я вхожу в дом Марко, консьерж расписывается за доставку.

– Привет, Билл, – говорю я, не останавливаясь. Я захожу в открытый лифт как раз перед тем, как двери закрываются.

В лифте только я и женщина лет семидесяти с соломенными волосами. Она держит перед собой пакет супермаркета «Хол Фудс», как будто это щит.

Я нервно поправляю волосы, пока лифт поднимается. Женщина в лифте медленно уходит в самый дальний угол, как будто надеется, что я этого не замечу. Я замечаю, но мне все равно.

Женщина странно смотрит на меня, когда выходит на своем этаже. Я понимаю, что все это время бормотала себе под нос: «Не засыпай».

Я хочу объясниться, но двери уже закрылись, и лифт снова рванул на полной скорости. Когда лифт останавливается на этаже Марко, я выхожу и иду к его квартире в конце коридора. Я замираю, когда вижу его входную дверь.

Кто-то выходит. Это не Марко. Это женщина с блестящими волосами. Она повязывает красный шарф вокруг шеи и застегивает темно-синее пальто, направляясь ко мне. Ее щеки покраснели, а губы припухли, как будто ее только что поцеловали.

Есть в ней что-то, что напоминает мне меня. Я неуверенно иду к квартире. Женщина проносится мимо меня, не останавливаясь. Я чувствую ледяной ветерок, как будто мимо прошел призрак.

Я прижимаюсь к глазку входной двери Марко и смотрю на вогнутое отражение своего зрачка.

– Марко. Это я, Лив. Мы можем поговорить? – я стучу кулаком и одновременно звоню в дверь.

От металлического лязга я вздрагиваю.

Меня пугает лязг металла. Я оборачиваюсь и вижу, как возле лифтов уборщица толкает шваброй металлическое ведро. Она уставилась на меня и будто что-то мне говорит. Ее рот открывается и закрывается. Я не слышу никаких слов. Все, что я слышу – это жужжание.

– Вам нужно уйти.

Я не знаю, кто это говорит. В любом случае, я снова в лифте.

– Леди, каждые несколько дней вы появляетесь здесь. Я много раз говорил вам не возвращаться. В следующий раз, когда я вас увижу, я вызову полицию, – выкрикивает консьерж, когда я прохожу мимо.

Его угрозы тонут в потоке машин, когда я выхожу на улицу и жду, пока подъедет автобус. Вскоре я уже в автобусе и наблюдаю, как пешеходы идут по тротуару, пока мы стоим в пробке. Мозг перемешивает такое количество спутанных мыслей, что мне кажется, будто я кружусь на неуправляемом аттракционе в парке развлечений. Я прислоняюсь головой к окну и, чтобы взять передышку, на мгновение закрываю глаза. Пока мы движемся в плотном потоке машин, меня убаюкивают открывающиеся и закрывающиеся автобусные двери.

Я выхожу из автобуса и иду вдоль реки в больницу Бельвью. Вдали виднеются прямоугольные башни штаб-квартиры ООН. Я иду так быстро, что кажется, будто я лечу.

К стойке регистрации в приемном покое выстроилась длинная очередь, поэтому я направляюсь к общей стойке регистрации и спрашиваю, могут ли они вызвать доктора Эми Декер.

– Извините, мэм, – говорит женщина, посмотрев в свой компьютер. – Здесь не работает врач с таким именем. Вы уверены, что пришли в нужную больницу?

– Да. Эми определенно работает здесь.

Женщина съеживается от моего напора.

– Я здесь первую неделю. Может быть, я ищу не в том месте, – объясняет она. Она хлопает по плечу коллегу, сидящую рядом с ней, чтобы заручиться ее помощью. У ее коллеги темные волосы, вьющиеся по шее, и недоверчивый взгляд.

– Зачем вам доктор Декер? – спрашивает она.

– Эми мой друг. Близкий друг.

Я массирую виски, чтобы унять болезненное биение в голове, когда женщина странно на меня смотрит. Она берет телефон и звонит кому-то, вращаясь на стуле, чтобы я не могла слышать ее приглушенную беседу.

– Доктор Грэм скоро вас примет, – говорит она мне, повесив трубку.

– Бретт? – мои глаза удивленно расширяются. Я хочу поговорить с Эми, а не Бреттом.

Бретт появляется через пару минут, одетый в синий костюм хирурга, который подходит к его глазам. Он идет через приемную прямо ко мне. Когда Бретт доходит до меня, он ласково берет обе мои руки и помогает мне сесть на стул с мягкой обивкой возле стойки регистрации.

– Ты в порядке, Лив? – спрашивает он, садясь на корточки, пока администратор с любопытством смотрит на нас из-за стойки.

– Да. Нет. Ну вроде, – в моих глазах стоят слезы, отчего все выглядит размытым. Я смущенно вытираю их пальцами, но они возвращаются назад. – Бретт, я не понимаю, что происходит. Все так сбивает с толку.

– Я знаю, – мягко говорит он.

Бретт так приблизился ко мне, что я чувствую запах средства после бритья, смешанный с антисептиком.

– Я сейчас совершаю обход. Мне нужно увидеть еще двух пациентов, но я обещаю, что как только закончу, то вернусь и все объясню. Жди меня тут, Лив. Это важно. На улице тебе небезопасно. Ты понимаешь?

– Да, конечно.

– Хорошо. Я скоро вернусь, и тогда мы поговорим.

Он берет со стола несколько журналов и дает их мне почитать. Затем тихонько переговаривается с женщиной за стойкой регистрации. Она энергично кивает. У меня складывается впечатление, что Бретт попросил ее присматривать за мной.

Когда он уходит, живое электричество потрескивает в моей голове, словно предупреждающий сигнал. Треск становится все громче и громче, нарастая, пока я уже не могу больше его терпеть. Я чувствую беспокойство и внезапный ужас перед тем, что Бретт собирается мне сказать.

Я замечаю, что администратор отвлекается на звонок. Я соскальзываю со своего места и следую к выходу, вылетая через стеклянную дверь вестибюля на сильный сквозняк. Такое ощущение, что ветер уносит меня против моей воли. В конце концов я останавливаюсь и прислоняюсь к перилам с видом на Ист-Ривер, хватая ртом воздух и задаваясь вопросом, почему я не могу перестать плакать.

Глава двадцать седьмая

Двумя годами ранее

Я поступила по-идиотски, не попросив Марко подбросить меня домой, когда вышла из ресторана. Мне вообще не стоило идти домой одной. Это была ложная бравада от слишком большого количества вина, выпитого на вечеринке Эми.

Теперь я зажата между железной оградой парка с одной стороны и пустым техническим училищем, закрытым на ночь, с другой.

Тяжелое дыхание и шаги позади заставляют меня остро осознать, что я нахожусь на темном и изолированном участке улицы. Вокруг никого, кроме меня и незнакомца, следующего за мной.

Я размышляю, что тактически лучше: побежать, рискуя, что мой преследователь догонит и одолеет меня, или же разумнее притвориться, что я не знаю, что за мной следят, и как можно быстрее пройти через этот безлюдный участок. Я решаю, что безопаснее всего будет продолжать притворяться, поскольку вряд ли я убегу от него.

Фары приближающейся машины прорезают темноту так мощно, что становится видно переулок с жилыми домами за техническим училищем. Когда машина проезжает мимо, я бросаюсь через улицу, а затем на полной скорости бегу в сторону переулка, чуть не врезавшись в пару, выходящую из авто на углу.

– Извините, – говорю я, пролетая мимо них.

Дорога упирается в хорошо освещенный перекресток, ведущий на улицу, где я живу. Мои легкие горят, когда я к ней приближаюсь. Затаив дыхание, я замедляюсь до быстрой ходьбы, говоря себе, что у меня паранойя и что я просто воображаю, будто за мной следят.

Это было последствием выпитого алкоголя и страха, разожженного этим ужасным авангардным перформансом. Это арт-шоу, наверное, напугало меня на всю жизнь.

В моей голове как предупреждение мелькает образ связанной женщины с кляпом во рту, корчащейся на стуле за красными бархатными веревками, и сияющие вокруг нее на стенах галереи черно-белые кадры, показывающие женщину, за которой наблюдает невидимый хищник. Я говорю себе, что это было только искусство. Плохое искусство.

Густая листва деревьев рассеивает свет уличных фонарей, погружая улицу в мрачную тьму. На полпути к своей улице я снова слышу шаги. Они словно эхо моих собственных. Я не оборачиваюсь, чтобы проверить, кто позади меня. Вместо этого я предполагаю, что это мой преследователь.

Мой дом совсем рядом. Приблизившись к крыльцу, я делаю вид, что иду прямо. В последнюю секунду я взбегаю по лестнице и открываю дверь одним-единственным отточенным поворотом ключа. Я с трудом взбираюсь внутрь и закрываю за собой дверь. Закрыв ее, я прислоняюсь к ней спиной и хватаю ртом воздух, пока мое бешеное сердцебиение не замедляется.

Шона настойчиво мяукает, когда я вхожу в квартиру. Я запираю за собой входную дверь и осторожно подбираюсь к кухонному окну, чтобы посмотреть на улицу. Я стараюсь стоять достаточно далеко от окна, чтобы никто не видел, что я смотрю. Там никого нет. Просто ряды припаркованных машин по обеим сторонам. Я чувствую себя дурой.

Гремит гром, и Шона нервно трется о мои ноги при звуках надвигающейся летней грозы. Мой ужас той ночи возвращается, хотя окна больше не стучат, а моя спальня выглядит точно так же, как этим утром, когда я уходила из дома. Я бы хотела, чтобы Эми вернулась со мной, а не уехала в квартиру Бретта.

Мне до сих пор страшно из-за произошедшего той ночью в квартире, хотя нет никакой логической причины для беспокойства. Эми призналась, что одолжила саронг из моего шкафа и искала пару других вещей, которые хотела бы взять с собой в отпуск. Вот почему мои ящики и дверцы шкафа были приоткрыты.

Она согласна с полицией, что Шона могла случайно опрокинуть мою фоторамку. У меня до сих пор нет объяснения тому, как на пыльном окне моей спальни оказалось сердце. Эми думает, что оно могло быть там и прежде, а я только тогда заметила его. Она сказала, что один друг из ее родного города, который несколько недель назад жил у нас в гостиной, делал подобные вещи в подростковом возрасте. Наверное, всему есть логическое объяснение, но страх, который я испытала в ту ночь, не до конца покинул меня, особенно сейчас, когда я снова одна в ночной тишине квартиры.

Я открываю холодильник и достаю молоко, чтобы угостить Шону. Пакет пуст, а это значит, что молока для утреннего кофе тоже нет. Ложась спать, я закрываю дверь своей спальни и подпираю стулом дверную ручку – больше для успокоения нервов, нежели полагая, что это помешает злоумышленнику ворваться внутрь, пока я сплю. Сквозь сон я слышу грозу. Проливной дождь сердито бьет по бетону снаружи.

Когда я просыпаюсь утром, будильник рядом с моей кроватью выключен. Я проснулась на час позже, чем обычно. Безумно уставшая, я иду на кухню и на автомате варю себе кофе.

Только когда я беру с полки на дверце холодильника нераспечатанный пакет молока, чтобы налить его в кофейную кружку, я вспоминаю, что прошлой ночью в холодильнике молока не было. Я предполагаю, что Эми вернулась рано утром и принесла его.

Но когда я иду в ванную, чтобы почистить зубы, я замечаю, что дверь в спальню Эми широко открыта, как и прошлой ночью, когда я вернулась домой, а ее комната заполнена дневным светом. Я осторожно просовываю голову в дверной проем. В кровати Эми никто не спал. Ее шторы раскрыты. Уверена, что она не возвращалась прошлой ночью.

Каким чертовским образом пакет молока попал в холодильник, если его принесла не Эми? Очевидно, этому есть рациональное объяснение. Мои мысли, вероятно, были так поглощены тем, что прошлой ночью меня преследовали до дома, что я не заметила стоявшее на дверце холодильника молоко.

Я включаю телефон и читаю новости, помешивая кофе. Я пью его, стоя у кухонного стола, греясь в лучах солнца, падающего в окно над раковиной. На экране моего телефона появляется уведомление о сообщении с анонимного номера.

«Наслаждайся кофе. Я знаю, насколько ты любишь пить его с молоком».

Сообщение так пугает меня, что я инстинктивно выплескиваю содержимое кружки в раковину и тайком выглядываю в окно. Кто-то наблюдает за мной? Как еще отправитель узнал бы, что я пила кофе? Или про то, что я люблю в кофе побольше молока.

Еще страшнее осознание того, что я с самого начала была права: вчера вечером в холодильнике не было молока. От этих умозаключений у меня кровь стынет в жилах. Должно быть, кто-то зашел в квартиру, пока я спала, и поставил пакет молока в холодильник, а значит, что кто-то наблюдает за мной и у него есть ключ от моей квартиры. Это последняя капля.

Я хватаю свою сумочку и иду в местный отдел полиции, где показываю сообщение дежурному. Поскольку это уже второе происшествие, полицейский вызывает детектива, чтобы тот спустился и поговорил со мной.

Детектив спускается через пять минут. Это крупный мужчина в помятом костюме, лысеющий, с прищуренными глазами и выражением лица, источающим скуку. Он говорит, что его зовут детектив Краузе.

– Сколько вы выпили прошлой ночью? – спрашивает детектив Краузе через несколько минут, когда мы оказываемся в тесной комнате для допросов и я сижу по другую сторону небольшого стола лицом к его громадному телу. Он записывает мои ответы в блокнот.

– Два бокала вина. На самом деле, три, – я помню, что завершила ужин мадерой.

– Выпив три бокала вина, вы пошли домой, думая, что кто-то следует за вами. Вы не видели этого человека и вы не сообщили об этом. Вдобавок вы уверены, что в холодильнике на кухне не было молока, когда вы легли спать, однако вы нашли полный пакет этим утром, когда проснулись. Произошло именно это?

– Да, все верно. Текстовое сообщение, полученное утром и говорящее мне наслаждаться кофе, предполагает, что кто бы мне его ни послал, он оставил мне молоко.

– Но вы сказали, что не было никаких признаков взлома. Так как же незваный гость оставил пакет молока в холодильнике?

– Возможно, он вскрыл замок, пока я спала.

Детектив пристально смотрит на меня, открыв рот, будто я сошла с ума.

– Вы хотите сказать, что кто-то вошел в вашу квартиру, оставил пакет молока в вашем холодильнике, а затем ушел, ничего не украв?

– Что я хочу сказать, – отвечаю я, – так это то, что произошедшее прошлой ночью вкупе с тем, что случилось ранее, говорит о какой-то системе.

– Не вижу никакой системы, – произносит детектив Краузе, резко роняя ручку на стол. – В полицейском отчете о той ночи нет ни следа взлома, ни истории домогательства. Ничего также не было украдено. Полицейский, подписавший доклад, указал, что беспорядок в вашей спальне мог быть устроен домашним питомцем.

– Моя кошка не делала этого. И, между прочим, моя кошка обычно не оставляет пакеты с молоком в холодильнике и также не отправляет мне текстовые сообщения. Это была не кошка, – я раздраженно вздыхаю. – Ну должно же быть что-то, что вы можете сделать, детектив! – теперь я расстраиваюсь. – Пожалуйста, вы наверняка можете выяснить, кто отправил мне это сообщение? Я уверена, что это тот же человек, который вломился в мою квартиру той ночью.

– Вы хотите, чтобы я, – указывает он на себя, – получил федеральный ордер для доступа к частным телефонным записям и использовал их, чтобы арестовать того, кто послал вам текстовое сообщение, исходя из подозрения, что этот человек вломился в вашу квартиру и оставил пакет молока в вашем холодильнике? Мисс Риз, ни один судья не подпишет ордер на основании той информации, которую вы предоставили.

– Это сообщение – неявная угроза, – я поднимаю свой мобильный телефон, чтобы он мог увидеть текст, который мне прислали. – Человек, который отправил это, намекает на то, что он знает, что я делаю, а также мои предпочтения. За мной следили прошлой ночью, детектив Краузе. Я в этом уверена. Что еще вам нужно, чтобы начать расследование?

– Чертовски много чего.

– Например?

– Ведите журнал. Если за вами следят, запишите это. Когда. В какое время. Что произошло. Сохраняйте любые сообщения, которые получаете. И что самое главное – не идите на контакт с преследователем.

– Как я могу вступить в контакт с преследователем, если я понятия не имею, кто меня преследует? – меня ужасает мысль, что кто-то из моего окружения может домогаться меня. – Никто из моего круга общения не сделал бы ничего подобного.

– У меня были дела, в которых кто-то вынашивал недобрые планы месяцами и даже годами, – говорит он.

В голове вспышкой возникает бородатое лицо Джорджа. Фотограф-ветеран «Культуры» потерял работу, когда я пожаловалась на то, что он намеренно положил руку мне на бедро во время командировки. Когда менеджер по персоналу вызвала меня в свой офис, чтобы сообщить, что его уволили, она ясно дала понять, что необходимо поставить ее в известность, если он причинит мне какие-либо неудобства. Я сразу поняла, что нажила себе врага, пожаловавшись на него. Но это было так давно. Конечно, с тех пор Джордж изменился. Разве нет?

– Это мог быть кто-то из вашего прошлого, или, как я сказал ранее, это могла быть ошибка. Может, много стресса на работе. Может, прошлой ночью вы перепили. Тут может быть совершенно невинное объяснение.

– Детектив, – настаиваю я. – Я это не выдумала. Я просто не знаю, кто бы поступил так со мной.

– Хорошо, – он делает примирительный жест. – Не надо думать, что это кто-то, кого вы знаете.

– Что вы имеете в виду?

– Зачастую преследователь совершенно незнаком жертве. Может, жертва проявила любезность, например, придержала дверь лифта. Преследователь создает мир фантазий о человеке и становится им одержим.

Меня начинает подташнивать, когда я допускаю возможность того, что это официант, Кевин, проследил меня до дома прошлой ночью и поставил молоко в холодильник. Я говорю себе, что это смешно. У меня нет ни единого доказательства того, что Кевин делал что-либо, кроме нескольких попыток позвонить мне в офис, что жутковато, но не противозаконно.

– Что произойдет, если у меня есть лишь догадка о том, кто это может быть? Никаких доказательств, лишь предположение. Что вы будете делать в этом случае, детектив?

– Вероятно, ничего, – он двигает своим большим телом на стуле. – Без доказательств мы бы наблюдали и ждали, пока этот человек не пересечет черту.

– Детектив, вы правда говорите мне, что не можете ничем помочь, пока этот человек не причинит мне вред? – спрашиваю я.

Его молчание весьма красноречиво.

Глава двадцать восьмая

Среда, 14:52

После звонка детективу Скотленд-Ярда детектив Хэллидей немедленно набрала Министерство внутренней безопасности.

– Мне нужно узнать, пересекала ли женщина по имени Лив Риз границы США за последний месяц, – сказала Хэллидей министерскому служащему.

Она нетерпеливо постукивала ручкой по столу, пока он искал сведения. Во внутреннее окно в кабинете капитана она увидела, как встает Джек Лавель. Его разговор с капитаном подходил к концу. Она слышала ходившие в участке слухи, что они были напарниками в течение многих лет и что все ожидали, что именно Джек поднимется по служебной лестнице.

– Вы здесь, детектив?

– Да, – Хэллидей снова переключила внимание на звонок.

– Лив Кэтрин Риз прибыла в аэропорт имени Кеннеди рейсом из Парижа, – служащий назвал номер рейса и дату трехнедельной давности. – По нашим данным, она въехала по американскому паспорту. Она имеет двойное американо-британское гражданство благодаря своему отцу. Вам нужна другая информация?

– Какой адрес она написала в карточке прибытия? – спросила Хэллидей.

– Адрес в Бруклине, – служащий помедлил. – Ее почерк тяжело разобрать. Я перешлю его вам по электронной почте.

Когда звонок завершился, отсканированная копия карточки уже была на почте Хэллидей. Она открыла ее и увеличила изображение, чтобы расшифровать неразборчивый почерк.

– Бинго, – еле слышно сказала она.

Адрес, который Лив Риз написала печатными буквами в миграционной карте аэропорта, был тем же адресом, который указан у нее в базе данных отпечатков пальцев.

Это доказывало, что Лив Риз, которую Интерпол объявил в международный розыск как пропавшую без вести, была тот самой Лив Риз, чьи отпечатки пальцев были найдены на месте преступления, и которая, в свою очередь, была той же самой женщиной, чьи отпечатки были внесены в систему более двух лет назад, когда ее чуть не убили. Это был один и тот же человек.

– У нас есть бруклинский адрес женщины, отпечатки пальцев которой были обнаружены на месте преступления, – сказала Хэллидей Лавелю, когда тот вышел из кабинета капитана.

– Давайте поедем туда. Вы за рулем, – Лавель бросил ей ключи от машины, и Хэллидей поймала их в воздухе. – Я встречу вас у входа через две минуты.

Квартира Лив Риз располагалась в Бруклине на втором этаже дома из красновато-коричневого песчаника, который был переделан в современное четырехэтажное здание с плоской крышей.

Ветер гнал опавшие листья на узкой, усаженной деревьями улице, когда Хэллидей и Лавель шли к квартире. Они синхронно поднялись по лестнице на крыльцо.

Лавель нажал кнопку домофона. Ответа не было. Он сделал это снова. На этот раз они оба услышали сердитый глухой стук шагов вниз по лестнице. Дверь распахнулась ровно настолько, чтобы они увидели женщину с темно-русыми волосами, которая совсем не походила на фотографию Лив Риз, сделанную Интерполом.

– Уходите, или я вызову полицию, – сказала женщина сквозь щель.

– Мы и есть полиция, – Хэллидей показала значок детектива. – Меня зовут детектив Дарси Хэллидей. Это детектив Джек Лавель. Мы ищем эту женщину. Вы ее видели? – она просунула в щель фото Лив Риз, сделанное Интерполом.

– Вам лучше зайти внутрь, – ответила женщина, открывая дверь. Пока они поднимались по лестнице, женщина представилась Анжелой.

– У меня не так много времени на разговоры. У меня перерыв между встречами в зуме, – сказала Анжела, открывая дверь в свою квартиру и впуская их внутрь.

На обеденном столе располагались ноутбук и пачка бумаг. На кресле висел скроенный на заказ пиджак, который Анжела, очевидно, надевала, чтобы выглядеть профессионально – выше пояса – во время своих конференций в зуме. Ниже пояса она была в серых штанах для йоги и пушистых тапочках.

– У меня пятнадцать минут до следующей конференции. Давайте сразу к делу, – начала Анжела. – Женщина на фото, которое вы мне показали, звонила в дверь сегодня рано утром. Она выглядела немного иначе, но я уверена, что это тот же человек. У меня хорошая память на лица.

– Расскажите, что произошло ночью, – сказала Хэллидей.

– Наш дверной звонок прозвенел посреди ночи. Он звонил и звонил. Разбудил нас. У меня рано утром была назначена конференция с Шанхаем. Скажу вам так, я не очень радуюсь, когда меня будят в три часа ночи.

– Могу представить, – проявила сочувствие Хэллидей.

– Я пошла вниз, чтобы открыть дверь. Грант пошел за мной. Он знал, что я буду вне себя. На пороге стояла женщина. Она вела себя так, будто живет в нашей квартире. Она даже спросила нас, не иногородние ли мы гости, оставшиеся на ночь! Кажется, она думала, что ее соседка пригласила нас. Она совсем чокнутая.

– Как звали ее соседку? – спросила Хэллидей.

– Не помню. Подождите! Мы иногда получаем почту на ее имя.

Она подпрыгнула с дивана и достала пару запечатанных конвертов из корзины на книжной полке из белого дуба.

– Доктор Эми Декер, – сказала она, передавая им конверт.

– Продолжайте, – сказала Хэллидей.

– Было очень странно. Когда мы сказали женщине уходить, она разрыдалась и сообщила нам, что потеряла сумочку и телефон, и ей некуда пойти. Грант разжалобился. Он очень мягкотелый. Он разрешил ей войти и воспользоваться телефоном. А затем, уже в нашей квартире, она обвиняет нас в убийстве ее кошки и ведет себя так, словно это место – ее. Я была в ярости. Она даже вошла в нашу спальню. Мы пригрозили ей, что вызовем копов, и она ушла.

– Это случалось ранее?

– Мы с Грантом только вернулись из отпуска пару дней назад. Наш сосед упоминал, что слышал, как наш дверной звонок трезвонил ночью, пока нас не было. Он сказал, что это происходило неоднократно. Может, это та же женщина. Может, прошлой ночью она не в первый раз приходила сюда. Не могу сказать наверняка.

– Есть какие-то мысли, куда или в каком направлении она отправилась после того, как ушла из вашей квартиры? – спросила Хэллидей.

– Грант ушел спать. Я ждала у кухонной раковины возле окна, чтобы убедиться, что она исчезла. Она ошивалась возле нашего порога. Затем она села на ступеньки. Я сказала себе, что если она все еще будет там через пять минут, я вызову копов.

– Вы вызвали?

– Нет. Она остановила такси, ехавшее по улице.

– Вы заметили название таксомоторной компании или номер автомобиля?

– Было слишком темно, чтобы увидеть номер, – пожала плечами Анжела. – Я уверена, что она села в такси около трех часов ночи, если это может помочь. – Она не опасна, верно? – спросила она, внезапно обеспокоенная.

– Нельзя сказать наверняка, – ответил Лавель. – Позвоните нам, если она снова придет или если что-нибудь вспомните, – он протянул ей визитку с контактными данными.

Хэллидей набрала номер Трэна, когда они шли обратно к авто. Она попросила его обзвонить таксомоторные компании в городе и выяснить, чья машина была в районе Уильямсберга в указанное время.

В прежние времена такая работа протерла бы дырки в подошвах полицейских ботинок. То есть нужно было бы зайти в депо каждой таксомоторной компании в городе и просмотреть их журналы выездов. В наши дни таксомоторные компании работали с системой спутниковой навигации. Для них просмотреть свои данные GPS и проверить, находились ли там какие-либо автомобили в то утро, было бы относительно быстрой и безболезненной задачей.

– Мне нужны имя водителя и номер телефона. В особенности мне интересно, где он высадил ее. В навигаторе машины должна сохраниться эта информация, даже если водитель не помнит, – сказала Хэллидей Трэну. – Сейчас мы поедем в магазин алкоголя, чтобы посмотреть записи с их камер видеонаблюдения. Я все еще жду дело детектива Краузе. Из его старого участка еще не звонили?

– Нет, – сказал Трэн. – Мне сходить туда и взять документы?

– Мы берем это на себя. Можете пока пробить одно имя? – спросила она.

– Конечно. Что за имя?

– Доктор Эми Декер, – Хэллидей прочла имя с запечатанного конверта. – Видимо, они с Лив Риз жили в одной квартире несколько лет назад.

Глава двадцать девятая

Среда, 15:23

Сигнал фуры, сдающей назад, чтобы отгрузить товары, прорезает белый шум у меня в голове. Кто-то говорит со мной. Я оборачиваюсь.

– Я уже сказал вам, что тут закрыто, – кричит коренастый мужчина с кустистыми седыми усами и в белом переднике, испачканном мучной пылью. Он стоит у пиццерии через дорогу и курит сигарету. У меня создается впечатление, что я стою тут какое-то время, пялясь в пустоту.

– Дамочка, – говорит он, стряхивая пепел на тротуар. – Бар сейчас закрыт.

Я поднимаю голову. Наверху вывеска «Ноктюрнал». Бар выглядит злачным, как и многие бары при холодном и жестком свете дня. Прижавшись к рифленому стеклу двери в стиле «ар-деко», я заглядываю внутрь. Огни выключены. Насколько я могу видеть, внутри никого нет.

– Он открывается в пять. Рядом есть магазин, где продается выпивка, если невтерпеж, – кричит мужчина. Он указывает на магазинчик рядом с его пиццерией, а потом тушит сигарету о подошву и заходит внутрь.

Во рту пересохло, и я чувствую слабость, словно меня разбудили из глубокого сна. Я ощущаю себя так с тех пор, как проснулась в поезде метро на ветке «Е», голова пульсировала, будто внутри били в боевой барабан. Я не помню, как спустилась в метро, и не знаю, куда шла. Такое чувство, что время скакануло вперед, а я не заметила.

Последнее, что я помню, прежде чем проснуться в поезде, – это внезапный звонок телефона на рабочем столе. Он был такой громкий и настойчивый, что я вздрогнула.

– Лив слушает, – говорю я в трубку.

Дальше провал, я открываю глаза, и мое тело покачивается от движений несущегося по тоннелю поезда.

Мои руки покрыты надписями, сделанными шариковой ручкой. Среди них подчеркнуты название и адрес места «Ноктюрнал». Что-то в этом названии дергало за нужную струну. Оно притягивало меня сюда, словно магнит.

Я перехожу через дорогу и иду к магазинчику. Когда я захожу внутрь, мое тело действует на автопилоте, а в голове нет ни одной мысли. Мужчина с широким дружелюбным лицом лучезарно улыбается мне за прилавком, в его улыбке читается теплота узнавания. Я отвечаю натянутой улыбкой. Я никогда в своей жизни не видела этого продавца.

Я останавливаюсь у стены из холодильников, чтобы ознакомится с ассортиментом напитков, аккуратно расставленных на полках. Подавив свидетельствующий о сильной усталости зевок, я достаю из холодильника ледяной эспрессо. В нем достаточно кофеина, чтобы взбодрить на следующие двенадцать часов даже слона.

– Сколько я вам должна? – спрашиваю я мужчину за прилавком, с глухим ударом ставя перед ним банку.

Он смотрит на меня, поджав губы, его челюсть слегка выступает вперед. Оскорбление светится в его карих глазах, окаймленных густыми ресницами. У меня создается впечатление, что я как-то его обидела. Может, не поздоровавшись.

– Я запишу на твой счет, – говорит он.

Я уже хочу сказать ему, что у меня нет никакого счета, когда он продолжает.

– Каждый день одно и то же, Лив. Ты никогда не спишь. Бодрствуешь всю ночь, а потом весь день ходишь словно зомби. Два-три кофеиновых напитка в день. Это хорошо для бизнеса. Моего бизнеса. И нехорошо для тебя, – печально покачивает головой продавец.

Он кладет мою покупку в полиэтиленовый пакет и, держа за ручки, протягивает мне.

– Тебе стоит лучше заботится о себе. Ты еще сильнее потеряла в весе. Скоро от тебя ничего не останется.

Я молчу, ошеломленная тем, каким тоном говорит со мной незнакомец – будто мы знаем друг друга. Я осматриваю себя. Он прав. Я никогда не была такой худой, такой слабой.

– Иди домой и отдохни, – говорит он мне. – Выглядишь так, будто не спала несколько дней.

Стоя на тротуаре у магазинчика, я размышляю: а если он прав? Я совсем без сил. Я смотрю на небо. Небо стального цвета затянуто тучами. Даже от этого я в замешательстве. Сейчас должна быть середина лета. Однако все выглядит и ощущается как ветреный осенний день. Здания кружатся вокруг меня с ошеломляющей скоростью. Я закрываю глаза и жду, пока все не перестанет вращаться.

– Ты в порядке, Лив?

Передо мной стоит мужчина с коробкой продуктов в руках, его широкое приятное лицо омрачено беспокойством. Он выглядит как молодая версия продавца из магазина. У него такая же массивная, немного выпирающая вперед челюсть, и говорит он с таким же ближневосточным акцентом.

– У тебя снова приступ мигрени? Тебе принести воды, чтобы ты выпила свое лекарство?

– Все хорошо, – настаиваю я, хотя это и далеко от истины.

– Я доставляю этот заказ клиенту с твоей улицы. Пойдем со мной. Я провожу тебя до дома.

Я иду за ним, словно за Крысоловом. Я слишком слаба и истощена, чтобы объяснить ему, что на самом деле не живу в этом районе. Две улицы спустя он останавливается у лестницы, ведущей ко входу в многоквартирный дом из светлого кирпича. Он ставит коробку на уступ.

– Мы на месте, – объявляет он.

Я оглядываюсь по сторонам, смущенно моргая. Он привел меня на чужую улицу и ждет, что я войду в чужое многоквартирное здание.

Я делаю пробный шаг вверх по лестнице. Я думаю, логично будет вызвать такси, как только он уйдет. Кажется, это менее неловко, чем объяснять, что он спутал меня с кем-то другим.

– Это не твой дом! – говорит он мне, когда я делаю еще один шаг по лестнице. – Ты живешь через дорогу, Лив, – он указывает на здание из темного кирпича на другой стороне дороги. Я озадаченно пялюсь на него.

– Ты не помнишь. Правда ведь?

– Не помню что?

– Свой адрес.

– Конечно, я знаю свой адрес. Я живу в Бруклине, – говорю я.

– Там ты жила раньше, – его тон источает сочувствие. – Ты переехала, Лив. Ты теперь живешь в доме через дорогу.

Его уверенность приводит меня в замешательство.

– Я знаю, где я живу, и это не здесь.

– Пойдем со мной. Консьерж все объяснит.

Он подбирает коробку с продуктами и переходит через дорогу, ведя меня за собой до стойки, отделанной старомодной керамической плиткой коричневого цвета.

– Добрый день, мисс Риз, – говорит консьерж, вставая из-за стойки, чтобы поприветствовать меня. – У меня ваши ключи.

Он протягивает мне связку ключей. Мое имя и номер квартиры написаны на бирке моей рукой. Консьерж жестом приглашает меня войти в ожидающий лифт. Когда я вхожу в его тускло освещенную кабину, у меня возникает ощущение, что меня словно всосало в вакуум. Я поворачиваюсь и беспомощно смотрю на консьержа. Я не знаю, на кнопку какого этажа нужно нажать.

Он наклоняется вперед и нажимает на кнопку подвала, не обращая внимания на мою растерянность. Как будто он почти что ожидает, что я не буду знать, куда идти. Двери закрываются, и лифт с внезапным толчком спускается вниз, увлекая меня с собой.

Когда двери с грохотом открываются, я выхожу в плохо освещенный длинный коридор с низким потолком и пожелтевшими от времени стенами. В воздухе висят прогорклые кухонные запахи с легкой примесью плесени. Я иду по длинному коридору в поисках квартиры, которая соответствует номеру на связке ключей.

Я нахожу квартиру в конце коридора. На пороге лежит конверт. Это счет за электричество, и он адресован мне.

Глава тридцатая

Двумя годами ранее

Мои красные боксерские перчатки связаны вместе и висят на моей шее, словно ожерелье, когда мы с Эми возвращаемся домой после тренировки по кикбоксингу. Я никогда в своей жизни так не уставала. Эми, может, и невероятно мягкая, когда общается со своими пациентами в больнице, но когда она надевает боксерские перчатки, то становится чертовски жесткой.

Я была настолько разбита после тренировки, что рухнула на скамейку в раздевалке, положив мокрое полотенце на лоб, и сказала Эми, что физически не способна двигаться. Она в шутку предложила заказать убер для пятиминутной поездки домой. В конце концов, именно непринужденная насмешка Эми дала мне необходимый толчок, чтобы встать и пойти с ней в удушающий утренний зной.

Подходя к лестничной площадке, мы обе видим специальную доставку у входной двери. Эми берет огромный букет кроваво-красных роз, завернутый в пенистую бумагу. Золотая коробка с дорогими шоколадными трюфелями привязана к цветам огромным золотым бантом в тон. Это вполне типичный для Бретта грандиозный романтический жест. Он любит баловать Эми.

– Бретт сказал, что готовит для меня сюрприз, потому что прошлой ночью ему пришлось рано уйти из ресторана. Это, должно быть, стоило ему целое состояние, – Эми баюкает букет в руках, когда мы заходим внутрь.

Звонит мобильный телефон Эми. По приглушенному разговору я понимаю, что это звонок из больницы. Закончив говорить, Эми просит меня поставить ее розы в вазу.

– Меня вызвали на работу. Я должна быстро переодеться. Мой убер будет здесь через десять минут.

Пока Эми наскоро принимает душ, я иду к обеденному столу, где она оставила букет. Золотая лента, обхватывающая розы, крепко завязана. Когда я ослабляю узел ногтями, Шона запрыгивает на стол и яростно мяукает.

Что-то острое протыкает мой палец.

– Ой, – кричу я так громко, что кошка в страхе спрыгивает вниз и смотрит на меня бледно-зелеными глазами, словно говоря: «А я предупреждала». Струйка крови сбегает по моей руке.

– Все в порядке? – Эми выскакивает из спальни, свежая после душа и одетая на работу. Она берет свою сумочку и ключи.

– Я, должно быть, порезалась чем-то, – я крепко зажимаю свой палец. Он пульсирует как сумасшедший.

– В аптечке в спальне есть бутылка с антисептиком. Налей немного. Я посмотрю, когда вернусь, – она уходит и закрывает за собой входную дверь.

Я обертываю салфетку вокруг пальца, а затем разворачиваю букет и сваливаю розы в кучу. Между стеблями есть маленький конверт. Открываю конверт и читаю надпись на открытке. Цветы не были отправлены анонимно. Я удивлена тем, что имя на конверте – не Эми. Это мое имя.

Открывая конверт, я достаю визитку флориста с короткой надписью:

«Для Л.» и сердечко.

Я тронута милым жестом Марко. Я снимаю золотую крышку с коробки конфет. Внутри десяток трюфелей, каждый из которых украшен вихрем разнообразной цветной шоколадной глазури. Я звоню Марко, чтобы поблагодарить за такой продуманный подарок, но он не отвечает, поэтому я пишу ему сообщение:

«Розы! И шоколадные конфеты! Ты меня балуешь!!»

Я закидываю трюфель в рот и смакую дурманящий вкус шоколада и ликера, лежа на диване и расслабленно читая журнал. Пока я листаю глянцевые страницы, мои веки тяжелеют, я засыпаю, и журнал падает мне на колени.

Я просыпаюсь от звука мобильника, лежащего на диванной подушке рядом со мной. Глаза не могут сфокусироваться, поэтому я с трудом читаю нечеткое сообщение на экране. Оно от Марко.

«Не могу приписать букет себе. У тебя, должно быть, есть тайный поклонник!»

Колющий страх пронзает меня, когда я вспоминаю свой диалог с полицией о преследовании. Я пытаюсь встать, но меня перебарывает парализующая усталость. Входная дверь открывается. Сквозь дремоту, окутывающую меня, я соображаю, почему Эми вернулась так быстро. Я пытаюсь спросить ее, но язык заплетается слишком сильно, чтобы выговорить слова.

На стене гостиной появляется тень. Она слишком высокая, чтобы принадлежать Эми. Это кто-то другой. Я пытаюсь поднять голову, чтобы посмотреть, кто это, но мышцы не слушаются меня. Сон поглощает меня. Тень исчезает и превращается в черный туман.

Когда я опять просыпаюсь, то снова лежу на диване. Квартира залита полуночным светом, и это указывает на то, что я проспала весь день. У входной двери звенят ключи.

– Лив?

Я смотрю сквозь веки. Эми с беспокойством глядит на меня сверху вниз.

– Все в порядке?

– Я так глубоко спала. Такие странные сны… – бормочу я.

Я собираю достаточно сил, чтобы переместиться в сидячее положение на диванной подушке. Я убаюкиваю свою пульсирующую голову в руках, пока слушаю болтовню Эми.

– Я не знаю, кто вызвал меня на работу, – говорит она. – Им не только не нужна была моя помощь – на самом деле, на смене находилось даже больше людей, чем надо. Раз уж я была в городе, я пошла по магазинам. Как будто мне требовалась причина, чтобы купить еще больше одежды, которая мне не нужна, да!

Эми ставит пакеты на стол рядом с диваном и достает целый ворох покупок, обернутых в специальную бумагу. Она разрывает бумагу и прикладывает разнообразную одежду, которую она купила, к своему худому телу, пока я одобрительно расхваливаю ее.

Паутина сна спадает, когда я перевожу взгляд с Эми и ее спонтанного показа мод на розы, красиво поставленные в стеклянную вазу на журнальном столике.

– Спасибо, что поставила розы в воду. Я заснула прежде, чем успела сделать это.

– Лив, я не ставила цветы в вазу, – говорит Эми. – Я спешила на работу. Это сделала ты. Ты не помнишь?

Глава тридцать первая

Среда, 15:29

Детектив Джек Лавель проверял список рейсов, прибывающих в международный аэропорт Гонконга, пока Хэллидей везла их в алкогольный магазин, чтобы забрать копии записей с камер.

Самолет, которым летел владелец квартиры, вот-вот должен был приземлиться.

– Если мы установим личность жертвы, то сможем раскрыть это дело, идя от противного, – сказал Лавель, в десятый раз обновляя экран прибытия на своем телефоне.

– Что вы имеете в виду под «идя от противного»? – спросила Хэллидей.

– Мы опознаем личность жертвы. После этого мы выясняем, кто были его враги.

– А если бы у него не было врагов?

– У всех есть враги. Расследование девяноста процентов убийств – это выяснение, кого жертва разозлила настолько сильно, что произошло убийство.

– Что, если жертва вообще никого не злила? Возможно, это убийство не имело никакого отношения к сведению счетов. Что, если убийца пытался сделать заявление?

– Вы так говорите из-за надписи на окне спальни?

– Да, – сказала Хэллидей. – Убийца потратил много времени на то, чтобы кровью жертвы написать послание на окне. Подумайте над тем, чего стоило сделать эту надпись. Убийца ходил от окна к телу и обратно, чтобы набрать еще крови. Это было заявление. Это убийство было не про жертву. Это не была месть или воплощение фантазии в жизнь. Это убийство совершено для привлечения внимания.

– Возможно ли, что вы просто мудрите?

– В каком смысле? – спросила Хэллидей.

Лавель пожал плечами.

– Большинство убийств, с которыми я имел дело за последние два десятка лет, имели одну общую черту.

– Дайте угадаю. Жадность? Ревность?

– Даже не близко, – сказал Лавель.

– Тогда что?

– Свести счеты.

– Свести счеты?

– Да. Не можете даже представить, на что некоторые люди пойдут, чтобы поквитаться.

Его голос осекся, как только на экране возникла надпись «Приземлился». Он немедленно набрал номер владельца.

Хэллидей за рулем слушала разговор со стороны Лавеля. Владелец квартиры поначалу, безусловно, был шокирован новостью о том, что в его квартире было совершено убийство. Шок очень скоро сменился беспокойством. Он хотел узнать, какой ущерб был нанесен.

Лавель сказал ему, что полицейский департамент организовал удаление куска оконного стекла, так как им нужны были улики.

– В остальном никакого ущерба, крови не много. Вы можете вызвать уборщиков, чтобы они обработали паром матрас и ковер, – сказал он. – Или, возможно, вы захотите заменить их, учитывая то, что там произошло. В любом случае вам понадобится уборка помещения. Еще одно: порошок для снятия отпечатков пальцев оставляет осадок на всех поверхностях, на которые он нанесен, – сообщил ему Лавель.

– По его голосу можно сказать, что он больше обеспокоен состоянием квартиры, чем тем, что в его кровати убили человека, – отметила, когда звонок завершился, Хэллидей, ведя машину и косясь на Лавеля. – Он сказал вам то, что вы хотели узнать?

– Квартира была забронирована через сайт краткосрочной аренды. Имя арендатора – Джеймс Э. Картер-мл. В качестве постоянного он указал адрес: Пенсильвания Авеню, 1600.

– Это адрес Белого Дома, – заметила Хэллидей.

– Да, именно. Владелец не заметил, что он подал фальшивый адрес, а также имя нашего тридцать девятого президента. Его в основном заботило только, пройдет ли оплата. Она прошла. Он взял три сотни долларов за ночь плюс налог. Его гость заплатил за неделю вперед.

– Как платил гость?

– Картой «Виза», – сказал Лавель.

– Нам стоит узнать имя в компании, предоставившей кредитную карту. Надеюсь, карта не была подделана и не записана на имя Джимми Картера с фальшивым адресом, – сказала Хэллидей.

Международный звонок с номера с кодом Великобритании появился на экране ее телефона. Хэллидей ответила на него через громкую связь.

– Это детектив Хэллидей? – спросила женщина с отрывистым британским акцентом.

– Да, это я.

– Детектив Хэллидей, это Марша Николс. Я звоню из Лондона. Я слышала от Скотленд-Ярда, что вы, возможно, нашли Лив Риз?

– Мы ее еще не нашли, – уточнила Хэллидей. – Мы видели запрос от Интерпола на розыск, и я связалась со Скотленд-Ярдом за дополнительной информацией. Какое вы имеете отношение к делу?

– Я социальный работник Лив, – сказала Марша. – Это я попросила полицию объявить ее пропавшей без вести, когда мы не смогли найти ее. Мы очень беспокоились о ней. Не уверена, что вы знаете, но у Лив болезнь, которая делает ее довольно уязвимой.

– Что вы можете рассказать про ее болезнь? – спросила Хэллидей.

– Ну, все довольно непросто. Может, мне стоит начать с самого начала.

– Начинайте, – согласилась Хэллидей, включив левый поворотник.

– Лив переехала в Лондон около двух лет назад после того, как ее чуть не убили. Покушение на убийство, я полагаю. Убийца скрылся.

– Вы знаете детали того, что произошло?

– Боюсь, нет, – сказала социальная работница. – Как и Лив.

– Что вы имеете в виду?

– После происшествия Лив впала в кому. Она так и не вспомнила, что произошло. Впоследствии она переехала в Лондон, чтобы начать с нуля. Насколько я знаю, ее жизнь здесь была относительно нормальной. По сути, из того, что мы можем сказать: у нее не было проблем с памятью – за исключением того, что она не могла вспомнить инцидент, во время которого ее чуть не убили. Это совершенно нормально, учитывая, что после него она несколько дней была без сознания. На самом деле это, вероятно, было скрытой милостью божьей.

– Детектив Скотленд-Ярда сказал мне, что она страдает провалами в памяти, – сообщила Хэллидей, нажимая на тормоз на перекрестке. – Когда это началось?

– Однажды утром Лив проснулась в своей квартире в Клапеме. По словам ее соседа, она была очень растеряна. Она не знала, где находилась и как туда попала. Лив запаниковала и побежала по лестнице вниз. Когда она попыталась пересечь улицу, ее чуть не сбил двухэтажный автобус. Должно быть, она подумала, что находится в Нью-Йорке, потому что, по всей видимости, смотрела не в ту сторону, когда переходила дорогу. К счастью, кто-то успел выдернуть ее из-под автобуса как раз вовремя. Она упала на тротуар. Вызвали скорую, и ее отвезли в больницу, где я работаю. В больницу Святого Винсента.

– Она была сильно травмирована?

– У нее было несколько синяков. Никаких травм головы или сотрясения мозга. В обычной ситуации ее бы тут же отпустили, но ввиду ее очевидной растерянности ее осмотрел психиатр.

– Что обнаружил психиатр?

– Что она не имела понятия, как оказалась в Лондоне. Ни малейшего понятия. Она не помнила, как переехала в Великобританию, не помнила свою жизнь в Лондоне. На самом деле она не помнила ничего за последние два года. Психиатр поставил диагноз – своего рода повторяющиеся провалы в памяти.

– Что вы подразумеваете под словом «повторяющиеся»? – спросила Хэллидей, нажимая на педаль газа, когда светофор загорелся зеленым.

– Лив оставили на ночь для наблюдения. Ее лечащий врач обнаружил, что всякий раз, когда Лив засыпает, то память о последних двух годах стирается.

– Откуда они это узнали? – поинтересовалась Хэллидей.

– Потому что всякий раз, когда она просыпалась в больничной кровати, она не имела ни малейшего представления, что находится в Лондоне. Она постоянно говорила врачам, что последнее, что помнит до пробуждения – это работу за столом в ее офисе в Нью-Йорке. Она помнила, что отвечала на телефонный звонок, но не могла вспомнить ничего после, а потом она просыпается в лондонской больнице. И более того, какие бы новые воспоминания у нее ни появлялись, пока она бодрствовала, они исчезали в тот момент, когда она ложилась спать, и весь процесс начинался заново.

– Отчего у человека пропадает память вот так, ни с того ни с сего?

– Доктор Стэнхоуп, ее психиатр, говорит, что ее недуг мог быть спровоцирован бессонницей. По всей видимости, до внезапной потери памяти Лив не спала нормально несколько недель, – ответила социальная работница. – Более того, сопровождая ее обратно в квартиру после выписки, я обнаружила там кучи лекарств. Всевозможные пилюли, которые помогали ей не засыпать. Кофеиновые пилюли «НоуДоз», «Алерт». Она пьет десяток кружек кофе в день. Доктор Стэнхоуп полагает, что все взаимосвязано. Бессонница и ее провалы в памяти.

– Она, должно быть, на кофеине улетает словно ракета, если она пьет так много кофе, – сказала Хэллидей, поворачивая на улицу, где находился алкогольный магазин.

– Это стимулятор. Он вызывает у нее нервозность и неадекватное поведение.

– Достаточно для того, что проявлять агрессию?

– О, Лив неагрессивна, – возразила социальная работница. – Она чудесная. Она многое пережила из-за этого. За ней некому приглядеть, что очень тяжело для человека, который просыпается каждое утро без воспоминаний. Обычно, когда происходит что-то подобное, семья поддерживает пациента. В случае Лив она с этой болезнью один на один.

– У нее совсем нет семьи? – спросила Хэллидей, заезжая на парковочное место.

– Родители мертвы. Есть тетя, которая живет в Саутгемптоне. Именно она сказала мне, что Лив переехала в Великобританию после покушения на ее жизнь. Ее тетя также подтвердила, что по приезду в Лондон Лив не имела проблем с памятью. Она знает, что Лив встречалась с кем-то какое-то время, но сама никогда не видела его и не знает, кто он. Они не были так уж близки, Лив и ее тетя. По-видимому, Лив выросла обособленно от семьи своего отца. Развод ее родителей был очень тяжелым.

– Какова ваша работа? Вы связующее звено между Лив и больницей?

– Если можно так выразиться. Я научила Лив разным приемам, чтобы она могла плюс-минус нормально справляться с повседневной жизнью, несмотря на потерю памяти.

– Как может человек, у которого не сохраняются воспоминания, жить нормальной жизнью? – спросила Хэллидей. – Я так понимаю, что она могла уехать во Францию, и есть возможность, что она могла оттуда вернуться в США? Как она могла вот так путешествовать без способности запомнить хоть что-нибудь?

– Ну, все дело в записывании информации. Ведение обновляемых документов, что становится суррогатом исчезающей памяти.

– Что именно вы имеете в виду?

– Простые вещи. Я научила Лив налеплять самоклеящиеся листки на входную дверь. Я побуждала ее записывать основные вещи, которые нужно помнить каждый день, на руках, чтобы их было видно, когда она просыпается. Из-за бессонницы Лив иногда отключается посреди дня во всевозможных местах: в поездах, на лавочках в парках. Каждый раз она просыпается без памяти, поэтому записки на руках зачастую – первое, что она видит. Они рассказывают ей, что происходит, – сказала Марша. – Самый важный инструмент – это ее журнал.

Хэллидей заглушила двигатель.

– Когда я вернула Лив после ее выписки домой в Клапем, мы написали большими буквами на стене напротив кровати, чтобы она прочитала журнал. Предполагалось, что надпись будет первым, что она увидит, проснувшись. Я хотела, чтобы она начинала свой день с чтения журнала, чтобы она была осведомлена о своей болезни и не нервничала оттого, что не знает, где находится или как она сюда попала. Ее журнал восполняет всю недостающую в памяти информацию, чтобы она могла жить более или менее нормально.

– Какого рода информацию она записывает в журнал?

– Всю. Журнал – это замена памяти, – сказала Марша. – Она записывает, что происходит каждый день, чтобы, проснувшись, она смогла прочитать записи и начать жить с того момента, на котором закончила. Журнал содержит детальное объяснение ее заболевания. Там указан ее адрес и контактная информация ее врача, а также основная информация, которую мы воспринимаем как что-то само собой разумеющееся. Банковские счета. Контактная информация ее арендодателя. Всевозможные бытовые вещи, которые просто необходимы для нормальной жизни.

– То есть справедливо сказать, что журнал – это описание ее жизни? – спросила Хэллидей.

– Вполне справедливо, – ответила соцработница. – Боюсь подумать, что случилось бы, если бы Лив его потеряла.

Глава тридцать вторая

Среда, 15:40

На счете за электричество, лежащем у входной двери, возможно, и написано мое имя, но я никак не могу здесь жить – думаю я, открывая дверь с громким лязгом ключей и заходя в мрачную квартиру.

Пожелтевшие шторы на окнах отбрасывают сумрак горчичного цвета. В квартире стоит сильно изношенный коричневый диван, обитый искусственной кожей, и загроможденный журнальный столик. В лучах света видно, как в воздухе витают пылинки.

Это место очень сильно отличается от моей милой двухкомнатной квартиры в Бруклине. Из окна моей спальни открывается вид на соседский цветочный лоток, ярко украшенный и каждые весну и лето изливающийся через край цветением – он совсем не похож не эти отвратительные мусорные контейнеры в переулке, мерзкая картина в решетчатых окнах, которые находятся под самым потолком – таким низким, что невольно развивается клаустрофобия.

Пыль удушает легкие, уже горящие от ядовитого запаха свежей краски, который заполняет это место. Сопровождавший меня сюда курьер сказал, что у меня проблемы с памятью и что я не всегда помню, что эта квартира – мой дом. Он ошибается. Никогда бы я не жила в такой помойке.

Я вслепую тянусь к ручке входной двери, чтобы выйти, и сталкиваюсь лицом к лицу с черно-белой фотографией, приклеенной к ее внутренней стороне.

Что здесь делает фотография Марко?

На двери приклеены и другие фотографии. Фото Эми в купальнике и поднятых на лоб солнечных очках. Эта фотография была сделана на девичнике в Канкуне, когда Эми очаровала менеджера, чтобы нас переселили в роскошный домик у моря. Еще одна групповая фотография – фото с рождественского корпоратива в «Культуре», когда я только начала работать в редакции. Я обвела лицо штатного фотографа, Джорджа, стоящего среди остальных. На двери также висит сделанное официантом фото, на котором все поднимают бокалы в честь дня рождения Эми в кафе «Лиссабон».

Неожиданный механический шум заставляет меня вздрогнуть. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на его источник. Это мотор громоздкого холодильника. Я иду через маленькую гостиную в узкую компактную кухоньку, которую надо было бы обновить еще три десятилетия назад.

Окно пропускает тусклый свет с заднего двора. Под ним валяется переполненный мешок для мусора, над которым летают крошечные мушки. Часть мусора выпала на пол. Среди него блестят упаковки таблеток с названиями вроде «НоуДоз» и «Алерт». В мешке лежат кучи пустых банок из-под кофеиновых напитков.

Цветные магниты в форме букв расположены на мятой белой двери холодильника. Такие буквы используют дошколята, чтобы тренироваться в правописании.

Магниты образуют цветастые слова и фразы. «НЕ ЗАСЫПАЙ», – говорится на дверце морозилки. Я смотрю на тыльные стороны ладоней. Под каждой костяшкой буквы складываются в то же самое: «Н-Е З-А-С-Ы-П-А-Й». Под одним из магнитов прикреплен талончик к врачу на мое имя, на котором указаны дата и время. Я кладу талончик в карман.

От обнаружения еще одной связи между мной и этой конурой у меня кружится голова. Я открываю холодильник. Каждая полка заставлена напитками с кофеином и отдельными бутылками купленного в магазине кофе. Очень крепкого.

Раковина заполнена кучей черного пепла. Это все, что осталось от сожженной бумаги. В пепле лежат желтые кусочки обугленных самоклеящихся листков. Сильно опаленная книга. На обгоревших остатках синей обложки выбито слово «Журнал». Когда я прикасаюсь к сожженным страницам, те превращаются в прах. Все, что было написано в этой книге, уничтожено.

Я бегу из кухни в гостиную. Она наполнена запахом свежей краски, от которого болит голова. Раздвигаю пыльные шторы, чтобы впустить в помещение немного света. Самая длинная стена частично покрашена валиком в черный цвет. На полу стоит пустая банка из-под черной краски. Рядом с ней – валик и лоток для краски, измазанные черным. Выглядит так, будто кто-то в спешке уехал – возможно, за краской для отделки стены.

Белая, еще не окрашенная часть стены испещрена набором случайных предложений. Большинство написаны ручкой. Парочка – маркером. Одно кажется написанным пальцем, смоченным в черном кофе.

«Воспоминания лгут».

«Не доверяй никому».

«Он идет за мной».

Надписи задевают за живое. Я беру пыльную ручку, лежащую на полу, и аккуратно переношу надписи на руку. Закончив, я иду к двери, за которой должна быть спальня, хотя она больше похожа на тюремную камеру – возможно, потому, что все стены покрыты свежими слоями черной краски.

Луч света захватывает пыль, висящую в воздухе и словно отрицающую гравитацию. Из мебели в спальне – только туристический матрас на полу, на котором лежат мятая подушка и приоткрытый спальный мешок.

По другую сторону комнаты стоит платяной шкаф. Я открываю дверь, чтобы посмотреть, что внутри. Пустые проволочные вешалки висят на металлическом пруте под странным углом, создавая впечатление, что кто-то в спешке паковал вещи. Пара вещей и несколько носков валяются на полу.

Кто бы ни раскрасил стены спальни черным, он также замалевал несколько приклеенных на них газетных вырезок. Но в газетной статье в дальнем углу комнаты были незакрашенные разделы – возможно, потому, что валик туда не пролезал. Я сдираю вырезку со стены и читаю куски текста, которые не покрыты краской.

«Полиция надеется допросить женщину, впавшую в кому, так как предполагает, что она стала свидетельницей… Врачи вывели женщину из медикаментозной комы… Полиция надеется, что она будет в состоянии выдержать допрос в конце недели… Мистика продолжает закручиваться вокруг жестокого…» Остальные части статьи были закрашены и нечитаемы.

Старомодный телефон звонит так громко, что я роняю вырезку на пол. Телефон звонит где-то в квартире. От этого кровь в моих жилах леденеет.

Глава тридцать третья

Среда, 15:49

Детектив Дарси Хэллидей смотрела на трансляцию камеры на экране за стойкой алкогольного магазина, пока владелец отдавал покупателю сдачу с пива.

На экране она видела детектива Джека Лавеля, выходящего из узкого переулка за зданием, где произошло убийство. Он прошел по переулку несколько метров до пересекающей его улицы и встал так, что его было прекрасно видно в камеру. Детектив достал из кармана телефон и ответил на звонок. Звонила Хэллидей.

– Это идеальный угол, – сказала она. – Если убийца вышел по этому пути, то практически наверняка мы получим изображение. Я взяла флешку с записями с той ночи. Давайте посмотрим в машине.

Через несколько минут, уже сидя в форде, Хэллидей воткнула флешку в айпад. Смотря видео, они хранили молчание.

Учитывая, что камеры видеонаблюдения у черного выхода из здания не работали, запись с камеры винно-водочного магазина могла быть их последней возможностью увидеть убийцу.

Отснятые материалы с временными кодами не отображали цвета из-за некачественных линз камеры и недостатка света. Им не нужны были эти навороты. Все, что им было нужно – это чтобы подозреваемый вышел из переулка и взглянул наверх, чтобы они смогли четко увидеть его лицо.

Хэллидей ускорила запись, пока не дошла до времени после двух часов ночи.

В семь минут третьего они увидели движение в переулке.

– Вот оно, – напряглась Хэллидей.

На записи было видно, как кто-то шел по переулку к алкогольному магазину. Оба прильнули к экрану в ожидании.

Только когда подозреваемый приблизился к краю дороги, детективы смогли увидеть его лицо благодаря уличному освещению. Хэллидей остановила видео.

– Это женщина, – констатировал Лавель.

Они уставились на нечеткое изображение. Длинные волосы женщины были заплетены в косу, которая уже начала распускаться.

– Не просто женщина. Это Лив Риз, – сказала Хэллидей.

– Я не настолько уверен, – сказал Лавель с сомнением в голосе. – Изображение слишком нечеткое. Мы как следует не видим ее лица.

– Поверьте мне. Это она, – настаивала Хэллидей, сравнивая фото Лив Риз, опубликованное Интерполом, с женщиной на видео. – Я спрошу соцработницу из Лондона, может ли она опознать ее по этому видео. В противном случае нам нужно будет использовать программу для распознавания по лицу.

Хэллидей отправила скриншот с лицом женщины социальной работнице. «Марша, вы узнаете ее?» – написала она.

Секунду спустя телефон Хэллидей зазвонил.

– Вы нашли Лив! – закричала Марша. – Я так рада. Как она?

– Мы не нашли ее, – сказала Хэллидей. – Она появляется на одной камере видеонаблюдения, поэтому мы знаем, что она в Нью-Йорке. Только мы не знаем, где. Но мы найдем ее.

Хэллидей попыталась звучать непринужденно. Она не была готова сказать соцработнице, что Лив Риз, по всей видимости, сбежала с места преступления той ночью. Это вывело ее на вершину их списка подозреваемых.

Теперь у них есть не только отпечатки Лив Риз – у них также были записи, указывающие на то, что она находилась в здании во время убийства. Этого было более чем достаточно, чтобы вызывать ее на допрос.

– Марша, я знаю, что у вас там уже поздно, но у меня есть пара вопросов, – сказала Хэллидей, думая наперед. Им понадобится больше информации, чтобы построить дело против Лив Риз.

– Конечно, помогу, чем смогу.

– Вы упоминали, что побуждали Лив писать записки и сообщения как напоминания. Писала ли Лив когда-либо на руках слово «ПРОСНИСЬ» или что-то подобное?

Соцработница вздохнула.

– Я пыталась заставить Лив писать на руках что-то практичное, например, ее адрес или номер экстренного контакта. Но когда я видела ее в последний раз несколько недель назад, она писала что-то оторванное от реальности. Так что, отвечая на вопрос: да, я видела надписи «НЕ СПИ», «НЕ ЗАСЫПАЙ» и «ПРОСНИСЬ» на руках Лив.

– Вы знаете, почему она решила писать именно это? – спросила Хэллидей.

– Лив всеми силами старалась не заснуть. Возможно, подсознательно она знает, что забывает все, когда засыпает. Доктор Стэнхоуп, ее психиатр, говорит, что рукотворная бессонница на самом деле усугубляет болезнь. Она все время засыпает из-за полного истощения.

– Кажется, это ужасная жизнь, – сказала Хэллидей.

– Недостаток сна делает страшные вещи с человеческим разумом, – сказала соцработница. – Он может вызывать у некоторых людей психозы.

Глава тридцать четвертая

Среда, 15:51

Телефон звонит, и моя нервная система не выдерживает. Звонок делает меня нерешительной и загоняет в подвешенное состояние. Мне отчаянно хочется уйти из квартиры, но звонок телефона разъедает мою силу воли. Я бессильна перед его зовом.

Я нахожу телефон на полу рядом с диваном. Было бы так просто выдернуть вилку из розетки и прервать гипнотическую хватку телефонного звонка, но я сопротивляюсь этому желанию. Вместо этого я держу руку над трубкой, пока он продолжает звонить.

«НЕ ОТВЕЧАЙ НА ТЕЛЕФОН», – говорит записка, приклеенная на телефон.

Он снова звонит. В этот раз я хватаю трубку и прижимаю к уху.

– Да?

Тишина.

– Да? Это кто?

Снова тишина, которую прерывает щелчок. Трубку бросили. Должно быть, ошиблись номером. Я кладу трубку обратно на телефон.

Он звонит снова. Я тут же отвечаю.

– Лив. Я тебя повсюду ищу.

Мужской голос приглушен настолько, что мне приходится сильно напрягать слух.

– Я знал, что в конце концов ты вернешься домой.

– Что вы хотите? – спрашиваю я, мой голос напряжен от страха.

– Мне нужно знать, где ты оставила нож, – приглушенный голос прерывается ревом машин.

– Какой нож? – непонимающе спрашиваю я. Не имею ни малейшего понятия, о чем он говорит.

– Не говори мне, что ты снова заснула! Заснула, Лив? Ты заснула? – скрипучим голосом говорит он.

Я не отвечаю.

– Где ты проснулась на этот раз? Скажи мне, Лив.

– Я проснулась в метро, – признаюсь я.

– Ты не помнишь, что произошло прошлой ночью, не так ли?

– Нет.

– Так и думал. Ты все забываешь всякий раз, когда засыпаешь.

– Откуда вы столько знаете обо мне? Кто вы? – я крепко сжимаю трубку телефона.

Он игнорирует мой вопрос.

– Ты все время пытаешься не заснуть. Ты даже пишешь это на руках как напоминание. Это плохо на тебя влияет, Лив. Бессонница. Это плохо влияет на твой рассудок.

Я смотрю на руки и читаю буквы вдоль костяшек: «НЕ ЗАСЫПАЙ».

– Откуда вы знаете, что написано на моих руках?

– Милая, я знаю о тебе больше, чем ты сама знаешь о себе, – снова скрипит он. В его голосе есть что-то смутно знакомое, но я не могу понять, что.

Ревет клаксон. Я слышу его в стерео-режиме: он раздается в трубке и доносится сквозь окно квартиры. Долгий агрессивный гудок продолжается несколько секунд. Водитель грузовика высовывается в окно и кричит: «Что, черт возьми, с тобой не так?!»

Затем следует поток брани. Я опять слышу его в стерео-режиме. Это подтверждает мою догадку. Мужчина, с которым я разговариваю по телефону, стоит снаружи здания.

Пока он говорит с кем-то, повисает пауза. Мое сердце бьется через раз, когда я понимаю, что он может говорить с консьержем. Я слышу по телефону, как хлопает дверь, и затем – стук шагов, быстро спускающихся по лестнице. Он в здании. Он, должно быть, на пути в мою квартиру.

Я гляжу на белый непокрашенный участок стены в гостиной. На стене пульсирует надпись: «ОН ИДЕТ ЗА МНОЙ».

Слишком поздно уходить через входную дверь. Я осматриваюсь в поисках другого выхода. Окна в гостиной и спальне слишком высоко от пола. На всех них решетки. Единственный выход – это окно на кухне. Оно ниже, и на нем решетка на петлях, чтобы ее можно было открыть в случае пожара.

– Ты совершила кое-что ужасное, Лив.

Я чуть не подпрыгиваю от голоса в трубке. Я пытаюсь слушать, бегая руками по решетке кухонного окна в поисках задвижки, чтобы открыть его.

– Что я совершила? – я заставляю себя не выдавать страх. Я не могу позволить ему понять, что знаю о его приближении.

– Ты видела новости? – спрашивает он.

– А что в новостях?

– Убийство. Твои отпечатки по всей квартире. Полиция со временем сложит пазл и определит, что это была ты.

– Я никого не убивала, – говорю я, залезая на стул, чтобы дотянуться до задвижки, находящейся вверху решетки.

– Как ты можешь знать, что ты сделала? Ты не помнишь.

– Я знаю, что я не убийца. Убить человека – не в моей природе, – я толкаю и тяну задвижку оконной решетки. Она не поддается. Меня бросает в пот, пока я всеми силами пытаюсь ее открыть.

– Все способны на убийство, – отвечает он. Его шаги глухо стучат, когда он спускается по лестнице. – Если дать им правильную причину.

– Не я.

– Все улики указывают на тебя, Лив. Даже слово «ПРОСНИСЬ!», написанное на окне, указывает на тебя. Тот же девиз написан на твоем запястье.

В коридоре слышится грохот двери. Это дверь на лестничной площадке хлопает за его спиной. Его шаги эхом раздаются, когда он идет по коридору.

– Улики связывают тебя прямо с убийством, – неприятным голосом говорит он.

– Я никого не убивала, – настаиваю я.

– Я знаю. И ты это знаешь. Но улики говорят об обратном. Полиция может считать иначе.

– Что вы хотите от меня? – мой голос едва ли звучит громче шепота.

– Я хочу помочь тебе, Лив. Все, что мне нужно – это узнать, куда ты дела нож. Он с тобой в квартире, Лив?

Я наконец освобождаю упрямую щеколду на решетке окна. Она открывается настежь.

– Они найдут тебя, Лив. И, найдя, упекут тебя до конца твоей жизни. Это лишь вопрос времени. Только я могу помочь очистить твое имя.

– Что вы имеете в виду под «это только вопрос времени»?

Окно заклинило. Я сжимаю зубы и всеми силами пытаюсь его поднять.

– Каждый раз, когда ты засыпаешь, ты все забываешь. В течение нескольких часов ты и этот разговор забудешь. К тому времени, когда полиция тебя выследит, ты не сможешь и слова сказать в свою защиту.

Шаги останавливаются в коридоре. Доносится звон ключей. Он за дверью квартиры. Используя силы каждого мускула, я поднимаю окно так, чтобы появилась щель. Она слишком узкая, чтобы я могла просочиться. Я пытаюсь еще раз, подталкивая окно плечом, пока не появляется достаточно места, чтобы я могла проскочить.

Ключ входит в замочную скважину. Замок щелкает.

Он здесь.

Извиваясь, я пролезаю в приоткрытое окно. Мои ноги все еще свисают на кухню, когда дверь в квартиру настежь распахивается. Я просовываю ноги в лазейку и выбегаю через переулок на улицу.

Глава тридцать пятая

Двумя годами ранее

Рука Эми замирает над коробкой с трюфелями, пока она решает, какой взять. Она останавливается на трюфеле из молочного шоколада с глазурью из белого.

– Не ешь! – кричу я, когда она собирается положить шоколадный шарик в рот.

– Что?

– Не ешь эту конфету.

– Почему нет?

– Она отравлена.

Эми выглядит ошеломленной.

– С чего ты взяла, что она отравлена?

– Я съела одну до этого. У меня потом слипались глаза. Было ощущение, что меня чем-то накачали.

– Лив, еще никто не ел ни одной конфеты. Взгляни.

Эми передает мне коробку из золотой фольги, чтобы я ее осмотрела.

– Видишь! Все трюфели в коробке. Никто их не ел.

Эми права. Коробка полная. Все шоколадки на месте.

– Наверное, мне это приснилось, – говорю я стыдливо.

– Лив, что на тебя нашло в последнее время?

Эми садится рядом со мной на диван и осматривает палец, который я порезала, разворачивая букет из роз.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, когда она открывает свою аптечку.

– Ты стала абсолютным параноиком, – говорит она, беря стерильную иглу из набора, чтобы удалить то, что, по ее словам, похоже на занозу в моем пальце.

– Например? – я вздрагиваю, когда она пытается подцепить занозу кончиком иглы.

– Давай начнем с того, что ты вызвала полицию, потому что думала, что кто-то перевернул вверх дном твою спальню, тогда как я просто позаимствовала кое-какую одежду для отпуска, – говорит она. – Потом ты хотела, чтобы они провели полноценное уголовное расследование того, как пакет молока попал в наш холодильник. А теперь этот переполох из-за шоколадных конфет. Лив, я беспокоюсь за тебя. Твоя паранойя переходит все границы.

Признаю, в пересказе Эми мое поведение выглядит неадекватным.

– Должно быть, это стресс, – оправдываюсь я. – Работа была напряженной в последнее время.

Я стискиваю зубы, когда Эми все глубже втыкает иглу в мою кожу, а затем достает пинцет из аптечки.

– Тебе следует взять отпуск на несколько дней, Лив. Сходи куда-нибудь, расслабься.

– Хотела бы я, чтобы все было так просто.

– Все и есть просто. Скажи этому своему боссу, Фрэнку, что ты берешь пару выходных. Ты работаешь достаточно много, чтобы он мог дать тебе поблажку.

– Мне понадобятся все мои выходные дни для моего отпуска с Марко в октябре.

– Отпуск? Куда вы едете? – пинцет Эми замирает над моими пальцами, прежде чем вытащить занозу.

– Франция. Мы думаем о велопоездке по Долине Луары.

Эми не отвечает, снова промывая мой палец антисептиком и накладывая повязку.

– Теперь твой палец должен быть в порядке, – тонким голосом говорит она по окончании.

Она резко встает и несет свои сумки с покупками в спальню. Я поднимаюсь с дивана и иду на восхитительный аромат готовящейся на кухне еды. Заглядывая через стекло, я вижу вкусную запеканку, бурлящую в керамической посуде на решетке духовки.

– Пахнет восхитительно, – говорю я Эми, когда она входит на кухню. – Где ты нашла рецепт?

– Рецепт? О чем ты?

– Запеканка в духовке! А я-то думала, что ты даже яйца варить не умеешь.

– Лив, ты же знаешь, что я не готовлю.

– Тогда кто приготовил запеканку?

– Ты, конечно, – отвечает она, снова странно посмотрев на меня. – Только ты у нас готовишь.

Я лишаюсь дара речи. Если бы я приготовила обед, то я бы знала об этом. Правда же? Я чувствую себя не в своей тарелке. Тут я понимаю, что не видела кошку с тех пор, как проснулась.

– Где Шона?

– Наверное, бродит где-то по окрестностям, – говорит Эми.

– Она обычно возвращается к этому времени.

Я постукиваю ложкой по банке кошачьего корма у кухонного окна. Этот звук всегда возвращает ее домой. Мы обе слышим слабый звук в шкафу прихожей. Эми открывает дверь шкафа, и Шона выбегает, напуганная и явно расстроенная.

– Как ты, черт возьми, оказалась запертой в шкафу, глупышка? – спрашивает у кошки Эми, поднимая ее.

В шкафу висят мои вещи из химчистки. Квитанция, прикрепленная к лицевой стороне прозрачного полиэтиленового чехла для одежды, указывает на то, что они были получены сегодня. Оплата произведена наличными.

– Ты забрала мои вещи из химчистки? Я переведу тебе на счет деньги за них.

Эми меня не слышит. Она глубоко сосредоточена, печатая текст на своем телефоне.

– Что ты только что сказала? – отзывается она, отправив сообщение и поднимая на меня взгляд.

– Я поблагодарила тебя за то, что ты забрала мои вещи из химчистки.

– Какие вещи? – Эми странно на меня смотрит. – Я сегодня ничего не забирала.

Ее отрицание заставляет меня пошатнуться. Я упираюсь рукой в дверной косяк, чтобы удержаться. Если я не забирала вещи из химчистки и Эми не забирала, тогда кто? Сначала молоко появляется в холодильнике, а потом запеканка в духовке. Теперь моя одежда из химчистки чудесным образом оказалась в шкафу. Кто-то был здесь, пока я спала. Это единственное объяснение. Вопрос, кто и зачем.

– Ты в порядке, Лив? Без обид, но ты ведешь себя очень странно.

– У меня немного кружится голова, – говорю я, чтобы объяснить свое необычное состояние.

Эми подумает, что я сошла с ума, если я скажу ей, что, по-моему, кто-то вошел в квартиру, пока я спала, чтобы разогреть запеканку и принести мои вещи. Это нелепо. Я даже сама думаю, что рехнулась. И все же я не могу придумать никакого другого объяснения.

Я нахожу еще один букет цветов в вазе рядом с моей кроватью, когда захожу в свою спальню. Этот букет состоит из сочетания белых и бледно-розовых гардений. Они наполняют мою комнату опьяняющим цветочным ароматом.

Мой мобильный телефон издает звуковой сигнал о сообщении в снэпчате. Я открываю его и вижу фотографию гардений рядом с моей кроватью вместе с сообщением:

«Вот как парень должен относиться к девушке, с которой встречается, Лив».

«Кто это?» – пишу я в ответ.

Как только я нажимаю «Отправить», исходное сообщение исчезает, как будто его никогда и не было. Корю себя за то, что не сделала скриншот.

Я звоню в полицию. На этот раз два детектива прибывают через полчаса. Первый – угрюмый детектив, с которым я разговаривала несколько дней назад, когда писала заявление о пакете молока. Его напарник – моего возраста, детектив Ларри Реган. У него волосы насыщенного шоколадного цвета и такие же бархатистые глаза.

– Я вас помню, – говорит угрюмый детектив Краузе. – На этот раз кто-то оставил вам яйца? Или, может быть, буханку хлеба? – он смеется над собственной шуткой. Это заставляет меня немедленно пожалеть о том, что я позвонила в полицию, и напоминает мне, почему я никогда не доверяла копам.

– Букет цветов был оставлен рядом с моей кроватью. Ни я, ни моя соседка не ставили его туда.

Я рассказываю им об остальных странных вещах, которые произошли сегодня.

– И что вы думаете? Что незнакомец принес ваши вещи из химчистки в вашу квартиру и приготовил вам ужин? – усмехнулся детектив Краузе. – Я бы не возражал против такого преследователя. Как вы думаете, он гладит рубашки и воротнички тоже крахмалит? Он был бы на вес золота.

Его плечи сотрясает сдавленный смех над собственной шуткой. Младший детектив не смеется. Во всяком случае, он выглядит явно смущенным грубостью своего напарника, послушно записывая рассказанные мною детали в своем блокноте. Он говорит мне прийти в полицейский участок завтра утром, чтобы подписать заявление.

Эми провожает детективов и остается на ступеньках, чтобы позвонить. Я отчетливо слышу, как она говорит:

– Это вышло из-под контроля.

Скрипит половица, когда я выхожу на площадку, чтобы лучше слышать. Эми, должно быть, тоже это слышит, потому что выходит из здания и продолжает свою беседу дальше по улице, стоя спиной ко мне на углу и оживленно разговаривая по телефону.

Испытывая отвращение от мысли, что преследователь оставил мне подарки, пока я спала, я хватаю букеты, запеканку и коробку шоколадных трюфелей и выбрасываю все это в мусорный бак на улице, когда сыщики уезжают на своем сером форде. Я поднимаюсь наверх с ужасным чувством, что я все меньше могу контролировать свою жизнь.

Глава тридцать шестая

Среда, 16:07

Дарси Хэллидей видела, что Джек Лавель стремительно расстраивался, меряя шагами тротуар рядом со своей припаркованной машиной, где она сидела на переднем пассажирском сиденье.

Пока что все, с кем он разговаривал в кредитной компании, требовали ордер, прежде чем раскрыть имя держателя карты, забронировавшего квартиру, в которой произошло убийство. Лавель мог бы оформить ордер, но это заняло бы какое-то время. А пока все его расследование тормозилось из-за педантов, помешанных на расстановке всех точек над «и» ради самой расстановки.

Пока Лавель в четвертый раз ожидал ответа, он наклонился и заговорил с Хэллидей через открытое пассажирское окно.

– Объявите в розыск Риз, пока я разбираюсь с этими идиотами, – сказал он. Его скулы были напряжены. Заявление о подаче в розыск будет разослано по всем отделениям полиции Нью-Йорка.

– Я думаю, надо подождать, – ответила Хэллидей. – Если это просочится в СМИ или Лив Риз узнает о том, что объявлена в розыск, она может сбежать.

– Это была не просьба, детектив, – отрезал он.

– Что будет, если она этого не делала? – настаивала Хэллидей. – Объявление в розыск поставит ее под прицел каждого копа в Нью-Йорке. И если СМИ доберутся до нее, то она будет на первых страницах всех таблоидов. Представьте, проснуться без памяти и увидеть свое лицо на первых полосах всех газет. Это напугает ее до чертиков, – сказала она. – Кто знает, что она сделает?

– Если бы вы делали то, что вас просят, это чертовски упростило бы мне работу, – процедил каждое свое слово Лавель.

На связь вышел старший менеджер, и Лавель отошел от машины, чтобы объяснить ситуацию. Хэллидей продиктовала по телефону описание детективу Трэну.

– В розыск объявлена женщина по имени Лив Риз, – сказала Хэллидей. – Разыскивается в связи с убийством. По описанию она ростом около 170 сантиметров, весом 55–60 килограммов. Длинные темные волосы почти до пояса. У подозреваемой серьезные нарушения памяти, что делает ее рассеянной и дезориентированной. Неизвестно, вооружена ли она. Офицерам следует приближаться к ней с осторожностью.

Чтобы поспособствовать розыску, Хэллидей отправила Трэну фотографию с камеры видеонаблюдения, на которой рано утром в переулке за многоквартирным домом была заснята Лив Риз с распущенной длинной косой. Она попросила его также включить в объявление фотографию из отчета Интерпола о пропаже человека.

– Я не должен был на вас срываться. Я перегнул палку, – извинился Лавель, закончив разговор и забравшись на водительское сиденье. – Держу пари, у этих идиотов была информация перед глазами на экранах компьютеров. Им просто нужны были письменные запросы, чтобы прикрыть свои задницы. Тупые канцелярские крысы. Тело было найдено девять часов назад, и мы до сих пор не знаем имени жертвы.

– В розыск будет объявлено, как только капитан подпишет ориентировку. Ночная смена получит ориентировки на собрании, – ответила Хэллидей, не пытаясь скрыть свое раздражение. Она привыкла выполнять приказы в армии. Но это не значит, что она должна с ними соглашаться.

– Хорошо, – сказал он, запустив двигатель.

– Надеюсь, Джек, мы не пожалеем об этом.

– Не пожалеем. Если это сделала Риз, тогда у нас будет подозреваемый. Если нет, то с нами ей будет безопаснее, чем бродить по улицам в состоянии замешательства. Особенно если тот, кто пытался убить ее два года назад, узнает, что она вернулась.

– Не знаю, насколько ей станет безопаснее, если каждый полицейский в Нью-Йорке будет считать ее опасным убийцей.

– Ужасно не хочется признавать, что Краузе был прав, но есть вероятность, что она на самом деле опасный убийца.

– На каком основании? – спросила Хэллидей больше из духа противоречия. Это была правда: Лив Риз стала их главной подозреваемой.

– На основании законов вероятности, – сказал Лавель. – Фактически, пока не опознана личность жертвы, все дело держится на догадках. Ладно, к черту. Собираюсь воспользоваться тяжелой артиллерией и преодолеть всю эту дурацкую бюрократическую волокиту. Не позволю какой-то кредитной компании кормить нас отговорками.

Хэллидей знала, что они не смогут завести дело против Лив Риз, если у них не будет достаточно четкого представления о ее мотивах для совершения убийства. Ее возможный мотив и личность жертвы были тесно связаны. Знание одного из этих неизвестных поможет им вычислить второе. На данный момент они не знали ни того ни другого.

Пробираясь через плотный поток автомобилей, Лавель по громкой связи позвонил своему старому другу, работавшему на ФБР и специализировавшемуся на финансовых преступлениях. Он попросил товарища воспользоваться связями, чтобы идентифицировать держателя кредитной карты.

Друг Лавеля перезвонил спустя несколько минут и по громкой связи передал данные владельца кредитной карты.

– Его зовут Эдвард Коул. Он из управления одного журнала. Возраст тридцать девять лет.

– В каком журнале он работает? – спросил Джек, останавливаясь на красный свет.

– «Культура». Слышал о нем?

– Нет, – сказал Джек.

– Я слышала, – вмешалась Хэллидей. – Это элитный глянцевый журнал, претендующий на то, чтобы за ним оставалось последнее слово в музыке, искусстве, театре, моде. В общем, в чем-то, относящемся к культуре. Отсюда и название.

– Должно быть, поэтому мы с Джеком ничего о нем не слышали. Наше представление о культуре сводится к просмотру игр клуба «Никс». Верно, Джек?

– Что-то в этом духе, – согласился Лавель. – Эй, спасибо, приятель. Я теперь твой должник.

– Нужно узнать побольше об этом Эдварде Коуле, – заявила Хэллидей, набирая Трэна.

– Это снова я, – сказала она, когда детектив снял трубку. – Можете пробить одно имя по базе? Нам нужны водительские права тридцатидевятилетнего мужчины по имени Эдвард Коул. По буквам К-О-У-Л. Нам нужны имена и контактные данные – его самого и ближайших родственников.

– Не кладите трубку, я сейчас посмотрю, – ответил Трэн.

Через мгновение он сказал:

– Эдвард Коул получил водительские права… четыре месяца назад.

– Это странно. Кто получает водительские права так поздно, в тридцать девять лет? – Хэллидей задумалась вслух.

– Дайте-ка минуту, сейчас узнаю, – сказал Трэн, делая паузу, чтобы поискать еще раз. – Коул не является гражданином США. Он в стране всего пять месяцев.

– Дайте угадаю, откуда он, – подхватила Хэллидей. – Из Британии.

– Как вы узнали?

– Пальцем в небо, – ответила Хэллидей, взглянув на Лавеля.

– В базе данных нет ближайших родственников. Здесь есть его адрес. Он всего в нескольких кварталах от места убийства.

– Зачем Коулу снимать вторую квартиру рядом с той, в которой он живет? – спросила Хэллидей у Лавеля после звонка.

– Возможно, он расстался с кем-то. Ему нужно было где-то остановиться на несколько ночей, – предположил Лавель.

– Звучит так, будто вы говорите, исходя из своего опыта, – ответила Хэллидей.

– О да. Из горького опыта.

Лавель поступил так же, когда разошелся со своей девушкой несколько месяцев назад. Он снял квартиру на «Эйрбиэнби» на несколько дней, а затем продлил аренду еще. Спустя две недели до него, наконец, дошло. Они с Ингрид больше не сойдутся.

– Это не объясняет, почему Коул забронировал квартиру, используя вымышленное имя и вымышленный адрес, – отметила Хэллидей.

– Возможно, он не хотел, чтобы кто-то узнал, что он остановился там. Может, жена или девушка.

– Думаете, у него был роман с Лив Риз?

– Это, безусловно, объяснило бы все эти прятки. – Лавель быстро развернулся и поехал в сторону квартиры Эдварда Коула.

Глава тридцать седьмая

Среда, 16:19

Около входа в метро мужчина с взлохмаченной бородой и в вязаной оранжевой шапочке играет на гитаре и поет поп-песню 1970-х годов о калифорнийском отеле, из которого можно выселиться, но нельзя уехать. Его звонкий голос соревнуется с оглушительным грохотом стройки через улицу.

Я бросаю деньги на рваную красную подкладку футляра его гитары. Я сейчас на другом конце города, запрыгнула в проезжающее мимо такси, выбежав из квартиры цокольного этажа. Мое сердце все еще колотится после ужасного побега.

Я не буду сообщать об этом в полицию. Они отнесутся ко мне с насмешкой, точно так же, как отнесся тот ужасный детектив Краузе, высмеявший меня за подачу заявления о вторжениях в нашу с Эми квартиру. Будто подчеркивая эту мысль, чуть выше моего запястья написано от руки сообщение, в котором говорится: «НИКОГДА НЕ РАЗГОВАРИВАЙ С КОПАМИ!!»

Мудрый совет. Последнее, что мне сейчас нужно – это объяснять ситуацию, которую я сама не понимаю, полиции. Как объяснить необъяснимое? В одно мгновение я отвечала на телефонные звонки за своим столом в офисе, а в другое – проснулась в поезде, с ревом несущемся по тоннелю метро. Эти два момента – словно обрамление. Все, что между ними, отсутствует.

Потеряна не только память. Также пропали кошелек и телефон. Я не узнаю одежду, которая на мне, как и симпатичное бисерное ожерелье на шее. Или надписи на тыльной стороне моих ладоней: так много надписей, говорящих так много странных вещей. Мне страшно все это читать. Маме не понравилось бы, что я до сих пор рисую на руках. Она всегда говорила, что это так неженственно.

Мое внимание привлекает огромная желтая рекламная вывеска в витрине магазина электроники. Я вхожу внутрь и направляюсь к ряду компьютеров, расставленных на длинной белой стойке.

Я выбираю ноутбук посередине и сразу же открываю веб-браузер, чтобы заняться поиском. Я хочу узнать, есть ли сообщения об убийстве прошлой ночью. Человек, который звонил мне в подвальную квартиру, сказал, что это было в новостях.

Оказывается, убийство произошло. Я щелкаю на первую попавшуюся статью, которая сопровождается фотографией окна квартиры. Слово «ПРОСНИСЬ!» написано на стекле красным.

В статье мало информации. В ней говорится, что неизвестный мужчина был найден мертвым в квартире в центре города, и полиция ведет расследование. В статье говорится, что убийца, как полагают, использовал кровь жертвы, чтобы написать это сообщение на окне. От мысли об этом пробегает холодок.

Ниже еще одна фотография. В подписи говорится, что это снимок с камеры наблюдения рядом с местом убийства. Это нечеткое изображение женщины с длинными темными волосами, выходящей из лифта с мужчиной. Лица женщины не видно, потому что она смотрит в пол. Лицо сопровождающего ее человека закрыто черным квадратом, явно нужным для того, чтобы скрыть его черты. Я полагаю, что он – жертва убийства.

Я замечаю краем глаза, что ко мне направляется продавец. Я щелкаю мышью, чтобы закрыть браузер, и он сворачивается, прежде, чем продавец приблизится.

– Я могу вам помочь? – спрашивает он.

– Я ищу легкий ноутбук, надежный и очень быстрый, – говорю я ему, потому что едва ли могу признать, что зашла в магазин только за бесплатным доступом к компьютеру.

Он воспринимает мой вопрос как приглашение перейти к мучительно долгой рекламной кампании, включающей в себя демонстрацию всевозможных функций ноутбука. Мне бы хотелось, чтобы он ушел. Так много более важных вещей, о которых я хочу узнать – например, об этом убийстве и о том, каким образом незаметно для меня мир перешел от середины лета к поздней осени.

Я невнятно благодарю продавца и быстро выхожу из магазина. Обрывки информации, которую я почерпнула из своего поиска, сбили меня с толку больше, чем когда-либо. Большее количество вопросов – вот все, что у меня есть.

Я останавливаюсь, чтобы посмотреть на стопку газет в киоске дальше по улице. Дата на титульной странице гласит, что сейчас ноябрь, а не июль. Текущий год – это на два года вперед. Бессмыслица какая-то. Как и заголовки. Они описывают хаотичный, странный мир, который я едва узнаю.

Дата на первой странице побуждает меня достать медицинскую карточку, которую я нашла на холодильнике в квартире на цокольном этаже. Прием был сегодня, почти три часа назад. Я все равно пойду. Может быть, доктор будет знать, что со мной случилось.

По дороге к метро я замечаю таксофон у эскалатора. Я достаю из кармана мелочь и засовываю пару монет в монетоприемник.

Я набираю номер Марко, и гудки все идут и идут, а затем включается автоответчик. Он явно сбросил мой звонок. Должно быть, он на совещании. Я вешаю трубку, не оставив сообщения.

Затем я набираю номер Эми. Гудки идут до тех пор, пока не включается автоматическое сообщение о том, что номер недействителен. В панике я звоню ее маме, у которой такой же, как у Эми, номер, с разницей в одну цифру. Однажды Эми сказала мне с некоторым смущением, что у всей ее семьи последовательные сотовые номера в семейном тарифе.

Мама Эми отвечает со второго гудка.

– Алло?

– Это Маргарет Декер?

– Да, это Маргарет, – пропевает мама Эми в трубку.

– Это Лив Риз, – я жду какого-либо намека на то, что меня узнали. Его нет. Просто оглушительная тишина, заставляющая меня поежится. – Я соседка Эми по комнате.

– Я знаю, кто ты. Что тебе нужно? – произносит она ледяным тоном.

– Я пытаюсь дозвониться до Эми. У нее не работает телефон.

– Ты серьезно? – ее голос заставляет меня замолчать.

– Мне действительно нужно поговорить с Эми, – я замолкаю, сбитая с толку ее враждебностью. – Это довольно срочно.

– И у тебя хватает наглости, – ее тон обжигает, как пощечина.

– Извините, миссис Декер, если я позвонила не вовремя. Просто мне нужно срочно поговорить с Эми.

– Ты лучше всех должна знать, почему ты не можешь связаться с Эми, – говорит она.

Во рту у меня пересохло. Я не знаю, что сказать, и поэтому не говорю ничего, когда она начинает яростно кричать. Ее голос появляется и исчезает в промежутках между гневными потрескиваниями электричества в моей голове.

– Как ты можешь? Ты больная. Сумасшедшая!! Звонить мне вот так. В тебе нет ни капли приличия, ни капли… – она бросает трубку.

Я содрогаюсь от тишины на пустой телефонной линии. В оцепенении я иду против плотного потока пешеходов, направляющихся ко входу в метро. Меня окружают толкающиеся люди, но еще никогда в жизни я не чувствовала себя более одиноко.

Глава тридцать восьмая

Среда, 16:35

Входная дверь приоткрылась, насколько позволяла цепочка. Хэллидей показала свой значок детектива выглянувшей в щель женщине.

– Что вам нужно? – женщина не стремилась отпирать.

– Было бы проще, если бы мы поговорили внутри, – уклончиво ответила Хэллидей.

Женщина сняла цепочку с защелки и распахнула дверь, чтобы впустить их. На ней были джинсы и кремовый кашемировый свитер. Ее окрашенные золотистые волосы были собраны в небрежный пучок. Она представилась как Элизабет.

Хэллидей и Лавель молча переглянулись, решая, кто будет говорить. Хэллидей слегка кивнула. Будет говорить она.

– Мы здесь по поводу Эдварда Коула. Кем он вам приходится? – спросила Хэллидей, когда они все уселись.

– Никто не называет его Эдвардом. Мы все зовем его Тед, – сказала Элизабет. – Тед – мой жених. Почему вы о нем спрашиваете?

– Эдвард Коул, Тед, – поправила себя Хэллидей, – снял квартиру в посуточную аренду на неделю. В этой квартире мы нашли тело мужчины рано утром. Мы полагаем, что это может быть Тед.

– Вы ошибаетесь, – категорично ответила Элизабет. – Тед был здесь прошлой ночью, вы ошиблись.

– Очень вероятно, – сказала Хэллидей. – Но мы должны убедиться. Я бы хотела показать вам фотографию, если вы не против.

– Давайте, – сказала Элизабет, собираясь с духом, пока Хэллидей включала свой айпад и искала фотографию с места преступления, на которой было четко видно лицо жертвы.

Хэллидей повернула к ней экран. Элизабет резко вдохнула. Ее лицо смертельно побледнело. Закрыв рукой рот, она затряслась от рыданий.

Десять минут спустя Элизабет сидела с одеялом на плечах, обхватив руками чашку подслащенного кофе, сделанного для нее Лавелем, ее тело дрожало. Несмотря на переживания, она настояла на том, что ответит на их вопросы.

– Я встретила Теда на званом ужине. Между нами тут же пробежала искра. Через пару месяцев мы с Тедом стали жить вместе, и он сделал мне предложение.

– Похоже на бурный роман, – сказала Хэллидей.

– Мы не хотели тратить время на свидания, ведь мы оба знали, что хотим провести друг с другом всю оставшуюся жизнь. Мы собирались создать семью сразу после свадьбы. Тед был бы прекрасным отцом, – Элизабет прикрыла рот кулаком, чтобы сдержать эмоции.

– Вы знаете, зачем Тед снял квартиру неподалеку?

Элизабет кивнула.

– Он помогал другу, который оказался в беде.

– Кому?

– Больше, чем другу, – призналась Элизабет. – Это была его бывшая.

– Значит, он снял квартиру, чтобы помочь своей бывшей девушке?

Элизабет кивнула.

– Тед пришел вчера ночью и рассказал мне все. Он сказал, что не хочет иметь от меня секретов.

– Вы знаете, как зовут его бывшую девушку?

– Ее зовут Лив. Лив Риз.

Хэллидей и Лавель сохраняли бесстрастные выражения лиц. Пазл складывался.

– Вы были в курсе, что он снял квартиру под вымышленным именем?

– Да, – ответила она. – Он не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что она прячется там.

– Назвал ли Тед причину такой секретности?

– Он беспокоился, что она может быть в опасности.

– В какой опасности?

– Ее чуть не убили несколько лет назад. Тед беспокоился, что убийца снова ее преследует. Он хотел ее защитить. Тед чувствовал за нее ответственность.

– Он когда-нибудь рассказывал, почему они расстались?

– Тед сказал, что их отношения долгое время были непростыми. Она страдала тяжелой формой бессонницы. Не спала сутками. Постоянно глотала таблетки, чтобы оставаться в сознании. Ее состояние становилось хуже, но она отказывалась обратиться за помощью. Но больше всего Теда беспокоило то, что она не может это отпустить.

– Отпустить что?

– Свое прошлое. Тед однажды сказал мне, что ее терзала неспособность вспомнить то, что происходило в тот день, когда ее чуть не убили. Она поглотила ее. Она захватила ее жизнь, не оставляя места для всего остального. Все, о чем она когда-либо говорила, сводилось к тому, кто это сделал, и к восстановлению справедливости.

– Именно по этой причине Тед переехал в Нью-Йорк?

– Он согласился на эту должность, потому что это было продвижение по службе, но, по правде говоря, он больше не мог этого выносить. Он сказал, что не мог строить будущее с женщиной, которая застряла в прошлом. В глубине души он, должно быть, знал, что она не поедет с ним в Нью-Йорк. Ее преследовали ночные кошмары о том, что убийца найдет ее снова. Мысль о возвращении в то место, где это произошло, пугала ее. Короче говоря, их отношения умерли естественной смертью после его переезда сюда. А теперь Тед мертв. Из-за нее. Должно быть, из-за нее, – сорвалась Элизабет.

– Вы когда-нибудь встречались с Лив Риз? – спросила Хэллидей, когда Элизабет снова обрела способность говорить.

– Я впервые увидела ее две недели назад, она появилась на вечеринке по случаю нашей помолвки в доме моих родителей в Скарсдейле, – ответила Элизабет, вытирая глаза. – Она была одета неподобающе случаю – босая, в мятом белом платье. Она прошла через заболоченный газон. Ее ноги были в траве и забрызганы грязью. У нее были очень длинные волосы, – сказала она. – Тед был в шоке, увидев ее. Он отвел ее в сторону, чтобы поговорить наедине в саду.

– Вы знали, о чем они говорили?

– Он просил ее уйти.

– Как она это восприняла?

– Она утверждала, что понятия не имеет, кто он такой. Она сказала ему, что пришла на вечеринку, потому что утром нашла приглашение, прикрепленное ко входной двери места, где она остановилась, со стикером, на котором было написано, что она должна прийти. Ее поведение было настолько странным, что мы, честно говоря, подумали, что она пьяна или под наркотиками. Моя мама вызвала ей машину, чтобы ее отвезли домой. Позже Тед связался с водителем, чтобы узнать ее адрес. Он хотел ее увидеть.

– Вы знаете, зачем?

– Вчера вечером он сказал мне, что хотел убедиться, что с ней все в порядке. Когда он приехал к ней в квартиру, она его не узнала. Тед понял, что у нее амнезия.

– Тед упоминал, что Лив страдала от проблем с памятью, когда они встречались в Лондоне?

– Именно поэтому Тед так о ней беспокоился. У нее никогда не было проблем с памятью, когда она жила в Лондоне. Кроме того, что она не помнила, как получила ножевое ранение, – вероятно, потому, что впоследствии находилась в коме, по словам Теда.

– У вас есть какие-нибудь предположения, откуда у нее приглашение на вечеринку? – спросила Хэллидей.

– Я отправила его ей, – сказала Элизабет, заливаясь румянцем от стыда. – Его она и принесла в тот день.

– Не понимаю, – вмешался Лавель, стоявший у окна и позволявший Хэллидей задавать большую часть вопросов. – Зачем приглашать бывшую девушку жениха на помолвку?

– Я не ожидала, что она действительно придет. Она жила в Лондоне, – ощетинилась Элизабет.

На мгновение она замолчала, как будто не зная, можно ли об этом распространяться, затем глубоко вздохнула и пустилась в бурные объяснения.

– Лив постоянно звонила Теду из Лондона. Несколько раз в неделю. Я надеялась, что приглашение донесет до нее тот факт, что Тед больше ей не принадлежит.

– О чем она говорила во время этих телефонных звонков? – спросила Хэллидей. – Она когда-нибудь угрожала Теду?

– Иногда она звонила Теду и говорила, что не может уснуть и скучает по нему. В иные разы она плакала и просила его дать ей еще один шанс. Ему было тяжело. Она прошла через тяжелое испытание. Она была эмоционально хрупкой. Тед чувствовал себя виноватым, – сказала Элизабет. – Вот почему мы испытали такое облегчение, когда звонки прекратились. Мы думали, что она, наконец, смирилась с расставанием.

– Тогда зачем вы отправили ей приглашение на помолвку?

– На самом деле, я отправила ей приглашение за неделю до того, как звонки прекратились, – сказала Элизабет, и ее щеки снова покраснели. – Я отправила его, чтобы она знала, что наш брак был настоящим. Я хотела, чтобы до нее дошло, что пришло время отпустить Теда. Когда она внезапно перестала звонить, я подумала, что это сработало. Приглашение дало понять, что это конец. Я была так же удивлена, как и Тед, когда она появилась на вечеринке.

Хэллидей набросала краткую хронологию в своем блокноте. Звонки Лив Теду резко прекратились пять недель назад, примерно в то же время, когда она получила приглашение на его помолвку. По словам социального работника, это совпадало со временем ее первого провала в памяти. Хэллидей подумала, не перестала ли Лив Риз звонить Теду из-за этих провалов. Возможно, она просто его уже не помнила.

Вероятно, это приглашение послужило катализатором, вызвавшим у Лив Риз амнезию. Может, шок от известия о том, что она навсегда потеряла Теда, заставил ее психику заблокировать все, что произошло за последние два года, всю боль и все горе. Без недавних воспоминаний ее жизнь как будто вернулась к той, что была до встречи с Тедом и до того, как она получила ножевое ранение. Это была высшая форма отрицания.

– Была ли она агрессивна, когда пришла на помолвку? Она угрожала? – спросил Лавель.

– Нет, – сказала Элизабет. – Одно ее присутствие портило нашу вечеринку. Мне не следовало посылать ей приглашение. Тед был в бешенстве, когда узнал об этом.

Ее плечи снова сотряслись от рыданий. Хэллидей и Лавель переглянулись. Вполне возможно, что Тед Коул был бы жив, если бы его невеста не отправила приглашение его бывшей.

– Тед чувствовал себя обязанным помочь ей, – продолжала Элизабет сквозь слезы. – Вчера вечером он сказал мне, что нашел врача, который является мировым экспертом в лечении проблем с памятью. Обычно у него большая очередь, но Тед воспользовался связями, чтобы ее быстро приняли.

– Вы знаете имя доктора? – уточнила Хэллидей.

– Тед не говорил. Вы думаете, что к этому причастна бывшая Теда? Лив Риз убила Теда? – Элизабет посмотрела на них, ожидая ответа.

– Наше расследование только началось, – ответила Хэллидей. – Тед сделал или сказал что-нибудь, когда пришел сюда прошлой ночью, что, по вашему мнению, могло бы помочь нам разобраться в произошедшем?

– Едва ли, – сказала Элизабет, немного подумав. – За исключением, может быть, одного.

Она встала и пошла в свою спальню, вернувшись через мгновение с листком бумаги. На нем была ксерокопия эскиза в форме лилии, выполненного из маленьких точек. Вверху был номер телефона.

– Что это? – спросила Хэллидей.

– Какой-то рисунок. Теду позвонили, пока он был здесь. Это был Лу, дизайнер мужской одежды, наш общий знакомый. Я поняла, что Тед спрашивал у него про этот дизайн, и Лу перезванивал Теду с ответом.

– Вы слышали их разговор?

– Только начало. Тед ушел с телефоном в нашу спальню, где продолжил разговор. Мне это показалось странным, потому что он пришел сюда, чтобы рассказать мне правду о своей бывшей, а потом ему звонят, и он снова начинает вести себя скрытно. Он ушел в спешке сразу после звонка. Должно быть, он случайно выронил листок с наброском. Я нашла его сегодня утром на ковре рядом с кроватью.

Хэллидей и Лавель покинули квартиру, неся в пакетах для улик эскиз, зубную щетку, расческу и наручные часы Теда Коула. Есть надежда, что лаборатория сопоставит ДНК и любые отпечатки пальцев на его личных вещах с телом, которое они нашли в квартире.

Хэллидей ехала через плотное полуденное движение к судебно-медицинской лаборатории, чтобы передать пакеты с уликами, пока Лавель информировал капитана по телефону. Даже слушая его реплики, она не могла перестать думать об Элизабет, убитой горем невесте Теда Коула.

– Худшая часть процесса – рассказывать людям, что они потеряли любимого человека, – заметила Хэллидей, когда Лавель положил трубку. – Хуже даже, чем гора бумажной работы, которой они нас заваливают.

– Это точно, – сказал Лавель. – Мне приходилось делать это так много раз, что я сбился со счета.

Она припарковалась во втором ряду и ждала за рулем, пока Лавель относил пакеты с уликами на судмедэкспертизу. Хэллидей позвонила по номеру телефона, нацарапанному на эскизе, который она сфотографировала на свой телефон. Ее звонок сразу перевелся на автоответчик. Она повесила трубку, не оставив сообщения.

Поскольку Лавелю потребовалось больше времени, чем он рассчитывал, Хэллидей включила радио, чтобы отвлечь себя музыкой. Она бывала в большом количестве напряженных ситуаций. Ездила в военных колоннах по дорогам, заминированным бомбами, замаскированными под камни. Сбилась со счета, сколько раз в нее стреляли. С тех пор, как она начала работать в полиции Нью-Йорка, она участвовала в арестах наркоторговцев и операциях под прикрытием. Хэллидей могла справиться с опасностью. Но чужое горе разрывало ее на части.

Щелчок открывающейся водительской двери прервал ее размышления. Лавель объяснил, пристегиваясь ремнем безопасности, что, пока он ждал, лаборантка сняла отпечатки с зубной щетки и провела быстрое сравнение провела быстрое сравнение с отпечатками, взятыми у жертвы на месте преступления.

– Это не официальное удостоверение личности, но оно так же хорошо подходит для наших целей. Тед Коул – определенно жертва, – сказал он. – О, и еще одна новость. Как вы и подозревали, в винной бутылке нашли следы снотворного. Вот почему Коул не сопротивлялся, когда его ударили ножом. Он крепко спал.

– К его же счастью, – тихо ответила Хеллидэй.

Когда она запустила двигатель, у Лавеля зазвонил телефон. Он включил звонок на громкую связь. Это был детектив девятнадцатого участка в Бруклине, прежнего участка детектива Краузе. Его звали Ларри Реган.

– У нас есть документы, которые вы запрашивали, – сказал Реган.

– Есть возможность отсканировать и прислать их? – спросил Лавель.

– Это огромные папки, – сказал Реган. – Слишком много придется сканировать. Я выслал бы вам оригиналы, но они могут прийти только утром. Или вы можете прислать кого-нибудь, чтобы их забрать.

– Мы подъедем и посмотрим лично, – решил Лавель.

Они с Хэллидей очень хотели узнать, что именно случилось с Лив Риз двумя годами ранее. Краузе ясно дал понять, что считает ее преступницей, а не жертвой. Он был скуп на детали и намеренно уклончив. Хорошо зная Краузе, Лавель догадался, что он был возмущен тем, что другие копы роются в его старом деле.

– Какая связь между этими двумя делами? – спросил Реган.

– Мы не знаем, – ответил Лавель. – Все, что мы знаем – это то, что отпечатки пальцев Лив Риз были обнаружены на месте другого убийства.

– Кто стал жертвой?

– Ее бывший парень.

Реган молчал, переваривая эту информацию.

– В таком случае, похоже, нам будет что обсудить, когда вы приедете.

Глава тридцать девятая

Двумя годами ранее

Эми лежит на спине в бикини на крыше нашего дома, когда я поднимаюсь туда и расстилаю свое пляжное полотенце рядом. В ее огромных солнечных очках отражается чистое голубое небо и кусок уличного граффити на шероховатой кирпичной стене позади нас.

Я поправляю свой мятно-зеленый сарафан, приспуская бретельки, чтобы избежать следов загара, и располагаюсь на полотенце. Нам редко удается побыть тут одним. Обычно по выходным на крыше много народу. Судя по куче мятых пивных банок и пустых бутылок из-под текилы в урне, все остальные сейчас спят с похмелья.

Я сижу, облокотившись спиной на кирпичную стену, и читаю книгу. Две главы спустя я поднимаю взгляд на открывающуюся со скрипом дверь на крышу. Кто-то смотрит на нас из тени лестничной клетки, а потом разворачивается. Шаги громыхают по металлическим ступенькам, и дверь захлопывается.

Возможно, это ничего не значит, просто один из жильцов проверяет, есть ли кто-то на крыше. И все же это меня пугает. В последнее время это чувство меня почти не покидает. Слишком много странных вещей произошло. Всякий раз мое беспокойство подходит к точке кипения. Я постоянно оглядываюсь через плечо.

Эми считает, что я просто параноик, но дело не только во мне. Шона стала пугливой, а это совсем не в ее характере. До последнего времени она была довольно спокойной кошкой.

Этим утром я получила сообщение в снэпчате, когда катила продуктовую тележку вдоль ряда с консервами в местном супермаркете.

«Мятный – действительно твой цвет», – говорилось в сообщении с отсылкой к цвету моего сарафана.

Подняв взгляд от экрана, я внимательно осмотрела покупателей вокруг меня. Они были слишком заняты тем, что снимали продукты с полок и везли свои тележки, чтобы проявить малейший интерес ко мне. Через несколько секунд сообщение исчезло, оставив меня задаваться вопросом, не померещилось ли оно мне.

Но на этот раз я сделала скриншот сообщения до того, как оно пропало. Это точно то доказательство домогательства, которое копы сказали мне принести, чтобы они могли продолжить расследование, хотя я все еще не решила, показывать ли его полиции.

Как там говорят: «Обжегшись на молоке, дуешь и на воду»? Мое лицо горит, когда я вспоминаю, как детектив Краузе шутил про то, что мой преследователь оставит в следующий раз вместо молока буханку хлеба. Я не намерена рисковать и быть осмеянной вновь, показывая копам скриншот еще одного двусмысленного сообщения. Они только отмахнутся и предложат свое объяснение, как и в прошлый раз.

Воспоминание о сообщении, которое я получила в супермаркете, заставляет меня нервно оглядывать пустую крышу. У меня есть чувство, будто за мной снова следят, хотя это глупо, так как здесь только я и Эми. Она выглядит так, словно покинула этот мир, когда лежит, загорая в своем коралловом бикини и в солнцезащитных очках, закрывающих ее глаза.

Я думаю, что Эми спит, пока она не тянется к своему телефону, звонящему в беззвучном режиме. Она отклоняет звонок, даже не посмотрев на него.

– Кто это?

– Бретт, – бормочет она. Это первый за час звук, который она издает.

– Не хочешь с ним разговаривать?

– Прямо сейчас я не разговариваю с Бреттом.

Я годами делила квартиру с Эми. Обычно я не обращаю внимание на взлеты и падения ее нестабильных отношений. Но Бретт продержался дольше остальных ее ухажеров. Он кормит и поит ее. Он осыпает ее чересчур дорогими подарками и возит на роскошные выходные. Он потакает любой ее прихоти, и Эми клюет на это. Впервые в жизни я задавалась вопросом, сможет ли она остепениться.

– Почему ты не разговариваешь с Бреттом? – спрашиваю я, не в состоянии скрыть свое удивление.

– Это долгая история. Давай сойдемся на том, что наши отношения подходят к окончанию своего «срока годности». Они уже какое-то время идут в этом направлении. Я не говорила Бретту, что все кончено, так что и ты ничего не говори, – она меняет тему. – Как там у вас с Марко дела?

– Довольно хорошо, – говорю я, все еще потрясенная тем, что Эми думает бросить Бретта. – Я без ума от Марко. Ты это знаешь! На самом деле… – мой голос осекается.

– Что?

– Я не уверена, что он чувствует то же самое. Иногда я думаю, что он встраивает меня в свою жизнь тогда, когда ему это удобно. В другие моменты я чувствую от него холод. И…

– И? Что? – Эми поворачивается на бок и опирается на локоть. Она поднимает очки на макушку и пристально смотрит на меня, ожидая развития мысли.

– Он хочет, чтобы я бесплатно написала про жену его инвестора, она дизайнер сумочек. Наши стилисты отказались писать заметку, и я их не виню. Эмили не великий дизайнер. Она даже не хороший дизайнер. Марко расстроился, когда я сказала ему это. Он действительно хотел, чтобы Дин, его инвестор, был счастлив. Сначала я винила себя, но теперь испытываю что-то вроде раздражения.

– Почему?

– Я раздражена, потому что Марко в первую очередь ждал, что я ему помогу. Из-за этого я чувствую… что меня используют, – говорю я ей. – Я встречаюсь с ним сегодня днем. Думаешь, мне стоит сказать что-нибудь?

Эми надевает очки, пряча выражение лица.

– Лив, я не собиралась ничего говорить, но скажу. Ты теряешь время с Марко. Эти отношения никогда ни к чему не приведут. Порви с ним. Найди себе нового парня.

– А не предвзята ли ты к нему слегка, потому что вы двое не любите друг друга?

– Я к нему предвзята только потому, что считаю: он тебе не пара. После твоего скомканного кочевого детства тебе нужен кто-то стабильный и надежный. Твоя мать постоянно меняла мужей, после очередного расставания вы скатывались в беспросветную бедность, тебя забирали службы опеки, когда она уходила в запои. Не говоря уже обо всем том дерьме, про которые ты мне рассказывала. Это все плохо сказывается.

– Сказывается как?

– Ну, – говорит Эми, тщательно подбирая слова. – Начнем с того, что я думаю, что ты плохо разбираешься в людях: не отличаешь зерна от плевел.

– Думаешь, Марко – плохой человек?

– Он засранец. Не пойми меня неправильно. Это нормально. До тех пор, пока девочка понимает, во что ввязывается. Ты не понимаешь, – подчеркнула она. – Слушай, все, что делает Марко – ищет средства для достижения своих целей. Он пройдоха. Это в буквальном смысле его профессия – торгаш, – она делает паузу, видя, что я задета. – Лив, ты заслуживаешь кого-то, кто любит тебя за то, какая ты, а не за то, что ты можешь для него сделать.

– Существует ли вообще такой человек, Эми? Потому что если и существует, то я уверена, что еще не встречала такой образец добродетели.

– Встретишь. Но не в том случае, если продолжишь тратить свое время на таких, как Марко.

– Я знаю, что ты желаешь мне только самого лучшего, Эми. Но я влюблена в Марко – с его пороками и всем остальным. Он потрясающий во многом. Я не собираюсь рвать с ним в надежде, что встречу кого-то получше.

– Тогда мне больше нечего сказать, – говорит она и отворачивается, ложась на живот. Она расстегивает лифчик, чтобы не осталось белых линий, и засыпает.

Через некоторое время я чувствую жажду из-за жары. Я собираю вещи и спускаюсь в квартиру, чтобы подготовиться к нашей с Марко велопрогулке. Я не бужу Эми. Она спустится, когда будет готова. На полпути я понимаю, что оставила соломенную пляжную шляпу на крыше.

Я иду обратно по металлической лестнице и толкаю дверь на крышу. Меня тут же обдает волна невыносимой жары. Эми стоит у стены спиной ко мне, глядя на Ист-Ривер и разговаривая по телефону. Она не замечает, как я подбираю свою шляпу из-под козырька, где до этого лежала.

– Ты должен ей сказать.

Эми останавливается на полуслове, когда понимает, что она не одна. Она поворачивается и видит, что я стою на крыше, неловко прижимая шляпу к животу.

– Я забыла свою пляжную шляпу, – робко говорю я.

На мой телефон поступает звонок со скрытого номера, когда я открываю входную дверь нашей квартиры.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Твой подельник.

– Говорите, кто вы, или я брошу трубку. Сейчас! – для грубости есть причина. Я думаю, что голос в телефоне принадлежит преследователю, в существование которого не верит полиция.

– Это Кью. Вы были на специальном предпоказе моей выставки. Вы просили связаться с вами для интервью, – говорит он, удивленный моим враждебным тоном.

Это художник, на чью тревожную выставку я ходила на той неделе. Он застал меня врасплох. Я хватаю ручку и записную книжку, лежавшие в кухонном шкафчике. Я ожидала, что это будет сидячее интервью в назначенное время. Вместо этого он неожиданно позвонил мне и выбил из колеи. Интересно, намеренно ли?

– Вам понравилось представление?

– Оно определенно было уникальным, – отвечаю я, вспоминая безумную выставку на складе. – У него есть название? – я стою у раковины на кухне, смотря на улицу.

– «Зеркало Четыре», – отвечает он. – Это название шоу.

Название удивляет меня. Не помню, чтобы там были зеркала. Все, что я видела – это привязанная к стулу женщина с кляпом во рту и мешком на голове. Я помню, что одежда на ней была изорвана. Это было больше зловещее представление ужаса, нежели что-то, связанное с зеркалами.

– Что означает это название?

– Выставка – это то, что я называю четырехмерным зеркалом, – тихо говорит он. – Это метафорическое зеркало, которое показывает моей аудитории, какие они есть на самом деле.

– То есть?

– Хорошие. Плохие. Банальные. Может, все вместе.

– Обычно в перформативном искусстве художник является частью этого опыта. Какова ваша роль на этой выставке?

– Я наблюдатель. Я устраиваю опыт, а затем отступаю и наблюдаю. Что случится после – решать аудитории. Они могут делать все, что хотят. Освободить женщину ножницами. Порезать ее ножом. Или уйти, как это сделали вы, Лив.

– Я не ушла. Я посмотрела, а потом ушла, – говорю я в свою защиту.

– Нельзя просто посмотреть. Ничего не делать – это что-то делать. У пассивности есть свои последствия.

Я закатываю глаза, благодарная за то, что ты мы только разговариваем по телефону, и он не может меня видеть. На мой взгляд, экспериментальный чувственный опыт Кью – не более чем неуклюжий социальный комментарий. Он глуп и оставляет меня равнодушной. Конечно, я слишком вежлива, чтобы сообщить ему это. Вместо этого я прошу его рассказать мне о том, что вдохновило его на работу.

– Библия.

– В каком смысле?

– Каков величайший божественный дар человечеству?

Я копаюсь в своих скупых познаниях о религии.

– Десять заповедей?

В кухонное окно я вижу, как на улице паркуется белый фургончик. Мотор шумно работает вхолостую, пока водитель выбирается из авто и заходит в здание через дорогу.

– Свобода воли, Лив, – укоряет он. – Книга Бытия, глава вторая. Бог говорит Адаму не есть яблоко. У Адама есть выбор. Он мог бы подчиниться приказу Бога не есть яблоко, а мог бы выразить свободную волю и съесть его. Он выбрал второй вариант.

Я смотрю на время. Мне нужно собираться, иначе я опоздаю на встречу с Марко перед нашей велопрогулкой днем.

– Как история с Адамом относится к вашей выставке? – спрашиваю я немного нетерпеливо, пока иду в спальню и достаю футболку и шорты из лайкры.

– У вас был выбор, Лив. У вас была свобода воли. Вы могли освободить женщину на моей выставке. Вместо этого вы отошли. Почему?

– На экспонате был знак «Не трогать». Я не хотела влезать или нарушать правила.

– Поэтому вы ушли? Из-за дурацкого правила?

– Да.

– Пассивные наблюдатели могут заслуживать такого же порицания, что и виновники.

– Возможно, в реальной жизни, – говорю я. – В этом случае я была на художественной выставке. Все было не по-настоящему.

– Веревки. Скотч. Кляп. Все было по-настоящему, – голос его звучит обиженно. – Женщина. Это была настоящая женщина, привязанная к настоящему стулу. С настоящей кровью в венах. Молоток был настоящим. Как и веревка. Вы могли разбить стеклянную коробку молотком и достать ножницы, чтобы разрезать путы и освободить ее. Вместо этого вы оставили ее и ушли.

Он прав. Я должна была освободить женщину. От его обвинения холодок пробегает по коже. Я хочу сказать, что его выставка испугала меня своей реалистичностью.

– Я думала, это часть представления. Я не знала, что у меня есть своя роль.

– У всех есть свои роли. Иногда мы не знаем этого, пока не становится слишком поздно. Вам дали выбор, Лив. У каждого выбора есть последствия.

Я вхожу в спальню и смотрю в окно. Водитель фургончика выходит с большой коробкой из здания напротив. Он открывает дверь фургончика и ставит коробку на заднее сиденье, а потом закрывает дверь и идет к водительскому сиденью.

Двигатель фургончика щелкает и стонет, когда машина трогается с места. Такое ощущение, что тот же звук идет из телефона. Будто Кью стоит на моей улице. Я выглядываю в окно, ожидая увидеть внизу мужчину. Никого нет, не считая молодой пары, выгуливающей французского бульдога на поводке.

Когда звонок Кью окончен, на экране всплывает сообщение. Оно от Марко.

«Появились дела. Я не смогу пойти с тобой кататься на велосипедах. На связи».

Это в своем роде бесцеремонное сообщение можно послать деловому знакомому, но не девушке.

Я вспоминаю слова Эми о том, что Марко плохой человек, и думаю, не права ли она.

Глава сороковая

Среда, 16:36

– Ваш прием был назначен на утро, – говорит администратор больницы, когда я называю ей свое имя. – В любом случае доктор Бреннер оставил инструкции вписать вас в график, в какое бы время вы ни пришли, – добавляет она, прежде чем я успеваю извиниться за опоздание. – Он примет вас, когда закончит с нынешним пациентом.

Она просит меня присесть в зоне ожидания, где несколько стульев цвета морской волны вплотную стоят в ряд вдоль стены из матового стекла. Я сажусь на стул в углу напротив настенных часов. Медленное течение времени погружает меня в полутранс. Громкий и внезапный звонок телефона на стойке разрушает его.

– Вы можете войти, – приглашает меня администратор.

Глаза доктора Бреннера увеличены линзами его очков в серебряной оправе. Он спрашивает меня о моем самочувствии. Я неуверенно сажусь на стул с мягкой обивкой возле его стола и отвечаю, что все нормально. Это ложь, но это неважно, потому что со стороны я выгляжу нормально. Именно это считается.

Не так ли?

– Тед не смог сегодня прийти? – спрашивает он. – Я очень надеялся, что он присоединится к нам, чтобы мы смогли обсудить план вашего лечения, – он пристально смотрит на меня, не моргая и терпеливо ожидая моего ответа.

– Что-то произошло на работе. Он просил передать извинения, – вру я.

Я слишком стесняюсь признаться, что не знаю, кто такой Тед. Я явилась сюда только потому, что нашла в той ужасной подвальной квартире талончик на прием. Я пришла к выводу, что если я приду на прием к этому неврологу, то он сможет рассказать мне, почему с тех пор, как я проснулась в метро, все ощущается как фрагменты сна.

Доктор Бреннер снова говорит. Я смотрю ему в рот, стараясь сосредоточиться.

– Вы принесли с собой ваш журнал или какие-нибудь заметки, которые вы показывали мне в прошлый раз?

– Я ничего с собой не принесла, – отвечаю я, снова не понимая, о чем он говорит.

Он хочет сказать что-то еще, но, очевидно, передумывает, так как неловко откашливается и берет ручку с пресс-папье на столе.

– Давайте начнем. Мне бы хотелось, чтобы вы запомнили следующие три предмета. Красный цветок, синяя машина и теннисный мяч. Можете их запомнить?

– Конечно, – отвечаю я. Мой взгляд сосредоточен на блеске обручального кольца доктора, когда я запоминаю эти слова.

У доктора Бреннера на компьютере открыта моя медицинская карта. Я двигаюсь на стуле, чтобы получше взглянуть, но я все еще слишком далеко, чтобы увидеть что-то помимо размытых слов на экране.

– У меня есть результаты МРТ, – говорит он.

Он поворачивает ноутбук в моем направлении, чтобы я увидела изображение собственного мозга на экране.

– Никаких признаков какого-либо органического повреждения мозга. Сканирование совсем ничего не обнаружило. Это хорошие новости. Даже отличные, – подчеркивает он.

Доктор Бреннер ведет меня на стол для обследований. Я сижу на нем, свесив ноги, пока он обследует меня, используя всевозможные тесты, чтобы проверить мои двигательные навыки и рефлексы, а также мышечную силу. Закончив, он светит тонким фонариком в каждый глаз и просит меня следить взглядом за светом.

– Какое сегодня число? – он задает вопрос, со щелчком выключая фонарик.

Я называю ему число. Я помню его из газеты, которую видела ранее в газетном киоске. Он спрашивает меня, как звали пятерых последних президентов. Я называю даже больше и дохожу до Никсона.

– Можете мне сказать, какие четыре предмета я ранее просил вас запомнить? – спрашивает он, когда я снова сижу на стуле у его стола.

– Три предмета. Красный цветок, синяя машина и теннисный мяч.

– Очень хорошо, – он отворачивается на своем вращающемся кресле к столу и что-то печатает, а затем вновь поворачивается ко мне. – Вы все еще принимаете кофеиновые таблетки и лекарства от нарколепсии, чтобы не заснуть?

Я ежусь под его пристальным взглядом, когда вспоминаю груды таблеток «НоуДоз», которые видела в мусорном пакете в квартире в подвале, где, по всей видимости, живу.

– Больше нет.

– Отлично. Я рад, что вы последовали моему совету, – он одобрительно кивает.

Я прижимаю руки к телу, чтобы он не заметил надписей на коже, велящих мне не спать. Хотя подозреваю, что он уже их видел.

– Вы помните причину, по которой пришли ко мне?

– Да, – уверенно отвечаю я, хотя и не имею ни малейшего понятия. Он молчит, ожидая от меня продолжения. Легкий приступ головной боли наталкивает меня на мысль. – Я пришла к вам из-за мигреней, – мой голос с надеждой повышается.

– Только из-за мигреней?

– Конечно, – я пытаюсь добавить убедительности в голос. Он переходит на фальцет.

Мы оба знаем, что я лгу.

– А как же проблемы с памятью? – задает он наводящий вопрос.

– С моей памятью все хорошо, как вы могли убедиться. Я полностью ответила на все ваши вопросы, – говорю я.

Его глаза расширяются за линзами очков. Он щелкает ручкой и наклоняется вперед в своем черном кресле.

– Лив, вы пришли ко мне не из-за мигреней, а из-за проблем с памятью.

– Каких проблем? – мне страшно услышать ответ.

Я помню телефонный звонок в той квартире. Звонящий сказал, что я забываю все, когда засыпаю. Возможно ли, что он говорил правду? И если он был прав насчет этого, тогда, может, он прав и насчет всего остального.

– По всей видимости, у вас то, что я назвал бы повторяющейся диссоциативной фугой. Это редкая форма амнезии, – говорит мне доктор. Слово «амнезия» повисает в воздухе. Оно объясняет все странные случаи, произошедшие со мной сегодня.

– Как долго она у меня?

– Я не уверен. Это только ваш второй сеанс у меня. Мы все еще пытаемся во всем разобраться.

– Как у меня вообще может быть амнезия? Я помню так много о своей жизни, вплоть до детства.

– Что вы помните?

– Ну, например, я играла Офелию в школьной постановке. Это было более десяти лет назад, а я все еще могу процитировать свои реплики почти слово в слово.

– Не сомневаюсь, – говорит он. – Наш мозг чрезвычайно сложен. Видимо, в вашем мозгу заблокирован другой механизм. Вы можете помнить диалог из «Гамлета», но, если вы не сохраните письменную запись нашего разговора, вы не сможете вспомнить, о чем мы говорили, когда в следующий раз проснетесь. Вы не вспомните меня. Вы не вспомните, что были здесь. Вы ничего из того, что происходило с вами сегодня, не вспомните. Ничего.

– Что могло стать причиной этому?

– Я точно не знаю. Тед собирался поспрашивать в Лондоне, чтобы разобраться в этом. Но я точно знаю, что это как-то связано с вашим фазами сна. Когда бы вы ни заснули, вы просыпаетесь, не помня ничего о вашем недавнем прошлом.

Я смотрю на яркий солнечный свет, проходящий сквозь офисное окно, и погружаюсь в собственные мысли. Я потеряла такой большой кусок своих воспоминаний. От этого я чувствую, что лишилась чего-то – словно бы потеряла конечность или глаз.

– Лив? Лив? – доктор Бреннер, должно быть, говорил со мной. Я ничего не слышала. – У вас есть какие-нибудь вопросы?

– Вот поэтому я пью так много кофеина и принимаю таблетки «НоуДоз»? – спрашиваю я, думая о заполненном энергетиками холодильнике в той ужасной квартире. – Я заставляю себя не спать, чтобы не забывать?

– Я полагаю, что да, – говорит он. – Подсознательно вы должны знать, что забудете все, когда заснете, поэтому вы пытаетесь бороться со сном так долго, как только можете. Препараты от нарколепсии, кофеиновые таблетки. Кофе тройной крепости. Вы принимаете все, что позволит вам не засыпать. Своего рода рукотворная бессонница. Иногда вы не спите все двадцать четыре часа. Или больше, – говорит он. – Я подозреваю, что это влияет на уровень серотонина в вашем мозгу. Низкие показатели серотонина, который контролирует настроение, могут быть одной из причин вашей фуги.

– Звучит как порочный круг. Чем дольше я бодрствую, тем больше это влияет на мою память.

– Это и есть порочный круг. Вам нужно его прервать, если хотите пойти на поправку.

Он что-то пишет на чем-то, похожем на рецептурный бланк, и протягивает его мне. Я жду, что это будет рецепт на лекарства. Вместо этого он написал имя другого врача.

– Психиатр? – я удивленно поднимаю взгляд.

– Доктор Розен специализируется на проблемах с памятью. Ввиду обстоятельств вашей болезни и того факта, что мы не можем найти на снимках никаких признаков мозговых повреждений, я полагаю, что эта проблема, скорее всего, психологического характера. Мы с доктором Розеном часто работаем вместе над сложными проблемами вроде вашей.

Он поднимает ладонь, словно знает, что я буду отпираться.

– Нам нужно понять, что вызвало ваше расстройство памяти. Фуги, не вызванные органическими причинами, обычно являются результатом травмы, сильной психологической травмы. Доктор Розен может помочь вам определить и проработать эту травму.

– Травма? Какая травма? – недоумеваю я.

Он делает паузу, словно размышляя, как лучше ответить на вопрос.

– Вам лучше обсудить это с доктором Розеном.

Я едва ли могу его слышать сквозь электрический треск, поднимающийся в моей голове, пока он не становится настолько оглушительным, что я хочу закрыть уши руками и закричать. Когда он прекращается, я понимаю, что плачу.

Доктор Бреннер пытается утешить меня. Он говорит мне, что его секретарша позвонит Теду, чтобы он приехал и забрал меня. Он говорит, что не хочет, чтобы я оставалась одна.

– Но я не знаю, кто такой Тед, – произношу я так тихо, что только сама могу расслышать.

Его обнадеживающий голос окутывает меня, пока я не оказываюсь на стуле в зоне ожидания, слушая, как кричит ребенок в педиатрической процедурной дальше по коридору. Секретарша доктора Бреннера присаживается на корточки рядом со мной, протягивая коробку салфеток.

– Я оставила Теду сообщение, – говорит она. – Уверена, он очень скоро перезвонит. А пока доктор Бреннер попросил доктора Розена спуститься и поговорить с вами, когда он закончит со следующим пациентом.

Минутная стрелка часов в зоне ожидания будто бы застыла. Я не могу больше выносить ожидание. Я встаю с места и облокачиваюсь на стойку администратора, чтобы спросить, что происходит.

– Я только что оставила еще одно сообщение Теду. Его автоответчик говорит, что если он не берет трубку, то, скорее всего, находится на совещании. Я уверена, он скоро перезвонит.

– Может, у вас его неверный номер? Могу я проверить? – мне любопытно узнать больше об этом таинственном Теде, который, по всей видимости, записан как родственник.

– Это его номер телефона? – спрашивает она, поворачивая экран компьютера, чтобы я могла его прочитать.

Я не узнаю номер телефона. Однако адрес – совсем другое дело.

Глава сорок вторая

Среда, 17:08

Пока детектив Джек Лавель ехал по дневным пробкам в Бруклин, они с детективом Хэллидей изучали обрывки информации, которую на данный момент собрали по делу.

– Все просто, – сказал Лавель. – Лив Риз разозлилась. Она заколола своего бывшего, Теда Коула, и сбежала.

– Я думаю, что нам еще слишком рано сосредотачиваться на ней, исключив всех других подозреваемых, – заявила Хэллидей. – Тед считал, что Лив Риз в опасности. Вот почему он перевез ее в убежище. Может быть, человек, от которого он пытался ее защитить, натолкнулся на них обоих и убил Теда.

– Если это так, то почему он не убил и ее тоже? – спросил Лавель.

– Я не знаю, – подумав, ответила Хэллидей. – Я все еще считаю, что нам нужно выяснить, почему Тед считал, что Лив в опасности.

– Может, он это выдумал, – предположил Лавель.

– Зачем ему это делать?

– Может, Тед наплел своей невесте, что его бывшая в опасности, чтобы скрыть тот факт, что он снял квартиру, чтобы водить шашни с ней за спиной Элизабет.

– Если у Теда с Лив была интрижка, зачем Теду вообще что-то говорить Элизабет? – возразила Хэллидей. – Почему не наврать, что он работает допоздна или едет в командировку? Нет, – она помотала головой. – Тед сказал Элизабет правду. У него не было причин обманывать. Он искренне переживал за благополучие Лив. Нам нужно выяснить, почему.

– Наши ресурсы не безграничны, – заметил Лавель. – Прямо сейчас у нас есть вероятный подозреваемый, и этот подозреваемый – Лив Риз. Она выяснила, что ее бывший женится. Это расстроило ее настолько, что она упаковала всю жизнь в Лондоне и переехала в Нью-Йорк. Мы знаем это наверняка. Злость и предательство. У Лив Риз был чертовски убедительный мотив для убийства.

– Не все, у кого есть мотив, убивают, – отметила Хэллидей.

– Это правда, но у нее было кое-что большее, чем мотив.

Мотив был последним кусочком пазла. У Лив Риз была возможность, они оба согласны с этим. Камера видеонаблюдения показала, как она уходит с места преступления. У нее также были средства. Тед Коул был зарезан во сне – вероятно, после того как выпил вина, куда подмешали снотворное. Отпечатки Лив были на бутылке.

– Вы видели длинные темные волосы на подушке рядом с Коулом. Скорее всего, Лив Риз была с ним в постели в ночь убийства, – сказал Лавель, рассерженный тем, что Хэллидей стояла на своем. – И мы знаем, что в Лондоне у нее были проблемы с психическим здоровьем. Она была у психиатра. Даже ее соцработница согласилась, что бессонница может делать ее невротичной.

– Я признаю, что все говорит не в пользу Лив Риз, – сдалась Хэллидей. – Называйте меня упрямицей, но я все еще сохраняю способность судить непредвзято.

Все факты выстраивались в поддержку теории Лавеля. Лив Риз выглядела виновной во всех грехах. Однако у Хэллидей было чувство, будто они что-то упускают.

Она посмотрела в лобовое стекло, пытаясь понять, что беспокоило ее настолько, чтобы всерьез рассматривать призрачную возможность, что кто-то другой совершил убийство.

– Вы как-то притихли, – спустя какое-то время прокомментировал Лавель.

– Потому что мы что-то упускаем.

– Почему вы так думаете? – спросил Лавель, покосившись на нее.

– Я не думаю, что все так однозначно, как кажется. Верно, что все улики указывают на Лив Риз. Есть все основания считать, что она наша главная подозреваемая, – признала Хэллидей.

– Да, главная. Так почему же вас это не убеждает?

– Я беспокоюсь, что это может быть иллюзией, – пояснила Хэллидей. – У нас только некоторые кусочки пазла. Это заставило нас думать, что возникающий узор – совсем не такой, каким он на самом деле является.

Хэллидей знала пару вещей о пазлах. Когда она ушла из армии и столкнулась с чувством эмоциональной отчужденности после многих лет, проведенных в тесной компании боевых товарищей, она начала собирать сложные мозаики, чтобы занять голову.

Консультант ветеранов порекомендовал это как стратегию, чтобы снять стресс и получить ощущение достижения. Это помогло ей вытянуть себя из депрессивной дыры, в которую упало так много ветеранов во время перехода в гражданскую жизнь, особенно тех, которые, как и она, провели большую часть службы в горячих точках.

Хэллидей достала телефон и нашла в интернете номер лондонской больницы Святого Винсента.

В Лондоне было далеко за одиннадцать вечера, когда ей ответил оператор телефонной станции. Хэллидей спросила номер доктора Стэнхоупа, психиатра Лив Риз.

– Я из полиции Нью-Йорка, – объяснила она. – Мне срочно нужно поговорить с доктором Стэнхоупом. Насчет одной из его пациенток. Она может быть в серьезней беде.

Оператор дал ей мобильный номер врача. Хэллидей тут же набрала его, надеясь, что он оставляет телефон включенным по вечерам. Оставляет.

– Стэнхоуп, – раздался сиплый после сна голос.

– Извините, что тревожу вас так поздно ночью, доктор. Я детектив из Нью-Йорка, я расследую дело, касающееся одной вашей пациентки, Лив Риз, – сказала Хэллидей.

Его постельное белье зашуршало в трубке, когда он выбирался из кровати.

– Лив Риз оказалась здесь, в Нью-Йорке. Я из команды детективов, разыскивающих ее.

– Социальная работница из больницы говорила, что вы, возможно, свяжетесь со мной, – ответил врач. – Надеюсь, вы понимаете, что я довольно ограничен в том, что могу вам рассказать. Есть определенные вещи о пациентах, которые я не волен обсуждать. Врачебная тайна. Вы понимаете.

– Я полагаю, что она может быть в опасности. Надеюсь, это предоставит вам некоторую свободу действий в разговоре о ней. Так вышло, что я знаю, что у нее некоего рода амнезия, и мне интересна ваша точка зрения на это.

– Это очень редкое заболевание. Разновидность диссоциативной фуги. Только вместо одного приступа Лив переживает череду повторяющихся приступов фуги. Они начинаются всякий раз, когда Лив просыпается, и заканчиваются, когда она засыпает.

– Разъясните, доктор. Я не очень хорошо понимаю врачебные термины, – сказала Хэллидей. – Что имеется в виду под диссоциативной фугой?

– Это тип амнезии, имеющий психологические причины. Обычно вызван травмой и включает довольно необычные характеристики.

– Какие же?

– Человек пытается начать свою жизнь заново после травматического опыта. Он не осознает, что прошло время. У нас были случаи, когда люди с диссоциативной фугой брали новые имена, начинали новые жизни. Были даже случаи, когда люди начинали говорить с другим акцентом или на другом языке, – он сделал паузу для того, чтобы его слова были поняты. – Вы, должно быть, слышали о писательнице детективов Агате Кристи.

– Конечно, – сказала Хэллидей.

– В 1926 году, после того, как она узнала, что у мужа была интрижка, Кристи исчезла. Полиция прочесала сетью местное озеро, полагая, что она могла утонуть. Тысячи волонтеров искали ее в деревенской местности. Тем временем женщина, заявившая, что является скорбящей матерью из Кейптауна, заселилась в оздоровительный центр под именем, очень похожим на имя любовницы неверного мужа Агаты Кристи. В конце концов, один из постояльцев распознал в ней известную писательницу и предупредил власти. Кристи восстановила память, но так и не вспомнила, что происходило с ней, пока она находилась в том центре.

– Вы полагаете, что то же самое случилось с Лив Риз?

– Очень вероятно. Если на то пошло, ее ситуация значительно более плачевна.

– В каком смысле?

– Ее приступы фуги повторяющиеся. Они случаются всякий раз, когда она просыпается, – сказал он. – Это вводит ее в постоянное состояние растерянности и делает невероятно уязвимой. Такое бывает крайне редко. На самом деле, не припомню ни одного подобного случая с такими симптомами.

– Вы знаете, что могло побудить ее покинуть Англию и вернуться в Нью-Йорк?

– Боюсь, я не видел Лив какое-то время. Мы с женой только вернулись из Австралии, где у нас родился первый внук. Лив должен был принимать мой коллега, пока я был в отъезде. Выяснилось, что она не посещала его приемы. Мы узнали о ее исчезновении, когда я вернулся на работу несколько дней назад. Когда я не смог связаться с Лив, то попросил соцработницу позвонить в отдел Скотленд-Ярда, занимающийся поиском пропавших людей, – сказал он. – С ваших слов, она снова в Нью-Йорке. Ее родина.

– Так точно, – согласилась Хэллидей.

– Это очень интересно. Действительно очень интересно.

– Почему же?

– Я подозреваю, что подсознательно Лив пытается определить источник своей травмы, который вызвал эти приступы фуги, – сказал он. – Убийство своего монстра, так сказать, может быть для нее способом отстоять контроль над собой. Способом разорвать цикл и вернуть себе память.

Глава сорок вторая

Двумя годами ранее

Я пристально смотрю на свое отражение в окне, пока поезд с оглушительным воем мчится по тоннелю метро. Интересно, шелковый шарф, небрежно повязанный вокруг моей шеи, – это чересчур, особенно в такой душный летний день? Марко подарил мне этот шарф. Я подумала, что было бы неплохо надеть его на встречу с ним сегодня вечером.

Мы договорились поужинать в ресторане «Стефани». Чтобы попасть в него, нужно было прождать два месяца в очереди, но Марко подергал за ниточки и достал нам столик. Я впечатлена. Я веду колонку про еду, и даже я не смогла бы забронировать столик в «Стефани» по первому требованию. Марко намекнул, что ведет меня туда, потому что хочет обсудить кое-что важное. Меня переполняет нервное ожидание.

Я покачиваюсь в унисон с пассажирами в вагоне поезда. Мы словно единый бурлящий организм, двигающийся в привычном ритмичном ритуале утренней поездки на работу.

Когда поезд подъезжает к моей остановке, я проталкиваюсь к выходу из вагона и пробираюсь сквозь толпу пассажиров, ожидающих на платформе. Телефон звонит, когда я поднимаюсь по лестнице, ведущей на улицу. Я направляюсь к своему офису и отвечаю на звонок.

– Лив? Ты где? – голос Эми звучит сонно.

– Почти на работе, – отвечаю я, нажимая кнопку лифта. – А что? Что-то случилось?

– Нет, – зевает она. – Я только что проснулась и услышала, как скрипят половицы. Ты не ответила, когда я тебя позвала, так что я решила позвонить и узнать, что происходит, – она снова зевнула.

– Это была не я. Я только что пришла на работу.

– Должно быть, новые жильцы в квартире сверху. Ужасно шумят, когда уходят по утрам. Слушай, Лив, раз уж мы созвонились, я думаю, что Шону нужно показать ветеринару.

– Почему?

– Она хромает. Она не переносит вес тела на правую переднюю лапу. Я думаю, что она может быть ранена. Может, подралась с кем-то или что-то вроде того. Она кажется испуганной… – остаток фразы поглощает шум открывающихся дверей лифта.

– Эми? Я тебя не слышу.

Вместо ее голоса я слышу трескучую тишину, когда звонок прерывается. На лифте я доезжаю до офиса. Выйдя, я снова набираю номер Эми.

Ее телефон занят, поэтому я оставляю ей сообщение:

«Эми, твой звонок прервался. Плохая связь. Я сейчас в офисе. Позвони мне на мобильный или стационарный телефон, когда освободишься».

Я толкаю стеклянные двери офиса и прохожу мимо ресепшна, поворачивая голову, чтобы улыбнуться секретарше с ямочками на щеках.

– Доброе утро, Натали.

Одними губами она приветствует меня, а потом отвечает на звонок.

Поздним утром на моем экране загорается номер Марко. Для него нетипично звонить мне на работу, и я боюсь, что он звонит, чтобы отменить наш ужин. Он отменил нашу велопрогулку, а теперь еще и это. Мое тело напрягается, когда я задаюсь вопросом, планирует ли он расстаться со мной сегодня вечером. Может быть поэтому он ведет меня в такой шикарный ресторан: это гарантирует ему спокойное расставание без всякой театральщины. Я всегда могла определить, когда мамины отношения вот-вот разорвутся. Отмененные свидания. Внезапная холодность. Не могу поверить, что это происходит и со мной. Чем больше я думаю об этом, тем больше убеждаюсь, что сегодня он собирается расстаться со мной.

Звонок Марко в конце концов переходит на голосовую почту. Я быстро выключаю телефон, чтобы он не смог дозвониться. Это по-детски и контрпродуктивно. От этого мне лишь становится тревожно и хочется узнать, зачем Марко вообще мне звонил. Я собираюсь перезвонить ему, когда Фрэнк зовет меня в свой кабинет.

– Где черновик твоей статьи про предпоказ Кью?

– Предпоказ был ужасен. Необоснованное насилие и поп-философия. Это был эквивалент снафф-фильма от мира перформативного искусства. Не думаю, что «Культуре» стоит удостаивать такого рода мероприятия хвалебными заметками.

– Тут я решаю, а ты – пишешь, – заявляет он мне. – Я хочу, чтобы копия статьи лежала на моем столе завтра. Как только я получу ее, мы сможем все обсудить.

Прежде чем я успеваю ответить, нас обоих вызывают на совещание по поводу январского номера журнала.

Когда собрание, наконец, заканчивается, я возвращаюсь к своему столу и начинаю работать над статьей про выставку Кью. Прежде чем приступить к ее написанию, я провожу подготовку, расшифровывая свои заметки и просматривая цитаты Кью из телефонного интервью.

На улице прекрасный летний день. Небо представляет собой полотно безупречной синевы. Я греюсь на солнце, скользящем по моему столу, и быстро печатаю на своем ноутбуке. Я вздрагиваю от резкого звонка стационарного телефона на моем столе.

– Лив слушает, – говорю я в трубку.

– Лив? Это Эми, – что-то странное в ее голосе заставляет мурашки бегать по всему моему телу. – Лив, можешь приехать домой? – по ее голосу слышно, что она плакала.

– Сейчас?

– Да.

– Шона?

– Да, – ее голос дрожит. Он звучит так, будто она проглатывает слезы. – Пожалуйста, приезжай скорее. Тут было… Я… прости. Просто приезжай. Пожалуйста. Как можно быстрее… – щелчок на линии. Она повесила трубку.

Я хватаю сумочку и выбегаю из офиса, проносясь мимо приемной и бормоча Натали что-то про неотложное дело. По дороге домой, сидя на заднем сиденье такси, я пытаюсь снова позвонить Эми. Она не отвечает на телефон. Я пристально смотрю в окно, и меня подташнивает от волнения, пока такси пробирается сквозь дневной поток машин. Когда водитель, наконец, высаживает меня на моей улице, я даже не дожидаюсь сдачу. Вместо этого я большими шагами иду к дому и бегом поднимаюсь в квартиру.

– Эми? – войдя внутрь, выкрикиваю я. – Эми?

Никто не отвечает. Дверь в ее спальню приоткрыта.

– Эми, все в порядке?

Я толкаю дверь и ступаю внутрь ее слабо освещенной спальни.

Эми и Марко – в ее постели. Обнаженные, накрытые простынями до пояса, прислонившиеся головами к спинке кровати.

– Что происходит? Вы двое…

Я так шокирована их предательством, что не сразу замечаю ужасные детали. Они не моргают, а в груди у каждого из них – дыра. Кровь сбегает по их животам, оставаясь на простынях багряными чернильными пятнами.

– На протяжении многих недель они спали друг с другом за твоей спиной.

Я уже готова повернуться на леденящий душу голос за моей спиной, когда сильные руки сжимают меня, заключая в ужасные медвежьи объятия. Его руки словно стальные зажимы вокруг моего тела. Я открываю рот, чтобы закричать, но вместо крика выходит только шепот, полный ужаса.

– Что ты наделал? – спрашиваю я.

– Не я. Что ты наделала, Лив? – шепчет он мне на ухо, и я чувствую затылком его дыхание. – Полиция посчитает, что ты была так потрясена, обнаружив лучшую подругу и своего парня в постели, что в запале пошла на кухню и взяла там нож. Красивый штрих, должен заметить, учитывая, что ты пишешь о еде. Ты взяла кухонный нож и пришла сюда, чтобы убить их, а потом и себя, – говорит он. – Двойное убийство и самоубийство. Трагично, но изящно, – по крайней мере, с моей точки зрения.

Прежде чем я могу ответить, он берет мою руку и заставляет меня схватить гладкую металлическую ручку кухонного ножа. Я смотрю вниз и вижу его ботинки цвета крови с уникальным точечным узором на носках.

Пока я пытаюсь выскользнуть из его объятий, он поднимает мою руку и заставляет меня вонзить клинок глубоко в мой торс. Боль просто мучительна. Я падаю на колени и заваливаюсь набок. Он отворачивается и выходит из комнаты, пока я лежу на ковре, уставившись на розовое кимоно Эми, раскачивающееся на дверном крючке.

Я подползаю к столу Эми и отчаянно дергаю провод ее стационарного телефона, пока он не падает на ковер рядом со мной. Я хватаю трубку и неуклюже набираю номер. Мои руки становятся скользкими от крови, когда я пытаюсь сдавить рану. Я смутно осознаю, что входная дверь закрылась.

– Девять-один-один, – говорит женщина. – Что у вас случилось?

– Меня ударили ножом, – выдыхаю я в трубку.

Я шепчу ей свой адрес, тяжело дыша и захлебываясь собственной кровью.

– Как вас зовут? – спрашивает диспетчер.

– Лив, – бормочу я. Я чувствую, как теряю сознание.

– Лив, недалеко от вас есть наряд скорой помощи. Он скоро приедет. Я буду с вами, пока он не приехал. Хорошо?

– Я так устала, – неразборчиво говорю я.

– Я знаю, дорогая. Но вы не можете спать. Постарайтесь не заснуть… Лив, дорогая, – говорит она. – Мне нужно, чтобы вы не засыпали. Хорошо?

У меня нет сил ответить ей. Я лежу головой на ковре и смотрю на кимоно Эми. Из розового оно превращается в черное и исчезает.

Напряженный голос диспетчера зовет:

– Лив, вы не спите?

Я резко раскрываю глаза, сосредоточившись и не отрывая взгляда от кимоно, словно от путеводной звезды.

– Ага, – отрывисто говорю я.

Темнота снова засасывает меня, и мой голос затихает.

– Проснись, Лив, – раздается громкий и настойчивый голос. – Мне нужно, чтобы ты проснулась. Можешь сделать это для меня? Скорая почти на месте. Оставайся со мной.

– Я пытаюсь, – выдыхаю я.

– Ты должна не заснуть, Лив, – приказывает она. – Скорая подъехала. Врачи сейчас поднимутся. Не засыпай. Ты должна это сделать. Лив? Ты должна не заснуть.

Глава сорок третья

Среда, 17:29

Белые кирпичи Девяностой улицы Уильямсберга потускнели от времени, придавая бруклинскому району, занимающему второе место по количеству убийств, мрачный вид военного бункера.

Детективов Лавеля и Хэллидей наверху лестницы встретил их коллега Ларри Реган. На Регане тонкий черный галстук и белая деловая рубашка с закатанными до локтей рукавами. Это был долговязый молодой детектив с шоколадно-карими глазами и копной темных волос. В его руках была огромная коробка для документов с бумагами, которые они приехали забрать.

– Мне нужно, чтобы вы расписались за них, – сказал он, передавая планшет.

Прежде чем взять коробку, Лавель прислонил блокнот к перилам лестницы и подписал бланки. Ноша оказалась неожиданно тяжелой.

– Там много бумаг. Придется потратить время, чтобы все перерыть, – прокомментировал Реган. – Раньше над этим делом работал я. Могу предоставить краткий обзор, если у вас найдется несколько минут.

– Конечно. Мы можем уделить время, – согласился Лавель.

Реган бросил монеты в торговый автомат и купил всем по банке газировки. С напитками в руках он повел их в «мягкую комнату» в конце коридора.

– Нам тут не помешают, – сказал он, включая флуоресцентные лампы на потолке.

Комнату назвали мягкой, потому что она использовалась для семей жертв и травмированных свидетелей. Комнаты строгого режима представляли собой аскетичные помещения для допросов подозреваемых, часто окрашенные в блеклые цвета, с минимальным количеством мебели и без окон, исключая рефлекторное стекло.

В мягкой комнате стояли стол и стулья, пара диванов и книжная полка с потертыми игрушками и журналами. В дальнем конце было квадратное окно, выходившее на парковку полицейского участка, где неаккуратными рядами стояли патрульные машины и служебные авто без опознавательных знаков.

Реган достал три пухлые папки из коробки с документами.

– А тут много материалов, – отметил Лавель.

– Было большое расследование, – Реган постучал по ящику с документами. – Этот случай произошел почти два с половиной года назад. Официально он остается нераскрытым, «глухарем».

– Почему?

– В последнее время у нас тут сезон охоты. Каждый день убийства. Сейчас нет времени заниматься «глухарями». Кроме того, это было дело Краузе. Когда он переехал в Квинс, дело передали другому старшему детективу. Он сейчас в отпуске, поэтому вы и разговариваете со мной.

– Вы были партнером Краузе? – спросил Лавель.

– Недолго. Мы не сошлись во взглядах.

– Готов поспорить, что нет, – хмыкнул Лавель. – Почему такой интерес к этому делу?

– Потому что я думаю, что мы с ним облажались, – сказал Реган, не стесняясь в выражениях.

– Почему?

Он дал Лавелю и Хэллидей возможность просмотреть бумаги из папок, пока рассказывал основные факты по делу и расследованию.

– Это было двойное убийство, – сказал он. – Парень Лив Риз, Марко Реджио, и ее лучшая подруга, Эми Декер, были убиты. Выжила только Лив Риз. Она пережила почти смертельное ножевое ранение. Эми Декер была врачом, заканчивавшим интернатуру в больнице Бельвью. Родом из Висконсина. Она была убита через пару недель после своего двадцатисемилетия. Реджио был из финансовой сферы, но переквалифицировался в предпринимателя. Тридцать четыре года. У них был роман за спиной Лив. Собственно, они были в постели, когда их убили.

– Думаете, Лив Риз убила их? – спросила Хэллидей, подняв глаза от папки.

– На взгляд Краузе, Лив Риз застала из вдвоем в кровати. Убила обоих и затем заколола себя. Убийство-самоубийство. Прикрылась тем, что вызвала неотложку и заявила о нападении.

– Зачем ей вызывать скорую помощь, если это было убийство-самоубийство? Ей не нужно было бы заботиться об алиби, если бы она умерла, – отметила Хэллидей.

– Именно. Были и другие несостыковки, вы увидите это в бумагах. Не помогло и то, что ее воспоминания об убийстве практически не совпадали с действительностью.

– Она ничего не помнила?

– Когда ее нашли врачи скорой помощи, у нее едва прослеживался пульс. Она пролежала в коме две недели. Выйдя из нее, она не помнила об убийстве практически ничего. У нее были флэшбеки несколько месяцев спустя, но ее воспоминания не согласовывались с уликами.

– Как это?

– Например, у нее было воспоминание о ботинках, покрытых кровью, однако на ковре не было кровавого следа.

Хэллидей пролистала фотографии с места преступления. Она остановилась, чтобы взглянуть на жуткое фото Эми Декер и Марко Реджио. Они сидели в кровати, обнаженные, накрытые по пояс окровавленными простынями. Оба были заколоты в корпус, так же, как был заколот Тед Коул.

Она протянула фото Лавелю. Он кивнул. Это было поразительно. Единичная колотая рана. То же место. Тот же «почерк», что и у убийцы Теда Коула.

– Звучит так, будто вы не согласны с Краузе, что это сделала Риз?

– Краузе полагал, что это плевое дело: ревнивица закалывает изменяющего парня и его любовницу, которая оказалась ее лучшей подругой. Ревность и предательство, основные мотивы для убийства.

– Это убедительный сценарий, – согласился Лавель.

– Согласен. Семья Эмили Декер думала так же. Но меня беспокоят несостыковки. Я провел собственное расследование в сверхурочное время. Чем больше я узнавал, тем меньше был уверен, что это сделала Лив Риз.

– Почему? – спросила Хэллидей.

– Я консультировался с ведущим экспертом-криминалистом по ножевым ранам. Он сказал мне, что колотую рану в своем теле Лив Риз никак не могла нанести сама. Она левша. Рана должна была быть нанесена правшой, на что указывает угол, под которым клинок вошел в тело.

– Криминалисты могут ошибаться, – усомнилась Хэллидей.

– Были и другие зацепки, которые мы так и не проверили. Потенциальные подозреваемые.

– Например, кто?

– Художник, чью выставку обозревала Лив Риз. Вы слышали о Зи?

Хэллидей кивнула. Лавель помотал головой.

– Зи – авангардный художник, которого обвинили в избиении собственной беременной девушки, – сказал Реган. – Он подвергся осуждению в социальных сетях, и его карьера, в общем-то, закончилась. Он воссоздал себя в качестве акциониста-партизана, известного как Кью. По крайней мере, так предполагает свежее разоблачение в «Нью-Йорк Таймс».

– А как Зи связан с Лив Риз? – спросила она.

– Она написала разгромный обзор последней выставки Зи перед тем, как он ушел в подполье. Ее обзор был началом конца его карьеры, – сказал Реган. – Незадолго до убийства Декер и Реджио Лив была приглашена на предпоказ выставки Кью. Она нашла ее жестокой и тревожной. Она не хотела писать про нее, но ее редактор настоял. Она работала над статьей в день, когда произошли убийства.

– То есть вы хотите сказать, что если Зи и Кью – один и тот же человек, то, возможно, он пытался поквитаться с ней за разрушение его карьеры?

– Да, – согласился Реган. – После убийств я просмотрел ее записную книжку. Выставка Кью была чертовски жуткой. Будто бы он привел ее туда, чтобы напугать.

– Почему вы так считаете?

– Потому что выставка, по записям Лив Риз, содержала темы насилия, женоненавистничества и связывания, что кардинально отличалось от реальной выставки, которая прошла несколько месяцев спустя.

– Были ли другие подозреваемые?

– Фотограф Джордж Янис.

– Что с ним?

– Он был уволен после того, как Лив Риз пожаловалась в редакцию журнала, где работала, на сексуальные домогательства с его стороны. Она была не первой, но он винил ее. Он говорил людям, что поквитается с ней. Краузе решительно отказался рассматривать его в качестве возможного подозреваемого. Также за несколько недель до убийств от нее поступали жалобы на преследование.

– Преследование? Ее преследовали? – спросил Лавель, оживившись.

– Отчеты полиции в папках, – Реган покопался в документах, пока не нашел несколько отчетов, которые протянул детективам.

– Хотите сказать, что Краузе не рассматривал версию преследования, когда расследовал убийства Декер и Реджио? – удивилась Хэллидей.

– Он думал, что это дутое дело. По его версии, она выдумала инциденты преследования, потому что намеревалась убить Эми и Марко и хотела создать альтернативного подозреваемого. Он сказал, что это указывает на умысел. По его убеждению, Лив знала, что Эми и Марко спят друг с другом. По словам некоторых соседей, они едва ли скрывались.

– Что думаете вы? – поинтересовался Лавель.

– Я ходил с Краузе в ее квартиру после одной из жалоб на преследование. Это было за несколько дней до двойного убийства. Она была в ужасе. Это не было наигранно. Краузе подумал, что это была большая шутка. Когда мы ушли, он сказал мне, что у нее не все в порядке с головой. Может, он и был прав. Но ее страх, он был неподдельным.

– Почему Краузе подумал, что это была шутка? – спросила Хэллидей.

– Она заявила, что незнакомец поставил запеканку в духовку, принес ее белье из химчистки и оставил у ее кровати цветы. Где-то за неделю до этого она пожаловалась, что кто-то поставил пакет молока в ее холодильник, пока она спала.

– Все это звучит… безумно, – заметила Хэллидей.

– Ага, но некоторые преследователи ведут себя совершенно чокнуто, – сказал Реган. – Вы и представить не можете, что эти люди сделают, чтобы вклиниться в чью-то жизнь. У меня было дело, в котором преследователь устроился мойщиком окон, чтобы смотреть в квартиру жертвы. Той ночью, когда я был там, я увидел кое-что, заставившее меня думать, что Лив Риз говорит правду.

– Что это было?

– Пока я был в ее спальне вечером, когда нас с Краузе туда вызвали, у меня возникло покалывающее ощущение, что за нами следят. Когда все вышли из комнаты, я выключил свет и остался внутри. Я увидел мужчину с биноклем в квартире дома напротив. За Лив Риз определенно наблюдали.

– Вы сказали Краузе?

– Он отмел это, сославшись на жутковатого соседа. Может, если бы он отнесся к ее жалобам на преследование всерьез, убийств не было бы.

Реган рассказал, что видел, как Лив выбросила цветы и конфеты в уличный мусорный бак, когда они отъезжали от квартиры. Он объехал квартал и вернулся, чтобы забрать их.

– Коробка с конфетами, присланная вместе с розами, была эксклюзивной бельгийской марки. Восемь баксов за конфету. Все сделаны вручную. Я отвез коробку в магазин в надежде, что мне скажут, кто их купил. Они настаивали на том, что кто-то заменил их трюфели дешевой имитацией.

– Зачем кому-то делать это?

Реган пожал плечами.

– Без понятия, но Лив Риз заявляла, что была в состоянии наркотического опьянения после того, как съела один из трюфелей. Согласно ее заявлению, неизвестный пришел в квартиру, когда она была под чем-то. Если трюфели, которые ей прислали, были накачены снотворным, то у того, кто был в ее квартире, была причина подменить их, чтобы замести следы.

Хэллидей пролистала отчет криминалистов.

– Ничего из того, что вы сказали, даже если это и правда, не противоречит возможности, что она убила своих друзей, – сказала она, переведя взгляд с отчета на детектива.

– Верно, – согласился Реган. – Но мы так и не разобрались в некоторых других жутких вещах, произошедших до убийств.

– Например?

– Работник химчистки сказал, что ее одежду забрал ее парень. Когда я попросил описать его, он сказал, что это был мужчина со светло-русыми волосами, высокий и худой, с шишкой на носу и щербинкой между зубов, – сказал он. – Марко Реджио выглядел совершенно иначе.

– Вы говорили с соседом из дома напротив? С тем, который, как вы подумали, шпионил за квартирой? – спросила Хэллидей.

– Краузе раскритиковал меня, когда я признался, что изучил ее заявления о преследовании и что подумал, что в этом что-то есть. Он настаивал, что преследователя не было и убийства совершила Лив Риз. В этот момент она все еще находилась без сознания в больнице, и он ждал, пока она выйдет из комы, чтобы ее допросить. Он планировал заставить ее признаться и обвинить ее в убийствах Декер и Реджио.

Реган добавил, что тогда он только получил свой жетон. Это была его первая работа в отделе убийств, и ему сказали подчиняться Краузе как более опытному детективу.

– Мы крепко поспорили. Краузе считал, что защита исказит информацию, которую я нашел, чтобы заставить присяжных думать, что есть и другие возможные подозреваемые. Чтобы посеять разумные сомнения, – сказал Реган. – Вот почему мы с Краузе поругались. Меня возмутило его обвинение в том, что я заваливаю дело только ради того, чтобы убедиться, что мы арестовали нужного человека. Краузе остановил меня от дальнейшего расследования. По его мнению, наша работа – найти улики, доказывающие вину гражданки Риз. Точка. Он не хотел тратить время на поиски других подозреваемых.

– Однако Лив Риз так и не было предъявлено обвинение, – отметила Хэллидей.

– Прокурор отказалась выдвигать обвинительное заключение, – пояснил Реган. – Она сказала, что дело Краузе было сплошным предположением с небольшим количеством доказательств. Тем временем я узнал, что сосед, наблюдавший за ее квартирой в бинокль, съехал за день до убийства. Это была краткосрочная аренда. Он заплатил за неделю аренды, которой не воспользовался, и, я вам скажу, арендная плата была немаленькой.

– Похоже, он хотел спешно убраться оттуда, – сказала Хэллидей.

– К счастью, он был разгильдяем. Он не удосужился вынести мусор. Когда меня впустил уборщик, я нашел в квартире дюжину пустых пивных банок и кучу контейнеров для еды навынос. Я взял пивные банки и отдал их другу из судебно-медицинской лаборатории.

Реган достал вторую папку. Он просматривал бумаги одну за другой, пока не нашел ту, которая была ему нужна. Это был отчет по отпечаткам пальцев. Он поднял его в воздух, чтобы оба детектива могли его видеть.

– Его зовут Джо Чалмерс. Много судимостей. Взлом с проникновением. Угон автомобиля. Одно нападение много лет назад. В момент убийства он обналичивал социальные чеки. Так как же он мог позволить себе арендовать квартиру напротив дома Лив Риз?

– Кто-то заплатил за это, – предположила Хэллидей.

– Тоже так думаю.

– Вы отследили Джо Чалмерса?

– Он скрылся из города. Никто не знает, куда он уехал.

– Может, нам стоит еще раз его поискать, – предложила Хэллидей Лавелю.

– На самом деле, когда я услышал, что вы интересуетесь записями по делу Декер и Реджио, я поискал его, – сказал Реган. – Он снова в городе. Живет в социальном жилье. Я подумал, что как-нибудь наведу о нем справки.

– Зачем ждать? – произнес Лавель, вставая и хватая куртку со спинки стула.

Глава сорок четвертая

Среда, 17:34

Секретарь доктора Бреннера уходит из-за стойки, чтобы распечатать бланк страховки для только что пришедшего пациента. Я пользуюсь ее отсутствием, чтобы выскользнуть из клиники и направиться к ближайшей станции метро, где вбегаю в вагон за секунду до того, как закрываются двери.

Когда я выхожу из метро и иду по озаренному приглушенным вечерним светом скользкому тротуару в свой офис, пахнет свежестью после дождя.

Этот таинственный Тед был обозначен в моей медицинской книжке в офисе доктора Бреннера как экстренный контакт. Невероятно, но указанный им адрес – это адрес офиса «Культуры».

Когда я вхожу, Натали нет за стойкой администратора. Вместо нее сидит временная сотрудница с короткой стрижкой и пепельной челкой. Ее тушь потекла, и черные пятна образовали темные лужицы под глазами. Следы слез бегут по ее щекам.

– Вы в порядке? – спрашиваю я.

Она кивает и одновременно качает головой. Затем она заливается слезами.

– Вам лучше войти.

Офис перекрашен из сдержанных классических нейтральных тонов в броскую цветовую гамму с оттенками серого, электрического синего и лаймово-зеленого. Место больше похоже на вестибюль отеля, чем на офис.

Несмотря на жизнерадостный декор, над редакцией витает чувство безысходности. Посреди офиса женщина со закрученными локонами обнимает женщину с длинными рыжими волосами. Их глаза опухли. Они обе плакали.

– Я не могу в это поверить, – говорит женщина с рыжими волосами.

– Я тоже не могу, – отвечает ее подруга, обнимая ее.

– Что случилось? – спрашиваю я.

У обеих женщин ком в горле, который они с трудом проглатывают, как будто собираются сообщить плохие новости.

– Лив, вы должны сесть, – говорит кудрявая женщина.

– Почему? Что случилось?

Мой разум молниеносно перебирает варианты, когда я пытаюсь сообразить, что могло вызвать такое отчаяние. Я бросаю взгляд сквозь офис на просторную комнату для совещаний со стеклянными стенами, где за столом сидят ошеломленные сотрудники. Некоторые держат руки у рта. Другие открыто рыдают.

– Что случилось? – в моем голосе читается паника.

– Я не могу выразить это словами, потому что если я это сделаю, тогда это станет реальностью… а я не хочу, чтобы это было реальностью, – всхлипывает женщина с закрученными локонами.

Ее рыжая подруга берет меня за руку и опускает на круглый диван без спинки, словно я инвалид.

– Так тяжело, Лив, – говорит она, садясь рядом со мной и кладя наши сцепленные руки на свою клетчатую юбку. Я растерянно смотрю в ее глаза, полные отчаяния, и пытаюсь понять, откуда она знает мое имя.

– Тед мертв, – наконец произносит она. Ее веснушчатое лицо от скорби покрывается морщинами. Свежие слезы стоят в ее глазах.

– Мертв? – еле слышно выдыхаю я. Они обе рыдают.

Их печаль заразительна. Слезы бегут по щекам, а грудь словно налилась свинцом от горя.

Я не знаю, почему я так эмоционально отреагировала. В конце концов, я даже не знаю, кто такой Тед, кроме того, что доктор Бреннер, по всей видимости, считает его моим другом. Я пришла в офис, чтобы найти его.

– Все, должно быть, шокированы, – мой голос дрожит.

– Мы раздавлены. Мы даже представить не можем, через что вы проходите. Вы и так через многое прошли, Лив. И теперь это… – ее голос осекается.

Ее слова эхом отдаются в моей голове, которая внезапно начинает кружиться. Доктор Бреннер тоже упомянул травму в моем прошлом. Я покачнулась. Обе женщины хватают меня, словно боятся, что я упаду.

– Мы должны принести ей чего-нибудь попить.

Они провожают меня в офисную столовую, где кто-то выдвигает для меня белый стул за столом такого же цвета, а кто-то приносит кока-колу.

– Чтобы поднять сахар, – говорит женщина, отдергивая алюминиевый язычок и протягивая мне шипящую холодную банку.

Я делаю несколько глотков и отставляю банку в сторону, наблюдая, как коллеги успокаивают друг друга долгими утешающими объятиями. Кто-то включает огромный телевизор, висящий на стене в столовой. Электронная музыкальная тема послеобеденной программы новостей звучит по всему офису.

– Полиция раскрыла имя человека, убитого прошлой ночью во сне в квартире в центре города, – сообщает диктор. – Это Эдвард «Тед» Коул, руководитель журнала «Культура». Полиция сообщает, что начато расследование в отношении его…

Имя эхом отдается в моей голове, а на фоне ревет телевизор. Тед мертв. Вот почему он не пошел со мной на прием к доктору Бреннеру.

Кадры мелькают на экране, показывая написанное кровью на окне слово «ПРОСНИСЬ!»

У меня на запястье такая же надпись, в точности так, как сказал человек, который позвонил мне в ту мрачную квартиру в подвале и выдвигал эти гнусные обвинения. Он предположил, что я убила кого-то этим утром. Я задыхаюсь, когда понимаю, что Тед, должно быть, и есть этот «кто-то». Возможно ли, что я убила того самого человека, которого оплакивают все в этом офисе?

Я никак не могла его убить. Я не агрессивна. Я теряю сознание при виде крови. Смешно даже думать, что я могу нести за это ответственность. Но Тед мертв, в памяти образовалась большая черная дыра, а на коже написано то же слово, что было намалевано на месте преступления.

Глядя в окно, я пытаюсь осмыслить все, что произошло с тех пор, как я пришла в свой офис. Внизу на улице пешеходы, направляясь домой с работы, толпятся на тротуарах, словно суетящиеся муравьи. Этот вид открывался передо мной уже тысячи раз. Теперь мне кажется, что я смотрю на него из другого измерения.

В окне появляется отражение рыжеволосой женщины в клетчатой юбке.

– Я так сожалею о вашей утрате, Лив, – произносит она, стоя позади меня.

– Спасибо, – отвечаю я, не оборачиваясь.

– Несмотря на то, что вы с Тедом разорвали помолвку, это должно быть невероятно больно. Он всегда восхищался вашим талантом и тем, как вы поднимались по карьерной лестнице в журнале, – запинается она. – Наверное, я просто хочу, чтобы вы знали, что я здесь на вашей стороне. Мы все.

Я потрясена, узнав, что мы с Тедом были помолвлены. Как я могла не вспомнить мужчину, за которого собиралась выйти замуж?

– Зачем кому-то его убивать? – спрашиваю я.

Она поворачивается лицом к приемной.

– Похоже, полиция здесь, чтобы узнать это, – констатирует она.

Глава сорок пятая

Среда, 18:14

Джо Чалмерс нес с автобусной остановки домой упаковку из шести бутылок пива, когда трое детективов устремились к нему по бетонной площадке возле общественного жилого дома, где он проживал со своей девушкой.

Лавель и Хэллидей следовали за Реганом по направлению к Чалмерсу, шагая в унисон, их значки висели на поясах костюмов. Очевидно, Чалмерс сразу смекнул, что они из органов. Было заметно, что он разрывался между тем, чтобы бросить пиво и сбежать, и тем, чтобы остаться на месте и поговорить с полицейскими.

– Он собирается сбежать, – сказала Хэллидей, считывая язык его тела. Инстинкт бегства, отточенный годами пребывания Чалмерса по ту сторону закона, возобладал над здравым смыслом. Он с глухим стуком выронил пиво и помчался к улице, куда подъезжал автобус.

Хэллидей, находившаяся ближе всех к пути его побега, ринулась за ним. Она погнала его на траву, где тот споткнулся о корень дерева, торчащий из земли, и упал.

– Ты там в порядке? – она подошла к покрытому травой участку, на котором он лежал, распластавшись на земле, чтобы помочь ему подняться. Он скептически покосился на ее протянутую руку.

– Мы можем поговорить здесь, а можем – в участке. Если мы отвезем тебя в участок, то сможем обвинить и в том, что ты не остановился по требованию полицейского. Уверена, находясь в участке, мы придумаем еще несколько обвинений. Что предпочитаешь?

– Я буду говорить, – он поднялся на ноги без ее помощи. У него была щербинка между зубов, в точности такая, какой ее описывал детективу Регану сотрудник химчистки два года назад.

– Что вы хотите узнать? – спросил он.

– Два года назад ты жил в квартире в Уильямсберге, которую никак не мог себе позволить, – сказала Хэллидей. Она назвала адрес. – Что ты там делал?

В ожидании ответа Чалмерса Хэллидей на секунду задержала взгляд на Лавеле. Она не хотела, чтобы другие детективы подключились к разговору и изменили его ход. Лавель кивнул, давая понять, что вмешиваться никто не будет.

– Я не обязан отчитываться о месте, где я живу, – нахмурился Чалмерс.

– Конечно, обязан, – возразила Хэллидей. – Особенно когда соседку, за которой ты шпионил в бинокль, находят мертвой.

– Я не имел к этому никакого отношения. Я даже не жил там, когда все случилось. Уехал из города за пару дней до этого, – он хлопнул ладонью о ладонь, чтобы стряхнуть грязь от падения.

– Откуда ты узнал об убийствах? – спросила Хэллидей.

– Прочитал в газетах.

– Врешь, – отрезала Хэллидей. Она потянулась за наручниками и расстегнула их.

– Ладно, ладно. Я скажу все, что знаю, – проговорил он. – Один чувак заплатил мне, чтобы я жил в этой квартире пару недель. Взамен я должен был выполнять разные обязанности.

– Какие обязанности?

– Мне нужно было занести белье из прачечной. Однажды мне нужно было купить еды в каком-то модном ресторане и подогреть ее в духовке. В другой раз мне нужно было войти в квартиру посреди ночи и оставить в холодильнике пакет молока. Я никому не причинил вреда. Я просто делал пакости живущим там женщинам.

– В чем была цель пакостей?

– Не знаю. Он так и не сказал. Он только присылал сообщения, в которых говорилось, что делать. Безобидные вещи. Самые легкие деньги в моей жизни, – сказал он. – Я заходил в квартиру всего пару раз. Я не нарушил никаких законов.

– Помимо взлома с проникновением. Это была не твоя квартира, – заметила Хэллидей.

– Да, ладно. Но я никого не обидел и ничего не украл. Он пригрозил, что я не получу остальную сумму, если это сделаю.

– Сколько тебе заплатили?

– Две штуки вперед. Я должен был получить еще три в конце. Так их и не получил.

– Потому что ты уехал из города? – поинтересовалась Хэллидей.

– Ага.

– Кто тебя нанял?

– Какой-то парень. Встретил его в баре. Он дал мне одноразовый телефон. После этого мы общались текстовыми сообщениями. Он присылал мне задания. Инструкции. Я отчитывался в сообщениях по их выполнении.

– Какие инструкции он тебе дал?

– Да я уже рассказал вам. Однажды мне пришлось оставить цветы и конфеты у входной двери. Потом он написал мне через полчаса и сказал, чтобы я зашел в квартиру и оставил у ее кровати еще цветы и заменил конфеты в коробке на новые. Он добавил что-то в конфеты, чтобы она заснула, и потом хотел их все заменить.

– Он объяснял, почему хотел, чтобы ты все это делал? – спросила Хэллидей.

– Он сказал, что хочет напугать ее, – Чалмерс нервно рассмеялся. – Что ж, он ее как следует напугал. Я смотрел, как она выглядывает в окно, пытаясь понять, не сходит ли она с ума.

– Как ты попадал в квартиру? – задала вопрос Хэллидей.

– Он дал мне ключи. Сказал одеваться в форму сантехника и вести себя соответствующе. Так никто не догадается. Сработало на отлично.

– Если ты, как сам утверждаешь, не совершал насилия, то зачем уехал из города?

– Он позвонил с последним заданием.

– Каким?

– Он хотел, чтобы я их убил.

– Кого убил?

– Горячую блондинку, жившую в квартире, и парня, с которым она спала, когда ее сожительница была на работе. С темными волосами такой. На итальянца был похож. Он хотел, чтобы они оба умерли. Обещал заплатить мне еще пять штук.

– Что ты ему сказал?

– Я отказался. Убийство – это перебор. Я таким не занимаюсь. Он сказал, что найдет другого. Несколько дней спустя он назначил мне встречу на складе в районе Хантс-Пойнт, чтобы отдать остаток наличных. Я не пришел.

– Почему нет?

– Дело плохо пахло. Я боялся, что он попытается убедиться, что я буду держать язык за зубами. Всегда. Поэтому я сделал ноги.

– Кто свел тебя с этим парнем?

– Один знакомый чувак давал мне работу. В основном взыскание долгов. Он организовал встречу. Как оказалось, не самый удачный его ход.

– Почему?

– Потому что он мертв.

– Как он умер?

Он пожал плечами.

– Слышал, что его закололи. Тело нашли в Ист-Ривер. Когда я узнал об этом, то понял, что сделал это тот мужик из бара или кто-то, кому он заплатил, чтобы тот замел за ним следы. Я правильно поступил, когда слинял из города. С тех пор не высовываюсь. Больше двух лет живу добропорядочной жизнью.

– Как выглядел тот, кто нанял тебя?

Он снова пожал плечами.

– Без понятия. Он сидел рядом со мной в переполненном баре. Велел смотреть прямо, пока передавал телефон. Все, что я видел – его руки. Без тату. Без обручального кольца. Аккуратно подстриженные ногти. Похоже, он следил за собой. Чувак даже не пил. Это показалось мне странным. Кто будет просить встретиться в баре и не закажет себе выпить?

Когда Хэллидей дала знак, что закончила, подошел Лавель, держа выброшенную Чалмерсом упаковку пива. Пара банок помялись, но в остальном все было целым.

– Не уверен, что оказал тебе услугу, захватив твое пиво, – сказал Лавель, бросая коробку Чалмерсу. – Итак, вот что будет дальше. Детектив Реган отвезет тебя в участок, где ты под присягой дашь ему показания.

Чалмерс со смесью страха и облегчения тяжело вздохнул и кивнул. Он шагнул вперед, чтобы пойти за Реганом, но Лавель сильно ударил его ладонью по груди.

– Если снова исчезнешь, то я и детектив Хэллидей лично будем искать тебя. Мы притащим твою задницу обратно и так взгреем ее в суде, что, когда ты отчалишься с зоны, твои волосы будут белоснежными.

Когда они сели обратно в машину, Лавель спросил Хэллидей, верит ли она рассказу Чалмерса.

– Зачем лгать о подобном? – ответила Хэллидей, запуская двигатель. – Он ничего не получит, но потеряет все.

Она вырулила в ровный поток машин. Некоторое время они ехали молча, размышляя о том, как информация, полученная от Чалмерса, может изменить характер дела.

Наконец Хэллидей заговорила.

– Невеста Теда Коула, Элизабет, рассказала нам, что он арендовал эту квартиру как убежище для Лив Риз. Он считал, что убийца Эми и Марко выслеживает ее.

– Зачем убийце понадобилось избавляться от Лив Риз два года спустя? Тем более, она так и не вспомнила, что произошло.

– Убийца мог этого не знать, – сказала Хэллидей, посмотрев через плечо и поменяв полосу. – Даже если убийца и знал, что она так ничего и не вспомнила о том дне, представьте, какой это стресс – ждать, что память очевидца может вернуться в любое время. И вот это действительно мотив для убийства.

– К чему вы клоните, Хэллидей?

– Джек, я думаю, что убийца ищет Лив Риз. Я считаю, что все происходящее нужно, чтобы оборвать все нити, ведущие к убийце Декер и Реджио. Лив Риз – самая важная нить из всех. Мы должны найти ее раньше, чем он.

Глава сорок шестая

Среда, 18:37

Зал совещаний в редакции журнала «Культура» предлагает такой же уровень конфиденциальности, как в аквариуме. Полицейские, должно быть, быстро понимают, что весь офис тайком наблюдает за ними сквозь стеклянные стены, поэтому кто-то из них опускает внутреннюю шторку.

Менеджер по персоналу выходит из зала совещаний и идет в центр офиса, будто собираясь сделать объявление. Все подходят послушать.

– Пришла полиция, как вы все, несомненно, заметили. Они попросили всех остаться для проведения допроса. Детективы скоро будут здесь. Как только они прибудут, они разделятся и поговорят с каждым индивидуально. Также они попросили, чтобы никто не уходил, пока его не допросят.

Все расходятся в ожидании, когда полицейские вызовут их на допрос. Где-то рядом со мной звонит телефон. Мой сердечный ритм убыстряется с каждым последующим звонком. Я сжимаю кулаки, пока костяшки пальцев не белеют, а ногти не врезаются в ладони.

Телефон перестает звонить так же резко, как и начал.

– Лив. Лив.

Мое имя выкрикивает бесплотный голос за белой перегородкой.

– Лив, вам звонят, – говорит мужчина в очках, как у Джона Леннона, протягивая трубку стационарного телефона.

– Алло? – я сильно прижимаю трубку телефона к уху.

– Лив, это я, – это тот же приглушенный голос, который я слышала по телефону, находясь в той квартире в подвале.

– Что вам нужно?

– Копы, находящиеся в твоем офисе, арестуют тебя, как только узнают, что ты там. Петля вокруг тебя затягивается. Я могу тебе помочь, Лив.

– Как? – с подозрением спрашиваю я.

– Ты потеряла память. Я расскажу тебе, что случилось прошлой ночью. Я расскажу тебе то, что ты забыла.

– Почему я должна вам доверять?

– Потому что Тед попросил позаботиться о тебе. Я у здания редакции. Спускайся, и я все объясню.

– Мне нужно подумать.

– У тебя нет времени, – голос то появляется, то пропадает за воплем полицейской сирены. – Спускайся, и я расскажу, что произошло. Я помогу очистить твое имя.

На фоне хлопает дверь машины.

– Звук, который ты только что слышала, – это все прибывающие копы, – говорит он мне. – Они идут в офис в поисках тебя. Спускайся, Лив. Я жду тебя у кофейни на углу.

– Я не знаю, – я разрываюсь между страхом перед этим незнакомцем и переполняющим меня желанием услышать, что же он обо мне знает.

Он чувствует мое отчаянное желание узнать правду.

– Запиши мой номер телефона у себя на руке на случай, если не найдешь меня, – приказывает он. Он диктует номер мобильного телефона и говорит мне написать над ним слова «Вызов помощи».

– Я жду тебя внизу. Спускайся сейчас же. Лив, у тебя осталось не так много времени, пока они не пришли за тобой. Торопись, – звонок прерывается щелчком.

Возле стойки регистрации стоят двое полицейских. Их непринужденная поза никого не обманет. Очевидно, их поставили охранять вход в офис.

Кто-то увеличивает громкость телевизора. Ревет синтезированная музыка, отчего все, словно мотыльки на огонь, тянутся к телевизору. Вечерние новости вот-вот начнутся.

– Полиция расследует жестокое убийство руководителя журнала, найденного с ножевым ранением сегодня утром, – говорит ведущий.

На экране появляется фотография улыбающегося мужчины с каштановыми волосами и с морщинами вокруг глаз. Все вокруг громко вскрикивают от потрясения при виде фотографии своего коллеги в новостях.

– Полиция просит общественность звонить на горячую линию, если у кого-то есть подробности о местонахождении жертвы за несколько часов до убийства. Полицию особенно интересует женщина с длинными волосами, которую видели с убитым перед его смертью.

Ведущий на мгновение останавливается.

– Мы только что получили записи с камер видеонаблюдения, снятые возле здания, где произошло убийство. Наши источники сообщают, что женщина, которую видели убегающей с места происшествия, является главной подозреваемой в убийстве, совершенном этим утром.

На зернистых кадрах с камеры наблюдения видно, как из темного переулка выходит женщина с длинными волосами, заплетенными в распускающуюся косу. Я ошарашенно смотрю на экран телевизора. Единственная разница между мной и женщиной из телевизора в том, что у нее невероятно длинные волосы, а у меня они коротко острижены. Эта женщина – я. Я была там прошлой ночью, когда убили Теда Коула. Я главная подозреваемая полиции.

– Если вы видели эту женщину или обладаете информацией о ее местонахождении, позвоните на горячую линию полиции Нью-Йорка…

Я едва слышу голос ведущего новостей, читающего номер телефона горячей линии, и украдкой смотрю на толпу перепуганных сотрудников журнала. Кто-то обязательно заметит сходство между мной и главной подозреваемой полиции, несмотря на наши совершенно разные стрижки и плохое качество изображения.

Мне нужно выбраться отсюда. Я не могу выйти через главные двери. Меня остановят копы, стоящие возле стойки регистрации.

Когда программа новостей переходит к другому сюжету, все возвращаются к своим столам. Я беру папку и иду в копировальную комнату в задней части офиса, где находится запасной выход на пожарную лестницу. Я включаю ксерокс и распечатываю пачку чистых страниц, чтобы заглушить звук того, как я открываю пожарную дверь и закрываю ее за собой.

Я мчусь вниз по лестнице, преодолевая по две ступеньки за раз, пока не оказываюсь в переулке позади здания, пытаясь решить, куда идти теперь, когда я знаю, что меня разыскивают за убийство.

Глава сорок седьмая

Двумя днями ранее

Бам! Бам! Яростные удары вырывают меня из глубокого сна. Раздаются три коротких удара, за ними следует один длинный, который, как кажется, отдается эхом еще несколько секунд. Ба-а-а-а-м!!!

Я вскакиваю, сбитая с толку. Вместо обычного вида на цветочный ящик на окне квартиры напротив я смотрю на потрескавшуюся стену, покрытую письменами.

Стук возобновляется – громче, чем раньше. На этот раз стучащий в дверь человек гремит дверной ручкой и зовет меня по имени.

Я вскакиваю с походного матраса. Он лежит на полу, что объясняет боли в пояснице, когда я, дезориентированная и растерянная, встаю на ноги. Все в этом месте незнакомо: матрас, запах плесени, распространяющийся по квартире. Газетные вырезки и параноидальные надписи на стенах то тут, то там.

Квартира сотрясается от очередного стука в дверь. На этот раз это больше похоже на шлепок раскрытой ладонью, чем на удар кулаком. Похоже, будто тот, кто находится за дверью, вот-вот сдастся.

– Лив. Пожалуйста. Впусти, – просит мужчина с британским акцентом.

На мне обтягивающая майка без рукавов и трусы-бикини. Я не знаю, где моя одежда, поэтому хватаю огромную толстовку, свисающую с ручки шкафа, и бросаюсь к входной двери.

– Кто ты и чего ты хочешь? – кричу я.

– Лив, – облегчение слышится в его голосе. – Я так беспокоился о тебе. Пожалуйста, впусти меня. Это Тед.

Я подхожу к глазку. Мужчина в джинсах и коричневой куртке-бомбере стоит с другой стороны и украдкой оглядывается через плечо.

– Я не знаю никого по имени Тед, – я хватаюсь за воротник толстовки.

– Нет, знаешь. Ты не помнишь меня, Лив, как не помнишь и квартиру, где проснулась. Ты много чего не помнишь. Слишком сложная ситуация, чтобы объяснять через дверь. Позволь мне войти, и я все расскажу.

Я уже собираюсь отпереть засов, когда вижу листок, приклеенный к дверному косяку. Там казано: «НЕ ОТКРЫВАЙ НИКОМУ ДВЕРЬ!!!» Ниже я подписала: «КРОМЕ ТЕДА».

Я снова смотрю в глазок. Он беспокойно потирает затылок. Что-то подсказывает мне, что я могу доверять этому мужчине с взлохмаченными каштановыми волосами и ямочками на красивых щеках.

Я поворачиваю щеколду и впускаю его в квартиру. Он входит и тут же запирает за собой дверь, глядя в глазок, чтобы убедиться, что за ним не следят.

– Лив, у меня не так много времени для объяснений, – говорит он. – Ты в опасности. Я снял квартиру, где ты можешь остаться, пока мы не придумаем, что делать. Возьми какую-нибудь одежду. Нам срочно нужно уходить.

Я едва слышу его, когда мой взгляд охватывает залитую тусклым горчичным светом квартиру, где я, по-видимому, ночевала. Из-под кожаной обивки старого потрескавшегося дивана вылезает наполнитель, а пребывающий в беспорядке журнальный столик завален пустыми чашками из-под кофе навынос. Повсюду разбросаны блистеры с лекарствами. Мне противно, что я провела ночь в таком грязном месте.

– Где я? И кто ты? – спрашиваю я.

Мужчина засовывает правую руку в карман куртки, будто доставая оружие. Я инстинктивно вздрагиваю, опасаясь, что он причинит мне боль. Он медленно вынимает руку и достает фото. Мы двое, обняв друг друга, смеемся в камеру. Я хвастаюсь сверкающим бриллиантовым кольцом на пальце.

– Это было снято в день, когда я сделал тебе предложение, Лив.

Я не могу вымолвить ни слова, завороженная выражением безмятежности на наших лицах.

– Почему я не помню тебя?

– Долгая история. Я все расскажу. Но сначала я должен вытащить тебя отсюда, Лив.

Он идет в спальню и снимает одежду с вешалок, бросая ее в спортивную сумку. Он кидает мне джинсы и кофту, и я быстро одеваюсь, пока он собирает вещи. Рядом с походным матрасом лежит телефон с треснутым экраном. Я засовываю его в задний карман джинсов и прикрываю длинным кардиганом с большими карманами.

Когда я, полностью одетая, выхожу из спальни в ботильонах на черных каблуках, он лихорадочно роется в беспорядке на журнальном столике в гостиной.

– Твой журнал, Лив. Где он?

– Какой журнал?

Я шокировано смотрю на стену гостиной.

– Что за…

Стена увешана фотографиями Эми и Марко и бессвязным ворохом вырезок из газет. Между заметками, написанными прямо на стене, нарисованы стрелки, указывающие в разных направлениях.

– Что это?

– Я объясню позже. Нам надо убираться отсюда. Ты в опасности. Я вернусь завтра, чтобы найти журнал и все, что тебе может понадобиться.

Он отпирает дверь и, приоткрыв ее, высовывает голову, чтобы посмотреть в коридор. Мы спешим по грязному, душному коридору, в котором пахнет сыростью и жирными кухонными испарениями. Вместо того чтобы подняться на лифте, мы бежим вверх на первый этаж по аварийной лестнице и выходим в переулок позади здания. Я направляюсь к улице, но он преграждает мне дорогу рукой.

– Подожди, – он делает шаг из переулка, чтобы проверить, что все чисто.

Он берет меня за руку и ведет к припаркованной дальше по улице серебристой машине, которую отпирает ключом с дистанционным управлением. Он бросает спортивную сумку в багажник и говорит мне забраться на заднее сиденье, лечь и не высовываться. Он включает зажигание еще до того, как пристегивается.

– Лежи, Лив, – он оглядывается на меня. – Я все объясню в безопасном месте.

Глава сорок восьмая

Среда, 19:21

Уличные фонари отбрасывали теплый свет, когда Джек Лавель припарковал свою машину напротив здания в Бруклине, где раньше жили Лив Риз и Эми Декер.

Лавель и Хэллидей откинулись на спинки своих сидений и наблюдали за подсвеченными сзади силуэтами пары, которая теперь жила в квартире. Они двигались перед задернутыми оконными шторам, как куклы в театре теней, и готовили ужин. Уличная дверь в здание, расположенная под кухонными окнами, была закрыта и пребывала в вечернем полумраке.

Лив Риз приходила сюда ранним утром, твердо веря, что она все еще здесь живет. Были все шансы, что она вернется снова, если заснет и проснется, не помня о том, что произошло за последние два года.

– Она как будто проживает один и тот же день снова и снова, – сказала Хэллидей. – Каждое утро она просыпается, думая, что ее жизнь такая же, как и два года назад, до того, как ее чуть не убили.

– Мне было бы ее жаль, если бы я не думал, что она убила Теда Коула, – прокомментировал Лавель.

– Несмотря на то, что сообщил нам Джо Чалмерс?

– Я думал об этом по дороге сюда, – сказал Лавель. – Мы не расследуем убийства Декер и Реджио. Мы расследуем убийство Теда Коула. Мы не можем игнорировать тот факт, что улики указывают на Лив Риз как на убийцу Коула.

– Может быть, так только кажется, потому что мы все еще так мало знаем, – возразила Хэллидей. Снаружи бородатый хипстер с футляром для гитары забрался в фургон, остановившийся подобрать его на узкой, заполненной автомобилями улице.

– Не просто кажется, – сказал Лавель. – На месте убийства были найдены отпечатки пальцев Лив Риз. Надпись «ПРОСНИСЬ!» на окне – это именно та фраза, которую она пишет на себе, по словам социальной работницы. Не будем забывать, что жертвой стал бывший жених Лив Риз. И у него скоро должна была быть свадьба.

– Не все убивают своих бывших женихов только потому, что те женятся, – упорствовала Хэллидей. – Я вот своего не убила. На самом деле, я была на его свадьбе, танцевала с ним и его невестой. И даже произнесла один из тостов. К концу моей речи жених покраснел больше, чем невеста!

– Вы не находитесь в неустойчивом состоянии, не доведены до состояния психоза из-за депривации сна, и не ваши отпечатки пальцев повсюду на месте убийства, – заметил Лавель.

После напряженного молчания он повернулся к Хэллидей.

– Вы же не думаете, что Теда Коула убил кто-то другой, не так ли?

– Я хочу сказать только то, что это дело похоже на айсберг. Чем больше мы узнаем, тем больше я понимаю, что мы видим только часть, находящуюся на поверхности, – ответила она. – Я хотела бы узнать побольше, прежде чем надену на кого-то наручники.

Время тянулось. Лавель беспокойно барабанил пальцами по рулю, пока они смотрели на старый многоквартирный дом Лив Риз.

– Меня убивает именно ожидание, – пробормотала Хэллидей, подавляя зевоту.

– Придет с опытом. На пару с двумя буквами «Т».

– Что за две буквы «Т»?

– Терпение и трудолюбие.

– Также было на службе в армии. Мы ждали днями, даже неделями, пока террористы не выйдут из укрытия. Когда они выходили, в половине случаев в бой вступал другой отряд, и все заканчивалось за считанные минуты.

– Похоже, вы скучаете по этому?

– Мы так это все ненавидели, пока служили. Не могли дождаться возвращения домой. Мы буквально считали дни. Но как только мы оказались дома, мы все почувствовали утрату. Мы скучали друг по другу. Думаю, мы также соскучились по военной жизни. Я даже скучала по чертовому подъему. Представьте, что вас каждое утро на рассвете будит горн! – она сухо рассмеялась.

– Вероятно, было тяжело вернуться к гражданской жизни.

– Другим было хуже.

– Как вашему другу Тому, который погиб? – спросил Лавель.

– Среди прочих. У ветеранов уровень самоубийств выше в два раза, чем у гражданских.

– Как вам удалось вернуться в колею?

– Я вступила в ряды полиции Нью-Йорка, – ответила Хэллидей, надеясь, что это положит конец обсуждению. Ей не хотелось говорить о темных днях, которые она пережила, когда закончился ее первый контракт. Мощная комбинация из смеси сожаления и облегчения. Было также чувство вины за то, что они оставили местных переводчиков и других афганцев, которые пошли с ними на контакт, чьи жизни всегда будут в опасности, если террористы хоть слегка заподозрят, что они помогали американским военным.

Хэллидей упорно боролась за то, чтобы одного из ее информаторов перевели в США. Это был Эмад, студент-медик, чей брат был в террористической группировке. Эмад рисковал своей жизнью, чтобы принести ей ценную информацию о планах взорвать колонну с гуманитарной помощью. Ее усилия по вызволению Эмада ни к чему не привели, кроме того, что ей было приказано передислоцироваться на две недели раньше запланированного срока. Ей потребовалось много времени, чтобы смириться со своим внезапным отъездом из Афганистана и тем, что она бросила Эмада и других в беде, не имея возможности сказать им, что она их подвела. На какое-то время чувство вины въелось в нее так глубоко, что почти захлестнуло ее.

– Работа в полиции придает смысл моей жизни. Страдают те, кто не может найти смысл.

Хэллидей быстро сменила тему.

– Открою вам секрет. Я немного боюсь вас, Джек, – пошутила она. – На самом деле, я думаю, что большинство детективов в участке того же мнения.

– Вы не производите впечатление человека, который чего-то боится.

– Хорошо. Скажем так, я вас опасаюсь, а не боюсь, – уточнила она. – У вас самый высокий показатель раскрываемости среди всех детективов в городе. Вы предпочитаете работать в одиночку, регулярно отказываетесь от рекламных кампаний. Считается большим подвигом заставить вас посетить вечеринки с напитками по четвергам.

– Я хотел быть детективом по расследованию убийств. Не канцелярской крысой с привлекательной должностью, даже если они и получают больше денег. Что касается остального, то я придирчив к партнерам. В конце концов, капитан сдался и позволил мне работать одному.

– Вы не ответили на мой вопрос о вечеринках с напитками.

– Мой сын почти всегда остается у меня на ночь по четвергам. Я и так провожу с ним мало времени, – Лавель включил автомобильное радио.

Они молча слушали, как Алиша Киз пела о мечтах в бетонных джунглях под тихие звуки оркестра гремящих кастрюль, сковородок и столовых приборов, скребущих по тарелкам, доносящиеся из квартир вдоль по улице. Хэллидей почувствовала, как у нее от голода скрутило живот. С ужином, сказала она себе, придется подождать.

– Держу пари, Эл не вернется, – произнесла она.

– Это слухи.

– Слухи в участке более точны, чем вечерние новости, – заметила Хэллидей. – Я так полагаю, что капитан сделал нас напарниками в расследовании этого дела, потому что хочет, чтобы вы меня проверили?

– Капитан хочет знать, как вы думаете и, самое главное, как вы действуете под давлением. Он также хочет знать, хорошо ли вы работаете в команде. Эл отличный детектив. Его трудно будет заменить.

– Что вы собираетесь рассказать обо мне капитану? – спросила Хэллидей.

– Слишком рано говорить, хотя пока что я впечатлен.

– Несмотря на то, что мы расходимся во мнениях относительно того, должна ли Лив Риз быть нашей главной подозреваемой в этом деле?

– Особенно потому, что мы расходимся во мнениях, – сказал он. – Я предпочитаю работать с людьми, которые не боятся высказываться. Слишком много людей прибегают к самоцензуре, потому что боятся разозлить других или сказать что-то, что идет вразрез с общепринятым мнением. Я не такой. Я ценю открытые, аргументированные споры. Думаю, это делает нас лучше как детективов.

Дальше вниз по улице мужчина, возвращающийся домой с работы, толкнул мусорный бак к бордюру. Лавель сосредоточенно наблюдал за ним.

– Посмотрите по обе стороны улицы, – сказал он Хэллидей. – О чем она вам говорит?

Хэллидей огляделась. Мусорные баки стояли вдоль тротуара с обеих сторон улицы.

– Завтра должны будут вывезти мусор.

– Теперь задайте себе вопрос, каких двух вещей не хватало на месте убийства Теда Коула? – спросил Лавель.

– Орудия убийства и… Лив Риз.

– Вот именно. Когда мы направлялись сюда, Роско написал мне, что поисковая группа до сих пор не нашла орудие убийства рядом с местом преступления. Мне думается, что Лив Риз могла выбросить оружие, когда была здесь на рассвете. Мусорные баки на этой улице вывезут завтра рано утром. Я бы чувствовал себя чертовски лучше, если бы знал их содержимое.

– Вы хотите обыскать каждый мусорный бак на улице?

– Не на всей улице. Но мне бы очень хотелось порыться вон в том мусоре, – Лавель указал на ряд баков у входа в прежний дом Лив Риз.

Он отстегнул ремень безопасности.

– Пойдемте, детектив, – сказал он, распахивая дверцу машины. – Это будет весело. Это гламурная часть детективной работы, которую не показывают по телевизору.

Глава сорок девятая

Среда, 19:21.

Лавель открыл багажник и достал пакет с одноразовыми комбинезонами, масками и перчатками, а также рулон гигантских сверхпрочных мешков для мусора на случай, если им понадобится перевезти его в участок для сортировки.

– Вы на полном серьезе на всякий случай держите в машине набор для сбора мусора? – удивилась Хэллидей. – Вы, вероятно, были бойскаутом в детстве.

– Если вам когда-нибудь придется стоять в мусорном контейнере по шею в отходах, тем самым портя новенький пятисотдолларовый костюм, вы поймете всю важность подготовки.

– Значит, вам часто приходится этим заниматься? – сухо спросила Хэллидей.

– Мусор – это зеркало человеческой души. Чем-то похоже на историю браузера, но вони куда больше, – сказал он, вскрывая упаковку и доставая белый полиэтиленовый комбинезон. – Не в первый раз мне приходится рыться в мусоре, но и не в последний. На самом деле я бы сказал, что это профессиональный риск.

Он снял обувь, прежде чем натянуть комбинезон поверх своего темно-серого костюма. Затем он снова надел туфли и пару толстых резиновых перчаток. Хэллидей начала открывать свою упаковку, чтобы переодеться, когда они оба услышали настойчивый стук высоких каблуков позади них по улице.

Женщина в пальто и с очень длинными темными волосами беспечно шла к дому Лив Риз. Она была похожа на их подозреваемую больше, чем казалось на первый взгляд.

– Это не она. Она слишком высокая, – прошептала Хэллидей, когда женщина подошла ближе. Женщина поднялась по лестнице на крыльцо и порылась в сумочке в поисках ключей, чтобы открыть входную дверь здания.

– Проследуйте за ней внутрь. Опросите соседей. Спросите, видел ли кто-нибудь что-нибудь. Скажите им, чтобы звонили в 9-1-1, если Лив Риз снова объявится.

На четырех этажах было четырнадцать квартир. Хэллидей спустилась по лестнице в подвал, а затем проделала путь вверх мимо каждой квартиры, этаж за этажом.

Только половина людей, проживающих в здании, были дома. Никто не узнал фото, на котором Лив Риз рано утром покидала место преступления.

Возвращаясь вниз по лестнице, Хэллидей остановилась у квартиры на третьем этаже, где ранее слышала детский плач. Никто не ответил, когда она постучала по пути наверх. Она снова постучала – три громких стука.

Дверь открыла женщина со спящим младенцем в слинге. В правой руке она держала лопаточку. Хэллидей представилась и показала женщине фотографию Лив Риз.

– Вы не видели здесь эту женщину в последнее время? – спросила она.

– В последнее время – нет.

– Но вы ее знаете? – настояла Хэллидей.

– Конечно, она жила здесь с Эми несколько лет назад. Ее зовут Вив или Лив. Что-то в этом роде.

– Лив, – подсказала Хэллидей. – Вы действительно знали ее?

– Эми я знала лучше, – сказала женщина, приглашая Хэллидей в свою квартиру. Она вернулась к плите и перевернула омлет, который готовила.

– Раньше мы раз в год устраивали районную вечеринку на крыше. Эми и я были в оргкомитете. Она была отличной девушкой. Ее соседка была более замкнутой. Не поймите меня неправильно, она казалась мне достаточно милой. Я никогда не считала, будто все, что потом о ней говорили люди, – правда.

– Что о ней говорили люди?

– Что она убила Эми и своего парня, а потом притворилась, что на нее напали.

– Почему вы считаете, что это было не так?

– Я никогда не считала, что это сделала она.

– Почему?

– Она не производила впечатление убийцы.

– Многие убийцы не производят такого впечатления. Пока не убьют, – возразила Хэллидей.

– Может быть, – она пожала плечами. – Но я все же не думаю, что это сделала она.

– Так вы не видели Лив в последнее время?

– Нет, – сказала она. – Вы уже не первая, кто спрашивает.

– Что вы имеете в виду?

– На прошлой неделе я взяла ребенка и Ланса на долгую прогулку. Ланс – наша собака из приюта, – она указала на собаку с окрасом немецкой овчарки и висячими ушами лабрадора, спящую в корзине. – Когда мы вышли, я заметила мужчину, сидевшего в машине. Он все еще был там, когда мы вернулись. Я изо всех сил пыталась поднять коляску вверх по лестнице. Он вышел из машины и поднял коляску на крыльцо. Потом он спросил, не видела ли я его двоюродную сестру. Он показал мне фотографию Лив.

– Вы уверены, что это была она?

– Абсолютно. Я сразу ее узнала.

– Что вы ему сказали?

– Я сказала, что не знаю, кто это.

– Почему вы солгали?

– Я не купилась на историю о двоюродной сестре.

– Вы случайно не запомнили номер его машины? Или модель или цвет? – спросила Хэллидей.

Женщина закрыла глаза, словно пытаясь вспомнить.

– Мне кажется, что она была темно-синей. Насколько я помню, это был стандартный четырехдверный седан. Не уверена насчет марки.

– А что насчет мужчины? Он представился? Вы помните, как он выглядел?

– Я была слишком занята ребенком и собакой, чтобы как следует его разглядеть.

– Вы бы вспомнили его, если бы увидели его снова?

– Сомневаюсь, – она пожала плечами. – У меня плохая память на лица.

Когда Хэллидей вернулась к машине, Лавель вылез из одноразового комбинезона.

– Как прошло? – спросила она.

– Лучше, чем предполагалось.

Он открыл свой багажник. Хэллидей ожидала увидеть его битком набитым мусором для сортировки в участке. Вместо этого на коврике багажника лежали два прозрачных пластиковых пакета для улик. Оба были аккуратно промаркированы. Лавель поднял первый. В нем была белая футболка с пятнами крови.

– Но это еще не все, – провозгласил он, как будто был продавцом ночного «магазина на диване». Он передал Хэллидей второй пакет. Внутри был окровавленный нож из нержавеющей стали.

– Орудие убийства?

– Я бы сказал так. Лаборатория выяснит это наверняка. Его завернули в футболку и выбросили в мусорное ведро. Я запросил ордер на арест Лив Риз.

– Похоже, вы были правы. Это, в конечном счете, была она, – согласилась Хэллидей, открывая пассажирскую дверь и садясь внутрь.

– Склонность искать подтверждения, Дарси, – сказал он, занимая водительское сиденье.

– Что вы имеете в виду?

– Люди естественным образом ищут доказательства в поддержку своих предвзятых взглядов. Вы думали, что это могла быть не Лив Риз. Вы искали причины, чтобы оправдать свою точку зрения.

– Вовсе нет, – возразила Хэллидей. – Я просто еще не сделала выводы. В отличие от вас, Джек.

– Я всего-навсего следую фактам, – сказал он, заводя двигатель. – Поехали отсюда. Отдадим нож криминалистам. Потом мы должны отправиться прямо в участок, чтобы потушить пожар.

– Какой пожар?

Лавель рассказал Хэллидей, что, пока она ходила по соседям, ему позвонил Роско и сказал, что капитан слил запись с камер видеонаблюдения, на которой Лив Риз уходит с места преступления.

– Он полагал, что если СМИ опубликуют записи с камер наблюдения, то это ускорит процесс. Ролик был показан в вечерних новостях. Теперь телефоны в участке перегружены. Мы получаем сотни звонков о том, что Лив Риз якобы видели по всему городу. Она как новый йети.

– Девяносто девять процентов из них окажутся «уткой», – простонала Хэллидей. – Мы проведем следующую неделю, идя по ложному следу.

– Это еще не самое худшее, – продолжил Лавель. – Лив Риз была в офисе «Культуры», когда наши люди пришли обыскать кабинет Теда Коула и допросить сотрудников. Должно быть, она увидела себя в новостях на кадрах с камер видеонаблюдения. Она убежала оттуда, как будто сам дьявол шел за ней по пятам. Лив Риз в бегах.

Глава пятидесятая

Среда, 19:58

Эскалаторы поднимаются и опускаются бесконечными петлями, когда я встаю в конец очереди в кассу компании «Амтрак» на Пенсильванском вокзале. Невозможно расслышать собственные мысли из-за шумных объявлений, которые транслирует система оповещений.

Я ловлю себя на том, что взвешиваю все за и против каждого маршрута. Решение, на какой поезд я сяду, кажется самым важным решением в жизни – теперь, когда я знаю, что я в розыске.

Я убила человека прошлой ночью. По крайней мере, так считают в полиции. Не без оснований, могу добавить. Миллионы людей видели тот новостной репортаж, показывающий кадры с камер видеонаблюдения, на которых я убегаю с места убийства Теда Коула. Это только вопрос времени, когда кто-нибудь поймет, что та женщина – это я, и предупредит полицию.

Я подслушала достаточно перешептываний во время визита в офис «Культуры», чтобы собрать обрывки информации о Теде Коуле. Насколько я понимаю, он работал в дочернем издании журнала «Культура» в Лондоне, прежде чем его перевели в Нью-Йорк в начале года, чтобы он возглавил коммерческий отдел.

В офисе рыжеволосая женщина в клетчатой юбке сказала, что я когда-то была с ним помолвлена.

С трудом верится, что я была влюблена в мужчину, которого не помню. Тед Коул так же знаком мне, как случайный человек, стоящий передо мной в очереди за билетами.

– Мне нужно место в эконом-классе на вечерний поезд до Майами, – говорю я, когда подходит моя очередь.

Я расплачиваюсь наличными. Понятия не имею, почему у меня с собой столько денег, но, думаю, мне повезло, что они у меня есть. Без этих денег я была бы нищей. Мой телефон и бумажник пропали, но теперь, когда я в бегах, это не так уж и важно.

– Поезд отходит через час и пятнадцать минут, – информирует мужчина, распечатывая мой билет и протягивая его мне. – Мы рекомендуем вам быть на платформе как минимум за сорок пять минут до его отправления.

Я замираю с билетом в руке, когда пиксельное лицо Теда Коула вспыхивает на гигантском экране, висящем на колонне в вестибюле. Я пользуюсь моментом, чтобы посмотреть, как на экране мерцают новости. Еще несколько часов назад я не знала, что Тед существует, не говоря уже о том, что когда-то мы были влюблены друг в друга. Глубокая печаль наполняет меня, когда я смотрю в его прищуренные глаза. Мама всегда говорила, что мне нужно выйти за мужчину, который улыбается глазами.

В мои мысли проникает пронзительный визг. Уборщик в синем комбинезоне останавливает свою тележку, чтобы опустошить и заменить мусорный мешок. Он делает это быстрыми отработанным движениями, как будто занимался этим всю жизнь.

Ритуал подготовки станции к закрытию на ночь придает обыденности этому сюрреалистичному дню. Я все еще не могу понять, что произошло с тех пор, как я проснулась в вагоне метро сегодня днем.

Я подавляю одолевающий меня зевок. Доктор Бреннер сказал мне, что я все забываю, когда ложусь спать. Я не могу позволить себе уснуть, какой бы усталой я сейчас ни была.

Поскольку мне больше нечего делать, я направляюсь к платформе моего поезда, прислоняюсь к торговому автомату и наблюдаю, как вереница людей засовывает монеты, выбирая закуски. Я отвлекаю себя, пытаясь угадать, какой перекус выберет каждый из них.

Через некоторое время со скамейки встает женщина, и я сажусь на ее место. Объявляют, что поезд до Майами отстает от расписания на десять минут. По залу проносится стон.

Я чувствую, что мое тело истощено, а глаза тяжелеют. Я заставляю себя оставаться начеку, сосредотачиваясь на ритме поезда, отъезжающего от платформы где-то позади меня. По мере того, как он набирает скорость, грохот превращается в скандирование: «Не засыпай. Не засыпай. Не засыпай». Я повторяю это про себя, глядя на рельсы в ожидании прибытия своего поезда.

Железнодорожные пути гипнотизируют меня своей идеальной симметрией. Меня переполняет усталость. Мои глаза закрываются, и я засыпаю.

Просыпаюсь я от громкого голоса.

– Извините меня, мэм.

Я резко открываю глаза и смотрю в обеспокоенное лицо проводника, наклонившегося ко мне.

– Мэм, эта платформа закрыта.

– Платформа? Закрыта?

Я в замешательстве гляжу вниз. Я сжимаю билет на поезд до Майами.

Кондуктор смотрит на билет.

– Мэм, поезд в Майами отправился полчаса назад. Вы его проспали.

Я смотрю на него пустым взглядом. Не имею ни малейшего понятия, зачем мне ехать на поезде в Майами. Я снова закрываю глаза, убежденная, что, должно быть, сплю.

– Мэм, я вынужден попросить вас уйти.

Я вздрагиваю от его громкого голоса и тут же снова открываю глаза. Мне не снится. Уже поздно, и я стою на пустой платформе. Я не имею ни малейшего понятия, как я сюда попала. Последнее, что я помню – это как я отвечаю на звонок на моем рабочем месте в офисе. Тогда был день.

– Я потеряла сознание или что?

– Вы опоздали на поезд. Вы, должно быть, заснули. Следующий поезд в Майами отправляется только утром. Вам придется найти, где переночевать.

– Остановиться где-то… на ночь?

– Да, мэм. Вы не можете здесь оставаться. Мы закрываем платформу. Вам придется уйти.

Я встаю на ноги, спотыкаясь, и поднимаюсь на эскалаторе в вестибюль. Я так слаба и сбита с толку, что кажется, будто я иду по зыбучим пескам. Это какая-то бессмыслица. Я собираюсь спуститься в метро, чтобы вернуться домой в свою квартиру в Бруклине, когда замечаю, что мои руки покрыты надписями. Выглядит так, будто на меня напали вандалы, пока я спала.

Буквы, написанные под каждой костяшкой, складываются в слова «НЕ ЗАСЫПАЙ». Другая надпись говорит: «НЕ СПАТЬ! Я ЗАБЫВАЮ ВСЕ, КОГДА ЗАСЫПАЮ». На моей ладони обведен номер телефона со словами «Вызов помощи». Похоже, это мой спасательный круг.

Рядом с эскалаторами есть таксофон. Я сую монеты из кармана в прорезь и набираю номер, написанный на моей ладони.

– Алло?

– Лив! Где ты?

Я прислушиваюсь к приглушенному голосу, пока на фоне громыхает череда объявлений об отправлении поездов.

– Я на Пенсильванском вокзале. Я не понимаю, что происходит, – мой голос повышается из-за паники.

– Ты только что проснулась? – спрашивает он, его голос едва слышен из-за оглушающих объявлений громкоговорителей.

– Да. Должно быть, я заснула в ожидании поезда, – я зеваю. Вокзальный громкоговоритель отдается эхом у меня в голове. Я не должна быть здесь. – Мне нужно домой.

– Лив, ты не можешь идти домой. Ты в опасности.

– В какой опасности?

– Это долгая история. Я объясню, когда увидимся. Встретимся в баре под названием «Ноктюрнал».

Глава пятьдесят первая

Двумя днями ранее

Тед распахивает входную дверь и отходит, чтобы впустить меня в помещение. Это современная двухкомнатная квартира со стерильной атмосферой отеля. Здесь кухня открытой планировки с техникой из нержавеющей стали и столешница из белого камня. Спальня оформлена в серо-голубых тонах. Атласные простыни на матрасе, шкаф с раздвижной дверью.

– Лив, я не могу не подчеркнуть, что тебе нельзя выходить на улицу и разговаривать с незнакомцами. Понимаешь? – тон Теда предельно серьезен, когда он запирает входную дверь на замок и засов. – Это ради твоей же безопасности. Никто не знает, что ты здесь. Мы должны сохранить это в тайне.

– Конечно, – убедительно говорю я, чтобы он мне поверил. Мобильный телефон, который я сунула в задний карман, врезается в мою плоть. Это мой план спасения, если я решу, что все-таки ему не доверяю.

Тед открывает холодильник и предлагает мне ни в чем себе не отказывать. Он заполнил полки салатами, йогуртами и свежими фруктами.

– Ты слишком долго жила на кофе, – произносит он, наливая апельсиновый сок в высокие стаканы и бросая кубики льда.

Он берет наши стаканы и переносит их на журнальный столик в гостиной. Я сворачиваюсь калачиком в углу серого кожаного дивана, напоминающего формой букву «Г», и потягиваю свой напиток, пока он нервно расхаживает по комнате.

– Сейчас самое время рассказать мне, что происходит, – предлагаю я.

Он проводит рукой по своим рыжевато-коричневым волосам, словно готовясь к трудному разговору.

– Я начну с самого начала. Два года назад Эми и Марко были убиты.

– Ты врешь, – тошнота подступает к моему горлу, пока ярость не берет верх. – Собственно, я не собираюсь это слушать.

Я встаю и иду мимо него к входной двери. Закрыто. Я оборачиваюсь, чтобы потребовать открытия двери, когда вижу заголовок газетной вырезки, которую он держит в воздухе, чтобы показать мне. Я выхватываю газету из его рук и читаю в немом ужасе. В статье говорится, что Эми и Марко погибли в результате двойного убийства.

– В этой статье говорится, что третий человек был доставлен в больницу с тяжелыми травмами. Кто это был? – тихо спрашиваю я, все еще держась за вырезку.

– Это была ты, Лив. Тебе повезло, что ты выжила. На твоем теле есть шрам от ножевого ранения.

Я поднимаю майку и вижу неровный шрам под грудной клеткой. Увидев его, я убеждаюсь в реальности только что прочитанного. Эми и Марко действительно мертвы. Я опускаюсь обратно на диван, мое тело дрожит от шока.

Тед садится рядом со мной. Он прислоняет мою голову к своей груди и обнимает меня. Его теплые утешающие объятия затрагивают потаенные струны моей души. Я чувствую, как будто попала домой.

– Мне очень жаль, Лив. Терпеть не могу повторять тебе одни и те же ужасные новости снова и снова, – бормочет он. – Ты каждый раз страдаешь так, как будто слышишь это впервые.

– Кто их убил?

– Никто не знает.

– Я была там. Я же должна была что-то увидеть?

– Тебя саму чуть не убили. Когда ты вышла из комы, ты ничего не помнила об убийстве, – говорит он. – Со временем в голове стали мелькать обрывки образов. Ты думала, что это воспоминания об убийстве, но никогда не была в них уверена.

Тед вспоминает, что однажды я описывала воспоминание о том, как подняла взгляд с пола и увидела розовое кимоно Эми, висевшее на крючке двери ее спальни. В другой раз я проснулась посреди ночи и тут же набросала перфорированный узор в виде геральдической лилии, пронесшийся у меня в голове. Я настаивала на том, что видела его, когда меня ранили.

– Однажды у тебя было воспоминание о том, как от тебя удаляются залитые кровью туфли. Когда ты поразмыслила над этим, то обнаружила, что на месте происшествия не было никаких следов крови. Ты, должно быть, это выдумала, – говорит мне Тед. – Ты также вспомнила голос, призывающий тебя «не засыпать», и сирену на заднем плане. Но эти воспоминания пришли к тебе после того, как ты настояла на том, чтобы прослушать запись звонка в 9-1-1 – в надежде, что она освежит твою память.

Позже я задумываюсь о воспоминаниях, описанных Тедом, пока вешаю одежду в шкаф в спальне и раскладываю туалетные принадлежности в шкафчике в ванной.

Мое последнее воспоминание перед тем, как проснуться этим утром: ответ на мой рабочий телефон.

– Лив слушает, – сказала я в трубку.

Я ничего не помню после – до того момента, когда сегодня утром меня разбудил стук Теда в дверь той грязной подвальной квартиры. Я не помню убийств Эми и Марко. Я не помню, чтобы меня ранили ножом или я лежала в больнице. Я не помню ни Теда, ни нашей помолвки. Никаких воспоминаний об убийстве. Моя жизнь за последние два года – чистый лист.

– Как мы познакомились? – спрашиваю я Теда позже, сидя на кухонном барном стуле и наблюдая, как он готовит сэндвичи на обед.

– Мы познакомились, когда ты переехала в Лондон, – говорит он, разрезая пополам мой бейгл с лососем и сливочным сыром.

– Я жила в Лондоне?

– После убийства Эми и Марко ты переехала в Лондон и работала фрилансером в британском издании «Культуры». Там же, где работал я. Мы влюбились друг в друга и обручились.

Я смотрю на свои руки. Кольца нет.

– Где мое обручальное кольцо?

– Ничего не вышло, – отвечает он, протягивая мне тарелку.

– Почему? Что с нами произошло?

– Мне предложили значительное повышение. Оно подразумевало переезд в Нью-Йорк. Ты наотрез отказалась вернуться сюда. Ты боялась, что убийца может прийти за тобой, так как ты была единственным свидетелем. Мы пытались поддерживать отношения, но постепенно они сошли на нет, – рассказывает он, делая паузу, словно размышляя, что еще мне сообщить. – Честно говоря, дела шли не так хорошо даже до этого.

– В каком смысле? – я играю со своим сэндвичем. Мой аппетит исчез.

– Ты была поглощена выяснением того, кто убил Эми и Марко. Это завладело твоей жизнью. Ты винила себя, так как знала, что убийца все еще на свободе, и верила, что если бы ты только могла вспомнить, кто это был, то копы арестовали бы его или ее, – говорит он.

– Поэтому мы расстались?

Он поднимает мой подбородок, заглядывая мне в глаза.

– Я хотел связать с тобой жизнь, Лив. Жениться. Создать семью. А ты все продолжала это откладывать.

– Почему?

– Из-за твоей одержимости прошлым. Ты постоянно пыталась собрать воедино то, что произошло. Прослушивала запись звонка в 9-1-1 снова и снова. Обклеивала стены нашей квартиры газетными вырезками. Убийства Эми и Марко – это все, о чем ты говорила. Все это поглотило тебя. В конце концов, это поглотило и наши отношения. Это уничтожило нас.

Он тянется к моей руке и нежно сжимает ее.

– Марко изменял тебе, Лив. С твоей лучшей подругой. Они предали тебя, а ты не смогла это отпустить. Ты винила себя в их смерти. Ты продолжала позволять прошлому вставать между нами, – его голос пронизан острой болью. – Ты никогда не давала нам шанса.

– Хотела бы я вернуться назад и все изменить, – говорю я, и в моих глазах стоят слезы. – Мне кажется, мы с тобой могли быть счастливы вместе.

– Да, – говорит он, качая головой, словно хочет развеять чары. – Сейчас уже слишком поздно для того, чтобы повернуть время вспять. Но еще не поздно тебе помочь. Что-то случилось с тобой после того, как мы расстались, из-за чего ты потеряла память. У тебя никогда не было проблем с памятью, пока мы были вместе в Лондоне, но теперь ты каждый день все забываешь. Это делает тебя уязвимой и подвергает опасности. Вот почему я организовал для тебя встречу с врачом, который специализируется на потере памяти. Я хочу помочь тебе вернуть твою жизнь обратно.

Он отпускает мою руку. Это заставляет меня почувствовать себя потерянной и одинокой, напоминая о том, что времена, когда мы были вместе, прошли.

Он замечает, что я откусила от сэндвича всего один кусочек.

– Ешь, Лив. Ты должна о себе позаботиться. Правильное питание и сон. Много сна.

Он с мрачным удовлетворением наблюдает, как я ем.

– Сколько тебя знаю, ты всегда страдала от тяжелой бессонницы. Она приводила к резким перепадам настроения, вызывала паранойю и усталость. Доктор Бреннер говорит, что бессонница может быть причиной проблем с памятью. Вот почему я хочу убедиться, что ты вернешься к здоровому образу жизни.

– Почему ты помогаешь мне, Тед? Если мы расстались? – спрашиваю я позднее, пока мы моем посуду.

– Потому что ты все еще мне небезразлична. Я беспокоюсь о тебе, Лив, – говорит он, вручая мне тарелку, чтобы я вытерла ее кухонным полотенцем.

– Бог знает, как тебе удалось зайти так далеко в своем расследовании, не говоря уже о том, что, при твоих проблемах с памятью, ты сумела добраться из Лондона в Нью-Йорк и в одиночку снять квартиру. Это заставило меня осознать, что выяснение того, что случилось с Эми и Марко, больше походит на навязчивую идею, потому что в глубине души ты хочешь с этим покончить. Ты хочешь двигаться дальше. Так что я помог тебе в твоем расследовании, – он потирает затылок. – Это была ошибка.

– Почему?

– Мы разворошили осиное гнездо, – сообщает он. – Вот почему ты здесь.

– Я не понимаю.

– Я попросил ночного консьержа в вашем многоквартирном доме присматривать за тобой. Он позвонил мне сегодня рано утром, потому что увидел, как кто-то преследовал тебя до дома посреди ночи, а потом бродил по улице. Я беспокоюсь, что убийца мог узнать о том, что ты вернулась. Вот почему я поселил тебя сюда. Чтобы обезопасить.

Тед протягивает мне еще одну мокрую тарелку, чтобы я вытерла ее, и смотрит в глазок входной двери. Меня изумляет его нервозность. Он искренне верит, что я в опасности. Я удивляюсь, как все вещи, которые он описал, могли произойти, а я ничего из этого не помню.

– Такое ощущение, будто я очнулась от глубокого сна, и весь мир изменился – за исключением меня, – грустно говорю я. – Как долго я должна оставаться здесь, Тед?

– Несколько дней. Почти две недели назад ты была у доктора Бреннера. Это специалист, встречу с которым я организовал. Я возил тебя на томографию в больницу на днях. Завтра у нас назначен прием у Бреннера, на котором мы получим результаты и план лечения. Все это написано в твоем дневнике.

– В моем чем?

– У тебя есть дневник. Мы оставили его в твоей старой квартире вместе с твоей сумочкой, когда в спешке уходили, – говорит он. – Я заберу все завтра. Ты записываешь в свой дневник все, что с тобой происходит. Он стал доверенным лицом твоей памяти. Он позволяет тебе нормально функционировать, что, вероятно, помогло тебе добраться до Нью-Йорка из Лондона. Ты записываешь ключевые события дня по мере их проживания.

Он дает мне лист бумаги и ручку и предлагает написать от руки все, что он мне рассказал, чтобы я могла добавить это в свой дневник, когда он принесет его завтра.

– Важно, если ты заснешь и проснешься в панике, чтобы у тебя был пересказ того, что мы обсуждали, написанный твоим почерком.

Он протягивает мне пачку наличных, которую, по его словам, он нашел среди беспорядка на журнальном столике, когда пришел за мной этим утром. Я кладу ее в карман джинсов. Он заставляет меня написать номер его мобильного телефона на обеих ладонях, чтобы я точно обратила на него внимание.

– На всякий случай, – говорит он.

Позже в ванной я смотрю на свои длинные волосы и думаю, не попросить ли Теда записать меня на стрижку к моему стилисту Стиви, когда слышу приглушенный телефонный разговор на кухне. Он разговаривает с женщиной.

Судя по его репликам, она не в восторге от того, что он здесь, со мной. Он успокаивает ее, обещая скоро прийти. Я чувствую приступ ревности.

– Лив, мне нужно ненадолго уйти, – произносит он. – Запри за мной дверь.

Рядом с дверью висят стикеры с инструкциями типа «НЕ ОТКРЫВАЙ ДВЕРЬ» и «НЕ РАЗГОВАРИВАЙ С НЕЗНАКОМЦАМИ». Он заставил меня написать их после того, как я закончила с дневниковой записью. Тед сказал, что, если они будут написаны моей рукой, я с большей вероятностью стану придерживаться инструкций.

Я смотрю в глазок и запираю дверь. Он замирает возле нее, дожидаясь, пока не раздастся последний щелчок замка, а затем поворачивается к лифту.

Взяв в руки пульт, я включаю телевизор и ложусь на диван. Я засыпаю под сдержанные аплодисменты игрового шоу.

И просыпаюсь от телефонного звонка. Я открываю глаза и обнаруживаю, что лежу, свернувшись калачиком, на диване в темной квартире, которую не узнаю, и смотрю на ночной пейзаж, которого никогда раньше не видела.

Люминесцентные лампы отражаются в окне гостиной, когда звонит телефон. Сквозь оторопь замешательства я постепенно понимаю, что телефон звонит в заднем кармане.

– Алло?

– Лив? – голос почти заглушается громким шумом бара на заднем плане.

– Да?

– Эми нужна твоя помощь.

– Где она?

– Она в баре под названием «Ноктюрнал». Запиши адрес.

Под рукой нет бумаги, поэтому я записываю его на тыльной стороне ладони.

Глава пятьдесят вторая

Среда, 20:40

Хэллидей и Лавель вошли в улей активности, который оглушающе роился в участке. Полдюжины копов сидели за столами, сдвинутыми вместе, образовывая длинную линию вдоль задней стены сыскного бюро.

Они были согнаны для того, чтобы отвечать на звонки общественности. Телефоны раскалились после того, как в вечерних новостях показали кадры с камер наблюдения. Это, вкупе с сообщением, написанным кровью жертвы на окне, превратило убийство в самую большую новость бедного на события дня.

Хэллидей сняла куртку и просмотрела корреспонденцию на своем рабочем столе. Спецдоставкой был отправлен толстый пакет фотографий с места преступления, а также первоначальное заключение судебно-медицинской экспертизы, которое уже было обработано. Она бегло их просмотрела. Там не было ничего, чего бы она уже не знала.

Кто-то сделал телевизор на стене погромче. Хэллидей подняла глаза, ей было интересно, что говорят в СМИ.

– Полиция разыскивает женщину, которая подозревается в убийстве руководителя британского журнала во время романтического свидания, – раздался в офисе голос ведущего. – Убийца, как полагают, использовала кровь жертвы, чтобы написать пугающее сообщение на окне. Полиция пока не называет имя подозреваемой. Наши источники сообщают нам, что она может быть бывшей невестой жертвы, бизнесмена Теда Коула, который был заколот прошлой ночью…

Лавель выключил телевизор и повернулся к сотрудникам горячей линии.

– Есть зацепки?

– Тут один парень утверждает, что подозреваемой является его давно потерянная сестра, которую сорок девять лет назад похитили инопланетяне и держали в криогенной морозильной камере на космическом корабле, – сказал один из офицеров. – Он говорит, что именно поэтому у нее такие длинные волосы.

– Я только что закончил разговаривать с человеком, который убежден, что эта женщина – вампир. Он утверждает, что является истребителем вампиров. Предлагает свои услуги со скидкой.

– Какие у него расценки? – спросил Лавель.

– Двадцать баксов в час. Плюс налоги, – ответил офицер, недоверчиво качая головой.

– Нормальные расценки, – сухо резюмировал Лавель. – Получили ли мы какие-нибудь наводки, которые действительно достойны внимания?

– Ранее звонила парикмахер, – офицер в форме откинулся на спинку стула и передал Хэллидей записку. – Она сказала, что сегодня утром без предварительной записи пришла женщина с длинными волосами. Она настояла на том, чтобы ей сделали короткую стрижку.

Хэллидей взглянула на записку. Парикмахер работала в салоне рядом с офисом «Культуры». Детектив позвонила в парикмахерскую со своего рабочего места.

– У нее были очень длинные темные волосы до пояса, как на фотографии в новостях, – сказала парикмахер после того, как Хэллидей задала предварительные вопросы. – Она вела себя довольно странно, как будто была в другом измерении. Я подумала, что она была накачана или на успокоительных.

– О чем она говорила во время стрижки?

– Ни о чем. Грезила, в основном. Когда она подошла к кассе, чтобы оплатить, то запаниковала, как будто не знала, как именно она собирается это сделать. Затем она похлопала себя по одежде и нашла в кармане джинсов большую пачку наличных. Прямо огромную пачку наличных. Тысяча долларов минимум. Может, больше.

– Она сказала или сделала что-нибудь еще, что показалось странным?

– У нее были надписи на тыльной стороне ладони. Странные. Я помню, как увидела слова «НЕ ЗАСЫПАЙ», написанные на ее костяшках пальцев. Это напомнило мне о надписи «ПРОСНИСЬ», которую я видела в новостях. Поэтому я позвонила на горячую линию.

Хэллидей была уверена, что речь идет о Лив Риз. К тому времени, как она закончила звонок, Лавель уже разговаривал по телефону и записывал еще одну наводку.

– Кто это был? – спросила Хэллидей у Лавеля, когда он закончил разговор.

– Это был врач Лив Риз. Его зовут Бреннер, – ответил он. – Он сказал, что сегодня днем она опоздала на прием на несколько часов.

– Это не такое уж и преступление.

– Тед Коул должен был прийти с ней на встречу. Доктор Бреннер был потрясен, когда увидел в новостях, что Тед Коул убит. Он сразу позвонил нам.

– Откуда он знает, что Тед Коул должен был ее сопровождать?

– Потому что договаривался Коул. Пару недель назад он связался с Бреннером через общего друга, чтобы попросить его помочь бывшей девушке, страдающей от потери памяти, – сказал ей Лавель. – Тед Коул привел Лив Риз к Бреннеру на первичный прием и отвез ее в больницу, чтобы сделать сканирование мозга. Он должен был быть с ней на приеме сегодня, чтобы получить результаты.

– Какая у Бреннера специализация?

– Он невролог. Судя по всему, он мировой лидер в вопросах возвращения памяти людям, страдающим амнезией, – ответил Лавель. – Он сказал, что Лив Риз была очень расстроена после приема сегодня днем. Доктор говорит, что она, вероятно, очень растеряна и дезориентирована. Он думает, есть большая вероятность, что она обратится за помощью к другу, когда в следующий раз проснется без каких-либо воспоминаний.

– Я просмотрю бумаги по делу убийства Декер и Реджио и составлю список людей, с которыми она могла бы связаться, – предложила Хэллидей.

– Хорошо. Кстати, капитан хочет, чтобы мы проинформировали его, как только он появится.

Интерес капитана к этому делу достиг апогея. Он вырос в течение дня вместе с масштабным освещением в СМИ.

Хэллидей вернулась к своему столу, чтобы просмотреть папки. Телефоны горячей линии звонили так громко, что, чтобы сосредоточиться, она в конце концов отнесла коробку с документами в свободную комнату для допросов.

Она небольшими стопками разложила содержимое по столу и выписала на доску ключевые имена. Телефон Хэллидей зазвонил, когда она добавляла в список еще одно имя.

– Детектив Хэллидей.

– Это Джин Тавальски из компании «Истерн Айленд Кэбс». Мы получили запрос на просмотр наших геолокационных данных. Оказывается, у нас была машина на улице, о которой идет речь, в начале четвертого часа утра. Я только что разговаривала по телефону с водителем. Он отвозил женщину.

– Он описал ее?

– Длинные волосы. Сообщил, что она была не в себе, но не под веществами. Водитель сказал, что она напомнила ему его маму, у которой болезнь Альцгеймера. Женщина была в замешательстве. Она не могла определиться, куда ей ехать. На полпути она передумала. Попросила высадить ее в другом месте.

– Где он ее высадил?

– Около бара под названием «Ноктюрнал».

Глава пятьдесят третья

Среда, 21:48

Когда распахиваются стеклянные двери бара «Ноктюрнал», по улице разливается смех. Мужчина и женщина нетвердо ступают на тротуар, пьяно переплетя руки. Их голоса слишком громкие для пустынной улицы. Я проскальзываю мимо них в разгульный рев переполненного бара.

Я протискиваюсь мимо столика мужчин в классических рубашках с ослабленными галстуками, поднимающих бокалы и в унисон опрокидывающих напитки. Стук пустых стаканов по столу сотрясает меня, словно землетрясение. Я направляюсь к бару, где мне было приказано ждать.

– Эй, милая. Мне нравится твой новый образ, – за теплым пьяным голосом около моего уха следует рука, быстро обвивающая мою талию и притягивающая меня к себе. – Иди сюда.

Румяный мужчина с неприятным запахом виски изо рта наклоняется, чтобы меня поцеловать. Вместо этого он целует воздух, а я ускользаю из его хватки.

Взрывы смеха и крики обрушиваются на меня, пока я проталкиваюсь сквозь тесную толпу людей. Меня охватывает жуткое чувство дежавю, когда я мельком вижу свое раскрасневшееся лицо в тройном зеркале за барной стойкой. Как будто я смотрю на альтернативную версию себя в параллельной вселенной.

Бармен с темными волосами и козлиной бородкой наливает напитки из пивного крана. Рукава его рубашки закатаны до локтей, обнажая татуировку на предплечье.

Я сажусь на пустой барный стул рядом с выкрашенным в черный цвет окном, выходящим на улицу. Глядя в зеркало, я проверяю, не приближается ли кто-нибудь ко мне сквозь море пьяниц. Пока меня, кажется, никто не заметил, кроме бармена.

Он поднимает глаза и подмигивает, разливая текилу по рюмкам, не пролив ни капли, прежде чем положить на поднос тарелку с дольками лайма и толченой солью. Официантка берет поднос и несет его к столу бизнесменов.

– Ты сегодня прекрасно выглядишь, Лив, – говорит бармен. – Чего тебе налить?

– Не думаю, что у вас есть кофе! – я подавляю зевок, уверенная, что мне, должно быть, почудилось, что бармен называет меня по имени. – Мне нужно что-то, что взбодрит меня.

– Как насчет эспрессо-мартини?

– Вкусно?

– Должно быть. Ты выпиваешь пару штук за ночь.

Я собираюсь сказать ему, что это невозможно, так как я никогда не бывала здесь раньше, когда он оборачивается и берет с полки бутылку водки. Он щедро наливает коктейль в шейкер, прежде чем добавить вермут и другие ингредиенты, которые я не могу различить в сумрачном свете.

Я смотрю на контрастные цвета, отражающиеся на нержавеющей стали шейкера, пока он встряхивает его и наливает ледяную смесь в матовый бокал для мартини. Он бросает пару жареных кофейных зерен в качестве украшения, прежде чем пододвинуть ко мне бокал через стойку.

– Я знаю, что это странный вопрос, – говорю я, расплатившись с ним и сделав пробный глоток. – Я хотела тебя спросить…

– Бывала ли ты здесь раньше?

– Как ты узнал, что я собираюсь спросить именно об этом?

– Потому что каждый раз, приходя сюда, ты задаешь мне один и тот же вопрос.

– Я не помню, чтобы когда-нибудь приходила сюда раньше.

– Потому что у тебя проблемы с памятью, – он указывает на надписи на тыльной стороне моих ладоней. – Вот почему ты пишешь напоминания на своих руках.

Бармен бросает меня на полуслове, чтобы обслужить клиента далее по барной стойке. Мои глаза устремляются к большому телевизору, транслирующему новости.

По возвращении бармен берет что-то из ящика под стойкой и протягивает мне. Это мобильный телефон с разбитым экраном.

– Зачем ты даешь его мне?

– Это твой телефон. Кто-то нашел его прошлой ночью и передал гардеробщику. В конечном счете он попал ко мне.

– Это не мой телефон, – я протягиваю телефон, чтобы он мог взять его обратно. – Я никогда раньше его не видела.

– Поверь мне, Лив. Это твой телефон. Ты просто не помнишь, – настаивает бармен, не пытаясь его забрать.

Седовласый мужчина жестом показывает бармену, что хочет выпить.

– Включи его. Ты увидишь, что это твой телефон. Ты используешь отпечаток большого пальца вместо кода для разблокировки, – говорит бармен, отодвигаясь, чтобы налить мужчине односолодовый виски.

Пока я включаю телефон, мой взгляд опять падает на телевизор. На экране зернистая фотография женщины. Я моргаю, уверенная, что мне показалось. Когда я смотрю снова, то понимаю, что это взаправду. Женщина на экране телевизора – я.

Глава пятьдесят четвертая

Среда, 21:53

Я в изумлении смотрю на свое лицо, застывшее в вечерних новостях. «Полиция разыскивает женщину, подозреваемую в убийстве руководителя журнала», – говорит надпись под моей фотографией.

Смотря в зеркало за барной стойкой, я убеждаю себя, что в водку, должно быть, что-то подмешали, чтобы вызвать такую галлюцинацию. В отражении я вижу полицейского, толкающего стеклянные входные двери в стиле ар-деко. Мое сердце уходит в пятки, когда появляются еще копы.

– Есть поблизости выход? – спрашиваю я бармена, который только что закончил обслуживать клиента. Я обмахиваю рукой лицо, как будто вот-вот упаду в обморок. – У меня клаустрофобия. Мне нужен свежий воздух.

– Я выпущу тебя через задний ход. Пойдем со мной.

Я слезаю с барного стула и присоединяюсь к бармену у двери «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА» в конце деревянной стойки. Он толкает дверь плечом, и мы входим в узкий, тускло освещенный коридор. Здесь намного тише, чем в баре, но я все еще чувствую вибрации музыки. Бармен открывает кладовую ключом из кармана. Он распахивает дверь в маленькую комнату без окон, заполненную коробками с припасами.

Дверь захлопывается за нами, как только мы заходим. Я нервно сглатываю, понимая, что заперта с ним в ловушке. Бармен роется в металлическом шкафчике, по-видимому, не замечая моего внезапного волнения. Он поворачивается и бросает что-то в мою сторону. Я ловлю этот предмет в воздухе. Это черная кожаная куртка, пропитанная мужским лосьоном после бритья.

– На улице мороз. Надень ее. Можешь вернуть мне ее в другой раз, – говорит он.

Он отпирает другую дверь и толчком открывает ее настежь, впуская морозный воздух. Я выхожу на ночной холод, засовывая руки в карманы одолженной куртки, чтобы согреться, и он закрывает за мной дверь.

Возле черного выхода припаркован белый фургон с темно-синим логотипом «Ноктюрнал» сбоку. Я иду мимо фургона и выхожу на улицу в квартале от бара. Мне любопытно, и я возвращаюсь ко входу.

На обочине припаркованы три полицейские машины, вращающие мигалками. Я вливаюсь в толпу пьяниц, которые громко переговариваются на тротуаре, размышляя о том, зачем здесь полиция. Преобладающая теория, по-видимому, связана с наркоторговлей.

– В чем дело? – спрашиваю я у человека, который только что закончил разговор с копом у входа.

– Полиция ищет подозреваемого в убийстве. – Он сует мне листовку. – Возьми это. Мне это не нужно.

Я читаю ориентировку, пробираясь сквозь толпу посетителей бара, наводнивших тротуар. На ней та же зернистая фотография очень похожей на меня женщины, которую я видела по телевизору. Я не могу прочитать надпись под фото до тех пор, пока не оказываюсь возле уличного фонаря.

«Полиция просит общественность звонить по указанному ниже номеру горячей линии, если у них есть какая-либо информация о местонахождении женщины на фотографии. Ее зовут Лив Риз. Рост сто семьдесят сантиментров, и по описанию она…».

Электричество потрескивает в моей голове. Все быстрее и быстрее, синхронизируясь с учащенным сердцебиением. Полиция действительно разыскивает меня в связи с убийством.

Смешно подумать, что я могу кого-то убить. С другой стороны, я знаю, что отключилась на какое-то время, потому что не помню ничего, что произошло между тем моментом, когда я ответила на телефонный звонок в своем офисе солнечным летним днем, и моментом, когда я проснулась на платформе «Амтрак», сжимая билет на поезд до Майами. Очевидно, что есть пропущенный промежуток времени, который я не могу объяснить. А если отсутствует промежуток времени, то как я могу быть в чем-то уверена?

Я проскальзываю в дверной проем корейского ресторана и сканирую отпечаток большого пальца на мобильном телефоне, который бармен дал мне ранее. Блокировка снимается. На экране сразу появляется серия голосовых и текстовых сообщений.

Они от кого-то по имени Тед. Я не знаю никого с таким именем. Но когда я слушаю первое голосовое сообщение, становится ясно, что Тед меня знает.

– Лив, это Тед. Где ты? Ты должна была оставаться в квартире.

– Лив, это снова Тед. Пожалуйста, позвони мне. Это срочно, – он называет номер мобильного телефона.

Его сообщения становятся все более безумными.

«Лив. Я возвращаюсь в квартиру, чтобы узнать, там ли ты», – читаю я одно из его сообщений.

В последнем голосовом сообщении он звучит почти смиренно.

– Лив, это Тед. Я полагаю, ты заснула и не помнишь меня. Ты, наверное, спрашиваешь себя, почему какой-то парень по имени Тед звонит тебе. Пожалуйста, проверь свою электронную почту. Это объяснит, кто я такой и почему тебе срочно нужно позвонить мне. Ты в опасности, Лив. Прочти письмо. Сделай это сейчас же, а потом позвони мне!

Я следую его инструкциям и нажимаю на значок электронной почты. Первое сообщение в моем почтовом ящике – электронное письмо от Теда, содержащее фотографию дневниковой заметки, написанной моим собственным почерком.

«Сегодня утром меня разбудил мужчина по имени Тед. Он постучал в дверь подвальной квартиры, где я спала на походном матрасе на полу. Я не знала, почему оказалась в этой квартире. Я также не знала, кто такой Тед, хотя он утверждал, что знает меня. Мне казалось, что я проснулась и обнаружила, что живу чужой жизнью.

Тед объяснил, что у меня проблемы с памятью. Я забываю обо всем, возвращаясь почти на два с половиной года назад, когда Эми и Марко были убиты.

Да, их убили.

Я не поверила, пока Тед не показал мне новостную статью. Потом он показывал мне другие статьи, объясняющие то, что произошло, с ужасающими подробностями. Одна статья была проиллюстрирована фотографией, на которой я лежала на носилках с кислородной маской на лице, когда парамедики укладывали меня в машину скорой помощи. В статье говорилось, что меня доставили в больницу с опасными для жизни травмами. На моем теле есть шрам на том месте, где меня ударили ножом. Тед говорит, что я так и не вспомнила, что произошло, поскольку после этого я впала в кому. Выздоровев, я переехала в Лондон, где мы встретились и полюбили друг друга.

Но ничего не вышло. Тед переехал в Нью-Йорк по работе. Я осталась. По-видимому, какое-то время я была в порядке, продолжала свою жизнь без каких-либо проблем с памятью, хотя Тед говорит, что пережитая травма оставила меня с бессонницей и с тем, что он называет одержимостью желанием выяснить, что произошло в день, когда Эми и Марко были убиты. Примерно в последние несколько недель у меня начались проблемы с памятью. Тед узнал об этом только пару недель назад, когда я неожиданно появилась на мероприятии, не помня его. Он сказал, что впоследствии водил меня к специалисту, который считает, что моя память обнуляется каждый раз, когда я просыпаюсь, возвращая меня в день убийства. Вот почему сегодня утром я не узнала Теда. Вот почему я не узнала квартиру в подвале, где спала, хотя, по-видимому, прожила там несколько недель после того, как уехала из Лондона. Вот почему кажется, будто все, что Тед рассказывает мне о последних двух годах, случилось с кем-то другим.

Тед перевез меня в эту квартиру, чтобы я была в безопасности. Он заставил меня написать предупреждения на стикерах, которые приклеил к входной двери. Они должны напоминать мне о том, что нельзя выходить на улицу. Тед беспокоится, что убийца Эми и Марко может прийти за мной».

Далее в письме объясняются сложности моего состояния, наши непростые отношения с Тедом, а также причины нашего расставания.

Если бы дневниковая запись не была написана моей рукой, я бы не поверила ни единому слову.

Я поднимаю взгляд от телефона. Несколько копов стоят рядом с патрульной машиной на улице возле бара. Я думаю подойти к ним и сказать, что я та женщина, которую они ищут.

Я делаю шаг вперед, а затем возвращаюсь в темный дверной проем ресторана. Я не могу заставить себя сделать это. Толпа посетителей бара снимает друг друга на видео в ожидании, когда им разрешат вернуться в «Ноктюрнал». Меньше всего я хочу, чтобы на меня надели наручники и затолкали в полицейскую машину, пока десятки людей публикуют видео моего задержания в социальных сетях. Публичное унижение будет мучительным.

Я делаю кое-что другое. Я набираю номер горячей линии полиции, указанный на листовке, которую держу в руках.

Глава пятьдесят пятая

Среда, 21:49

Мигалки патрульных машин, припаркованных возле «Ноктюрнал», сияли сквозь рифленое стекло, отбрасывая лиловую дымку на море гуляк, когда Дарси Хэллидей и Джек Лавель распахнули двери и вошли в шумный и душный бар.

– Она сменила прическу, – крикнула Хэллидей, чтобы сквозь взрывной шум ее услышал полицейский, стоявший у бархатной веревки возле входа.

– О чем вы?

– Мы больше не ищем подозреваемую с длинными темными волосами. Фотография в этой ориентировке и в СМИ устарела. Она обрезала волосы. Мы ищем женщину с короткими волосами. Скажите своим людям.

Лавель и Хэллидей разделились. Они пробирались сквозь толпу, показывая посетителям отредактированную фотографию, на которой Лив Риз была с короткими волосами.

– Вы видели эту женщину? – Хэллидей показала фотографию на экране своего телефона официантке, убирающей пустые пивные бутылки с барной стойки.

– Конечно. Она часто сюда приходит, – крикнула в ответ официантка.

– Она была здесь сегодня вечером?

– Понятия не имею. Спросите Гарри. Ее всегда тянет к его углу бара. Мы думаем, что она влюблена в него.

Хэллидей протиснулась в тесную толпу пьющих, чтобы добраться до бара.

– Аккуратнее, – сказала она, когда ее толкнул пьяный мужчина, проходивший мимо.

Бармен с кольцом в носу сказал ей, что Гарри ушел в кладовку и скоро вернется. В ожидании Хэллидей поговорила с несколькими посетителями, склонившимися над напитками. Все покачали головами, когда она показала им обновленную фотографию Лив Риз. Некоторые из них выглядели настолько пьяными, что Хэллидей сомневалась, что они узнали бы своих собственных бабушек.

Из двери с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА», вышел бармен с закатанными до локтей рукавами, неся картонную коробку охлажденных соков. Он присел на корточки и убрал бутылки в холодильник под баром.

– Что могу вам предложить? – спросил он Хэллидей, вставая.

Она подняла свой значок детектива и телефон с фотографией Лив Риз.

– Мы ищем эту женщину.

– Да, я знаю ее. Что вам от нее нужно?

– Ее подозревают в убийстве.

Бармен зажмурился, будто бы у него закружилась голова.

– Лив? Ни за что. Она и мухи не обидит. Конечно, у нее есть проблемы. Она приходит сюда каждую ночь, как будто впервые видит это место. Я не знаю, сколько раз у меня был один и тот же разговор с ней. Но убийство… Черт, это безумие!

– Видели ее здесь когда-нибудь с этим парнем? – Хэллидей перелистнула на фотографию Теда Коула.

– Конечно. Лив была здесь с ним пару дней назад. Хороший парень. Британец. Мы долго разговаривали.

– О чем?

– О Лив, конечно.

– А что с ней?

– Он беспокоился, что люди могут злоупотребить ею из-за проблем с памятью. Воспользоваться ею или заманить в ловушку. Он сказал, это все равно что отобрать конфету у ребенка, – он налил виски с лимонным соком и пододвинул стакан клиенту.

– Когда она была здесь в последний раз? – спросила Хэллидей, жестом приглашая Лавеля подойти.

– Она ушла несколько минут назад, – сказал бармен. – У нее случился приступ клаустрофобии, и она попросила меня выпустить ее через черный ход.

– Значит, она ушла?

Хэллидей недоверчиво посмотрела на Лавеля, когда он присоединился к ней у барной стойки.

– Да, – подтвердил бармен.

– Есть идеи, куда она могла пойти? – спросила Хэллидей.

– Может быть, она вернулась в свою квартиру. Она живет недалеко отсюда.

– Вы знаете, где?

Он пожал плечами в ответ.

– Через дорогу есть алкогольный магазин. Лив там завсегдатай. Курьер иногда провожает ее домой, когда она перестает ориентироваться. Они могут знать, где ее найти.

Лавель вручил бармену свою карточку.

– Если вспомните что-нибудь еще, позвоните нам, – они с Хэллидей развернулись, чтобы уйти.

– Подождите, – крикнул бармен. Он рылся в кошельке, что-то ища. Через мгновение он достал визитную карточку и победоносно вручил ее Хэллидей.

– Мне дал ее друг Лив, Тед, – сказал он. – Он поможет вам ее найти.

– Спасибо, – сказала Хэллидей, глядя на имя и контактный телефон Теда Коула, выбитые на глянцевой визитной карточке журнала «Культура». – К сожалению, нам это не очень пригодится.

– Почему нет? – спросил бармен, вытирая пятно со стойки.

– Потому что Тед – это тот, кого убили прошлой ночью. Лив Риз разыскивается за его убийство.

Глава пятьдесят шестая

Среда, 22:15

Я захожу поглубже в дверной проем, когда на мой звонок на горячую линию полиции отвечают.

– Я звоню с информацией о Лив Риз, – нервно шепчу я.

– Продолжайте. Какая информация у вас есть? – спрашивает мужчина.

– Я знаю, где она.

– Откуда вы знаете, где она? – судя по его скептическому тону, он думает, что я телефонный хулиган.

– Потому что я – Лив Риз.

Наступает молчание, во время которого он переваривает мое заявление.

– Я переведу вас. Оставайтесь на линии.

На несколько секунд включается музыка. Она перестает играть, когда в трубке слышится женский голос.

– Это детектив Хэллидей.

Ее трудно расслышать из-за шума на фоне.

– Меня зовут Лив Риз. Я думаю, вы меня разыскиваете.

– Лив? – говорит она после многозначительной паузы. – Мы так беспокоились о вас, – она звучит так, будто ей не все равно. На мои глаза наворачиваются слезы. – У вас все в порядке?

– Я не уверена. Я ничего не помню. Куча всего. Все очень запутанно.

– Вам, должно быть, очень одиноко.

– Да, – мои губы дрожат больше от эмоций, чем от холода. – Я видела по телевизору, что меня ищет полиция. Зачем?

– По телефону сложно объяснить. Будет лучше, если мы поговорим лично.

Я отчетливо вижу из дверного проема корейского ресторана вход в «Ноктюрнал». Возле патрульных машин среди толпы полицейских стоит стройная женщина с волосами до плеч и разговаривает по телефону. Она одета в темный костюм и бирюзовую рубашку. Я уверена, что это детектив Хэллидей.

– Где вы, Лив?

– Я рядом с баром под названием «Ноктюрнал», – говорю я, внимательно наблюдая за реакцией женщины с телефоном, чтобы убедиться в своих подозрениях.

Женщина хлопает мужчину в темно-сером костюме по плечу и подает ему знак. В течение нескольких секунд начинается бурная деятельность. Полиция рассредоточилась по улице. Я в панике захожу в корейский ресторан и жду за бамбуковой перегородкой возле кассы, делая вид, что изучаю меню навынос. Меня тошнит от страха. Я должна повесить трубку, но я остаюсь на линии.

– Сегодня здесь много полиции, – говорю я.

– Они ищут вас. Лив, скажите мне, где вы. Я приду к вам, – говорит детектив Хэллидей. – Мы поговорим. Только мы вдвоем.

– Мне надо подумать.

Я собираюсь повесить трубку, когда она спешно выкрикивает:

– Лив, запишите мой личный номер телефона. Позвоните мне напрямую.

Она диктует номер мобильного телефона. Я пишу его в верхней части меню навынос и запихиваю в карман джинсов.

– Лив, вы еще здесь?

Я догадываюсь, что она пытается удержать меня на связи. Сквозь щели бамбуковой перегородки вижу копов, бегающих по улице в поисках меня. Я вешаю трубку, ничего не говоря.

Из распашных дверей кухни к передней стойке, за которой стою я, выходит официантка.

– Вы хотите забрать заказ навынос? – спрашивает она.

– Нет, я хочу поесть здесь.

Официантка провожает меня к ряду пустых столиков. Я выбираю столик позади шумной компании из двенадцати человек, празднующих день рождения. Я сижу, сгорбившись над тарелкой супа с говяжьими ребрышками, и просматриваю новые сообщения на своем телефоне.

Я обращаю особое внимание на голосовую почту и на текстовое сообщение, что Тед прислал мне вместе с фотографией, на которой запечатлен эскиз лилии, выполненный из крошечных точек. В сопроводительном сообщении Тед объясняет, что это геральдическая лилия, символ французской королевской семьи и излюбленный цветок дизайнеров.

Тед говорит, что я нарисовала этот эскиз после того, как проснулась однажды ночью, когда мы все еще были вместе в Лондоне. Я думала, что это воспоминание об убийстве, хотя понятия не имела, что оно значит. Тед говорит, что за последние несколько дней сам навел справки, чтобы помочь мне разобраться.

– Друг, с которым я связывался по поводу наброска, только что перезвонил мне, – говорит Тед. – Он поспрашивал и раздобыл информацию о дизайне. Я вернусь, чтобы мы могли это обсудить. Думаю, я знаю, кто убил Эми и Марко. Пришло время обратиться в полицию.

Глава пятьдесят седьмая

Среда, 22:35

Ночной менеджер жарил во фритюре свежую порцию пончиков с желе для толпы полуночников, когда Хэллидей и Лавель зашли в алкогольный магазин.

– Дайте мне минутку, – крикнул он сквозь пронзительное шипение масла.

Хэллидей отошла за угол магазина, чтобы ответить на входящий звонок. Она надеялась, что Лив Риз перезвонила ей. Но это была не она. Это был ее старый армейский приятель Оуэн Джеффрис.

– Дарси, – сказал Джеффрис. – У меня есть результаты анализа почерка.

– Что ты обнаружил?

– Он не совпадает ни с одним текстом в нашей базе данных ЦРУ.

Хэллидей поникла. Это был очередной тупик.

– Это лишь означает, – добавил он, – что надпись не была сделана известным террористом, осужденным преступником или кем-либо из нашего списка наблюдения. Тем не менее наш алгоритм предоставил некоторые интересные сведения.

– Например?

– Заметки на стикерах и сообщение на окне не были оставлены одним и тем же человеком. Заметки на стикерах написаны левшой. Слова на окне с места преступления написал правша.

– Лив Риз – левша, – заметила Хэллидей.

– Ты уверена, что она левша?

– В отчетах судебно-медицинской экспертизы по делу убийства Декер и Реджио говорится, что ножевые ранения нанес правша. В нем категорически утверждается, что Лив Риз была левшой. По-видимому, это несоответствие было ключевой причиной, по которой прокуратура решила не предъявлять ей обвинения, хотя следователь, парень по имени Краузе, был одержим идеей бросить ее за решетку.

– Что ж, это интересно, – Джеффрис замолчал на некоторое время. – Какого она роста?

– Около ста семидесяти.

– В таком случае очень маловероятно, что она это написала, – решительно заявил он.

– Почему ты так уверен?

– Согласно алгоритму ЦРУ, человек, который написал «ПРОСНИСЬ!» на окне, был ростом примерно между ста восьмьюдесятью и ста восьмьюдесятью тремя сантиметрами.

– Как ваш алгоритм это определяет?

– Он основан на машинном обучении. Углы букв, их форма и количество чернил или, в данном случае, крови в определенных областях каждой буквы указывают направление, в котором движется рука. Это дает нам довольно точное представление о росте человека и о его ведущей руке.

Менеджер алкогольного магазина вынул из фритюрницы металлическую сушилку с пончиками, когда Хэллидей закончила разговор. Она думала, как сообщить эту новость Лавелю. Предполагаемое орудие убийства, обнаруженное им в мусорке возле прежней квартиры Лив Риз, убедило ее в том, что Лив Риз убила Теда Коула. Звонок Джеффриса перевернул эту теорию с ног на голову.

– Простите за ожидание, – сказал менеджер.

Лавель показал ему свой значок детектива и представил Хэллидей, которая присоединилась к нему за стойкой.

– Нам нужен адрес клиента. Ее зовут Лив Риз, – сказал он, показывая пару ее фотографий на своем телефоне.

– Это дама с надписями на руках? Я ее знаю, – сказал менеджер. – Она определенно любит напитки с кофеином. Заказывает их коробками. Ее адрес есть в книге доставок.

Он вытащил из-под кассы книгу и перелистывал страницы до тех пор, пока не нашел ее адрес. Лив Риз жила в паре кварталов отсюда.

– С кем вы говорили по телефону? – спросил Лавель, когда они вышли из магазина.

– Это был Оуэн, мой приятель из ЦРУ. Он прогнал запись с места преступления через их систему машинного анализа почерка. Она одна из самых навороченных в мире. Их система говорит, что эту надпись на окне спальни оставила не Лив Риз, – Хэллидей пересказала все, что ей передал Джеффрис.

Лавеля, кажется, это не убедило.

– Я не знаю, насколько готов довериться компьютерным алгоритмам, когда против нее так много неопровержимых и убедительных доказательств. Она даже избавилась от орудия убийства, – сказал он, открывая дверцу машины. – У меня есть ордер на арест Лив Риз. Он был только что отправлен мне по электронной почте. Задержим ее.

– Мы собираемся ее арестовать? – спросила Хэллидей, останавливаясь посреди тротуара. – Несмотря на то, что я сейчас вам рассказала?

– Если она невиновна, то ей не о чем беспокоиться. Я не бросаю людей в тюрьму только для того, чтобы поддержать свой высокий рейтинг. Но я не собираюсь отпустить ее по приказу алгоритма ЦРУ.

– Я не предлагаю ее отпустить.

– Тогда что вы предлагаете, Дарси?

– Мы будем относиться к ней так, как положено. Как к потенциальному свидетелю. Возможному подозреваемому. Но в основном как к человеку, переживающему кризис. У нее нет больше памяти, Джек, – сказала Хэллидей. – Она, должно быть, в ужасе. Мы не должны усугублять этот ужас, обращаясь с ней как с преступницей, когда улики не так однозначны, а теперь и вовсе противоречат друг другу.

– Мы привезем ее на допрос, а потом разберемся. Вы поведете. Я сообщу капитану по дороге, – он бросил Хэллидей ключи от машины.

Хэллидей припарковалась на полпути к дому, где сейчас жила Лив Риз. Когда прибыло подкрепление, все надели бронежилеты и проверили оружие. Лавель разместил несколько копов в задней части здания. Двое других вошли с ним и Хэллидей. Они спустились по лестнице на цокольный этаж.

Квартира Лив Риз находилась в конце коридора. Хэллидей и Лавель вытащили свое оружие, направив стволы к земле и встав по бокам от входной двери.

– Полиция. Откройте, – Лавель постучал в дверь.

Они прижались спиной к стене и ждали. Не было никаких сведений о том, есть ли у Лив Риз пистолет, но операция по аресту будет проведена по закону. Она не ответила на первый стук. Лавель снова постучал. Ответа по-прежнему не было.

Вместо того чтобы ждать, пока вниз спустят таран, Лавель достал из кармана небольшой кусок проволоки и вскрыл замок.

– Где вы этому научились? – прошептала Хэллидей.

– У информатора. Он научил меня всему, что знал о взломе с проникновением, – он нажал на ручку и распахнул дверь. Хэллидей вошла первой.

Им потребовалось меньше чем полминуты, чтобы прийти к выводу, что Лив Риз здесь нет. Кто-то включил свет в гостиной. Голая лампочка, свисавшая с низкого потолка, была слишком слабой, чтобы осветить комнату должным образом.

– Это потому, что все стены выкрашены в черный цвет, – высказалась Хеллидэй, заметя недоумение коллег.

Ядовитый запах указывал на то, что стены были покрашены недавно. Она переступила через пустую банку из-под черной краски и валик на полу.

– Зачем красить стены в черный цвет?

– Чтобы никто не видел, что на них написано, – произнес Лавель, поднимая лежавший на полу листок бумаги. Это была фотография Марко Реджио. Лента по углам страницы указывала на то, что изначально она была приклеена к стене.

Хэллидей обнаружила на кофейном столике стопку неиспользованных блистеров с таблетками «НоуДоз». Британская соцработница не шутила, когда сказала, что Лив Риз делала все возможное, чтобы не уснуть.

Хэллидей прошла на кухню и с громким стуком захлопнула приоткрытое окно. Мешок с мусором, брошенный в углу кухни, был наполнен пустыми банками из-под напитков с кофеином и несколькими использованными блистерными упаковками от лекарств, не позволяющих заснуть. На холодильнике яркими магнитными буквами для дошкольников были выложены слова «НЕ ЗАСЫПАЙ».

Она распахнула дверцу холодильника. Если мусор был окном в душу человека, как утверждал Лавель, то холодильники были не менее откровенны. Хэллидей однажды нашла капусту, набитую пачкой бриллиантов, в ящике для овощей, и пистолет-пулемет «Узи» в алюминиевой обертке под замороженной индейкой в морозильной камере. Она присвистнула от удивления, когда увидела содержимое этого холодильника.

– Джек, взгляните на это.

В холодильнике не было еды. В нем были полки с неоткрытыми кофеиновыми напитками и банки с эспрессо.

– Должно быть, она всегда на взводе, если употребляет столько кофеина, – заметил Лавель. – Неудивительно, что она ничего не помнит.

Хэллидей не ответила. Она рассматривала стопку обгоревшей бумаги, сложенной в кухонной раковине. Среди обгоревших документов была твердая обложка книги с тиснением «Журнал». Социальная работница сказала ей, что дневник Лив Риз – ее спасательный круг. Оказалось, что этот спасательный круг превратился в груду пепла.

– Я попрошу команду криминалистов приехать и провести обследование, – сказал Лавель, как только они как следует осмотрелись. – Идите домой и поспите немного, Дарси.

– Все в порядке. Мне нужно быть на ногах – на случай, если снова позвонит Лив Риз, – сказала она, подавляя зевок.

– Вам нужно поспать. Нам обоим нужно. Я поеду домой, как только прибудут криминалисты. Держите телефон включенным.

– Думаю, без воспоминаний она далеко не уйдет.

– Она не сможет. Ее ищет вся полиция Нью-Йорка.

Патрульным машинам возле автобусного и железнодорожного вокзалов было приказано быть начеку на случай, если Лив Риз попытается покинуть город. Также машина охраняла ее прежнюю квартиру, и еще одна была возле офисного здания «Культуры».

– Мы ждем ордера на отслеживание сигнала ее телефона. Он будет подписан судьей утром. Как только мы его получим, ее будет легко найти. А теперь идите домой и вздремните, Дарси. Собственно, возьмите машину, – Лавель бросил Хэллидей ключи. – Я поеду домой на такси.

Глава пятьдесят восьмая

Двадцатью четырьмя часами ранее

Рельефные стеклянные двери бара распахиваются, и оттуда, спотыкаясь, вываливается пьяная парочка. Я шагаю в тепло, радуясь, что выбралась из холода. Громкая музыка вибрирует в моем теле, когда я проталкиваюсь сквозь толпы пьяных людей. Некоторые из них танцуют под живую музыку, наблюдая за выступлением группы, исполняющей кавер на песню Леди Гаги.

Все как в тумане с тех пор, когда меня разбудил телефонный звонок от незнакомца, который велел мне встретиться с Эми здесь, потому что у нее проблемы и она нуждается во мне. Я сразу пришла. Ради Эми я пойду в огонь и в воду.

Эми всегда выделяется в толпе, но я нигде ее не вижу. Мой взгляд останавливается на блондинке, наблюдающей за музыкальной группой. Она поворачивается, чтобы поговорить с мужчиной рядом с ней. Я вижу ее лицо и отметаю ее в своей голове. Это точно не Эми. За стойкой бармен с темной бородкой и в белой, подвернутой до локтей рубашке – он разливает пиво в бокалы, заполняющие поднос. Я направляюсь к нему, чтобы спросить, не видел ли он Эми. Она освещает места, в которые приходит. Ее замечают все.

– Как дела, Лив? – спрашивает бармен, когда видит меня.

Я ушам своим не верю. Я не знаю, откуда он знает мое имя, поскольку я почти уверена, что никогда не была здесь раньше. Мы с Эми много раз вместе ходили по барам, но не были в этом. Это место запоминается своим характерным атмосферным декором: оно современное и вместе с тем винтажное, с тремя зеркальными панелями в стиле ар-деко за барной стойкой, возвращающими нас к эпохе сухого закона.

– Что тебе налить?

– Я ищу свою подругу Эми, – я описываю ее. – Ты ее не видел?

Он неуверенно медлит, а затем печально качает головой.

– Она уже ушла?

– Не совсем, – неловко говорит он. – Э-э-э, Тед знает, что ты здесь?

Я игнорирую его вопрос, полагая, что он спутал меня с кем-то еще. Вместо этого я оборачиваюсь, чтобы найти Эми, и слезаю с барного стула, когда замечаю еще одну высокую блондинку, слушающую группу.

– Вообще, мне кажется, я ее вижу.

Я протискиваюсь сквозь толпу в поисках женщины, которая, кажется, исчезла. Я перемещаюсь между группками людей, танцующих под музыку, пока у меня не начинает кружиться голова от такого количества лиц. Комната начинает вращаться. Боясь потерять сознание, я направляюсь в туалет, стены которого выкрашены в темно-синий цвет. Я кладу телефон на выступ над раковиной и брызгаю на лицо водой, чтобы прийти в себя.

Выключив кран, я понимаю, что смыла надписи на ладонях. Все, что осталось – это остатки телефонного номера и выцветшее слово «Тед». На тыльной стороне моих ладоней до сих пор что-то сохранилось. Странные послания, в которых говорится что-то типа «НЕ ЗАСЫПАЙ» и «НЕ ДОВЕРЯЙ НИКОМУ», а также адрес этого бара.

Дверь туалета открывается, впуская волну громкой музыки, пока несколько женщин плетутся внутрь и начинают поправлять макияж перед зеркалами. Я быстро ухожу из помещения. На выходе меня окутывают теплые объятия.

– Лив. Слава богу, я тебя нашел.

Глава пятьдесят девятая

Среда, 22:40

Официантка убирает мою пустую тарелку. Корейский ресторан пустеет. Полицейские машины, припаркованные возле бара «Ноктюрнал», исчезли. Видимо, полицейские ушли, не найдя меня. Мне тоже пора уходить.

Несмотря на то, что ранее по телефону детектив Хэллидей притворялась, что сочувствует мне, я не доверяю копам. Теперь, когда я знаю, что они подозревают меня в убийстве, я доверяю им еще меньше. Боюсь, меня обвинят в преступлении, которого я не совершала. У меня нет возможности доказать свою невиновность. Я знаю, что потеряла сознание на неопределенный промежуток времени, пока не очнулась на платформе с билетом до Майами. Я также знаю из сообщений Теда, что все забываю каждый раз, когда просыпаюсь.

Оплатив счет, я выхожу на улицу, не зная, куда идти. Двое полицейских стоят у входа в «Ноктюрнал». К счастью, ни один из них меня не видит. На долю секунды я оглядываюсь через плечо и врезаюсь в кого-то с такой силой, что из меня вышибает дух.

– О боже, Лив. Ты в порядке?

Яркий свет уличного фонаря обжигает мне глаза, когда я смотрю на первое знакомое лицо, которое вижу с тех пор, как сегодня ночью проснулась на платформе «Амтрак», совершенно не помня, как я туда попала.

– Бретт, что ты здесь делаешь?

– Я ужинал с коллегами в кафе внизу улицы. Ты уверена, что с тобой все в порядке, Лив? – спрашивает он. – Ты дрожишь.

– Сегодня холодно, – я потираю руки.

– Моя машина стоит недалеко. Я тебя подвезу, – предлагает он.

– Не хочу мешать твоим планам, – колеблюсь я.

– Мне не в тягость. Ты замерзнешь насмерть, если останешься здесь. Посмотри на себя, у тебя зубы стучат, – говорит он. – Ну давай же. Поехали отсюда.

Я опускаю взгляд на землю и смотрю, как мы идем нога в ногу к его машине. Мои короткие черные сапоги и его сшитые на заказ серые туфли двигаются в одинаковом ритме. Медленно приближается полицейская машина, ее вращающиеся огни мигалок отражаются на наших лицах.

Что-то грызет меня, пока мы идем. Что-то важное. Должно быть, мои нервы распаляет проезжающая мимо полицейская машина.

– Почти пришли, – успокаивает меня Бретт.

Когда он открывает машину, она дважды сигналит. Я сажусь на переднее пассажирское сиденье и пристегиваюсь ремнем безопасности. Мы доезжаем до конца улицы и поворачиваем направо, вокруг уличных фонарей парят ореолы.

– Ты выглядишь усталой, Лив, – он смотрит на меня с беспокойством.

– Я устала. Такое ощущение, что я не спала несколько дней.

Я настолько вымотана, что прислоняю голову к окну и закрываю глаза, пытаясь понять, что не давало мне покоя раньше. В моей голове всплывает образ необычного эскиза, который прислал мне Тед. Это был точечный узор в виде геральдической лилии, символа французской монархии.

Тед сказал, что я нарисовала эскиз однажды ночью, настаивая на том, что он был связан с убийством Эми и Марко. Я понимаю, что снова увидела этот точечный узор сейчас, когда мы шли к машине. На носках его дорогих кожаных туфель был такой же необычный рисунок в виде геральдической лилии.

Я неуверенно смотрю на Бретта, пока он ведет машину сквозь ночное движение. Кто-то звонит ему на телефон. Он позволяет звонку уйти на автоответчик, с сожалением сообщая мне, что по ошибке звонят из больницы. Раздражение сквозит в его голосе, когда он говорит, что они снова забыли, что он сегодня недоступен.

Я гляжу в темноту за окном и снова визуализирую точечный узор лилии. На этот раз образ приходит в мою голову как воспоминание. Я смотрю на точечный узор на носках дорогих ботинок цвета бычьей крови за мгновение до того, как стоящий позади мужчина вонзает в меня нож. Я падаю на колени и заваливаюсь на ковер, наблюдая, как эти туфли удаляются от меня из спальни Эми. Ее розовое кимоно на крючке двери в спальню покачивается, когда захлопывается входная дверь.

Страх пронзает меня, когда приходит осознание. Я слишком напугана, чтобы двигаться, слишком напугана, чтобы даже дышать, когда я понимаю, насколько опасно мое положение. Я в машине с убийцей Эми и Марко.

Сидя за рулем, он, возможно, чувствует, что что-то не так, и поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня.

– Ты в порядке, Лив? Ты выглядишь очень бледной.

– Ага. Просто устала, – мне требуется все мое самообладание, чтобы притвориться, будто я все еще не знаю, что происходит.

– Почему бы тебе не закрыть глаза и не поспать. Я разбужу тебя, когда мы приедем, – предлагает он с беспокойством в голосе. Он нажимает педаль газа, ускоряясь на перекрестке.

Я не попадаюсь на удочку его доброты. Я знаю, кто он на самом деле. Я знаю, что он убил Эми и Марко и, вероятно, собирается убить меня.

Я смотрю на слова «НЕ ЗАСЫПАЙ», написанные на тыльной стороне моих ладоней под костяшками пальцев. Из телефонных сообщений Теда, которые я просмотрела в корейском ресторане, я знаю, что каждый раз, когда я засыпаю, я забываю обо всем, что произошло с того дня, когда Эми и Марко были убиты. Я закрываю глаза и притворяюсь, что сплю, снова и снова повторяя в голове, словно первобытный крик: «Не засыпай, не засыпай, не засыпай».

Через некоторое время двигатель автомобиля замолкает. Бретт отстегивает ремень безопасности и выходит, запирая меня внутри. Я слышу, как удаляются его шаги, сопровождаемые бормотанием голосов, перемежающихся с грохотом проносящихся мимо машин. Я набираюсь смелости открыть глаза, чтобы украдкой взглянуть на происходящее. Он стоит ко мне спиной в нескольких метрах от машины и разговаривает по телефону. Я предполагаю, что он отвечает на тот звонок, который застал нас в машине.

Не спуская глаз с его спины, я достаю из кармана джинсов сотовый телефон и меню корейской еды навынос. Быстро набираю номер телефона, оставленный мне женщиной-детективом, который нацарапала на меню, и скидываю ей свое местоположение.

«Помогите мне», – пишу я ей.

Я нажимаю «Отправить», затем перевожу телефон в беззвучный режим и кладу его обратно в карман. Меню навынос упало на пол машины, но поднимать его слишком рискованно. Я пинаю его под сиденье и притворяюсь, что сплю, прислонившись лбом к пассажирскому окну. Дверь водителя открывается, и машина проседает, когда он садится.

Он включает зажигание и выруливает обратно в поток машин. Я чувствую, как он сверлит меня взглядом. Должно быть, он пытается понять, действительно ли я сплю. Я заставляю себя дышать медленно и размеренно, пока он за мной наблюдает. Он осторожно убирает мою челку с лица.

– Чертовски жаль, что тебе и твоему другу понадобилось копаться в прошлом, – говорит он себе под нос.

Через некоторое время он ставит инструментальный джаз. Мягкая музыка резко контрастирует с холодным ужасом, сжимающим меня так плотно, что каждый нерв находится на пределе. Я открываю глаза на миллисекунду и вижу, что мы едем по неосвещенной промышленной зоне со складами. Гравий хрустит под колесами автомобиля. Мы подпрыгиваем на нескольких глубоких выбоинах. Затем мы останавливаемся.

Глава шестидесятая

Среда, 23:44

Когда он останавливает машину, я продолжаю притворяться, что сплю. Все мои органы чувств сосредоточены на попытке понять, что происходит и где мы находимся. Я слишком боюсь открыть глаза и увидеть это место. Я ощущаю, как он наблюдает за мной. Мне нужно, чтобы он думал, что я все еще сплю.

Он наклоняется ко мне, его дыхание согревает мне кожу. Я заставляю себя оставаться неподвижной. На этот раз он не прикасается к моим волосам. Он открывает бардачок и что-то достает. Я не понимаю, что это, пока не слышу серию металлических щелчков. Звучит как пистолет, заряжаемый магазином патронов.

– Просыпайся, Лив, – он грубо трясет меня за плечи и расстегивает ремень безопасности.

Если у меня есть хоть какой-то шанс убежать от него, я должна дать ему понять, что я только что проснулась и, таким образом, снова потеряла память. Я преувеличенно зеваю и устало протираю глаза.

– Где мы?

– Мы здесь, чтобы встретиться с Эми.

В свете всего, что я сегодня узнала, меня пробирает дрожь оттого, как он произносит ее имя.

– Эми здесь? – подыгрываю я.

– Она ждет тебя, – он смотрит на свои наручные часы. – Мы опаздываем.

Я вылезаю из машины. Мои колени настолько слабы, что почти подкашиваются подо мной. Он держит меня за плечо с притворной заботой. Его хватка крепка. Я никак не могу вырваться. Я не подаю вида, что мне больно. Чем дольше я буду продолжать этот цирк, тем дольше я останусь в живых.

Холодный ветер обдувает нас, пока мы идем к заброшенному складу. Наш путь освещает луч его фонарика.

– Что мы здесь делаем?

– Помнишь, Эми получила билеты на новую постановку «Макбета», действие которой происходит в антиутопическом мире. Ты знаешь, как сильно она любит авангардный театр. Лично я нахожу его скучным, но не хочу ее расстраивать.

Мы переступаем через лужи, приближаясь к заброшенному зданию. Окна заколочены и изуродованы ругательствами и аляповатыми рисунками.

– Надеюсь, на этот раз зрители будут сидеть, – говорю я, поддерживая его фарс. – Когда Эми водила меня на одну из этих авангардных постановок в прошлый раз, все происходило на старой пивоварне. Пришлось все представление стоять. К концу вечера мои ноги были в агонии.

– Я почти уверен, что на этом спектакле сидят, – успокаивает он, ведя меня в заднюю часть здания. – Эми будет раздосадована тем, что мы так опоздали.

Он пробивает доску, закрывающую подвальное окно в задней части здания, уничтожая всякую иллюзию того, что мы здесь, чтобы посмотреть спектакль. Он грубо пихает меня в оконный проем. Я со стоном приземляюсь на бетонный пол в темной кладовой.

Сотни пластиковых стульев-кресел навалены горами разной высоты. На полу лежат старые металлические шкафы для документов, некоторые опрокинуты набок. Другие стоят прямо. Ящики сложены в неустойчивые башни. Множество столов придвинуто к стене. Есть и вращающиеся стулья, десятки из них расставлены неаккуратными рядами.

Меня пугает пронзительный писк. Крысы. Он направляет фонарик на грызуна, бегущего вдоль оконной рамы. Подняв со стола запыленную папку, он бросает ее в крысу, как фрисби. Она попадает в цель. Животные разбегаются. Моя кожа покрывается мурашками. Он ослабляет хватку на моем плече и бросает еще одну папку.

Я пользуюсь своим шансом. Вырываюсь от него, ныряю за стол. Оттуда проскальзываю на животе под горами стульев, пока не оказываюсь далеко от него. В поисках меня он скользит лучом фонаря по бетонному полу. Оставаясь на месте, я сворачиваюсь калачиком под грудой стульев. Оттуда мне видно, как его ноги пробираются сквозь пространство между нагроможденной мебелью.

Рядом со мной на полу стоит коробка старых степлеров. Я беру один и швыряю его через комнату так сильно, как только могу. С глухим стуком он отскакивает от стены, и Бретт идет на шум, чтобы меня найти. Я толкаю в его сторону вращающийся стул. Катясь к нему, стул гремит колесами. Я использую шум как прикрытие, чтобы спрятаться за ряд металлических картотечных шкафов.

– Хватит играть в игры, Лив. Здесь опасно, – говорит он.

Когда я не отвечаю, он добавляет:

– Мы опаздываем. Эми будет зла.

– Эми мертва, – кричу я, не понимая, почему он чувствует необходимость продолжать притворяться.

Сквозь узкую щель между картотечными шкафами я наблюдаю за его сшитыми на заказ туфлями, пока он меня ищет. Его туфли украшены перфорированным узором в виде геральдической лилии, точно таким же, как на рисунке, который Тед прислал мне вместе с сообщением, предполагающим, что это ключ к разгадке личности того, кто убил Эми и Марко.

– Я знаю, что ты убийца Эми и Марко, – выпаливаю я. Мой голос эхом разносится по комнате.

Он останавливается на полпути, а затем замирает, как кобра, готовая нанести удар. Когда он понимает, что я больше ничего скажу, он опрокидывает груду стульев, ускоряя поиски моего укрытия.

– Я всегда знал, что к тебе вернется память. Вот почему прошлой ночью мне пришлось убить твоего бывшего и выставить тебя убийцей. Я полагал, что, когда тебя найдут рядом с его телом, они также повесят на тебя убийства Эми и Марко. Это выведет меня из-под подозрения. С моей стороны было неправильно отвлечься и позволить тебе исчезнуть с ножом, но все это закончится здесь и сейчас. Тебе никогда не выбраться отсюда.

Он делает паузу, чтобы услышать ответ и понять, где я прячусь. Я прикрываю рот, чтобы заглушить звук своего дыхания.

– Я сказал тебе, что приведу тебя к Эми. И я привел. Только не совсем так, как ты представляла, – смеется он. – Если ты сейчас выйдешь ко мне, то я позабочусь, чтобы тебе не было больно. Точно так же, как не было больно твоему бывшему прошлой ночью. Укол пентазоцина тонкой иглой в линию роста волос. Он упал на кровать и спал, как младенец, когда умер. Облегчи себе задачу, Лив. Когда я тебя найду – лишь вопрос времени.

Глава шестьдесят первая

Двадцатью четырьмя часами ранее

Меня будит потолочный вентилятор, он обдувает кожу потоком прохладного воздуха, дребезжа над головой. Я открываю глаза и смотрю в синеватую дымку, которая постепенно превращается в чью-то спальню.

Вентилятор вращается настолько быстро, что я боюсь, что он может упасть. Матрас слишком жесткий. Атласные простыни слишком скользкие. Жужжание, которое я слышала во сне, становится все более громким и зловещим, пока что-то не начинает трещать, как электрический провод под напряжением. Шум исходит из моей головы. Это моя личная система оповещения, и она говорит мне, что у меня проблемы. Большие проблемы.

Я лежу неподвижно, мои глаза прикрыты ресницами, пока я оглядываю серо-голубую спальню, пытаясь понять, где я и как я здесь оказалась. Рядом с кроватью стоит бутылка белого вина. Что удивительно. Я не люблю белое вино и редко его пью. На ковре раскидана женская одежда, которая, как я предполагаю, принадлежит мне. Пока я пытаюсь понять, что происходит, дверь спальни распахивается, и кто-то заходит в комнату. Его тень падает на стену. Она становится больше по мере того, как он приближается, пока я не узнаю его.

– Бретт? – бормочу я как во сне.

– Ради всего святого, спи, – говорит он. – Тебя должно было вырубить.

Жестокость его тона пугает меня почти так же, как и его слова. Вырубить? Я соображаю. Почему меня должно было вырубить? И тогда моя интуиция говорит, что он намеревается навредить мне. Включается инстинкт самосохранения. Я притворяюсь, что сплю, настолько убедительно, что почти засыпаю, когда он садится на корточки, чтобы проверить меня, касаясь рукой в резиновой перчатке.

Должно быть, он удовлетворен, потому что он отходит в сторону, и вскоре я слышу, как он, напевая, открывает кухонный шкаф и что-то достает. Я поворачиваю голову в сторону и ахаю, когда сталкиваюсь лицом к лицу с рыжеволосым мужчиной, спящим рядом со мной.

Когда возвращается Бретт, я притворяюсь, что сплю, выдыхая ровно и ритмично, все время прислушиваясь к шороху ткани, пока он снимает одежду с мужчины рядом со мной и сбрасывает ее на пол.

Раздается хлюпающий звук. Матрас смещается. Я не понимаю, что происходит, пока Бретт не кладет мне в руку холодную рукоять ножа. Он мокрый и липкий. Я чувствую запах крови. Он укрывает нас обоих простынями, практически укладывает нас, прежде чем исчезнуть в ванной.

Гудят трубы и громко плещется вода. Он моется. Когда я поворачиваю голову, я сразу понимаю, что человек рядом со мной мертв.

Быстро встаю с кровати, натягиваю лежащие на ковре джинсы и женскую кофту. Не застегивая джинсы, я сую ноги в ботильоны, одним глазом следя за полоской света под дверью ванной, чтобы убедиться, что он не выйдет. Запах хлорки проникает в спальню через дверную щель под ванной.

Нож упал с кровати на лежащую на полу футболку. Я хватаю ее и, завернув в нее нож, направляюсь в гостиную. Свободной рукой я тихо отпираю входную дверь.

На крючке возле входной двери висит женский кардиган без пуговиц. Я перебрасываю его через руку, выскальзываю из квартиры и мягко закрываю за собой дверь. Отраженный на полу свет ведет меня в темноте к лестничной клетке. Спустившись по лестнице в подвал, я толкаю дверь и оказываюсь в переулке. Я надеваю кардиган, сую в карман завернутый в футболку нож, чтобы сохранить его как улику, и иду к винному магазину на углу. Я так напугана и сбита с толку, что все, о чем я могу думать, – это необходимость предупредить Эми, прежде чем он до нее доберется.

Я ловлю такси и даю адрес нашей квартиры в Бруклине. Я смотрю в окно машины, как ореолы вокруг уличных фонарей подмигивают, словно разделяя со мной секрет. Убаюканная гулом радио, я чувствую, как у меня тяжелеют веки, и засыпаю.

Глава шестьдесят вторая

Среда, 23:24

Хэллидей колесила по кварталу в поисках места для парковки возле своего многоквартирного дома, когда на ее телефон пришло текстовое сообщение.

«Помогите мне», – говорилось в нем.

Номер телефона совпадал с номером, который Лив Риз ранее использовала для звонка на горячую линию полиции. Она также отправила метку, чтобы Хэллидей могла отслеживать ее местоположение. Метка указывала на то, что она была в пути, направляясь в район Квинс.

Хэллидей позвонила Лавелю. Он не отвечал. Она сделала крутой поворот и поехала по направлению к метке, пытаясь снова дозвониться до Лавеля. Его телефон переводил звонок прямо на голосовую почту. Она предположила, что он все еще ждал криминалистов на месте преступления в подвальной квартире, где был плохой телефонный сигнал.

– Джек, это Дарси. Лив Риз прислала мне геометку. Я еду за ней. Она направляется в Квинс. Думаю, что она в беде. Позвоните мне.

Она позвонила в участок и сказала то же самое Роско, который все еще просматривал записи с камер наблюдения.

– Это может быть ловушка, – засомневался он.

– Есть только один способ это проверить. Я еду за ней. Скажите Джеку. Я буду держать вас в курсе.

Геометка продолжала двигаться дальше по сетке улиц к Квинсу, а затем направилась к району Маспет, где свернула в лабиринт переулков. Хэллидей была в десяти минутах от нужного места, когда позвонил Лавель.

Пока она рассказывала ему о том, что произошло, на карте отобразилось, что машина Лив Риз проезжает через промышленную зону с фабриками и складами.

– Остановилась! – воскликнула Хэллидэй, когда метка внезапно прекратила движение. – На старом складе. Это примерно в пяти минутах.

Она дала ему адрес и попросила вызвать подкрепление. Хэллидей ускорилась. Плохой знак, что метка перестала двигаться, особенно в таком отдаленном месте. Так поздно ночью в старом фабричном районе не может происходить ничего законного.

Хэллидей свернула в узкую неосвещенную улицу со складами. Метка местоположения Лив Риз остановилась на территории в конце тупиковой улицы. Детектив припарковалась вне зоны видимости склада и сообщила по рации о своем местонахождении. Диспетчер сказал ей, что подкрепление будет примерно через десять минут.

Она выхватила оружие и вошла на территорию через ворота, которые погнулись и слетели с петель. Они громыхали на ветру.

Асфальтовая парковка возле склада рассыпалась и была испещрена выбоинами. Большинство складских окон были заколочены. Некоторые из них были изуродованы граффити.

В разгрузочной зоне был припаркован «лексус», внутри которого все еще горел свет. Одна из дверей автомобиля не была закрыта. Хэллидей открыла дверь и осмотрелась. Меню корейского ресторана с нацарапанным сверху номером ее телефона лежало на полу под передним пассажирским сиденьем. Хэллидей назвала Роско номер машины, прячась за стеной.

– Это арендованный автомобиль, – сказал он после поиска в базе данных Департамента автотранспорта.

– Кому он принадлежит?

– Не знаю. Это частная компания.

– Отслеживание местоположения Лив все еще включено, но метка не движется. Она где-то в этом комплексе. Выглядит нехорошо, – пробормотала Хэллидей.

– Держитесь. Подкрепление прибудет менее чем через семь минут.

Ее голос заглушили два громких хлопка, донесшихся эхом со склада.

– Выстрелы, – прошептала Хэллидей. – Некогда ждать подкрепления.

Глава шестьдесят третья

Среда, 23:24

Бретт толкает гору стульев, и те с оглушительным грохотом падают на пол.

– Полиция ищет тебя, Лив. Они думают, что ты убила Теда. На этот раз есть веские доказательства.

– Какие доказательства? – не подумав, кричу я. Он сразу же направляется в мою сторону, продолжая говорить.

– Начнем с послания на окне спальни, – он наклоняется, чтобы найти меня под столом. – Я написал его после того, как ты исчезла с ножом. Затем я поднялся наверх и дождался рассвета в подсобном помещении. Лифт был битком набит людьми, когда я уходил. Меня никто не заметил. Однако полиция видела, как ты уходила посреди ночи. Видеозаписи с камер наблюдения, на которых ты убегаешь после убийства, весь вечер крутили в новостях. Все считают, что ты убила Теда Коула, особенно полиция. Есть только одна вещь, которая связывает меня с его убийством.

– Какая же? – снова спрашиваю я вопреки здравому смыслу.

– Нож. Приводя все в порядок, я обнаружил, что порезался, когда ударил Теда. На ноже моя кровь. Моя ДНК. Когда я вышел из ванной, помывшись с хлоркой, его уже не было. Ты взяла чертов нож.

Он нетерпеливо вздыхает.

– Мне нужно знать, куда ты его положила, Лив. Но, конечно, ты ни хрена не знаешь, что ты с ним сделала. Не так ли? Ты не помнишь. Что ж, тебе придется вспомнить.

Вместо ответа я ползу к новому укрытию, пригнувшись под ножками очередной горы стульев. Картотечный шкаф с громким треском падает на бетонный пол. Бретт толкает еще один шкаф и переворачивает груду коробок.

– Может, мне оставить тебя здесь и дать тебе уснуть! – кричит он. – Ты бы проснулась, не зная, почему ты вообще здесь. Но это если тебя прежде не сожрут крысы.

Я прикрываю рот ладонью, чтобы Бретт не услышал моего прерывистого дыхания, когда он замолкает, пытаясь понять, где я прячусь. Он пинает коробку, как хоккейную шайбу, та скользит по полу, ударяясь о кирпичную стену. Крысы визжат, разбегаясь. Я стискиваю зубы, когда одна из них пробегает по моей ноге.

– Лив, у тебя есть десять секунд, чтобы выйти, иначе я буду стрелять, – рычит он. – Десять, девять, восемь…

Досчитав до четырех, Бретт прекращает счет и стреляет в стену. Еще один выстрел рикошетит от металлического стола. Я прикусываю губу, чтобы не закричать. Уверена, он выстрелил, чтобы заставить меня закричать и тем самым узнать, где я прячусь.

Грэм идет в другую сторону комнаты, убирая с дороги столы. Через окно в подвал прыгает тень. Она двигается настолько быстро и бесшумно, что я решаю, будто мне показалось.

Бретт опрокидывает гору стульев, медленно пробираясь через подвал ко мне. Я собираюсь проскользнуть под металлический стол, чтобы перепрятаться, когда твердая рука закрывает мне рот. Я кричу. Не вылетает ни единого звука. Рука прижимается к моему рту, как присоска.

– Я детектив Хэллидей, – шепчет мне на ухо голос. – Лив, мне нужно, чтобы вы легли на пол. Что бы ни случилось, не вставайте. Даже не двигайтесь. Как бы ни было страшно. Поняли?

Я киваю.

Глава шестьдесят четыре

Среда, 23:47

Хэллидей оставила Лив лежать на земле, а сама, низко пригнувшись, на цыпочках покралась в темноту. Любой шум, который она издавала, заглушался падающими на пол картотечными шкафами и кучами коробок, пока Бретт переворачивал все вверх дном в своих отчаянных поисках.

Хэллидей использовала темноту и шум в своих целях. Она ползком огибала перевернутую офисную мебель, стараясь держаться самых темных краев комнаты, чтобы он не заметил никакого движения. Ей нужен был эффект неожиданности. Когда он повернулся спиной, чтобы опрокинуть очередную гору стульев, она встала и направила пистолет, держа его двумя руками, на него.

– Полиция. Бросайте оружие.

Бретт повернулся к ней лицом.

– Бросайте оружие. Или я буду стрелять, – повторила она.

Он держал пистолет у бедра, не предпринимая попыток его бросить. По языку его тела Хэллидей поняла, что он решил пойти ва-банк.

Когда он поднял руку, чтобы выстрелить в нее, она быстро сделала два выстрела подряд. Первый попал ему в руку, выбив оружие на пол. Второй выстрел ранил его в правое плечо, заставив закричать от боли.

Бретт рухнул на пол, когда Хэллидей добралась до него. Она перевернула его на живот и приковала его здоровую руку наручниками к ножке стола. Другая его рука сильно кровоточила, но она не собиралась оставлять его без наручников, пока его пистолет все еще был где-то поблизости.

Хэллидей оказала ему первую помощь и вызвала по рации скорую и подкрепление. Луч ее фонарика осветил его пистолет, лежащий под стулом. Она оставила его там. Будет проведено расследование по использованию ею боевых патронов. Было бы лучше, если бы его пистолет нашел кто-то другой.

Лив все еще пряталась под столом, когда ее нашла Хэллидей.

– Вы в порядке? – спросила она, протягивая руку, чтобы вытащить Лив из укрытия. – Все кончено.

– Он собирался меня убить, – пробормотала Лив. Ее лицо было бледным, и она сильно дрожала. Хэллидей видела, что она в шоке.

– Все кончено, Лив, – сказала Хэллидей, обнимая ее. – Теперь вы в безопасности.

Вой сирен нарушил внезапную тишину, которая воцарилась в кладовой подвала, как только затихло эхо выстрелов.

– Должно быть, это машины скорой помощи. О вас позаботятся парамедики.

– И что потом? Вы собираетесь арестовать меня за убийство?

Полицейские мигалки осветили темноту снаружи. Колонна полицейских машин и две кареты скорой помощи остановились возле склада. Двери распахнулись и захлопнулись, последовал стук шагов полиции и медиков, бежавших к ним в темноте.

– Вас отвезут в больницу, чтобы убедиться, что с вами все в порядке. Пока вы будете там, мы посмотрим на улики под другим углом. Не забывайте, что я была здесь с вами. Я слышала, что он говорил, до того как проникла через окно. Я слышала, как он признался. Все это поможет нам завести против него дело. В любом случае, он похитил и чуть не убил вас. Он сядет надолго.

Хэллидей помогла Лив выбраться из окна подвала, рядом с которым ее ждал полицейский с термоодеялом. Он набросил его на ее дрожащее тело и повел к машине скорой помощи, чьи воющие мигалки окрашивали склад в багряный цвет.

Глава шестьдесят пятая

Двенадцатью часами позднее

Четверг, 11:45

– Хэллидей. Лавель, – крикнул капитан, заметив, что двое детективов входят в офис друг за другом. Стеклянные двери сыскного бюро захлопнулись за ними. – В мой кабинет. Быстро.

Лавель прислонился к стеллажу с документами, скрестив руки на груди. Хэллидей сидела за столом капитана, ожидая, пока он закончит телефонный разговор.

– Лавель, выглядишь паршиво. Избавься от щетины, – сказал капитан, повесив трубку. – Это была команда телевизионщиков. Они запланировали брифинг для прессы. Ты не можешь выглядеть перед телекамерами, как пьяница, Джек.

– Не пьяница, а просто трудолюбивый детектив, слишком уставший, чтобы бриться сегодня утром. Прошлой ночью мы оба спали часа два, – ответил Лавель, глядя на Хэллидей в поисках подтверждения. – В любом случае я не буду общаться со СМИ. Говорить будет детектив Хэллидей.

Капитан обратил свое внимание на Хэллидей. На ней был темно-синий костюм с бледно-розовой рубашкой, гармонировавшей с ее легким макияжем. Ее каштановые волосы были собраны в тугой хвост. Она выглядела свежо и сосредоточенно.

– Джек говорит, вы проделали хорошую работу.

– Я справилась.

– Вы более чем справились, – одобрительно произнес капитан. – Теперь скажите мне: какие у нас есть доказательства против Бретта Грэма?

Хэллидей вручила ему предварительный отчет, который он листал, пока она говорила.

– Лаборатория проверяет орудие убийства Теда Коула на наличие ДНК Бретта Грэма. Судя по всему, он порезался о лезвие, когда ударил Коула.

Голос Хэллидей был хриплым. Она не спала большую часть ночи, отвечая на вопросы внутренних следователей по поводу стрельбы. У нее взяли пробы на остатки пороха, и ей пришлось написать детальный отчет о том, что произошло на складе. Финальная версия заняла восемь страниц.

Лавель пробыл на складе большую часть ночи, пока следователи и команда криминалистов обследовали его. Утром они с Хэллидей отправились прямо в лабораторию – узнать, какие улики у них есть, чтобы завести дело против Бретта Грэма.

– Я вижу, что на ноже есть отпечатки гражданки Риз, – сказал капитан, просматривая отчет. – Это усложнит дело в суде.

Они знали, что это дело не будет проще пареной репы, особенно учитывая амнезию Лив Риз. Трудно будет завести нормальное дело, основанное на показаниях свидетеля с подтвержденными проблемами с памятью.

– Есть веские доказательства, связывающие нашего подозреваемого с убийством Коула? – спросил капитан, передавая лабораторный отчет Хэллидей.

– На месте убийства обнаружены микроскопические кусочки черной краски, – ответила Хэллидей. – Лаборатория сопоставила краску, соскобленную из-под ногтей Бретта Грэма, со следами краски, найденными на месте убийства. Она также совпадает с черной краской в квартире Лив Риз. Предположительно, Бретт Грэм был в ее квартире, где уничтожил улики, покрасив стены и совершив поджег ее дневника.

– Он определенно сделал все возможное, чтобы замести следы, – заметил капитан. – Для этого потребовалось чертовски много усилий. Он даже не знал Теда Коула. Зачем было его убивать?

– Чтобы обвинить Лив Риз в убийстве, – пояснил Лавель. – Он полагал, что как только мы обвиним Лив Риз в убийстве Коула, мы также обвиним ее в убийствах Декер и Реджио, с аналогичным мотивом. Тогда дело будет официально закрыто. Он не хотел жить в страхе, что память Лив Риз может вернуться.

– Тем не менее, убить человека на всякий случай… Я не уверен, что присяжные купятся на это.

– Тед Коул также помогал Лив Риз выяснить, кто убил ее друзей, – объяснила Хэллидей. – Он расспрашивал о вещах, которые связывали Грэма с убийствами Декер и Реджио. Грэм узнал об этом и решил убрать Коула из уравнения. Окончательно и бесповоротно. Вишенкой на торте было подставить Лив Риз.

– Какого рода вопросы задавал Коул?

Хэллидей рассказала капитану, как ранее этим утром она, наконец, связалась с дизайнером, который звонил Коулу, когда тот был в квартире своей невесты Элизабет в ночь своего убийства. Дизайнер сказал, что Тед попросил его навести справки об эскизе точечной геральдической лилии, который Лив Риз нарисовала по воспоминаниям об убийствах Эми и Марко.

– От имени Коула дизайнер обратился в магазин эксклюзивной мужской обуви индивидуального изготовления. Магазин известен тем, что дает каждому клиенту свой уникальный точечный дизайн перфорации на коже. Дизайном Бретта Грэма была геральдическая лилия. Она была на всех его ботинках.

Хэллидей показала капитану копию рисунка, а также фотографию обуви Грэма, сделанную прошлой ночью в качестве доказательства. Капитан присвистнул, когда она сказала ему, что туфли стоят более 1500 долларов за пару. У Грэма, по-видимому, было более дюжины таких пар.

– Когда владелец обувного бутика услышал, что спрашивают об уникальном дизайне обуви Грэма, то из вежливости связался с ним, чтобы сообщить об этом, – объяснила Хэллидей. – Вероятно, именно это натолкнуло Грэма на мысль, что Тед Коул, бывший парень Лив Риз, спрашивал о нем.

Направляясь к капитану, двое детективов зашли в магазин эксклюзивной обуви под заказ на Пятьдесят Седьмой улице. Владелец показал Хэллидей и Лавелю фотографии обуви, которую его мастера делали для Грэма на протяжении многих лет. Среди них была пара ботинок темно-красного цвета, которые Эми на день рождения подарила Бретту перед своей смертью. Хэллидей подозревала, что это была та пара, в которой он совершил убийство Эми и Марко. Это объясняет воспоминание Риз о ботинках, покрытых кровью, о которых упомянул детектив Ларри Реган в их последнем разговоре. В тот раз воспоминания Риз не были приняты во внимание, потому что на ковре на месте убийства не было следов крови. Туфли убийцы не были залиты кровью, они просто были цвета крови.

– Лив Риз снова очнулась. Ее врачи говорят, что она может с нами пообщаться, – сказал Лавель, проверив сообщение на своем телефоне. – Нам лучше отправиться в больницу, пока она снова не уснула.

– Прежде чем вы уйдете, мне нужно, чтобы вы сдали мне свое оружие, детектив Хэллидей, – заявил капитан, когда она встала. – Только до тех пор, пока не будет представлен отчет о перестрелке. У вас будет достаточно времени в течение следующих нескольких дней, чтобы разобраться с бумагами.

Хэллидей вытащила табельное оружие из кобуры, вынула обойму и положила их на стол. Она будет занята бумажной работой, пока не завершится внутреннее расследование по факту стрельбы. Судя по тому, как ее допрашивали прошлой ночью, одним из ключевых вопросов было то, почему она не стреляла на поражение. Поступило даже предложение о том, что ей могут потребоваться дополнительные занятия на полигоне, чтобы повысить точность стрельбы.

Хэллидей сказала следователям, что намеренно ранила подозреваемого, потому что была достаточно хорошим стрелком, чтобы обезоружить его, не убивая. Она предпочла, чтобы он был в тюремной камере, а не в могиле.

– Поработать несколько дней секретарем – неплохая идея, на самом деле, – произнес капитан, убирая ее оружие и значок в запирающийся ящик стола.

– Почему же?

– Это даст вам время подготовиться.

– Время подготовиться к чему? – спросила Хэллидей.

– К собеседованию. У нас открывается постоянная вакансия детектива убойного отдела. Мы обнародуем ее на следующей неделе. Вы наш лучший кандидат. Если, конечно, решите подать заявку. Может быть, я слишком самонадеян, детектив Хэллидей. Может, работа в убойном отделе – это не ваше…

– Я подам заявку. Да, подам, – пообещала Хэллидей, прежде чем направиться к двери.

– Мне нужно доверенное лицо, которое могло бы поручиться за вас, – крикнул ей вслед капитан.

– Ты можешь вписать меня, – сказал Лавель, надевая куртку и выходя из офиса вслед за Хэллидей.

Глава шестьдесят шестая

Четверг, 14:45

Лив Риз дремала на больничной койке, когда Хэллидей и Лавель вошли в ее палату и встали у окна в ожидании, пока медсестра проверяла ее жизненные показатели.

Она вздрогнула от писка кардиомонитора и медленно открыла глаза. Лив не спала полночи, под видеозапись и под присягой давая детективу Трэну показания о том, что произошло на складе. Лавель настоял, чтобы Трэн провел ее допрос прежде, чем Лив отправится спать, поскольку она может проснуться без воспоминаний о событиях прошлой ночи.

– Как вы себя сегодня чувствуете? – спросила медсестра, приоткрыв жалюзи. Полосы дневного света упали на больничное постельное белье.

– Истощенно, – ответила Лив. Больничная рубашка, надетая на нее, подчеркивала бледность ее кожи. Ее волосы были спутаны после сна; привыкая к свету, она моргала замутненными глазами.

– Сколько времени?

– Уже второй час, – сказала медсестра, надевая манжету для измерения давления на плечо Лив. – Вы спали с тех пор, как доктор разбудил вас сегодня в десять утра, чтобы проверить, как вы.

Лив заметила Хэллидей и Лавеля, стоящих возле жалюзи. Померив давление, медсестра взбила подушки и одеяла Лив и пододвинула поднос с остатками еды, прежде чем покинуть комнату.

– Вы тот детектив со склада, – взгляд Лив остановился на Хэллидей.

– Вы помните меня? – спросила Хэллидей, отодвигая стул для посетителей и садясь так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

– Я помню все, что произошло после того, как я проснулась прошлой ночью на станции. Я помню склад, стрельбу и поездку на скорой в больницу. Особенно я запомнила вас. Вы спасли мне жизнь.

Хэллидей слегка покраснела.

– Так вы выздоровели? Больше никаких проблем с памятью? – уточнила она.

– Врачи говорят, что если я буду нормально спать и не буду потреблять кофеин и другие стимуляторы, чтобы не заснуть, то это вряд ли повторится. Но никто не дает никаких гарантий.

– Возвращение памяти – большой шаг в правильном направлении, – сказала Хэллидей.

Лицо Лив Риз помрачнело.

– Наверное, – сказала она, грустно пожав плечами. – Врачи полагают, что я никогда не вспомню тот период, который забыла. Это означает, что я навсегда потеряла два года своей жизни. Думаю, мне придется с этим смириться.

Лив взяла пульт от кровати и, нажав на кнопку, подняла ее так, чтобы можно было нормально сидеть.

– Меня бы здесь не было, если бы не вы, детектив. Я бы точно погибла. Нет слов, чтобы отблагодарить вас за то, что вы сделали. Вы рисковали собственной жизнью, чтобы спасти мою.

– Вы должны благодарить себя. Вы были достаточно благоразумны, чтобы предупредить меня, поделившись своим местоположением, – сказала Хэллидей. – Страшно подумать, что было бы, если бы вы не были такой сообразительной.

– Я рисковала, доверившись вам, – ответила Лив. – Я знала, что вы подозреваете меня в убийстве. Обо мне говорили по телевидению. Я подумала, что в худшем случае вы выследите меня, чтобы арестовать за убийство. Это казалось мне единственной надеждой.

– Мы не выдвигаем против вас никаких обвинений в убийстве. Мы считаем, что Бретт Грэм накачал Теда Коула наркотиками и убил его. Он написал «ПРОСНИСЬ!» на окне, чтобы все выглядело так, будто это сделали вы, потому что это ровно то, что написано у вас на руке. Это было еще одно звено, связывающее вас с убийством Коула, – сказала Хэллидей.

– Зачем ему убивать Теда Коула?

– Тед задавал неудобные вопросы, которые могли связать Бретта с убийствами Декер и Реджио. Бретт решил убить Теда и обвинить вас в его убийстве, – пояснил Лавель.

Патологоанатом обнаружил след от иглы на линии роста волос Теда Коула. Их теория заключалась в том, что Бретт Грэм ввел Теду успокоительное со спины, – скорее всего, в спальне. Тед рухнул на кровать, где с него сняли одежду и ударили ножом. Все было подстроено так, чтобы это выглядело как свидание. Идея заключалась в том, что Лив будет найдена утром спящей рядом с безжизненным телом Теда и с окровавленным орудием убийства в руках.

– Бретт, должно быть, встретил вас в баре «Ноктюрнал» и отвез в квартиру, которую Тед для вас снял. Мы не знаем, почему вы пошли с ним. Возможно, зная о ваших проблемах с памятью, он сделал вид, что везет вас к Эми. Так или иначе, в какой-то момент он дал вам белое вино из бутылки, в которую добавил седативное вещество.

– Терпеть не могу белое вино. Я никогда не делаю больше одного глотка, – сказала Лив.

– Он, наверное, не заметил, что вы очень мало выпили. Должно быть, он оставил вас в покое, думая, что вы крепко уснули благодаря вину. Именно тогда вы сбежали.

– Я убежала? – Лив покачала головой, словно надеясь, что это поможет ей вспомнить.

– Вы не просто убежали, – сказал Лавель. – Вы убежали с орудием убийства.

– Зачем я это сделала? – удивилась Лив.

– Возможно, для того чтобы сохранить важную улику. Нож может помочь нам признать Бретта виновным.

В участке Роско и Трэн просматривали записи с камер видеонаблюдения, чтобы найти кадры, на которых Бретт Грэм ускользает из многоквартирного дома, проведя ночь в подсобном помещении. Хэллидей была уверена, что среди сотен часов видеозаписей что-нибудь всплывет, если искать достаточно тщательно.

Криминалисты должны были вернуться в многоквартирный дом сегодня днем, чтобы найти отпечатки пальцев в подсобном помещении, где он прятался. Как только будет выдан соответствующий ордер, Хэллидей и Лавель возглавят группу, которая обыщет квартиру Бретта Грэма. Они намеревались изъять сделанную на заказ коллекцию обуви с геральдической лилией, чтобы лаборатория могла проверить ее на наличие брызг крови – доказательства связи с убийствами Декер и Реджио. Они также надеялись обвинить его в двойном убийстве.

– Как Бретт выследил меня? – спросила Лив.

– Должно быть, он видел вас в больнице, когда вы пришли на сканирование мозга, – сказала Хэллидей, пояснив, что Тед организовал для Лив встречу с неврологом по поводу ее амнезии. – Мы выяснили, что Бретт получил доступ к вашей медицинской карте в день сканирования. Его больничный идентификационный номер есть в истории просмотров. Так сказала нам администратор больницы, когда мы разговаривали с ней ранее. Вероятно, поэтому Бретт и узнал ваш адрес.

– Именно так он узнал, что моя память стирается каждый раз, когда я засыпаю?

– Думается, что так. Эта информация была подробно описана в ваших медицинских записях, к которым он имел доступ.

Была тонкая грань между ответами на вопросы Лив и предоставлением ей избыточной информации, которая могла травмировать ее еще больше. Прежде чем войти, они поговорили с врачом Лив, и он попросил их быть с ней помягче. Она все еще оставалась эмоционально нестабильной.

– Это моя вина, что Теда Коула убили, – сказала Лив. – Он умер, потому что помогал мне. Мне невероятно грустно, что я его не помню.

Хэллидей жалела, что Брэтт уничтожил журнал Лив, превратив его в кучку пепла Теперь, когда Тед умер, некому было восполнить память Лив.

Хэллидей и Лавель разработали теорию того, как произошло убийство, по дороге в больницу. По их расчетам, за несколько часов до убийства Коула, а возможно, и позже, Бретт Грэм отправился в подвальную квартиру Лив и уничтожил все, что она и Тед Коул выяснили об убийствах Эми и Марко. Он сжег ее журнал и газетные вырезки, которые она собирала и покрасил стены квартиры в черный цвет, чтобы никто не смог расшифровать теории и подсказки, которые Лив нацарапала на них.

Номер мобильного телефона Лив, вероятно, был написан в ее дневнике. Он позвонил ей и заманил в «Ноктюрнал», который, как он знал из ее дневника, был ее постоянным прибежищем. Каким-то обманным способом он заставил ее отвезти его в секретную квартиру. Там он накачал ее вином и спрятался, ожидая возвращения Коула. Из телефонных записей выяснилось, что, ожидая, он воспользовался городским телефоном, чтобы связаться со службой уборки и вызвать уборщицу на утро. Должно быть, он рассчитывал, что утром уборщица найдет Лив крепко спящей рядом с телом Теда.

– Что теперь со мной будет? – спросила Лив.

– Вы сможете вернуться к своей обычной жизни, как только вас выпишут через пару дней, – сказал Лавель.

– К какой жизни? Либо я возвращаюсь в Лондон, чтобы жить жизнью, которую не помню, либо остаюсь здесь, в жизни, изменившейся до неузнаваемости, – уныло сказала она.

– Или, может быть, начнете с чистого листа, – сказала Хэллидей, вставая со своего места. – Перемены никогда не бывают легкими. Вы справитесь с этим, Лив. Поверьте мне.

– Нам пора идти, – сообщил Лавель, проверяя сообщения в своем телефоне. – Доктор сказал, что мы можем поговорить с Бреттом Грэмом.

– Бретт здесь? В больнице? – спросила Лив, явно обеспокоенная мыслью, что они находятся под одной крышей.

– Он в другом крыле, прикованный наручниками к кровати и под полицейской охраной, – успокоила ее Хэллидей. – Я слышала, что он находит унизительным, когда с ним обращаются как с преступником в больнице, где он пользовался авторитетом известного хирурга. Ему придется к этому привыкнуть. В тюрьме станет намного хуже.

Она запнулась, когда красивый мужчина с темными волосами и козлиной бородкой вошел в больничную палату, неся потрясающую подарочную корзину с цветами и большой фольгированный воздушный шар с надписью «ПОПРАВЛЯЙСЯ».

– Я тебя знаю, – проговорила Лив, когда мужчина молча приблизился к ее больничной койке. Лив нахмурила брови, пытаясь его вспомнить. – Ты бармен из вчерашней ночи.

– Да. Я бы хотел думать, что мы, кроме того, хорошие друзья, хотя это первый раз, когда ты действительно вспомнила меня, – ответил он с улыбкой. Он поставил цветочную композицию рядом с больничной койкой Лив.

– Если мы друзья, то тебе лучше назвать мне свое имя, чтобы я вспомнила его в следующий раз, когда мы увидимся.

– Я Гарри, – сказал он, пожимая руку Лив, прежде чем сесть на стул рядом с ее больничной койкой.

Хэллидей и Лавель вышли из комнаты, аккуратно закрыв за собой дверь.

Благодарность

Книга «Не засыпай» была написана во время невзгод пандемии COVID-19. Иными словами, она написана, в основном, в моей машине, которая была единственным тихим местом, что я смогла найти, пока мои дети находились на домашнем обучении в течение двухсот семидесяти дней изоляции в Мельбурне, Австралия. В плане структуры это, по целому ряду причин, был сложный для написания роман, не в самую последнюю очередь потому, что он был написан от лица человека, страдающего амнезией. Короче говоря, я выбрала самое неудачное время для его написания. Возможно, неудивительно, что я заводила себя в творческий тупик. Я хочу поблагодарить своего агента Дэвида Гернерта, а также Эллен Коутри и Анну Уорролл из компании Gernert за то, что они помогали мне выбираться из этих безвыходных ситуаций. Я хочу выразить свою глубочайшую признательность Чарльзу Спайсеру за его бесценные советы и поддержку, а также Дженнифер Эндерлин, Саре Грилл и остальным членам замечательной команды St. Martin’s и Macmillan.

Я безмерно благодарна Эли Уоттс и Йоханнесу Джейкобу из австралийского издательства Penguin Random House Australia, а также другим моим международным издателям и переводчикам за их поддержку. Я бы хотела выразить свою признательность Ребекке Гарднер и команде компании Gernert по авторскому праву, а также всем их партнерам за то, что мои романы получили максимально широкую аудиторию по всему миру.

На написание «Не засыпай» наложилась смерть двух близких мне людей: любимой мамы моего мужа и его старшего брата. Да будет благословенна их память.

Моему мужу и сыновьям: спасибо за все, что вы для меня делаете (и я имею в виду не только постоянный поток чашек с чаем!). Спасибо также моим родителям, сестре и брату. После публикации «Ночного заплыва» я получила много сообщений, которые меня очень тронули. Каким-то образом эти сообщения всегда приходили в нужный момент – обычно, когда я переживала экзистенциальный кризис и собиралась разорвать рукопись, над которой работала. Так что большое спасибо всем читателям, которые связались со мной.

Примечания

1

ИАСИО (англ. – IAFIS) – интегрированная автоматизированная система идентификации отпечатков.

Content

Меган Голдин
Не засыпай

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок вторая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

Глава пятьдесят шестая

Глава пятьдесят седьмая

Глава пятьдесят восьмая

Глава пятьдесят девятая

Глава шестидесятая

Глава шестьдесят первая

Глава шестьдесят вторая

Глава шестьдесят третья

Глава шестьдесят четыре

Глава шестьдесят пятая

Глава шестьдесят шестая

Благодарность

Примечания