Анна и Сергей Литвиновы

Красивая женщина умирает дважды

© Литвинова А. В., Литвинов С. В., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Пики елей щетинились, подступали к самому берегу. Монахово озеро раскинулось почти в чаще, дороги к нему нет – только еле видная тропинка пробирается сквозь крапиву. Песчаный пляж узкий, вода ледяная. Но когда настроение поганое, не придумаешь лучше места, чтобы успокоить нервы.

Нинка, пока шла, вся бурлила от злости. А увидела безмятежную гладь воды – и сразу отпускать начало.

Да еще и народу совсем никого: день будний, обычным людям отдыхать некогда. А у нее законные основания – отпуск декретный.

Нина скинула платье. Потянулась сладко. Неторопливо светлые волосы в косу собрала. Пощекотала себе соски. Отставила ногу. Долго разглядывала то ли прыщ, то ли пятнышко на бедре. Потом устроилась на песочке, лицо солнцу подставила.

Хорошо, когда весь пляж тебе принадлежит!

И вдруг – как сглазила – из леса выходит мужик. Как только подкрался – ни одна веточка не хрустнула, и птицы не встревожились. Нинка смутилась, перепугалась. Схватила платье, в рукава не попадает. Дядька – немолодой уже, волосы седые – на нее вылупился. Одет как грибник, но корзинки в руках нету. Да и какие сейчас грибы – только сыроежки редкие.

Нинка прикрылась платьем, выкрикнула грозно:

– Пошел отсюда вон!

А он, наоборот, – к ней все ближе. Подходит, улыбается нехорошо. И вдруг со всей силы по щеке ударил.

Охнула, отлетела на песок.

А у мужика в руке нож. Будто сам собой появился. Размахнулся, полоснул по горлу. Не сильно, но фонтанчик маленький брызнул. Собрала последние силы, закричала отчаянно.

Надеялась: услышат, придут на помощь.

Страшный дядька тоже отстранился, вскочил.

Нинка встать не могла, голова кружилась. Но ползла почти в бессознательном состоянии прочь с пляжа. Крика уже не выходило – только шепот. «Помоги! Помоги!»

Ее накрыла тишина, даже птицы умолкли.

«Неужели ушел?!» – металось отчаянное в голове.

Доползла до камышей, попробовала встать.

И тут ее настиг новый удар.

* * *

Гаврила давно думал, как наладить эффективный и безопасный сбыт. Это в их деле самое сложное.

Крупные магазины действовали через даркнет. Кастинги проводили, поступивших быстренько обучали, как сделать грамотный прикоп и куда лучше магниты цеплять. Прошедших отбор активно мотивировали, чтобы крутились максимально. За изобретательность – денежные премии. Если больше двух тысяч кладов в месяц, вообще машину обещали.

Но Гаврила считал: когда большой охват, риск возрастает многократно. И норма в семьдесят «точек» в день теоретически выполнима, но на качестве работы скажется отрицательно. Каждый раз ведь надо и смекалку проявить, и оглядеться, и внешним видом своим подозрений не вызывать.

Лично он через Интернет исполнителей вообще не искал. Агентов безопасней набирать лично. В глаза посмотреть, прокачать сразу на жадность, глупость. Паспорта «пробить». И лишь потом выпускать на дело.

Идеальным кладменом в их деле считаются подростки, однако Гаврила с малолетками дела вести не любил. Ненадежный народ, безответственный. Выпить любят «для храбрости», а на пьяную голову подставиться легче легкого. Он предпочитал: пусть меньше, да лучше. И чтоб исполнитель совсем никаких подозрений не вызывал. Поэтому сеть свою сплел из сотрудников совсем нетипичных. И очень своим ноу-хау гордился.

Единственная сложность – вечные перепады настроения и капризы. Но к этому он привык. Что поделаешь: специфика особенного женского коллектива.

* * *

Надюшка редко Диму о чем-то просила.

Но если чего захотела – попробуй не исполни.

Зима в этом году выдалась тусклая, мрачная. Вместо снега – ледяной дождь, солнца нет. Вот Митрофанова и начала еще в ноябре мечтать про «настоящее новогоднее чудо».

То бишь на балет «Щелкунчик» сходить. Нет бы в демократичные «Стасик» или в Кремлевский дворец – именно в Главный театр. Еще и в праздничный вечер тридцать первого декабря.

Официальные дни продаж Дима прощелкал. Да и не настолько был готов исполнять капризы любимой, чтоб почти сутки в очереди толкаться, на переклички приходить. Вариант через спекулянтов – с переплатой в тысячу процентов – тоже сразу отмел. Многочисленные нужные знакомые охотно предлагали «Ленком», Театр наций и даже «Спартака» в Большом, но в ответ на просьбу о новогоднем «Щелкунчике» только разводили руками. А Митрофанова (капризная она стала в последнее время) грустно зудела; вот опять праздничная ночь будет такая, как в прошлом году и позапрошлом. Она даже новый вариант оливье не станет придумывать – приготовит самый простецкий, с вареной курицей.

Диме очень хотелось, чтобы в глазах у подруги зажглись счастливые искры, поэтому охотиться продолжал. Сайт Главного театра теперь всегда открытым держал – в фоновом режиме. Несколько раз в час заглядывал – и иногда шальные лишние билеты там показывались. Но мигом улетали – даже в корзину положить не успевал.

Сегодня сидел в редакции, в своем кабинетике. Кропал очередной шедевр, как добрые люди лося спасали – бестолковый вышел на тонкий лед водохранилища и провалился под воду. Текст шел трудно, со скрипом (надоела уже до смерти беззубая журналистика). То и дело отвлекался, открывал театральный сайт – не зажжется ли вместо унылого «билетов нет» заветная синяя плашечка с надписью «Выбрать места»?

В пять вечера удалось выловить два кресла на третьем ярусе. Но едва схватил паспорт вбивать данные (билеты строго именные) – в корзине уже пусто. Спекулянты перехватили.

Ладно. Сам виноват. Надо было предусмотреть.

Выписал номер своего и Надькиного документа на отдельный листок, положил рядом с компьютером. Продолжил живописать, как сохатого и едой приманивали, и ремнями тянули. Параллельно думал над заголовком (в голове пока что вертелась абсолютно идиотская фраза: «Милый лось, топиться брось»). Даже воевать с сайтом Главного театра и то казалось интереснее.

В шесть вечера экран снова радостно подмигнул: билеты в продаже! Яростно кликнул на «купить» – и вдруг из коридора вопль:

– Дмитрий!

Голос отчаянный, женский. Топот ног, возня. Мужской неразборчивый бубнеж.

В любой иной ситуации мигом бы выскочил посмотреть, в чем дело. Но сейчас не шелохнулся. Вбил данные паспортов, нажал «оплатить». Ура – открылась платежная страница. Значит, билеты по-прежнему в корзине. Руки подрагивали – это надо настолько разволноваться из-за театра!

Ввел данные карты, выдохнул – заказ оплачен. Партер, седьмой ряд, середина. А в коридоре по-прежнему суета. Женский голос молит, мужик в ответ отвечает агрессивно. Прежде чем выглянуть, Дима убедился: билеты реально у него, пришли на электронную почту.

Лишь тогда он открыл дверь. Батюшки! Охранник (бестолковый бугай, что вход в редакцию охраняет) по коридору женщину волочет. Та упирается, пытается пнуть, укусить. Зрителей никого – в предпраздничный день сотрудники на работе не задерживаются.

Женщина углядела его, узнала, воспрянула:

– Дмитрий! Спасите меня!

– В чем дело? – кинулся он к охраннику.

– Да охренела совсем! – пропыхтел тот. – К тебе рвалась, я не пустил. Так она под турникетом пролезла. Сейчас ее в полицию сдам!

– Чего мне-то не позвонил? – нахмурился Дима.

– Так набирал сто раз! И я, и она!

Только сейчас Полуянов вспомнил: сам и выдернул служебный аппарат из розетки, чтоб не мешали работать над текстом. А главное, охотиться на билеты.

– Отпусти ее, – велел охраннику.

Некрасиво получилось. Женщина в возрасте, на вид не сумасшедшая. И глаза заплаканы.

– Приношу свои извинения, – произнес он виновато. На ретивого служителя цыкнул: – Сгинь!

– Мне ее паспортные данные нужны!

– Скажу тебе потом.

Провел посетительницу в кабинет. Быстренько закрыл сайт театра (билетами там уже и не пахло). Предложил:

– Чаю? Кофе?

– Ничего мне не надо, – всхлипнула женщина и сложила руки в умоляющем жесте, – я за шестьсот километров к вам приехала. Горе у меня. Помочь некому. Вы – последняя надежда.

* * *

Соседи ее сына с детства прикладывали: шизанутый. Вел себя мальчик, и правда, не как другие дети. Обычные-то озоровали, яблоки тырили по соседским дворам. А Паша лет с пяти всюду таскался с фотоаппаратом. Тогда у них еще старенькая «мыльница» была, и к любым праздникам сынок просил лишь одно: купить ему побольше фотопленки. Поначалу в кадр попадало стандартное: закаты, интерьеры, коты, собаки. Случайные прохожие, детишки из их поселка. Она сама. Но щелкать все подряд очень скоро перестал. Тратил по много кадров, чтоб передать одиночество израненного кленового листка на осеннем ветру. Или печаль в глазах у соседки – старухи, что пережила войну и сейчас тяжко болела.

Елену Юрьевну настораживало: почему сына тянет к грустному? Мальчик и сказки не любил – предпочитал страшилки о мертвецах или ведьмах. На детских праздниках никогда в общей толпе не веселился, забивался в уголок, сидел в одиночестве.

Она даже к психиатру в райцентр ребенка таскала, но врач (меланхоличный пожилой дядька) принял сторону Павла. Сказал назидательно:

– С головой у него все в порядке. А по поводу творческих предпочтений я так скажу: счастье – оно всегда одинаковое и глупое. Зато в горе – много неожиданных, ярких граней. Так что пусть фотографирует, что хочет, не подрезайте ребенку крылья.

Мальчик рос, продолжал увлекаться фотографией, и оптимизма в его работах не прибавлялось. То на кладбище с фотоаппаратом болтается, то на руинах соседского сгоревшего дома. Снимает в деталях покосившийся могильный крест или почернелую балку.

Елена Юрьевна пыталась сына переубеждать:

– Кому твоя тоска нужна? Фотограф людей радовать должен!

Но Паша только отмахивался:

– А я на свадьбах снимать не хочу.

Поступил в институт (самый простой – только чтобы в армию не забрали) и продолжал все свободное время тратить на поиски трагических ракурсов.

Мрачные его снимки, вопреки прогнозам мамы, имели определенный успех. В социальных сетях – изрядно подписчиков, цикл «После аварии» премию получил. И клиенты появились. Паша оборудовал в доме студию, и туда частенько являлись ярко накрашенные девицы. Для них он делал красивые студийные снимки. Но фотографировать за деньги ему не слишком нравилось. Куда более счастливым выглядел, когда приводил в дом моделей, несомненно, бесплатных – жутких бомжих. Одноногую цыганку. Бедно одетую толстуху, всю в пятнах витилиго.

Елена Юрьевна асоциальных гостей не выгоняла, но всегда была начеку: чтоб из студии ни ногой и ничего стырить не попробовали. Как сын из дома – обязательно в фотографической комнате тщательная уборка с хлоркой.

В начале лета Пашка привел в дом совсем девчонку. Тощая, как олененок, глаза голодные. Да еще беременная.

Елена Юрьевна с неприятными моделями сына старалась не общаться, но тут не удержалась. Когда столкнулись во дворе, спросила строго:

– Сколько лет тебе?

– Семнадцать! – пропищала та.

– А беременна от кого?

– Та не знаю, – отозвалась беспечно. – Я с двоими встречалась. Только оба сбежали все равно!

Звали юную гуляку, как ее саму – Леной. И в отличие от разовых гостей она в их дом зачастила. Пашка (мать подглядывала) в каком только виде ее не снимал! В алом покрывале. С руками связанными. Или вовсе голую.

– Ты, что ли, влюблен? – пытала мать.

Сын усмехался:

– С ума сошла? Ленка просто очень фотогенична.

Елена Юрьевна стала по своим каналам справки наводить и выяснила: девчонка из соседнего поселка, Грушевки. Семья неблагополучная: отец в тюрьме, мать пьет. Но больше всего беспокоило: обычно-то модели единственный раз в их доме появлялись, а потом исчезали навсегда. А Ленка чуть ни каждый день захаживала. Да еще, нахалка эдакая, пыталась в их жизни участвовать. То сорняки возьмется пропалывать, то Пашку уговорила вешалку в коридоре переставить.

– Не от тебя ли она беременная? – спросила однажды Елена Юрьевна.

Сын поперхнулся:

– Матушка! Не путайте, пожалуйста, сексуальную привлекательность и творческий интерес.

Елена Юрьевна, и правда, сколько ни присматривалась, никогда не замечала, чтоб ворковал с юной гостьей или хотя бы обнял. На ночь девица в их доме тоже не оставалась. Приезжала всегда днем (когда лучше свет). И домой (даже если заканчивали съемки в сумерках) Паша сроду ее не провожал – Ленка топала в свою Грушевку одна через лесок в любую погоду.

Однажды (мать подслушала) юница взялась ее сыночка жизни учить. Слова говорила, в принципе, правильные. С его талантом, мол, огромную деньгу можно зашибать, а он, дурак, на глупости время тратит. Если она сама подобные разговоры заводила, Пашка сходу обрывал. Но Ленке взялся объяснять, да как по-глупому! Миссионер он, вот как. Ты, мол, своей красоты не видишь, а я ее всем показать пытаюсь.

Ясное дело, девица в его словах совсем другое услышала, и Пашу с удвоенной энергией обхаживать начала. Юбки еще короче, взгляды все более соблазнительные. Пирожков самолепных кривобоких притащила (Елена Юрьевна их собаке отдала).

– Не покупайся! – убеждала она сына.

Пашка заверял:

– Не боись. Я просто ее наблюдаю. Как забавную зверушку.

Соседи, впрочем, другое видели. Маркеловна из дома напротив даже предрекла:

– Смотри: будешь дите чужое, нагулянное растить.

Но до счастливой (да и вообще никакой) семейной жизни дело не дошло.

Солнечным осенним вечером двадцать третьего сентября Ленка тщетно попыталась набиться на ужин, однако Паша отправил ее домой.

А утром в леске, чуть в стороне от дороги на Грушевку, нашли ее истерзанное тело. Двадцать пять ножевых.

В убийстве обвинили Пашку.

* * *

Подумать только: мать того самого Климентьева!

Дима о деле фотографа из поселка Боровое Брянской области знал.

Было оно на слуху благодаря бывшей его практикантке, Ксюше Кременской из газеты «XXL». Прочие средства массовой информации про убийство скромно в криминальной хронике упомянули, а Ксюша подняла дикий хайп. И на всю страну объявила Павла маньяком.

Недальновидные коллеги, а за ними и блогеры громкую версию с удовольствием поддержали. Хотя маньяк – это всегда серия, а убийство случилось одно.

Но Ксюша под свои обвинения постаралась – как могла – подвести научную базу.

Съездила в поселок Боровое, где жил Климентьев. Покрутилась вокруг дома, поболтала с соседями и громыхнула в своей газетенке версией: предположительно (любимое ее словечко, ибо убедительных доказательств девушка представить никогда не могла) жертв Павла было больше.

Поселок маленький – любой, кто из рамок выбивается, здесь словно для быка красная тряпка. Местные горячо осуждали страсть Павла приглашать для съемок асоциальных личностей. Видно, и пустил кто-то слух, будто он своих моделей после фотосессии убивает. Кто, мол, станет искать цыганку или бомжа? А у Климентьевых свой дом, огород, тела можно там закопать.

Ксюша версию с удовольствием растиражировала.

Статья ее собрала массу комментариев. Никаких новых обвинений Павлу, впрочем, не предъявили. Действительно, глупость: трупы на собственном участке прятать.

Горе-журналистка выждала: не подадут ли Климентьев или его родственники в суд за клевету? А когда иска не последовало и хайп слегка утих, разразилась новой теорией: Павел, оказывается, не просто бомжей убивал, а исключительно беременных, не устроенных в жизни женщин. Причем охотился за ними по всей стране. Так что следствию обязательно надо проверить его причастность к подобным преступлениям.

И снова – тысячи просмотров, лайки и гневное, горячее обсуждение. А Пашина семья опять промолчала.

«Не до того нам было», – сказала Диме несчастная мать.

Полуянов с нынешними своими практикантами дело Климентьева разбирал. Историю криминалистики рассказывал. Маньяков в мире действительно немало, но среди множества серийных убийц по всей планете не имелось ни одного, кто в жертвы выбирал исключительно беременных.

Дама в положении редко бывает предметом вожделения. Да и будущая мать обычно неприкосновенна – даже для человека с извращенной психикой.

Да, беременных иногда убивают, но – в запале, из ревности. Или (если совсем отморозки) из корыстных побуждений.

По версии следствия, Климентьев тоже убил в запале ссоры. В его собственноручно написанном признании значилось: «Елена стала кричать, что напишет заявление. Обвинит меня в том, что я ее бил, принуждал к сожительству. Говорила, что я ничтожество, она меня ненавидит. На меня накатила ярость, я ударил ее один раз, а потом ничего не помню. Когда пришел в себя, понял, что она мертва. Испугался и решил спрятать тело».

Мать осужденного утверждала: признание сын написал под жестким давлением.

– В полиции его били, спать не давали. Но Пашенька держался. А потом ему пригрозили: что меня убьют, дом сожгут, если признание не подпишет. Тогда он и сдался…

– Какие-то еще доказательства у следствия имелись?

– Волокна ее одежды на его джинсах. Но это ерунда, Ленка ведь у нас дома бывала, они общались. А самое главное: в лесу его видели. Примерно в то время, когда девушку убили.

– Он там действительно был?

– Да, – тяжко вздохнула мать. И убежденно добавила: – Подставили Пашеньку! Подло подставили!

* * *

Ленку Павел никогда не провожал – много чести. Тем вечером вообще еле дождался, пока уйдет. Права мать: слишком много ее стало. Да и он зря нарушил принцип, что модель нужно снимать единственный раз. Но Ленка, зараза, фактурная оказалась, фотогеничная. Все его замыслы принимала с восторгом, гонорара, как иные ушлые бомжи, не требовала. На смешные ее попытки пококетничать, к себе привязать внимания не обращал. Где она и где он? Не рассчитывает ведь всерьез, что свою жизнь с ней свяжет?

Тем вечером Ленка в очередной раз попыталась навязать им за ужином свое общество, но приглашения не дождалась и ушла, как обычно, примерно в семь пятнадцать. А без двадцати восемь, когда покончили с едой и мать отправилась на кухню заваривать чай, от нее сообщение:

«Паша, мне плохо! Голова очень кружится! Идти вообще не могу!»

Он про себя чертыхнулся – с какой стати должен решать чужие проблемы?

Но уже начало смеркаться. От Борового до Грушевки через лес – четыре километра. И обратиться Ленке больше не к кому. Подружек не имела, мамаше тоже не до нее.

Набрал номер – не отвечает. Вот дура-то!

Отпечатал:

«Ты где?»

«На поляне! У трех дубов!» – прилетело сообщение.

«Чего трубку не берешь?»

«Звонки срываются».

Место знал – примерно на полпути. Лес там как раз расступался, и мобильная связь ловила, но плохо.

«Вызывай «Скорую».

«Не поедут они!»

Это да. На весь район три машины, да и чтоб по лесу проехать, внедорожник нужен.

А Ленка нагнетает:

«Мне прямо совсем плохо, все качается и в груди давит. Пожалуйста! Помоги!»

Ну, нельзя совсем сволочью быть. Чая ждать не стал, сорвался. Матери ничего не сказал – она и без того Ленку терпеть не может. До поляны быстрым шагом добрался за двадцать минут. По пути встретил соседку, Маркеловну. Та со стороны Грушевки топала. Поздоровались. Он еще спросил:

– Вы Ленку у трех дубов не видели?

Старуха округлила глаза:

– Нет! А че вы там-то встречаетесь?

Объяснять ничего не стал.

Ленки на поляне действительно не оказалось. Достал телефон, позвонил – абонент не в сети. Не дождалась его? Отправилась домой? Но тогда б Маркеловна доложила, что по пути ее встретила.

О страшном даже не помыслил. Наоборот: злость накатила. Издевается, что ли, девица? Вызвала в лес, а потом сбежала? Может, дойти до Грушевки и высказать все, что думает? Но осознал: даже не знает, где она там живет. А выяснять, прохожих расспрашивать – много чести.

Развернулся, пошел домой. Ленкин номер, впрочем, несколько раз за вечер набирал – аппарат оставался выключен. Будь действительно любимая женщина, стал бы волноваться, искать, в больницу звонить. Но Ленка для него всего лишь хорошая фотомодель. Поэтому выкинул из головы и спокойно лег спать.

А уже утром за ним пришли.

* * *

Ленкин плохонький телефончик нашли при ней и, конечно, сразу обратили внимание на переписку с Павлом. А также на его неотвеченные вызовы – последний он сделал в районе десяти вечера.

У фотографа потребовали объяснений. Он рассказал, как было. Оперативники, следователь напирали:

– И вы не забеспокоились? Не попытались узнать, что с ней случилось? Не попробовали ее найти?

Парень отбивался:

– Да с какой стати? Она мне не девушка, никто. Помочь попросила – я пошел. А когда ее на поляне не оказалось – разозлился только. Решил: разыгрывает.

– Молодая женщина попросила у вас помощи. На закате в глухом лесу. Вы ее не нашли – и спокойно отправились спать?

– Я думал, дурака валяет!

Время смерти с точностью до минуты установить невозможно, но, по заключению экспертов, убили Елену, вероятней всего, в промежутке с 19.40 до 20.20.

Место, где конкретно она погибла, обнаружить не смогли.

Труп, слегка присыпанный еловыми ветками, нашли в неглубоком овражке – примерно на полпути в Грушевку, в двухстах метрах от поляны.

Адвокат полагал: Елена действительно звала Павла на помощь. Но пока он шел, встретила на поляне кого-то. Доверилась ему. И отправилась с ним – навстречу гибели.

Сам Климентьев считал по-другому. И даже пытался следователя убедить: Ленка – девчонка еле грамотная, девять классов с трудом окончила. А в сообщениях – ни единой ошибки. Да и вообще не ее стиль – эсэмэски строчить. Может, тот, кто убил, сообщения с ее телефона и отправлял? Уже после ее смерти?

Но следователь был уверен: никакого загадочного человека не существовало вовсе. Подсудимый сам писал сообщения с телефона Елены, чтобы отвести от себя подозрения.

Да и Маркеловна клялась: посторонних она на своем пути из Грушевки не встретила. Опрошенные жители обоих поселков тоже не приметили никого подозрительного.

А Павел и собственноручное на предварительном следствии подписал, и мотивы у него имелись, и возможность.

Дело передали в суд.

Но Елена Юрьевна продолжала считать: сын не убивал.

* * *

Дима крепко задумался.

Ксюшина версия, будто Павел по всей стране за беременными охотился – полная чушь, конечно.

Но убил ли он Елену?

Судебных ошибок объективно в стране меньше, чем во времена, когда Чикатило орудовал и первого подходящего могли за его творения в тюрьму отправить и даже расстрелять.

Но и сейчас случается: улики серьезные, собственноручное признание подписано, а в тюрьме – невиновный.

Дима сразу вспомнил похожий случай из личного опыта. Давно дело было – семь лет назад. Журналист верил: осудили несправедливо. Много времени убил, в командировки мотался, свидетелей опрашивал, целую папку материалов собрал. Человек, впрочем, так и остался отбывать свой срок.

А в деле Климентьева доказательная база выглядела еще более крепкой, почти непробиваемой.

Но эта грустная женщина настолько не походила на мать убийцы!

Да и по тому, что рассказала, не очень годился фотограф с причудами на роль жестокого истязателя.

Может, взяться? И человеку попробовать помочь, и отвлечься наконец от лосей, щенков, котят и манула Тимофея из московского зоопарка?

Плюс повод будет продолжить разговор с практикантами на примере уже знакомого им дела.

Поэтому Дима осторожно сказал:

– Обещать ничего не могу. Но разобраться попробую.

– Я заплачу! Любые деньги!

– Прекратите, пожалуйста. Вам есть где в Москве остановиться?

– Да… Сестра в Ногинске.

– Ну, езжайте с богом. Документы все оставляйте, ваш номер телефона. С наступающим Новым годом! Пусть он принесет справедливость и счастье.

Елена Юрьевна снова заплакала. Дима хлопотал, подавал воду, гладил успокаивающе по плечу. И виновато думал: «Мы-то с Надькой завтра в Главный театр на «Щелкунчика» идем. А ее сын будет в тюрьме Новый год встречать».

Хотя, может, и за дело. Матери всегда в невиновность детей верят до последнего. А сами подследственные охотно им головы дурят и на жалость бьют, чтоб передачки почаще-побольше.

* * *

Что в Надюшке хорошо: даже если дулась, хозяйственными обязанностями не манкировала. Вот и сегодня (хотя сама тоже после работы) уставшего после трудов праведных Диму ждали и салат, и любимые отбивные. Подружка, румяная от готовки, в коротком халатике тоже выглядела весьма соблазнительно, а когда представлял, как билетам обрадуется, аппетит совсем небывало разыгрывался.

Новость выкладывать не спешил. Смиренно выслушал Надькины стенания, что Новый год завтра, икра в магазинах страшно дорогая, и вообще настроения никакого. Попенял:

– Ворчливой каргой становишься!

– А, надоело все, – отмахнулась она. – Завтра даже курантов не буду ждать, сразу спать лягу.

– И на «Щелкунчика» не пойдешь? – спросил вкрадчиво.

– Ты, что ли, купил?

– Ага. На «Авито». По сто пятьдесят тысяч билет.

– Издеваешься?

– Нет. Все ради тебя, любимая.

– Дима, ты обалдел! Триста тысяч?! В Таиланд можно было слетать!

– Да ну, банально. Новый год под пальмой. То ли дело – Главный театр! «Щелкунчик»!

Подхватил Надюшку, закружил. Подруга, конечно, тяжеловата – только пару кругов осилил. Шепнул:

– На сайте я билеты поймал. По госцене. Самый блатной седьмой ряд.

– Ди-има!

– Как дурак. По приказу твоему больше месяца охотился. Настоящий квест – успел схватить места за доли секунды, иначе бы улетели.

– Ди-има!

Глаза, как и ждал, засверкали.

Благодарный поцелуй – и затащить подругу в кровать.

Но Надюшка неожиданно отстранилась, схватилась за голову.

– Ди-има! Но зачем было брать партер?!

– Уж что было! Но ты не волнуйся. В сравнении с ценами спекулянтов – очень получилось бюджетно.

– Я не хочу туда!

– Почему?!

– В партере один бомонд! Все расфуфыренные будут! А мне совсем нечего надеть!!! Лучше б где-нибудь на ярусе взял!

Ох уж эти женщины. Никогда им не угодишь.

* * *

Забеременеть, когда старшему ребенку только восемь месяцев, надо очень постараться. Но Полина смогла. Хотя врач предупреждала, что надо предохраняться, свекровь заверила:

– Чушь. Пока дела не вернулись, новых детей не будет.

Муж и рад – он средства защиты терпеть не мог, обзывал «противогазами».

Вот и получили.

Полина хотела избавиться, а свекровь, зараза, начала причитать:

– Нельзя, раз бог дал!

Супруг подхватил:

– Да ладно, Поль, ничего. Прокормим.

Легко говорить – беременным-то ходить не ему. Да и кормил семью, прямо скажем, довольно скудно.

Но против воли родни Полина идти не осмелилась. Хотя реально непонятно: как она дальше станет справляться? Сейчас тяжело – один ревет, второй в животе пинается. А когда на два голоса начнут завывать?

Молоко, с тех пор как второй младенец обозначился, на вкус стало мерзкое – Полина сама попробовала, убедилась. Маленькому тоже не нравится – плачет, плюется. Но свекруха упрямая смеси покупать не разрешала – ребенку, мол, натуральная пища нужна. А как пить-то его, если горькое?

Однако на открытый бунт Полина не решалась. Грудное украдкой сцеживала, питание на молочной кухне получала бесплатно. В ее комнату свекруха вечно без стука врывалась, так что хитрить приходилось на улице. Шла вроде как гулять, уходила с коляской подальше в парк. Готовую смесь ей сердобольная сотрудница выдавала подогретой.

Поля где-нибудь в укромном месте находила скамеечку. Давала малышу бутылочку, а сама украдкой (будто что противозаконное творила!) доставала молокоотсос. Холодно, неудобно, но все равно лучше, чем с мужниной матушкой собачиться.

А так всем хорошо. Свекровь еще и хвалила:

– Молодец, что много гуляешь с маленьким. Он спит потом хорошо.

Еще б не дрыхнуть – не горечь, а вкусненького попил!

Бутылку, в которую свое сцеживала, Полина обычно сразу опорожняла. Но, когда в канун Нового года гуляла, задумалась (в голове вертелись бесконечные варианты салатов), забыла, машинально бросила в коляску. И вспомнила про «улику», только когда из парка выходила. Достала, начала поспешно выливать молоко – а тут вдруг дядечка подваливает. Солидный такой, седой, в пальто благородном клетчатом. Говорит строго:

– Ты что, дочка, творишь?

– Ваше какое дело? – возмутилась Полина.

А тот еще суровее:

– Ты что это выкинула? Неужели грудное молоко?

– Чего вы пристали ко мне?!

– Бесхозяйственно!

– Вас не касается. Отстаньте.

Дед сразу сбавил тон, смотрит жалобно:

– Так я по всей Москве ищу, достать не могу!

Полина развеселилась:

– Зачем вам?!

– Катаракта у меня. Только оно и помогает!

Молодая мать хмыкнула:

– Чушь несете. Катаракту оперировать надо.

– Нельзя мне под нож. Сердце! А капель от этой хвори нет. Но добрые люди подсказали: молоко грудное поможет. Продай, будь человеком! Все равно выбрасываешь, а мне зрение спасет.

Полина задумалась. Дед мутный, конечно, но ей, что ли, жалко? Все равно выливает. Спросила осторожно:

– А сколько платить готовы?

– Десять тысяч.

– За бутылочку?!

Неплохие деньги – особенно, когда Новый год на носу. Купила б подарок себе лично, а то муж со свекровью вечно ей презентовали сковородки и прочие полезные в хозяйстве, но скучнейшие предметы.

А дед смотрит значительно:

– Десять тысяч за сеанс.

– Какой-такой сеанс? – опешила она.

– Ну, если в бутылке, продукт ценные свойства теряет. Молоко в глаз должно напрямую поступать. Из груди. Только тогда эффект.

Она пошла красными пятнами.

Вот извращенец проклятый!

А дед продолжает сладким голосом:

– Я тебе худого не сделаю. Можешь мужа с собой взять, чтоб охранял.

Полина даже дар речи потеряла на мгновение. А когда снова смогла говорить, заорала:

– Да пошел ты!

Схватила коляску, заторопилась прочь.

Дед не отстал – рядом плетется, причитает:

– Ну, пожалуйста! Спаси! Я… я тебе по пятнадцать тысяч буду платить!

По счастью, впереди подростки идут, галдят. Полина крикнула во весь голос:

– Парни! Сигаретка есть?

Молодняк притормозил, заржал:

– А тебе не вредно, мамашка?

Но полезли, сердобольные, за куревом. Поля вместе с коляской затесалась в их толпу и даже, чтоб из роли не выходить, сделала пару затяжек омерзительным никотином.

Извращенец больше ее не преследовал, но Полине весь вечер даже дома было противно и страшно. И мидии в маринаде (свое фирменное новогоднее блюдо) она на нервной почве жестоко пересолила.

* * *

Тридцать первого декабря Юра Стокусов крепко принял на грудь. Новый год на подходе, а старый-то проводить надо как следует, чтоб не обиделся!

Машка притворялась, будто водки не хочет, но злющими глазюками так и зыркала. Завидовала – оно и понятно. Выпить всякому хочется, да и надоело ей давно с пузом таскаться. Но на то оно и бабье дело: детей вынашивать, мужика обхаживать. Тем более семью он обеспечивает, вчера получку принес и даже тринадцатую зарплату.

Машке, правда, все мало. Москвичка она у него, с фанаберией. На шубу норковую копит, квартиру трехкомнатную в ипотеку мечтает взять: тесно ей в «двушке» втроем, с отцом его парализованным. На все ради денег готова, непорядочная.

Юра только за стол присел – сразу грузить начала. Кран на кухне течет, хлеба в доме ни крошки.

– Так сходила б сама за хлебом! – упрекнул.

– Скользко! – заверещала. – Хочешь, чтоб я маленького потеряла?

– А ночами гулять нормально?

– Когда сухо, можно. А сегодня опасно – гололед!

– Ну, курьера тогда вызывай.

– Тебе, что ли, сложно? Все равно мимо магазина шел!

Как по нему, насчет хлеба в семье должна женщина думать. Даже если беременная. И если гололед. Но спорить не стал. Молча жахнул первую. Горло ожгло, хрустящий огурчик хрустнул, истек соком.

– Не чавкай! – снова придралась Машка.

– Закусь тогда порежь. Если хочешь, чтоб все культурно было, – сказал он миролюбиво.

– Надо дела сначала сделать по хозяйству, а потом водку жрать!

Больше пререкаться не стал. Сгреб бутыль, стакан, банку с огурцами. Ушел с кухни в залу. Когда, наконец, закончится беременность Машкина, придирки ее бесконечные. Потом, правда, недосыпания начнутся, колики у младенца… Вот почему так нескладно! Еще год назад даже мечтать не мог: свобода, и женщина своя, и деньги какие-никакие. А случилось – и все равно не радостно.

Машка осталась на кухне, гремела остервенело посудой. Никакого ужина не захочется.

Хозяйничать подруга не умела, вечно у нее то масло брызнет, то картошка прижарится настолько, что сковородку выбрасывать. Вот и сейчас: что-то грохнуло, Машка визгливо ругнулась. Отставил со вздохом рюмку, выглянул. На полу – дуршлаг и брызги, подруга в слезах. Мыслимое ли дело – воду с пельменей без приключений слить не может! Да и вообще разве дело: к новогоднему столу покупные пельмени варить?

Молча подошел, поднял утварь, пол вытер. Но ей опять не так. Верещит:

– Тебе лишь бы пол чистый! А что у меня на душе – плевать!

Покорно спросил:

– Что твоей душеньке угодно? Говори.

– Кра-аба хочу. И та-апочки пушистые на Новый год.

Хоть тут угадал.

Достал с верхней полки шкафа коробку, протянул:

– Вот, держи. Дед Мороз уже приходил.

Обожала его Машка всякие волосатые помпончики, кофточки, шапки – чтоб на них обязательно шерсть дыбом стояла.

Скинула крышку, схватила обувку, повеселела:

– Ой, какие миленькие!

– А то, – сказал гордо. – Специально самые волосатые выбирал.

Но начала босой ногой в тапочку тыкать – сразу понурилась:

– Не лезет. Малы. Ты какой размер брал?

– Тридцать восьмой.

– Так у меня сейчас тридцать девятый! Потому что отеки! Я ведь тебе говорила!

Вспомнил смутно: действительно что-то чирикала.

Сказал примирительно:

– Ну, потом, значит, поносишь. Когда отеки пройдут.

– Так я сей-ча-ас хочу!

Тапочку отшвырнула, снова в слезы, лицо злое:

– А краб где?

– Машенька! Краб натуральный – целая тыща за банку. Я сейчас схожу в магазин, крабовых палочек тебе куплю. Самых лучших!

– Нет! Это суррогат! Мне настоящий нужен! Вот вечно ты: даже подарка нормального сделать не можешь!

Честное-благородное, лучше б в пивную пошел. Или где-нибудь на вокзале сообразить на троих со случайными мужиками!

– Машка, Новый год скоро. Можешь хоть праздник не портить?

– Да не нужен мне праздник! – выкрикнула. – И ты не нужен!

Бегом в коридор, рвет дрожащими руками с вешалки шапку, куртку. Надо бы остановить: поздно, действительно скользко, Новый год через несколько часов. Но ведь и он человек. В праздничную ночь добра хочется, уюта. А если не лелеют, не холят, хотя бы не трогайте. Дайте просто посидеть в тишине и спокойно прикончить бутылку.

Потом тысячу раз себя корил. Но кто подумать мог, что в благополучной, прошитой видеокамерами Москве случится такое? И Машку свою вздорную, но любимую и привычную он больше никогда не увидит?

* * *

На новогодний «Щелкунчик» в Главном театре собирается весь бомонд. Это Ксюша знала прекрасно и заранее начала капать главному редактору на мозг, что редакция должна оплатить ей билет.

– Да не вопрос, Кременская. Покупай, чек принеси. Потом бухгалтерия компенсирует.

Ксюша честно отправилась в кассу двадцать второго октября – в день начала продаж. И оказалась у разбитого корыта. Нужно было, видишь ли, накануне с вечера очередь занимать, утром какие-то браслеты получать, вход только по ним, иначе и внутрь не пускают. Попробовала с охранниками договориться – послали. А спекулянты просили втрое больше официальной цены, хотя на дворе только октябрь. И уговаривали: «Бери, в декабре гораздо дороже будет».

Кинула тогда клич по знакомым, на сайтах театральных вывесила объявления – но звонили ей только перекупщики. Или мошенники – предлагали «гостевое приглашение», а по факту – просто красиво распечатанную фальшивку.

Но попасть на «Щелкунчика» все равно надо. Хотя бы для того, чтоб в социальные сети выложить собственную фотографию на фоне раззолоченного партера. Так что пришлось покупать неудобное место в последнем ряду четвертого яруса. Тоже с переплатой, но всего несколько тысяч получилось, а не двести штук, как за бенуар просили.

Не видно, правда, ни черта. Впрочем, Ксюша на сцену и не смотрела. Разглядывала через бинокль понтовый партер, заносила в телефонную записную книжку громкие фамилии. Завидовала: дамы в вечерних платьях, на каблуках, при мужчинах эффектных. А она, как дура, ютится в каком-то курятнике.

Вот откуда, терзала себя, у тусовщицы, ее тезки, Ксюши, полмиллиона на ложу бенуара отдельную? Директорша музея сидит в партере за какие такие заслуги?

А когда увидела Полуянова и его ненавистную спутницу – вообще закипела от ярости. Седьмой ряд, черт возьми! Только официальная цена – двадцать тысяч за штуку, если у спекулянтов – вообще запредельно! И этот хмырь еще смел ее когда-то учить, что журналист должен быть честным? Ладно, зарплата у него в «Молодежных вестях» немаленькая. Но не будет ведь утверждать, что минимум ее треть спустил, чтоб свою глупую, толстую курицу порадовать?!

Подкрутила бинокль на максимальное увеличение, начала разглядывать Митрофанову. Корова сельская, одно слово! Юбочка по колено, на кофте брошечка. Волосы в пучок собрала, ну, просто отстой! А Дима, вместо того чтоб выбрать ее – юную, эффектную, стройную, – этой деревенщине руку на коленку положил. Что-то на ухо шепчет, а Надежда его еще смеет по руке программкой хлопать, мол, мешаешь.

«Вот был бы с собой яд – подойти в буфете и подсыпать!»

Ксюша совсем расстроилась. Да и сладкая парочка на сцене – глупо счастливая девочка Маша и стройный, эффектный принц – раздражали ужасно. Так, что покинула свое неудобное место посреди действия, отправилась в буфет – благо рядом, на том этаже, где и четвертый ярус.

Драконовские цены на шампанское в Главном театре она знала, поэтому пронесла с собой. Давно проверено: в дамских сумочках на входе особо не копаются, литр коньяка не протащишь, а маленькую бутылочку – запросто. Так что подошла с деловым видом к стойке, купила (за двести рублей!) воды, к ней потребовала бокал и тарелку. Перелила контрабандное шампанское, выложила конфеты (приобрела в супермаркете, чтоб не дать буфетчикам возможность на ней прибыль в тысячу процентов сделать).

Устроилась в самом удобном кресле – чтоб видеть всех, кто входит. Выпила, закусила «грильяжем». Сделала томное селфи с бокалом. Настроила фотокамеру на телефоне: светских дам щелкать.

Народ в буфет потянулся еще до того, как аплодисменты отгремели. Первыми, конечно, старушенции с «социальных» мест, но эти ничего не покупали, только ценам ужасались. Дальше и бомонд стал появляться. Ксюша поймала в кадр министра (почему-то в новогодний вечер с секретаршей). Щелкнула известную гимнастку с молодым, эффектным спутником (официальный возлюбленный, когда увидит фотку в газете, точно разозлится). А потом снова узрела Полуянова с ненавистной Митрофановой. Шикует, подлец, – целую бутылку шампанского оплатил. А курица его щебечет: «Димочка, ну, зачем так много, по бокалу бы хватило!»

Уселись за соседний столик, Ксюшу не заметили. Она сначала собиралась по буфету пройтись, еще кого из селебрити половить, но решила остаться – подслушать, о чем болтают. Когда общались в «Молодежных вестях», всегда старалась, чтобы каждый разговор с Димой превращался в искрометный обмен остроумными шутками, колкостями, интересными фактами. Но сейчас просто уши вяли! Митрофанова ему про новой рецепт оливье заливает, с креветками и красной икрой! Тот слушает, кивает – просто подкаблучник, а не журналист топовый. Еле вклинился в монолог своей клуши, бокал поднял:

– Ну, Надюшка! С наступающим!

Отпила манерно глоточек, порозовела:

– Спасибо тебе, Димочка, за шикарный подарок!

– Ты про балет? – улыбается. – Это только прелюдия. Дома продолжение будет.

– У меня тебе, – смутилась, – тоже два подарка. Один дома. А другой… прости, смешно, наверно, но просто не могу удержаться…

Ксюша обратилась в слух. Митрофанова в сумочку полезла. И достает – журналистка глазам своим не поверила – пластиковую палочку. Тест на беременность! Блин, сериал мексиканский!

Дима смотрит – баран-бараном. Спрашивает:

– Это что?

– Ээ… ну… ты скоро папой будешь.

Побледнел.

«Может, пошлет?» – в надежде замерла Ксюша.

Полуянов секунд десять молчал.

«Ну, заори: «Не от меня!» Или хотя бы: «Что ты наделала!» – умоляла небеса журналистка.

Но он отставил бокал и нежно притянул толстуху к себе:

– Надюха! Ну, ты даешь! Пресловутые две полоски?

– Д-да.

– А ты не ошиблась?

– Наверно, нет. Это четвертый по счету. Ты не сердишься?

– Ох, Надька! Страшно, конечно. Но я очень, очень рад!

И Ксюша почувствовала себя самым несчастным человеком на этой планете. Ну почему одним все, а другим ничего?

* * *

В девять вечера Юра чувствовал себя совсем пьяным, но к одиннадцати слегка протрезвел и, конечно, забеспокоился: где Машка шляется?

Заглянул в комнату к отцу, спросил:

– Тебе Мария не сказала, куда пошла?

Батя насупился:

– Нет. Но ты, Юра, ее зря отпустил. Нельзя, праздник все-таки, да и беременная она.

– Да хоть какая! Сколько можно терпеть капризы!

Захлопнул в раздражении дверь.

Выносить сор из избы, звонить будущей теще не стал. Да и вряд ли подруга поедет к матери – с ней она на ножах. Как, впрочем, и со всем светом.

Приятельниц, у кого можно в новогоднюю ночь скрыться, в Машкином окружении тоже не имелось – со всеми, когда забеременела, рассорилась.

Но куда могла отправиться? Магазины позакрывались, неужели по улицам бродит одна?

Спустит, конечно, на него всех собак, но Машкин номер он набрал. «Абонент недоступен», – холодно откликнулся телефон.

Стал проверять по трекеру, но светящейся точки не появилось. Вообще выключила аппарат, зараза.

Очень в ее духе: себе испортить новогоднюю ночь, а заодно и его проучить.

Все равно надо идти искать.

Чертыхнулся, оделся, вышел в зябкий, влажный, совсем не зимний вечер. На улице почти никого – народ с петардами на воздух сразу после курантов ломанется.

В прошлые их ссоры, когда Машка из дома убегала, он ее в ближайшем магазинчике находил. Продавщица там до чужих страстей любопытная – ей подруга и заливала часами про мужа-тирана.

Но сейчас торговая точка закрыта, на двери объявление: «Тридцать первого декабря до 21.00!!!»

Подруга как раз незадолго до этого времени убежала. Может, торговка и приютила ее? Сидят вместе в тепле, гадости про него говорят.

Машка (среди миллиона прочих упреков) всегда говорила, что «ему вообще пофиг на ее жизнь».

Ошибалась.

Юра, хоть виду не показывал, про подругу многое подмечал. И с продавщицей ближнего магазинчика однажды беседовал. Та жадно пыталась выведать про их ссоры-раздоры, и он на Машку с удовольствием пожаловался. А между делом узнал – торговка приезжая, работает вахтой. Комнату снимает – «да вот здесь, в вашем доме, на первом этаже».

Туда и отправился. Радуйтесь, кобры. Мужик с извинениями пришел.

Дверь открыла сама тетка-сплетница. Уже навеселе. Вылупила глаза:

– Юра! Ты чего хотел?

– Машки у тебя нет?

Удивилась – вроде бы натурально:

– Она не дома разве?

– Да опять капризничает. К тебе не заходила?

– Прибежала! Около девяти. Вся в слезах. Разве так можно с беременной?!

Глядит укоризненно. Оправдываться не стал, потребовал ответа:

– А куда потом пошла?

– Так не знаю. Я б к себе позвала, но у меня – закраснелась, улыбнулась лукаво – гость сегодня.

На коврике грязью стекают кроссовки, на вешалке тюбетейка, в комнате музыка. Не до Машки сердобольной продавщице.

– Ладно, – хмуро сказал, – если появится, сообщи. Где живем, знаешь.

Снова вышел на улицу. Затревожился совсем всерьез. Может, под машину попала? Или плохо стало – в больницу увезли?

Во двор Митрич высунулся, первый на весь дом алкоголик. Увидел Юрия, сразу к нему:

– Догнаться нет?

– Не до выпивки. Машку ищу. Не видел?

– Так она сказала, что уходит от тебя на хрен! – доложил злорадно.

– Куда?

– Не сказала.

– А пошла куда?

– Да я не смотрел. В сторону парка, вроде.

Вот что за идиотка? Вместо того чтоб праздновать, плачет где-нибудь на скамейке. Да из-за чего? Тапочки не того размера подарил?!

Так и встретил Новый год один, под вой ветра, в беготне от аллее к аллее и собственный тревожный крик:

– Ма-ашка!

В час ночи отчаялся. Вернулся домой. Стал больницы обзванивать. В четыре утра пришел в полицию. Пробился сквозь толпу поддатых потерпевших, долго уговаривал уставшего дежурного принять заявление или хотя бы меры.

Но капитан отмахнулся:

– Мы только по несовершеннолетним заявления берем. У подружки какой-нибудь твоя жена. Утром явится, не волнуйся.

Можно бы плюнуть. Вернуться домой – и накатить с горя. От души.

Но Юрий вызвал за сумасшедшие деньги такси. Съездил к будущей теще. Убедился, что Марии там нет. Выслушал причитания и укоры.

Растерянный, испуганный, голодный, вернулся домой. В отчаянии достал из тумбочки Машкину записную книжечку (бумажную). Начал по всем телефонам, что там были, названивать. Но номера совсем, видно, старые, и добрая половина абонентов вообще не понимала, о какой Маше речь. А другие – просто его посылали.

* * *

Первого января Дима проснулся от детского плача. В полудреме перепугался: «Мой, что ли, ребенок?»

Открыл глаза. Надюшка сладко посапывает, в квартире тишина. Ну, дела! Суток не прошло, как новость узнал, а кошмары начали сниться.

Вчера под шампанское, Чайковского, в окружении воспитанных, нарядных детишек из партера грядущее отцовство казалось веселым приключением. А сейчас призадумался. На следующий Новый год их младенцу будет, плюс-минус, несколько месяцев. И как они встретят праздник? Под капризы и вопли? А у него-то была мысль: предложить театралке-Надюшке съездить в Питер. Сравнить «Щелкунчиков» в Главном театре и в Мариинке. Красивый план теперь точно откладывается. Интересно, на сколько? Бабушек-дедушек у них нет, няньку на новогоднюю ночь не найти, а на балет детей только с шести лет пускают. Да и вообще: какие театры, поездки? Все деньги будут на ребенка уходить.

Подумал малодушно: «Может, не выносит?»

Сразу устыдился, виновато взглянул на Надюшку. Погладил по волосам. Она, не просыпаясь, схватила его руку, прижала к щеке. Беременность ей, наверно, будет к лицу. Но если сейчас начинает капризничать, что дальше будет? И располнеет еще больше. И главным для нее станет не он – а крикливый и требовательный младенец.

«Классические страхи молодого отца», – усмехнулся про себя.

Сделав усилие, Дима отогнал тревожные мысли и отправился на кухню варить кофе. Прежде они с Надюшкой, по традиции, начинали первый день нового года с бокала шампанского. Но теперь ей нельзя, в одно лицо неинтересно, а на языке наркологов вообще называется алкоголизмом.

Ничего. Отметим праздник икрой. Намазывать бутерброды поленился – откусывал хлеб, черпал рыбьи яйца из банки. Хорошо, что Надюха спит, а то б изворчалась. Обычно, когда завтракал один, просматривал новости в телефоне, сравнивал, как об одном и том же событии разные источники пишут. Но сегодня даже минимальной аналитики не хотелось, поэтому тихонько, чтобы не разбудить Митрофанову, включил телевизор.

Поют. Пляшут. «Огонек» двадцатилетней давности. В очередной раз «Ирония судьбы». Снова кино – древний «Морозко». Собрался выключить, да попал на новости.

Москвичи купили фейерверков и петард на многие миллионы рублей… по кольцевой линии метрополитена курсирует праздничный поезд… и даже хроника происшествий с новогодним отливом: пьяный Дед Мороз остановил на улице прохожего и потребовал рассказать стишок. А когда гражданин отказался – дал ему в глаз. Пострадавший госпитализирован с сотрясением мозга, «добрый волшебник» задержан.

«М-да, Новый год в России – сакральный праздник. К нему долго готовятся и еще дольше отходят. Может, все-таки шампанского?» – подумал Дима.

Только что благостно улыбавшийся ведущий стер улыбку с лица:

– Теперь, к сожалению, совсем не праздничная новость. Сегодня утром в Олонецком парке обнаружили тело молодой женщины. Ей нанесли больше двадцати ударов ножом. Погибшей было тридцать два года, она находилась на девятом месяце беременности. Почему оказалась в новогоднюю ночь в парке одна, неизвестно. По подозрению в убийстве, насколько нам известно, пока никто не задержан.

Мертвую женщину, к счастью, не показали – только мрачный, черный мешок и алые пятна крови на снегу.

Дима в предзнаменования и прочую мистику не верил.

Но вчера, когда поздравлял в театре Надю и выслушивал ее ахи, подумал: нехорошо, что как раз накануне ее сногсшибательной новости он убийство беременной взялся расследовать.

А сейчас – того хуже: опять смерть будущей матери. Совсем неподалеку от их дома. И снова в деле фигурирует нож.

Дима надеялся, что ведущий расскажет: была ли женщина замужем? Есть ли предположения, кто ее убил?

Но на экране снова запестрели праздничные, чепуховые новости, так что Полуянов в раздражении выключил телевизор. На душе совсем тревожно – хотя уверял себя изо всех сил, что никаких знаков судьбы нет и у них с Надюшкой, конечно, все будет хорошо.

А тут и подруга проснулась. Румяная, сонная, в коротком халатике вышла в кухню. Улыбнулась лукаво. Предложила:

– Давай, может, по глоточку шампанского? Чтобы не нарушать традицию?

– Тебе ведь нельзя!

– Ну… допустим, я пока ни о чем не знаю. Да и официального подтверждения нет.

А он вдруг поймал себя на мысли: вдруг бы беременности действительно не оказалось. Слишком хлопотно. И слишком волнительно.

* * *

Новый год Полину конкретно утомил. «Действующий» сынуля никак не хотел засыпать, тот, что пока в животе, активно пинался. Муж заранее объявил, что ждет, как минимум, четыре разных салата. Свекровь настояла: нужно обязательно испечь пироги. Вот и металась: от рыдающего малыша на кухню, потом в комнату – очередное подать-принести, и снова к плите. Только на десять минут и присела, когда президент поздравлял. В три часа ночи едва на ногах держалась, а на улице петарды взрывают, – сын проснулся, снова начал рыдать. В общем, не чаяла, когда до постели доберется.

А первого января – еще двенадцати не было! – свекровь в их с мужем комнату ворвалась. Всех разбудила – малыш тоже захныкал. Даже обычно безответный супруг возмутился:

– Мам! Обалдела совсем?

Но та на него ноль внимания, на Полину наскакивает:

– В Олонецкий парк больше гулять не ходи!

– Боже, ну дайте поспать хоть немного! – простонала молодая женщина.

Теперь сыночка своего за плечо трясет:

– Скажи ей! Чтоб даже не смела!

– Мам, я потом скажу! – Муж попробовал укрыться под подушкой.

Не удалось. Сдернула покров, провещала зловеще:

– Нет. Сейчас ей мозги вправь!

– Да что случилось-то?

– Женщину там убили сегодня! Беременную!

С Полины сон мигом слетел. Сразу перед глазами вчерашний старик – от которого еле удрала.

Никому дома про жуткую встречу она не рассказывала. Но теперь-то что делать?!

* * *

К полудню первого января Николь даже не прикорнула. Какой может быть сон? В заведении полная загрузка, самцы Новый год отмечают. Девочки почти все выдохлись, отправились отдыхать. Но клиенты, заплатившие за праздничную ночь по двойному тарифу, расходиться не спешили. Лакали бесплатное шампанское, неутомимо щипали за мягкие места измотанных официанток.

«На будущий год ограничение по времени поставлю, – сердито думала Николь. – С десяти вечера до шести, скажем, утра. И пусть дальше домой, под бок к женушкам».

В органайзерах клиентов визит в бордель обычно проходит под кодовым названием «бизнес-ужин». Как, интересно, оправдываются, когда на новогоднюю ночь из дома уходят? Но – судя по количеству мужчин с обручальными кольцами – женщины в байки верят.

Николь, пусть едва держалась на ногах, вечеринкой осталась довольна. Отличная оказалась идея: отойти от привычного регламента в комнатах тет-а-тет.

Авторское ноу-хау. Аукцион Снегурочек под обильную выпивку и хилую, чтоб быстрее захмелели, закуску. Девочкам тоже интересно – у них оплата сдельная. Продавались, быстренько исполняли долг, мылись, красились и снова мчались на «ярмарку».

Но сейчас на подиуме только неутомимая Мадлен осталась. На внучку Деда Мороза она походила слабо – скорее, ближе к бабе-яге, – да и обслужить успела многих присутствующих, поэтому на сцену мужики не смотрели. Кто-то угасал над бутылкой, трое энергично новый бизнес-проект обсуждали (забавно, когда подобные идеи в публичном доме зарождаются).

А пенсионер Георгий попросил хозяйку:

– Николюшка! Давай телевизор включим.

Под новогодние поздравления клиенты прямо в общем зале девчонок жарить начали. Может, и сейчас некондицию Мадленку кто снова возьмет?

Но не сложилось – в «ящике» повтор старого праздничного «Огонька». Мужики, как увидели, почему-то сразу стали по домам разъезжаться. Ладно. С Мадленки хватит, да и самой давно пора отдохнуть.

Официантки спешно собирали со столов пустые бокалы, усталая «Снегурочка» спустилась с подиума, схватила со стола недопитую бутылку, приложилась к горлышку. Пожаловалась:

– Упарилась. Семь клиентов сегодня.

У Николь (когда сама обслуживала) и по десять бывало, но умалять чужие заслуги не стала. Похвалила:

– Молодец.

А Мадлен (как часто в их профессии под утро) впала в печаль. Глянула на экран (там совсем молодой Расторгуев из древнего «Огонька»), вздохнула:

– Эх, какой был красавчик когда-то! Жизнь уходит…

Николь пьяных слез не любила, поэтому спешно переключила канал. А тут того хлеще! Черный мешок с телом на белоснежном снегу. И тревожный голос ведущего:

– Беременная женщина была зверски убита в новогоднюю ночь в Олонецком парке!

– Ештить, это ведь рядом! – перепугалась Мадленка.

– Несчастной нанесли около двадцати ударов ножом, шансов выжить у нее не было.

Официантки отвлекались от уборки, подходили к экрану. Журналист продолжал:

– По предварительному заключению экспертов, смерть наступила незадолго до боя курантов. Не ранее одиннадцати часов вечера.

– Че она дома-то не сидела? – ахнула «Снегурочка».

А у Николь в мозгу сразу ЭВМ: кто из гостей когда появился. И кто (судя по виду) судим.

Мадленка (в бизнесе много лет, клиентуру знает, как облупленную) тоже сразу округлила глаза:

– Может, кто из наших грохнул?!

Голос до шепота понизила, чтоб официантки не подслушали:

– Жорка с виду, конечно, ангелок. Но на беременных он чокнутый, это факт.

Николь и сама знала: с виду благообразный пенсионер Георгий – человек на самом деле с причудами. Девчонки рассказывали: мамочкой называет, грудь вечно сосет. А Гюльджан заставлял, чтобы в койку прямо в платье ложилась, а под него подушку подсовывала. Ну, будто на девятом месяце она.

Но, хоть и убили беременную, на него не подумала. Во-первых, пришел вскоре после девяти вечера и никуда не отлучался. А что фантазии извращенные – так у кого их нет? И если успешно реализует их в сексе – зачем на улицу идти убивать?

Она кое-что другое подозрительное приметила.

Два недавних клиента (молодые, безбашенные в кожанках) появились в заведении как раз вскоре после полуночи. Мадлен сама принимала у них верхнюю одежду и на рукаве одной из курток заметила свежие капли крови. Виду, конечно, не подала. Наоборот, когда клиенты прошли в зал, аккуратно вытерла влажной салфеткой.

И только сейчас вспомнила, что обе куртки на ощупь ей странно холодными показались. Если сразу из машины к ним в подъезд нырять, такого сроду не бывает. Еще промелькнуло: «Неужели пешком пришли?»

Вели себя молодые тоже для новогодней ночи нетипично: в общем веселье не участвовали, хмуро и молча глушили водку. Уединились каждый с единственной девушкой, а в два часа ночи бордель покинули.

Плохо, ох, плохо, что Олонецкий парк от их адреса совсем рядом! Пусть квартира под публичный дом – единственная на этаже, и на звукоизоляцию потратились, соседи все равно недовольны. И видеокамера на входе, как везде в Москве, тоже имеется. Начнут опера делать поквартирный обход – однозначно прицепятся.

«Что ж дома тебе не сиделось, дура!» – зло подумала она об убитой.

* * *

В новогоднее утро Ксюша проснулась в час дня и с дикой мигренью. Не надо было, конечно, после всех коктейлей еще и сет из пяти «Б-52» заказывать. Хорошо хоть до дома добралась. Без сомнительных кобелей. И живая.

В квартире не прибрано, бесприютно, в холодильнике пустота – даже жалкого рассольчика, чтоб поправить здоровье, не имелось. Поискала в аптечке уголь или какой-нибудь фильтрум – не нашлось. Пришлось хлебать крепкий кофе, но от него голова только сильнее разболелась.

Обычно Ксюшу вполне устраивала собственная разудалая жизнь – вечеринки, тусовки, знакомства. Но в новогоднее утро хотелось, чтоб разбудил поцелуем не случайный знакомый, а по-настоящему близкий человек. Или хоть кто-то был рядом.

Сразу вспомнился вчерашний «Щелкунчик», тошнотворное воркование Полуянова со своей толстухой. Подумала злобно: «Такой мужик! И ведь ходит за своей дурой, словно собачка комнатная. Наверно, и завтрак в постель подаст!»

Диму (что от себя самой скрывать) на роль возлюбленного, а лучше мужа Ксюша всерьез рассматривала. И когда он ее просто послал, удар по самолюбию получился конкретный. По логике надо бы забыть, из жизни вычеркнуть. Но не получалось. Тем более, не только как женщину унизил – на профессиональном поле тоже пинал конкретно. Совсем недавно в «XXL» пришла новая сотрудница (только после журфака) и на весь редакционный буфет заявила радостно:

– А тебя Полуянов в пример приводит. Как не надо работать!

Оказывается, на практике в «Молодежных вестях» Дима целое занятие посвятил ее текстам про убийство беременной в Брянской области.

Ксюша и сама признавала: версия про маньяка из Борового малость сыровата. Но зато насколько красиво! Молодой странный фотограф колесит по всей стране, выслеживает и убивает будущих мам!

Но проклятый Полуянов от ее стройной теории камня на камне не оставил. Плюс – та же юная коллега рассказала – по косточкам ее тексты разбирал, вплоть до орфографических ошибок, которые корректоры не заметили.

Ух, до чего она его ненавидела!

Ладно, что толку ядом упиваться, доберется еще до него. А пока как-то отвлечься надо.

Нашла в кухонном шкафчике бутылку с коньяком чуть на донышке, вылила в кофе. Включила телевизор, защелкала каналами.

И увидела. Черный мешок на снегу. Кровь. Словно сквозь вату прослушала подводку. Залпом хлебанула, закашлялась. Хлопала себя по спине и одновременно танцевала. Бинго! Выкуси, Полуянов! Маньяк-то (которого она придумала) – все-таки существует!

* * *

Когда утром первого января вызвали на работу, полковник Савельев даже не удивился. Сроду не бывало, чтобы в столице Новый год спокойно прошел. В прошлом году проститутка клиента зарезала за то, что не заплатил. И еще на один труп выезжали – двадцатипятилетняя девушка погибла от рук любовника.

В эту ночь – тоже сразу два резонансных убийства.

Чеченец нанес шестнадцать ударов ножом сотруднику автодорожной инспекции – тот фотографировал его авто, припаркованное под знаком «Остановка запрещена». Но здесь все просто: масса свидетелей, преступник задержан[1].

И еще одно зверство. В Олонецком парке погибла беременная женщина.

Личность потерпевшей установили быстро.

Мария Рыжкина. Тридцать два года, находилась на девятом месяце. До декрета работала медсестрой. Сожительствовала с Юрием Стокусовым, ранее судимым по статье сто шестьдесят первой, то есть за грабеж.

Освободился он год назад по УДО. При рассмотрении ходатайства учли в числе прочего, что его единственный родственник – отец – недавно пережил инсульт и нуждался в уходе.

С Марией Стокусов познакомился на автобазе, куда устроился разнорабочим. Потерпевшая трудилась там медсестрой на предрейсовом осмотре и репутацию имела незавидную. Характер вздорный. Попивала, погуливала, в носу колечко, волосы красного цвета, на выбритом затылке татуировка. Но недавнего зэка устроила. Мария переехала к нему, забеременела.

Жили плохо. Соседи жаловались участковому: вечно у них скандалы.

Вот и новогодним вечером поссорились. Мария (нрав всегда был скверный, а как забеременела, совсем пошла вразнос) психанула, из дому вон. Юрий за ней не последовал – стал в одиночку квасить. К одиннадцати вечера наконец заволновался, пошел искать. Из подъезда выдвинулся (камера видеонаблюдения зафиксировала) в 23.04. Сначала отправился в магазин, где Рыжкина любила отираться. Когда увидел, что закрыто, наведался к продавщице – та снимала комнату в их доме. Сожительницу не нашел. Дальше встретил соседа. Тот сказал: Мария вроде пошла в сторону Олонецкого парка. Туда Юрий и бросился. С его слов, бегал везде, кричал-звал. К часу ночи сдался. Явился в отделение полиции. Пытался заявление оставить (не приняли). К теще несостоявшейся ездил. В больницы названивал и по всем телефонам из записной книжки подруги.

Время смерти экспертиза определила предположительно в промежутке с 23.15 до 00.15. Убили там же, где и нашли тело, – в дальнем уголке парка, у пруда. Сожитель потерпевшей утверждал: туда он не дошел. Криков тоже не слышал.

Эксперты тщательно искали следы посторонней ДНК, но пока что ни волосика, ни ворсинки. Только частицы одежды Стокусова, который вышел из дома в 23.04 и в 23.27 вбежал в парк (что подтверждала камера на входе).

Орудие убийства (предположительно, охотничий нож) обнаружено не было, хотя все возможные места сброса тщательно обыскали.

Утром первого января Юрия задержали. Убеждали написать чистосердечное, но тот упорствовал: Машку не убивал, а что ссорились – так дело житейское. Орал:

– Да, злился на нее. И сдохнуть желал. Но чтобы ножом беременную? Вы за кого меня считаете?

Расписаны они не были, проживала покойная Рыжкина на жилплощади сожителя. Свидетельница (продавщица продуктового магазина) утверждала: Мария, когда ребенок родится, планировала на признание отцовства подать и алименты с Юрия взыскивать. Но тот возмущался:

– Чушь собачья! Зачем ей на меня заявлять? Ребенок мой. Я и сам собирался. И Машку, и малыша содержать.

Опера и следователь считали: дозреет. Признается.

Судимый, пьющий. А мотива нет – будто первый раз подобная публика убивает вообще ни за что! Перепил. Надоела. Взбесила.

Стокусова закрыли, но следственные действия в других направлениях вести продолжали. Искали возможных свидетелей. Отрабатывали жилой сектор (дома на границе с парком).

Народ, как всегда после громкого убийства, активно сдавал подозрительных курьеров в балаклавах и компании пьяных подростков.

Безусловного внимания заслуживало заявление Полины Прошиной – молодой мамы, ожидающей второго ребенка. Она пришла в полицию днем первого января и рассказала: гуляла тридцатого декабря в Олонецком парке. Там пристал к ней какой-то дед, пел слезную песню: мол, у него катаракта, а излечить хворь можно исключительно грудным молоком. Полина сначала заинтересовалась – чего бы не подработать. Но старик, оказывается, желал, чтобы целебный нектар ему прямо из груди в глаз закапывали. Предлагал приличные деньги – по десять тысяч за сеанс. Поля пришла в ужас, от страшного старика убежала и мужу на него не пожаловалась. Но сейчас, когда на всех телеканалах про убийство, молчать не может.

Савельев велел: охотника за грудным молоком обязательно разыскать. Тем более что время прогулки потерпевшая назвала точно, а на нескольких входах в Олонецкий парк имелись камеры.

Обнаружилось и еще одно перспективное направление.

В съемной квартирке дома рядом с Олонецким парком располагался нелегальный бордель. В новогоднюю ночь хозяйка заведения, дама по имени Николь (по паспорту Наталья Гринина) устраивала вечеринку. Все гости явились, как было назначено – к девяти, кто-то раньше. И только двое молодых, крепких мужчин приехали после полуночи. Вели себя хмуро, в общем веселье не участвовали. Быстро выпили, потешили плоть и отбыли через пару часов.

Николь утверждала: видела она клиентов впервые, имен не знает, паспорта, разумеется, не смотрела. И еще ей показалось, что на рукаве одной из гостевых курток вроде бы кровь. Плюс одежда на ощупь холодная – похоже, не на машине приехали, а шли по морозцу пешком.

Видеокамера, установленная на двери подъезда, ее показания подтвердила: действительно вошли в логово разврата в 0.15. Отбыли – в 2.05. Фотографии визитеров (довольно четкие) у следствия имелись, но в базе данных правоохранителей мужчины не значились. Проследить их маршрут (как до новогодней полуночи, так и после нее) тоже не получилось. Хотя по логике должны были где-то еще «в кадр» попасть – пешком ли, за рулем автомобиля, пассажирами общественного транспорта или такси. Но городская система распознавания лиц еще не успела опутать весь город, да и вообще иногда давала сбои.

Также оперативники искали свидетелей, видевших Марию Рыжкину в новогоднюю ночь. Но таковых пока установить не смогли. Одна из видеокамер выхватила, как потерпевшая входит в Олонецкий парк в 21.18. Стокусов пробежал мимо того же объектива в 23.27.

От входа до пруда – минут десять быстрым шагом. А время смерти, вероятнее всего, около полуночи.

Не в пользу Юрия и факт, что он – с его слов – пока бегал по парку, где-то выронил телефон, да так потом и не нашел. Аппарат Рыжкиной тоже исчез бесследно. Подозрительно? Безусловно. Они могли договориться встретиться. Именно у пруда. И мобильник Стокусов не предъявляет, потому что боится: сотрудники полиции смогут восстановить даже стертую переписку. Да, вроде бы вскоре после одиннадцати он вышел на поиски (чему есть свидетели). В 23.27 вошел в парк. Но Марию-то убили незадолго или вскоре после полуночи! Юрий запросто мог все спланировать и велеть ей ждать у пруда. Сам убил, а паника, поиски – просто хитрый отвлекающий маневр. Бывшие сидельцы в плане заметания следов весьма изобретательны.

Савельев пока склонялся именно к этой версии.

Но к вечеру первого января к нему на Петровку заявился Полуянов.

Приехал без предупреждения – позвонил только с проходной.

Савельев заказал пропуск, встретил. Кисло спросил:

– Ты меня с Новым годом поздравить пришел?

– Судя по твоему лицу, праздник получился не очень, – хмыкнул журналист. И спросил строгим тоном: – Что у вас по убийству в Олонецком?

– Для твоих «Несерьезных новостей» – ничего. А чего ты вдруг заинтересовался?

– Живу рядом. Нервничаю, – ответил невинным тоном.

– Не переживай. Мы на боевом посту. Все под контролем.

– Небось успели задержать? Какого-нибудь сожителя пьющего?

Савельев внутренне вздрогнул – заявление по убийству пока не делали, хотя пресс-служба горячо настаивала.

А Дима снисходительно сказал:

– Можешь не говорить. Я ваши методы знаю. Всегда один шаблон. Хоть бы раз от него отступили.

И рассказал о деле Павла Климентьева.

Про сентябрьское убийство в Боровом Брянской области Савельев краем уха слышал и сам тот случай с нынешним пока не связывал. Но сейчас Полуянов засыпал его деталями, так что полковнику пришлось признать: определенное сходство, безусловно, имеется.

Погибшие в обоих случаях – беременные женщины на поздних сроках. И одна, и вторая – не слишком благополучные. Первая – из пьющей семьи, другая сожительствовала с бывшим зэком, тоже выпивохой.

Картина убийства практически идентичная – уединенное место, многочисленные ножевые ранения. И подозреваемые очень удобные. У каждого и мотив имеется, и возможности.

– В Боровом даже копать не стали, Павел Климентьев им по всем статьям подошел, – горячился Полуянов. – Очень мне напоминает, как по делу Чикатило или Сергея Ткача работали. Скольких там невиновных закрыли, – с десяток? Кого-то и расстрелять успели. Но сейчас другие времена. И находимся мы в столице! Неужели по очевидному пути пойдете?

– По статистике, женщин чаще всего убивают именно половые партнеры, – спокойно возразил Савельев.

– Но убивают дома, в пылу ссоры. Случись все в квартирах – разве я бы квакал? Но оба убийства без свидетелей. Первое – в лесу, второе – в парке, – парировал журналист, – поэтому четкое ощущение: этих самых лопухастых половых партнеров следствию подставили. Причем очень умело.

– Кто? – спокойно осведомился Савельев.

– Настоящий убийца! Тот, кто знал, кого заподозрят в первую очередь! По Рыжкиной всех деталей не ведаю, а брянское дело внимательно изучил. Там других подозреваемых искать вообще не пытались, сразу все стрелки на Павла. Потому что удобный: не от мира сего. Фотограф. И девчонка неприкрыто бегала за ним. Окольцевать пыталась. Покрепче к себе привязать. Он, естественно, злился. А все соседи завороженно наблюдали: добьется пигалица своего или нет.

У Савельева начала болеть голова. Спросил устало:

– Что ты от меня хочешь?

– Чтоб вы от шаблонов отошли! Шире смотреть научились! Это ведь не единичные случаи!

– Дима, – мягко сказал полковник, – надеюсь, ты не собираешься в своей газете панику поднимать, будто в России маньяк орудует?

– Я непроверенную информацию не публикую, – отозвался тот с достоинством. – А вот другие могут. У тебя супруга «XXL» случайно не читает?

Савельев усмехнулся:

– Я сам просматриваю. По долгу службы.

– Тогда должен знать Ксюшу Кременскую. Она версию про маньяка, охотника на беременных, давно выдвинула. Еще до сегодняшнего убийства. Съездила в Боровое, пообщалась с окружением Климентьева и целую серию статей выдала: будто жертва не первая и он давно беременных убивает. Сначала утверждала, что орудует дома, а трупы на участке закапывает. Когда не подтвердилось, стала утверждать, будто во всей стране колесит. Представляешь, какой крик Кременская поднимет сейчас?

– Не хотелось бы, – поспешно сказал Савельев. И спросил вкрадчиво: – А почему так фамильярно – не Ксения, Ксюша?

– Да потому, что она у меня практиканткой была, – буркнул Дима. И неохотно добавил: – Клинья ко мне подбивала. А когда не получилось – все, стал врагом номер один. Помнишь, осенью в «XXL» статья появилась, что Надька моя в свингер-клуб ходит?[2] Тоже ее рук дело.

– Решительная девушка. – Полковник усмехнулся и поинтересовался, словно между делом: – А что ты ее к себе в «Молодежные вести» не взял? Ум, как я гляжу, бойкий.

– Зато пишет плохо. Ну, и вообще, – отмахнулся Полуянов, – непорядочная она, как моя мама бы сказала. Жалит только слабых. Видит, что люди защититься не могут, и поливает их грязью на всю страну.

Савельев улыбнулся:

– Дима, ты, кажется, когда-то в медицинский поступать собирался?

– Это сейчас к чему?

– Правильно, что не пошел. Из тебя бы вышел плохой врач. Слишком близко к сердцу все принимаешь.

Полуянов хотел было возмутиться, но осекся на полуслове.

Замолчал. Вздохнул. Выпалил:

– Надька моя залетела. Очень вовремя.

– Э-э… поздравляю.

– Спасибо. Но меня, как ты понимаешь, теперь вдвойне беспокоит, что беременных убивают.

– Какой у Нади срок? – спросил Савельев.

– Не знаю, но еще маленький, – буркнул Дмитрий. – Только вчера мне тест предъявила.

– Значит, в категорию потенциальных жертв пока не входит, – хладнокровно подытожил полковник. – Живи спокойно. А за сигнал спасибо. Не думаю пока, что здесь серия. Но дело Климентьева запрошу.

* * *

Ксюша, несмотря на похмелье, собиралась взяться за статью немедленно. Снова убийство беременной, да при каких роскошных обстоятельствах! А она поляну про маньяка, который исключительно женщин в положении убивает, еще осенью заняла! Писала, правда, что дело рук Климентьева, но какая разница? Главное – идея! Охотится по всей стране, выслеживает. И жути побольше нагнать, чтоб беременные вообще по домам попрятались, включая беременную сожительницу Полуянова!

Повинуясь порыву, Кременская за компьютер уселась, громкий заголовок напечатала и только потом призадумалась: про погибшую-то ничего пока неизвестно! Только имя в новостях назвали – Мария Рыжкина.

Решила выждать – все равно газета только четвертого января выйдет. Да и голова болела смертельно, а коньяк дома кончился. Сходила за новой бутылкой, поправила здоровье и завалилась спать.

Назавтра в криминальных новостях услышала: по подозрению в убийстве Рыжкиной задержан ее сожитель. Да, теорию, что маньяком является Павел Климентьев, следовало срочно перекраивать. Ну, пусть тогда будет: парень из Борового не виноват! И этот мужик, кто Рыжкину грохнул, тоже. Но раз убили обеих ночью (одну – в лесу, вторую – в парке), значит, точно маньяк орудует! Не ошиблась она! Во всех детективах серийный убийца всегда выбирает похожих жертв и приблизительно одинаковые декорации. По возрасту, правда, не очень сходилось (первой – семнадцать, второй – тридцать два). Но внешне чем-то похожи (обе оторвы, у одной – шрам на лице, у другой – пирсинг). А главное – беременные! И одна, и вторая на девятом месяце!

Второго января после обеда взялась писать. Но только успела отстучать на компьютере, что «теперь в опасности все беременные страны» – в дверь звонок. Посмотрела в глазо́к – мужик незнакомый. Выкрикнула:

– Кто там?

Гость хмуро отозвался:

– Полиция.

И приложил к глазочку распахнутое удостоверение.

Перед соседями позориться нельзя – пришлось открывать. Залепетала испуганно:

– В чем дело?

– Просто поговорить, госпожа Кременская. – И добавил со значением: – Пока – просто поговорить.

Полицию Ксюша не жаловала еще с тех пор, как школьницей подворовывала из магазинов (просто по приколу) и попалась. Но сейчас-то что? Забавы прошлого давно отставлены, а что с налогами у нее заваруха – так это не полиции дело.

Мужик сочувственно даже говорит:

– Что, девонька, облажалась? Климентьева на тебя в суд подает.

– Это кто? – попыталась придуриваться.

– Да знаешь ты кто. Про сына ее писала. Как он трупы во дворе якобы прятал. И по всей стране беременных убивал.

– У меня в тексте пометка, – начала защищаться Ксюша, – по непроверенным данным!

– Для иска за клевету материала хватит, – заверил гость. И зловеще добавил: – Так что на штраф тысяч в пятьсот ты налетела. Человек, которого ты на всю страну объявила маньяком, сейчас в тюрьме. Новое убийство совершить никак не мог.

– Но… это моя работа – писать о преступлениях. И выдвигать различные версии.

– Никто не запрещает. Как я понимаю, про Рыжкину тоже будешь клепать. Вперед, с песней! Любые идеи выдвигай. Единственное «но»: народ запугивать не надо. Приплетешь «маньяка» – пожалеешь. Поняла?

– Да кто вы такой?

– Ксюша, – сказал гость ласково, – в «XXL»-то про твою судимость знают – за кражи из магазинов?

Она побледнела.

– А почему тебя в «Молодежные вести» не взяли, на работе рассказывала?

– Я сама туда не пошла.

– Но интересная, однако, закономерность. Пока на практике в газете была – у сотрудников деньги из сумок пропадали. Как покинула «Молодежные вести» – ни одного прецедента.

– Да вы! Вы сами клевещете!

– Деточка, не надо громких слов. Я просто предупреждаю. Пока по-хорошему. Про маньяка в своей газетке – больше ни слова. А то ведь можем и наркотики у тебя найти. Хорошо меня поняла?

И Ксюша испуганно закивала.

* * *

Когда Надя узнала про «новогоднее» убийство, горько расплакалась. Жалела, впрочем, не столько женщину. Всхлипывала:

– Почему такая несправедливость? Ее малыш в этом году родиться должен был, мир увидеть! Но вместо этого – мертвый…

А как по телевизору объявили, что в гибели женщины, вероятно, повинен ее сожитель, сказала злобно:

– Сама бы ему глаза выцарапала! Нет, лучше печень вырвала!

Дима нетипичным для Нади жестоким словам поразился, но ничего не сказал. И спорить не стал – пусть лучше думает, что виноват близкий Рыжкиной человек.

Сам он очень надеялся, что Савельев воспринял его предостережение всерьез, и верещать про маньяка, запугивать таких, как Надя, Ксюше Кременской не позволят.

…Праздники прошли скомкано. Митрофанова то безудержно весела, то смотрит по телику сентиментальную глупость, и сразу слезы на глазах. Кучу денег спустила на тесты, по несколько раз в день делала, докладывала:

– Вторая полоска все ярче!

Дима браво отвечал:

– Ну, прекрасно!

Хотя с каждым днем перспективы представлялись все менее радужными. Хлопот прибавится несомненно. Да и Надька как-то очень быстро обращалась из заботливой подруги в царственную особу. Никакого тебе больше кофе в спальню: сама валялась, просила, чтобы чаю принес. Сапожок подставляла: молнию ей, видите ли, сложно расстегнуть. Мучила его разговорами, что гостевую комнату надо будет переделать в детскую, а ей теперь обои клеить нельзя – беременным руки поднимать нежелательно.

Митрофанова прежде посмеивалась над котиками и прочим няшным, но нынче вдруг обратилась в преданную почитательницу его «Несерьезных новостей». А самому Диме рубрика, наоборот, поперек горла. Даже подумать страшно, что праздники кончатся и опять придется писать бесконечные милые истории.

Он снова и снова (втайне, конечно, от Надьки) перечитывал материалы по делу Павла Климентьева. Мониторил, как продвигается расследование убийства Рыжкиной. Вытащил из архива собственный (еще семилетней давности) текст по похожему делу.

Насколько легко получалось быть отстраненным тогда – и как сложно теперь, когда его любимая женщина тоже ждет ребенка!

Никак не мог отделаться от мысли о нехорошем предзнаменовании.

Но в расследование влезть чертовски хотелось.

Дима создал в компьютере новую папку, защитил от случайного Надюшкиного взгляда паролем и начал набрасывать план действий.

* * *

Демьян Степанович по Машке скучал. Вроде чепуховая девка, склочная, и с Юрой плохо жили, но к нему нормально относилась. Хотя старику-инсультнику ничего хорошего от жизни ждать не приходится. Сколько случаев, когда невестки инвалидов гнобят, в дома престарелых спихивают.

А у них наоборот. Юра, сын родной, не обижал, но и только. «Привет, батя. Фу, сколько насрал. Хавать будешь?» Никогда не спросит: «Как настроение у тебя?» О том, что у отца парализованного есть иные потребности, кроме базовых, даже в голову не приходило. Телевизор в комнату поставил, сетку от комаров на окно приспособил – вот и вся забота.

А Машка ему – и мазь от пролежней дорогущую. И вентилятор, когда Москву жара накрыла. И даже специальные очки-наушники заказала в Китае. Только она и подумала: в ящик круглыми днями пялиться – совсем с ума спятить, а читать тоже тяжело. Притащила подарок, улыбается, щебечет: «Вот, дядь Демьян, держи. Сможешь и дремать, и всякий ютуб слушать или музончик».

– Что ты возишься со мной? – прослезился тогда старик.

Она простодушно ответила:

– Да потому, что вы на Юрку похожи! Только умнее и водки не пьете!

Сын у Демьяна Степановича – чего перед собой лукавить – получился не слишком удачный. Воспитывал вроде как положено, но все равно парень лет с пятнадцати дурить начал. Попивал, дрался, мотоциклы угонял, мелочовку из магазинов таскал, в полиции на учете. А в восемнадцать присел за грабеж.

Больше всего отец опасался: пропитается тюремной романтикой и окончательно по наклонной покатится. Но Юра вышел с настроем правильным: «Баста. Больше никакого криминала. И так тебя, батя, до инсульта довел». Устроился на автобазу разнорабочим, вечерами грузчиком калымил. Денег в обрез, но Демьян Степанович не уставал повторять: «Заработанный ломоть лучше краденого каравая».

Юра вроде сам теперь понимал: не стоят шальные деньги многих лет за решеткой. Но от размеренной жизни скучал – слишком неугомонный характер. Вот и начал попивать, чтоб тоску развеять. Да не так, как в юности: когда налакался, а на утро на спиртное смотреть тошно. Нет, теперь Юра употреблял вдумчиво, подолгу. Неделями. Настоящие запои – и капельницы ставить приходилось, и учет в наркологии маячил. Ни Машка, ни даже ее беременность от дурной привычки сына не избавили.

Она и сама заглянуть в бутылку любила. Когда переехала к ним, вместе пьянствовали. Но едва забеременела, молодчинка, с водкой завязала. Строго. Юра один продолжал квасить. И очень часто бывало: сын в кухне над бутылкой угасает, а Машка в комнате у будущего свекра сидит. Вместе в телевизор глядели или искали в Интернете всякие упражнения, чтоб хоть немного ему подвижность вернуть.

Сын инсульт у отца воспринял как приговор: все, мол, батя, теперь до конца жизни инвалид. А Машка – нет, та другая. Постоянно примеры выискивала, как совсем безнадежные – и встают, и вообще к полноценной жизни возвращаются. Причем не только байками тешила. Всякие средства, и официальные, и народные, ему таскала, предлагала опробовать. Демьян Степанович честно принимал как заграничные лекарства, так и настойку из меда с алоэ.

Подвижность, правда, пока не возвращалась, но Машка уверенно говорила:

– Все будет, дядь Демьян. Потерпи.

Старик удивлялся: с Юрой почти всегда общалась визгливо, недовольно, а с ним – даже тон другой.

Когда Машу убили, Демьян Степанович чуть сам богу душу не отдал. Каждый день «Скорая» приезжала. В том, что не сын душегубство устроил, даже не сомневался. Характер у Юры, конечно, взрывной, но беременную убивать – так он его не воспитывал. Да и видел: сын места себе не находит, весь Новый год бегал по парку, к теще несостоявшейся гонял, заявление пытался подать. Менты потом сказали: следы заметал. Чушь собачья! Он-то видел Юрочкино потерянное лицо, когда тот безнадежно пролистывал Машкину телефонную книжку, звонил по всем номерам.

Но когда-то сам пугал сына пословицей: «В котором судне деготь побывает, из того запах не выведешь». Вот и у полиции правило: «Раз судим – значит, всегда преступник». Плюс соседи подлые подкузьмили. Радостно докладывали: «Жили плохо! Ругались! И прибить он ее грозился!»

Прямо первого января в квартире сделали обыск, Юру увезли на допрос. И больше он не вернулся.

К Демьяну Степановичу явилась комиссия – осматривали жилищные условия, уговаривали в дом престарелых съехать. Старик решительно отказался. Тогда назначили от собеса мерзкую тетку (приходила раз в день, с брезгливым лицом меняла судно, приносила продукты). Однажды позвонил Юрин адвокат (тоже государственный). Заверял: они борются, сына скоро отпустят. Но говорил неуверенно, блеял, мекал, и Демьян Степанович понял: дела плохи.

Попросил, впрочем, сыну передать, что верит в его невиновность. Ну, и личную просьбу: чтоб в богадельню не сдавали.

Юра вытребовал себе телефонный звонок, пообещал: сделает все, что сможет. Хотя какие у него там возможности, в тюрьме-то? Вот Машка – та бы точно что-нибудь придумала.

* * *

Старика-извращенца, пристававшего к молодой матери Полине Порошиной, вычислили к вечеру третьего января.

Оказался им Георгий Швырев. Проживал неподалеку от Олонецкого парка.

Персонаж оказался прелюбопытный. Шестьдесят семь лет, пенсионер. Успешный риелтор. В бизнесе с начала лихих девяностых, когда жилье можно было за несколько тысяч долларов купить. Георгий активно крутился, расселял коммуналки, выкупал доли, заключал договоры ренты, что-то перепродавал, и сейчас числился владельцем пяти московских квартир. Четыре из них сдавал, только по официальным договорам, получалось двести тысяч в месяц, а по факту, вероятно, не меньше трехсот.

Капиталы тратил своеобразно – минимум три раза в неделю наведывался в бордель Натальи Грининой. Тот самый, что на окраине Олонецкого парка.

Провел там и новогоднюю ночь. Как свидетельствовала камера на подъезде дома, явился в девять вечера, а покинул заведение поздним утром, спустя почти четырнадцать часов.

Николь и подчиненные ей девочки дружно подтвердили: никуда не выходил. Смотрел вместе со всеми праздничную программу, стриптиз. На три часа уединялся со своей любимицей Гюльджан, потом снова вернулся в «общество».

Но при этом к молодой матери с непристойными предложениями приставал.

В бордель явились с новыми расспросами.

Николь пожала плечами:

– Ну, да. Жорик с причудами. У всех стариков нормально не встает, только с вывертами.

И поведала: насчет катаракты и поисков грудного молока она не в курсе, но вообще Швырев ролевые игры обожал. Заставлял девочек то строгими мамочками притворяться, то беременными.

К Швыреву наведались. Пожилой мужчина отпираться не стал. Предъявил справку из медучреждения (действительно запущенная катаракта), а также распечатку из Интернета (с неофициального, конечно, ресурса), что грудное молоко может облегчить болезнь. Утверждал (что согласовывалось с показаниями потерпевшей): предлагал культурно, за руки не хватал, никакого насилия.

Пусть метод лечения выглядел странно, сам Швырев производил впечатление человека разумного, адекватного. По личной инициативе предъявил справку: на учете в психдиспансере не состоит. Уверял: «Я бы ничего плохого ей не сделал! И заплатил бы честно».

По поводу борделя тоже не отрицал:

– Да, бываю. А что такого?

И целой речью разразился: для клиентов публичных домов законодательно никакой ответственности, ни административной, ни тем более уголовной, не предусмотрено. И вообще, проституцию надо узаконить, такие попытки давно предпринимаются, если «граждане начальники» не в курсе. Идею и певец Кобзон поддерживал, а в Тольятти ночная бабочка вообще в городскую думу выдвигалась и своей профессии не скрывала.

Прижимал руку к сердцу, говорил с пафосом:

– Да. Вкусы в сексе у меня не совсем обычные. Но, к счастью, могу себе позволить нанять девочку и все свои фантазии реализовать, не нанося никому ущерба. А у других такой возможности нет. Вот и выходят на улицу – беременных убивать.

Поймали на слове, стали спрашивать:

– А вам хотелось когда-нибудь убить беременную?

Юридически подкованный Швырев отрезал:

– Вы не психиатры, чтобы такие вопросы задавать. А принудительно мне психиатрическую экспертизу назначать нет никаких оснований. Но, так и быть, скажу. Для меня женщина, мать – богиня, идол. Даже мысли никогда не было поднять на нее руку.

Наталья Гринина тоже подтверждала: в отличие от иных клиентов Швырев с девочками всегда был добр, ласков. Скорее, сам предпочитал – чтоб строгая мама его по попе отхлестала.

Пришлось уйти ни с чем. Состава преступления в действиях гражданина действительно не имелось.

* * *

Довольно быстро нашли и двух молодых, быковатых – тех, что явились в бордель вскоре после полуночи и встревожили его хозяйку. Оказалось – братья. Проживают в том же районе, в паре кварталов.

Наталья Гринина их за криминальный элемент приняла, но парни по жизни оказались спортсмены. По карате черные пояса, участвуют в боях без правил. Оба не женаты. Живут вместе с родителями.

В новогодний вечер в семье случилась беда. Любимая собака породы корги (брали крошечным щенком, когда дети еще в школе учились) испугалась петарды, сорвалась с поводка и попала под машину. Насмерть.

Крутые с виду парни рыдали, как малыши. Праздновать Новый год отказались. Взяли мертвого пса, отправились хоронить. А по завершении скорбной миссии пришли в бордель – снимать стресс.

Ту самую куртку забрали на экспертизу – кровь действительно принадлежала собаке. Место, где закопали любимца, спортсмены тоже показали – на окраине Олонецкого парка, но совсем не в той стороне, где случилось убийство. И конечно, оба никого не видели, ничего не слышали.

Так что обе перспективные поначалу версии оказались пустышками.

Юрий Стокусов, правда, тоже категорически отказывался признаваться в убийстве.

Но что-то, несомненно, скрывал. На вопросы о своих действиях и передвижениях в новогоднюю ночь отвечал уверенно, лихо. А вот когда спросили: «Где телефон свой потерял, как думаешь?» – ощутимо занервничал. И про отношения с погибшей отвечал неохотно:

– Почему ссорились? Ты ее ревновал?

– Да куда она денется с пузом!

– А что тогда?

– Ну… денег вечно требовала. Придиралась.

– Беременные все капризные. Мог бы и потерпеть. А соседи показывают: ты ее предательницей называл. Ничтожеством. Почему?

– Да просто так. С языка сорвалось.

– А почему кричал однажды: «Одному ребенку жизнь даешь, а других убиваешь»?

– Не говорил я такого!

– Соседи подтверждают.

– Послышалось им, – бурчит.

Но по всему его виду ясно: неладно у них было с Рыжкиной. И дело тут не в капризах беременной и не в бытовых разногласиях.

Установить поточнее мотив – и дело в шляпе.

* * *

Тестов Надя извела немыслимое количество. Две полосочки на них с каждым днем становились все ярче. Прочие признаки беременности тоже присутствовали включая одышку, которой положено начинаться совсем перед родами.

Митрофанова с удовольствием вживалась в новое состояние. Полуянов – широкая душа! – предлагал немедленно искать частную клинику и заключать контракт на ведение беременности. Однако экономная Надя решила прежде проверить, что бесплатная медицина предлагает. И на первый рабочий день после бесконечных праздников записалась в женскую консультацию.

Коридорчик тесный, в нем – семь беременных (две дамы – ну очень сильно). Нянечка возит по полу шваброй, ворчит на женщин, чтоб ноги свои подобрали, очередь «опаздывает» минут на сорок.

– А тут никогда в свое время не получается? – спросила Надя.

– Ага, – хмыкнула совсем юная животастая красотка. – Вечно у них то планерка, то кого-то в больницу оформляют по часу.

– Зачем на время планерки прием назначать?

– Ты будто с Марса, – совсем развеселилась собеседница. – Халява потому что! А тем, кто хочет бесплатно, положено всячески осложнять жизнь!

Надя с интересом взглянула на молодую женщину. С беременными она общалась мало и полагала, что им положено быть бледными, измотанными, несчастными. Все прочие дамы в очереди так и выглядели. А эта прямо розочка – румяная, беспечная, в глазах искорки.

– У вас мальчик или девочка? – полюбопытствовала Митрофанова.

– Пацан. Мамуля говорит: такой же бестолковый будет, как я.

Обручального кольца у красотки не имелось, одежка экстравагантная – штаны под кожу, худи со смелым заявлением «Все по барабану». Да и вид такой, что человеку реально по фигу – Надя прямо позавидовала:

– Я думала, беременность – это сложно. Но по вам не скажешь.

– Вопрос в том, как относиться. Если таблетки пить и целый день по врачам-анализам, – она метнула насмешливый взгляд на подружек по интересному положению, – то полный ад. А я медицину игнорирую. Только сейчас пришлось, потому что обменная карта нужна.

– И все нормально с ребенком?

– Да как конь растет, – заулыбалась та. – Младенец со своими музыкальными предпочтениями. Вивальди слушать, как моя мать велит, не желает. А под Клаву Коку пляшет – дай боже!

Митрофанову подмывало спросить: кто отец ребенка и чем веселушка по жизни занимается, но от нетактичности удержалась. Поинтересовалась:

– А кто у вас врач?

– Черемисина, – скривилась юная женщина. – Вредная, занудная коровка.

У Нади в талоне значилась та же фамилия, и она расстроилась.

Новая знакомая окинула любопытным взглядом ее полную, но пока без видимых признаков беременности фигуру и легко перешла на ты:

– У тебя какой срок?

– Не знаю. Дней десять, наверно.

– Ох, темнота! Даже я знаю: считать надо от месячных последних. Так что у тебя шесть недель примерно. Ну, сейчас начнет тебе Черемисина мозг выносить: не пей, не кури, и вообще надо в тюрьму на сохранение!

– Правильней, конечно, на мотоцикле гонять! – не удержалась от колкости хмурая, толстая дама из очереди.

– Ты ездишь на мотоцикле? – совсем опешила Надя.

– Щас уже нет, – печально вздохнула девушка. – С ноября на прикол поставила. Холодно.

Из кабинета важной уточкой выкатилась очередная беременная пациентка, и врач выкрикнула:

– Следующий!

Веселушка состроила скорбную рожицу и отправилась на прием.

Хмурая дама из очереди пробормотала ей вслед:

– Шалашовка. – И тоном сплетницы сообщила Наде: – Ребенок невесть от кого, но не переживает. Успела другого мужика подцепить. Прямо здесь, в поликлинике.

Сплетничать в очереди – совсем перебор. Митрофанова отвернулась, притворилась, будто наглядную агитацию изучает.

Веселушка из кабинета вышла под конвоем медсестры. Врачиха вслед кричит:

– Немедленно на КТГ!

– Уже бегу, – насмешливо отозвалась та и подмигнула Наде.

– Митрофанова! – рявкнула докторица.

– Так передо мной еще двое. – Она растерянно взглянула на очередь.

– Иди, пока зовут, – подтолкнула ее новая знакомая. – Этим клушам (очередной насмешливый взгляд в сторону ожидающих) делать нефиг, вот и приходят раньше, толпу создают.

Надя повиновалась. Черемисина деловито спросила:

– Митрофанова Надежда? Проходи, садись. Выкладывай анамнез. Беременности, роды?

– Э-э-э… не было пока.

– Сейчас какие проблемы?

– Задержка.

– Будешь оставлять?

– Конечно!

– А лет тебе…

Взглянула на экран монитора, увидела сама, покачала головой:

– Поздновато!

– Лучше поздно, чем никогда! – браво отозвалась Надя.

– Еще одна. Шустрая, – не одобрила доктор.

– Могли бы сказать, что я молодец, – обиделась Митрофанова.

– Все надо в свое время делать. Но вы, молодежь, сначала погулять хотите. Болезни хронические наживаете. А потом удивляетесь: почему отеки, давление повышенное?

«Действительно, зануда», – подумала Надя.

Впрочем, на работе в библиотеке и не с такими общаться приходилось, так что знала, как обезоружить. И сейчас применила навыки. Преданный взгляд, искательно спросить:

– Но вы ведь меня научите, как все правильно делать?

– Не куришь?

– Нет.

– Алкоголь?

– Даже на Новый год шампанское не пила. Потому что беременность заподозрила.

– Ну, ладно, – подобрела врачиха, – забирайся на кресло.

…Вышла Надя из кабинета с диагнозом «беременность шесть недель», кучей направлений на анализы и строгим наказом: в общественных местах обязательно носить маску. Новая знакомая подняла бы на смех, но Митрофанова «намордник» послушно надела. Сходила в регистратуру, узнала, когда кровь можно сдать, записалась на узи.

Новое состояние накрыло ее с головой – даже ходить хотелось, как давно беременной, животом вперед. Хотя Черемисина сказала: малыш ее пока что размером со спичечный коробок.

– Но все органы сейчас активно формируются, так что надо беречься. Свежий воздух, фрукты, душевный покой! – наставляла врачиха.

Ананас, что ли, у Димки потребовать?

А вот и он, легок на помине, сообщение прислал:

«Ну, что?»

«Точно будешь папой. Медицина подтвердила», – ответила Митрофанова.

Неторопливо (как положено в новом статусе) дошла до парковки, только там сняла маску и снова увидела свою новую знакомую из поликлиники. Та садилась в «Шевроле», за рулем – приятный парень лет тридцати. Наверно, тот самый, которого в поликлинике подцепила. Умеет ведь!

Митрофанова помахала девушке рукой, та выкрикнула в ответ:

– Ну, что? Добро пожаловать в клуб?

– Ага, – улыбнулась Надя.

Парень за рулем что-то сказал, и веселушка подбежала к ней:

– Давай телефонами обменяемся! Будем вместе здоровый образ жизни вести!

«С тобой вряд ли получится», – подумала библиотекарша.

Но номер продиктовала.

Села за руль своего маленького «опелька». Зачем-то включила моргалку (хотя всего-то со своего места на парковке трогалась и рядом вообще никого). Зато когда выезжала на дорогу, поворотник включить забыла, нарвалась на недовольное бибиканье основного потока. Опасное это состояние – беременность. Голова совсем не соображает.

* * *

К встречам со свидетелями Дима обычно готовился, но к отцу задержанного Стокусова отправился безо всякого плана. Да и не надеялся он полезную информацию получить. Что ему может сказать пожилой инвалид, кроме, конечно, уверений в невиновности сына? Тем более старик лежачий, мозг после инсульта наверняка пострадал. Небось даже не вспомнит, как все было в злосчастный новогодний вечер.

Но все равно отправился. Уже когда подъехал, запоздало подумал: кто ему дверь откроет, если отец не встает?

К счастью, квартира оказалась не заперта.

Лежащий в постели мужчина встретил его осмысленным, цепким взглядом. Осторожно спросил:

– Вы кто?

Речь не очень разборчива, но Дима понял.

Легенду городить не стал:

– Я журналист. Не верю, что ваш сын виновен. Хочу разобраться.

– Журналист или блогер?

Для старика-инсультника он неплохо разбирался в современных реалиях.

Когда услышал, что Полуянов из самих «Молодежных вестей», – сразу приободрился:

– Я вас знаю! Вы дело про убийство в поезде расследовали![3] И «Несерьезные новости» читаю.

Дима украдкой осмотрел комнату. Постель несвежая, запах затхлый, шторы пропыленные. Зато на столике рядом с кроватью навороченный, явно заграничный прибор непонятного назначения.

– Что это? – поинтересовался Полуянов.

– Эле-ктро-сти-му-ляция, – с трудом выговорил больной сложное слово. И с гордостью добавил: – Маша мне купила.

– Маша? – удивился Дима.

– Да. – На глазах старика показались слезы. – Заботилась обо мне. Ми-кро-то-ки еще есть в тумбочке. Лекарства приносила дефицитные.

В медикаментах Полуянов не особо разбирался, но знал: бесплатно инсультникам выдают грошовый и небезопасный аспирин. Однако у постели старика лежал дорогущий препарат «Ксарелто».

– Тоже Маша? – уточнил он.

– Да… И икорочку мне покупала, и чай, какой я люблю.

– А Юра что?

– Сын не верил, что я поправлюсь, – вздохнул тот печально. – А Машенька надеялась.

Ксюша Кременская из «XXL» уже успела разразиться злобной статейкой о погибшей. Горячо утверждала: Мария Рыжкина – особа асоциальная. Попивала, погуливала. И нравом отличалась дурным – на работе вечные контры, подруг не имела.

Как-то не вписывается в сей портрет забота об инвалиде.

– А с чего бы Маше беспокоиться о вас? – ляпнул Дима. – Надеялась, что квартиру отпишите?

– Ни на что она не надеялась, – с укором отозвался старик. – Просто я всегда был добр к ней. Доченькой называл. Вот она и платила добром.

– Сколько, интересно, стоит такая электростимуляция?

– Наши аппараты от двадцати тысяч. Но она мне заграничный прибор купила. Вдвое дороже, – похвастался Демьян Степанович.

– А деньги кто давал? Юра?

– Откуда у него? – усмехнулся.

– А у Маши откуда?

– Я спросил однажды. Сказала, ей мать выделила.

Мать покойной – Полуянов успел выяснить – трудилась кассиршей в супермаркете и дочку всегда держала в черном теле.

Нестыковка, однако!

Пожилой человек после инсульта может, конечно, напутать, но техника премиального немецкого бренда – вот она, на столике, и дешево стоить не может.

– Демьян Степанович, – мягко спросил Дима, – а как вы сами думаете, кто Машу мог убить?

– Ей угрожали!

– Кто?

– Не знаю. Но несколько раз слышал, как она говорит по телефону. Вроде бы с мужчиной. Звонил этот тип обычно поздно вечером или ночью, когда Юра спал. Она иногда отвечала: «Сейчас нет». Или: «Ладно, поеду». Собиралась и уходила. В час. Или в два. Юра один раз проснулся, спросил, куда идет. Разозлилась: мол, пройтись хочу, голова болит. Я тоже пытался узнать, но Маша только смеялась. Не волнуйтесь, мол, я вашему красавчику сыну не изменяю, да и кому я нужна с таким животом?

– А почему вы решили, что он ей угрожал?

– В декабре, в двадцатых числах, разговаривали на повышенных тонах. Она рявкнула: «Не боюсь я тебя! Малолеток пугай». И трубку швырнула. Я спросил, кто это был. Маша ответила: «Да есть один придурок с работы». А кому бы ей звонить, если она давно в декрете?

– Вы все это рассказали следователю? – уточнил Дима.

– Да. Но он, по-моему, не записывал даже. У меня ведь поражение мозга, де-е-спо-соб-ность ограничена. – Взглянул с надеждой: – Но я считаю, этого человека нужно найти.

– А вы знаете про него что-то еще? Хотя бы имя?

– Не называла она его по имени.

– А где ее мобильник?

– Не нашли, – понурился старик. – Говорят, Юра аппарат уничтожил, но я не верю. Еще записная книжка была, но там только старые номера, сын по ним звонил, да без толку. Сейчас у всех актуальные контакты только в телефонах.

– Все равно. Где эта книжка?

– Забрали. К делу приобщили.

Больше ничего полезного Полуянов из Юриного отца не вытянул. Да и не очень поверил в его рассказ. Как-то очень походило, что старик банально пытается сына выгородить. Вот и придумал загадочного незнакомца с угрозами.

Однако про дорогие лекарства он явно не врал. Да и недешевый прибор для электростимуляции перед глазами. Диме самому любопытно стало: откуда у Рыжкиной деньги на все это – если, конечно, действительно она покупала?

Надюшка ему уже успела доложить: зарплату в декретном отпуске сохраняют, но денег – по самой нижней планке и никаких, разумеется, премий. Пособие от государства тоже грошовое. Сколько, интересно, Мария получала на своей автобазе? Вряд ли больше, чем тридцать тысяч. А одна упаковка «Ксарелто» стоит четыре.

Можно поехать к матери погибшей, но Диме, хотя за годы работы и нарастил броню, не хотелось мучить расспросами женщину, совсем недавно потерявшую единственную дочь. Поэтому начать решил с автобазы, где Мария работала.

На входе в административный корпус – портрет погибшей, рядом в вазочке несколько одиноких гвоздик. Но народ в сторону мемориала головы не оборачивает – спешит мимо, время как раз обеденное. Отрывать людей от приема пищи Дима не стал – дождался, когда из столовой выйдут двое мужчин в водительских тужурках. Мотнул головой в сторону фотографии в траурной рамке, спросил:

– Знали ее?

– Кто ж Машку не знал! – буркнул один.

Второй с подозрением поинтересовался:

– А тебе до нее что?

– Я из «Молодежных вестей». Провожу независимое расследование.

– Чего тут расследовать? – удивился первый. – Юрку ведь взяли!

– Когда Чикатило убивал, тоже многих невиновных арестовали. Но потом разобрались. У Марии были враги?

Мужчины переглянулись.

– Да Машка со всем светом враждовала! – начал было первый.

Дружок его оборвал:

– Болтай больше! По допросам потом затаскают.

– Я у вас имен не спрашиваю и протокол не веду, – пожал плечами Дима. – Просто человеку помочь пытаюсь. Вы сами-то уверены, что именно Юрий убил?

– Ну, жили они плохо. И сидел он, – решительно сказал второй шоферюга.

Первый, более жалостливый, заспорил:

– А я вот не думаю, что Юрка. Парень, конечно, с характером. Но не зверь.

– Так и помогите тогда. На вас ссылаться не буду. Расскажите просто. Что значит – «враждовала»? Характер вредный?

– Ну, типа того. Докапываться любила. На пустом месте. Она по должности медсестра, и дело ее маленькое – водилам давление померить, градусник дать. Но нет, вечно врачихе нашептывала: у того, мол, запашок. У другого – глаза красные. Макаровна, доктор наш, сколько раз ее осаживала.

– А зачем так делать – если без оснований? – удивился Дима.

– Кто в долг не дал. Кто просто не нравился.

– И часто в долг просила?

Они переглянулись. Первый хмыкнул:

– Да на следующий день после зарплаты начинала.

Второй добавил задумчиво:

– Машка, в принципе, неплохая была. Но такая, знаете, без царя в голове. Получку выдадут – сразу в магазин. Назавтра вся в обновках. А потом пообедать не на что.

– Я пару раз одалживал ей, – буркнул первый. – Не вернула. Не бить же ее – на деньги плюнул, но больше не давал. А она по-прежнему клянчила. Обижалась. И все время Макаровне в уши пела, что «продуть» меня надо – хотя обычно допуск по видимым признакам.

– А Юрка, болван, на нее всю зарплату спускал. Потому и жила с ним, – добавил второй с усмешкой.

– Сколько она получала? Примерно?

– Да у нас тут много не дают. Хотя помнишь, – обернулся он к товарищу, – премию неожиданно отсыпали?

– Ага, по тридцать штук. Нежданно-негаданно. Народ кто на отпуск, кто на мебель. А Машка знаете, куда спустила? Тузику конуру купила. С теплым полом.

– Это пес наш, при автобазе живет, – объяснил второй.

– В общем, дурочка она была, – подытожил первый.

Дима наведался и к Макаровне – доктору, под чьим началом работала Мария Рыжкина. Женщина, уже в летах, печально подтвердила:

– Да, глупышка. Деньгам цены вообще не знала. И считать их не умела. Так себя обычно детдомовские ведут, а Маша рассказывала: у нее мать очень строгая. Одежду покупала – одно платье, одни сапоги, две пары колготок на год, самые дешевые. Денег не давала вообще. Никогда. Нисколько. Ни на завтраки, ни на мороженое. Она вечно голодная, всем подружкам завидовала. Ну, и когда стала что-то получать – стипендию в училище, потом зарплату, – ей казалось хватит на все. Начинала тратить безрассудно, спускала все за день, а потом впроголодь. Я пыталась влиять на нее, да без толку. Постоянно подкармливала. Хотя в долг не давала тоже.

– А Маша не пыталась как-то подрабатывать или более денежную работу искать?

– Ох, да сколько раз! Но вечно какие-то глупости. Купила, например, портсигары. Простые, деревянные. Стала их сама расписывать – форменная самодеятельность, рисовать-то особо не умела. Потом ко всем нашим приставала, чтобы купили. Двое-трое из жалости взяли, а те, кто не захотел, – все, враги. Еще рассказывала, как подрядилась листовки рекламные раздавать. Кто не берет, кто сразу в урну выбрасывает. А ей оплату сдельную обещали – с каждого, кто с бумажонкой зайдет в магазин и покупку сделает. Ну, видит – не получается. Психанула, и всю пачку в помойку. Мало что не заработала ни копейки – еще и оштрафовали. Я ей сколько раз говорила: делай то, что умеешь. Объявление, допустим, дай: инъекции на дому, образование ведь позволяет. Она попробовала, но тоже не задалось. К одному с уколом пришла – хам попался, больно, говорит, сделала, за такое качество платить не буду. А во второй квартире джигит оказался, приставать к ней начал. Ну, и плюнула. Нескладная, да… Как жила – так и закончила. – На глазах женщины показались слезы.

– А был кто-то, с кем она конкретно враждовала?

– Да никто ее всерьез не воспринимал, – отмахнулась Макаровна. – Водители в очереди сидят, промеж собой пересмеиваются: Машка опять голодная, жди проблем. Кто связываться не хотел, шоколадку ей принесет – и давление всегда, как у космонавта. Остальных мне подставить пыталась. Но против закона не шла. Когда один реально с похмелья пришел и пытался ей тысячу сунуть – отказалась.

– Его не пустили в рейс?

– У него там на ерунду превышение оказалось. Не стали человеку жизнь портить. Оформили задним числом отгул.

– Но он не считает, что Маша ему жизнь испортила?

– Так она и не портила. Подумаешь, выговор влепили! А ее даже потом благодарил: что не дала с пьяных глаз в рейс выйти, от куда большей беды, возможно, уберегла.

– Машин свекор несостоявшийся инсульт перенес, – задумчиво сказал Дима. – Говорит, сын так не помогал, как она. Дорогие лекарства покупала, аппарат для электростимуляции.

– Очень в ее духе, – печально улыбнулась врач. – Добрая была девочка. С зарплаты всегда и торт дорогущий притащит, и псу нашему – нет бы кость – килограмм вырезки. Доходов, правда, на один день максимум хватало.

– А откуда, интересно, Маша в декрете могла деньги брать?

– Вот это без понятия, – искренне удивилась Макаровна.

– Однако «Ксарелто» Юриному отцу покупала. И немецкий аппарат для электростимуляции мышц приобрела.

– Да, это все очень недешево, – согласилась врач, – но откуда могла деньги брать, не знаю. Когда Маша в декрет ушла, Юра-то у нас продолжал работать и вечно жаловался: сколько ей ни дай, все мигом спустит. А потом капризничает: то ананас хочу, то колбасы сырокопченой. Но он ей, может, по тысяче подсыпал, ладно, по пять. На немецкий прибор не хватит, тут я с вами согласна.

– Может, с криминалом каким-то связалась? – бросил пробный шар Дима.

– Не знаю, кто бы в здравом уме с ней согласился дело иметь, – фыркнула Макаровна. – Болтушка была, каких свет не видывал. У нас на базе, когда еще водителям разрешали самим билеты продавать, мужики подхалтуривали. Деньги с пассажиров брали и просто пропускали в салон. Так Маша услышала и начала на каждом углу щебетать, пока до директора не дошло.

– Уволили кого-то?

– Нет, замяли.

– А не было у Маши романов здесь, на автобазе? До того как Юра появился? Ну, или после?

– Да пробовала она охотиться. Народ-то – в основном, мужчины. Но женской мудрости ей тоже не хватало. Иной вроде заинтересуется, поглядит ласково, коробочку конфет принесет – так вцепляется, как клещ. Начинает выспрашивать: «А вы ведь не женаты? А детишек хотите?» Самцы немедленно задний ход. Один Юра сразу сказал: не женат, деток хочу. Вот к нему и прилипла. И забеременела почти немедленно. Не испугало ее, что судим. – Вдруг недовольно поджала губы.

– А ссорились они?

– Сначала нет. Но быстро начали. С пьяных глаз, в основном. Маша-то хоть с алкоголем на линии боролась, сама выпить очень любила. Особенно за компанию. Юра тоже по этой части. Вот и нашли друг друга. Как переехала к нему, вечно по утрам запашок, я сколько раз замечания делала. Но когда забеременела – ни-ни. Зато на него катить начала: мол, ты тоже не пей. Тот, ясное дело, злился. Я и подумала: беда-то в Новый год случилась. Наверно, он крепко принял, а она распсиховалась. Ну, и не выдержали нервы у человека.

– Отец Юрия говорит, Маша с каким-то мужчиной встречалась. Вроде бы по делу. А младшему Стокусову говорила: просто гулять ходит. Может, изменяла?

– Не думаю, – твердо сказала женщина. – Машенька такая простушечка, все мысли на лице. Такие от мужа гулять не умеют.

Штрихи к портрету оказались, безусловно, интересные.

Но никаких реальных фактов.

Так что идти к Савельеву пока было не с чем.

* * *

В числе прочих санкций врач Черемисина категорически запретила Наде пить кофе.

Дима доказывал, что благородный напиток обвинен незаслуженно. Зачитывал из Интернета, что пережиток и прогрессивные врачи пить его разрешают. Но Митрофанова все равно сделала себе на завтрак какао.

– А подгузники мы тоже не будем использовать? Станем пеленать по старинке? – веселился Дима.

Какао на вкус оказалось омерзительно, сразу противный детский сад вспомнился, однако Надя упорствовала:

– Врач сказал – значит, надо.

– Страшно подумать, какой ты станешь сумасшедшей мамашкой, – вздохнул Полуянов.

Первые дни, пока переваривал новость, вел себя идеально. Но недели не прошло – и к новому состоянию подруги привык, стал, как и прежде, покрикивать:

– Надюха! А ты мне рубашку почему не погладила?

– У меня утреннее недомогание, – буркнула Митрофанова.

Хотя, если честно, чувствовала себя нормально. Кофейку бы хлебнуть – совсем стало бы хорошо.

Выходить из роли, признавать Димину правоту, впрочем, не стала.

Но решила: «Уйдет – сделаю себе. Некрепкий».

На работу ей сегодня во вторую смену, только к половине третьего.

Поставила чайник, решила пока что взвеситься. Ничего себе! За одну ночь – целых полкилограмма. А положено, врач сказал, за весь первый триместр не больше двух. Может быть, это отеки и пора бить тревогу?

Про кофе забыла, немедленно засела искать причину в Интернете. По делу – ничего. Зато страшных историй, как женщины и на сорок килограммов за беременность разъедались, в избытке. «Особенно рискуют поправиться те, у кого и раньше был лишний вес», – предрекали знатоки из сети. И что, она теперь тоже превратится в слониху? Диету в положении нельзя, спорт – тоже. Особенно таким возрастным беременным, как она.

Как назло, есть после изысканий в сети захотелось ужасно. Да не полезное яблочко, а добрый кусочек торта. Надя и воды попила, и пару орешков съела, чтобы перебить аппетит, но «Птичье молоко» (сама испекла, чтобы Димку побаловать) продолжало манить мощнейшим магнитом.

«Ладно, – сдалась Митрофанова, – беременным нужны положительные эмоции. Съем – а потом пойду гулять, растрясать жир».

Когда доедала огромный кусок, зазвонил телефон. Номер незнакомый. «Ух, и спущу всех собак, если очередная реклама!»

Но в трубке знакомый, жизнерадостный голос. Та самая веселушка из женской консультации.

– Привет! Вот маразматики мы, беременные! Я даже как тебя зовут не спросила!

– Ну, давай сейчас познакомимся. Надя.

– А я Люся. Тебе Черемисина велела здоровый образ жизни вести?

– Ну, ясное дело.

– Могу стать твоим проводником в правильный мир. Пойдем, по ВДНХ пошаримся?

Митрофанова с трудном заводила новых друзей. Да и что у нее может быть общего с девчонкой сильно моложе и вообще не ее круга? Но денек солнечный, а она все равно собиралась гулять, поэтому согласилась.

Встретились у центрального входа. Люся в куртке нараспашку, ботиночки тоненькие.

– Не простудишь маленького? – Надя сама почувствовала себя старой, брюзгливой каргой.

– Ничего, – усмехнулась та, – пусть радуется, что я хотя бы не на мотоцикле. Взглянула лукаво, добавила: – Судя по твоему лицу, ты слепо следуешь указаниям Черемисиной. И даже кофе с утра не попила.

Надя не удержалась, сама начала хихикать:

– Угадала!

– Нужно спешно исправить.

Люся потянула ее к кофейной палатке, и Митрофанова сдалась, попросила сделать некрепкий латте.

– А мне двойной эспрессо. С коньяком.

– Спиртного у нас нет. – Продавщица неодобрительно покосилась на ее живот.

– Ну, ничего! У меня с собой фляжечка! – Новой знакомой явно нравилось эпатировать.

– Правда, что ли, будешь пить? – испугалась Надя.

– Не, – с сожалением отозвалась Люся, – сейчас правда нельзя. Но во втором триместре я пивко фигарила. Современная медицина не запрещает.

– Слушай, – Митрофанова не без зависти оглядела ее стройную фигурку, – а как тебе без лишнего веса удалось?

– Корица, ваниль, фенхель, сандал, мускус!

– Их есть надо?!

– Ох, темнота! Это эфирные масла, которые аппетит отбивают. Шесть капель в аромалампу – и сидишь себе, спокойно жуешь укроп. Лопать не хочется вообще.

– А нам (Надя с удовольствием попробовала на вкус объединяющее их слово) разве можно?

– Почему нет? Это ведь не таблетки. И не анаша. Да вот сама убедись. – Она вынула из кармана аккуратный пузыречек с роллером, повозила Наде по запястью. Велела:

– Нюхай.

Запах непонятный, но не противный.

– Что чувствуешь? – строго спросила Люся.

– Да ничего пока.

– Мой личный авторский коктейль, – похвасталась новая знакомая. – Бодрит, тонизирует, способствует хорошему настроению! Но это каждому человеку надо индивидуально подбирать. Я из ста двадцати ароматов выбирала.

– Это у тебя, что ли, бизнес?

– Хобби. Но денег реально приносит. Плюс сама кайф получаю. И от любых болезней помогает. Кроме, может, ноги сломанной. Вот у тебя, – она внимательно взглянула на Надю, – сейчас болит что-нибудь?

Митрофанова прислушалась к организму.

– Подташнивает. Кофе, наверно, был слишком крепкий.

– Да ладно. В латте кофеина вообще минимально. У тебя тошнота беременных. Значит, надо лаванду с лимоном нюхать. Держи, – извлекла из кармана очередной пузыречек. – Нюхни.

Надя послушалась. Аромат приятный. И мутить вроде стало поменьше.

– Дарю. – Люся выпустила пузырек из рук. – Пользуйся.

– Слушай, а это точно не вредно? – заволновалась Митрофанова.

– Так если к Черемисиной с тошнотой пойдешь, она тоже меры примет. Назначит тебе таблетки «Прегинор». Там в составе корень имбиря плюс витаминчики. Но все равно химия. Уже не полезно. Нюхнуть – оно куда приятней!

– Ты про масла свои как о наркоте говоришь! – улыбнулась Надя.

– Это да, торговый агент я хреновый, – легко согласилась Люся. – Меня и Васька ругает.

– А Васька – это кто?

– В поликлинике познакомились. Забавный такой чел. У него на беременных мания.

– Что?!

– Ну, ко всем пристает. Помогает бесплатно.

– Как?

– Масла свои раздает. Учит, как на них заработать.

Надя насупилась. Спросила вкрадчиво:

– А масла эфирные, я так понимаю, это сетевой маркетинг? Чем больше народу втянул, тем больше сам получаешь?

– Ну, ясное дело. Четырех сторонников вовлечешь – уже какая-то денежка лично тебе капает. А если каждый из них новых подтащит, тогда совсем солидно будет.

– То есть ты гулять позвала, чтобы на мне заработать?

– Да, вечно я, – Люся смешно наморщилась, – неправильно стратегию переговоров выстраиваю. Но, в принципе, ты права. В этом бизнесе как с наркотой. Сначала надо подсадить бесплатно, а потом впаривать.

Невозможно на нее сердиться.

– А сколько настой от тошноты стоит? – спросила Надя.

– До хрена, если честно. Два косаря за мелкую бутыль. Но можешь взять пробник и ничего не покупать.

Торговых агентов с разнообразными чудо-средствами Митрофанова не переносила на дух. Но Люська со своей забавной рекламной кампанией ее реально повеселила. Да и тошнота прошла – то ли от свежего воздуха, то ли от лаванды с лимоном.

– А еще я тебя могу, – продолжала разливаться новая подруга, – персонально прокодировать.

– Чего?

– Ну, это такой ритуал. Называется ароматная кодировка. Нюхаешь кучу масел, выбираешь те, что зашли, и я тебе потом из них духи делаю. Твой личный, ни с чем не сравнимый аромат.

– И сколько стоит?

– Спецы по пять штук за сеанс берут. Но я пока учусь, поэтому могу за тысячу на тебе попрактиковаться.

– Ладно, я подумаю.

Что, правда, плохого в ароматных маслах? Да и человеку надо помочь, – Люська явно не из богачек.

* * *

Секс без «резинки» у них в заведении стоил дороже, и многие девушки на него соглашались. Потом сразу бежали спринцеваться плюс таблетку принимали, если дни опасные.

Но по факту не всегда гладко получалось. Вот и Гюльджан вляпалась. Заразу, к счастью, не подцепила, а беременность – извольте радоваться. Хотела сразу на чистку, да девчонки более опытные посоветовали: избавиться успеешь. Разумнее до двенадцати недель подождать. Так рациональнее. Пару месяцев о контрацепции можно не думать. Грудь соком нальется – значит, больше чаевых станут давать. Есть не будет хотеться – тоже хорошо, похудеешь. А что тошнит – так можно и потерпеть.

Гюльджан с доводами коллег согласилась. Хозяйке ничего не сказала, беременность пока что оставила и нашла в ней даже больше преимуществ, чем девчонки обещали. Раньше вечно приходилось на лбу прыщики замазывать тональником, а сейчас сами прошли. Да и горячая стала. Рутина-секс (а как иначе, если это работа) иногда начал даже удовольствие приносить. Закрывала глаза, представляла, что не с чужим мужиком за деньги, а любимый Тахир ее обнимает.

Мужики ее страстность тоже оценили, стали заказывать чаще. Пожилой урус Георгий вообще зачастил. Раньше от силы раз в неделю являлся, а теперь через день, и всегда только Гюльджан требует.

Другие девочки его не очень жаловали. Чаевые оставляет щедро, но с головой беда. Вечно у него фантазии – прямо целые спектакли заставлял разыгрывать. А как по ней, лучше роль мамочки играть, старичка не больно по тощей попе лупить, чем долбежка бесконечная. Да и поговорить с Георгием можно. С иным клиентом иногда словом не перемолвишься, а этот всегда расспросит, иногда пожалеет даже. Ему Гюльджан и про Тахира рассказала, и что беременная, призналась. Старичок глупенький почему-то обрадовался. И сразу смешной вопрос:

– Оставишь ребеночка?

– Да куда мне его? – рассмеялась.

Хотя самой, честно сказать, любопытно на малыша хотя бы посмотреть. Интересно, какой он получится? Среди клиентов-то и черненькие были, и китайцы.

– Жаль убивать, – грустно вздохнул Георгий. – Детки – это благо.

– Но не с моим образом жизни, – усмехнулась Гюльджан.

Рожать она, в принципе, хотела. Но не сейчас, а лет через пять. Когда денег подкопит.

Георгий, с тех пор как про беременность выведал, совсем зачастил – чуть ни каждый день ходит. Видно, деньги есть у человека. И ведет себя, будто не покупает ее, а, может, влюблен немного. В сексе аккуратненько, бережно, ласков, подарки дарит.

А однажды вдруг говорит:

– У меня к тебе предложение. Деловое. Девушка ты молодая. Абортами организм травить совсем ни к чему. Давай сниму для тебя квартиру, все расходы оплачивать буду. Выносишь спокойно, родишь.

– И что потом? – присвистнула она.

– А потом посмотрим.

У них в заведении случалось, что клиент девочку себе забирал. Одной совсем повезло: мужик на ней вообще женился. Но большинство возвращались недовольные – денег только на еду, да еще с друзьями хозяина спать приходилось. А в ее ситуации можно и под забором оказаться – на улице, да еще с младенцем на руках.

Поэтому строго сказала:

– Прости, Георгий-жон. Мне работать надо, деньги копить. А не рожать невесть от кого.

– Ну, ты ведь молодая-здоровая. Значит, и ребенок хороший будет. На усыновление можно устроить.

Телом Гюльджан торговала почти без сомнений, но от мысли, что свою плоть-кровь в чужие руки отдаст, ее покоробило. Впрочем, когда услышала, что за здорового новорожденного усыновители целый миллион рублей дают, призадумалась. Да и Георгий продолжал золотые горы сулить:

– А может, мы с тобой совсем подружимся. Тогда себе ребенка оставишь. Я человек обеспеченный. Вас обоих прокормить смогу.

«Вдруг, – закралась мысль, – действительно женится?»

Как мужчина никуда не годится – старик, извращенец. Зато не злой. И часы на запястье дорогие.

На родине у нее говорили: «Что при тебе – всегда пригодится». Вот и подумала: не обязательно ведь именно в двенадцать недель прерывать. Можно и дальше потянуть. Получить от своего положения максимум выгоды. А потом посмотрим. Всегда остается возможность вызвать преждевременные роды неделе на двадцатой. Или, может, правда, ребенка оставить получится.

Поэтому сказала:

– Ты, Георгий-жон, мне скажи, какая квартира и сколько денег будешь платить. А я тебе ответ потом дам.

* * *

Сторонников в собственную маркетинговую сеть Надя не вербовала, но сама аромамаслами увлеклась. Тем более Интернет подтверждал: эффективно, а самое главное, безопасно.

Начала она, например, чихать после поликлиники – вечно оттуда вирус притащишь. Противовирусное нельзя, в нос капли нежелательно. Ноги парить беременным тем более не рекомендовали. А масло чайного дерева нюхать медицина не запрещала. Надя растерла на ладошке – насморк сразу поменьше стал. А когда купила у Люськи специальный прибор «диффузор» (новая подруга называла его «коптилкой») – простуды совсем как не бывало. И на Димке практиковалась. Новая подруга посоветовала ей специальный аромат – «помогает от вредности, у меня даже маман ворчать перестает». Надя приобрела, распылила в кухне перед ужином, так Полуянов – что удивительно – не предъявлял претензий, когда мясом подгорелым его кормила.

Митрофанова всегда считала себя опытным кулинаром, но беременность играла с ней злые шутки. Блюда казались пресными, добавляла приправы, соль – Димка утверждал, что прямо рот обжигает. Однажды овощное рагу приготовила по новому рецепту, с большим количеством соевого соуса и карри – не оценил. Сказал, что вкус, как в кафешке в беднейшем квартале Мумбаи (хотя самой Наде очень понравилось).

Ну и рассеянность накрыла. На сковороде свининка скворчит, требует внимания (пара минут – и надо переворачивать), а она у окошка замерла, на живот ладонь положила, ждет: вдруг маленький шевельнется, хоть пока ему не положено.

Самое удивительное, что под рукой действительно ощущались толчки, Митрофанова замирала, ну а мясо подгорало тем временем.

Веселушка Люся (новая ее подруга) утверждала: малыш развивается досрочно, благодаря воздействию целебных масел. Но нудная врачиха Черемисина быстро сбросила из рая на землю:

– Газы у тебя, деточка. Во время беременности эта проблема всегда обостряется. Пей таблетки.

Надя по совету своей юной «эфирной» учительницы заменила лекарство на масло фенхеля – распирать живот перестало. И младенчик «шевелиться», к сожалению, прекратил.

Полуянов продолжал предлагать ходить вместо государственного учреждения в частную клинику, но Митрофанова активно сидела на «мамских» форумах, прикидывала, какие огромные расходы появятся в скором будущем, и решила экономить, пока есть возможность. Да и не так плохо у них в консультации. Когда собиралась на прием к Черемисиной, всегда ветреную Люську уговаривала на время рядом записаться. Ей – компания, и врачиха хвалила: она на молодую подругу положительно влияет.

Срок, правда, у той почти восемь месяцев, так что вместе болтать-гулять оставалось недолго. Как свидетельствовали те же форумы, после рождения младенца начинается совсем другая жизнь.

* * *

Новогодняя новость про убийство беременной долго будоражила Москву, девчонки на форумах активно охали-ахали, решительная Люся с собой в парк перцовый баллончик брала, но ближе к концу января народ расслабился.

«XXL» (Надя газетенку ненавидела, но все равно проглядывала) утверждала: дело раскрыто. Убил несчастную Марию Рыжкину сожитель. Репутация у мужчины зловещая. Выпивоха, плюс сидел по серьезной статье. Да и если судить по фотографии – натуральный уголовник.

Однажды вечером у Нади с Димой зашел о страшном происшествии разговор. Митрофанова спросила:

– Пишут, ссорились они, Мария вечно доводила его. Только все равно не понимаю, как у нормального человека может на беременную рука подняться?

– Люди разные, – вздохнул Полуянов. – Американец Джон Шефер-младший (на его счету около ста жертв) вообще ерничал: «А беременную бабу можно посчитать как двойное убийство? Ох, сколько нюансов!»

– Ну, в Америке психов много, – согласилась Надя. – У нас на форуме писали: там какая-то сумасшедшая специально познакомилась с беременной заводчицей собак. Договорилась, что приедет к ней щенка покупать, но вместо этого зарезала. Забрала себе ее ребенка и пыталась выдать за своего.

– Знаю. Лиза Монтгомери, – кивнул Дима. – Ее недавно казнили.

Надя взглянула на любимого с подозрением:

– Ты как-то слишком в курсе.

– Во всех новостях было.

– Но ты вроде, – не удержалась она от иронии, – теперь только по несерьезным темам спец?

– Все равно приходится держать руку на пульсе.

Дима вдруг задумчиво спросил:

– Надюш, а вот скажи… Ты сама в положении. На форумах сидишь, в поликлинику ходишь. Можешь меня слегка просветить по беременной вашей специфике?

– А что тебя интересует?

Смутился:

– Да я тут… под шквалом твоих насмешек… от несерьезных новостей отошел немного. Решил попробовать в деле Рыжкиной разобраться.

– Той самой?!

– Да.

– А его разве не раскрыли уже? В «XXL» статья была…

– Для «XXL», конечно, все очевидно. Но если допустить, что убил ее все-таки не Юрий?

– А кто тогда?!

– Не знаю.

– Но у тебя хоть зацепки какие есть?

– Нет. Единственная странность: Мария работала на автобазе медсестрой, на момент убийства находилась в декрете. Денег, понятное дело, в обрез. Но она вдруг позволяет себе довольно крупные траты. А откуда средства на них берет – неизвестно. Есть сведения – пока непроверенные – какие-то дела она вела. Тайные. Уходила по ночам. Вот и думаю: что за дела такие?

– Я-то откуда могу знать?

– Ну, может, у вас, беременных, новый тренд. Подруга твоя новая, например, аромамаслами торгует.

– С них на крупные траты не заработаешь, – авторитетно отозвалась Надя. – Люся жаловалась: в январе только пять тысяч получилось.

– А еще чем-то прибыльным могут заниматься? Именно дамы в положении?

– Девочка одна на форуме писала, – вспомнила Надя, – ей предлагали в апробации нового лекарства поучаствовать. Гонорар приличный, тысяч пятьдесят. Но она не решилась, конечно.

– Кто предлагал? Можешь узнать?

– Да, наверно. Найду.

– А вот эта твоя подруга… ты вроде говорила, она именно в поликлинике с кем-то познакомилась? И стала с его подачи масла распространять?

– Ну да. Некто Василий. Люська еще так смешно сказала: у него, мол, на беременных мания.

– Мания?

– Я тоже испугалась. Но она потом объяснила: в смысле, помогает. Хотя помогает-то парень самому себе. Там чем больше народу в продажи втянешь – тем денег больше.

– То есть он ходит по женским консультациям и клиентуру вербует?

– Вроде бы так. У нас в поликлинике еще одна девчонка масла распространяет.

– Тоже беременная?

– Да.

– И тоже на Василия работает?

– Ага.

– Молодая?

– Как Люся примерно. И обе, по-моему, к нему дышат неровно.

– А в отношениях они состоят?

– Ну, какие могут быть отношения практически на девятом месяце!

Полуянов ухмыльнулся:

– Лично я планировал.

С удовольствием огладил Надю по налившейся соком груди.

Удивительно. Когда сама касалась бюста – отдавалось болью. А Димка тронул – приятно. Прижалась к нему, прошептала:

– Ты свой. А с чужим мужиком я бы не смогла.

Он обнял ее еще крепче, но кофточку пока не расстегивал.

– Значит, с Василием у твоей Люси исключительно бизнес?

– Да не знаю я точно. Она в детали не вдается.

– Окей. – Дима обнял ее еще крепче, Надя подалась к нему навстречу. Пусть врач Черемисина уверяла, что секс до срока двенадцати недель крайне нежелателен, удержаться Митрофанова не могла. Тем более беременность протекает нормально, угрозы выкидыша нет.

* * *

Назавтра у Нади был назначен прием в поликлинике. Записались с Люсей традиционно рядышком: Митрофанова на одиннадцать сорок, подруга сразу после нее. Обычно юная веселушка приходила пораньше – чтоб вместе в очереди время скоротать, но сегодня Наде пришлось сидеть одной. Набрала Люсю – не ответила. «Может, рожает досрочно?» – забеспокоилась. Но тут Черемисина позвала в кабинет, и сразу стало не до подруги.

Как раз пришли результаты анализов, врач их открыла, начала ворчать:

– Безобразие. Гемоглобин понижен, холестерин – по верхней границе нормы. В моче кальцинаты. Ты чем питаешься? Сырокопченой колбасой? Тортиками?

Особой диеты Надя, признаться, не соблюдала. И раньше-то было тяжело отказываться от вкусного, а нынче организм вел себя словно капризный ребенок: «Хочу, и все тут!» На работе, в библиотеке, вообще отрывалась по максимуму – выпечка у них на всю Москву славится.

Но, конечно, сделала честные глаза:

– Все делаю, как вы говорили. Отварная курица. Овощи на пару.

– А сколько воды в сутки пьешь?

– Как положено. Два литра.

– Из них половина – кока-кола. А тебе гранатовый сок нужно. Свежевыжатый.

Врач окинула Митрофанову цепким взором, добавила:

– И вообще, не нравишься ты мне. Вид какой-то пастозный. Посиди-ка недельку на больничном. И препараты железа назначу.

– У меня отеки? – испугалась Надя.

– Пока нет. Но тебе нужно больше лежать. Гулять неспешным шагом, а не скакать с работы на дискотеку.

На дискотеке Митрофанова последний раз была в десятом классе, но спорить не стала. Как и возражать против больничного.

Вышла из кабинета – Люськи по-прежнему нет. В кабинет немедленно попыталась сунуться следующая из очереди, но тут Надя увидела: мчится подруга со стороны гардероба, животик смешно колышется.

Надя оттеснила шуструю пациентку, крикнула:

– Люся, не спеши! Ты успела!

– Сейчас мое время, она опоздала! – начала возражать тетка, но Черемисина рявкнула:

– Меркулова заходит!

Обычно юная ее подруга обязательно пародировала грозный лик их врачихи, но сегодня, наоборот, состроила Наде печальную мордочку.

Конечно, Митрофанова осталась ждать в коридоре. Нашла пока что в Интернете аннотацию к препарату, что восполнял дефицит железа, почитала отзывы на форумах: «полная муть, толку никакого, и в туалет по-большому вообще не сходишь». Решила, что покупать таблетки не будет. А вот наведаться на рынок за гранатами наметила. Можно Люсе предложить вместе сходить.

Но та вышла из кабинета совсем хмурая.

– Что-то с малышом? – кинулась к ней Надя.

– Да, скоро небось родится. Досрочно.

– У тебя угроза?

– Нет, но нервы на пределе. «У тебя очень неблагоприятный моральный фон», – проворчала голосом Черемисиной. И от себя лично добавила: – А с чего ему быть благоприятным, если совсем меня довели?!

– Что случилось?

– Да маман вообще взбесилась. Мотоцикл мой продала! Втихушку, мне ничего не сказала!

– Так он ведь твой лично?

– Но оформлен был на нее.

– Может, и правильно? – осторожно предположила Надя.

– Это моя жизнь! И мои правила! – совсем разгорячилась Люся. – Не надо меня кроить по своим дурацким меркам! И вообще, я больше жить с ней не хочу. Уйду из дома к чертям собачьим!

– Куда?

– К Ваське.

– Он тебя позвал?!

– Ну, не совсем, – смутилась. – Предложил на его даче пожить. Говорит, классная, теплая.

– Какая дача, если тебе рожать не сегодня завтра?

– Там город Раменское совсем рядом. И дорога нормальная. Скорая, если что, приедет.

– Люська, ну, ты ведь понимаешь: в области медицина со столичной не сравнится! Да и полис у тебя московский!

– Плевать. Не хочу больше в одной квартире с этой грымзой находиться! Видеть не могу ее рожу!

– Вдыхай масло ладана. Сама говорила, успокаивает.

– Не смеши. Тут только водка – а ее сейчас нельзя. И добавила просительно: – Надь, может, со мной поедешь?

– Куда?

– Ну, к Ваське на дачу. Там домик со всеми удобствами в сосновом лесу. Я тут однозначно не останусь. А одной как-то страшно.

– Приезжай лучше к нам. Свободная комната есть.

– Не, Надь. Я в чужой семье мешаться не хочу. Давай, лучше ты со мной! Ну, пожалуйста! Васька не против, сам сказал: позови с собой кого-нибудь. Чтоб помогли, если что.

И смотрит глазами жалобными.

– В принципе, у меня как раз больничный… – пробормотала Надя.

– Ну, и чудесно! – засветилась восторгом Люся.

Она резким движением отворила дверь в кабинет Черемисиной:

– Меркулова! У меня прием! – недовольно отозвалась врач.

– Людмил-Ивановна, можно нам с Митрофановой вместе поехать на теплую дачу? Воздух, все условия, транспортная доступность. Она за мной присматривать будет и вообще влиять положительно!

– Да езжай ты, куда хочешь, заполошная!

Люся захлопнула дверь, радостно сообщила:

– Ну, все. Доктор прописал. Значит, поехали!

* * *

Надя понимала: Димка идею не одобрит. Поэтому предложила облегченную версию: они едут к Люсе на ее собственную теплую дачу. В ближайшее Подмосковье.

Полуянов и правда сначала сказал не заниматься глупостями. А если настолько хочется сменить картинку, съездить в их собственный дом или куда-нибудь в санаторий.

Надя парировала:

– На даче у нас котел работает кое-как, не помнишь, что ли? Санатории – сумасшедших денег стоят. А тут бесплатно, комфортно и близко.

– Насколько близко?

– Рядом совсем. Раменское!

– И все удобства точно есть?

– Ну, конечно.

– Ладно, езжай. Только мужиков не водите.

– Шуточки у тебя! – возмутилась Митрофанова. И с подозрением добавила: – А что это ты так легко меня отпускаешь? Сам, что ли, хочешь загулять? С молодой, небеременной?

Дима честно ответил:

– Гулять не буду. Но пиво в спокойной обстановке попью с удовольствием.

– Я тебе, что ли, пиво пить запрещаю?

– Так само не идет, когда ты дома!

– Почему?!

– Аура в квартире неправильная. Воздух слишком пропитан моим будущим отцовством.

– Балабол ты, – рассмеялась она. – Ну, тогда мы прямо сегодня поедем. Люська сказала: она в Москве больше ни дня не останется. С матерью поссорилась.

– Вас отвезти? – предложил без особой охоты.

– Да ну, Дим, зачем? Вечер, пробки, тебе на работу завтра. Возьмем такси. Люська сказала, спонсирует. За то что я ее от матери-монстра спасла.

– Но там точно условия нормальные?

– Да точно. Свет, вода, канализация, газ. Топить не надо – просто датчик поставить на нужную температуру, и дом за полчаса прогреется.

Надя немного расстроилась: Дима почти обрадовался, что она уезжает. Но, с другой стороны, понять можно. Они ведь раньше чего только ни обсуждали, и Полуянов искренне хвалил, что у нее энциклопедический склад ума. А сейчас политика, книги, философия ей действительно по барабану. Только прибавка в весе да этапы внутриутробного развития младенца по неделям интересуют. Полуянову все это обсуждать давно надоело. Ну, а с Люськой они друг друга с полуслова понимают. Хотя и совсем разного возраста – социального положения. Беременность объединила крепче, чем совместный быт. К тому же Люська активную рекламную кампанию развернула: и воздух в Васькином поселке удивительный, и лес рядом, и комфорт в доме похлеще пятизвездочного отеля.

Реальность, как чаще всего и бывает, несколько отличалась от рекламного глянца.

Даже в самом ближнем Подмосковье коттеджные поселки на зиму замирают, а в Заболотье и вовсе: в мрачном темном ряду только два окошка светились.

Стоял домик на отшибе, дорога не расчищена – таксист пару раз едва не сел на брюхо, ворчал, вымогал чаевые. За забором мрачно шумел кронами вековых сосен лес. Ранние сумерки плакали колким снежком.

– Как-то уныло, – честно сказала Надя.

– А мне нравится! – весело отозвалась Люся. – Воздух, свобода!

Она отперла калитку, бодро протопала по колено в снегу, открыла дом, начала радостно восклицать:

– Ну, совсем и не холодно! А щаз датчик поставим сразу на тридцать градусов – вообще красота будет, как в парилке. Гляди, и камин настоящий!

Надя подошла, рассмотрела, усмехнулась:

– Китайская имитация.

– Зато без дров и коптить не будет! – продолжала лучиться оптимизмом Люся.

Обстоятельная Надя, когда приезжала на новое место, всегда сначала вещи разбирала. Но юная подруга обожала под любую глупость подводить научную базу, вот и сейчас начала убеждать:

– Потом со своим чемоданом разгребешься. Пойдем лучше пошаримся! Нам витамин Д нужен!

– Да какой Дэ, если солнца все равно нет?

– Ну, кислород хотя бы! Давай побродим, снеговичка, может, слепим!

– Ты еще санки возьми. С горки покатайся, – проворчала Митрофанова.

– Отличная идея. Завтра обязательно! – жизнерадостно отозвалась подруга. – Мелкому это полезно!

– Полезно?!

– А почему плавать беременным советуют? Ребенок вроде как в невесомости. На санках тоже свободный полет, ему понравится!

«Хорошо, что я с ней поехала, – подумала ответственная Митрофанова. – Действительно, за такой надо присматривать».

Катать снежные шары подруге она, конечно, не позволила. Шли по улице, пробивались сквозь метель, Люська дурака валяла. Карканье ворон передразнивала. Спиной в сугроб улеглась, сделала ангелочка (очень толстенький получился), в Надю снежком запульнула. Митрофанова сначала ворчала, но вскоре сама опьянела от чистого воздуха и подружкиной беззаботности. Выждала момент, когда проходили под невысокой сосной в снежной шапке, да и стукнула по ветке, Люське всю шапку засыпало.

– Ах ты, поганка! – весело завопила подруга.

Визжала под окном дома, где светилось окошко, и дверь немедленно скрипнула. На пороге показался сутулый, седобородый старец, выкрикнул зычно:

– Красавицы! А ну, стойте!

– Черномор! – захихикала Люська.

– Добрый вечер, – вежливо отозвалась Надя.

Дед нацепил огромные валенки, взял палку, прошаркал к калитке, оглядел обеих внимательным взором:

– Вы откуда, птички, к нам прилетели?

– Мы снежные королевы. – Люся важно выпятила живот.

А Митрофанова показала на крайний домик:

– Нас пригласили. Вон там поживем. Несколько дней.

– Васька, что ли, позвал? А вы ему кто?

– Я его сотрудница, – важно ответила Люся. – А она моя подруга.

– Понятно… что ничего непонятно, – озадаченно откликнулся дед.

– Да вы не волнуйтесь, – улыбнулась Надя, – мы девушки смирные. Не пьем, не курим – дом не сожжем.

– А Васька с вами приехал?

– Нет.

– Тогда аккуратнее. Калитку обязательно запирайте. И дом на все засовы. У нас тут нехорошо.

– Нечистая сила? – лукаво спросила Люська.

– Да нет. Бомжи шарят. У кого сарай вскроют, а Лукинишне так вообще окно выбили, телевизор вынесли и с холодильника все.

– Но бомжи ведь в пустые дома, наверно, лазят? – уточнила Надя.

– Как раз в жилые. В пустых-то пожрать нечего.

– Вот не хватало нам только, – вздохнула.

А Люська бесшабашно добавила:

– Ничего. Отобьемся.

Дед взглянул внимательно, велел:

– Телефон доставай, лихая.

– Зачем?

– Номер мой запиши. Позвонишь, если что.

– Ну, если с вашей клюкой, тогда мы точно всех положим! – захихикала Люська.

Но Митрофанова телефон старика записала. Мало ли что.

Девушки вернулись домой. Помещение успело прогреться. Люся врубила свет во всех комнатах, отыскала в гостиной древний магнитофон, нажала на «play» – загромыхала «Нирвана».

– Какой все-таки Вася олдскульный, – сказала пренебрежительно.

Домик и правда больше походил на стариковскую дачу. Половички, ковер со слониками на стене, даже самовар имелся.

– Это ему от бабки досталось, – объяснила Люся. – Васька сначала хотел все перестраивать, да потом передумал. Он сюда редко ездит. Городской житель.

Дима, когда Надя уезжала, поручил: выведать про загадочного благодетеля максимум информации. Поэтому Надя мигом уцепилась:

– А он вообще где работает?

– Бизнесит. БАДы продает. Косметику белорусскую. Теперь вот за масла взялся.

– И всех сотрудников приглашает к себе на дачу?

– Не, я у него на особом положении, – важно отозвалась Люся. – Явно ждет, пока разрожусь, а потом приставать начнет.

– Согласишься?

– Не-а. Васька – хиляк, слюнтяй. А мне крутые парни нравятся.

– Сын у тебя от крутого?

– Ох, Надька, любопытная ты! Какая разница, от кого? – И потребовала: – Давай, корми меня. Ты хвасталась, что блины делать умеешь.

* * *

Светящаяся точка сначала неспешно перемещалась в радиусе километра от объекта, а около полуночи замерла.

Самаэль подъехал к часу.

Метель разгулялась, сквозь клочки туч проглядывала луна, сердце наполняло волнующее предвкушение. Наконец, все получится без спешки. Со вкусом. С возможностью насладиться мельчайшими деталями. Не сравнится с лесом и, тем более, с городским парком.

Домищи, дома и домики мирно спали, редкие дневные следы прохожих замело поземкой. На плечи рюкзак, на голову капюшон. Инструментов с собой минимум – только отмычка, чтобы проникнуть внутрь. Ну, и нож, конечно.

Доску в заборе крайнего домика он расшатал накануне.

Маршрут тоже составил загодя – так, чтобы путь пролегал исключительно мимо пустующих строений. Никого не встретил – те несколько жителей, что зимовали в поселке, разумеется, давно спали. Место назначения тоже замерло в ночной тишине. Ни шороха, ни отблеска света – только дымок из трубы поднимается.

Самаэль осторожно сдвинул доску в заборе, незаметно юркнул во двор. Прокрался в сарайку – дверь туда тоже вскрыл вчера. Перчатки надел заранее. Сейчас натянул поверх одежды хирургический костюм. Лицо скрыл под балаклавой. В помутневшем от времени зеркале, непонятно зачем украшавшем скопище лопат, вил, пустых ящиков и прочего хлама, отразилось лицо – два горящих глаза в обрамлении черной ткани.

Кляп и веревки сложены отдельно, в маленьком рюкзачке. Нож – за поясом. Он достал из кармана отмычку и осторожно вышел во двор.

* * *

Комнату себе Надя выбрала на втором этаже. Теплая, милая, отделана вагонкой, на окнах трогательные шторы с петухами. Кровать с панцирной сеткой приятно поглотила, укачивая. Но Митрофановой все равно не спалось. То подушка вопьется в шею, то кажется, будто комар зудит – хотя откуда они зимой? Интернет, впрочем, давно ее предупредил, что бессонница у беременных – дело обычное. Хотя Люська на первом этаже дрыхла сладко – похрапывала на весь дом. Об этой проблеме – что на последних месяцах беременности начинаешь храпеть – Надя тоже читала. Придется со временем Димку из спальни выселять, или самой на диван, а то перед любимым мужчиной неудобно.

Пока что Полуянов (хотя обычно на комплименты не слишком щедр) не уставал восхищаться ее новым положением. И глаза у нее светятся по-особому, и поступь какая-то удивительная. Больше всего, конечно, пышная грудь нравилась. Но у самой Митрофановой беременные, особенно на позднем сроке, как Люська, вызывали брезгливость. Та хотя бы совсем молодая, кожа прекрасная, лишнего веса ни грамма – а она сама, однозначно, разъестся в огромную корову-пеструшку. На лице пигментное пятнышко успело появиться – а что дальше будет? Волосы, правда, выглядят блестящими, пышными из-за того, что кровь сейчас активнее циркулирует, как врач Черемисина объяснила. Но девочки в Интернете пугали: немедленно, как ребенок родится, потускнеют и начнут выпадать. И вообще, как все пойдет после рождения младенца? Димка беззаботно предрекал:

– Купим слинг и будем малыша везде с собой таскать.

Надя, конечно, соглашалась, однако подозревала, что в реальности будущее вряд ли получится столь лучезарным.

Ну, все, растравила саму себя. Сон полностью ушел. Дома проще – включить настольную лампу да почитать, но в чужой комнате – только люстра под потолком, и выключатель у самой двери, а вставать лень. Взяла телефон, хотела в сети зависнуть, но Интернет в Заболотье еле ловил. «Все-таки встану. Чайку попью», – решила Надя.

И вдруг услышала отчетливый скрип – точно с таким сегодня отворялась дверь в дом. Вздрогнула, напряглась. Нет, больше ничего. Абсолютная тишина. Только вдруг холодом повеяло, будто с улицы запустили ледяной воздух.

Дверь в ее комнату закрыта, но снаружи буквально на секунду стало светлее. Потом опять темнота. И полное безмолвие.

Слуховые, тактильные, визуальные причуды? С беременными, тоже читала, случаются.

Сидела молча в постели, напрягала все пять чувств. Ни шороха, только Люська похрапывает. Но вот скрипнула половица. А дальше – короткий взвизг, и снова – теперь уже полное, без единого звука, и очень страшное – безмолвие.

* * *

Самаэль не ошибся: никакой охранной сигнализации в доме не имелось. И замок простецкий – отпереть удалось с первой попытки. А дальше в нос ударил запах. Особый, сладкий. Так пахнут исключительно самки в ожидании потомства.

Впрочем, даже если б не пахла, ясно, где найти. Похрапывает на весь этаж, словно мужик. Микаэла, его женщина, тоже могла всхрапнуть. Особенно когда выпивала. Сразу вспомнились: когда-то родные, бездонные зеленые глаза в рыжую крапинку. Огромный живот Микаэлы. Ее злые слова. Как он их ненавидел! Лживых. Алчущих. Сочащихся самодовольством. Всех.

Бахилы надел на крыльце. Сейчас вынул из кармана кляп и бесшумно прокрался в комнату.

Женщина спала на спине, ее голова запрокинулась, громадный живот приподнимал одеяло.

Самаэль с минуту впитывал в себя сладкую картинку. Вдыхал теперь почти удушающий, сладкий, сучий запах. А потом приблизился и резким движением вставил кляп в ее рот. Хоть соседние дома и пусты, визг ему не нужен.

* * *

Надя облилась ледяным потом, но первый порыв – вскочить и завопить во все горло подавила. В голове стучал молоточек: «Это не бомжи!»

Слишком тихим, ловким, незаметным получилось вторжение.

«Ну, какого черта я согласилась! Чужой дом, пустой поселок, окраина!»

Снизу больше снова ни звука. Сейчас придут к ней тоже?

«А сапоги свои я в тумбочку поставила. Может, решат: больше в доме нет никого?» – мелькнула трусливая мысль.

Больше всего сейчас хотелось: забиться в шкаф или под кровать, тихо ждать и надеяться: пронесет. Но бросить Люську в беде Надя не могла.

Погладила животик, прошептала малышу: «Прости. Буду тебя беречь. Как могу».

И осторожно поднялась с кровати.

* * *

Беременная спала голышом. Первым делом – подкрасться, вставить кляп. Дальше – слегка придушить. Босые пятки колотят по постели, в глазах, что странно, полыхает не ужас – гнев. Горячая штучка.

Тем интереснее. Но волю ей нужно подавить сразу. Врезал под подбородок, и голова бессильно откинулась.

Не удержался: вцепился рукой в перчатке в ее грудь, оставил синяки. Но быстро обуздал первый порыв. Стянул ей веревками руки и ноги. Прежде путами не пользовался, но сегодня хотелось – поморить подольше. Насладиться процессом. Не каждый раз настолько удачны исходные: жертва – одна в пустом доме и вокруг на километр никого.

Но на всякий случай прислушался. Вдруг показалось: половица наверху скрипнула. Беременная на постели как раз зашевелилась. Самаэль прошипел ей в ухо:

– Ты одна здесь?

Энергично закивала.

Но зрачки инстинктивно метнулись к носу. Не может быть! Неужели врет и в доме есть кто-то еще?! Она ведь собиралась ехать сама! Он точно знал!

Накатила ярость, рука сама нащупала в кармане нож. Хотелось вспороть ей брюхо немедленно. Однако оставлять опасность за спиной – не в его привычках.

Снова врезал ей под подбородок – в этот раз от души. Включил фонарик. Вышел из комнаты. Тишина. Осветил прихожую. На полу – единственные ботинки. На тумбочке – валяется одинокая куртка. В гостиной и кухне никого.

Двинулся на второй этаж. Шел аккуратно, но древние ступени все равно застонали.

Две двери. Одна распахнута, вторая закрыта. Подошел к притворенной, притаился. И почуял – еле уловимый, но отчетливо женский запах. Совсем рядом. Усмехнулся. Мужиков там нет и близко. Она одна. Кошечка затаилась в засаде. Смешно.

Открыл дверь рывком, сразу отпрыгнул. Уткнул луч фонарика в перепуганное девчачье лицо. Как и предполагал. Застыла у входа, руки стискивают тяжелый медный подсвечник. Охотиться на него собралась.

Видимых признаков нет, но все равно сразу понял: тоже беременная. Две добычи вместо одной? Когда нет живота, не возбуждает. Но оставлять свидетеля нельзя, пусть лицо и скрыто под балаклавой.

Вынул нож.

– Нет, пожалуйста! – отступила, залепетала.

А ведь хороша. Волосы русые, глазищи – два родника.

Снизу глухой стук. Судя по звуку, первая очнулась. Смогла, пусть и связана, спуститься с постели. Отвлекся на долю секунды – и еле успел увернуться. Невинное, перепуганное с виду создание метнуло в него канделябром. Ясное дело, промазала. Но изрядно разозлила.

Связать покрепче обеих. Еще раз проверить дом. И спокойно позабавиться. От души.

Но тут в дверь громко заколотили. Зазвенело, разбиваясь, окно. Дом наполнил мужской голос:

– Полиция! Немедленно откройте!

По всполоху торжества во взгляде понял: ее рук дело. Но как менты смогли добраться в глушь настолько быстро?!

В окно на первом этаже вспрыгнули. Топот ног.

Кинулся к окну – во дворе пусто. Один, максимум, двое. Вряд ли бы успели столь быстро созвать спецназ. Но свидетель – кем бы он ни был – ему не нужен.

Не колебался ни секунды: распахнул створку, сиганул со второго этажа. Упал удачно, в сугроб. Кинулся к лазу в заборе.

Сверху неслось:

– Стой! Будем стрелять!

Но ни единого выстрела не последовало. Да и полицейской машины, как успел ухватить краем глаза, у ворот не стояло.

Соседа на помощь позвала? Справиться мог бы и с ним. Но засвечивать себя, вступать в схватку в планы Самаэля не входило.

Машина рядом. Он успеет незаметно удрать.

* * *

Димка примчался через три четверти часа. По навигатору, Надя вспомнила, от их дома вчера рисовало семьдесят две минуты.

Полиция – хотя сосед-старик немедленно ее вызвал – до сих пор не подъехала.

Люська от «Скорой помощи» категорически отказалась и изо всех сил хорохорилась. На ее подбородке проступали два кровоподтека, запястья и щиколотки почернели от веревок.

– Я ведь говорил, девчонки! Нехорошо у нас! Бомжи озоруют! – причитал седобородый сосед.

Но Надя сомневалась, что деклассированный элемент отправится на взлом в одиночку. Да еще наденет балаклаву, хирургический костюм, перчатки и бахилы.

Какое счастье, что старик не спал! Мгновенно прочитал ее отчаянное сообщение, смог быстро добраться до дома и не растерялся: поднял шум, выбил окно!

Димка выглядел совсем зеленым.

«Волнуется за меня», – порадовалась Надя.

На Люську ноль внимания, первым делом обнял, прижал к себе, прошептал:

– Никуда больше одну не отпущу!

Соседский дед церемонно шаркнул, представился:

– Аким Ильич.

Полуянов с чувством потряс ему руку:

– Спасибо, Аким Ильич. За неравнодушие. За оперативность.

– Служил во флоте, – отрапортовал старик.

Экран его старенького мобильника засветился. Он нажал на прием – слушал и хмурился. Разговор завершил коротким:

– Свинство с вашей стороны.

Убрал телефон в карман, буркнул:

– У полицейских машина сломалась. Сказали, раз пострадавших нет, утром самим приезжать, писать заявление.

Дима обернулся к Люсе. Та глядела на него с несомненным любопытством, и Митрофанова сразу почувствовала к подруге неприязнь. Полуянов, впрочем, взглянул в ответ как надо – холодно, даже зло. Спросил отрывисто:

– Кто знал, что вы сюда едете?

Та растерялась:

– Васька.

– Ты докладываешь своему работодателю, куда едешь?

Та совсем растерялась:

– Так это ведь его дача.

Надя покраснела, залепетала:

– Прости, Дим. Я сказала тебе, что дом Люсин… чтоб ты точно меня отпустил.

– Понятно, – метнул в Митрофанову уничижительный взгляд. Снова обернулся к Люське: – С какой стати Василий пригласил тебя на свою пустую дачу?

– Я сама попросила! Потому что с матерью погрызлась!

– Кто еще знал, что вы сюда едете?

– Ну… Черемисина. Врач наш.

– Конкретно адрес?

– Нет. Просто, что мы за город собираемся!

– А матери ты что сказала?

– Да ничего, – фыркнула Люська. – Еще отчитываться перед ней! Просто сумку собрала и ушла.

– Ты когда решила уехать?

– Да еще позавчера.

– С кем-то обсуждала, куда собираешься?

– Нет.

– Дим, – горячо сказала Надя, – это явно не вор был. У него в глазах что-то… прямо совсем безумное.

– Как он сюда добрался? Как попал во двор? Вошел в дом?

Аким Ильич с готовностью доложил:

– Пришел, вероятно, пешком – следов шин я не видел. Калитка была закрыта; на счастье, Васька мне ключ оставил. Дверь в дом тоже заперта, поэтому я сразу окно разбил, чтоб время не терять. Взглянул остро на Люсю, добавил: – Но если всего ущерба – пара синяков да окно разбитое, полиция дело возбуждать точно не станет.

– Да и не нужно никакого дела, – фыркнула та. – Подумаешь, окно! А синяк заживет. Но Ваське я устрою!

– Это точно был не он?

– Господи, нет, конечно! Он худее в два раза. Ниже. И глаза у него голубые.

– А нападавший?

Надя с готовностью ответила:

– Рост примерно метр восемьдесят пять. Плотный, но не толстый. Физически крепкий. Глаза карие. И такой, знаешь, хищный. На рысь похож.

– Скорей, на шакала, – проворчал Аким Ильич. – На девушек беззащитных нападать!

Но Люся Митрофанову поддержала:

– Во-во. Мне тоже показалось: настоящий зверь. Опасный. Двигался плавно, и в лице такое… ему явно хотелось: не просто убить. Поиграться прежде. Помучить.

– Да вор это был! – не согласился Аким Ильич. – У нас давно озоруют!

Но Надя решительно помотала головой. Никакой не вор. Кошелек, золотые сережки, колечко – интересовали их мучителя в последнюю очередь.

* * *

А вот это могло быть серьезно.

Савельев Полуянова знал давно и пусть посмеивался над «сыщиком-любителем», признавал: разум у парня имеется. И голова холодная. Для красного словца сгущать краски не будет. Надя тоже – девушка адекватная, не истеричка.

Но сейчас они оба выглядели неприкрыто испуганными.

Дима, хотя прежде никогда не показывал на людях своих чувств, не убирал руки с Надиного плеча. Она жалась к нему.

На вторжение случайного бомжа действительно походило мало. Балаклава, перчатки – ладно, но не станет мелкий воришка надевать поверх одежды хирургический костюм, а обувь прятать под бахилами.

– Опиши, пожалуйста, еще раз, как он выглядел. Во всех деталях, – попросил Надю Савельев.

– Ну…высокий, крепкий. Глаза карие.

– Разрез?

– Обычный. Не восточный, в смысле.

– Сколько лет ему?

– Не поняла. Но, по-моему, молодой. Тридцать, может, и двадцать пять. Хотя вокруг глаз морщинки. Только мне показалось: не от возраста.

– А от чего?

– Ну, он такой… явно не офисный клерк. Продубленный. Лицо обветренное. И двигался быстро, бесшумно. Как охотник.

– Цвет волос?

– Он в балаклаве был. Только глаза запомнила. И этот нож ужасный, – всхлипнула Надя.

Дима еще крепче сжал ее руку, и Савельев машинально отметил: он впервые видит бравого журналиста настолько беспомощным и уязвимым.

– Нож описать сможешь?

– Да я не разбираюсь в этом. Запомнила только, что там бороздка была. Для крови, – вздрогнула она.

Местные полицейские выездом на происшествие так и не озаботились, но Полуянов, пусть в сыскном деле дилетант, постарался собрать максимум информации.

Предоставил Савельеву фотографии.

Замки на калитке и входной двери – оба визуально без повреждений, вероятно, вскрывали отмычкой.

Следы на снегу – тип обуви из-за бахил определить невозможно, размер – сорок третий российский.

Как нападавший попал в поселок – Дмитрий тоже предположительно выяснил:

– Я девчонок дома оставил, под присмотром соседа, а сам по улицам пробежался. Снег, очень удачно, шел весь вечер, а к ночи кончился. Так что без проблем удалось понять, куда он побежал. В двух кварталах дом недостроенный. Следы туда вели. Ворота не заперты, рядом проволока валялась – видно, обычно на нее закрывали, но преступнику было не до этого. Там у него машина стояла. Вот рисунок протектора.

– По виду: легковушка. Обычная, не джип, – пробормотал Савельев.

– Я попросил Акима Ильича обзвонить соседей. Старуха из дома на въезде в поселок сказала: вроде видела незнакомую иномарку. Причем и позавчера, и накануне. Серую. Номеров, конечно, не запомнила, в марках-моделях тоже не разбирается. Но, судя по ее описанию, «Рено» седан. Если машина его, похоже, заранее знал, что они там будут одни! И готовился! – нервно хрустнул пальцами Полуянов.

– Откуда мог узнать? – спросил полковник.

– Люся клянется: вообще никому не говорила. Ни матери, ни знакомым. Только этот ее Василий был в курсе. Мы с Надей тоже ни с кем не обсуждали. Она спонтанно собралась, а я, дурак, отпустил.

Конечно, следовало разобраться пристальнее, кто есть эта Люся. И что за человек хозяин дачи.

Но Савельеву сразу на ум нечто иное пришло.

Он взглянул на Митрофанову, спросил:

– Ты когда последний раз ела?

Та слабо улыбнулась:

– Вчера. Вечером. Когда Люську блинами кормила.

– А сейчас полдень.

Взглянул с укоризной на Полуянова:

– Ты о чем думаешь?

– Так утром мне кусок в горло не лез, – начала оправдываться Надя, – а Дима торопил, что к вам надо быстрей. Вот мы сразу и поехали!

– Вот что, девушка. Отправляйся немедленно в нашу столовую. Выпечка там отменная – знаю, ты любишь. А ты, – взглянул на Полуянова, – задержись.

Надя, видно, реально проголодалась – сразу вскочила, спросила:

– Меня пустят?

– Пустят, пустят.

И едва Митрофанова вышла, внимательно посмотрел на журналиста:

– Дима. А не в тебя ли целились?

Полуянов скрипнул зубами:

– Не исключаю. Только не понимаю: кто? И почему сейчас?

– Сейчас – потому что любимая женщина ждет от тебя ребенка. И ты, наконец, стал уязвим. Кто может желать тебе зла?

– Да многим я успел насолить, – скривился Дима. – Кормушки из-за меня теряли, хлебные должности. Двоих посадили – один вышел, про второго не знаю. Но это все было давно. Я на котиках с енотами второй год. Да и как ты себе представляешь – они много лет копят ненависть… следят за мной, моей семьей. Дожидаются, пока Надя забеременеет и только тогда выходят на охоту? Но зачем так долго ждать?! Хотели бы – давно отомстили.

– Может, именно беременность – ключевой момент? Ты вроде однажды писал об этом…

– Да, было дело, – кивнул Дима, – но совсем давно. Семь лет назад. Деревня Монахово, Курская область. Но там я, наоборот, человеку помог! Ему не за что мне мстить!

– Все равно расскажи.

* * *

Семь лет назад

Коля против Нинкиной беременности не возражал, но к седьмому месяцу подруга конкретно его утомила. Вроде в деревне живут, его самого мамка вообще в бане рожала безо всяких акушерок. А Нинка начиталась глупых журналов и начала капризную барыньку из себя строить. Арбуз соленый ей подавай (где его возьмешь, в июне-то?), добрых слов вечно требовала, а ему когда болтать? Нужно теперь крутиться, на пеленки с распашонками зарабатывать.

Сегодня, на излете ночи, они опять поругались. Коля встал до рассвета: собирался на охоту, кабана попробовать шмальнуть. А Нинке приперло: «Пойдем на озеро!»

Коля и по-хорошему: рань, утро холодное, маленького простудишь. Плюс дело прежде всего. Кабана, если повезет, тыщ за десять сдать можно – приличные деньги, на нее и потратит. Но Нинка уперлась, начала истерить:

– Не поддерживаешь! Не любишь!

А когда прикрикнул, вообще распсиховалась, убежала во двор, там голосила, перед соседями его позорила.

Он тоже на принцип – утешать не стал. Отправился, как собирался, на охоту. Иначе совсем на шею сядет.

Вернулся к обеду. Голодный (тормозок обиженная Нинка не собрала). Злющий – всех трофеев единственный глухарь, да едва на егерей не нарвался, пришлось улепетывать.

Ждал: подруга раскаялась, встретит с пирогами. Но Нинки дома не оказалось. В доме бардак и плита холодная. К маме, что ли, сбежала – на мужа-злодея жалиться?

Ну, теща будущая у него с пониманием. Кинул глухаря в холодильник, прогулялся – благо рядом, через два дома. Уже на пороге принял суровый вид.

Нинки там не нашлось. По подружкам искать? Но день будний, девки все на работе, одна она бездельничает в декрете. Нинка иногда грозилась: «Уеду я от тебя в Москву». Но он всерьез не воспринимал. Кому она там нужна, с пузом? На всякий случай все-таки проверил: чемодан на месте. А из вещей – только махровое полотенце из ванной исчезло. И ушла она в калошиках. Видно, на озеро.

Неужели там и сидит до сих пор? День раскочегарился, жара, духотень – малыша совсем заморит.

Закинул в рот наскоро кусок вареной колбасы и отправился вразумлять. Чем дальше по лесу шагал, тем сильней себя настропалял. Надо Нинку, наконец, приструнить. Раз и навсегда. Что еще за выходки глупые? Муж голодный, ребенка не бережет.

К озеру вышел в самый солнцепек – в три. Когда выходной, в это время купальщики перекликаются, но сегодня тишина, народу никого. И Нинки тоже нету. Плюнул в сердцах, хотел обратно идти. Но вдруг приметил на песке что-то бурое. Присел, пригляделся – на пятно крови похоже. Заволновался: неужели ребенка потеряла?

Крикнул:

– Нинка!

В ответ только птицы откликнулись.

Но Николай – охотник. Дичь выслеживать умел. И вот что странным ему показалось. Нинка-то здесь, похоже, была – куда ей еще из дома пойти, в калошиках, да с одним полотенцем? Но никаких следов, песок аккуратно разглажен. Будто заметали специально.

А вышел с пляжика – заметил: пара камышей сломана. И трава примята – будто волокли по ней что-то.

Совсем затревожился, крикнул еще раз:

– Ниночка!

Из камышей недовольно всколыхнулись две утки.

Но Николай даже не подумал, что хорошо б их сейчас из ружьишка. Повернулся и бросился прочь, в деревню. За подмогой.

* * *

В деревне все знали: с Нинкой у них сложно. Сегодня – любовь-морковь, завтра – скандалы и крики. Когда прибежал с вестью: «Жена пропала!», первое, что услышал: «А не ты ль, мил человек, ее грохнул?»

Но отправились всем миром искать. Пятнышко крови на пляже, песок, словно кем-то подметенный, – все безжалостно затоптали. А фотографий никто сделать не догадался. Да и телефоны с камерами в деревне только у пары человек имелись.

Когда Нинку не нашли (и дома она не появилась), сообщили в полицию. Николай стражам порядка честно поведал: как ругались накануне, как на заре на охоту ушел.

А следующим днем тело Нины обнаружили. Похоронена была в неглубокой яме. В двухстах метрах от пляжа. Убита ножом в сердце. Плюс много мелких, еще прижизненных, порезов. Женщину, вероятно, уже мертвую, грубо изнасиловали – многочисленные разрывы. Но следов спермы не нашли – преступник использовал презерватив.

Николай рыдал, клялся; что не убивал. Хотя местные были уверены: он, больше некому. И вспыльчивый, и с женой ругался. Опять же шлялся утром невесть где. А потом сам указал на место, близ которого Нинка погибла.

Бабка Ефросинья из дома на околице, правда, пыталась следствию карты путать. Старуха, в тот злосчастный день, тоже бродила в лесу. Собирала целебные травы и будто бы слышала от озера женский крик. Показалось ей: вроде Нинкин голос.

– Что кричала? – потребовали оперативники.

– «Мальчик! Помоги!»

– И кого она звала?

– Про то не ведаю.

А пацаны деревенские рассказали: в доме отдыха заброшенном, что от озера в километре, видели они паренька лет шестнадцати. Не в день убийства – раньше. «Вроде жил он там».

На место съездили, обнаружили кострище недавнее, в одной из комнат с выбитыми стеклами окурок свежий, пакет из-под хлеба.

Но кто там жил – мальчик ли, или кто другой, – выяснить не смогли.

Решили: отношения к делу не имеет. Да и мало ли что старухе Ефросинье послышалось?

Николай получил пятнадцать лет за убийство жены.

И в деревне считали: поделом.

* * *

Полуянову часто писали из мест лишения свободы. Цену очень похожим историям про «подставу ментов» и «козни недоброжелателей» он знал. Подозревал даже, что у заключенных специальная «рыба» есть, по которой слезные послания кропают.

Но письмо Рокотова его зацепило. Парень ни о чем не просил – просто честно рассказывал про свою не слишком счастливую любовь, и как трагически все закончилось. Закончил послание красиво: «Я отсидеть готов. Но других женщин жаль. И мужиков ихних, которых тоже зазря обвинят».

Курская область – от Москвы почти рядом, командировку согласуют без проблем. «Если помочь не смогу, так хоть историю распишу, в «Молодежных вестях» про это убийство не было», – решил Дима.

И отправился в деревню Монахово.

В отличие от многих соседних, тихо вымирающих, хозяйство довольно крепкое оказалось – засеянные поля, частная свиноферма, магазинчик, клуб даже.

Дом Рокотова заколочен, на воротах краской из баллончика надпись: «УБИЙЦА!»

Общественное мнение неумолимо: «Он – больше некому!» Охотно рассказывали, как ссорились, и на мороз Николай ее зимой выгонял, босую, без пальтишка. И как в сердцах сказал однажды при всех: «Да не нужен мне твой ребенок! И ты не нужна!»

Старуха Ефросинья повторила свою историю про «Мальчик, помоги!».

Дима прицепился:

– Так не нашли этого пацана?

Только плечами пожала:

– А че его искать? И так ясно, что Колька убил.

Про дом отдыха Монахово (что когда-то работал вблизи озера) Дима выяснил еще в Москве. Два жилых корпуса, столовка. Принадлежал Курскому трикотажному комбинату. Предприятие разорилось, сейчас в новых руках, единственный цех остался – носки шьют. Дом отдыха по-прежнему у них на балансе, но восстанавливать смысла нет: народ даже по социальным путевкам туда особо не рвался – глушь, комары, озеро ледяное, развлечений никаких. А сейчас и штата на комбинате всего двадцать человек, и здания в доме отдыха давно разрушились, коммуникации «отрезали» за неуплату.

Дима нашел в деревне женщину, которая когда-то работала там поваром. Та проворчала:

– Да сразу было ясно, что долго не продержится. Какой только дурак придумал строить в лесу, да когда дороги нормальной нет? Сколько раз было: распутица, даже ЗИЛ проехать не может – нам готовить, а продукты не подвезли. Макароны постным маслом заправляли, хлеб выдавали по крошечной пайке, как на войне.

– А кто туда ездил в основном?

– Народ с трикотажного комбината по бесплатным путевкам, кому еще?

Полуянов пообщался и с подростками местными, порасспрашивал их про парнишку, что вроде жил в заброшенном доме отдыха в момент убийства. Ему описали:

– Городской. Но не хлюпик.

– А выглядел как?

– Да обычный. Как все. Белобрысый. Рыбу еще ловил на Монаховом.

– Вы общались с ним?

– Ну… пытались нагнуть. Чего он на территории нашей? Но чувак бешеный. Орать начал, ножом размахивал: «Мне терять нечего, всех вас порешу!»

– Правда, что ли, киллер?

– Да не, трепался. Но что с придурком связываться?

– А откуда он вообще про это место проведал? Если сам не отсюда?

Парни хохотнули:

– Нам откуда знать?

Но один добавил:

– Я вроде и раньше его видел, только более мелкого. Давно, года четыре назад. Когда дом отдыха еще работал, он с родаками приезжал. С отцом рыбу ловил на озере. Я показывал им, где лучше червей копать.

– Может, и имя вспомнишь?

– Да мы не знакомились, так, трепанули просто. Вроде батек его Саня называл. Или Савва. А может, Сема. Не помню. Но точно на «С».

Негусто. Однако Полуянов все равно отправился в Курск.

На трикотажном комбинате его отшили сразу:

– Списки, кто в Монахово отдыхал? Смеетесь? Зачем нам их хранить, давно уничтожены.

Да если б и были: в один заезд в дом отдыха прибывало до ста человек. Как среди них искать мальчика лет двенадцати с именем на букву «С»? Ну, или «А» – если он Александр?

Однако координаты нескольких бывших сотрудников смог раздобыть.

Что ищет свидетеля убийства, признаваться не стал. Придумал наспех легенду: пишет, что детский отдых в России в загоне. Хочет послушать ребят, кто раньше в Монахово с родителями бывал.

Вышел в итоге на несколько семей. В одной из них имелся сын-подросток по имени Степан. Под описание совсем не подходил (щуплый брюнет-очкарик), но Дима все равно взялся расспрашивать: как ему отдыхалось, чем занимались, что запомнилось.

– Скука там была смертная, – скривился парень, – сети нормальной нету, даже по мобильнику не потрепаться – сплошное кваканье. Кормежка фуфло, на озере комары огромные, как птеродактили.

– Зато рыбы много.

– Не, рыбалка – это тоска.

– Но кто-то ловил?

– Да были мазохисты. Все погрызенные возвращались. С парой чахлых карасиков.

– Можешь кого-то по именам вспомнить?

– Зачем вам?

– Про походную романтику хочу написать, – улыбнулся Полуянов. – А ты, как я понимаю, ее не разделяешь.

– Ну, Санька с батей вечно там торчали. У них одних реально клевало. На костре потом рыбу жарили, угощали.

– А как найти этого Саньку?

– Да никак. В Москву он подался.

– Сколько лет ему?

– Шестнадцать вроде. Или семнадцать.

– Учиться поехал?

– Не, сбежал. У него дома хрень. Батя умер, мать запила. Отчима притащила. Саня с ним воевал, выжить пытался. А когда не получилось, сам свалил.

Полуянов побывал в семье, поговорил с матерью (пусть время утреннее, та уже была выпивши).

– Не знаю про него и знать не хочу, – сказала решительно. – Неблагодарный. Учиться не хотел, по дому тоже не помогал. Хотя кормили, одевали.

Дом запущенный, во дворе мяукает тощая кошка.

– Но сын ваш, получается, даже школу не окончил? Чем он в Москве занимается?

– Да хрен знает. Пусть хоть сдохнет.

Дима, когда вернулся в Москву, попытался найти Александра Кононенко (фамилию теперь знал). К беспризорникам присматривался, на вокзалах расспрашивал, со знакомой инспекторшей по делам несовершеннолетних поговорил. Та посоветовала искать в детприемниках. Дима в некоторые съездил – но Кононенко там не засветился. Журналист попытался обаять сотрудниц, попросил: «Если вдруг привезут, обязательно дайте знать».

Ему обещали. И даже спустя пару месяцев позвонили:

– Есть такой.

Помчался немедленно. Но приехал как раз к разбору чэпэ – Кононенко умудрился сбежать. Как в приключенческом фильме: решетку на окне отжал, спустился со второго этажа по простыням, через забор перемахнул (колючей проволоки не испугался).

– Что ему не хватало? – возмущались сотрудники. – Отмыли, откармливали.

А та сотрудница, что была в сговоре с Полуяновым, призналась:

– Я сказала Саше, что с ним известный журналист поговорить хочет. Он в эту ночь и исчез…

Дальнейших попыток найти Кононенко Дима не предпринимал.

А вскоре в деле Рокотова открылись новые обстоятельства.

В Курской области задержали серийного убийцу по фамилии Кудряш. Тот почти пять лет орудовал в средней полосе России. Жертвы исключительно женщины, от совсем девчонок до сорокалетних. Детали преступлений различались, но почерк в целом один. Нападал всегда в пустынном месте. Оглушал. Насиловал. Убивал. И тщательно заметал следы. Половой акт совершал в презервативе. Тело хоронил, а предварительно полностью раздевал.

До масштабов украинского маньяка Сергея Ткача (тот, по разным данным, совершил от восьмидесяти до ста убийств) дело разрастись не успело. Все-таки времена другие. Но прежде чем Кудряша поймали, за его преступления успели осудить двоих.

В отличие от Ткача Кудряш за славой «лучшего среди убийц» не гнался. Признавался в эпизодах только под гнетом улик.

Одному из неправедно осужденных повезло – молодой, брюнет. А на теле жертвы обнаружили седой волос, явно ему не принадлежащий. Адвокат с самого начала в улику яростно вцепился. Пока следствие да суд, – не помогло. Но когда Кудряша поймали, юрист смог добиться повторной экспертизы. Идентичность установили, серийника раскрутили на признание. Парня освободили и даже компенсацию ему выплатили.

Дима загорелся. Деревня Монахово находилась примерно в тех краях, где действовал Кудряш.

Он взялся написать про серийника для «Молодежных вестей». Получил доступ к уголовному делу. И выяснил: за день до убийства Нины Кудряш засветился всего в двадцати километрах от Монахово. Попросился на постой в частный дом в соседней деревне. Провел там сутки, а куда отправился дальше, хозяин понятия не имел.

Дима написал несколько жалоб и на волне хайпа (хотя слово это в те времена в моду еще не вошло) добился, чтобы расследование по делу Рокотова возобновили.

Кудряша начали прижимать, и он в конце концов признался: шел в тот день по лесу. Увидел у пруда женщину. Одну. Да голую. Беременные его не очень интересовали, но тут накатило…

Несмотря на признание Кудряша, выпустили Николая только через год. Итого получилось десять месяцев в предвариловке, да по приговору суда успел отсидеть почти два. Сейчас полностью реабилитировали, но здоровье в тюрьме подорвал. Хотя все равно счастлив, что смог в итоге доказать свою невиновность. Причем с активной Диминой помощью.

* * *

– Так что мстить Рокотову мне незачем, – закончил Дима. – Я в итоге его и вытащил. Пусть не сразу. А без меня никто б и разбираться не стал, – добавил: – Вот Кудряш – тот мог бы. Ведь я его фактически вынудил еще одно убийство на себя взять. Ему пожизненное дали. Я подумал: мало ли, вдруг каким-то образом вышел? Но сделал запрос – мимо. В прошлом году скончался в «Полярной сове». Острая сердечная недостаточность. Только если какой-то родственник сумасшедший остался. Или подражатель. Но как-то это очень сложно. Да и причем здесь Надя?

– Согласен, – кивнул Савельев, – но ты все-таки подумай, кто еще мог желать тебе зла? И с Нади глаз не спускай. Мало ли что.

* * *

Мешать бизнес с личным – последнее дело. Василий в теории о том знал, но на практике вечно вляпывался.

Вот что ему, казалось, до Люськи? Как распространитель – никуда не годилась, по объему товара реализованного плелась в хвосте. Только что милая, обаятельная, на язычок острая. В голове, конечно, держал: приятно провести время, когда от беременности разрешится и чуть оклемается. Но какой черт его дернул предлагать ей свою пустующую дачу?! Подумаешь, с матерью девица поругалась. Проблемы-то ее, не его!

Хотел как лучше, а получил кучу геморроя. Стекло в доме выбили. От самой Люськи – крики-визги. Да еще выяснилось: она с собой подружку потащила, тоже беременную. И мужик той к нему явился с претензиями. Форменный допрос устроил: кто знал, кто мог?

Василий мог бы надоедалу просто послать, но тот угрожать начал: мол, связи у него, дам делу официальный ход. А какой-такой ход, если обе девчонки целы-здоровы?

Решил: зачем наживать на пустом месте врагов? Согласился с мужиком поговорить. Бесконечно заверял: помощь Люське предложил просто по душевной доброте. Никому про двух беременных на своей даче не говорил (да про вторую и не знал ничего). Но въедливый не отстает:

– Как вы познакомились с Люсей?

– Это здесь причем? – разозлился Василий.

И услышал в ответ безумную теорию: в России, возможно, маньяк объявился, который за беременными охотится.

– Вы, что ли, из полиции? – растерялся он.

– Нет. Я журналист. Именно журналист, а не блогер. Дмитрий Полуянов, «Молодежные вести».

– Никаких интервью я давать не буду.

– Не нужно мне интервью. Я сам, наоборот, кое-что расскажу. А вы подумайте.

И огорошил.

Про громкое убийство в новогоднюю ночь Василий, разумеется, слышал. Но про погибшую женщину в Брянской области знать не знал. Что к Люсе явился не обычный вор, но маньяк, тем более даже подумать не мог.

А собеседник давит:

– Обе жертвы погибли практически в одном стиле. Уединенное место, многочисленные ножевые ранения. И никаких следов посторонней ДНК. А вот теперь сопоставьте. У человека, который ворвался в ваш дом, в руках был охотничий нож. Одет в хирургический костюм, поверх обуви бахилы, руки в перчатках. Похоже это на заурядного дачного вора? Плюс нападавший, похоже, знал: Люся дома одна. Никто не придет ей на помощь.

– Это официальная версия? Или вы сами придумали? – растерялся Василий.

Журналист слегка смутился. Неохотно признал:

– Официально расследование в этом направлении пока не ведется. По делу первой женщины был арестован ее знакомый. В убийстве москвички обвиняют сожителя. Но оба они клянутся: не убивали. И прямых доказательств против них тоже нет. Взглянул почти жалобно: – Я ни в чем вас не обвиняю. И жизнь портить не собираюсь. Просто прошу мне помочь найти зацепку. Моя… подруга – Надя, которая с Люсей была – она ведь тоже беременна.

– Чем я-то помочь могу?!

– Кто все-таки мог знать, что Люся у вас на даче? В глуши, совсем без защиты?

– Да никому я не говорил! Она позвонила, начала жаловаться, что с матерью опять пособачилась. На жалость стала бить: дома невозможно, куда идти – не знаю. Ну, я и предложил – от чистого сердца.

– Мог кто-то слышать ваш разговор?

– Я за рулем был. Один.

– А как вы ей ключи передали?

– На следующее утро ко мне в офис подъехала и забрала.

– А офис у вас?..

– Просто комната в бизнес-центре. Секретаря и штата нет.

– И вы никому не говорили, что Люся у вас на даче?

– Господи, нет! Да кому это интересно?! – Но призадумался. И проговорил неуверенно: – Люся мне сказала: собирается много гулять. Может, этот… ее выследил, когда она по поселку бродила?

– Гуляли они вместе с Надей. И тогда бы логично прежде всего обеих обездвижить. А преступник связал только Люсю. Дал тем самым подруге возможность и время соседа на помощь позвать. Нет, у меня четкое ощущение: он не знал, что они вдвоем. Считал своей целью одну Люсю. И определил ее заранее.

– Я точно никому не говорил, что она у меня на даче, – твердо сказал Василий.

Полуянов взглянул проницательно, кивнул:

– Верю. Но давайте вместе подумаем. Если моя теория верна… и к ней явился тот самый… по какому принципу он жертв выбирал? Что погибших и Люсю могло связывать? Кроме беременности?

– Но почему вы именно два этих дела в одно объединяете? Что, за это время других беременных в России не убивали?

– Убивали. Из ревности. Дома. В пылу ссоры. На улице с целью ограбления. А здесь совсем другая картина. И жертвы чем-то похожи. Молодые. Милые. Все три не замужем. Женщина из Борового – из неблагополучной семьи, ребенок неизвестно от кого. Москвичка – проживала с судимым. Пьющим. Люсе тоже опереться особо не на кого.

Василий поневоле начал втягиваться в чужое расследование. Предположил:

– Может, они в какую-то социальную службу обращались?

– А Люся обращалась? – тут же прицепился журналист.

– Вроде на каком-то учете состояла. Еще за старые подвиги. На мотоцикле гоняла выпивши и без прав. Но там не помогают, только морали читают и нервы портят. Люська жаловалась. Уж им бы она в последнюю очередь стала докладывать, что я ей на свою дачу предложил поехать.

Полуянов в азарте предложил:

– А давайте в другом направлении попробуем. Эта ваша сеть… когда беременные что-то распространяют… она в Москве вообще развита?

– По маслам – мое авторское ноу-хау, – похвастался Василий. – Я сначала привлекал йога-инструкторов, массажисток, маникюрш. Потом на маркет-плейсы вышел. А в этом году решил попробовать женские консультации подключить. Но оказалось не особо эффективно. Чтоб человек активно сетевой маркетинг развивал, нужен обширный круг знакомых. А беременные – они в своей раковине. Ни с кем особо не общаются, инфекций боятся.

– У погибшей москвички вроде бы в последние месяцы появились доходы. Довольно существенные. Тысяч сто в месяц, по моей оценке.

– На маслах такие деньжищи не заработать, – авторитетно сказал Василий, – тем более, когда ты на начальном уровне.

– А на чем можно?

– Знал бы – сам зарабатывал, – усмехнулся тот.

– Но раз вы решили привлекать в свою розничную сеть беременных, значит, и еще кто-то мог додуматься?

– Да дурацкая эта идея, ненадежные они люди. – Но вдруг задумался. Сказал неуверенно: —Хотя Люська мне говорила, да… К ней подходил однажды мужик. Тоже возле женской консультации. Предлагал подработку с достойной оплатой. Она вечно без денег, сперва загорелась. Но когда узнала, что делать нужно, – послала его.

– А что было нужно?!

– Она отказалась, значит, и говорить не о чем.

Журналист сурово сдвинул брови, и Василий вздохнул:

– Ох, дурак я, что вообще сказал! Теперь не отцепитесь. Ладно. Только узнали не от меня, иначе взовьется, и без того злится. «Закладки» оставлять ей предлагали. С наркотой. Беременность, я так понимаю, для этого дела неплохое прикрытие. Мы когда познакомились, – усмехнулся, – она на меня первым делом и наехала: «Ты, что ли, тоже драгдилер?» Пришлось доказывать, что не верблюд.

– Ничего себе! – заинтересовался журналист. – А когда это было?

– Мы с Люсей месяца три работаем. Значит, примерно осенью. В сентябре – октябре.

– Она не рассказывала, как этот человек выглядел? Еще что-то о нем?

– Да нет. Сказала только: «Типа тебя. Тоже деловой, на иномарке подкатил. Думал: раз беременная – значит, дура совсем».

У журналиста загорелись глаза:

– Но кто-то мог и согласиться!

– Мог, – кивнул Василий. – Беременным материально тяжело. А на закладках, несомненно, заработаешь больше, чем на маслах. Правда, и рискуешь очень многим.

* * *

Надя с Люсей больше на прогулки не ходили. Полуянов категорически настаивал: если без него, то только до ближайшего магазина и в светлое время суток. Митрофанова ворчала, обзывала сердечного друга перестраховщиком, но в целом почти радовалась: раз беспокоится – значит, она ему действительно дорога.

Всегда бойкая Люся после нападения на даче расхворалась. Малыш в животе скачет, как сумасшедший, у самой давление сто сорок, ноги отекли. Черемисина настаивала: надо в больницу, и там ждать родов. Но Люське медицинские учреждения еще хуже, чем тирания мамочки, поэтому от госпитализации написала решительный отказ. Обещала, что честно будет дома лежать.

Наде Черемисина после пережитого стресса тоже продлила больничный.

Так что она – как требовал Дима, в светлое время суток – перебиралась в Люсину квартиру (пешком всего два квартала) и подругу с удовольствием опекала.

Люсина маман (хотя родная дочка описывала ее истинным монстром) к Митрофановой благоволила и вообще оказалась довольно милой.

– Ты подлиза, – ворчала Люська, – специально с ней говоришь про всяких Верди-шмерди, Достоевских-хреневских!

Надя защищалась:

– Но я действительно очень люблю «Травиату»! И «Подростка» целых три раза читала!

На самом деле просто многолетний опыт работы в библиотеке сказывался. У них в зале добрая половина читательниц – типаж, как и Люсина мама. Одинокие, начитанные, целомудренные, требовательные к себе и к другим. Ясное дело, что Люся для матери сплошное разочарование. Пьянки, гулянки, мотоциклы, ребенок неизвестно от кого. Зато Надю женщина обожала, восклицала бестактно:

– Ах, почему ты не моя дочка!

– Смотри, подруга, – хохотала Люська, – квартиру у меня не отожми!

Митрофанова давно привыкла к ее шуточкам, так что не обижалась.

ПДР (то есть предполагаемая дата родов) у Люси стоял 14 февраля. Но сама она была уверена: наследник явится на свет раньше.

– А вдруг прямо четырнадцатого? В День всех влюбленных? – спорила Надя.

Люся в ответ усмехалась:

– Это вам бы с Димой подошло. А я – одинокая волчица. Да и чувствую: он готов. Раньше выберется. Ну и прекрасно. Мне надо в себя прийти до того момента, как снег сойдет. Куплю мотоцикл, буду гонять.

Сама Надя планировала заключать на роды контракт, но Люся этим не озаботилась:

– Еще чего, многие тыщи на ветер! Я на свой транспорт коплю. Рожу как-нибудь и бесплатно.

Но удивительное дело (или то гормоны чудили): всю беременность скакала, веселилась, вела себя, скорее, как парень-подросток. А чем ближе к часу икс, тем более женственным, мягким становилось лицо, исчезали порывистость, бойкость, даже словечек жаргонных поубавилось.

Седьмого февраля Надя пришла, как обычно, в десять.

– Валяется до сих пор, – сообщила в коридоре Люсина мама.

Но подругу Надя застала полностью одетой. Шарфик (чудеса!) обвязала вокруг горла.

– Ты куда собралась? – опешила.

– Да чувствую, – усмехнулась Люся, – завтра – все, капец.

– Схватки, что ли, начались? – испугалась Митрофанова.

– Неа. Наоборот, бодрость. Затишье перед бурей. Пойдем пошаримся? Хочу со свободной жизнью проститься.

Денек за окном отличный, солнечный, и на дорогах не скользко, но Надя все равно начала возражать:

– Куда тебе идти? Вдруг родишь по дороге?

– Не буду я сегодня рожать, сказала тебе! Мне сон был вещий, что завтра. Надо последний день в свое удовольствие пожить. Смотри, солнце какое! Хоть проветриться слегка. Не хочу я из одной тюрьмы сразу в другую!

– А куда мы пойдем?

– На каток.

– Спятила?

– Блин, да не кататься! Погуляем просто на ВДНХ, позырим. Кофейку напоследок дерябнем. И бастурмы хочу из армянского павильона.

Выглядела Люся, что правда, весьма прилично. Да и самой Наде прискучили домашние посиделки. Что такого, если сходят пройтись? А случись что – ВДНХ не Заболотье, «Скорая» мигом примчится.

Люсина мама, конечно, начала причитать, но Митрофанова смогла убедить: они недалеко, и пойдут очень медленно.

Димкин запрет помнила, но про самодеятельность снова решила ему не докладывать. Вообще смешно: что с ними может случиться в родных краях, на Выставке достижений народного хозяйства?

Когда шли от подъезда, вдруг показалось: кто-то смотрит в спину. Обернулась резко – увидела парня. Стоит боком, на них ноль внимания, тыкает увлеченно в телефон.

«Какая-то совсем я стала зашуганная», – рассердилась на себя Надя.

Взяла Люсю под руку и осторожно повела ее в сторону ВДНХ.

* * *

Полуянов на Савельева злился. Мог бы старинный друг с бо́льшим вниманием отнестись к нападению в Заболотье! Хотя бы опергруппу отправить на дачу Василия или экспертов поискать зацепки. Но полиция (даже лучшие ее представители) живет по принципу: «Когда убьют, тогда и приходите».

Димина идея, что серийный убийца все-таки существует, у Савельева тоже поддержки не нашла.

Павел Климентьев (Полуянов звонил его матери) по-прежнему оставался в тюрьме, дело готовились передавать в суд.

Да и Юрий оставался под стражей.

Про маньяка в Москве не говорили.

Убийство в Брянске – дела давно минувших дней. А в столице – обычная «бытовуха». Ксюша Кременская с удовольствием поливала в своей газетке сожителя Марии Рыжкиной.

А с неделю назад и недругу своему Полуянову передала привет.

Разразилась большим (на разворот) материалом: кто из известных людей ждет пополнения в семействе. И после всех актрис, политических деятельниц, телеведущих и блогерш упомянула библиотекаря Надежду Митрофанову – «известную лишь тем, что оная особа является подружкой известного скандального журналиста Дмитрия Полуянова».

Имелась и Надькина фотография – старая, неудачная.

На работе (да и вообще нигде) Дима не признавался, что скоро станет отцом. А вот Надюшка не удержалась – в «историчке» своей новость объявила. Когда укорил, начала оправдываться: «Что было делать? Надо ведь как-то объяснять, почему я все время на больничном».

Ну, вот и получите! У Кременской много где информаторы, и в историко-архивной точно имеется свой контакт (уже проходили)[4].

И ведь опровержения не потребуешь – действительно правда.

За Надьку теперь еще больше боялся. Раньше в голову не приходило звонить подруге среди рабочего дня, а теперь по несколько раз набирал.

Сегодня тоже через пару часов после того, как ушла Люську навещать, позвонил. И нарвался на холодное: «Абонент временно недоступен».

Люся жила в высотной новостройке, на последнем этаже, и связь там вечно «гуляла». Волноваться пока не стал, но сбросил сообщение: «Как дела? Отзовись, пожалуйста».

Даже не прочитала.

Очередным сериалом глупым, наверно, увлеклась, в телефон не смотрит.

«Что может случиться? Посреди бела дня?» – уговаривал он себя.

Но все равно еле удерживался, чтобы немедленно не отправиться к Люсе и на беспечных девчонок не наорать.

* * *

Вроде и день будний, а на катке не протолкнуться.

– Откуда столько народу? – удивилась Люся.

– Студенческие каникулы, темнота!

– Вот везуки! – почти взвыла. – Я тоже так хочу на каток!

– Ну, подожди недельку. Родишь своего принца – и сходим.

– Ты тоже пойдешь?! – обрадовалась.

Митрофанова и в обычном состоянии на коньках каталась с опаской, а сейчас тем более не тянуло. Но Люську (пребывавшую в непривычной для себе депрессии) надо было подбодрить. Поэтому рассмеялась:

– С тобой куда угодно. Пингвинчика возьму, за него буду держаться.

Удобное, реально, изобретение. Толкаешь перед собой мультяшную фигурку и вроде не так страшно.

Студенты на катке активно дурковали, пытались делать пируэты, устраивали гонки, целовались. Люся ворчала:

– А нам, как клушам, только смотреть остается.

Надя старалась максимально подбодрить подругу. Сгоняла в армянский павильон, купила в нарезку бастурмы. Принесла кофе. Уговаривала:

– Да все хорошо! Солнце, весна скоро. Ты молодая, здоровая! Родишь – и снова будешь жизнью наслаждаться! Новый мотоцикл купишь!

У Люськи зазвонил телефон. Нажала на «прием», скривилась, послушала пару секунд, сразу бросила трубку. Буркнула:

– Опять я кредит просрочила.

– Сколько тебе надо? Давай одолжу. Сходим сейчас, внесем.

– Да там прилично. Восемь тысяч.

– Ничего. У меня вроде есть.

Надя потянулась к сумочке и напряглась: молния расстегнута. Блин! Сколько раз Димка ей говорил: не носи на плече, особенно когда кругом толпа.

Побледнела, кинулась искать кошелек. Ф-фу. На месте. Карты, деньги целы – как раз восемь тысяч. А вот телефона – нет.

* * *

Через час Дима снова позвонил Митрофановой, и опять она не ответила.

Ну, делать нечего. Пусть фыркает, сколько угодно – надо удостовериться, что все в порядке.

Когда возвращались с дачи Василия, Полуянов настоял: Люсе обязательно надо показаться врачу. Предлагал в травмпункт, но та умолила – лучше в родную консультацию, к Черемисиной:

– Хоть вредная, зато своя.

И даже согласилась, чтоб мать за ней потом заехала.

Собиралась звонить родительнице сама, но Дима сказал:

– Давай лучше я.

Номер набирал со своего телефона, сохранил. Вот и пригодилось – сейчас воспользовался.

– А девочки гулять пошли! – огорошила его женщина.

– Куда?!

– Не знаю. Обещали недолго, но уже третий час где-то бродят.

И телефон у Надьки вне доступа.

* * *

– Ты чего такая зеленая? – испугалась Люська.

– Мобильник сперли, – выдохнула Надя. – Новый. Димка совсем недавно подарил.

– Да ладно, кому он нужен. Кошелек-то на месте! В кармане посмотри!

Но аппарата нигде не оказалось.

– Вот хотела я все контакты в компьютер скопировать… И два приложения там банковских! Вдруг пароли подберут?!

Люська мигом забыла, как только что умирала, взялась командовать:

– Звони оператору, блокируй симку. И в банки тоже, ставь запрет на все операции.

– Люсь, слушай. Я когда бастурму покупала, кошелек на самое дно сумки провалился. Я все оттуда доставала, чтоб вытащить. Может, и телефон там оставила? Где-нибудь на прилавке?

– Так, давай позвоним на него!

Выхватила свой аппарат, набрала номер. Скривилась:

– Гудки длинные. Походу, правда уперли.

– Может, в полицию? – предложила Надя неуверенно. – Тут вроде камер полно, вдруг найдут?

– Да ну, – отмахнулась подруга, – они даже того хрена с Васькиной дачи не пробовали искать, а телефон точно не станут.

И тут ее собственный аппарат зазвонил.

– Опять, что ли, из банка? – разозлилась Люся. – Будут теперь со всех номеров долбать!

Но все-таки ответила. Слушала – и лицо ее менялось.

– Где-где? Да, мы уже бежим!

Сбросила вызов, сообщила радостно:

– Нашли твой телефон!

– Кто?!

– Тетка какая-то! У армянского павильона валялся, в снегу! Помчались быстрей, она там нас ждет!

Дойти два шага. Люся забыла про свой огромный живот, бежала почти вприпрыжку. Надя не отставала.

Пожилая женщина увидела, заахала:

– Ой, девоньки, да вы беременные! Как хорошо, что я вас нашла! Аппарат-то под паролем, не знала, что и делать. А потом попробовала последний неотвеченный набрать – и прошел звонок!

Надя с восторгом вцепилась в свой аппарат, закричала:

– Спасибо вам огромное-преогромное!

Щедрая (хоть и вечно без денег) Люська выгребла из кармана несколько сотенных бумажек, попыталась всучить женщине. Та обиделась:

– Ну, что вы, девоньки! Будьте здоровы!

Надя первым делом проверила оба банковских приложения: все цело, никаких операций.

– Как я его выронила? – гадала.

– Да потому что ты рассеянная, беременная квочка! – расхохоталась Люська. И предложила: – Пойдем еще по кофейку. Для снятия стресса!

Митрофанова, конечно, увидела два Димкиных неотвеченных, но перезванивать не стала. Полуянов всегда по ее голосу чувствует, если у нее стресс. Лучше выждать, пока нервы успокоятся. Говорить ему, что стала настолько рассеянная и телефоны теряет, не собиралась.

* * *

Какие все-таки дурочки эти беременные!

Самаэль рассчитывал, что легко провернет свой план, но не настолько ведь просто!

Единственный раз напрягся. У Люсиного подъезда – когда Надя в его сторону поглядела.

Но не узнала, конечно. Отвернулась.

А когда в толпе, обступившей каток, вытаскивал телефон из ее сумки, даже не шелохнулась.

Ну, и дальше сработало, как планировал.

Выронил аппарат в снег под носом у пожилой, сердобольной с виду женщины. Специально подбирал лохушку – чтоб не себе в карман положила, а принялась хозяина искать.

Наблюдал издалека, как подняла. Пытается разблокировать. Смогла все-таки сделать звонок – и вот к ней обе девицы несутся.

И ведь что интересно. Люся вроде бы его контингент, живот чуть ни на нос лезет. Но почему-то сегодня вожделения почти не вызвала. Зато вторая – хотя с виду и не скажешь пока, что ждет приплод, – подействовала мощнейшим афродизиаком.

Ну, ничего. Ждать недолго. Теперь он точно до нее доберется.

* * *

Люсин сон действительно оказался вещим. Той же ночью начались схватки. Однако беспечная почти-мать в роддом не стала торопиться. Решила поваляться напоследок в теплой ванне, надеясь, что боль утихнет.

Релакс удался. А когда выбралась из воды, вроде и почувствовала себя лучше. Отправилась спать, но в три утра проснулась в полном кошмаре: будто внутри «Чужой» поселился, сейчас насквозь прогрызет.

Пришлось вызывать «Скорую». Врач только взглянул и немедленно стал запрашивать место в роддоме. Гнали с мигалками и сиреной. А в больнице даже необходимые гигиенические процедуры сделать не успели – прямым ходом в родильную палату. Люська злилась, шипела, ругалась, требовала анестезию.

– Поздно! – уверяли врачи. – Уже головка показалась!

Так что пострадать толком не успела: в шесть ноль три утра на свет явился здоровый мальчик.

А в девять, когда Надя проснулась, ее уже встречали несколько фоток сморщенного младенчика и Люсина просьба как можно скорее привезти ей вкусняшек и пива – от него вроде как грудное молоко должно быстрее появиться.

Алкоголь Митрофанова приобретать не стала, а гору сладостей, соленостей и копченостей смогла передать, хотя медсестра, принимавшая пакеты для пациенток, утверждала, что все перечисленное вредное и вообще запрещенное.

Люська в роддоме скучала и активно бомбардировала Надю сообщениями:

– Кто только врал, что грудные дети все время спят? Он орет беспрерывно!

– Прикинь, зубов еще нет, а меня уже укусил!!! Молока хочет, злится, что нету пока. А смесь ему не дают, только глюкозу!

Надя как могла успокаивала подругу, уверяла – все наладится. Но сама думала: «Как я выдержу, когда свой появится?»

Тем более врач Черемисина пугала:

– Ты мать возрастная, и беременность проходит не гладко. Ребенок, вероятно, получится беспокойным, так что готовься.

Сама Надя считала, что все у нее нормально. Но докторше вечно что-то не нравилось: и шейка матки не такая, и гемоглобин низкий, и вес прибавляется слишком быстро. Митрофанова давно «истратила» положенную для первого триместра прибавку в три килограмма и почти исчерпала лимит для второго, хотя срок только одиннадцать недель. Сама по этому поводу переживала, пыталась в себя полезную еду запихивать. Но организм, будто в насмешку, ничего правильного принимать не желал. От овсянки воротило, от яблок пучило. А вот вредных тортиков с жирным кремом хотелось адски.

Будь Надя одна, сделала бы героическое усилие, чтобы победить нехорошие пристрастия. Но Полуянов (хотя прежде ее стремление худеть активно поддерживал) уверял: раз беременна, то позволяй себе все. Сам ходил в магазины, постоянно притаскивал ее любимое: шоколадки, пиццу, кукурузные палочки. Даже сало – только представьте! И она, ругая себя и проклиная собственную слабую волю, принимала из его рук бутерброды с белым хлебом и толстыми шматами сверху.

– Потом похудеешь, – успокаивал Дима.

Но Надя очень сильно подозревала: в прежний свой гардероб она не втиснется уже никогда. А поделать с собой ничего не могла. Полуянов только веселился, нежно целовал ее немного округлившийся животик и лично сопровождал в магазины для будущих мам, уговаривал купить то новые брючки, то юбку со специальным регулятором в поясе – ешь все, что хочешь, натянутся на любой объем.

Дима – при всей своей внешней ветрености – к отцовству будущему относился серьезно. Приносил домой компакт-диски – Моцарт или звуки природы для малышей, заставлял Надю слушать. Купил специальную подушечку под живот – спать с ней оказалось чрезвычайно удобно. И, что Митрофанову особенно радовало, старался ее не нервировать. Грязные носки наконец приучился не разбрасывать по квартире, а складывать в бак. Вставал утром тихонечко, чтобы ее не разбудить. Да и сам старался жить безопасно, размеренно. Надя иногда заглядывала в кабинет, когда Полуянов работал, и на сердце спокойно, что на экране компьютера – не кровь и трупы, а очередной ми-ми-шный персонаж для «Несерьезных новостей».

Прежде над Диминой рубрикой насмешничала: «Где тот бесстрашный журналист-расследователь?» Но сейчас сама с удовольствием читала, как бобры спасли целую деревню от затопления (денег на строительство плотины у администрации не оказалось, и нашли остроумный выход: завезти животных-строителей). А над фотографией, где щенок, которого вытащили из проруби, благодарно сотрудника МЧС в нос лизал, и всплакнуть могла.

Теорию свою про маньяка Дима если и продолжал развивать, то втайне от Нади. Она сама периодически проглядывала новости по теме, но их автором, к счастью, выступал не Полуянов.

Новых жестоких убийств (как боялся сердечный друг после ужасного происшествия с Люськой на даче) в столице не последовало. Да и выражение «олонецкий маньяк» быстро вышло из употребления. Тем более газета «XXL» утверждала: несчастную женщину погубил ее пьющий сожитель, ему предъявлено обвинение, дело готовятся передавать в суд. Про второе дело (смерть беременной в Брянской области) вообще нигде не упоминали.

Наде иногда снились безумные, пронзительные глаза того человека, нож в его руке. Она вскрикивала, просыпалась, и Дима никогда (как раньше, если ей снился кошмар) не переворачивался на другой бок – просыпался, крепко обнимал, успокаивал.

Прежде Митрофанова терпеть не могла февраль, но в этом году он нормально проходил. На работу ходить не надо, тошнить перестало, животик, пока совсем небольшой, не раздражал, Димка вел себя мило. И младенец у них, конечно, родится замечательный. Спокойный, улыбчивый, умненький. На радость папе и маме.

* * *

Вроде февраль на дворе, должно предчувствие весны начаться, а погода хуже, чем в противном декабре. Вчера на один день показалось солнце, а сегодня снова мрак, ветрище, за окном снежинки мокрые бесятся. Юля сто раз пожалела, что самой себе дала зарок: пока зимний сезон, каждую субботу кататься на лыжах. И сейчас внутренний голос начал умолять: «Может, не надо? Какие прогулки в такую погоду?»

Завалиться бы сейчас на диван, взять книжку, яблочко, в ноги собаку, теплым пледом накрыться. Совсем было повернула в сторону спальни, но на пути зеркало. В облегающей пижамке прекрасно увидела: бедра рыхлые, кофточка животик немаленький обтягивает.

«Никакого дивана, лентяйка. Скоро лето, пляжный сезон!»

Решительно достала из шкафа лыжные ботинки, пробудила Тедди, своего шпица, и отправилась сквозь непогоду.

Олонецкий парк рядом с домом когда-то служил у риелторов заманухой, но теперь пользовался дурной славой. Юля, как и все любопытные в микрорайоне, тоже в начале января побывала на берегу пруда, где в новогоднюю ночь беременную убили. Полусумасшедшая старуха-колдунья из их подъезда клялась: на этом месте до сих пор стоны слышит. Но у Юли экстрасенсорных способностей не имелось, да и новости смотрела внимательно. В них говорили: смерть наступила, вероятней всего, от первого же удара ножом в сонную артерию. Так что вряд ли бедняга стонала – отправилась прямиком в рай. Ну, или в ад.

Девушки из их района в Олонецкий с тех пор ходить опасались, но сама Юля считала: если не пользоваться единственным благом в их районе – парком рядом с домом, – то вообще отсюда съезжать надо. Маньяк вряд ли станет в одном месте два раза гадить. Надо быть фаталистом. Да и на лыжах в округе больше кататься негде.

Маршрут, правда, составила, чтобы к пруду злосчастному не приближаться. Скользила по аллеям, параллельно пешеходным дорожкам, где хоть редкие, но прохожие появлялись.

Тедди поначалу плелся еле-еле, приходилось лыжной палкой толстяка подпихивать. Но Юля потихоньку ускоряла темп, и шпиц все быстрее перебирал тонкими, в сравнении с жирным телом, лапами. Она тоже разгулялась, порозовела – радовалась, что лени не поддалась. Цвет лица будет свежим, а противные складки на животе пусть не сразу, но обратятся в плоский пресс.

Утром да в жуткую погоду народу в парке никого. А вот птицы активно чирикают, весну предчувствуют. Тедди то и дело отвлекался, разгонял яростным лаем воробьев. Ворон, наоборот, побаивался – к Юлиным ногам жался.

– Что ты трясешься, ничтожное животное, – уговаривала она собаку, – гавкни на них погромче – мигом разлетятся!

И когда увидела чуть в стороне от лыжни изрядную воронью стаю – голов шесть собралось, – специально притормозила. Свернула с трассы, потянула за собой шпица, уговаривая:

– Ну, давай, Тедди, смелей! Я помогу, если что!

А пес, смешной, упирается, когтями в снег пробует вцепиться, скользит. И вороны совсем обнаглели – улетать даже не пытаются.

Она и сама в азарт вошла:

– Ничего себе, какие наглые! А ну, брысь отсюда!

Подкатила, волоча за собой шпица, и нахмурилась. На снегу – возвышение, будто холмик могильный, птицы активно его терзают, и клюв у одной вроде в ошметках каких-то.

– Пшить! – цыкнула на птичьих тварей.

Раскаркались, неохотно взвились.

И тут Юля увидела – из-под снега выглядывает ладонь. Женская, с маникюром, пальцы скрючены.

Шпиц тоже заметил – отступил, испугано заскулил.

А она отчаянно на весь Олонецкий парк завизжала.

* * *

Назавтра Люську должны были выписать, и она слезно попросила, чтоб Надя ее встретила вместе с Димой.

– Я, конечно, и с матерью могу на такси, но у нашей палаты окна как раз на выписную. Бабы глазеют. А Егорку нести некому. Одолжи мне своего Диму! Ему полезно, попрактикуется. А тетки от зависти удавятся.

Полуянов помочь благородно согласился.

Накануне они с Надей планировали отправиться в Сергиев Посад, погулять в Лавре, позволить себе в недорогих, но очень вкусных тамошних ресторанчиках скоромного (Надя – на законных основаниях, а Дима – за компанию). Но день выдался снежным, ветреным, и когда Полуянов предложил заменить активную программу на диван, пиццу и сериал, Митрофанова охотно согласилась. Весь день валялись, смотрели доброе кино, сухомятничали. Когда Надя без большой охоты предложила приготовить отбивные, друг сердечный героически отказался. Но в семь вечера она виновато взглянула на огромную (и уже пустую) коробку из-под пиццы – добрую половину съела сама – и сказала решительно:

– Все, Дима. Нельзя до такой степени разлагаться. Пойду сделаю хотя бы салат.

Вылезла из-под пледа, отправилась на кухню. Черемисина утверждала, что майонез в ее положении категорически запрещен, но Наде ужасно вдруг хотелось (почему-то в феврале) новогоднего оливье. Причем не с полезной вареной курицей, а с колбасой. Как раз и в холодильнике нашлась. Прочие ингредиенты тоже оказались в наличии. Сварила картошку, яйца, вытащила соленые огурчики, поставила на стол, приготовилась резать. Телевизор надоел, но, чтоб со скуки не умереть, включила. Попала на новости, умилилась репортажу с катка – малыши старательно разучивали танец маленьких лебедят. А дальше вдруг увидела на экране знакомый по предыдущим страшным репортажам Олонецкий парк. И услышала тревожный, но при этом какой-то торжествующий голос ведущего:

– Теория про маньяка, который убивает беременных, похоже, нашла свое подтверждение. Сегодня утром в том же самом парке, где в новогоднюю ночь погибла Мария Рыжкина, обнаружили новую жертву. Тело пока не опознано, но это молодая, беременная женщина. Она жестоко убита. Преступник нанес ей как минимум двадцать ножевых ранений.

* * *

Погибшую звали Гюльджан Фургатова. Являлась она гражданкой Узбекистана, пересекла границу с Россией два года назад. По закону должна была в течение недели встать на миграционный учет, а через девяносто дней предъявить контракт с работодателем или покинуть страну. Однако Гюльджан как прилетела регулярным рейсом из Ташкента, так и растворилась на российских просторах. Скорее всего, обреталась где-то в Москве или неподалеку – билетов ни на какие виды транспорта внутри страны она не приобретала.

Нынче встать на миграционный учет проще, чем потом разгребать проблемы на выезде из России, поэтому Савельев сразу предположил: вряд ли Гюльджан трудилась в легальной сфере. Но если криминал серьезный, вероятно, засветилась бы раньше. Могла, конечно, в няни пойти с проживанием или полы где-то мыть за зарплату в конверте, а проблемы с выездом из страны думала решать по мере поступления. Однако даже на скучной фотографии в паспорте Фургатова выглядела броско – взгляд дерзкий, губы сочные – сложно такую представить в роли уборщицы с глазами долу. Так что первым делом начали шерстить бордели, и птицу-удачу поймали сходу. Известная в полиции «мамка» Наталья Гринина (сама она предпочитала называть себя Николь) неохотно призналась:

– Моя. – И поспешно добавила: – Бывшая.

С ее слов, Фургатову привезли вербовщики, и поначалу она с девкой хлебнула горя. Гюльджан о себе мнения была превеликого, а по факту – ничего не умела (клиенты жаловались: «Дуб дубом»). И работала без вдохновения: двух-трех обслужит – все, мигрень или в животе колики. Но постепенно пообтесалась, гоношиться перестала, ремеслу научилась, усвоила – кротостью можно больше заработать, чем понтами. И клиентуру свою наработала. У каждой успешной девочки обычно своя изюминка, и Гюльджан, пусть в сексе не особо горяча, славилась тем, что безропотно исполняла любые клиентские капризы. Садо-мазо (без увечий, понятное дело, проблемы Николь не нужны). «Роли» охотно исполняла – хоть маленькой девочки, хоть строгой мамочки, хоть беременной.

В октябре Фургатова недосмотрела и «залетела» на самом деле. Время, чтобы сделать мини-аборт, прощелкала, а дальше опытная Николь сама ей посоветовала: на чистку не спешить. Обычное в их профессии дело – и грудь больше, и о предохранении можно не думать, в презервативах-то не все клиенты хотят.

У заведения имелся свой врач, он осмотрел Гюльджан и сказал: на аборт, самое позднее, в середине января. Плату за оплошность Николь обычно из зарплаты девушек вычитала, но Фургатова беременностью не прикрывалась, от работы не увиливала, поэтому хозяйка заверила: сделают бесплатно, по высшему классу, под наркозом.

А в январе вместо того, чтобы к доктору идти, Гюльджан огорошила: ребенка оставляет и из бизнеса уходит.

Николь, конечно, к ней с претензиями и вопросами, но девка уперлась: дело, мол, мое, заведению я ничего не должна, что истинная правда – билет из Узбекистана и гонорар вербовщика давно отработала.

Хозяйка пыталась чисто по-человечески вразумить, чтоб не вляпалась никуда, однако Гюльджан отрезала, что сама со своей жизнью разберется. И ушла.

– Куда?

Оперативники опасались, что дальше Николь в несознанку пойдет, но та только фыркнула:

– Да к Жорику.

Опять Георгий Швырев.

Тот самый, что провел новогоднюю ночь в борделе Николь.

И приставал в Олонецком парке к кормящей матери Полине Порошиной.

* * *

Сдавать квартиру – та еще морока. Семену Васильевичу обжигаться довелось, поэтому арендаторов выбирал тщательно. Иные коллеги сразу ставят в объявлениях расистскую пометку «только славянам». Но у него и строители из Воронежа умудрись нижний этаж затопить, а осетины, наоборот, оказались отличными квартирантами. Поэтому применял индивидуальный подход.

Когда сразу после новогодних праздников явился на просмотр представительный, пожилой мужчина по имени Георгий, обрадовался. Но едва узнал, что жить в квартире будет беременная узбечка, хотел сразу отказать. Однако Георгий за каждую тысячу не торговался, сам предложил оплату за три месяца вперед, и Семен Васильевич засыпал его уточняющими вопросами:

– А кто она вам, простите мою нескромность?

Пенсионер не смутился:

– Любовница.

– А ребеночек ваш?

– Возможно.

– Нет, с детьми я не сдаю.

– Не волнуйтесь. Младенец здесь жить не будет.

– А куда денется?

– Гюльджан его в роддоме оставит.

Знаем мы эти разговоры! Сейчас так говорит, а потом может и передумать. И пусть арендатор на квартиру никаких прав не имеет, выгнать на улицу жиличку с грудным ребенком весьма проблематично, особенно если жильцы додумаются в опеку пожаловаться.

Так что Семен Васильевич твердо сказал:

– Простите, нет.

А Георгий в ответ так спокойно:

– Готов платить десять тысяч сверху.

– Зачем вам это надо? – не удержался от вопроса Семен Васильевич.

Мужчина отвечать не стал. Спокойно сказал:

– Решайте сами. Гюльджан аккуратная. Не буянит, не курит, никаких проблем с соседями не создаст.

– Регистрировать в квартире точно не буду.

– Да и не надо. Врачей я ей сам оплачиваю, а детские учреждения и прочая социальная помощь нас не интересуют.

И Семен Васильевич не устоял – деньги-то хорошие.

Гюльджан приехала с одним маленьким чемоданчиком и поселилась в квартире. Действительно, тихая, положительная. Первым делом намыла полы, перестирала шторы. От соседей никаких претензий: музыка не орет, двери не хлопают. Всех гостей – один только Георгий. Появлялся он каждый день, иногда оставался на ночь.

Почти месяц Семен Васильевич нарадоваться не мог. Но уже в начале февраля ситуация изменилась.

* * *

Фургатова не призналась, к кому уходит.

Но Николь ведь не дура – сама догадалась.

Едва Гюльджан ушла – так и Швырев приходить перестал. Где-то три недели его не было.

– Но три дня назад вернулся. И с тех пор каждый вечер у нас. Я его, конечно, спросила: «А как у Гюльджан дела?» Он губы поджал: «Свою жизнь строит». Говорить не хотел, но я вытянула помаленьку: снимал ей квартиру, денег давал, шмотки покупал, по врачам частным водил. Но она вечно недовольна. И с него за каждый секс по семь тысяч требовала – как у нас ставка. А главное, гулять начала. Здесь-то Георгий ее с другими делить не возражал, понимал, что специфика. Но когда полностью содержишь – понятное дело, обидно.

– Просто выгнал ее?

– Оплатил квартиру. За три месяца вперед. А сам ушел. Гюльджан не расстроилась. Сказала: «Скатертью дорога».

* * *

Уже в конце января арендатор позвонил и честно сказал:

– Мы с Гюльджан расстаемся. Что с ней дальше делать – на ваше усмотрение. Хотите – пусть живет, пока оплачено, обратно деньги требовать не буду.

Семен Васильевич давно рассчитал, как ему эти сто тридцать пять тысяч потратить. Деньги нужны как воздух. Так что жиличку оставил.

Соседка, которая за небольшую мзду приглядывала, что происходит в квартире, докладывала:

– Не шумит, мужиков не водит. Но шастать начала. Ночами.

– А куда ходит?

– Откуда ж я знаю. Пару раз такси за ней приезжало. Иногда пешком. Вчера какой-то парень ее подвозил.

– В квартиру заходил? – забеспокоился Семен Васильевич.

– Вроде нет. Она спустилась, а он ее в машине ждал. Открыла сама дверь, села, и уехали.

Хозяин, под предлогом ежемесячной проверки состояния жилья, наведался в квартиру. Гюльджан встретила вежливо. В доме чистота, куревом не пахнет.

– Какие ваши дальнейшие планы? – строго спросил Семен Васильевич.

– Пока здесь жить буду. Если вы не против. – Кротко улыбнулась.

– А платить, простите, с каких доходов?

– Ну, до мая ведь оплачено. А дальше я сама. На работу вот устроилась.

– Кем?

– Курьером.

– С зарплатой в двадцать тысяч? Аренда – сорок пять.

– Нет, я больше получаю, – ответила серьезно, – и есть перспективы карьерного роста.

Какой там карьерный рост, если на лице – максимум девять классов образования? И живот беременный отчетливо видно?

Но снова сунул голову в песок. В квартире порядок, соседи без претензий, чего человека гнать?

И только когда увидел по телевизору ее мертвое, страдальческое лицо – понял, что крепко влип.

* * *

Картина складывалась до крайней степени нехорошая.

Хотя Николь своего клиента защищала:

– Я Жорика прекрасно понимаю. Ну, бзик у него на беременных, что поделаешь? А Гюльджан – его любимая девочка. И залетела по-настоящему. Чего не воспользоваться?

Оно, конечно, логично. Но когда через три дня после ссоры происходит убийство – всегда подозрительно.

Оперативники немедленно к Швыреву отправились. Тот о преступлении уже слышал в новостях, выглядел подавленным.

Но от защиты быстро перешел к нападению.

– Да, грешен. Старый извращенец. Но что я могу поделать, если у меня только на беременных «встает»? Раньше со всякими мог, а к старости потенция снизилась – и началось. Сначала пытался с теми, кто реально в положении. Одиноких среди них немало. Но быстро понял: проблем больше, чем удовольствия. Когда женщина пополнения ждет, у нее инстинкты особые. Расслабиться не может, все мысли, как бы ребенку вред не нанести. Но мне и не обязательно, чтобы по-настоящему беременная была. Перешел на обычных. Стал просить подушку подкладывать под платье. Тоже не то. Не понимают. Не хотят. Придурком старым называют. Потому и стал посещать бордель. Здесь, если заплатишь, сделают что угодно. Гюльджан меня устраивала. Послушная, добрая, ласковая. Мы с ней такие спектакли разыгрывали! Так что когда действительно забеременела, подумал: может, судьба? И предложил сделку. Снимаю ей жилье, оплачиваю врачей, расходы – а она со мной спит. Только со мной одним. Гюльджан согласилась. Разве не логично?

– У вас ведь собственных пять квартир. Почему к себе было не позвать?

– Оно мне надо? Такую только приблизь к себе – хлопот потом не оберешься. Я и на съемной-то с ней хлебнул. Женщины, особенно ее профессии, – известные хищницы. Всего недели три и побыла милой, благодарной, нежной. Но к хорошему быстро привыкла, обжилась и начала мне голову морочить. Вдруг приперло ей: женись. А оно мне зачем надо – на узбечке, с ребенком неизвестно от кого? Я отказался. Тогда у нее другая идея, еще хлеще. Деньги, говорит, давай за каждый секс. Послал – и так все прихоти выполняю. А она имела наглость заявить: «Ну, значит, знай: ты у меня будешь не единственный». Тут чаша терпения переполнилась. Пусть живет дальше сама по собственным принципам проститутки.

Швырев уверял: поссорились они с Гюльджан три дня назад. Тем же вечером он снова пришел в бордель. В ночь убийства тоже находился там.

Видеокамера на входе его слова подтверждала. Хозяйка заведения Николь Гринина уверяла:

– Никуда не выходил. Сначала с Лейлой провел три часа, потом в общей гостиной сидел, чаи с ним гоняли, спиртного-то он не пьет. Ушел часа в четыре утра.

Вроде бы непричастен. Фургатову убили между полуночью и двумя часами ночи.

Но все равно чрезвычайно странно. Особенно в свете того, что Гюльджан у него на содержании состояла. И за несколько дней до ее смерти они расстались.

Да и во время предыдущего убийства он находился совсем рядом с местом преступления.

* * *

Теперь от разговоров про маньяка никуда было не деться.

В Москве нарастала паника, беременные женщины завалили оперативные службы звонками: то курьер не так посмотрел, то подозрительный мужчина в магазине помог картошку переложить из тележки на кассу, а потом шел следом целый квартал.

Кременская испугалась, видать, крепко – на опасное поле по-прежнему не вступала, – но и без нее хватало желающих. Прочие средства массовой информации активно драли глотку: «Беременные, спасайтесь!»

В Олонецкий парк шустрая молодежь немедленно начала водить платные экскурсии.

Адвокат Юрия Стокусова торжествовал и требовал немедленно освободить своего подзащитного.

Обыватели были уверены: обеих беременных убил один и тот же человек.

Но сам Савельев в этом сильно сомневался.

Марии Рыжкиной нанесли двадцать один удар. Причем первый из них, в сонную артерию, вероятно, оказался смертельным. Эксперты считали: действовал человек уверенный, физически сильный, не исключено, что охотник. Никаких зацепок на месте преступления не осталось – даже следы тщательно разметены вплоть до аллеи, где отпечатков уже тысячи.

Сожитель Марии, хотя активно отпирался, под этот образ подходил. Парень крепкий. И тюремный опыт имел – знал, как избавляться от улик. Но сейчас он находился в следственном изоляторе, так что второе преступление точно не совершал. По крайней мере, своими руками.

Тело Гюльджан тоже оказалось искромсано, но били ее по-иному. Как-то лихорадочно, неуверенно. Преступник, похоже, пытался попасть в сердце, но ни один из пяти нанесенных в район грудной клетки ударов не оказался смертельным. Умерла она в итоге от многочисленных разрывов внутренних органов и потери крови. Женщина активно сопротивлялась – под ногтями частицы кожи. Да и вообще, в отличие от первого эпизода, преступник хорошо наследил. Ночью шел сильный снег, но один отпечаток окровавленной обуви отчетливо сохранился – мужской ботинок сорокового размера. Также вблизи от места обнаружения тела нашли окурок – хотя Гюльджан никотин не употребляла. На ее шее проступали синяки, и перчаток на руках изверга не имелось – так что «пальчики» в распоряжении следствия тоже имелись. Как и группа крови – ее определили по остаткам слюны на «бычке». Правда, ни в одной картотеке их не нашлось.

Георгий Швырев безропотно согласился сдать генетический материал на анализ и предсказуемо оказалось: убивал не он.

Следствие активно отрабатывало связи погибшей Гюльджан.

«Девочки» из заведения Николь в один голос утверждали – с Фургатовой они отношений не поддерживали: «Она вообще нелюдимая была, даже когда работала у нас».

Квартирный хозяин упомянул соседку – та вроде бы видела, как Гюльджан однажды ночью садилась в машину. Но сведения выдала скудные:

– Импортная какая-то. Черная.

– А номер?

– Как я разгляжу – с третьего-то этажа? Видела только, что парень за рулем сидел.

Квартиру, где проживала покойная, тщательно осмотрели. Отпечатки – только самой Гюльджан, Швырева и квартирного хозяина. Соседка (проживала она на той же лестничной площадке) утверждала: всегда прислушивалась, что у жилички происходит. Посторонних та домой не водила.

Личных вещей оказалось негусто. Два платья, белье, недорогие предметы гигиены. Никаких дневников или иных записей.

Но под матрасом нашли приличную сумму денег – больше ста тысяч, в основном, некрупными купюрами. И другая странность. Личного имущества у Гюльджан минимально. Однако в квартире обнаружилось еще кое-что (хозяин от вещей открестился). Старомодное золотое кольцо с рубином. Женская шуба пятьдесят шестого размера (миниатюрная Фургатова в ней бы утонула). Новенький видеорегистратор (хотя авто Гюльджан не водила).

А вот мобильный телефон погибшей обнаружить не удалось – как и в случае с «новогодним» убийством.

Георгий Швырев назвал частную клинику, где Гюльджан наблюдалась по поводу беременности. Заведение оказалось простецким, принимало в основном иммигрантов, специализировалось на абортах. Лечащий врач Фургатову вспомнил:

– Ну, да. Беременность двадцать две недели. Протекала без особенностей. Женщина ответственная. Хотя ребенка из роддома забирать не собиралась, все лекарства по назначению принимала, витамины пила. С кем приходила? Мужчина такой… уже в возрасте. А последние два раза одна.

– Может, кто-нибудь в коридоре ждал?

– Не знаю.

Впрочем, администраторы уверяли: Гюльджан на прием являлась самостоятельно. Один раз пешком, другой – на такси подъехала.

И по-прежнему оставалось непонятно: зачем она глубокой ночью отправилась в Олонецкий парк?

* * *

Люся была существенно младше Нади и прежде охотно принимала почти материнскую заботу старшей подруги. Но сейчас роли поменялись. Кардинально. И причиной тому стал олонецкий маньяк. Теперь Люся (сама-то в «группе риска» больше не состояла) постоянно беспокоилась, чтоб Надя дома всегда засветло. И никаких, конечно, парков – даже днем.

Митрофанова вообще-то ждала, что тревогу забьет Дима. Начнет с удвоенной силой хлопать крыльями, встречать-провожать, а то и вовсе запретит выходить из дома. Она ведь теперь со всех сторон под угрозой. Животик стало отчетливо видно, да и Ксюша проклятая о ее положении на всю страну объявила. И маньяк на нее уже пытался напасть.

Но Полуянов, когда сама с ним завела разговор про зловещего серийного убийцу, лишь хмыкнул:

– Думаю, в панику впадать преждевременно. Вообще не факт, что здесь серия.

– Так ведь обе были беременные! И погибли одинаково, да еще в одном месте!

– Надюшка, – улыбнулся снисходительно, – а ты вообще себе маньяка представляешь? Как он выглядит, как рассуждает?

– Конечно! Я, может, видела его! Тогда с Люськой на даче!

– Хорошо, тогда попробуй подумать, как он, – говорит терпеливо, будто с ребенком. – Новогодняя ночь, все по домам, и вдруг в Олонецком парке одинокая беременная. Накатило, убил. Правильно?

– Ну да.

– А дальше-то что? Твой маньяк каждую ночь ходит туда же и ждет, что ему встретится новая жертва? Хотя все СМИ кричат про убийство, а беременные еще в январе перестали выходить на улицу после наступления темноты? И тем более посещать Олонецкий парк?! Подумай сама: какая вероятность, что очередная беременная окажется там одна? Глухой ночью?!

– Так эта Гюльджан ведь узбечка. Может, она газет не читала. Или вообще по-русски не понимает.

– Все она понимает, два года живет в России.

– То есть ее кто-то заманил в парк? Ты так считаешь?

– Не знаю. Но сдается мне, что во втором случае некто лично с Гюльджан сводил счеты. А под маньяка специально косил. Потому и те же декорации выбрал.

Надя от его логики растерялась, а Дима хладнокровно закончил:

– Может, маньяка, вообще нет.

– Но все пишут!

– Бумага, особенно газетная, что угодно стерпит, – фыркнул презрительно.

– А кто тогда убивает?

– Не знаю пока. Но есть у меня подозрение, что тут не мания, не страсть, а какая-то совсем другая причина. – Взглянул в ее растерянное лицо, добавил: – В общем, гуляй спокойно. Но в Олонецкий парк ночью не ходи – хотя я тебе и раньше не разрешал.

Димина логика настолько шла вразрез с общей тональностью, что Митрофанова даже не нашлась, что ответить. Но сама призадумалась. И с Люськой, конечно, обсудила неожиданную версию.

Та фыркнула:

– Он мыслит как бюргер.

– Почему?!

– Типичная буржуйская логика, – передразнила: – «Приличные беременные женщины ночами не гуляют!» Да что твой благополучный Димочка понимает? Он-то над тобой трясется, обеспечивает, оберегает. А я, да и многие такие, как я, – сами по себе. Никому не нужны. И идти нам некуда. Я, как с матерью поругаюсь, куда угодно готова бежать, хоть в новогоднюю ночь, хоть в парк.

– Но все равно странно! Два раза почти в одно время и в одном месте!

– Ты читала про эту Гюльджан? Одна в чужой стране. Денег нет. Мужика нет. Мозги, как у всех беременных, набекрень. У тебя, что ли, у самой не бывало – проснешься ночью, и такая тоска на сердце?

В подобных случаях Надя обычно прижималась к любимому Димочке, – он, не просыпаясь, ее обнимал, и она успокаивалась.

А Люська горячо продолжала:

– Да в такие минуты на что угодно готова! Хоть в окно, хоть бритвой по венам! Пойти по улице шляться – еще самый безопасный варик. Тем более что жила Гюльджан как раз рядом с парком.

«И тоже ведь логично», – в растерянности подумала Надя.

До чего беременность человека меняет! Прежде всегда имелось четкое собственное мнение – по любому вопросу. А теперь почти с любым, кто говорит горячо-убежденно, согласиться готова.

* * *

Страх в Надькиных глазах плескался отчетливо, так что Дима своей «антиманьячной» теорией ее намеренно успокаивал. А то ведь реально в Москве уже случаи: беременные женщины вообще отказываются на улицу выходить.

Для себя однозначного вывода – кто убивал, зачем, один ли человек – Полуянов пока что не сделал.

Но, конечно, съездил к Савельеву.

И тот скрывать не стал: пусть декорации одни, однако картина второго убийства существенно отличается.

О погибшей тоже кое-что рассказал. Дима для себя сразу отметил, что Гюльджан Фургатова незадолго до своей смерти вдруг начала очень прилично зарабатывать.

Как и Мария Рыжкина.

Во что они обе вляпались? И не деньги ли стали причиной смерти обеих?

Поначалу версия у Димы имелась единственная – та, на которую коммивояжер Василий натолкнул. Криминал давно вербует в закладчики наркотиков тех, кто внешне не вызывает подозрений. Про мам с детьми и малолетних цыганят Полуянов раньше слышал. Возможно, и беременных кто-то расчетливый решил привлечь. Притом массово.

Только много ли заработаешь на закладках? Досконально Дима тему не изучал, но предполагал: вряд ли больше тысячи, ну, максимум, полутора с одной точки. «Герои» в даркнете, правда, хвастались, что до семидесяти адресов в день успевают обслужить, однако Полуянов сильно в этом сомневался. Ладно, пусть будет десять «кладов» – и десять тысяч чистого заработка. Зато постоянный риск: немедленно отправиться в СИЗО, безо всяких скидок на беременность, а потом на зону – лет на восемь. Неужели обе девушки настолько глупы, что этого не осознавали?

Так что у Димы теперь новая идея явилась. Вдруг неожиданные заработки обеих погибших как-то связаны с порноиндустрией? Традиционные отношения, оргии, садо-мазо народу прискучили. Запросто в расчете на извращенцев или просто любопытных могли придумать какую-то омерзительную изюминку. Он читал однажды детектив (автора вспомнить не мог), где беременных на последних сроках нанимали сниматься в порнографических фильмах. Бурный секс провоцировал роды, процесс тоже фиксировали на видео. А потом – опять перед камерой – женщину убивали.

Что Мария Рыжкина, что Гюльджан (да и погибшая из Грушевки тоже) – дамы, как сейчас говорят, с низким уровнем социальной ответственности. Наверно, могли бы согласиться «продать» свое новое положение в кино. А что финал у фильма планируется настолько трагичным – не ведали. Непосредственно перед гибелью, правда, сексуального насилия или контактов у них не было, но кто знает, в чем конкретно заключается задумка режиссера-извращенца?

Версия представлялась Диме чрезвычайно перспективной. Но первое желание – поделиться с Савельевым – подавил. Очень раздражала его манера полковника выслушивать теории журналиста с эдаким покровительственным видом, мол, что ты там еще нафантазировал, дилетант? А реально он может ему сейчас предъявить исключительно домыслы. Нужно прежде попробовать факты раздобыть.

* * *

Дима чувствовал себя виноватым, когда снова ехал к несостоявшемуся свекру Марии Рыжкиной.

Знал ведь: помочь инвалиду некому, сын по-прежнему в следственном изоляторе. Мог и раньше просто по-человечески бедолагу навестить, продуктов подкинуть. Но нет – бездушно выбросил из головы. И снова вспомнил о нем, лишь когда информация понадобилась.

Да и дома ли Демьян Степанович? В прошлый раз говорил: социальные службы его активно пытаются в богадельню пристроить. Все основания имеются: себя сам обслуживать не может, близких нет. Да, он не хочет, но кто спрашивать будет? Хотя насильно, наверно, тоже нельзя запихнуть.

«А вдруг человек – банально – с голоду уже умер?!»

Стало совсем стыдно. Постарался отогнать слезливые (в духе беременной Митрофановой) угрызения. В домофон звонить не стал, проник в подъезд вслед за собачником. В прошлый раз дверь в квартиру под его рукой подалась, но сейчас оказалась заперта.

Дима без особой надежды нажал на звонок. Тишина. Вот он баран, надо было в прошлый раз номер телефона спросить. Безнадежно подергал ручку. Побеспокоить соседей? Хотя бы выяснить, что с человеком случилось…

Снова нажал на звонок, потом толкнул дверь – и вдруг она подалась.

Полуянов опешил. Но уверенно вступил в квартиру, крикнул:

– Демьян Степанович, вы дома?

– Да, проходите, – донесся из спальни знакомый голос.

Дима отметил: в отличие от прошлого раза, когда в жилье царило запустение, сейчас тут почти порядок. Пол вымыт, под грязную обувь подстелена газета. И ботинки на ней стоят мужские, явно недавно с улицы – целая лужица воды натекла. Юрия, что ли, освободили, а он не знает?

Разулся, вступил в комнату.

Демьян Степанович бледный, но не истощен. И майка свежая.

Увидел его, растерялся:

– Снова вы? Какими судьбами?

– Да свинья я, – честно признал Полуянов. – Должен был гораздо раньше вас навестить.

– Думали, помер? – усмехнулся старик. – Не дождетесь.

– Кто ж помогает вам?

– Друг приехал, – улыбнулся скупо.

– Мне показалось… дверь вроде заперта была, два раза дергал. А потом вдруг открылась.

– Показалось. Мы не закрываем.

– А где сейчас ваш друг?

– Вы про него пришли поговорить? – насупился.

– Я пришел вам пару вопросов про Марию задать, – ответил Полуянов. – Хотя, по совести, должен был приехать к вам раньше. И без всякого повода.

– Кого нынче волнует чужое горе? – отмахнулся Демьян Степанович. – Не играйте запоздало в доброго самаритянина. Что вы хотели узнать?

Больше оправдываться Дима не стал, перешел к делу:

– В прошлый раз вы сказали: Марии иногда звонил какой-то мужчина. Она уходила с ним встречаться, а вашему сыну говорила, будто идет гулять. У вас все-таки нет идей – кто бы это мог быть?

– Зачем вам это ворошить? Память ее хотите опорочить? – горько спросил старик.

Полуянов к вопросу был готов, сразу твердо ответил:

– Нет. Пытаюсь вашего сына спасти. Вы, вероятно, слышали про недавнее и очень похожее убийство. Опять беременная, ночью и в том же парке. У Маши, когда она вышла в декрет, я так понял, завелись денежки. Появились они и у второй погибшей. С каким-то неизвестным мужчиной та тоже встречалась. Я пытаюсь понять: во что они обе могли вляпаться? И не этот ли загадочный мужчина убил их обеих?

– Зачем вам это нужно? Менты давно нашли, на кого повесить всех собак, – саркастически сказал Демьян Степанович. – И по второму убийству найдут. Как им и положено: самого очевидного. Того, кто сам от ее смерти страдает.

– А я не мент, – спокойно ответил Дима, – так что имею право на собственную точку зрения. Считаю, ваш сын не убивал. Думаю, вы со мной согласны. Помогите, пожалуйста! Это в наших общих интересах.

– Никаких особых денег у нее не было, – вздохнул старик. – Машенька – она такая простодушная, к жизни не приспособленная. Услышала от врача, что мне «Ксарелто» нужен для сосудов, сразу побежала в аптеку. Потом жаловалась: «Я-то считала, сколько может лекарство стоить? Ну, тысячу, полторы! А он, зараза, почти четыре оказался!»

– Все-таки купила?

– Нет. Пообещала, что завтра. И точно, на другой день принесла.

– А где деньги взяла, не говорила?

– Вроде подружка ей в долг дала. – Секунду подумал, добавил: – Хотя врала, конечно.

– А откуда на самом деле?

– Какой-то торговлей она занималась. Спекулировала.

– Почему так считаете?

– Слышал однажды. Спрашивала этого: «Куда товар подвезете?»

– Что за товар?

– Не знаю. Я так понял… по обрывкам… какой-то импорт серый. Многое ведь перестали в страну привозить, а людям нужно.

– Маша раньше занималась торговлей?

– Да пыталась. Как все вокруг. И косметику пробовала распространять, и добавки какие-то пищевые. Но не шло у нее. Не тот характер.

– А тут вдруг получилось?

– Да какая из нее бизнесменша? Я говорил: если бизнес пытаешься делать, надо все заработанное в новый оборот пускать, а ты на меня тратишь. Она только отмахивалась: «Не лезьте, дядь Демьян, не в свое дело. У нас другая специфика».

– А сын ваш знал про ее дела?

– Маша просила ему ни слова. Да я и сам понимал: нельзя. Юра ревнивый, мнительный.

– Не знаете, где они познакомились с этим работодателем своим?

– В поликлинике вроде.

– Он, что ли, сотрудник?

– Нет, просто подошел к ней. Маша тогда такая веселая вернулась, хвасталась мне: «Подработку нашла. Хоть от Юрки теперь не зависеть, когда колготки порвутся или мороженого захочется». Я спрашивал, что за дело, думал, может, подсказать что, но заупрямилась, не ответила. Коммерческая тайна. Хотя я не конкурент, что ей скрывать?

– А вы знаете, в какой поликлинике она наблюдалась?

– Да тут рядом, в районной. Через дорогу.

– Спасибо вам большое, – с чувством сказал Дима.

Вдруг показалось – с кухни потянуло табачным дымом. Запах необычный, терпкий – так только кубинские пахнут. Полуянов принюхался, спросил:

– А ваш друг сейчас дома?

– Нет, в магазин ушел, – поспешно отозвался старик.

Но табачиной тянуло отчетливо, вряд ли с улицы – окна закрыты. Да и дверь – тут Полуянов ошибиться не мог – сначала точно была закрыта на замок. Только потом кто-то бесшумно отпер ее изнутри.

«Может, никакой не друг? Сектанты? Или другие какие «солдаты удачи»? Мало ли охотников у беспомощного квартиру отжать?»

– Давайте я вас навещать буду, – предложил Дима. – Апельсины, помыть, просто поболтать.

Но старик решительно помотал головой:

– Не нуждаюсь. Присмотрен. Ты лучше делом займись.

Имелось у Полуянова искушение – не уйти сразу, а заглянуть на кухню, где, за закрытой дверью, скорее всего, и прятался «друг». Но решил не дразнить гусей. Проследовал к выходу.

И конечно, не слышал, как мужской голос вслед прошептал:

– Все такой же, гад. Совсем не изменился…

* * *

Арина Павловна работала в регистратуре много лет, и все эти годы на беременных дивилась. Казалось бы, обычное жизненное состояние, но какие только не попадались экземпляры! И бахилы приходилось натягивать истеричкам, и «Скорую» психиатрическую вызывать, а сама сколько раз работала жилеткой – не перечесть. Почему, если с пузом, женщины начинают настолько близко к сердцу все принимать? А нынче пациентки вообще близки к коллективному помешательству. Все разговоры в очереди только про маньяка. Дамочки, кто смог мужей зафрахтовать на поход в поликлинику, поглядывают с превосходством, остальные в группки формируются, чтобы вместе к автобусной остановке идти. Одну пациентку на срочное КТГ направили – так начала скандалить, чтоб ей «Скорую» вызывали: на транспорте, говорит, не поеду, опасно!

Хотя вероятность встретить маньяка куда меньше, чем в аварию попасть. Да и нападает он, как в новостях говорили, исключительно ночью. Но у беременных мозг по-особому устроен. Даже на Хабиба (парня, которого с огромным трудом удалось заманить к ним санитаром) поглядывают подозрительно. А когда в коридоре женской консультации появился молодой, представительный мужчина с суровым взглядом, все разговоры разом смолкли, одна тетерка даже ойкнула. «Ну, конечно, на вас охотиться пришел», – усмехнулась про себя Арина Павловна. И строго обратилась к визитеру:

– Мужчина, вы почему без маски?

– Зато в бахилах! – ослепительно улыбнулся.

Лицо вроде знакомым показалось. Блогер, что ли, какой? Или вообще артист?

Подошел, фамильярно оперся локтями на стойку, махнул удостоверением с золотыми буквами «ПРЕССА»:

– Дадите комментарий? Для «Молодежных вестей»?

Газету известную Арина Павловна уважала. Главный врач, правда, вчера строго наказал: журналистов гнать поганой метлой. Но высказаться хотелось. Поэтому сказала насмешливо:

– А что тут комментировать? Вон, сами посмотрите. Сидят, дрожат.

– Мария Рыжкина у вас наблюдалась? – понизил голос.

– Персональную информацию разглашать не могу, – вздохнула Арина Павловна.

Всмотрелась в огорченное лицо собеседника и наконец узнала:

– А вы, случайно… не Полуянов?

– Ага. Он.

Раскрыл удостоверение, показал.

И сразу быка за рога:

– Мне персональной информации не надо. Вопрос другой. Тут по консультациям некий Василий ходил. Предлагал девушкам ароматические масла распространять. У вас появлялся?

Ишь какой шустрый! Когда Рыжкину убили, поликлинику осаждали оперативники. Спрашивали много чего, в том числе: не крутился ли кто подозрительный в коридоре? Не приставал к пациенткам? Арина Павловна тогда ответила, что коммивояжеров – во всех их видах – и близко на порог не пускают. Но про масла-то ее не спрашивали! А на них девочки действительно помешались. Давно стала примечать: к традиционным для поликлиники запахам лекарств да хлорки примешиваются нетипичные ароматы. Даже спрашивала одну пациентку (та себе запястье мазала маленьким роллером): «Что это у вас такое?» И получила ответ: «Мята, очень хорошо помогает от тошноты». У беременных вечно какие-то модные поветрия. Тогда и значения не придала. Вот оно что, значит!

Сказала красавчику-журналисту:

– Чтоб прямо здесь появлялся – нет, не видела. Но масла ароматические многие девочки употребляют, последние полгода замечаю, – понизила голос, спросила: – Неужели этот Василий… к убийствам причастен?

– Нет. Но я подумал: если беременных нанимают масла распространять, вдруг и какой-то другой бизнес имеется? Я бы охотно привлекал будущих мам. Допустим, платные роды рекламировать. Или биодобавки. Ничего интересного не замечали здесь, в коридоре? Может, кто-то из пациенток другим чего продать пыталась?

Задумалась. Вспомнила:

– Одна у нас есть… всем билеты предлагает в самодеятельный театр. Но бесплатные.

– А еще? Подумайте, пожалуйста, Ариночка Павловна!

Сначала опешила, потом запоздало догадалась: имя-то на ее бейджике прочитал. Вот шустряк! Разболтаешься с таким – неприятностей потом не оберешься. Но хотелось, ох, хотелось оказаться полезной-причастной!

Взглянула умоляюще:

– Вы только на меня не ссылайтесь ни в коем случае!

Хотя, может, и неплохо в самих «Молодежных вестях» прочесть, что все кругом дрожали, а она – скромный регистратор – помогла лиходея поймать.

Журналист будто ее мысли насквозь видит:

– Ариночка Павловна, я хороших людей не подставляю. Скажете не упоминать – не буду. Но помогите, если можете! Следствие-то на месте топчется, вон, пациентки ваши все на нервах. Только на вас вся надежда. И на меня.

– Да если чем и торгуют девочки – какая связь с убийством? – вздохнула она.

– Если маслом или театральными билетами – то никакой. Но ведь беременных можно и в криминальной сфере использовать. Порнофильмы, допустим. Или наркотики…

– Ну, про это мне кто расскажет, – вздохнула с сожалением. И совсем шепотом добавила: – Хотя подозрительное было. Один мужик подходил. Хотел нашу базу социально незащищенных купить.

– Это что же за база такая? – оживился красавчик.

– Ну, мы для себя отмечаем. Если одинокая, несовершеннолетняя, пьющая. Процентов двадцать таких от всего контингента.

– А мужик этот что хотел узнать? Телефоны?

– Да. Телефоны и адреса. Я послала его, конечно.

– Не сказал, зачем ему?

– Врал. Фонд вроде благотворительный. Но удостоверение – какие в метро продают. И рожа – типичный уголовник, нос перебит. Да и логики нет: зачем фонду за деньги телефоны нуждающихся добывать?

– Название фонда, имя, фамилию не запомнили?

– «Доброта». Иван Петров. Уже как-то странно, да?

– А непосредственно к пациенткам не пытался подходить?

– У меня тут никаких посторонних, слежу строго. А вот что не на территории поликлиники – не ведаю.

– Вы полиции говорили о нем?

– Так они не спрашивали.

– Описать его сможете?

– Ну… молодой. Мордатый. Нос кривой – видно, сломан был. Такие в фондах благотворительных точно не работают.

– А давно появлялся?

– В том году еще было… Не в декабре, раньше. Ноябрь. Или конец октября.

– Что ему на самом деле было надо, как считаете?

– Я подумала: усыновитель небось. Они, знаю, и роддома осаждают. Плюс слышала однажды краем уха… Две из таких, веселых… здесь, в коридоре, обсуждали: здоровый новорожденный славянской внешности в Москве стоит миллион. А если глаза восточные – то вдвое дешевле.

– Видеокамеры есть у вас?

– Есть. Но они только за три дня, потом по новой пишется.

– А Рыжкина считалась социально незащищенной?

– Да. Если официально не замужем, мы вносим.

– Может, ваша сменщица все-таки слила базу?

– Не думаю. Она совсем девчонка, и я ее предупредила: придет хмырь из якобы фонда – гнать сразу. Охраннику тоже сказала, чтоб не пускал.

– Эх, – протянул Полуянов мечтательно, – потолковать бы с кем-то… из этого вашего контингента…

– Нет, Дмитрий, – сказала та сурово, – с персональными данными у нас строго. Я уже говорила.

Но глазами в сторону повела. Полуянов проследил направление ее взгляда – молодая, ярко накрашенная, сидит в уголке, рубится с телефона в «Злых птичек». В мини и тонких колготках – совсем не по положению. И не по погоде.

– Спасибо, – ответил одними губами.

* * *

Версию, что вторая погибшая пострадала не за беременность, а за нечто совсем другое, Савельев тоже считал одной из приоритетных. Хотя бы потому, что даже очень неблагополучные дамы в положении редко ходят одни гулять в парк, тем более глубокой ночью.

Ладно, пусть Рыжкина поссорилась с сожителем, психанула и убежала, куда глаза глядят, но Гюльджан-то зачем потащилась? Знала ведь, что место нехорошее.

Да и сто тысяч под матрасом наводили на размышления. Небольшой капитал, что скопила непосильным трудом, Фургатова держала в банке на депозите, последнее пополнение – два месяца назад, больше никаких операций по вкладу не производилось. Значит, новый доход. За последнее время.

Взялись активно выяснять, чем она занималась с тех пор как Швырев ее покинул и на какие деньги существовала. Георгий, пусть благородно жилье оплатил, больше ни копейки не оставил.

Поговорили снова с Николь-Натальей, пообщались со Швыревым. Оба уверяли: понятия не имеют, во что Гюльджан могла влипнуть.

– Но принципов у нее вообще нет. Ради денег на все пойдет, – уверял Георгий.

Николь вторила:

– Гюльждан, конечно, дурочка. Дальше своего носа не видит. Я ведь ей предлагала купить регистрацию – отказалась. Зачем, говорит, буду уезжать, тогда и решу проблему. Да и ребенка оставлять было глупо. Ходы наперед просчитывать вообще не умеет.

В доме, где погибшая проживала, провели поквартирный обход. Черную иномарку и мужчину в ней, о которых говорила соседка, вспомнили еще двое жильцов. Один утверждал, что это «Рено», второй – «Нексия». Даже кусочек номера общими усилиями установили. Первая буква «Р», дальше – два нуля. Третью цифру, две оставшиеся буквы, регион регистрации – все запомнили по-разному.

Ладно. Прогнали через городскую систему видеонаблюдения то, что имелось. И сразу обратили внимание на автомобиль, въезжавший в искомое время в искомый двор.

Принадлежал он Гавриле Кравченко, ранее судимому по статье 228, часть первая (незаконное производство, сбыт или пересылка наркотических средств).

* * *

Знать о перемещениях жертвы всегда полезно.

Но маршрутов у объекта имелось только три, и это крайне осложняло дело.

Поликлиника (всегда в дневное время).

Работа (во вторую смену теперь не выходила, возвращалась домой не позже семи вечера).

В гости к подруге (дом всего в двух кварталах от ее собственной квартиры и никаких укромных местечек вроде дорожек вдоль пустынных гаражей по пути).

Да, девочка, несомненно, осторожничала.

Но тем интересней казалась задача.

Вспоминал бесконечно: ее глаза, одновременно испуганные и гневные. Русые волосы. Пышное тело. Сейчас, наверно, еще привлекательнее стала – живот-то вырос. И продолжает увеличиваться. Так что спешить некуда. Можно спокойно выжидать.

* * *

– Какой-то хрен в поликлинике сегодня про тебя вынюхивал, – доложила Лиззи.

– Что конкретно? – напрягся Гаврила.

– Ну, типа, сочувствовал. Спрашивал, как мы, бедняжки, выживаем на пособие?

– Ты сказала, про меня хотел знать.

– Так он докапывался: какие есть способы с пузом подработать нормально.

– А ты что?

– Послала, ясный пень.

Лиззи среди его девочек – милашка, звездочка. Такая не сдаст. Но, помимо нее, немало других. А курьеры в его бизнесе – самое слабое и ненадежное звено.

Кольцо начинает сжиматься. Но до чего жаль останавливаться, когда столько сил положил и дело налажено.

Изначально Гаврила планировал сам в ситуации разобраться. Тем более, Гюльджан ему хорошо должна осталась. Но раз пошла волна – лавочку надо срочно прикрывать.

Лиззи сказал – на сегодня дел нет.

Она капризно надула губки:

– А мне на ко-олго-оточки надо!

Не отвяжется ведь. Выдал из личных средств.

– А ко-огда ты мне позвонишь? – не отставала.

– Завтра, – заверил он.

Распрощался с красоткой, сел за руль. Когда притормозил на светофоре, вынул из всех телефонов симки. На полпути остановился у мусорки, выкинул. Тревожный чемоданчик на особые случаи давно имел в мыслях собрать – но так и не сподобился. Да и опасно сейчас заезжать на квартиру.

Так что прямым ходом отправился в аэропорт.

Трусы-носки-зубную щетку купит на новом месте.

* * *

Гаврила Кравченко освободился год назад. Участковый за ним приглядывал и считал: взялся парень за ум. Наркотики не употребляет, в пьянстве тоже не замечен. Трудоустроен. В квартире – чистота, соседи на подозрительных гостей не жалуются.

Однако сейчас копнули поглубже и выяснили: парень действительно подрядился развозить на своем автомобиле товары покупателям интернет-магазина. Но в штате не числился – сидел на сдельной оплате. И последний раз появлялся на работе пару месяцев назад.

– У нас развозчики сами себе хозяева, – объяснили работодатели. – Нужны деньги – берешь заказы. Нет – других наймем.

Однако участковый – со слов соседей – утверждал: Гаврила дома не появляется почти. Рано утром уходит, возвращается поздно вечером. И еще интересная выяснилась деталь: мобильных телефонов у него целых три. Вездесущие старушенции со скамейки у подъезда внимание обратили.

Фотографию Кравченко предъявили соседям Гюльджан. Женщина с первого этажа уверенно сказала:

– Да. Это он с ней был.

И рассказала: видела обоих у дома. Не с той стороны, где подъезды, а с тыловой, куда у нее как раз окна выходят.

– Чего делали?

– Да ничего, просто поговорили. Минут пять. И она ему передала что-то.

– Что конкретно?

– Темно было, точно не разглядела. Но вроде показалось – купюры пятитысячные. Еще подумала: живет со стариком, а деньги молодому дает.

Решили, что пришло время с Кравченко поговорить. Однако дома его не застали. Приметливая соседка из квартиры напротив заверила, что парень дома не ночевал:

– У него дверь скрипучая, я всегда слышу, когда уходит-приходит.

* * *

Мутить с Люсей коалицию – дело опасное. Язык у той без костей, да и Надю она теперь своей лучшей подругой считает, может запросто его сдать. Но Дима решил попробовать – больше выяснять было не у кого.

Девица из «контингента» – та, на которую регистраторша указала, – ощерилась, на контакт не пошла. Но когда выспрашивал ее про «подработку», показалось, что ощутимо напряглась.

Так что отправился к молодой матери с расспросами про «драгдилера».

Люська фыркнула:

– Да ну, идиот какой-то! За лохушку меня принял. Я, конечно, изрядная сволочь, но «клады» прикапывать – точно не мое.

– Подожди, он прямо так и сказал, что закладки надо делать?

– Не, ясен-пень. Подвалил. Комплиментик. Дальше про жизнь всякие вопросы, про материальное положение. Говорил, что помочь хочет. Я ему сразу: «Если можешь, так бабки давай». А он: «Ты рисковать не боишься?» Я ржу: «Знал бы ты, с какой скоростью на байке гоняю!» Ну, хрен тогда и говорит: нужен ему курьер на опасное дело. Я ему впрямую: «Наркоту, что ли, рассовывать?» И он сразу скис, отвял.

– Конкретно задачу не озвучил?

– Не-а. Но по роже-то понятно: сам нарик. Ну, или барыга. Куртка кожаная, нос кривой – видно, за прошлые подвиги подбили.

– А имя не назвал?

– Что-то плел. Ваня вроде.

* * *

Наконец у него нашлось, что Савельеву предъявить.

Дима даже решил обнаглеть, сказал:

– На Петровку к тебе пойду. Хочешь информацию – с тебя обед.

– В нашей столовой, – попробовал отбиться полковник.

Но Полуянов настоял на ресторанчике в итальянском стиле (недорогом).

Разорять друга, впрочем, не стал – заказал «Маргариту».

Себе полковник взял суп, пожаловался:

– Замотался. Который день на сухомятке. Желудок не выдерживает.

– Ничего, – обнадежил Дима. – Я тебе перспективное направление дам.

И рассказал.

– Иван Петров, говоришь? – заинтересовался Савельев. – Фонд «Доброта»?

– Да. Только визитка на обычном принтере напечатана. И на благотворителя не похож – скорее, на уголовника. Я ничего не утверждаю, конечно. Но Рыжкина и Фургатова – как раз из того самого контингента, социально незащищенные. Да и по виду их можно предположить – дамы без особых моральных принципов.

– То есть обе могли работать на одного человека… – пробормотал полковник. – И добавил: – Что ты этой «Маргаритой» невкусной давишься? Пицца с прошутто и рукколой гораздо приличнее. Давай закажу.

* * *

Оперативников с фотографией Гаврилы Кравченко отправили по женским консультациям.

Регистратор Арина Кондрашова подтвердила – да, тот самый, кто назвался «Иваном Петровым» якобы из фонда «Доброта».

Охранник в другом лечебном учреждении тоже признал:

– Крутился. На улице, у входа. Сначала думал, просто ждет кого. Но потом приметил: с одной поговорил, к другой подкатывает. Я вышел, спрашиваю: чего к женщинам пристаешь? А он на голубом глазу: «Опрос социологический». Я ему сказал отвалить. Матом ответил, но ушел. Больше не появлялся.

Задали вопрос и смежникам из ФСКН. О новых подвигах Гаврилы Кравченко они не ведали. А вот беременная закладчица не так давно попалась. Обнаружили при ней немного – всего две дозы. На кого работает – не признавалась, сколько ни убеждали. Сидела под подпиской.

Проживала фигурантка в Северо-Восточном округе, находилась на момент совершения преступления на седьмом месяце беременности и наблюдалась в той же консультации, что и Мария Рыжкина.

Савельев вместе с Полуяновым съездил к Люсе. Молодая мать едва взглянула на фотографию кривоносого Кравченко, сразу хмыкнула:

– Он. Боксер недоделанный.

Дома Гаврила по-прежнему не появлялся, но без труда установили: улетел в Сочи. По своему паспорту. В официальных гостиницах не регистрировался, больше никаких билетов не приобретал. Сим-карта единственного его официального телефона заблокирована.

Смежники в свете новых данных снова стали дергать на допросы беременную закладчицу. Та пока упиралась, но они считали: расколется, вопрос времени.

Однако даже если Кравченко являлся главой преступной сети, ни Рыжкину, ни Фургатову он убить не мог. По крайней мере, своими руками.

Новый год Гаврила встречал на исторической родине, в городе Иркутске.

И в ночь гибели Гюльджан в Москве отсутствовал.

Десятого февраля улетел в Тюмень на турнир по смешанным единоборствам. Билеты на главный матч (Алексей Кунченко – Глейсон Тибау) в спорткомплексе «Центральный» приобрел через Интернет по своему паспорту. Видео с место боя подтверждало: сидел в первом ряду, активно болел. Завершилось мероприятие поздно вечером. В Москву вернулся на следующий день.

И отпечатки на месте убийства Гюльджан ему не принадлежали.

* * *

Ксюша Кременская после визита полицейского крепко усвоила: версия насчет маньяка под запретом.

Но от дела как устраниться? Редактор ее экспертом по теме считает. В Боровое на убийство беременной ездила, про Марию Рыжкину и ее сожителя многократно писала. Так что получила задание: обязательно рассказать читателям о деле Гюльджан.

Официальной информации о погибшей минимум. Двадцать семь лет, гражданка Узбекистана, без определенных занятий, на территории России проживала нелегально.

Ксюша решила прибегнуть к старому верному способу: кинула в родной газете клич, пообещала премию всем, кто знал Фургатову и может о ней рассказать. Но улов получился чепуховый – сплошные домыслы без единого доказательства.

– Профессиональная нищенка, в электричке ее видел, беременную и с младенцем, милостыню просила (фотографий, конечно, нет).

– Проституткой она была, я ее имел (ври больше – какая нормальная проститутка случайного ребенка оставит?).

Что-то хоть минимально стоящее предоставила старуха, проживавшая неподалеку от Олонецкого парка:

– Мы, местные, еще утром десятого февраля про убийство знали. Труп-то соседка нашла, Юлечка из первого корпуса. Ну и пошла я поглядеть, интересно ведь! Покойницу уже увезли, полиция уехала. Но все равно стра-ашно! На снегу пятна бурые. К месту смерти Марии, к пруду, тоже ходила. У той сразу и цветочки появились, и игрушечки мягкие – народ жалел. А у этой ничего. Только на снежку свежем (утром прошел) – слово плохое.

– Какое? – заинтересовалась Ксюша.

– Тварь.

– Сами видели?

– Ага, и сфотографировала даже. Если денежку дашь, снимок покажу.

– И это прямо там, где убили ее?

– Рядом. Метрах в пяти.

Ксюша поторговалась с бабусей, выделила ей тысячу, фотографию в свое распоряжение получила. Мигом состряпала текст: жизнь, как и смерть Фургатовой, окутана тайной. Но кто-то очень даже рад, что она умерла. А может, и сам убийца надпись оставил.

Редактор прочитал, скривился: «Не убеждает. Подростки небось озоровали».

– А вдруг правда убийца написал? – оправдывалась Ксюша.

– Надпись когда появилась?

– Десятого днем. Уже после того как тело увезли и опергруппа уехала.

– А убили ее ночью. Твой душегуб, что ли, совсем идиот? Спустя несколько часов прийти на место преступления и так подставиться?

Ксюша, конечно, начала спорить:

– А почему нет? Я читала: их места собственных злодеяний манят! И на похороны своих жертв тоже приходят!

– Ладно, Ксюша. Поставлю в номер. Но в следующий раз что-нибудь поинтересней найди.

* * *

Клим следил за сестрой давно. Еще с тех времен, пока та в школе училась и возвращалась иногда домой со стеклянным взглядом. Мать, дура, верила, когда Ирка врала, будто просто не выспалась. Но Клим обожал присматриваться к деталям, делать на их основании выводы. Иногда ошибался, но с сестрой попал в точку: балуется она дурью. Матери ничего не говорил, а сеструху пытался расколоть. Та только глаза пучила:

– Да это обычная сигаретка! Чистый никотин! Чего ты мне шьешь, дурачок?

Клим наркоту пробовал, но ему не зашло. Когда по назначению врачей пичкают примерно подобным, видимо, не цепляет.

Сестренка до поры тоже плотно не подсаживалась – хулиганила по мелочам.

Но в ноябре Клим попал в больницу: мать давно грозилась, что сдаст, и своего добилась.

А когда в январе вышел, Ирка подсела уже плотно.

Каждый день закидывалась. Вещи из дома выносила. Микрозаймов набрала.

Мать только теперь чуханулась. Верещала, тоже пыталась в больницу ее запихнуть по наркологическому профилю.

Но по своей воле Ирка лечиться отказалась, а принудительно, если сам не хочешь, нынче не укладывают.

Оставалось одно: на мозги капать, уговаривать, чтобы за ум взялась.

– Дура ты у меня безвольная, – причитала мать.

– Я брошу, честно! – уверяла сестра.

И придумывала легенды: ей обязательно надо вот немедленно к подруге, у той собачка заболела, вместе к ветеринару повезут. Но возвращалась никакая.

Мать во всем Ирку обвиняла: мол, создание ты бесхребетное, противостоять соблазнам не можешь. Но Клим сразу решил: сестра виновата лишь в том, что воля у нее слабая. А настоящие преступники – те, кто на запрещенные вещества подсаживает и их продает.

Ирка себя считала великой хитрулей, однако по факту – просто девчонка глупая. А когда трубы горели, вообще по сторонам не глядела. Так что схему, по какой она дрянь приобретает, Клим вычислил без труда. Сначала отправляет сообщение. Потом лихорадочно мечется по дому, названивает всем знакомым, денег выклянчивает в долг – хоть сколько, даже пятьдесят рублей выручат. Дальше заходила на телефоне в мобильный банк, отправляла перевод. И потом немедленно из квартиры прочь.

Пару раз Клим отправлялся вслед за ней, но успеха не достиг. Один раз Ирка его приметила, начала скандалить, чтоб не смел преследовать. Другая попытка оказалась успешнее – сестра торопливо прошагала два квартала, остановилась у детского садика. Достала телефон, взглянула коротко, двинулась решительно к забору. А там две собачницы языками сцепились. Псы – малявки ерундовые, но на Ирку зарычали. Она испугалась, отпрыгнула. Зверюги и рады: скалятся, наскакивают.

– На поводке надо собак держать! – разозлилась сестра.

– Да они добрые. Не кусаются, – принялись заверять ее тетки.

– По закону вы на них вообще намордник должны надеть! – продолжала неистовствовать Ирка.

Одна собачница подмигнула второй:

– Пойдем, сумасшедшая какая-то.

Если кто смел в ее ментальном здоровье усомниться, сестра обычно, как вулкан, извергалась. Но сейчас промолчала. Нетерпеливо притопывала, ждала, пока тетки удалятся. Едва они завернули за угол, к забору кинулась и начала снег подтаявший, а потом землю голыми руками разбрасывать. Когда-то из-за ногтя сломанного могла весь вечер проплакать, а теперь давно плевала на маникюр. Извлекла грязный, мокрый пакетик. Воровато оглянулась, даже не протерла, сунула в карман. И – торопливо прочь.

«Хитро́! – оценил Клим. – Заказ делает, вероятно, одним, деньги переводит другим, а дурь третьи прячут».

Пусть сам считался ограниченно дееспособным, сразу смекнул: главный виновник не курьер, а тот, кто товар предоставляет. И как добраться до продавца, вообще непонятно.

Но Ирка-то не всегда мобильным банком пользовалась. Случалось, схватит из дома что-нибудь ценное, например, сережки материны, исчезнет, а к утру возвращается в невменяемом состоянии. Вряд ли продавала, а потом мчалась в банк вносить и кому-то переводила. Есть, наверно, и такие торговцы, кто отдает за наличку, из рук в руки. Да и наивных, готовых Ирке денег на счет в долг скинуть, оставалось все меньше.

Начал снова посматривать, выжидать. В очередной вечер сестрица опять названивала по всем телефонам, клянчила, обижалась, и нужной суммы, судя по отчаянному лицу, не собрала. Потом по квартире взялась метаться, по всем ящикам рыскала. Выбор в итоге пал на барометр, старинный, позолоченный – еще от бабки остался. В пакет швырнула, и из дома прочь. Клим за ней. Ночь темная, а сестрица вздрюченная, по сторонам не смотрит. Помчалась решительно в сторону парка Олонецкого, но не вошла – свернула к магазину продуктовому. Рядом с ним топчется тетка. Узкоглазая, да еще и беременная. Ирка немедленно к ней. Клим схоронился за помойным ящиком, наблюдая. Сестра барометр из пакета вытащила – тетка хмурится, головой отрицательно качает. Ирка руки в молящем жесте сложила, горячится, говорит что-то жарко – и смогла уболтать. Собеседница пакет приняла (с видом, будто великую милость оказывает), сестре что-то сунула в руку. Та сразу вприпрыжку прочь. Клим с места не двинулся, продолжал наблюдать. Тетка нырнула в магазин, через минут десять вышла с покупками – набила их в тот же пакет, где барометр. А дальше спокойно смог отследить до дома – прогулялась спокойно, вошла в подъезд. Вот мерзкая тварь!

На следующий день с раннего утра Клим болтался поблизости. До одиннадцати все было тихо (уже начал бояться, что следы путала, специально хвост сбрасывала), но в начале двенадцатого появилась. Рассмотрел при свете дня внимательно и чуть не плюнул от отвращения. Лицо гладенькое, благодушное (в больнице сестричка была похожая). Идет важно, живот беременный гордо спереди тащит. Отправилась не спеша по району. В скверике безлюдном вдруг перчатку выронила. Присела поднимать, но на корточках сидела почти минуту, в земле ковырялась. Клим понял: посылку очередную закапывает. Потом двинула дальше. У торгового центра притормозила. Дождалась парня молодого – тоже бледный, дерганый, как и Ирка. Но с ним, как вчера с сестрой, беременная тетка не торговалась. Приняла коробочку (ювелирную, маленькую), открыла, поглядела, кивнула. Сунула что-то в руку. Часа не прошло – уже двое, по ее милости, новый шаг к смерти сделали. Клим еле удерживался, чтоб не подойти, не засветить в благостное рыло. Но хоть в его справке и было написано, что не «в состоянии определять причинно-следственные связи», понимал прекрасно: мочить – не вариант. Сам окажется виноватым. В полицию гадину сдать? Так ведь вывернется. Беременность, как и его ограниченная дееспособность, обстоятельство смягчающее. Но до чего хотелось покарать!

Врач лечащий учил, что с гиперценными навязчивыми идеями нужно всячески бороться, и у Клима иногда получалось. Но не в случае с сестрой. Ее беду он никак не мог выкинуть из головы. Брел по улице и все прокручивал: как можно отомстить?

…Домой отправился как ближе, через Олонецкий парк, продолжая мучительно думать. А когда проходил мимо пруда, взгляд наткнулся на увядший, замороженный букетик цветов на снегу: память о погибшей в новогоднюю ночь. И до чего сейчас захотелось, чтоб на ее месте совсем другая беременная скотина оказалась.

– Чтоб ты сдохла! – бормотал. – И ты, и ребенок твой!

А дальше мысль сделала неожиданный вираж, и Клим радостно улыбнулся.

* * *

Девки умные (взять хоть Лиззи) осознавали прекрасно: с дозой (ну, или с двумя-тремя) – получается всяко меньше роковых шести граммов, за которыми начинается крупный размер. Плюс напеть, что для личного употребления, беременность, несудимость и прочие смягчающие. Поэтому работали по безопасной схеме: принимали каждый день по несколько пакетиков, ждали, когда поступит заказ, раскладывали и скидывали ему координаты точки. Да, денег зарабатывали немного, зато по лезвию не ходить, не трястись каждую минуту.

Но Гюльджан сразу стала ворчать, что нет ей никакого интереса за несчастные несколько тысяч в день работать.

Гаврила попытался образумить:

– Сразу срок от трех до пяти хочешь, дура?

Она глазами хлопает:

– Да все равно ведь рискуем. Хоть бы заработать нормально. Мне деньги нужны.

– Какой смысл при себе много держать? Да и опасно больше десяти ходок за день делать, бдительность притупляется.

– Я готова для себя лично взять.

Удивился:

– Тебе зачем? Если не употребляешь?

– Подработаю, – на голубом глазу отвечает.

И разразилась целой речью, что глаз давно наметанный. Клиентов видит издалека, и далеко не все они готовы искать «закладки».

– Ваша схема для молодежи хороша. Мобильный банк, координаты. А народ часто в таком состоянии, что не до поиска кладов. Человеку немедленно нужно. За наличные. Ну, или за вещь какую. И мобильника у него вообще нет – за прошлую дозу отдал.

Резонно. Но рискованно.

– Понимаешь, что хорошо нарваться можешь? – пугнул Гаврила.

– Вам что до меня? Да и не в кредит прошу. Готова выкупать. По оптовой цене.

Ну, ему так только проще. Сам-то все равно под особо крупным ходил.

Выдал для пробы партию в десять доз. Заплатила. Через три дня попросила еще. Закладки разносить, впрочем, тоже не отказывалась: «Мне каждая копеечка дорога».

Про остальных «девочек» Гаврила все знал – сами ему вечно свои проблемы сливали. А Гюльджан – тихушница. Но работала добросовестно. Ни разу не подвела. Когда попросила пятьдесят граммов в кредит – засомневался, конечно. Однако умолила:

– За половину сейчас заплачу. А за вторую – отдам завтра. Клиент сразу много купить хочет.

Забеспокоился:

– Пятьдесят грамм? Не подстава?

Усмехнулась:

– Не бойтесь, Гаврила-жон. Я ментов за километр чую.

– Не знаешь просто, как они маскироваться умеют!

– Он точно не мент. Блаженный человек.

* * *

Клим в актеры никогда не готовился и понимал: сыграть роль прожженного наркомана окажется сложно. На помощь пришел антидепрессант – принимал по назначению и давно заметил: зрачки от него сужаются похлеще, чем у Ирки после дозы. Синяки под глазами материными тенями подрисовал. На волосы масла капнул, чтоб сальными казались. Ну, и селедки наелся, чтоб в горле натурально пересыхало.

Узбечку подловил, когда та шла от винного магазина. Спросил, тщательно копируя нервные Иркины интонации:

– Закинуться есть?

Шарахнулась:

– Ты что, спятил? Отвали!

– Да ладно! – заныл. – Видел я, мужику только что продала! И сеструха моя берет у тебя!

– Мужчина, отойдите! Я кричать буду!

– Да Ирка! Такая, с хвостиком! В красной куртке!

Облизал губы, взмолился:

– Ну, дай, а? Бабло у меня есть!

Вытащил из кармана мятые сотки (специально разменивал и в руках вертел, чтобы жеванными казались).

Взглянула пристально:

– Три косаря давай.

– А товар?

– Позже.

– Сдохну ведь!

– Ничего, потерпишь.

Дрожащими руками совал ей деньги, не забывая нервно вздрагивать, за волосы себя дергать.

Набрал три тысячи, взмолился:

– Когда? Где?

А она улыбнулась:

– Сестренке твоей отдам.

Вот это поворот. Залепетал:

– Так Ирка сама скурит!

– Ничего. Разберетесь.

Поначалу расстроился – срывается план. Но обдумал и понял: боится узбечка подставы, не хочет из рук в руки передавать незнакомому. Ну и пусть не передает. Будем действовать через сестру. Ирка в нынешнем своем состоянии к критическому мышлению способна куда меньше, чем он. Час назад как раз по дому шарахалась, искала, что б еще вынести.

Вернулся точно к кульминации. Мать в своей комнате закрылась, а Ирка кулаками в дверь молотит, орет:

– Ну дай мне денег! Хоть сколько! У тебя ведь пенсия недавно была!!!

Увидела брата – сразу притихла. А Клим спокойно сказал:

– Я тебе дам.

– Гонишь, – отозвалась недоверчиво.

Достал еще три тысячи, показал. Кинулась рвать из рук – отстранился. Велел:

– У таджички возьмешь.

– У к-какой таджички?

– Ну, или узбечки. Той, кому ты барометр продала.

– Ты откуда знаешь?

– Ее все знают. Товар хороший. Две дозы бери. Одну себе, другую для меня. За свою я заплатил.

Сеструха глядит с изумлением. Клим фыркнул:

– Чего удивляешься? Твой дурной пример. Давай, беги быстрей. А то передумаю.

И побежала ведь – даже не задумалась. Еще лепетала вечером:

– Прости, Климушка. Я твою дозу… э-э… выронила где-то.

– Кто б сомневался. Ладно. Еще возьму, но без твоей помощи. Диктуй телефон. Давай-давай. Вижу: ты номер знаешь.

Вроде проверку прошел. Но когда позвонил и сказал, что Иркин брат, баба отрезала:

– Встречаться не буду. Бабло на номер скидывай. Потом скажу, где забрать.

Пришлось опять деньги тратить. В ответ получил координаты. В земле копаться не пришлось: прикрепила на магните, в чужом подъезде к перилам лестницы. Забрал. Пакетик спустил в унитаз.

На третий раз согласилась, наконец, принять наличкой. И Клим ей сказал:

– Ты мне сейчас одну дозу давай. Но вообще хочу взять много. Есть мысль на дачу рвануть, оттянуться по полной.

– Когда много – и стоит много, – усмехнулась.

– Будут у меня доходы, – криво улыбнулся. – Половину сейчас готов отдать. Вторую – вечером. Но только налик будет. С банкоматом светиться нельзя.

Боялся, что насторожится.

Однако баба спокойно ответила:

– В кредит не работаю. Бабло все вперед.

– Да говорю, – вытащил купюры, – сейчас у меня только полста косарей. Остальные вечером будут. Поднесу. Но только не здесь, мне светиться нельзя. Приходи в Олонецкий парк. Вход, который отсюда, с переулка. Там, где камеры нет.

– Ты, что ли, дурак? Не пойду я туда ночью.

– Ну и давай тогда назад бабки! – возмутился. – У других возьму. Объясняю тебе ситуацию! Стремно мне днем и в городе. Не понимаешь – и пошла тогда вон!

– Так и до парка не дойдешь, если ищут тебя.

– Не каркай, блин! Коза. Деньги мои назад, быстро!

– Ну… ладно. Приду. Только прямо у входа, а то я боюсь.

– Фонтан там есть. Двести метров пройти. К полуночи будь. Вместе с товаром.

– Это хрен тебе. Деньги приму, а где товар забрать, завтра скажу.

– А если кинешь?

– Не боись. Все будет, как в аптеке.

* * *

Врачи уверяли: все его гиперценные идеи ничего общего не имеют с реальной пользой для общества. И методы достижения целей тоже неразумны. Климу очень хотелось доказать, что они не правы.

Разве плохо придумано?

Одну беременную в Олонецком парке убили. Когда погибнет вторая – сразу решат: тот самый человек сделал. Так что искать будут не его, а того, кто и в Новый год.

Но только легко ли оно – убивать?

Когда видел ту ненавистную бабу, вроде казалось: проще не бывает. В груди все кипело, готов был немедленно порвать в клочья. Но если до дела дойдет и в руке окажется нож, вдруг испугается? Дрогнет?

Следовало прежде проверить.

Ирка пару недель назад притащила в дом котенка. Крикливый, тощий, характер гадкий, как у нее самой. Мать хотела выкинуть, но Клим недавно читал статью, что есть такая канис-терапия – это когда собаки помогают с болезнью бороться. Поэтому сказал матери, что кошак тоже Ирке поможет за ум взяться.

Котенка оставили, только не помогало ни черта. Сестра как дурила, так и продолжала. Да и в хозяйстве от нового жильца пользы не было. Наоборот, гадил, мебель драл, жрать вечно требовал. Ну, хоть сейчас пригодится. Животных давно используют, чтоб эксперименты на них ставить для науки.

Клим прошел на кухню, внимательно осмотрел ножи. Выбрал самый большой. Попробовал на палец – острый, зараза! Вроде только касался, но порезался. И очень расстроился: всего капелька крови, а уже подташнивать начало. Да, не сдюжит он. Обидно: заманить гадину в парк смог, а убить не получится. Но надо хотя бы попробовать.

Вынул из холодильника колбасу, отрезал кусок, приманил кота. Помоечное создание у ног крутится, глядит умильно. Клим изо всех сил сжал в руке нож, замахнулся. Кот даже не шарахнулся – с колбасы по-прежнему глаз не сводит.

«Нужно, чтобы он на меня не смотрел».

Зашел сзади, снова замахнулся, но ударить со всей силы не смог – только оцарапал. Кот ощетинился, взвыл, врезал ему в отместку когтистой лапой. На кухню сразу мать врывается, кричит:

– Ты что творишь, изверг?!

Без боязни кинулась, выхватила нож. Котейка, оставляя кровавый след, выскочил прочь, а она на него напустилась:

– Опять крыша поехала? Сейчас «Скорую» вызову, в дурку поедешь!

Это в его планы никак не входило, начал оправдываться, лепетать:

– Да я просто напугать хотел! За то, что колбасу украл!

– Нет уж, Климушка. Меня не обманешь. Глаза у тебя безумные совсем.

Еле смог уговорить, чтоб без экстренных психиатров. Поклялся: завтра сам к лечащему пойдет. Прямо к девяти утра.

Мать, причитая, ушла. Ловила кота, перевязывала ему рану. Клим страдал: «Никчемный я человек!»

Нанять кого-то – чтобы вместо него узбечку убил?

Но все деньги, что год копил, на нее и потратил, а бесплатно – кто возьмется?

Врач ему говорил: нужно осмысливать причины неудач и, если что-то не получается, пробовать снова. Но на коте опять попрактиковаться точно не получится – мать немедленно вызовет мозгоправов.

«Может, есть метод вообще не убивать?»

Допустим… допустим, позвонить в полицию. Сказать, что в полночь в Олонецкий парк закладчица придет… но только узбечка, она ведь будет без товара, сама сказала! «Отдать ей тогда деньги и сдать ментам. Они ее выследят и возьмут с наркотой».

Но и такой вариант не получится. Денег-то у него нет больше.

«Скажу ей: решил половину взять. За что уже заплатил. Разозлится, конечно, что в парк зря тащиться пришлось, но товар отдаст. А я ее заложу!»

Только поверит ли ему полиция? Станет ли следить за ней? Хоть он и не считается полный псих, ограниченно дееспособных за людей тоже не считают. Участковый однажды искал понятых, так его не взял. И сейчас скажут: клинический бред.

Клим вспомнил своего лечащего врача, представил, будто говорит с ним. Прошептал виновато: «Все другие варианты я продумал, как вы учили. Ни один не подходит. Так что придется мой собственный использовать».

* * *

Пусть считается, что классика жанра – Наполеоны, Бонапартов у них в отделении давно не было. Да и вообще пока тишь да гладь: острые приступы купировали, те больные, что входили в ремиссию, проблем не доставляли.

Слегка беспокоил только Клим Спаржин.

Выписали его три месяца назад, с очевидным улучшением. Таблетки принимал, на амбулаторный прием добросовестно являлся. И вдруг приступ, да какой! Мать пациента в испуге рассказывала:

– Вечером кота нашего пытался убить. Замахнулся, порезал – но не до смерти, я отбила. А ночью ушел и вернулся примерно к двум. Руки, одежда – в крови. Я к нему: «Что натворил?» Клим улыбается: «Ты не дала нашего животного грохнуть – другого пришлось искать». Глаза дурные, грязное не снял, сел в кухне на табуретку, сидит, качается! Я в «Скорую» звонить, но там сказали: раз без агрессии, утром в диспансер на прием. Всю ночь не спала, боялась, но к шести утра сморило. Просыпаюсь – его нет! Мечусь по квартире, не знаю, что делать. Но днем является. «Где был?» – «Передал твари, что она тварь!» Тут мы с дочкой сразу его в такси и к врачу. А оттуда к вам отвезли».

Сам Спаржин про котов и вообще про то, что случилось, говорить не желал. Твердил одно: «Надо было гадину убить – я и убил».

Когда больной в состоянии острого аффекта, общаться с ним невозможно. Надо прежде приступ купировать. Обкололи, зафиксировали, стали ждать.

А утром лечащему врачу случайно в руки попала бульварная газетка «XXL» – у медсестер позаимствовал. Разглядывал с удовольствием обнаженные телеса, и вдруг взгляд споткнулся о фотографию. На снегу надпись: «Тварь». Ну, и пояснение: слово увидели совсем рядом с местом, где ночью беременную убили.

«Да ну, ерунда!» – подумал.

Но все-таки заорал медсестре:

– Мань, а напомни, когда Спаржина нам привезли?

– Десятого. Вечером. А что?

Доктор сверился с газетой. Беременную убили в ночь на десятое. Как раз накануне. И живет Клим (это сам помнил) – совсем недалеко от Олонецкого парка.

Отправился к пациенту. Тот почти в отключке, бормочет бессвязное. Задавать ему сейчас вопросы – вообще не вариант. Но доктор все-таки брякнул – первое, что в голову пришло:

– Клим. Расскажи про кошку, что ты убил.

– Тварь она… гулящая… своего ребенка ждет, а других убивает…

– Беременная, что ли?

– Ну да… гадина.

– А как ты убил ее?

– Ножом! Брюхо вспорол! Котенка не видел, правда. Крови слишком много было.

– Может, ты не кошку – а женщину убил?

– Не… я слабак… только кошек могу.

Из пут вырывается, рот слюной брызжет.

Доктор велел ему сделать успокоительное.

«Полицейские меня сейчас самого за психа примут», – подумал.

Но все-таки закрылся от любопытных ушей в кабинете и позвонил.

* * *

Смежники отчитались: беременная закладчица все-таки раскололась. Призналась, что снабжал ее некий Ваня.

Показали фотографию Кравченко – опознала.

Рассказала, что познакомились возле женской консультации. «Ваня» предложил подработать. Особо напирал: он человек ответственный, на крупный размер никогда не подставит, а пару доз запросто можно на личное употребление списать, отделаться условкой.

Теперь Гавриле было что предъявить – его объявили в розыск.

А по делу Гюльджан поступил неожиданный звонок – из психиатрической больницы.

Поначалу всерьез не восприняли. Но обратили внимание: у пациента Клима Спаржина есть сестра, девушка зависима от наркотиков. И брат, со слов матери, очень за Иришку переживал, грозился много раз: покарает тех, кто ее толкает в пропасть.

В настоящий момент Спаржин находился в состоянии острого психоза, допросить его не получилось. Но взять отпечатки, генетический материал смогли. Полностью совпало со следами на месте убийства.

Мать подтвердила: ночью отсутствовал. Вернулся только в два часа, весь грязный, руки в крови.

Обычно правоохранительные органы не спешат выступать с заявлениями по громким делам. Но панику по поводу маньяка следовало прекратить немедленно. Тем же вечером во всех новостях прошло: убийца беременной Фургатовой пойман. И серийным убийцей он точно не является, ибо мстил лично Гюльджан.

* * *

Итак, версия насчет серийного убийцы снова не подтвердилась.

Для полиции все оказалось очевидно.

Мария Рыжкина погибла от рук сожителя. Спасибо средствам массовой информации, дело широко освещалось. Вот несчастный сумасшедший Клим Спаржин и решил: совершить свое преступление в похожих декорациях.

Дело Павла Климентьева никто вообще не вспоминал.

Полуянов снова помчался к Савельеву и задал ему резонный вопрос:

– Кто тогда напал на Люсю с Надей?

Полковник лишь пожал плечами.

Однако Полуянов не сдавался:

– Сожитель Рыжкиной признание подписал?

– Пока нет.

– Свидетелей нашли?

Савельев поморщился.

– Что тогда против него?!

Полковник на секунду задумался.

Дима поднажал:

– Вообще-то, у нас взаимовыгодный обмен. Гаврилу-Ивана я вам нашел.

– Ладно. Строго между нами. И только потому, что помог. Твоя версия подтвердилась. Мария Рыжкина тоже была в этом бизнесе. Разносила закладки. Вероятней всего, работала на Кравченко. И Юрий об ее тайных делишках знал.

– Откуда?

– Он парень ревнивый, мнительный. Пусть притворялся – пьяный, не замечаю, – но очень нервничал из-за ее ночных отлучек. На прямые вопросы она не отвечала, смеялась: «Денег давай нормально – тогда не буду гулять». Попытался отследить, с кем встречается, куда ходит. Не сумел. И тогда на ее телефон «жучок» поставил.

– Вы как узнали?

– Сразу насторожило: почему оба мобильника исчезли? Ладно, ее аппарат мог забрать убийца. Но в сказки Юрия, что свой просто потерял, верилось слабо. Продолжали искать и нашли. Не так давно. В сток канализационный сбросил. Пролежал в воде больше месяца, почти все данные утеряны. Но следы приложения остались. Так что обо всех перемещениях Марии он был в курсе. Сам признался.

– Ну, и где логика? Она ведь не изменяла ему. Убивать-то за что?!

– Благодаря трекеру он ее выследил. Понял, чем занимается, стал укорять. Но Мария ему в лицо рассмеялась: «Так это ты меня вынудил. Сам виноват, что денег не даешь. Зарабатываю, как могу». Юрий был в шоке. Он у нас благородный бандит. Воровать, грабить – можно. А молодняк подсаживать на наркоту – западло.

– Но собственную женщину за это убивать? Еще и беременную?!

– У всех свои принципы.

– Однако признание он не подписал.

– Подпишет. Никуда не денется.

Взглянул устало:

– Не мути ты воду. Нет здесь серии.

Дима твердо сказал:

– Я согласен, что Спаржин в этом деле особняком. Но в Брянской области и в Олонецком парке явно действовал один человек. И он же, скорее всего, пытался Люсю с Надей убить.

– Хорошо, – хладнокровно отозвался полковник, – тогда скажи мне, где его искать.

– А ты что делать будешь? – иронически спросил Дима.

– Подожду, пока Стокусов чистосердечное подпишет, – хладнокровно отозвался полковник.

* * *

Егорка заливался плачем. Его бабушка после бессонной ночи лежала с мигренью – в ушах беруши, глаза укрывает маска для сна. Люся стояла у окна и прижимала лоб к стеклу.

Надя схватила малыша на руки. Мальчик немедленно зачмокал, – вертел головкой, искал грудь.

– Есть хочет! – попыталась передать младенца подруге.

– Он всегда хочет, – грубо отозвалась та, – перетопчется.

– Люська, что случилось? – перепугалась Надя.

Подруга обернулась, на глазах слезы:

– Не могу я больше! Всю ночь орал! Поест, срыгнет, вопит! Качаю его, качаю, вроде стих, только начинаю проваливаться – снова ему жрать! И все по новой!

– Колики, наверно? – предположила Митрофанова.

– Да хоть что! Я-то не робот! И не молокозавод! Тоже хочу поспать, хотя бы часик!

– Водички ему надо укропной…

– Полно всего, целая полка! И укропная, и «Симетикон»! И масла эфирные даю ему нюхать, все без толку! Он из принципа орет! Чтоб меня довести!

Никогда Надя не видела Люську в таком состоянии. Но если не спать из ночи в ночь – понять можно.

– Давай все-таки покорми – и я с ним пойду погуляю. А ты поспишь.

Молодая мать нехотя приняла ребенка. Егорушка нервничал, то и дело терял сосок, Люська ворчала:

– Хватит кусаться! Задолбал!

А в глазах – тоска беспросветная.

Митрофанова честно катала коляску по промозглым улицам почти два часа, но Люська, пусть поспала, открыв дверь, все равно выглядела усталой и недовольной. Егорке даже не улыбнулась, проворчала:

– У-у, надоел ты мне!

«Депрессия у нее, похоже. Послеродовая», – поняла Митрофанова.

Об опасном состоянии она успела почитать и знала: недуг серьезный. Особенно когда молодая мать без мужа и ребенку никто особо не рад. Надо срочно что-то придумывать.

Поговорила с Люсиной мамой, рассказала ей пару страшных историй, когда женщины, доведенные до отчаяния, заканчивали совсем плохо. Подвела научное обоснование – это не каприз, гормональный фон резко меняется, плюс усталость постоянная.

– Надо ее встряхнуть, а вы потерпите немного, помогите с Егоркой!

Целую программу реабилитации для Люси составила. Записала подругу на массаж, к парикмахеру. Подарила ей веселую курточку с космическими принтами и надписью: «Детка, ты просто Космос!» А еще купила билеты в Главный театр на балет «Чайка», самый модный в этом сезоне.

– Чего мне твоя классика, тоска смертная! – начала было возмущаться подруга.

Но Митрофанова заверила: хоть и по Чехову, но музыка современная. И постановка прикольная: по сцене трактор ездит, мопед. Две овчарки в спектакле полноправно участвуют.

Люся вырядилась неподобающе (кожаные брючки, мотосапоги, волосы с синими прядями распустила). На рафинированную театральную публику поглядывала насмешливо, но действием увлеклась. На Треплева в образе красавца-рокера смотрела с восторгом. Гневно хмыкала, когда под влиянием Тригорина бунтарь пытался обратиться в денди. После самоубийства (последнего перфоманса Константина) грустно усмехнулась:

– А что ему оставалось? – И заявила Наде: – Вот увидишь, я тоже сдохну, если буду пытаться примерной мамочкой стать. – А потом жалобно попросила: – Поехали сейчас на Воробьевы горы?!

– Зачем?

– Там наши собираются. На мотоциклах.

– Так зима ведь!

– Ну и че? Шипы есть, дороги шкерят.

– Сколько волка не корми, все равно в лес смотрит, – усмехнулась Митрофанова.

– Ну, поехали! Пожалуйста!

Надя задумалась. Времени – всего три часа (Дима настоял: идти надо в целях безопасности на дневной спектакль). До Воробьевых гор – пятнадцать минут на метро по прямой. Почему нет? Пусть подруга по полной развеется, раз из дома все равно вырвались.

* * *

Самаэль давно приметил: две точки часто находятся рядом. В основном – на адресе Люси, или где-то в окрестностях перемещаются всегда днем. Та, что родила, его больше не интересовала. Но вторая – с каждым днем обращалась во все большее наваждение. Вспоминал и вспоминал: ясные глаза, русые волосы. Он хотел ее. Адски хотел. Только подобраться никак не получалось. Следовала женщина лишь проверенными маршрутами – работа, дом, поликлиника, подруга.

Но сегодня ситуация изменилась. В одиннадцать утра обе встретились у метро «ВДНХ». С половины двенадцатого находились в районе Главного театра. В обед переместились на Воробьевы горы. Минут пятнадцать обе точки светились рядышком, поблизости Главного здания МГУ. Потом вторая осталась там же, а номер один вдруг стартанула прочь. Да с приличной, километров сто, скоростью.

«Что происходит?» – гадал Самаэль.

Будь поблизости – обязательно бы использовал ситуацию. Воробьевы горы, конечно, не лес, но и не окрестности Главного театра, где вечно народ, полиция и камеры на каждом столбе. Однако добираться туда – минимум час, поэтому горячиться не стал. Продолжал наблюдать.

Первая – промчалась по окрестным улицам и, минут через пятнадцать, вернулась. Вторая ее ждала. Еще полчаса вместе покрутились в районе университета, а потом отправились назад. В шесть вечера вернулись вдвоем на квартиру Люси. Почти стемнело, обратно совсем ночью пойдет, но он не обольщался. Знал: в сумерках она на улице одна не показывается, мужик ее всегда встречает.

Однако сегодняшние перемещения вдохновляли. Вошел в мессенджеры обеих, стал отслеживать.

И в 22.30, когда вторая находилась дома, с ее телефона первой полетело сообщение. Фотография. Люся, встрепанная, с синим от холода носом, мчит на мотоцикле. Качество размытое – вероятно, снимали во время движения. Подпись:

«Ты красотка!»

И Люсин ответ:

«Блин, Надька!!! Как я свой мотик хочу!!!!!»

А вот это было очень, очень интересно.

* * *

Савельев сколько угодно мог утверждать, что оба дела раскрыты. Но Полуянов снова и снова прокручивал в уме происшествие на даче Василия. Детали в памяти подстерлись, зато перепуганное Надино лицо перед глазами дрожало отчетливо.

Дай бог, это все-таки был вор. Осторожный – в хирургическом костюме, перчатках и бахилах.

Но если все-таки нет и охотник на беременных существует? Находится на свободе и затаил злобу за то, что именно Митрофанова сорвала его лихой план?

«Да ну. Детективный роман. Паранойя».

Но все равно продолжал себя накручивать: Надьку нападавший теперь знает в лицо.

А может, и с ним ее связать – у газетки «XXL» тираж, к сожалению, почти триста тысяч, и там на всю страну: Митрофанова, подруга журналиста Полуянова, ждет ребенка.

Вряд ли, конечно, маньяк станет искать ее, чтобы добить.

Но если изначально мстят все-таки не ей, а ему?

Не зря ведь Савельев спрашивал о врагах из прошлого. И очень внимательно выслушал о Диминой роли в деле несправедливо обвиненного Николая Рокотова.

Парень вроде бы никак не подходил – ни на роль маньяка, ни на роль мстителя.

Но Диме сейчас вспомнилось одно его письмо. Пришло оно вскоре после того, как Полуянов честно признался сидельцу: таинственного свидетеля-«мальчика» он найти не сумел, поэтому оснований для пересмотра дела нет.

Ответ пришел быстро.

Легко тебе меня утешать! Попробовал, пошуршал, ничего так и не сделал, ну и ладно, пошел в бар дальше жрать коктейли. А сидеть-то мне! И женщину убили мою! Ты понимаешь, что она мне каждую ночь снится? Приходит. Плачет, что ее ребенок не родился. Спрашивает, почему ее убийца до сих пор на свободе? Что мне ей отвечать? Ты можешь умишком своим понять, как тяжело, когда твоей любимой и твоего сына будущего больше нет, а всем кругом все равно?! Но что взять с успешного, жирного, столичного кота, который никогда не любил и не страдал!

Тогда Дима действительно не понимал. И даже возмутился: какие к нему претензии? Честно сделал все, что мог.

Тем более и дальше продолжал помогать. Как только предположил, что здесь может быть замешан серийный убийца Кудряш, лично добивался возобновления расследования. И если б не начал мутить воду, кто знает, удалось ли бы Рокотову вообще выйти на свободу?

Когда Николая освободили и все обвинения с него сняли, Дима, конечно, не ждал, что тот явится с коньяком и поклонами. Но хотя бы на скупое мужское «спасибо» надеялся. Тем более Рокотову несколько раз писал, рассказывал о ходе расследования, обнадеживал.

Но ни единого раза тот больше не ответил. И когда все-таки вышел (отсидев вместо пятнадцати лет всего два года и девять месяцев), тоже никакой весточки не появилось. Только от следователя Дима узнал: Николай вернулся в родное Монахово. Устроился рабочим на свиноферму. Ремонтирует дом.

«Поговорить бы с ним сейчас! Хотя бы просто сказать: теперь я его наконец понимаю!» – мелькнула мысль.

Нельзя оставлять недопонимания, недоговоренности. Надо на всякий случай убедиться, что Рокотов дома и не затаил на него злобы.

Нынешнего мобильника Николая у Димы, конечно, не было. Разворошил старые блокноты, нашел несколько номеров жителей Монахово – с кем общался во время командировки.

По телефону старухи-травницы (той, кто услышала в лесу пресловутую фразу «Мальчик, помоги!») отозвался молодой женский голос.

– Бабуля умерла. Еще в прошлом году.

– А вы не могли бы мне телефон Николая Рокотова подсказать?

– Это кто?

– Он освободился года три назад.

– А, поняла. Я с ним не общаюсь.

– Он по-прежнему у вас живет? В Монахово?

– Ну да.

– Как дела у него?

– Я откуда знаю? Вроде мать говорила: бухает вечно. В долг пытается взять, она у меня продавщица.

Дима не отступил, отыскал телефон еще одной жительницы, той, что когда-то работала поваром в доме отдыха.

– Полуянов Дмитрий? Конечно, я вас помню… Колин номер? У меня нет, он вообще нелюдим, не общается ни с кем. Где сейчас? Давно не видела. С месяц примерно. Понятия не имею, куда уехал. Но вроде в деревне болтали: в столицу собирался.

* * *

Для Майка его Suzuki bandit почти сын. В сентябре купил, всю зиму возился – снимал заводскую душилку с трубы, менял «звезды», растачивал мотор, полировал. Получился в итоге красавчик, монстр – под двести мчит.

На «Авито» мотик улетел бы в момент, но не хотелось в чужие, холодные руки частицу себя отдавать. Да и похвастаться надо. Поэтому первым делом выложил «Бандитика» на форуме «Ночных гонщиков». Цену выставил адекватную – пятьсот косарей, думал, улетит в две секунды. Но челов с реальным баблом в их тусовке мало, да и они, скорее, какую-нибудь шестисотую «Хонду» возьмут. А у дружбанов-знатоков серьезных денег не водится – сами ищут, как дешевле, скупают в конце лета аварийные, пока холода, ремонтируют. Так что восторгались, ясное дело, но не брали. Предлагали только обмен, а смысл? Даже самые крутые комп, телефон и электрогитара вместе полмиллиона не стоят. Только Люська и активничала. Выклянчивала, что сначала даст сотку, а остальное – в рассрочку.

В ее руки Майк бы с удовольствием «Бандита» отдал. Гоняет нормально, технику понимает и вообще девчонка – топчик. Вступил в переговоры, спросил: за какое время сможет окончательно рассчитаться? Она клялась: по полтиннику в месяц будет отдавать.

Если бы где работала с постоянной зарплатой – даже без сомнений. Но у Люськи типа собственный бизнес. Доход, значит, нестабильный. Да и – от ребят узнал – грудной ребенок на руках, а мужика в наличии не имеется. Поэтому ответил:

– Извиняй, подруга, не прокатит.

Но Люську заклинило – не зря в тусовке «бешеной» зовут. Завалила его сообщениями:

«Майк, ну, поставь хоть в бронь! Мечта всей жизни моей! Попробую денег достать!»

Покупатели все равно в очередь не выстраивались, поэтому пообещал. Да и зима пока, самая активность в продажах все равно только в середине марта начинается.

* * *

Русоволосая, сладкая, пышная. Не «доска», как требует современный стандарт, а настоящая женщина. Бедра, руки полные. Губы манящие, сочные. Раннее утро. Бездонное Монахово озеро…

Всю жизнь его изменила. И пустила под откос.

После нее была Микаэла. Эту не просто видел – жил рядом. Общался. Боготворил.

Тоже пышечка, персик, уютные щечки пухленькие. Хотя профессия у девушки совсем не женственная – инструктор по альпинизму, мастер спорта. Пятую категорию сложности ходила давно, к шестой подбиралась.

Только такая и могла принять, понять, полюбить его. Изгоя.

Самаэль долго не осмеливался приблизиться, познакомиться. Смотрел издалека тоскующим, влюбленным взглядом. И она снизошла. Обратила на него внимание. Сначала разговоры, чай-кофе.

Он объяснился ей в любви. Микаэла погладила по щеке:

– Ты очень милый. Но что ты можешь мне предложить?

Самаэль сам понимал: такую женщину надо холить, баловать, нежить.

Твердо ответил:

– Я ради тебя мир переверну.

– Валяй, – усмехнулась, – подожду.

И сама поцеловала в губы.

А он только ради Микаэлы стал никчемную свою жизнь подгонять под успешные стандарты.

Доверял любимой тотально. Не сомневался: дождется. Тем более что писал ей. Рассказывал: и профессия теперь имеется, и деньги нормальные зарабатывать начал.

Встретиться должны были осенью, когда закончится сезон и Микаэла вернется из альпинистского лагеря в город.

Он смог приехать раньше. Не предупреждал – хотел сделать сюрприз.

Поздней ночью под проливным дождем добрался до ее палатки. Ливень, как бывает в горах, внезапно утих, из обрывков туч явилась полная луна – когда высота больше трех тысяч, она всегда удивительно яркая.

Лагерь спал. Самаэль тихонько прошел в ее палатку. Любовался любимым лицом в серебристом свете ночного светила. А потом взгляд скользнул ниже. Микаэла – в спальном мешке, на боку, улыбается во сне. Всегда была полненькая, но сейчас черты лица заострились, ручки совсем худенькие стали. Зато животик округлился, отчетливо проступал сквозь покров.

Он побледнел. Прошептал:

– Микаэла!

Вздрогнула, распахнула глазищи. Прошептала в ужасе:

– Что ты здесь делаешь?

– Я… пришел к тебе.

Резко села – живот теперь казался совсем огромным. Жестко сказала:

– Как видишь, ты опоздал.

Почувствовал себя совсем маленьким, слабым. Прошептал в отчаянии:

– Но почему?

– В горах время быстро летит. А тебя слишком долго ждать пришлось, – усмехнулась.

И накатило.

Мелькнули в памяти тускнеющие глаза той красотки с Монахова озера. Прошелестели в ушах все заверения Микаэлы, что любит и они будут вместе.

Уставил взгляд на ее когда-то прекрасную, а теперь расплывшуюся талию. Предала. В ней теперь – чужой ребенок.

Как выхватил нож – сам не понял. Микаэла успела вскочить на ноги, вскрикнуть – но ее вопль слился с ночным многоголосьем шакалов. А дальше – лезвие вонзилось в шею, любимое тело окрасилось багрянцем, и ему стало хорошо, как никогда в жизни.

Шакалы завывали, скулили. Микаэла хрипела. А он чувствовал себя безжалостным, всесильным и одиноким волком. Одиноким – теперь навсегда.

* * *

Савельев выглядел усталым:

– Дима, ну, что у тебя опять?

– Рокотов в Москве. – Полуянов выглядел неприкрыто встревоженным.

Кто сей персонаж, Савельев помнил. Но хотя о возможных врагах из прошлого сам спрашивал, Николая в роли убийцы не представлял. Простой деревенский парень. Да, отсидел почти три года по ложному обвинению, но был оправдан. И Дима ему реально помог. Руки целовать настоящий мужик не будет, но мстить журналисту точно не за что.

А Полуянов нервно продолжал:

– Рокотов безвылазно сидел в своем Монахово несколько лет. А шестнадцатого января вдруг уехал. На работе взял за свой счет. Я ничего, конечно, не утверждаю. Даже не уверен, что он именно в столицу направился. Но странное совпадение. Двумя днями раньше в «XXL» вышел разворот о звездных семействах, кто ждет пополнения. Мы с Надькой тоже удостоились чести. Газета продается по всей стране, доступна в Интернете. А восемнадцатого – на Надю напали.

– Но зачем это Николаю?

– Сам голову сломал. Весь свой архив пересмотрел. И нашел любопытное письмо. От Рокотова. – Дима с выражением зачитал: – «Ты можешь умишком своим понять, как тяжело, когда твоей любимой и твоего сына будущего больше нет, а всем кругом все равно?! Да куда тебе! Что взять с успешного, жирного, столичного кота, который никогда не любил и не страдал». – Тихо добавил: – Николай прав. Теперь я действительно его понимаю лучше.

– Да ну, Дима! Это надо совсем сумасшедшим быть. Рокотов на роль маньяка никак не тянет. Ай-кью по нижней границе, у психиатров к нему претензий нет.

– Я Надьку еще раз подробно расспросил про нападавшего. Рост, фигура – в принципе, совпадают. Показал фото Николая. Она не уверена – в балаклаве был. Но считает – может, и он. Надо выяснять, где Рокотов сейчас.

– Надо, – вздохнул тяжело, – что еще остается?

* * *

От Люськиной депрессии не осталось и следа. Летала по дому весенней птичкой, сияла, тетешкала Егорку, щебетала:

– Надюха, ты только посмотри, какой он классный!

Но речь не про сына – на мониторе огромная фотография, скалится никелем жуткий двухколесный транспорт.

Надя бы на такой не села, даже если самой приплатят. Однако Люську идея захватила целиком. Причитала беспрерывно: «Ох, где бы денег достать!»

Митрофанова могла одолжить, но Люсина мама буквально умоляла:

– Пожалуйста, скажи, что у тебя нет! Разобьется ведь, сына сиротой оставит!

Прежде Надя всегда считала: мотоцикл – орудие убийства, и очень странно, что его до сих пор законодательно не запретили. Но Люська, надо признать, тогда, на Воробьевых горах, смотрелась за штурвалом чудища гармонично. И хоть понеслась сразу как сумасшедшая, аж покрышки визжали, чувствовалось: рука у нее уверенная. А главное, настолько счастливой выглядела. Говорила с восторгом: «Кому на диване с книжкой кайф, а для меня – только скорость!»

Под Надиным влиянием Люсина мама тоже была вынуждена признать: дочь не исправишь. Но пыталась найти баланс, убеждала Митрофанову:

– Сто тысяч, которые за предыдущий транспорт заплатили, я ей вернула. Пусть и возьмет что-то – на эти деньги. Мопедик, скутер.

Но Люська не хотела жалкий, маломощный мопедик. Она мечтала исключительно о «Бандите».

Оставляла Егорку на попечение мамы и Нади, неумело врала, что идет прогуляться или на массаж. А на самом деле осаждала банки, пыталась кредит взять. Василия одолевала – чтоб выдал аванс в счет будущих доходов. Однажды сказала сердито:

– Хоть Гарика проси!

– А Гарик – это кто? – заинтересовалась Надя.

Кивнула на Егорку, усмехнулась:

– Папаша его.

Митрофанова прежде много раз пыталась вывести разговор на отца ребенка, но Люся всегда фыркала:

– Даже говорить про это ничтожество не хочу.

Но сейчас язык вдруг развязался:

– Гарик – болван с убеждениями. Мы ведь жениться думали. А ему в октябре повестка пришла. Слиться из страны не успел. Но служить тоже не хочет. Так и завис между небом и землей. Где-то здесь, в России. Шифруется.

– А откуда у него деньги тогда?

– Ну, крутиться он умеет. Однажды вообще мне бриллиант подарил. Я его продала – резину зимнюю своему мотику купила. Ох, заловить бы его! Наврать, что у ребенка коляски нет или лечение ему нужно.

– Как ты можешь такое говорить?!

– А че? С волками спать – по их правилам играть! – Но быстро понурилась: – Только как я его найду? Телефон не знаю.

– То есть вы с осени не общались?

– Звонит иногда. Но всегда внезапно. И сам. С разных номеров…

* * *

Николай Рокотов прибыл в Москву девятнадцатого января утром, в плацкартном вагоне. В гостиницах, общежитиях или съемных квартирах официально не регистрировался, пластиковой картой не расплачивался, автомобиль напрокат не брал, в больницы или поликлиники не обращался, правонарушений не совершал. Отследить, куда поехал с вокзала, сейчас – про прошествию месяца – возможным не представлялось.

Установить по сим-карте тоже не удалось. Вряд ли, конечно, обходился без мобильного телефона, но тем номером, что зарегистрирован на его паспорт, не пользовался.

Связались с участковым из Монахова, и тот сообщил: вроде бы Николай поехал в столицу «на халтурку».

Приезжие строители, водители, дворники нынче редко обходятся без официальной регистрации, однако Николая Рокотова ни в каких базах данных не нашлось. Среди «нелегалов» тоже поискали и не обнаружили. Но всех неофициалов шерстить – дело долгое и почти безнадежное.

Объявлять в розыск вроде бы оснований нет, но среди оперативного состава его фотографию распространили.

Молодой опер, проживающий в районе станции метро «Ботанический сад», мужчину признал. Вроде видел его пару раз в сетевом гастрономе рядом с домом. «Почему внимание обратил? Да я всегда в уме сканирую – наш, не наш, а если нет, то откуда приехал? И этот какой-то очень не московский. Картошку выбирал придирчиво, как бабулька, чтобы клубенек к клубеньку. Рядом физалис – долго разглядывал, на зуб даже попробовал. Продавца спросил, что это такое, фрукт или овощ?»

Но волн опасности от приезжего простака опер не уловил, так что ухмыльнулся про себя, да и выкинул из головы.

От метро «Ботанический сад» до места жительства Полуянова с Митрофановой – одна остановка. Да и Олонецкий парк совсем рядом.

И пусть Савельев по-прежнему не верил в дикую теорию Полуянова, но размер обуви Рокотова уточнил. Сорок третий. Как и у человека, напавшего на Люсю и Надю.

Николая, безусловно, требовалось разыскать. И как можно скорее.

* * *

Дима по-прежнему настаивал, чтоб Надя докладывала ему, куда идет, следовала только по привычным, безопасным маршрутам и категорически не возвращалась домой после наступления темноты.

И она его правоту признавала. Да, средства массовой информации уверяли: Марию Рыжкину убил сожитель. Гюльджан погибла от рук сумасшедшего мстителя. Но кто тогда на них с Люськой напал? Вопрос оставался открытым.

Однако время текло, и Димин «строгий режим» Надя стала потихонечку нарушать. А сейчас, когда Люська на своих мотоциклах окончательно помешалась, совсем стало сложно под тотальным контролем. Идут вроде Егорку катать в коляске, а подруга хитро улыбается:

– Я такси вызвала. На мотодром поедем.

– Куда?!

– Ну, мне ведь надо навыки освежить! «Бандит» – он твердой руки требует!

Взгляд умоляющий, от нетерпения дрожит. И Надя соглашалась. В конце концов, сколько можно бродить по дворам? Мчались на мотодром – Люся под присмотром инструктора выписывала лихие «восьмерки» и змейки, Митрофанова, верная дуэнья, развлекала Егорку.

Ну и как признаешься в таком Полуянову? Разозлится и совсем под домашний арест упечет.

А Люська хохочет:

– Смотри, Надюха, как только родишь, я тебя тоже на мотоцикл посажу! Сначала пассажиром, потом и водить научу.

Митрофанова уверяла, что никогда в жизни. Хотя если пассажиром и попросить Люсю не очень гнать, наверно, можно и попробовать.

Хозяин пресловутого «Бандита» пока что свое чудовище не продал, и молодая мама считала: добрый знак. Указание, что мотоцикл все-таки достанется ей. Однажды посреди ночи Митрофанову переполошила:

– Мне вещий сон приснился!

Надя шепнула:

– Подожди.

Полуянов зашевелился:

– Кто это?

– Люся.

– Вот дурная у тебя подружка, – проворчал он и перевернулся на другой бок.

А Митрофанова прошла на кухню и долго слушала: подруге отчетливо привиделось: прямо скоро-скоро Гарик выйдет на связь! Конечно, ее поймет (сам фанат скорости)! И подкинет недостающие четыреста тысяч.

Надя думала: «Да если и нарисуется. Совсем надо быть дураком, что матери своего сына новорожденного помогать мощный мотоцикл покупать». Но Люся настолько искренне уверяла, будто ее вещие сны всегда сбываются, что Надя не спорила. Пусть мечтает. Уж лучше, чем грустно смотреть в окно и целыми днями плакать.

* * *

Савельев затребовал уголовное дело Рокотова. Детали и обстоятельства преступления проглядывал по верхам – к текущей ситуации это отношения не имело. А вот заключение психиатров прочитал внимательно. Отклонений действительно не нашли. Но отметили: злопамятный. Вспыльчивый. Способен на нелогичные, не поддающиеся рациональному объяснению, поступки. Склонен действовать в порыве эмоций. Просчитывать последствия не умеет.

Сначала сделал, короче, потом подумал.

Но специально ехать в Москву? Выслеживать Митрофанову, пугать ее до смерти? Только для того чтобы Дмитрий, наконец, понял – насколько тяжело было когда-то ему самому?! Тратить деньги немалые на поездку?! Очень странный, нелогичный, рискованный поступок.

Да и если вспомнить нападение на даче, то целью явно Люся была, Надя просто под руку подвернулась.

Однако Савельев продолжал пролистывать дело.

В исправительном учреждении Рокотов характеризовался отрицательно, поэтому и на свободу вышел только через три месяца после отмены приговора. Трудовую дисциплину соблюдал не всегда, активно конфликтовал как с товарищами, так и с сотрудниками. Однажды целых десять суток в ШИЗО получил – вместе с осужденным Стокусовым Ю. Б. попытались напасть на начальника отряда. Вроде бы даже и за дело – тот обещал (вероятно, небезвозмездно) поставить в КВР[5] аквариум с рыбками. Но слова не сдержал – вуалехвостов поселил в собственном кабинете.

«Да ты борец за правду», – усмехнулся про себя Савельев.

Хотел уже перелистнуть страницу, но замер.

Стокусов, говорите? Да еще – Юрий Богданович?!

* * *

Люська снова ее разбудила:

– Надюха! Сбылся мой сон!

Митрофанова, как верная жена, честно встала вместе с Димой, в восемь утра. Проводила любимого на работу, прилегла «помедитировать» и задремала. Почему нет, если врач Черемисина снова высадила ее на больничный?

Телефон всегда в подобных случаях выключала, но в последние дни рассеянность накрыла. Что ночью забыла звук убрать, что сейчас.

А Люся продолжает вопить восторженно:

– Он меня понял! Написал – договаривайся с Майком! Бабки подгонит!

– Только этого не хватало, – пробурчала Митрофанова.

– Ты что, за меня не рада?! Мечта всей моей жизни сбывается!!! Прямо, сказал, на завтра можно!

«Блин, вот история. Матушке, что ли, сдать тебя и Гарика твоего?!»

Люся словно прочла ее мысль, понизила голос:

– Только маман ни слова! Я уже все организовала. Мы с тобой завтра вроде как в Мытищи. Термы, бассейн открытый, хамам, короче, на релакс. А по факту – поедем к Майку, за мотоциклом.

– Люська, ты сумасшедшая.

– Надюха! Да мне теперь хоть есть ради чего жить!

– Ну, и делай сама свои глупости. Я в этом участвовать не буду.

– Надь, ну, пожалуйста! Да и маман сказала: только с тобой меня отпустит! Потому что ты на меня положительно влияешь!

– Угу. Но вернешься ты – на мотоцикле.

– А тогда поздно будет. Надь, ты разве не поняла? Я все равно по-своему сделаю. Ну, поехали, пожалуйста!

– Зачем вообще куда-то тащиться? Он продает, значит, ему нужно. Пусть сам свой мотоцикл привозит.

– Майк мне резины второй комплект хочет отдать, бесплатно. Два шлемака крутых, комбез. На мотик не погрузишь. А у тебя машина… Да и обмыть надо всем вместе.

– Прекрасно. Вы будете обмывать – а я таксистом работать!

– Надюха, ну, почему ты такая злющая?

– Нет, Люська. Даже не проси. Все, пока. Я вообще-то спала.

Выключила телефон, откинулась на подушки, закрыла глаза. Но сон, конечно, не шел.

Что делать с глупой подругой? Может, с Полуяновым посоветоваться?

Обычно Димино мнение уважала. Но сейчас понимала: скажет категорически нет – и весь разговор. А Люська ведь все равно поедет. Сама. И с нее станется: обмыть – а потом за руль.

«Ну, а тебе что? Ее жизнь, ее глупости. Пусть сама за них и отвечает. А я буду в стороне держаться».

Вроде решение приняла правильное.

Но чувствовала себя предательницей. И слабачкой.

* * *

В прежние годы упрямца смогли бы нагнуть. Но во времена нынешние Юрий Стокусов держался дерзко. Продолжал утверждать: Марию он не убивал, а все, кто следствие ведет и его в тюрьме держит, очень хорошо заплатят – за каждый день, несправедливо проведенный им за решеткой.

Савельева встретил агрессивно. Но когда речь о старом кореше зашла, растерялся:

– Колян здесь причем?

Строил из себя прожженного-опытного, но руки о штаны сразу вытер, занервничал.

– Биографии у вас похожи. Он по той статье сидел, по какой и ты пойдешь.

Приободрился:

– Вот именно! Обоих нас оговорили! Но мы этого так не оставим. Вместе с Колькой будем в Страсбургский суд подавать. Разорим нафиг всех, кто в тюрьме гнобил ни за что.

– Так зачем он приехал? С тобой опытом делиться? – усмехнулся Савельев.

Юрий куснул губу, замялся. Пробурчал:

– Чушь несете. Каким таким опытом? Его ко мне пустят, что ли? Даже отца повидать не дали, изверги.

– Мы знаем, что Рокотов в Москве. С восемнадцатого января, – рубанул полковник, – зачем он здесь?!

– Потому что друг! Вам-то плевать, а у меня батя лежачий! Один остался! Помочь некому. Или в богадельню, или помирай в г…не!

– Николай, что ли, за твоим отцом ухаживает?

– Ну да! Вот все кричат – правовое государство! А по факту: за решетку, без всяких оснований. Отца-инвалида – на произвол судьбы! Я про это тоже в Страсбургский суд напишу!

* * *

Сделку по продаже «Бандита» назначили на одиннадцать утра.

Надя в Мытищи ехать не собиралась, но пообещала: перед матерью она Люську прикроет. Выйдут вроде как вместе с Егоркой гулять, а дальше пусть сумасшедшая сама отправляется покупать свое чудище.

Подруга расстроилась:

– Ладно, поеду одна, раз ты такая трусиха. Хотя бы матери меня не сдавай.

Однако конспиратор из Люськи хреновый. Едва Надя вошла, родительница сразу к ней:

– Надечка, не знаешь, почему на ней лица нет с раннего утра? Чует сердце: что-то затевает она!

Митрофанова (чувствуя себя последней сволочью) пробормотала:

– Да нет! Мы просто гулять идем!

А Люсина мать взмолилась:

– Надечка, я ее, как облупленную, знаю. Остановить не могу, но хоть ты, человек разумный, не бросай ее! Приглядывай, чтоб глупостей не натворила!

– Матушка, хватит ерунду болтать, – зашипела Люся. – Утащила Митрофанову в комнату. Взглянула умоляюще: – Может, все-таки вместе, а? Если я сейчас мотосапоги надену и кожанку теплую, сразу прочухает! Дверь запрет, придется с боем прорываться! А так бы вынесли незаметно, потом у Майка переоденусь.

– Все равно узнает!

– Так не сделает ничего! Прежний-то мотик на нее был, а этот я на себя оформлю! Ну, пожалуйста!

Митрофанова осторожно спросила:

– А ехать куда?

– Да тут рядом совсем! Мытищинский район, шесть километров всего от МКАД! Военный городок бывший! Майк там живет, и Гарик сказал, что ему удобно туда подъехать! В Москве светиться не хочет.

– Ты давно его знаешь?

– Кого?

– Майка этого. И Гарика.

Люся захихикала:

– Так мы все с одной тусовки! Майк вообще мой одноклассник бывший. А с Гариком вместе в детский сад ходили!

Вроде бы все свои.

«Ладно, поеду. Димка на работе, ничего не узнает».

* * *

На квартире Стокусова застали только его отца. Пожилой мужчина поведал: Николай Рокотов действительно живет у него. Специально приехал, чтобы ему помогать. По просьбе сына. Из квартиры выходит только по необходимости – в аптеку, в магазин. «Я его уговаривал хоть город посмотреть, но Коля Москву не любит, говорит, сутолока одна».

Впрочем, сегодня его дома не оказалось. Наконец согласился на уговоры Стокусова-старшего: до Кремля доехать, на Царь-пушку посмотреть. Готовился обстоятельно: узнал расписание экскурсий, еды своему подопечному наготовил впрок – такой, чтоб не надо разогревать. Винегретик вот у постели, бутерброды.

– А когда Николай к вам прибыл? – уточнили у старика.

– Я числа плохо помню. После праздников новогодних где-то через неделю.

– Сразу с вокзала к вам?

– Да. У него в Москве нет никого.

– И все это время у вас живет?

– Да.

– Никуда не уезжал?

– Нет. Только сестру двоюродную навестил. Она недалеко, в Подмосковье. Но не загостился – следующим днем вернулся.

– Когда это было?

– Ну, через день где-то, как приехал. Сказал, Милка давно его зазывала, обидится, если узнает, что в Москве и сразу не помчался повидать.

Получалось – вероятнее всего – как раз двадцатое января. Тот самый день, когда на Люсю с Надей напали.

Тоже могло быть совпадением.

Сестра у Рокотова действительно имелась. Проживала в Абрамцево. Но был ли он у нее? Или попросил, чтоб «прикрыла»?

– Телефон Рокотова есть у вас? – спросили у старика.

– Конечно. Коля всегда на связи.

– Позвоните. Узнайте – как там Царь-пушка?

– Господи, да что случилось?

– Просто наберите номер и спросите, где он сейчас.

– Конечно… хорошо.

Взял аппарат, дрожащими пальцами понажимал на кнопки. Взглянул виновато:

– Вне зоны. В метро, наверно.

Может, и правда – в метро.

Но Полуянова лучше на всякий случай предупредить.

* * *

Главный редактор категорически настаивал: планерка – действо священное. Как спектакль в театре или йога-клуб. Никаких телефонов, даже в бесшумном режиме. Кто достал аппарат – выходит немедленно вон, несмотря ни на какие регалии. Дима по мелочам предпочитал не нарываться, высочайшему повелению следовал. Так что увидел два неотвеченных от Савельева только без двадцати одиннадцать, когда планерка закончилась. Перезвонил немедленно.

Полковник не поздоровался:

– Где сейчас Надя?

– К Люсе вроде пошла.

– Выясни точно. И скажи, чтоб из дома сегодня не выходили. Обе.

– Но…

– Ничего пока страшного. Просто для подстраховки. Сразу мне отзвонись.

Митрофанова на звонок не ответила. Ее подруга тоже. Полуянов, весь на нервах, позвонил Люсиной матери. Женщина встревоженным голосом отозвалась:

– В термы они поехали. В Мытищи.

– Куда?!

– Какие-то бани там открылись новые. В будний день народу мало. Сказали, хотят развеяться. И Егорушку взяли с собой.

– Какая сейчас Надьке баня?!

– Она сказала, в бассейне поплавает.

– Вот засранки! – не удержался Полуянов.

Женщина всхлипнула:

– Только на самом деле не в банях они.

– А где?

– Какой-то «Южный-два». По Осташковскому шоссе.

– Вы откуда знаете?!

– Ох, Дима, Люська убьет меня, что рассказала! Но и молчать больше не могу! Я ведь с ней как на пороховой бочке, никогда не предскажешь, что в очередной раз отчудит.

– Давайте ближе к делу!

– Сердце за нее постоянно не спокойно, где она, с кем. Сама не рассказывает. Вот и поставила ей на телефон программу специальную. Трекер. Чтоб хотя бы понимать, где искать, если что.

– Люся знает об этом?

– Нет, конечно! Тайком сделала.

– И что они делают в «Южном-два»?

– Понятия не имею.

Отлично, просто отлично. Миллион ведь раз предупреждал: никаких гостей, из города не выезжать!

А Люсина мама виноватым тоном добавила:

– Я еще, знаете, чего волнуюсь? Надя вам записку оставила. Сказала лично в руки отдать – если вы ее вдруг искать будете.

– Читайте быстрее!

– Не могу. Конверт запечатан. Надя сказала, что надеется на мою порядочность. Приезжайте, я отдам. Лично в руки, как она велела.

* * *

Полуянов позвонил Савельеву в состоянии, близком к истерике:

– Надя с Люсей в каком-то «Южном-два»! По телефону обе не отвечают! И еще она мне послание оставила!

Полковник спокойно ответил:

– Не знаю, зачем они там и что за послание, но режим боевой готовности отменяется. Рокотов сейчас у нас. Беседуем. Но, похоже, он ни при чем.

Дима выдохнул. Пробормотал:

– Тогда какого дьявола они трубки не берут?

– Не могу знать. Но с Рокотовым никак не связано. Он действительно в Москве. Только приехал не мстить – а отцу своего друга помочь. Они со Стокусовым по зоне кореша, вместе сидели. Двадцатое января тоже проверили. Николай в этот день сестру навещал. Пьянствовал всю ночь, свидетелей – с десяток.

– Черт! Но я все равно теперь беспокоюсь!

– Ладно, Дим. Надо бежать. Звони, если что.

* * *

Полуянов снова набрал Надю – ответа нет. Люся тоже не отозвалась. Где, черт возьми, девицы? И что за ерунда с запиской?! Почему было нормально не предупредить?!

Перезвонил Люсиной маме. Сказал строго:

– Ехать к вам мне некогда. Плевать на порядочность, дело серьезное. Читайте по телефону.

Женщина, похоже, сама умирала от любопытства, поэтому согласилась.

– Димочка, чисто на всякий случай, если ты вдруг заволнуешься и начнешь меня искать, а я за рулем буду, ответить сразу, возможно, не смогу. Все в порядке, мы с Люськой поехали покупать мотоцикл!

Пауза. Всхлипы. Причитания. «Ну, как она могла!»

Дима взмолился:

– Пожалуйста, дальше!

– Это «Сузуки-бандит», Люська всегда о нем мечтала. Продает ее хороший друг Михаил, бывший одноклассник. Он живет в военном городке «Южный-два». Люся попросила меня ее отвезти.

Чтение снова прервалось:

– Мишка, негодяй! Вечно он ее втягивает в истории!

– Вы его знаете?

– Ну, конечно! Исчадие ада! Его даже собственные родители выгнали! Снимает теперь какой-то сарай в Подмосковье!

– В «Южном-два»?

– Понятия не имею. Но вроде какой-то военный городок.

– Давайте до конца дочитаем, – попросил Дима.

– Мотоцикл стоит пятьсот тысяч, у Люси есть только сто. Она пыталась взять кредит или одолжить, не получилось. Но ей пообещал помочь Гарик, отец ее ребенка. Привезет деньги сегодня на сделку.

– О боже! – вскрикнула женщина. – И этот тоже здесь! Лучше б на ребенка своего деньги давал!

– Вы и Гарика знаете?

– Ну, конечно. Тоже хулиган дворовый. – Вздохнула тяжко: – А вот от Нади не ожидала. Так о ней хорошо думала! Как она может участвовать в этом?

Оправдывать подругу Дима не стал.

Вроде бы следовало сейчас успокоиться. Да, девчонки чудят. Люська изначально оторва, Митрофанова – под влияние попала. И помогать (даже в глупостях) – ее кредо. Но надо ведь додуматься! Села за руль – хотя давно уговаривал самой не водить. Потащились, да еще с ребенком, неизвестно куда. Наврали про бани. Ох, и устроит он ей!

– Посмотрите, где сейчас Люся, – велел матери.

– По-прежнему там, в «Южном-два».

– Можете мне координаты скинуть? Подъеду. Вправлю обеим мозги.

* * *

Всю дорогу Люська клялась:

– Надюнчик, никогда тебе этого не забуду!

Митрофанова максимально аккуратно вела машину по заснеженной дороге. Димины звонки видела, но отвлекаться за рулем не хотела. Навигатор показывал: ехать совсем недолго. Прибудут на место – сразу перезвонит.

С Осташковского шоссе свернули на дорогу поуже, сразу попали в колдобину, шкарябнулись поддоном. Люська виновато сказала:

– Совсем чуть-чуть осталось. Вон, видишь – там поворот?

Военный городок выглядел типично – несколько пятиэтажек, заброшенное здание, по виду бывший клуб. Школа – тоже с выбитыми окнами.

– ПВО, что ли, здесь раньше было, – просветила подруга, – но куда-то перенесли. Вояк больше нет, а дома остались. Из признаков цивилизации только магазин продуктовый.

– Ты бывала здесь?

– Ага. У Майка тут собственный дом! Ну, развалюха точнее. Чья-то бывшая дача. На что денег хватило.

Проехали мимо унылых жилых строений, свернули на еле видимую, усыпанную снегом дорогу.

Люська просвещала:

– Раньше только по пропускам было, и здесь какие-то хреновины стояли, чтоб за самолетами вражескими следить. Когда городок официально закрыли, оборудование вывезли, а земля ничья осталась. Но купить и строиться нельзя – Министерству обороны принадлежит. А места хорошие, лес, дубы! Вот местные и начали себе здесь дачки клепать. Простенькие, чтоб не жаль, если снесут. Майк такую снимает. Удобств ноль, зато свобода. И аренда всего пять тысяч в месяц.

Впереди – действительно рядок жалких, скособоченных лачуг. Выглядит совсем уныло и одиноко, народу – ни души. Надя совсем разволновалась: Димино строгое указание категорически не бывать в безлюдных местах она нарушила по всем статьям.

Подруга покосилась на ее побледневшее лицо, подбодрила:

– Да не ссы ты! Майк – парень свой! Гарик тоже норм чел. Тебе понравится. Твой Димочка (в тоне засквозило злорадство) сроду бы тебе четыреста штук на мотик не дал!

– И правильно сделал бы! – буркнула Надя.

– Вон, вон, к тому дому! Сигналь!

Но нажать на клаксон Митрофанова не успела – из лачужной калитки вышел им навстречу молодой бородач. Люська даже дожидаться не стала, пока Митрофанова притормозит, – выскочила из машины на ходу. Кинулась к парню на шею, завизжала:

– Здорова́, скиталец ты мой!

Надя припарковалась – носом в сугроб, как потом выезжать, непонятно. Забытый беспечной мамой Егорка захныкал в детском креслице (сиденье Митрофанова приобретала в расчете на собственного будущего младенца).

Люська вырвалась из объятий бородача, в руках телефон. Кинулась к ней (на сына ноль внимания):

– Надюх, Гарик написал. Просит за деньгами к автобусной остановке подскочить. Отсюда два километра. Он спешит, не хочет пешедралом.

Надя, уставшая, встревоженная, злая, что повесила на себя чужие, глупые проблемы, проворчала:

– Не поеду я никуда.

– Так не надо! Мы на «Бандите» сгоняем, а ты за Егоркой присмотри!

«То есть я вообще останусь одна? В этой страшной дыре?!»

Но бородатый Майк уже распахнул ворота, взревел мотором, вывел своего монстра. Люська с радостным визгом уселась сзади, крикнула:

– Ща! Чисто пять минут!

Мотоцикл, взрывая шинами снег и безжалостно виляя на скользкой дороге, помчался прочь.

Егорка в машине горько заплакал. Утешать малыша – или сначала все-таки перезвонить Диме?

Начать решила все же с отчаянно рыдающего ребенка. Села на заднее сиденье, рядышком, трясла погремушкой, успокаивала. Слезки на сморщенном личике высохли, Егорка начал неуверенно улыбаться.

– Сейчас твоя бестолковая мамочка придет, мотоцикл тебе привезет, – приговаривала Надя.

Пять минут вроде бы миновали, а рева мотора не слышно. Или остановка дальше, или пресловутый Гарик опаздывает. А может, просто болтают, целуются.

«Никогда больше не куплюсь на ее идеи безумные».

Погладила маленького по руке, прошептала:

– Может, мне и тебя усыновить? Чтобы в нормальной семье рос?

И тут снаружи мелькнула черная тень.

* * *

Надя ему так и не перезвонила. На звонки – тоже не отвечала. От редакции до «Южного-два» навигатор пообещал полчаса, но Дима надеялся домчаться минут за двадцать.

Гнал, злился на ветреную подругу. Попутно про Николая Рокотова размышлял. Он-то злой умысел подозревал. А парень, оказывается, Богдана Степановича на попечение взял. Ухаживал за ним. Удивительные расклады жизнь иногда подкидывает!

Про камеры наблюдения навигатор предупреждал, но Полуянов решил – плевать. Штрафы заставит Надьку заплатить – чтоб впредь его не обманывала. Да и когда сам на взводе, сумасшедшая скорость как-то успокаивает.

В поворот к «Южному-два» влетел с заносом на скорости девяносто – встречная машина, серый «Рено», еле смог увернуться. Но средний палец водитель успел взметнуть – подмигивать аварийкой, извиняясь, Дима не стал.

Скорость тоже не снизил и немедленно поплатился: ухнул брюхом авто в припорошенную снежком глубочайшую яму. Судя по скрежету, диск колесный тоже погнул. Едва выбрался из ловушки – сразу угодил в новую. Опять оглушающий треск. Теперь и бампер, кажется, пострадал. Вот это дороги – всего в шести километрах от Москвы! Но у него хотя бы кроссовер, как Надька-то на своем несерьезном «опельке» пробралась?

До точки оставалось полтора километра.

Зазвонил телефон. Люся. Ну, наконец-то.

– Да! – рыкнул Дима.

И услышал испуганный голос:

– Надя пропала!

* * *

Как ни старался уложиться в минимальное время, три минуты все равно потерял.

Наблюдательный пункт – во дворе пустующего дома наискосок.

Подбежать – уже тридцать секунд.

И на девчонку время потратил – упиралась, царапалась. Когда накрыл ей лицо маской с хлороформом, обмякла, но оказалась дико тяжелой. Еле дотащил до машины.

До автобусной остановки на мотоцикле и обратно – примерно минут пять. Но надеялся: сразу не примчатся. Будут ждать «Гарика». Бомбить сообщениями: «Ты где, когда появишься?»

Бездыханное тело в салоне – всегда рискованно, поэтому закинул в багажник. Газанул, рванул прочь.

Пока что все шло неплохо. Метрах в двухстах до выезда из городка навстречу пролетел мотоцикл – «Гарика», получается, продавец и покупательница ждать не стали, решили вернуться. Через пару минут приедут на место, обнаружат, что Надежда исчезла. Но фора у него все равно приличная.

При выезде на трассу остановился на светофоре – и чуть не попал под колеса какому-то придурку. Тот сворачивал с шоссе на скорости под сто. Успел среагировать, резко газанул, успел, показав средний палец, вильнуть в сторону. Раз все равно с места тронулся, зеленого сигнала ждать не стал – проехал на красный.

Маршрут проложил заранее. Восемь километров по Осташке, дальше – свернуть в Пироговский лесопарк.

Сердце переполняло предвкушение. Ну, и гордость собой. Лихо он все спланировал и реализовал!

Он хотел эту женщину. И наконец придумал, как ее получить.

Когда узнал, что Люся мотоцикл ищет, сразу решил, что ситуацию надо использовать.

Проще всего, конечно, было прикинуться продавцом. И заманить куда-нибудь в тихое место. Но поразмышлял и решил: удивятся, почему дорогую технику за бесценок предлагает. Испугаются. Не поедут. Или мужика с собой возьмут.

Но тут – до чего кстати! – активная между дамами переписка, а он всю ее видит.

На арену является реальный мотоциклист Майк – старый Люсин знакомый. Упоминается отец ее ребенка Гарик – вроде бы тот может дать недостающие четыреста тысяч. И самое прекрасное: актуального телефона отца своего ребенка Люся не знает. Тот сам выходит на связь – всегда с разных номеров. Почему бы ей не написать? Якобы от его имени?

Могло и не сработать. Но чем он рисковал? Банально подъехать на место и подождать: повезет – или нет?

Дачи в «Южном-два» почти все заброшены. Прибыл на место с утра, загнал машину в пустующий двор. Отслеживал тщательно звонки, переписку. В десять часов Майку полетело сообщение от Люси: «Приеду одна. На такси». – «Ну, норм. Тогда за резиной зимней потом подскочишь».

Расстроился. Собрался даже сваливать. Но в десять пятнадцать новое сообщение: «Надька все-таки согласилась! На ее тачке будем».

Возликовал. Подобрался. Вошел в аккаунт якобы Гарика. Напечатал:

«Все в силе? Бабло к одиннадцати подвозить?»

Получил восторженный ответ:

«Да!!!!!! Спасибо тебе!!!!!»

Дальше – чисто логика. Дорога до остановки хреновая, проще на мотике, чем «Опель» с низким клиренсом по ямам гонять. Ну, и удача, конечно.

Отследил по карте машину. Когда девицы находились примерно в минуте езды, снова отпечатал от имени Гарика:

«Люси, зашиваюсь. Подскочи за бабульками к остановке».

И все получилось.

Вторая девица с парнем уехала. Жертва осталась одна – младенец не в счет.

И что это был за восторг – увидеть нечеловеческий ужас в ее глазах!

* * *

Чего у Люськи не отнять – хладнокровна совсем не по-женски. Причитать не стала – сразу по делу:

– Майк утром видел на дачах серый «Рено». Не местный. Номер не запомнил. Но когда возвращались, точно такой проехал навстречу.

То самое авто, которое он едва не подранил на светофоре.

Марка, цвет – только сейчас осенило – точно те, что у машины, какую видели в Заболотье.

– Ищите ее там, – проорал, – следы, может, видел кто!

Сам резко, снова тюкнув бампером о снежный отвал, развернулся – и рванул обратно.

«Рено», точно помнил, на светофоре стоял с включенным правым поворотником. Направлялся, выходит, в область. Осташку Дима приблизительно знал. Уже в километре от светофора – развилка. Можно уйти налево – в сторону Дмитровки. Или направо – на Мытищи. А еще – несколько съездов в поселки и деревеньки.

Полуянов в голос застонал. Гнал и лихорадочно тыкал в телефон. Савельев, к счастью, ответил сразу.

– Надьку похитили! Осташковское шоссе, серый «Рено-меган»! Передай всем постам!!!

Но даже Савельев – с его статусом и властью – не сможет включить план «Перехват» немедленно. Минуты – если не полчаса – пройдут. За это время машина может свернуть куда угодно.

Полуянов на полной скорости подлетел к перекрестку с круговым движением. Налево – «пьяная дорога» к Дмитровскому шоссе. Сразу после деревни Беляниново – почти глухой лес, в него несколько съездов. Направо – тоже местность для злых целей неплохая. Пустующие дачки, грунтовые дороги к водохранилищу. Но это направление вроде бы поживее – два новых жилых комплекса, деревни, церковь.

«Я бы выбрал Дмитровку», – мелькнуло.

Притормозил перед круговым движением – и все-таки свернул на Осташку. Сам не понимал почему.

Движение довольно оживленное, светофоров немало. Мчался на полной скорости, обгонял по встречке. До рези в глазах вглядывался – не мелькнет ли впереди серый корпус «Рено». Но даже если машина едет в том же направлении, опережает его, как минимум, минуты на четыре. И давно могла свернуть куда угодно.

Похоже, ловить было нечего.

* * *

Гордей терпеть не мог наглецов на дороге. Но если прочие участники движения предпочитали не связываться – хамов пропускали или максимум крутили пальцем у виска, или демонстрировали средний палец, – он всегда считал своим долгом проявлять гражданскую позицию. Тем более полиция к сигналам (если они не анонимные) относится со всем вниманием. Однажды пьяного соседа сдал, когда тот «на бровях» за руль уселся. И водителя автобуса заложил – тот прохлопал ушами, что впереди пешеходный переход, затормозить не успел, вылетел в итоге на встречку. Савва видел: пассажиры в салоне орут-возмущаются. Но ведь никому и в голову не придет реально наказать беспечного. Зато Гордей куда следует сообщил, потом и ответ пришел из транспортного департамента: негодяю влепили строгий выговор и лишили премии. Поделом.

Сегодня, едва выехал с кольцевой дороги на родную Осташку, мимо просвистела синяя «Мазда». Ограничение – шестьдесят, народ, как положено, едет под восемьдесят. А ненормальный мчит сильно за сто, еще и в шашечки играет, виляет между рядами, «чайники» в испуге шарахаются.

Зрение у Гордея орлиное, номер машины разглядел прекрасно – и немедленно позвонил куда следует:

– На дороге, вероятно, пьяный. Несется, не разбирая дороги.

Попросили представиться. Потребовали детали – марку, цвет, цифры и буковки отбарабанил без запинки. Пообещали, что меры примут. Хотя Гордей понимал: могут и не успеть. Осташковское шоссе тупиковое, всего двадцать с малым хвостиком километров в длину. Свернет лихач куда-нибудь к крутому коттеджу – и никакого наказания, только штрафами с камер отделается. Но все равно приятно.

Сам он ехал традиционно, неспешно. Заскочил на заправку, отправился дальше. И вдруг – даже показалось, что чудится – мимо опять на сумасшедшей скорости пронесся тот самый лихач. По кругу, что ли, ездит? Или тоже где-то останавливался?

После его сигнала в полицию минут семь прошло, не меньше. Могли бы, могли патруль подогнать. Но не озаботились: заветных маячков на дороге не мигало. Гордей в бессильной злобе наблюдал, как сумасшедший опасно обогнал бетономешалку (встречной маршрутке пришлось уходить на обочину). Истерически посигналил пешеходу. Но на перекрестке все-таки изволил притормозить. А Гордей, наоборот, газу прибавил: хотелось разглядеть, что за гад тачкой управляет. Почти нагнал, встал в пяти машинах позади.

И тут – вот она, справедливость! – сзади показалась машина ДПС. Прислали все-таки! Хотелось выскочить, закричать: «Вон он, там!»

Но глупость делать не стал – просто прижался к обочине. Гаишники пронеслись мимо, светофор зажегся зеленым. Гад на «Мазде» вроде бы направо свернул, на Мытищи. Гордею нужно было прямо, но из любопытства включил поворотник. Интересно посмотреть, как поймают.

И увидел зрелище фантастическое. «Мазда» мчит на сумасшедшей скорости уже вдалеке, позади с сиреной и мигалкой гаишники догнать пытаются. Хоть и тоже на иномарке, но отстают. На следующем перекрестке проскочили на красный – и лихач, и гаишники. Гордей тяжко вздохнул и дисциплинированно остался стоять. Но успел увидеть: сумасшедший взялся обгонять очередную машину, не удержал свой транспорт и долбанул попутного в водительскую дверцу. Жертва, серый «Рено», завилял, съехал на обочину. Безумный тоже остановился. А тут и гаишники подоспели. Бегут к «Мазде»! Вот оно, возмездие!

Как раз и зеленый зажегся. Гордей, конечно, тоже повернул направо, к Пироговскому лесопарку, смотреть развязку.

Лихача – парня с наглой рожей – волокли к полицейской машине. Он упирался, что-то вопил, пытался руками размахивать. Гордей включил моргалочку и съехал на обочину – остановка здесь разрешена, правил не нарушает. «Рено» пострадало прилично, весь левый бок покорежен, подушка безопасности хоть и не сработала, но водитель на руль свесился, видно, досталось ему. Но гаишники почему-то не ему помощь оказывают, а к багажнику кинулись. И дальше вынимают оттуда, сначала казалось, мешок… но присмотрелся, увидел – женщина! Ух, ничего себе!

А тут и водитель «Мазды» все-таки вырвался. Сам в наручниках, но кидается к ней, кричит что-то.

Гордей вышел из машины – притворяться, что колесо спустило. Но суровый гаишник отвлекся на секунду от ситуации, обернулся, сказал сурово:

– Езжай отсюда. Нечего глазеть.

И Гордей дисциплинированно вернулся за руль. Надо обязательно криминальную хронику вечером посмотреть.

* * *

Дима не видел ничего, кроме ее бледного, расслабленного в бессознательности лица. Рвался, кричал:

– Надя, Надюшка!

Гаишники (их вроде ничем не удивишь) пребывали в растерянности. Слышал словно сквозь вату:

– Вроде не пьяный… знает, что ли, ее?..

А Полуянов – вместе с ней умирал:

– Что с ней? Жива?!

– Жива. «Скорая» сейчас будет, – пожалел его лейтенант.

Остальные служивые обсуждали, как быть с водителем «Рено». Вынимать из машины самим – или ждать спасателей и врачей.

– Это преступник! Он похитил ее! Савельев, ГУВД Москвы! Звоните ему!

– Номера у тачки левые… – доносились отголоски.

– Да пустите меня, черт возьми! – стряхивал Полуянов чужие руки.

Смог вырваться, бросился к «Рено». Первый порыв – кулаком в пошедшее трещинами боковое стекло, разбить ему хотя бы морду.

Мужчина со стоном приподнял голову от руля.

Злая ухмылка. И знакомое, точно знакомое лицо.

– Саша, это ты? – пробормотал Дима.

– Я Самаэль, – выдохнул.

И потерял сознание.

* * *

Документы у водителя «Рено» с собой оказались подлинные.

Александр Кононенко, две тысячи первого года рождения.

– Это он, он! – орал задержанный водитель «Мазды».

Похищенную девушку спешно отправили в ближайшую больницу. Врачи не скрывали тревоги: потерпевшая беременна, находится без сознания.

– Я должен быть с ней! – рвался протаранивший «Рено» лихач.

Но никто из экипажа ДПС на себя ответственность не взял. Ее увезли для оказания медицинской помощи, а его – в отдел.

Кононенко, получившего тяжелые травмы, тоже забрала «Скорая». Водитель «Мазды» кричал: «Преступник, к нему охрану надо приставить»! Но доктора заверили: и так никуда не денется. Слишком сильно в аварии пострадал. «Мазда» протаранила «Рено» точно в водительскую дверцу.

Задержанного по фамилии Полуянов в камеру определить не успели. Сначала последовал звонок из столицы, а потом и целая делегация явилась. Во главе – хмуролицый полковник Савельев.

Велел с водителя «Мазды» наручники снять и увез с собой. Сказал, под личную ответственность.

* * *

Надя впервые в жизни увидела рай. Небо голубое, под ним бирюзовое море плещется. Красивая набережная почему-то пуста, хотя денек шикарный, летний. Только вдалеке – одинокая фигурка. Приближается стремительно – на мощном мотоцикле, мчит прямо в пешеходной зоне.

– Люська… – шепчет Надя, – какая ты все-таки сволочь!

Море шумит прибоем, и два ребеночка плачут. Егорка, а кто второй? Неужели ее малыш тоже родился?

Вдруг над самым ухом совсем другой, не из сна, голос:

– Матка в тонусе. Срочно узи.

А потом еще один, родной, взволнованный:

– Пожалуйста! Сделайте все, что возможно!

Ей так хочется протянуть руку, схватить любимую ладонь. Но тело не слушается. Солнце печет, на море начинается шторм.

– Дима! – пытается прошептать Надя.

Непослушные губы склеены.

Она хочет сказать ему, что так виновата. Никогда больше даже близко к Люське не подойдет, и мотоциклы – это страшное зло.

Но небо зловеще меркнет, море все сильнее бушует, темнеет, и ее накрывает огромной, страшной волной.

* * *

Пики елей щетинились, подступали к самому берегу. Монахово озеро раскинулось почти в чаще, дороги к нему нет – только еле видная тропинка пробирается сквозь крапиву. Зато рыба непуганая, даже с берега можно на котелок наловить.

Саня проснулся в пять утра. Пусть лето, а зябко. Окна в корпусе выбиты. В свитере, в спальнике – все равно замерз. Но Робинзонам всегда непросто.

Отшельником и скитальцем Саня Кононенко стал не от хорошей жизни. Мать притащила в дом очередного «папу». Мужик – никудышный алкаш, но сразу из себя хозяина начал строить. Саню заставлял посуду мыть за всех, ботинки ему драить. Кому понравится? Вот и решил удрать.

В хорошие времена, когда отец был еще жив и мама улыбаться не разучилась, ездили они от завода в дом отдыха. Сюда, на Монахово озеро. Родители ворчали: макароны вечно холодные, до города далеко, развлечений нет. А Сане нравилось. Батя его – тогда совсем малька – за грибами водил, научил рыбу ловить. И солнце здесь всегда особенное: ласковое, даже когда воздух холодный.

Теперь семья их нормальная развалилась, дом отдыха (уже тогда полупустой) тоже загнулся, но солнце осталось прежним. Улыбалось, согреть пыталось изо всех сил. Саня – как учил отец, чтоб кровь холодную разогнать, – подбежал к ржавому турнику, десять раз подтянулся. На костерок время тратить не стал, присолил хлеб, уже совсем засохлый, запил водой. Накопал червей – они тут в избытке, знатные, жирные. Взял удочки, пакет целлофановый для добычи и помчался на озеро. Вода в нем обычно черная – глубина ого-го, ключи бьют, – но сейчас, на рассвете, смотрелось почти как море в телевизоре (на настоящем Саня побывать не успел).

Рыба, говорил батя, терпеть не может, когда жарко и шум. А сейчас по холодку, в тишине у берега так и плескалась. Но только закинул удилище – вдруг треск, шорох. Кабанчики, что ли, на водопой двинулись? Или волк?

Затаился на всякий случай. Но явился к берегу не зверь – женщина. Саня ее и раньше здесь видел. Приходила обычно с мощным, мордатым парнем. Он пил пиво из полторашки, она шоколадки грызла огромные – у голодного Сани слюнки текли. Девчонка – красотка, волосы светлые, глаза синие. Худая – только живот большой. Беременная.

Женщины с пузами всегда замотанные, хмурые, но эта веселая была. Хохотала – птицы срывались с гнезд. И когда хмырь ее за грудь хватал, не возражала, сама тоже об него терлась. Вчера на озере народу почти никого, так парочка ушла совсем недалеко в камыши, принялись баловаться-охать. Саня совсем недалеко прятался, голую задницу парня видел отчетливо, и в низу живота все наливалось и дыбилось, а в голове мутилось.

А сейчас красавица вышла на песочный бережок одна. Огляделась, Саню (он укрылся за деревом) не заметила. И оп-па – платье скидывает. А под ним – ничего! Бедра покатые, сиськи огромные и даже толстый живот совсем не противно смотрится. Саня сразу за собственные штаны схватился – его прибор стал могучим и твердым.

Девушка, хоть уже голая, в воду идти не спешила. Потянулась сладко. Неторопливо светлые волосы в косу собрала. Пощекотала себе соски. Соблазнительно отставила ногу. Долго разглядывала то ли прыщ, то ли пятнышко на бедре. Саня весь извелся – и мечтал, чтоб поскорее в воду нырнула, и не хотел этого.

А она устроилась на песочке, лицо солнцу подставила и все на дерево поглядывала, за которым он прятался. Заметила, что ли? Но виду не подает – загорает. Бедный Саня «дружка» сначала пытался утихомирить, а потом сдался – наоборот, начал его сам ублажать. И теперь совсем не хотелось, чтоб красавица в воду забиралась.

Но разрядиться не успел. На пляжике вдруг показался мужик. Как только подкрался – ни одна веточка не хрустнула, и птицы не встревожились. Красавица смутилась. Схватила платье, в рукава не попадает. Дядька – немолодой, волосы седые – на нее вылупился. Одет как грибник, но корзинки в руках нету. Да и какие сейчас грибы – только сыроежки редкие.

Девушка так и не успела одеться. Прикрылась платьем, выкрикнула грозно:

– Пошел отсюда вон!

А он, наоборот, – к ней все ближе. Подходит, улыбается нехорошо. И вдруг со всей силы по щеке ударил.

Охнула, отлетела на песок.

Саня хотел было броситься спасать, но у мужика в руке нож. Будто сам собой появился. Размахнулся, полоснул красавицу по горлу. Не сильно, но фонтанчик маленький брызнул. Кровь в лучах солнца показалась золотой.

Саня зажал рот, убивая крик.

А орган его вдруг нежданно и некстати разразился липким извержением.

Красавица была жива. Хрипела. Мужик на нее навалился, она отбивалась. И вдруг закричала отчаянно:

– Мальчик! Помоги!

Страшный дядька сразу вскочил. Озирается, в руках нож – с него кровь капает.

И Саня в страхе бросился прочь. Бежал, как учил отец, словно в последний раз. Когда от скорости вся жизнь зависит.

За спиной, казалось, топот и лезвие совсем над головой. Но не оборачивался – вкладывал в бег все силы.

Остановился, только когда домчался до дома отдыха заброшенного. Тишина, птицы разливаются. И солнце смотрит – только теперь не по-доброму, а с укором. Осуждает: струсил, не помог.

«Что я против ножа бы сделал?» – пробормотал он.

Покидал дрожащими руками в рюкзак немудрящий свой скарб. И уже через пару минут снова мчал сквозь чащу. А в ушах продолжал звенеть ее голос: «Мальчик! Помоги!!!»

* * *

Пока Александр Кононенко находился в реанимации, Савельев с командой спешно восстанавливали вехи его биографии.

Уроженец города Щигры Курской области. Отец скончался в две тысячи одиннадцатом, мать проживает там же, не работает, состоит на учете у нарколога.

Полуянов утверждал: именно этого «мальчика» звала на помощь Нина, беременная сожительница Николая Рокотова.

Трагедия на Монаховом озере случилась семь лет назад. Саше тогда было шестнадцать.

Сейчас – двадцать три.

Обычно к этому возрасту на человека целое досье. Школа, поликлиники, воинский учет, институт или колледж, работа, квартплата, налоги, штрафы. Но Александр оказался почти человеком-невидимкой.

Окончить успел только восемь классов. В то же лето, когда на Монаховом озере случилось убийство, сбежал от пьющей матери в Москву. Бродяжничал, подворовывал – по мелочи, на уголовное дело не потянуло. Однажды попал в детприемник, но решения своей судьбы не дождался – удрал.

По идее, система должна была отыскать. Добиться, чтобы хоть девять классов образования получил. Но мать Александра инициативы не проявляла, социальные службы родных Щигров тоже открестились: мальчик в городе не проживает. А ловить беглеца по всей стране вроде и не за что.

Чем занимался, где проживал с 2015-го – неведомо.

В 2019 году Кононенко снова попал в поле зрение правоохранителей. Его пытались привлечь по статье 243, часть вторая – незаконные поиск и изъятие археологических предметов из мест залегания. Дело было в Тульской области, Александр с металлоискателем попался в заброшенной церкви, признанной объектом культурного наследия. У него изъяли две иконы восемнадцатого века и потемневшую от времени золотую ложечку для причащения.

Но стоимость находки оценили в двести тридцать тысяч рублей, а уголовная ответственность по статье – от пятисот, поэтому отделался легким испугом.

И еще один раз всплывало его имя.

В 2020 году в альпинистском лагере в Приэльбрусье была зверски убита инструктор Микаэла Мокрова. Изрезанное ножом тело обнаружили утром в ее палатке, свидетелей не оказалось. Кто-то вроде бы слышал ночью крик, но подумал: шакалы, как раз полнолуние, они всегда в это время скулят-воют.

Микаэла находилась на седьмом месяце беременности, но упрямо отказывалась бросать любимое дело, говорила, что доработает сезон, а потом только отправится в город ждать рождения ребенка.

Отцом малыша был один из туристов, но с Микаэлой они разошлись миром. Мужчина заплатил (и юридически оформил) хорошую материальную компенсацию, она в ответ подписала документ, что никаких претензий не имеет, на установление отцовства и алименты подавать не будет.

В окружении Мокровой вспомнили, что год назад были у нее шуры-муры с молодым совсем пареньком по имени Сашка. Тот все лето околачивался в альпинистском лагере, ходил за девушкой хвостом, и она даже раздавала ему авансы. Но настоящего романа не случилось. Микаэла, видная и решительная, не скрывала:

– Я Сашке сказала: ты классный, но пока нищий бомж. Добейся чего-то в жизни – приходи, поговорим. Если я еще буду свободна.

Парень вроде поклялся выучиться на айтишника, разбогатеть и вернуться. Но больше его никто не видел.

Личность парня установили – Александр Кононенко, уроженец города Щигры. Хотели с ним побеседовать. Однако по месту регистрации парень не проживал, особых оснований искать не имелось: с Микаэлой он расстался год назад, ее не преследовал, в лагере не появлялся, в ночь убийства никто его в окрестностях тоже не видел.

Дело подвисло. Но «пальчики» так и не установленного преступника остались, висели в базе.

И только сейчас стало ясно: убил Микаэлу именно Александр Кононенко.

Пациент по-прежнему не приходил в сознание, но к его палате приставили охрану.

* * *

В Грушевку Александр приехал в конце июня. Поселок выбирал по двум главным для себя критериям – чтоб обязательно приличный Интернет и окрестные леса интересные – побродить на досуге, покопать в свое удовольствие.

Хозяин хатки уверял: сеть, как из пушки, сотовая вышка рядом. Ну, а про леса в Брянской области любой копатель знает. Здесь и давно заброшенные, зажиточные деревни еще шестнадцатого века. И эхо войны – до сих пор вполне себе рабочее оружие находят.

С соседями временными Александр вежливо здоровался, но жил, как всегда, уединенно, к себе никого не подпускал. С раннего утра, если погода хорошая, – в лес с металлоискателем. Днем спал. Ночью работал – писал не сложные, по своим силам, компьютерные программки.

Лэптоп поставил у окна. Когда размышлял или отдыхал, глазел – обычно без интереса – на поселковую улочку. И приметил однажды юную, но уже беременную девицу. Только взглянул – сразу неприязнь. Вроде будущая мать, а юбка – неприличное мини, до пупа. Морда накрашена. И улыбается нагло – сразу захотелось ухмылку с лица стереть.

Немедленно вспомнилась Микаэла. Гадина. Предательница.

Отвернулся, чтоб не одолевало искушение. А на следующий день отправился в магазин – и снова ее встретил. У прилавка стояла, расплачивалась за пиво. Пожилая продавщица корила: «Разве можно спиртное в твоем состоянии?» А та в ответ ржет: «Пиво не водка, там вообще дрожжи, они младенцу полезны!»

Схватила полторашку, убежала. Ему улыбнулась и бедрами призывно виляет. Еле удержался, чтоб не плюнуть.

Продавщица перехватила его неодобрительный взгляд, проворчала:

– Шалава.

– Местная, что ли? – спросил Александр.

– Ну да. Наша знаменитость. Ленка. Ребенка нагуляла. А сейчас вообще голой фотографируется!

– Это как?

– Да есть в деревне соседней, Боровом, фотограф сумасшедший. Павел. Бомжей снимает, проституток, всякую нечисть. И Ленка у него фотомодель любимая.

Александр поморщился.

– Согласна, – кивнула продавщица, – меня б стошнило: такую гадость фотографировать. Но Пашке нравится.

Боровое Александр знал – такой же поселочек, только Интернет куда хуже. Добраться туда можно по шоссе – но так будет двенадцать километров и автобус раз в два часа. Местные предпочитали ходить через лес. И теперь Саша, когда сам там бродил, поглядывал: не появится ли беспутная Ленка? Через пару дней встретил. Шагала в Грушевку. Одна. И время позднее – сумерки почти сгустились.

Желание немедленно нагнать и разделаться подавил. Хватит глупостей: до сих пор ждал, что за ним из-за Микаэлы придут.

Куда разумней и лучше как следует подготовиться, потянуть, посмаковать. Заодно у девки и пузо побольше станет.

Вскоре установил: юная фотомодель-проститутка к фотографу наведывается несколько раз в неделю и возвращается всегда в сумерках. Тогда и родился план, как стрелки перевести. Разговоры-то слышал. Про фотографа в поселке болтали нехорошо: извращенец. Псих ненормальный. Кое-кто вообще утверждал, будто тот иных своих фотомоделей после съемки убивает, а тела на своем участке закапывает. Очень на руку.

Вот пусть Павел и станет убийцей.

Александр почитал учебники по криминалистике. Съездил в областной центр. Приобрел хирургический костюм, перчатки, бахилы, шапочку – чтоб постараться следов ДНК не оставить. Нож покупать не стал – и так коллекция имелась приличная.

Гулял теперь (аксессуары в рюкзачке) в сумерках, по ее маршруту. И в очередной из вечеров увидел издалека – бредет. Печальная. Одна. И сумерки все гуще.

Быстро натянул костюм, перчатки, бахилы. Укрылся за могучим дубом и встал на ее пути.

Испугаться она не успела – нож вошел точно в сонную артерию. Наблюдал, как жизнь выходит из тела, улыбался. Она приятно дергалась и он в такт конвульсиям снова и снова пропарывал белую, веснушчатую кожу.

А когда девушка затихла, вытащил из кармашка платьица телефон. Простейший, без всякого пароля. Последний принятый звонок – «Пашенька». Ему и написал:

«Паша, мне плохо! Голова очень кружится! Идти вообще не могу!»

Наивный фотограф вступил в переписку. Александр от имени Ленки отвечал. А когда убедился, что парень отправился свою модель беспутную спасать, телефон шалавы выключил, сунул в карман и взвалил мертвое тело на плечо. Закопает неподалеку. Пусть поищут.

* * *

План сработал безупречно.

Александр от жителей Грушевки узнал: менты даже разбираться особо не стали. Сразу закрыли дурака Климентьева.

Это радовало. Но беспокоило, что очень скоро ему захочется повторить.

Он не ощущал себя больше обычным человеком. Наивный паренек Сашка умер. Вместо него явился Самаэль. Начальник демонов и ангел смерти.

И остановиться он не мог.

В октябре сезон завершился, и Александр решил перебираться в Москву. Жилье дорогое, зато работы больше. И возможности во всех смыслах неограниченные. Если на всю Грушевку беременных баб – раз, два и обчелся, то в столице их минимум сто тысяч штук. Одномоментно. Только выбирай.

Но в реальности все оказалось сложнее. Он, конечно, кое-что умел – курсы, самообразование. Только конкурентам в плане ачивок-возможностей все равно сильно проигрывал. В Москву программисты куда более высокого класса со всего мира слетались. В серьезные фирмы без высшего образования вообще не брали. А где диплом не требовался, просили портфолио. И его достижения – простенькие сайты, несложные программы учета работодателей не слишком впечатляли.

С беременными тоже оказалось непросто. Да, встречались – искушали – манили. Но если в Грушевке видеокамера единственная, на здании администрации, то здесь – на каждом шагу. Только из подъезда вышел – сразу в объектив попал, до ближайшего магазина дотопал – еще раз пять засветился. Найти укромное местечко, чтоб украсть кошелек или по голове ударить, наверно, можно. Однако ему требовалось совсем иное, и рисковать под перекрестьями прицелов не хотелось.

Можно было по совсем простому пути: работать на стройке, а с тайной своей страстью положиться на удачу.

Но решил проявить упорство. Продал несколько монет шестнадцатого века (летом на Брянщине отыскал). Продолжал искать работу по профилю. Гулял по городу, примечал, где уязвимые места. Не могут ведь каждый квадратный метр видеонаблюдением прошить!

Постоянной службы не нашел, но разовыми заказами перебиваться получалось. И брешь в проклятой системе наблюдения тоже обнаружил. Да, на главном входе в Лосиный остров обязательно попадаешь под око Большого брата. Но даже московская мэрия не настолько богата, чтоб вешать камеры на каждой аллее и тем более лесной тропке.

В ноябре на любимом своем сайте, где работодатели ставили задачи и искали исполнителей, обратил внимание на объявление: «Для коммуникабельных и изобретательных! Установка несложных программ на телефон. Постоянная занятость».

Перезвонил, стал расспрашивать про обязанности и зарплату. В ответ отрезали: «Все подробности на собеседовании».

Странно, конечно, что обязательно тащиться надо. Сетевой маркетинг, что ли, какой? Но решил все-таки съездить. Вытерпел миллион вопросов, и наконец озвучили: программа действительно простая – обычный трекер. Но на телефоны устанавливать ее надо без ведома владельцев.

– Мужья ревнивые обращаются. Родители подростков. Конкуренты по бизнесу.

– Так дело-то незаконное, если без ведома, – усмехнулся Александр.

– Зато оплата достойная. Один заказ – двадцать тысяч.

Решил попробовать. Первое дело оказалось простейшим – пятнадцатилетний мальчишка. Прежде по собственной воле позволял предкам отслеживать, где находится, а сейчас взбунтовался. Программу родительского контроля удалил, телефон свой запаролил.

Саша получил исходные: имя, фамилию, номер школы, ссылку на страничку в социальной сети. Типичный такой мажорчик: «Майнкрафт», Лололошка, Инстасамка, «Электрофорез», редкие фигурки из «Лего» на «Авито» продает, придумывает схемы, как спиртное купить, чтобы паспорт не спрашивали. Стал френдом, вступил в переписку, упомянул, что совершеннолетний и с бухлом помочь нет проблем. Подросток в предложение сам вцепился. Встретились, поболтали. Тот поглядывал боязливо – за извращенца, видать, принял. Но Саша, понятное дело, гнусных предложений не делал, приобрел четыре бутылки дешевого виски, честно передал парню. И получил приглашение – в следующую субботу потусоваться на чистом флэте. Собрался там совсем молодняк, но девчонки-пятнадцатилетки оказались развязные, реально отбиваться пришлось. «Клиент» быстро набрался, начал на пьяную голову подружке названивать – та на вечеринку не пришла, поссорились накануне. Ручонки у пацана дрожат, телефон едва не выронил, ключ (простейший, в виде ромбика) только с третий попытки смог ввести. Но даму сердца уговорил – обещала подъехать. Александр заботливо сказал: «Увидит сейчас, в каком ты состоянии, – сразу смоется».

– А че делать? – уныло спросил подросток.

– Марганцовки прими. Все сразу выйдет – будешь, как огурчик.

Идея юнцу понравилась. Саша нашел в аптечке искомое, развел несколько кристаллов. Клиент выпил и сразу помчался в туалет. Телефон на столе бросил. Александр взял аппарат, вышел с ним на балкон – вроде как покурить. Ввел ромбик, за пару минут установил программку.

И на следующий день получил двадцать тысяч.

Дальше стали ему давать заказы на регулярной основе. Иные выполнить не смог – объекты над своими телефонами тряслись, получить к ним доступ не удавалось. Но много было и удачных.

А вскоре получилось совместить работу и хобби.

Обратился в их фирму ревнивый муж.

И очередной объект – Мария Рыжкина – оказалась беременной.

Александр, едва даму увидел, сразу почувствовал: оно.

Внешне – то, что надо. И жалости – сразу ни капли. В исходных данных значилось: «Муж подозревает в измене». Хороша девочка! Животище огромный, но туда же – гулять!

Сначала думал банально подкатить, но в итоге решил атаковать с гарантией. В своих социальных сетях Рыжкина предлагала – «опытная медсестра, уколы на дому, оперативно, недорого». Вызвал. Подставил ей собственную ягодицу. Когда вводила лекарство, разыграл приступ сердечный. Рыжкина растерялась, начала ему нашатырь под нос совать. Саша прохрипел:

– Не помогает! «Скорую» надо!

Мария совсем перепугалась, бормочет:

– Вы только не говорите, что это после укола моего!

– Да не надо, чтоб приезжали! – простонал. – У них там врач есть на линии. Позвони, спроси, чего делать-то? Если сама не знаешь!

Схватила послушно телефончик. Он притворялся, что глаза закатились, но пароль увидел прекрасно. Честно вытерпел: высокую подушку под голову, нитроглицерин под язык. Быстро «пришел в себя». Рыжкина успокоилась, порозовела. Александр строго сказал:

– За то, что чуть не угробила, с тебя штраф.

– Какой-такой штраф? Я все по инструкции делала!

– Фу, глупая. На кухню пойди, чаю мне сделай сладкого. И пирог там в пакете, разогрей в микроволновке.

Побежала. Телефончик свой бросила рядом, возле его постели. Пока грохотала посудой, быстренько программку установил.

Но если в случае с другими клиентами ставил «шпиона» и забывал, сейчас устроил, чтоб и на его телефон вся информация об ее передвижениях поступала.

Теперь новая забава появилась: отслеживал, где мымрочка бывает.

Действительно, имелась у нее привычка уходить из дома по ночам. И пару раз Саша даже срывался, приглядывал лично. Но каждый раз заставал Рыжкину с мужчиной. Не в постели – на улице. Он ей какие-то свертки передавал, она ему – деньги. Один раз вообще едва не получился мексиканский сериал: Мария со своим мужиком в переулке треплется, а их заказчик накрыл. Супруг. По идее, радоваться должен, что здесь не измена, а бизнес, но нет, наоборот, взялся вопить, мол, понял, в чем тут дело, Рыжкину тварью называл.

Александр тоже догадался: Мария под прикрытием своего животища закладчицей наркоты подрабатывает. Ну, значит, и жалеть нечего. Гнида – она и есть гнида.

Продолжал отслеживать все ее перемещения. Но если срывалась после телефонного звонка, сам за ней теперь не спешил. Понимал: встретится со своим работодателем наскоро в городе, и тут ловить нечего.

В новогодний вечер сидел на съемной квартире один. В девять вечера увидел: Рыжкина из дома вышла. Сначала точка болталась в районе местного магазинчика, дальше двинулась к Олонецкому парку. Вместе с сожителем, что ли, решили проветриться перед новогодним застольем?

Но мужика ее он видел и сразу понял: парень не из тех, кто под ручку со своей женщиной беременной в парке гуляет. Тем более совсем недавно у них такой скандалище случился. Неужели поссорились?

Сидеть в одно лицо перед телевизором все равно скучно. Схватил «тревожный» свой рюкзачок и отправился по следу. В Олонецком парке – темнота, ни души. Мария забралась в самую чащу. Сидит одиноко на лавочке, всхлипывает.

«Не нравится тебе, как живешь, – пробормотал злорадно Александр. – Так и ладно. Сейчас со всем покончим».

И начал быстро натягивать экипировку.

* * *

В программировании Самаэль звезд с неба не хватал, но вскоре ему захотелось сделать на примитивном трекере минимальный апгрейд. Получать доступ не только к перемещениям объекта, но и ко всей его переписке – в социальных сетях, в мессенджерах. Сначала думал: если получится, продаст усовершенствованную программу работодателю за кругленькую сумму.

Но прежде чем предлагать сделку, нужно проверить самому, как работает.

А тут и заказ очередной: непослушная дочка, мать волнуется, чтоб не вляпалась никуда. Родительница оказалась ответственная – даже пароль от телефона предоставила.

– Так, может, просто мамаше инструкцию переслать, как самой на аппарат трекер поставить? – кинул Александр идею работодателям.

– Предлагали. Но заказчица в технике полный ноль.

– Ладно. Придумаем что-нибудь.

Начал собирать на девчонку установочные, попробовал в социальных сетях в друзья набиться – не ответила. Зашел на форум мотоциклистов, где она тоже бывала, но и через него пересечься не получилось. Звал вместе погонять, однако отрезала:

«С незнакомыми не катаюсь».

Подъехал на адрес, стал наблюдать. По фотографии – совсем девчонка. Когда дождался наконец во дворе, опешил. Беременная! Причем на приличном сроке!

Но если девица из поселка Грушевка или Рыжкина, несмотря на свои животы, выглядели шлюхами, кто с первым готовы, эта, когда улыбнулся приветливо, облила в ответ ледяным презрением.

Можно было придумывать дальнейшую конструкцию, как все-таки подкатить. Но юность у Саши прошла бурно. Целый год, пока шатался без надзора в Москве, «сидел на кошельках» и попался только единственный раз, хотя вытащить успел человек у пятидесяти. Почему сейчас не применить богатый опыт из прошлого? Тем более девица, как у них нынче модно, не с сумочкой, рюкзачок за плечами – вообще элементарно.

Сопроводил до магазина. Заходил сквозь крутящиеся двери вслед за ней, приблизился, вытащил телефон. Пока делала покупки, установил программку – уже расширенную, с апгрейдом. Снова подкараулил у кассы, аппаратик вернул.

Дома первым делом бросился к компьютеру: ура, все работает! И мессенджеры открылись, и сети социальные!

Все, мышка, берегись. Теперь ты у меня на крючке.

* * *

Девятнадцатого января у Самаэля блямкнуло сообщение.

Люся кому-то пишет.

Раскрыл ее мессенджер.

«Васька, спасай! С матерью поцапались конкретно! Эта гадина мой мотоцикл продала! Видеть ее не могу!!!»

Кто такой Вася, он знал. Люськин работодатель. Маслами ароматическими вместе торгуют. Ну, и кобель. Хоть девка беременна не от него, а подкатывает. И «умничка ты моя», и «самая очаровательная в мире».

Сейчас покровитель ответил:

«Люсь, ну, какой тебе мотоцикл сейчас? Правильно все мать сделала.

Ты ничего не понимаешь! Это моя вещь!!! Хоть и оформлена на нее. Не имела она права продавать! Вообще убью на хрен, и ничего мне не будет, аффект признают!

Все, все, не горячись. Не надо никого убивать.

Не могу с ней в одной квартире находиться!

Ну, поживи у меня на даче. Теплый дом. Раменский район. Проветришься, воздухом подышишь, успокоишься.

Правда можно?

Да пожалуйста. Приезжай завтра в офис, я тебе ключи передам.

Спасибо, конечно, но я не умею жить в деревне. Там ведь печку надо топить!

Какая печка? Газовый котел. Дом со всеми удобствами. И это не деревня. Поселок Заболотье. До Раменского на машине десять минут. Вот точка, посмотри сама».

Самаэль не мог поверить в свою удачу. Неужели поедет? Одна? Беременная! Отправится сама в какой-то глухой поселок, в пустой дом?!!

Но по дальнейшей переписке понял: а ведь действительно! Вот это ему повезло!

Это вам не альпинистский лагерь. Не лес и не парк, где в любой момент может показаться случайный прохожий. Это будет настоящее, кровавое пиршество.

Место обследовал накануне. Определил, где поставит машину. Расшатал доску в заборе. Заранее вскрыл дверь в сарай.

И в дом на следующий день проник без проблем. Спящую Люсю связал, рот заткнул. А только когда заносил нож, чтобы сделать первый, самый сладкий надрез, понял: тут есть кто-то еще.

Поначалу перепугался. Но по опрокинутому лицу своей жертвы понял: вряд ли мужик. Оставил обездвиженную Люсю на первом этаже, прокрался на второй, распахнул дверь одной из комнат – и еле успел увернуться.

Еще одна девица. Перепуганная до смерти, но взгляд решительный. Запустила в него подсвечником.

Справиться с ней никакого труда бы не составило. Но в этот момент внизу разбилось окно, раздался крик: «Полиция!»

Разбираться, правда ли и почему так быстро, Александр не стал. Вступать в схватку с мужчиной (даже если тот один и не вооружен) в его планы не входило. Принял единственное разумное в данной ситуации решение: подбежал к окну, сиганул вниз, даже ногу, к счастью, не подвернул. Бросился прочь.

Поселок спал, никто его не преследовал. Спокойно добрался до машины и уехал. Ярость переполняла. А ведь получался идеальный план! И все расстроила какая-то деваха! Кто она такая?!

Уже дома проанализировал Люськину переписку, предположил: скорее всего, некая Надя. Ее подружка по беременности. Тем более и самому показалось: хоть живота у той нет, но запах – типично сучий.

Не любил он, когда бабы пытаются ему противостоять.

Но придется, видно, проглотить.

Однако спустя пару дней пролистывал новости (интересно было, как следствие по делу Рыжкиной продвигается) и наткнулся в газетке «XXL» на большой разворот о звездных семействах, где ждут пополнения.

Последней в списке оказалась та самая Надя.

Долго вглядывался в ее лицо, кусал губы.

А дальше – прочел и текст.

Подруга, говорите, Дмитрия Полуянова? Ну, ничего себе виражи жизнь закладывает!

Александр знал: именно Полуянов пытался найти того «мальчика», которого звала на помощь Нина. То есть его.

И ведь почти нашел. Собирался в детприемник приходить, интервью брать. Ни с какими журналистами Саша встречаться не собирался, в ту же ночь сбежал. Но фамилию шустряка запомнил.

Хорошо бы красиво закольцевать обе истории, давнюю и нынешнюю. А заодно – снова взглянуть этой Наде в глаза. Стереть с ее лица уверенность в том, что она победила.

Не должны женщины побеждать. В этом он был уверен.

Но в этот раз права на ошибку нет точно. Надо придумать идеальный план.

Как удалить Люсю и Майка – в голову пришло. Отправит их обоих «Гарика встречать». Но понимал: оставят Надю одну они ненадолго. Минут на десять – самый максимум. Справиться с одинокой беременной – задача несложная. Но красавица русоволосая – еще по Заболотью понял – легко не сдастся, а тратить драгоценные секунды на борьбу неразумно. Лучше как в фильмах: тряпку с хлороформом к лицу.

Погуглил: в аптеках средство давно не продается, устарело. Интернет предлагал «домашние рецепты», как сделать самому, из этилового спирта, из ацетона и даже из «Белизны». Но химию Саня не любил с детства, поэтому нашел путь попроще. Запрещенным веществом или наркотиком хлороформ официально не считается, так что смог заказать доставку из Китая на не слишком щепетильном сайте. Всего в три тысячи рублей обошлось.

«Чрезвычайно токсично» – значилось на упаковке.

И про опыты на беременных мышах в Интернете прочитал: число аномалий у их потомства после применения хлороформа возрастало многократно.

Но ему-то что? Ни ребенка не будет, ни Нади.

* * *

Люся всегда считала себя смелой, но к Наде в больницу ни разу не пришла. Боялась, что Полуянов просто прикончит. Даже если бить не станет – уничтожит словами. И будет прав. А объяснять, что сама себе места не находит, бесполезно. Слишком хреновыми получились последствия у непродуманного поступка.

По телефону справочной отвечали без деталей: «Состояние стабильно тяжелое». Люсина маман – по своей инициативе – помчалась в больницу.

Вернулась мрачная:

– Не будет у твоей подруги ребенка.

– Как?! – побледнела Люся.

– Ее хлороформом усыпили. Хлороформом, понимаешь?! Очень опасное, токсичное вещество. Его почти сто лет для анестезии не применяют. Но достать по-прежнему можно. Надя-то, может, и выкарабкается. Но малыша ты ей погубила. Даже если родится – уродом будет.

– Нет! – взвизгнула.

Мать взглянула с презрением:

– Раньше тебя просто дурочкой легкомысленной считала. Но сейчас с горечью вынуждена признать: моя дочь – преступница.

Люся рот открыла: кричать, что не знала и подумать не могла. Однако только съежилась под уничтожающим взглядом матери и убежала к себе в комнату рыдать. Егорка вторил, мама не утешала.

– Надька, ну, пожалуйста! Держись! – шептала Люся в отчаянии. – Если ты справишься, клянусь: в жизни на проклятый мотоцикл не сяду! Даже не подойду к нему!!!

Майк проявил себя в этой истории истинным джентльменом. На допросах утверждал: идея поехать за деньгами и оставить Надю одну исключительно его, Люся вообще не виновата.

– Это я ей сказал: «Быстро садись, за пять минут обернемся».

А чтобы утешить подругу сейчас, предложил:

– Забирай «Бандита» за сто тысяч, недостающие деньги вернешь, когда получится.

Но она только всхлипнула:

– Зачем мне твой дурацкий «Бандит» – теперь?!

Сейчас – задним умом – Люся понимала: изначально надо было заволноваться. Когда Гарик не позвонил, как обычно, а написал. И тем более нельзя было срываться к остановке якобы за деньгами.

Счастье, хоть сама Надька выжила. Но как ей самой теперь ходить по земле, зная, что гибель долгожданного малыша – на ее совести? Может, взять все-таки у Майка «Бандита»? Разогнаться до максимума. Да и покончить разом с ничтожной собственной жизнью?!

«А Надька моего Егорку заберет, обожает ведь его».

Нет, глупость, глупость…

В справочную больницы больше не звонила. Но номер Митрофановой набирала. Без ответа. Единственный раз сообщение прилетело – вероятно, от Полуянова: «Надя пришла в сознание. Но тебя видеть не хочет».

* * *

Гарик за последние полгода кочевал-нервничал немало и только сейчас, в Сербии, смог выдохнуть. Страна солнечная, брынза вкусная, пиво приличное, язык похожий, народ дружелюбный. И с легализацией никаких особых заморочек. Поначалу нарушал – калымил нелегально, с туристической визой, но когда по всему Белграду пошли разговоры про «руске златне руки», ему рабочий контракт в мотомастерской мигом предложили. С оплатой жилья и быстрой перспективой вида на жительство.

Люську сюда тащить поначалу и не думал. Но однажды Ранко, главный механичар, спросил:

– Жена, деца есть у тебя?

– Бог миловал.

– Будала[6]. Если оженьен, тогда и квартиру с двумя спальнями выделят, и легализация побыстрей.

Тут, конечно, про подружку сразу вспомнил. Бурек[7] бы ему готовила, до Ниша бы на мотиках вместе гоняли, по извилистой двухполоске. А сына в детский сад можно сдать – тут их полно.

Сначала кинул в мессенджер пробный шар:

«Я в хорошей стране. Приедешь?»

Ответ получил матом. Опешил. Немедленно позвонил:

«Ты что, охренела?»

А Люська, рыдая, ругаясь, поведала ему про «жесткую подставу». Ахать в ответ и утешать Гарик не стал. Строго сказал:

– Сама дура, что на лажу купилась.

Она безнадежно пробормотала:

– Да понимаю я… Теперь-то что делать?

– Валить. Вместе жить будем. Получай срочно заграничные паспорта. Себе и мелкому. А билеты я вышлю.

* * *

Беременность смогли сохранить. На узи у малыша фатальных последствий пока не видели. Но врачи честно предупреждали: предсказать, каким родится, невозможно. Действие хлороформа на организм младенца безусловно считалось тератогенным.

Будь пациентка молодая, даже вопрос бы не стоял: делать чистку, годик приходить в себя, потом беременеть снова.

Но Надя твердо сказала:

– Я не убью своего ребенка. И буду верить.

Дима ее поддержал.

Александр Кононенко, он же начальник демонов Самаэль, сознался в трех убийствах.

Мать Павла Климентьева приезжала в «Молодежные вести». Горячо Полуянова благодарила.

Николай Рокотов тоже Диму посетил. Пожал, наконец, руку. Рассказал: они с другом, Юркой Стокусовым, собираются на «ментов проклятых» жалобу в Страсбургский суд подавать. Спросил:

– Поможешь?

Дима открестился, мол, не юрист.

О том, что суд Страсбургский сейчас жалобы из России не принимает, говорить не стал.

Савельев (с видимой неохотой) признал: Полуянов действительно помог вычислить серийного убийцу. Организовал журналисту грамоту – «за неоценимую помощь в расследовании тяжких преступлений». Димин автомобиль, пострадавший в аварии, отремонтировали за счет бюджета. Выделили награду в пятьдесят тысяч рублей. Полковник честно сказал:

– Хотели сначала коляску купить, но решили деньгами. Черт его знает, как теперь с ребенком будет.

– Ты мог бы мне раньше поверить. И меры раньше принять, – горько ответил Дима.

Люся очень быстро получила заграничные паспорта и уехала с сыном в Сербию. Слала Наде оттуда извинения, раскаяния и приглашения в гости.

Митрофанова отвечала холодно.

Но для себя решила: если с малышом все окажется в порядке, она подругу простит и обязательно в Сербию съездит. Познакомится с Гариком. И наверно, все-таки рискнет прокатиться на мотоцикле.

Notes

1

Реальное преступление, произошедшее в новогоднюю ночь в 2023 году.

2

Читайте об этом: Анна и Сергей Литвиновы, «Смерть за добрые дела».

3

Читайте об этом: Анна и Сергей Литвиновы, «В Питер вернутся не все».

4

Читайте об этом: Анна и Сергей Литвиновы, «Смерть за добрые дела».

5

Комната воспитательных работ. Фактически место отдыха. Обычно там стоит телевизор, можно поиграть в шахматы или нарды.

6

Дурак (сербск.).

7

Слоеный сербский пирог с мясом и сыром.

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Красивая женщина умирает дважды

Notes