Елена Ивановна Михалкова

Посмотри, отвернись, посмотри

© Е. Михалкова, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Глава первая. Полина

1

В коробке были книги. Они-то и привлекли мое внимание. Светоний, Плутарх. За ними старое издание Еврипида и рядом Анненский с «Книгой отражений». Я было решила, что владелица коробки – студентка-филолог, но возле Анненского лежал и «Шелкопряд», и Пратчетт с «Благими знамениями», и совсем уж внезапный Юрий Коваль с моим любимым «Недопёском».

Прищурившийся песец на обложке и три дурашливые сине-зеленые собаки над ним – последнее, что я помню.

Дальше – темнота.

Случилось бы то, что случилось, если бы я не остановилась, чтобы бросить взгляд на потрепанные книги?

Думаю, да.

Потому что эта история началась не с коробки. И даже не с моей лжи, которая и привела меня в итоге в чужой страшный дом.

Она началась с потрескавшейся оконной рамы, сквозь которую пробрался жучок.

Сентябрь. За восемь месяцев до темноты

Монтажников было двое. Первый, на вид немногим старше сорока, сражал потрепанным великолепием, словно ковровая дорожка в ведомственной поликлинике. Лысина его блестела. Подтяжки надувались на животе, как стропы, удерживающие воздушный шар. Он снисходительно поглядывал на меня, а встречу начал с насмешливого вопроса, есть ли дома взрослые. Эмма называет таких «хозяйственный жулик». Однако «жулика» порекомендовала мне она сама – бригада поменяла ей окна быстро и качественно, как и было обещано. К тому же бабушку подкупили их манеры.

– Полечка, ты не поверишь: эти вахлаки переобулись в прихожей.

– Эмма, сейчас все переобуваются. Даже врачи носят с собой бахилы.

– А один, между прочим, отвесил мне изысканный комплимент. – Бабушка, по своему обыкновению, меня не слушала. – Сказал, что я напоминаю ему балерину Анну Павлову. Утонченный нынче пошел монтажник… Это приятно. Ты должна сменить окна, милая, не спорь, это мой подарок тебе на день рождения! В прошлый раз я видела у тебя жука-древоточца. В один прекрасный день ты проснешься, потому что рамы превратятся в труху и стекла просто выпадут на асфальт! Бамц! Вдребезги! Может быть, какому-нибудь растяпе отрежет голову осколком… – мечтательно закончила бабушка.

В этом вся Эмма: щедрая, взбалмошная и несколько кровожадная. Возражать бессмысленно. Кстати, день рождения у меня в июле.

Старые деревянные рамы и впрямь изветшали. Зимой вздыхали и присвистывали, как беззубый старик. Летом в них роилось мелкое насекомое племя – какие-то крошечные муравьишки, букашки, – «тля мимолетная», говорит про таких Эмма.

Иногда я находила тлю мимолетную в сахарнице или в вазочке с печеньем. Кое-кто обживал карманы моего пальто.

Это пальто – драповое, сумрачно-серое, тяжелое, как рыцарские доспехи, – много лет висит на плечиках портновского манекена возле гардероба. В сумерках оно неизменно напоминает мне призрака, который вышел из стены и остановился в растерянности, позабыв, куда намеревался идти. Старенькое привидение с провалами в памяти.

Я люблю эту вещь за трогательную нелепость. Купила в секонд-хенде много лет назад. Спустилась в крошечный подвальчик и сразу увидела его. Грустное и одинокое, пальто стояло в углу, как неприкаянная лошадь, и было ясно, что ему очень много лет. Большинство моих ровесников не видели мультфильм «Варежка». Но я из тех выросших детей, что навсегда травмированы девочкой и ее маленькой собачкой. Мне требовалась зимняя обувь, денег было в обрез. Однако ушла я в обнимку со старым драповым пальто. Те, кто всегда берет в магазине одинокие бананы из ящика, меня поймут.

С тех пор пальто живет в моей квартире – нечто среднее между домашним питомцем и молчаливым укором. Носить его невозможно: оно ложится на плечи тяжестью всех скорбей мира. Я рассовываю по его карманам сигаретные пачки и втыкаю в отложной воротник свои броши.

Второму монтажнику было на вид около тридцати. Мне показалось, он как-то растерялся, увидев меня, но я списала его замешательство на то, что Эмма с ее причудливым воображением соткала для меня развесистую биографию. С нее сталось бы рассказать, что я – карлица из циркового шоу.

Проведя мастеров в комнату, я укрылась на кухне. Для работы мне нужны только ноутбук и тишина, но было ясно, что тихо в ближайшее время не будет.

От чужой повести меня отвлек негромкий стук в дверь. Младший из работников попросил попить.

Пока я наливала воду, он смотрел на меня не отрываясь. Про другого человека я бы сказала «пялился». Но его взгляд был внимательным и как будто чуточку недоумевающим.

– Я вам кого-то напоминаю? – не выдержала я.

– Да, – кивнул он. – Мою жену.

– Вы давно женаты?

– Я не женат, – с улыбкой ответил он.

В первую секунду я опешила, потом рассмеялась. Старый как мир подкат, скажете вы, того же рода, что и вопрос: «Вашей маме зять не нужен?» Возможно. Но, видите ли, у него была, если можно так выразиться, вполне серьезная улыбка. Он смотрел на меня мягко и в то же время с такой уверенностью, что это даже вгоняло в оторопь.

– Боюсь, вы опоздали, – сказала я, сохраняя шутливый тон. Хотя мне уже тогда было ясно, что все это выходит за пределы шутливого флирта с симпатичной молодой хозяйкой квартиры в надежде на чаевые или, чем черт не шутит, необременительный романчик. – Я замужем.

Мы развелись с Димкой пять лет назад. Вряд ли Эмма успела посвятить незнакомых людей в обстоятельства моей семейной жизни. В таких вопросах она щепетильна.

Парень покачал головой:

– Это не имеет значения.

– Неужели?

– Да.

Повисло молчание.

– Мне нужно работать, – сказала я наконец, скрывая смущение и, пожалуй, испуг. Мне пришло в голову, что за этой поразительной самоуверенностью может таиться что угодно.

Он улыбнулся, тщательно вымыл стакан и поставил на сушилку, безошибочно определив, где нужный шкафчик. Уходя, он бросил взгляд на подоконник и заметил на нем черного жучка.

Прежде чем я успела сказать: «Не надо, не трогайте его!», он шагнул к насекомому и осторожно сгреб в ладонь. Затем исчез. Хлопнула входная дверь.

Через окно я наблюдала, как он появился перед подъездом, огляделся, выбрал самый зеленый клочок земли во дворе, присел на корточки и бережно спустил невидимого сверху жучка в густую траву.

Я почему-то ждала, что, вернувшись, парень снова заглянет на кухню. Но этого не произошло. Монтажники трудились несколько часов без перерыва, а около четырех старший позвал: «Хозяйка, принимай работу».

Младший исчез. Я похвалила новые окна, в которых ничегошеньки не понимала, расплатилась с толстяком и вернулась к рукописи. Но вскоре в дверь позвонили.

Когда я открыла, парень протянул мне маленькую ярко-оранжевую тыкву. В нее, как в вазу, были воткнуты разноцветные герберы.

Впервые вижу человека, который при первом знакомстве дарит девушке тыкву.

И это было, черт возьми, очаровательно.

– Мисевич, – сказал он все с той же едва уловимой улыбкой.

– Что, простите?

– Моя фамилия – Мисевич. Антон Мисевич. А ваша?

– Журавлева.

– Ваша красивее, – подумав, решил он. – Не будем менять ее на мою. – И прежде, чем я успела что-то сказать, попрощался и сбежал вниз по лестнице.

Я пожала плечами и пробормотала: «Нахал». Тыква лежала в моей ладони, гладкая, солнечная, и, казалось, грела мне пальцы.

2

Антон переехал ко мне три недели спустя. Я не склонна к опрометчивым решениям. Но он заразил меня своей уверенностью в том, что мы должны быть вместе. «Кажется, я понимал это еще до того, как тебя увидел, – признался он однажды. – С самого утра было чувство, будто что-то произойдет».

Что я знала о нем, когда он перевез свои вещи?

Что ему тридцать три. Что он никогда не был женат и у него нет детей. Вырос в маленьком городке под Новосибирском. Не поддерживает никаких отношений со своей семьей. Жил в Санкт-Петербурге, но два года назад решился на переезд в Москву – по его словам, исключительно из-за климата. «Странный город, – как-то сказал он, вспоминая Питер. – Сначала я его совсем не понял, а потом незаметно полюбил. Поедем туда по весне?»

Он мало говорил, но много делал. Кое-какие мелочи в квартире требовали ремонта, и он исправил все до единой. Из крана в душе то и дело начинала течь грязная вода. На мои жалобы ЖЭК не реагировал, а Антон заставил их шевелиться. Он дарил мне цветы и сам менял воду в вазе. Заказывал еду, а когда на меня свалился срочный проект, присылал смешные напоминания, чтобы я не забывала поесть. Он так откровенно мною любовался, что в первые дни я не могла поверить, будто он это всерьез.

3

– Наконец-то наша сиротка нашла себе родительскую фигуру. И втюрилась со всем пылом измордованного сердечка.

Ксения закинула ногу на ногу, затянулась и медленно выпустила струйку дыма.

В своих формулировках она безжалостна. Впрочем, у меня было время привыкнуть.

В школе я не считалась серой мышкой или тихоней, но мне всегда было интереснее одной, чем с компанией, – если только речь не шла о друзьях моих родителей. О, этот мир взрослых ироничных людей! Вино, сыр, синеватый дым над вином и сыром; кто-то начинает цитировать Бориса Рыжего, и ему откликаются строками Янки Дягилевой. Я благоговела перед этими людьми. Готова была слушать часами их изысканный трёп. Выучила наизусть «Ночью черниговской с гор араратских» – потому что один из папиных приятелей как-то заметил, что это величайшие стихи гения двадцатого века.

Когда я выросла, мне уже не казалось, что Чичибабин – гений. Но Борис с Глебом и их лошадки, достающие шерсткой ушей до неба, остались со мной.

Кто я была такая? Девочка, росшая как трава, без всякого присмотра и ограничений. Я обожала «Рамштайн» и знала наизусть все песни «Линкин Парк». Много лет спустя гибель Честера Беннингтона переживала как личное горе.

Джинсы, свитер. В кармане копеечный сотовый – не потому что родители экономили, а потому что они не придавали всем этим игрушкам никакого значения. Я носила армейские берцы на подошве толщиной с буханку и каждую неделю рисовала на себе новую татуировку – одну из тех, что украшали тело моего кумира Честера.

Однажды мама заметила сине-красные всполохи на моих запястьях.

– Милая, что это? – рассеянно спросила она.

Я ответила, что это дань восхищения вокалистом моей любимой группы.

Некоторое время мама рассматривала мои тощие лапки.

– Безобразие, – сказала она наконец. – Грязно, неэстетично… Существуют специальные маркеры для временных татуировок. Я поищу.

В этом вся мама! Неделю спустя я стала счастливой обладательницей коробки с пятью маркерами, а на моих руках надолго поселились разноцветные карпы кои.

Говорили ли про меня, что я со странностями? Кажется, нет. Но я держалась особняком, а держаться особняком в седьмом классе означает, что ты – из племени изгоев.

Ксения была королевой класса. Девочка-со-своей-свитой. Мини-юбка, замшевые сапоги – розовые, подумать только! Ее задевало, что я не только не признаю ее главенства, но и вообще не слишком интересуюсь табелью о рангах.

Она попыталась натравить на меня своих подпевал – так, слегка. Что-то вроде тестового покусывания, проверки материала на прочность. Я огрызнулась, а когда на меня насели, пустила в ход кулаки.

Этого от меня не ожидали.

Одноклассникам не было известно, какое участие принимали в моем воспитании мамины младшие братья. Я – единственный ребенок в довольно большом разветвленном семействе, и на мне отрабатывались педагогические приемы. «Тычь в нос кулаком», – учил Сева. «Коленом двигай в пах!» – показывал Паша. «Всегда бей первая!»

Один из моих обидчиков удрал с окровавленным носом, другому я разбила губу. Случился скандал. Родителей вызвали в школу. Мама вежливо побеседовала по телефону с завучем, пообещала, что явится ровно в шесть, и, положив трубку, мгновенно забыла об этом разговоре. Я даже не уверена, что она знала адрес школы.

А отец всегда был противником системы. «Я готов прийти к ним только с динамитной шашкой», – заявлял он, воинственно колотя вареным яйцом о столешницу.

Администрация школы растерялась. Дело спустили на тормозах, а Ксения Архипова неожиданно для всех объявила, что теперь я под ее защитой.

Она мастер неожиданных ходов.

Ксения буквально продавила идею нашей дружбы. Насильно взяла меня под крыло. Сначала я удивлялась, но со временем открыла, что рядом с ней действительно интересно.

Она была умна, зла, наблюдательна, избалована матерью-одиночкой, навсегда признавшей превосходство своей красивой дочери, и невообразимо ленива. Больше всего ей нравилось валяться на диване, курить и запоем смотреть сериалы. Она показала мне массу отличных фильмов. Иногда на Ксению находил стих, и мы отправлялись гулять в неизведанные места. Заброшенные стройки, промзоны, парки с руинами… Я тогда увлекалась фотографией. Остались снимки: белокурое эфирное создание в платьице и туфельках на каблуках (Ксения не признавала другой обуви) сидит на ступенях цеха. Кирпичи, лопухи, выбитые стекла – мрачная картина разрушения и запустения. И среди всего этого – райская птичка. Чудовищная банальность! Но в то время мы были юными и не пугались банальностей.

В двадцать два я выскочила замуж за однокурсника. Год спустя стало ясно, что мы отличные друзья, но никудышные супруги. Развод почти ничего не поменял в наших отношениях, разве что мы разъехались по своим квартирам. Димка иногда забегает к моим родителям – просто поболтать. Я вожу в театр его бабушку. Из нас получились добрые приятели – лучший итог неудавшегося брака.

По неизвестной причине Ксения на дух не переносит моего бывшего мужа. В день, когда мы расписывались, у нее случилась истерика, и после загса мне пришлось отпаивать ее водой.

«Ты с ним будешь несчастна!» – рыдала она.

Я ни дня не была несчастна за весь следующий год. По-моему, это всерьез ее злило.

– Со всем пылом измордованного сердечка! – нараспев повторила Ксения.

Теплым осенним вечером мы сидели на ее балконе. Я – в джинсах и футболке, Ксения – в розовом шелковом халатике, отороченном перьями.

Из института ее отчислили на третьем курсе. Все эти годы Ксения перебивалась случайными подработками. На деньги, которые ей платили, не прокормишь даже морскую свинку, и довольно долго источник ее доходов был для меня загадкой, пока меня не просветила Эмма. «Дорогая, твоя подруга живет за счет любовников».

Ее нынешний бойфренд требует, чтобы к его приходу Ксения всегда выглядела шикарно, а поскольку он из тех мужчин, вкусы которых сформированы порнофильмами восьмидесятых, шик в его представлении отдает провинциальным борделем.

– И кем же, по-твоему, оно измордовано? – спросила я и тоже закурила.

– Твоими драгоценными мамочкой и папочкой, разумеется. – Ксения протянула руку за бокалом, отпила вино и раздраженно щелкнула пальцами: – Почему ты вечно куришь, как зэк на лесоповале? Сигарету нужно зажимать между указательным и средним!

– А я как держу?

– Как дротик!

– Мне так удобнее. Кстати, помнишь одну из заповедей: не наезжай на родителей друзей своих?

– Твоих родителей надо пороть по субботам. Из-за них ты связалась с альфонсом!

Я засмеялась.

– Что ты ржешь? – недовольно спросила Ксения. – Даже если он покупает продукты, это ничего не значит. Ему требовалась свободная хата с бескорыстной дурой. Пацан нехило сэкономил на съеме московской квартиры.

– Он жил в общежитии.

– Разумеется! Он же нищеброд.

– А по-моему, он отличный парень, – весело возразила я.

– Все из-за твоих папа и маман, – гнула свое Ксения.

Папа преподает в московском вузе, мама занимается редактурой. Я выросла среди кип чужих рукописей, испещренных ее пометками, – в детстве эти значки казались мне загадочными, как пляшущие человечки. Все были уверены, что я пойду по ее стопам. Так и случилось.

Мои родители – добрые, снисходительные, веселые и беззаботные.

Вам кажется, что о таких можно только мечтать?

А теперь прибавьте к этому, что их может обмануть любой проходимец. Что мама не умеет платить за электричество, а папа так и не научился включать стиральную машину. Коридоры в их квартире состоят из напластований векового хлама. Среди этой рухляди я однажды встретила бродячего кота, который кинулся ко мне с криком облегчения, словно заплутавший в лабиринте пещер Том Сойер. До сих пор не знаю, как он туда попал. В тот же день я пристроила его к старушке этажом ниже. Думаете, мои родители поинтересовались судьбой исчезнувшего животного? Полагаю, они даже не знали, что он завелся в их доме.

Папа с мамой – беззаботные дети в обличье взрослых, прилетевшие в наш мир с острова Нетинебудет. И все бы ничего, но зачем-то эти дети родили себе собственного ребенка.

Все мое детство я купалась в свободе, которую мои сверстники и вообразить не могли. Если бы я сказала маме: «Сегодня я переночую на крыше», мама ответила бы: «Не забудь зонтик, ночью обещали дождь». Я могла читать любые книги, брать для своих затей что угодно. Шалаш из маминой шубы? Пожалуйста! Выкурить папину сигару, потому что я играла в индейцев и мне потребовалась трубка мира? Ради бога!

После переговоров с бледнолицыми меня полчаса рвало над унитазом.

Я довольно рано догадалась, как беспомощны мои родители. Они ходили на работу, занимались Серьезными Взрослыми Делами, но за пределами своих маленьких мирков – издательства у матери, института у отца – оба были мало приспособлены к жизни. Папа трижды отдавал зарплату уличным мошенникам. Мама заливала соседей столько раз, что я сбилась со счета. Деньги утекали, как вода сквозь перекрытия, и со мной оставалось только ощущение противной сырости и понимание, что мы опять влипли.

Когда я подросла, меня стали отправлять на переговоры с внешним миром. Участковый, вызванный среди ночи на шумную пьянку в нашей квартире, разгневанные соседи, продавцы, приемщицы в химчистке, таксисты, школьная администрация – со всеми этими людьми должна была договариваться я. Родителям это было не по душе, и они перекидывали неприятную обязанность на мои плечи.

Разве не для этого рожают детей?

Со мной не делали уроков. Ко мне в школу никто не приходил на родительские собрания. Я научилась готовить очень рано и сразу на всю семью, потому что мамина стряпня была попросту несъедобной. Мама завтракает и обедает сигаретным дымом, а вопрос пропитания остальных членов семьи ее никогда не тревожил.

В нашей большой семье почти нет по-настоящему взрослых. Дядя Сева – безработный музыкант. Дядя Паша – поэт без единой опубликованной книги. Папина старшая сестра Анюта – престарелая рокерша, автостопщица и неудачливая художница; когда приходит весна, она, подобно Снусмумрику, снимается с места и уходит бродить по свету. В промежутках между скитаниями она родила двоих детей. Правда, оба – копия матери, так что моим кузенам пришлось легче, чем мне. Сейчас один из них приторговывает шмалью на Гоа, а второй где-то на юге строит хиппи-коммуну, что бы это ни значило.

Так что отчасти Ксения права. Мне двадцать девять, и я вздрагиваю от любого звонка, над которым высвечивается «мама» или «папа», потому что мне опять придется разгребать чужие проблемы.

Я очень их люблю. Они чудесные, милые, добрые люди. Вот только они делают мою жизнь невыносимой.

На этом семейном фоне любой, кто возьмет на себя заботу обо мне, покажется ангелом. Вот я и попалась в объятия приезжего прохиндея.

Так считает моя подруга.

– Давно пора вас познакомить, – сказала я.

– Что я, альфонсов не видела? Я ему нагрублю, тебе будет неловко. Не хочу тебя расстраивать, моя бедная страшненькая дурочка.

Она перегнулась через стул и поцеловала меня в щеку.

Но когда Антон и Ксения познакомились, все сложилось не так, как ожидалось.

– Господи, тебе опять несказанно повезло, – сказала Ксения с нескрываемым раздражением.

Мы только что вышли из подъезда после небольших дружеских посиделок: я, Антон, Ксения и еще одна семейная пара. Друзья заболтались с Антоном, а я пошла проводить подругу – она живет в соседнем квартале.

Был конец октября. Ветер то стихал, то вновь усиливался, и листья торопливо летели мимо нас, будто спеша скорее упасть и тем самым завершить, наконец, всё длящуюся и длящуюся осень. Сколько вместили прошедшие два месяца! Знакомство с Антоном, его переезд ко мне… Мы с ним успели сгонять в Дивеево – оказалось, он отлично водит, – и уже обсуждали, не завести ли кота. Жизнь, которая текла неторопливо, вдруг ускорилась и понеслась.

– У твоего Мисевича только один недостаток. – Ксения перешагнула через лужу. – Ну, кроме того, что он неотесанный, но это поправимо.

– Какой же?

– Он слишком сильно в тебя влюблен.

Она окинула меня выразительным взглядом, в котором недоумение смешалось с презрением, и подняла одну бровь, как бы спрашивая, чем такое жалкое существо заслужило столь теплое отношение. Я рассмеялась.

– Самый большой его недостаток – он не умеет нормально мыть посуду.

Антон перевез ко мне свой нехитрый скарб. Кружка и две тарелки заняли место на полке. Но спустя неделю он уже пил кофе из моей чашки.

Я не возражала.

Чашка – подарок Эммы. Бабушка могла преподнести только вещь такую же изящную, как она сама. Тонкий английский фарфор, до того белый, что даже голубоватый. И по этой едва уловимой голубизне рассыпаны нежные первоцветы – синие пролески.

Когда сонный Мисевич сидит с утра за кухонным столом и лелеет хрупкую чашку в ладонях, у меня от умиления тает сердце. Чашка узкая, глубокая, и он никогда не отмывает ее до конца: на донышке остается коричневатый кофейный круг. Кажется, его лапа попросту не помещается в ней. Или же он боится, что застрянет, как те обезьянки, которых ловят на банан в банке, привязанной к дереву: засунув лапу и схватив банан, они уже не догадываются разжать кулак – и остаются в ловушке.

– Я не мою посуду, – не моргнув глазом, сказала Ксения. – Даже не знаю, кто этим занимается. Как сказала бы твоя сумасшедшая бабуся, приличной женщине не пристало заботиться о низменных вещах.

Даже в нашей шумной безалаберной семье, среди этого сборища инфантильных чудаков моя бабушка Эмма сияет недосягаемой звездой. Притча во языцех, неиссякаемый источник семейных мемов. Вообще-то она – двоюродная сестра моей родной бабушки, но из всех членов семьи именно с ней у меня наиболее близкие отношения, – возможно, потому что Эмма – единственная, кто никогда не создавал мне проблем.

Она трижды была замужем: сначала за известным художником, потом за дипломатом, и, наконец, проводила в последний путь светило медицины. Между прочим, в честь светила назван переулок, а на доме, где он жил, висит памятная доска.

В наследство Эмме досталась просторная квартира в этом самом доме, которую моя безумная бабушка ухитрилась прокутить. С тех пор выражение «транжирит, как Эмма» поселилось в семейном лексиконе.

Десять лет назад, похоронив супруга, бабушка объявила, что ей необходимо утешиться. Она отправляется в путешествие. С любимой подругой, чтобы не тосковать одной.

Тогда мы не придали этому значения. Лишь после ее возвращения выяснилось, что Эмма продала унаследованную недвижимость и промотала все деньги. Слава богу, от мужа-дипломата у нее осталась небольшая двушка в Сокольниках. («Я всегда говорила: несколько браков полезнее для женщины, чем один», – заметила Эмма.)

Время от времени мы развлекаемся, гадая, как две старушенции ухитрились просадить трехкомнатную квартиру на Плющихе. Эмма на все расспросы отвечала скупо и туманно. Известно, что подруги уехали в Ниццу, но далее следы путаются. Что сокрыто от нас? Темнота клубов и лоснящиеся стриптизеры? Зеленое сукно игрального стола? Отдается ли их великолепный кутеж в ушах Эммы топотом лошадей, несущих на спине маленьких злых жокеев, и криками публики, сделавшей ставки?

Мы почти дошли до подъезда, где живет Ксения.

– Кстати, а что у Антона за семья? – спросила она.

– Не знаю. Он с ними в ссоре. До завтра!

Я пыталась уйти, но не тут-то было. Она ухватила меня за рукав пальто:

– Что за ссора? По какому поводу?

– Ксения, я понятия не имею, правда. Мне пора, Антон будет беспокоиться!

– Хоть намекни!

Мне с трудом удалось отвязаться от нее. У Ксении нюх на чужие тайны. Если хочешь дружить с ней, ты весь должен быть как на ладони вместе с любыми секретами, потому что даже чужие секреты – это тоже часть тебя. Наш короткий прощальный диалог уничтожил всю безмятежность этого вечера. Не из-за того что она насела на меня. А потому что мне и самой не давала покоя мысль о семье Антона.

Все, что я знаю: он провел детство под Новосибирском.

Но кто его отец с матерью? Отчего он перестал общаться с ними? На мои расспросы Антон всегда кратко отвечал: «Мы поссорились». Однажды я рискнула уточнить, что послужило причиной, и получила в ответ: «Так вышло».

Это был красный флажок: «Не заходи дальше».

Антон не сердился, нет. Не упрекал меня, что я лезу не в свои дела. Он просто обрывал все разговоры о близких.

В доме моих родителей висят портреты маминой прабабки и прадеда. Наше семейное древо насчитывает восемь поколений. Жизнь каждого известна в подробностях – почти все женщины были образованны и вели дневники. Мамина ветвь – старомосковская, папина – казанская.

Я – плоть от плоти своей семьи. У меня мамина рассеянность, папина летучая вспыльчивость. Он сердится, а через минуту уже смеется. Я ощущаю свой род, уходящий в глубину времен. Но самое главное – я постоянно чувствую своих. Будто внутри меня разворачивается Карта Мародеров, по которой перемещаются фигурки: папа, мама, Эмма, Сева с Пашей…

Каково жить, когда ты совсем один?

И что это за ссора, из-за которой человек прекращает отношения со всем своим кланом?

Я знаю немало подобных историй. В одной семье не поделили наследство. В другой старшее поколение своим деспотизмом так отравило жизнь младшим, что те решили оборвать все связующие нити. Но никто не делал из этого тайны.

Что скрывает мой любимый?

Когда я вернулась, Антон домывал посуду за гостями. Я подняла чашку на свет, увидела чайный круг на донышке и улыбнулась. Мысли о чужих секретах вылетели у меня из головы.

В конце концов, это совершенно не мое дело.

Полгода спустя

– Это совершенно не твое дело! – отрезала Ксения. – У него может быть тысяча причин не обсуждать с тобой больную тему.

Весна выдалась ранней. Мы с подругой много гуляли. Во время одной из таких прогулок я поделилась тем, что не давало мне покоя все эти месяцы.

В остальном все было хорошо. Зимой спрос на замену окон падает, но не исчезает. Антон чаще бывал дома, но мы не мешали друг другу: он тихо читал или занимался хозяйством, пока я редактировала тексты.

В ноябре мы смотрели сериалы. В декабре бурно отпраздновали Новый год вместе с моей семьей. Антон смеялся над папиными шутками, галантно ухаживал за мамой и вежливо кивал, слушая, как Сева с Пашей обсуждают голубой период в творчестве Пикассо. Его немногословность и мягкий юмор всем пришлись по душе. Январь мы провели в путешествиях, в феврале валялись с вирусом, в марте неожиданно расписались, решив, что отлично подходим друг другу. В апреле на Антона навалились заказы, а я как раз закончила большой проект.

Тогда же я начала бегать. Сначала в своем квартале. Потом разведала маршрут до парка. Правда, эта дорога вела через район, где новостройки теснились, как иглы в подушечке у вышивальщицы. Но я привыкла. Мне стали даже нравиться распахнутые подъезды, мимо которых я пробегала. От них пахло краской и необжитым жильем. Время от времени из машин выгружали перед ними скарб новых хозяев, и за несколько секунд я успевала рассмотреть фрагмент чужой жизни: кресла, торшеры, связки книг, фикус в горшке, который хозяйка любовно несла на руках, как кота, не доверяя грузчикам.

Работы было немного, на два-три часа в день. Я взялась учить французский и пересмотрела кучу глупых сериалов.

Ксения обзывала меня бездельницей.

Но мои навязчивые мысли точно были порождены не бездельем.

Я сказала – всё было хорошо?

Всё было бы хорошо, если бы не молчание Антона о его семье.

Сначала этот секрет казался мне не крупнее хомячка. У тысяч людей есть проблемы с родителями, так почему бы моему мужу не быть из их числа. Но чем упорнее молчал Антон, тем быстрее росла его тайна. К апрелю она превратилась в слона посреди комнаты, которого ее обитатели изо всех сил пытаются не замечать. Почти любая тема, которую мы обсуждали, рано или поздно выводила нас к его корням – и тут возникала заминка. Мы делали вид, будто ничего не происходит. Но у меня каждый раз оставалось чувство, что мы едва протиснулись между стеной и слоновьим копытом.

Дважды я подступалась к Антону с серьезным разговором. Дважды он резко отвечал: «Я не буду это обсуждать». После второго раза рассердился по-настоящему. Я видела, что он готов собрать вещи. Пришлось извиниться и пообещать, что я больше не подниму эту тему.

Но слон никуда не делся. Он по-прежнему занимал половину комнаты.

На солнечном пригорке вылезла мать-и-мачеха. Вся земля была усеяна ее сплюснутыми цветками.

– Зачем ты пристаешь к человеку? – непонимающе спросила Ксения. – Думаешь, раз он живет с тобой, то обязан распахивать душу по первому требованию?

– Не в этом дело!

– А в чем же? – Она без улыбки взглянула на меня. – Честное слово, ненавижу это избитое выражение про нарушение чужих границ. Тычут им всюду, куда ни сунься. Но именно этим ты и занимаешься: нарушаешь чужие границы. Как одержимая. Почему тебя так волнует его семья?

– Семья здесь ни при чем!

– Тогда я вообще ничего не понимаю.

Я сорвала цветок и принялась вертеть его в пальцах.

– По словам Антона, я – самый близкий для него человек. Слушай, мы поженились!

– Ну и что?

– Если я самый близкий человек, почему он не обсуждает со мной то, что мне важно? Может, я тогда не самый близкий?

Ксения прищурилась:

– Я тебя не узнаю. Это точно ты, а не школьница с сахарной ватой в голове?

Она больно ткнула меня палочкой за ухом. Я ойкнула:

– Прекрати!

– Нет, это ты прекрати! Несешь какой-то претенциозный бред.

Соцветие рассыпалось на мягкие желтые иголочки. Я вспомнила книгу, которую редактировала; там говорилось, что с латыни мать-и-мачеха переводится дословно как «кашлегон муконосный». Муконосный – из-за нижней стороны листьев, будто присыпанных мукой.

– Ну хорошо, – решилась я. – Послушай, должна быть очень веская причина для того, чтобы прекратить отношения со своей семьей. Ты согласна?

– С этим – согласна.

– Например, его родители – жестокие люди, которые плохо с ним обращались.

– И что дальше?

– Или это не Антон, а его семья оборвала с ним все связи… – Я начала говорить медленнее, тщательно подбирая слова. – Потому что он совершил… Что-то такое… Непростительное…

Ксения изумленно взглянула на меня.

– Что, например?

– Я не знаю! Что угодно! Но вдруг за его нежеланием говорить о своей семье стоит что-то… страшное. Поэтому он мне и не признается!

– Например, он убивал детей, – сощурилась Ксения.

– Перестань.

– Мучил их в подвале своего дома и закапывал в саду! Ооо, жуткая тайна, которую таит в прошлом обычный монтажник окон!

Я пожалела, что посвятила Ксению в свои мысли.

– А ты не думаешь, истеричная бестолочь, – насмешливо начала она, – что в этом случае Антон выдал бы тебе трагическую историю о родителях, разбившихся в автокатастрофе? Если бы в его прошлом действительно было преступление, он замел бы следы. Он же не дурак!

– Я не знаю, дурак он или нет, – сказала я прежде, чем успела понять, что именно говорю.

Ксения вздернула бровь:

– Извини? Это в каком смысле?

Я промолчала. Что я могла ответить? Что временами меня посещает страх, будто мирно спящий рядом мужчина – совсем не тот, за кого себя выдает? Что я перебираю его редкие обмолвки, пытаясь выстроить из них картину его прошлой жизни? Антон сделал предложение три месяца назад, так же настойчиво и обаятельно, как делал все остальное. «Я люблю тебя. Не вижу причин тянуть с браком. Мне не нужно присматриваться, брать время на раздумье… Ты – тот человек, которого я искал последние десять лет. Я понял это с первой минуты, как увидел тебя».

Мы женаты… А мне все чаще кажется, что я брожу по лабиринту замка, раз за разом проходя мимо двери в комнату Синей Бороды и не замечая ее. Но ключ от нее негромко позвякивает на связке.

Господи, до чего я дошла. Сравниваю мужа со сказочным злодеем.

– У тебя навязчивая идея, – сказала Ксения. – Запишись к психотерапевту. На твоем месте я бы с этим не затягивала.

* * *

Вместо психотерапевта я пришла к родителям. Говорила – и сама слышала, как жалко звучат мои объяснения.

– Что-то мне не совсем понятно, – сказал папа, выслушав меня. – Ты сомневаешься в Антоне? Тогда не нужно было выходить за него замуж. Однако всегда можно развестись. Это логичный выход, не согласна?

– Я не знаю, сомневаюсь или нет!

Кажется, я слишком часто повторяю «не знаю».

– Тогда в чем же дело? – нахмурилась мама. – Признаться, тоже не вполне понимаю.

– В его семье. О которой мне ничего не известно.

– Ну так поговори с ним об этом, – сказала мама тоном человека, который только что разрешил все чужие проблемы, но великодушно позволяет не благодарить его.

– Мама, ты меня не слушаешь! – Я повысила голос, и родители изумленно уставились на меня. – Я пыталась обсуждать с ним эту тему! Антон молчит!

– А ты объяснила, как это важно для тебя?

Ох, ну конечно. Мама и папа живут в мире, где для взаимопонимания достаточно все объяснить собеседнику.

– Само собой, объяснила, – устало сказала я.

– Ты уверена?

– Я и вам объяснила, а что толку!

Родители не обиделись, а встревожились. Мама с торжественным видом накапала мне пустырника, папа вернулся со стопкой коньяка и своим любимым сыром. Я, правда, не ем сыр. Но меня все равно тронула их забота.

– Тебе нужно попить успокоительное, – непререкаемым тоном сказала мама. – Ты очень много работаешь, просто на износ.

– Я ничего не знаю о его семье, – бессильно повторила я.

И вдруг увидела себя со стороны. В одной руке стопка коньяка, в другой – рюмочка с пустырником. Острые запахи смешиваются в воздухе кухни. Я настойчиво пытаюсь сунуть нос в часть жизни другого человека, которая закрыта от меня, и чем толще становится дверь, тем яростнее я в нее ломлюсь.

С сентября Антон не дал мне ни одного повода усомниться в себе. Он неизменно был великодушен и добр. Терпел мою подавленность и срывы. Утешал, когда я болела. Оставлял в холодильнике лучший кусочек. Всю зиму покупал замороженные ягоды и варил для меня морс, чтобы я меньше хворала.

Это Ксения-то бесцеремонно суется в чужие тайны? А чем занимаюсь я? Пытаюсь сделать то же самое: обнажить и вскрыть то, что спрятано от меня. Еще и тычусь за индульгенцией ко всем подряд.

Мне стало противно. Я попыталась утаить от родителей, какой подавленной чувствую себя. Это было нетрудно. После того как я выпила коньяк, они уверились, что выполнили родительскую миссию по утешению растревоженной дочери, и вернулись к беседам о своих делах.

Тошно, тяжко, душно. Может, заболеваю? Выйдя из подъезда, я села на скамейку. Дворы одевались зеленью. Это чудесное время, когда все дышит свежестью и юностью весны, так быстро заканчивается…

Неподалеку женщина выгуливала маленькую собачонку с такими огромными ушами, что казалось, вся псина – лишь приложение к роскошным опахалам. Хозяйка болтала по телефону. До меня долетел обрывок разговора:

– …Сотня человек на свадьбе, все до единого – родня жениха!.. Откуда-то из провинции. Очень возмущались: некому морду бить. Так они вышли из положения – подрались с официантами…

Я усмехнулась. Почти наша история, только шиворот-навыворот. Жених – один-одинёшенек, а со стороны невесты два колхоза.

Возвращаться домой не хотелось. Я поехала в океанариум.

Передо мной купили билеты женщина с сыном, подростком лет пятнадцати. Я снова увидела их уже внутри, возле больших аквариумов.

– …Не будь снобом, Егор, – насмешливо сказала женщина, продолжая какой-то спор. Я пошла за ними, завороженная звуками ее низкого хрипловатого голоса. – Твой выдающийся дед, например, из очень простой семьи.

– Дед – исключение из всех правил! – басовито запротестовал мальчик.

– Ничего подобного, – мягко возразила мать. – Тебе нужно поговорить с ним об этом. Он многое может рассказать о своих родителях и о том времени…

Они ушли смотреть акул, а я села на деревянную скамью и стала наблюдать за рыбами.

Зрелый мужчина по соседству со знанием дела рассказывал своей хорошенькой юной спутнице про ската:

– У них печень едят. А мясо вонючее, его вымачивать надо.

Белый скат безмятежно парил в зеленой воде, изредка взмахивая крыльями, и был похож на морского ангела, опекающего стаю веселых грешных рыб.

Я отдавала себе отчет, что мною овладела идея фикс. Вот почему я постоянно натыкаюсь на разговоры о семейственности. Существует феномен Баадера-Майнхоф, который еще называют иллюзией частотности. Представьте, что вы выучили новое слово, которое никогда не встречали прежде. С того дня как вы запомнили его, оно будет попадаться вам всюду. Лезть на глаза с упорством осенней мухи.

Конечно, это именно иллюзия. В ее основе – избирательное внимание. Мы концентрируемся на том, что нам знакомо.

Вот и я выхватываю из окружающего мира лишь то, что работает на мою навязчивую идею. Мне повсюду мерещатся семейные драмы и скелеты в шкафах.

Но что с этим делать?

* * *

Сначала слышится тихая трель звонка. За ней – приглушенные дверью твердые шаги. Эмма не признает тапочки. Она носит только ортопедические туфли на небольшом каблуке.

Итак, шаги. За ними – негромкое щелканье замка. Пока открывается дверь, до вас доносится шелест юбок. И наконец из сумрака коридора выплывает невесомая старушка в старомодном платье из зеленой тафты. Подсиненные кудри обрамляют узкое личико с большими глазами чуть навыкате. Эмма похожа на детеныша мартышки, которого обрядили в детское платьице. Иногда она предупреждает: «Сегодня я злая обезьяна».

Я протянула ей букет розовых гвоздик, и она крепко обняла меня.

– Полинька, детка, как я рада! Проходи, проходи! Не разувайся. У меня бардак!

Стены увешаны репродукциями, на диване разбросаны книги. Эмма вернулась в комнату с хрустальной вазой.

– Позавчера мы с девочками были в ресторане. Официант обращался к нам не иначе как «милостивые сударыни». Не думаешь ли ты, что это было легкое хамство со стороны негодяя?

Я ответила, что этой моде не меньше десяти лет.

– Я так и полагала. Будь добра, завари нам чай. Вчера прогнала очередную недотыкомку…

Недотыкомка – это новая домработница. Бабушкина любимая помощница, красавица Кристина, уволилась полгода назад. С тех пор Эмма в неустанном поиске.

Я привычно заваривала чай, пока Эмма разглагольствовала из кресла:

– Коллективный организм нашего народа, Полинька, отчаянно нуждается в аристократизме, как в витамине Д. Купишь журнальчик, а там на первой странице Елизавета Вторая… Подобное чтиво пользуется огромным спросом. Русские люди припадают к заграничной светской жизни, как лоси лижут соль. Они бы припадали к отечественной, но рожи местной знати говорят сами за себя. Им место в борделе или на нарах.

– У Елизаветы черты, знаешь, тоже не самые изысканные.

Я внесла на подносе чайник и вазочку с конфетами, накрыла на стол. Бабушка любит, когда за ней ухаживают.

– Ах, не в чертах дело! – отмахнулась она. – Дело в манерах! В воспитании! В умении элегантно носить и резиновые сапоги, и жемчуга! В прежние времена нехватку аристократов советский народ худо-бедно избывал, награждая каждую породистую собаку кличкой Граф или Маркиз. В одном только нашем дворе гуляло три Маркиза. Все, как один, длинношерстные. В коллективной памяти осталось понимание, что хорошая шерсть – это признак сытой богатой жизни.

– Эммочка, что ты несешь? – смеясь, спросила я.

– Ах, всякий вздор! Лучше расскажи, как твои дела. Что твой монтажник, все та же обаятельная заурядность? Не вырос над собой? Ради бога, не обижайся! Ты и сама такая же. Вы отличная пара.

Она вспорхнула из кресла легко, как птичка, и поправила картину на стене.

Это копия. Оригинал висит в галерее Тейт. Он называется «Гвоздика, лилия, лилия, роза», но у него есть и второе название: «Китайские фонарики». Бабушка без ума от Сарджента, а от этой картины особенно. Утверждает, что я – выросшая копия той девочки, что справа. По странному стечению обстоятельств маленькую натурщицу Сарджента тоже звали Полли. Полли и Дороти Барнард, две сестры в сумеречном саду, полном лилий и роз. Бумажные китайские фонарики мягко светятся в их руках. В детстве я мечтала оказаться внутри этой картины.

– У монтажника всё отлично.

Эмма насторожилась. Она чутка к интонациям, оговоркам.

– Что-то не так?

Есть люди, к которым можно прийти за советом. А есть люди, в которых можно нашептать свои секреты, как в ямку, и знать, что ничего из сказанного никогда не выйдет на свет. Я разлила чай – и выложила все бабушке.

– Откуда, ты сказала, родом твой Антон? – после долгого молчания спросила Эмма.

– Из Новосибирска. Вернее, он вырос в Искитиме. Юг Новосибирской области.

– Представляю, где это. – Она задумчиво помешивала сахар. – Милая, ты не хочешь туда наведаться?

Я уставилась на бабушку:

– Что мне там делать?

– Допустим, найти семью твоего мужа, – невозмутимо ответила Эмма. – Поговорить с ними. Узнать, что он скрывает.

– Поверить не могу, что ты мне это предлагаешь!

– Отчего же?

Эмма нацепила очки и стала похожа на пожилую гувернантку строгих правил.

– Потому что это нарушение границ другого человека. – Я дословно повторила слова Ксении. – Это низко, Эмма. Единственное, что возможно сделать в нынешней ситуации, – сказать Антону, что нам лучше пожить какое-то время отдельно. Но это глупо! Я осознаю, что у меня какой-то сдвиг на этой теме…

Эмма вскинула ладонь, и я осеклась.

– Восемь лет назад, – начала она, – Сева попал в аварию.

Я кивнула. Дядя купил мотоцикл и разбился на третий день.

– Когда это произошло, мы сидели в кафе вместе с твоими родителями, – продолжала бабушка. – У твоей мамы зазвонил телефон. Помнишь, что ты сказала в тот момент?

– Нет…

– Ты сказала: «Что-то с Севой».

Да, теперь я вспомнила. Звонок телефона что-то сместил в моем восприятии реальности. Я увидела не накрытый стол, а лицо дяди, вернее, фотографию его лица – отчего-то в стиле ретро-снимков, выцветшую сепию. Мама вскочила, и в эту секунду я уже знала, что он в беде.

– К чему ты клонишь?

Эмма вздохнула.

– Полинька, твои рассуждения о низких поступках совершенно верны, но лишь до тех пор, пока остаются абстрактными. Мы же говорим о тебе. О конкретном человеке! Знаешь, кого я вижу перед собой? Женщину, у которой чрезвычайно сильно развита интуиция.

Мне вспомнилась моя Карта Мародеров.

– Сейчас твое чутье не дает тебе успокоиться, – продолжала Эмма. – Ты могла бы выбирать платье для летней вечеринки, но вместо этого изводишь себя. Решение твоей проблемы, Поля, очень простое: тебе нужно лишь получить ответ на твои вопросы.

– А что я скажу Антону?

Эмма пожала плечами:

– Соврешь. Пока что ты ровным счетом ничего ему не должна. Когда я говорю «ровным счетом ничего», я имею в виду, что ты не должна ему и правды. Он-то тебе, заметь, правды не говорит!

– Но и не лжет, – возразила я.

– Этого ты знать не можешь.

С удовлетворенным видом бабушка вернулась к чаю.

Змей-искуситель в ортопедических туфлях!

– По-моему, тебе просто не хватает, – я пошевелила пальцами, пытаясь извлечь из воздуха нужное слово, – движухи! Оживляжа в твоей тихой жизни мало. Ву компрене?

– Еще как компрене! – отозвалась бабушка. – Хотя, не скрою, меня удивляет, что редактор прибегает к жаргонизмам и вульгаризмам. Трудно обходиться без словаря синонимов в разговорной речи? Сочувствую!

Я скорбно покачала головой:

– Неискренне говорите… А жаль!

Эмма тихо засмеялась.

– Ты не обидчива, Поля, – это одно из главных твоих достоинств.

– Вот сейчас было обидно! А как же ум, миловидность, покладистый характер?

Бабушка отмахнулась:

– Все тобой перечисленное я ценю намного ниже. Но давай вернемся к твоим заботам. В Новосибирске живет моя давняя приятельница. Ее племянник – частный детектив. Тебе ведь не нужно многого. Сфотографируй паспорт Антона, а лучше отсканируй. Отправь детективу.

– Господи, Эмма!

Бабушка рассуждала так хладнокровно, будто сама проделывала это не однажды.

– Если ты не успокоишь собственную интуицию, изведешь подозрениями и себя, и Антона. Все это в конечном счете для его же пользы.

Только бабушка способна так вывернуть ситуацию, чтобы частный детектив, которого я найму шпионить за Антоном, превратился в спасителя нашего брака.

– Иезуитские твои рассуждения, Эмма.

Она пожала плечами:

– Я предлагаю выход. Ты выросла человеком, инстинктивно пугающимся темных пятен. По-другому и не могло получиться – с такими-то родителями! Твой Антон говорит «тема закрыта» и считает, что повесил над воротами знак «Это мое, не суй сюда свой любопытный нос». А ты видишь надпись «Опасно! Яд! Радиация! Все взорвется, только мы еще не знаем, когда и при каких обстоятельствах». Все, что нужно, – подсветить пятно фонариком. И после этого забыть о нем навсегда.

Глава вторая

Окно моего номера выходило на тихий дворик, заросший черемухой. Тесная пыльная комнатка – и все же она мне нравилась. Наверное, из-за этого вида. По периметру – облупившаяся кирпичная стена, а внутри плещется зелень… Есть места, где внешняя жизнь с ее тревогами будто замирает. В комнате с черемуховым двориком было тихо и безмятежно, как в монастыре, и пока я стояла у пыльного подоконника, можно было поверить, что я не делаю ничего дурного.

Антону я соврала, что издательство отправляет меня в Нижний Новгород на семинар по повышению квалификации. Глупость ужасная! Но он проглотил ее без единого вопроса. Я взяла билет на понедельник, точно зная, что в этот день он не сможет проводить меня на вокзал.

С Ксенией все прошло куда хуже. В среду мы собирались пообедать; когда я отменила встречу, она стала расспрашивать, что случилось. Втюхать ей ту же выдумку не получилось. Ксении известно, что никаких семинаров у нас не проводится.

Пришлось сознаться.

«К частному детективу в Новосибирск? Не будь дурой и сдай билеты! Потом скажешь мне спасибо».

Мы поссорились. Она наговорила грубостей и о моем безумном решении, и обо мне. Я, устав это слушать, попрощалась и положила трубку. Ксения перезвонила и еще минут пять отчитывала меня как школьницу, пока я не рявкнула: «Ну хватит, достала!» – и не нажала отбой, от души жалея, что не могу шмякнуть трубкой о рычаг. В заботе о моем благополучии Ксения иногда заходит слишком далеко.

Я прилетела в Новосибирск днем и сразу, не заходя в гостиницу, поехала в офис детектива. Встреча была назначена на три. Приезжать было, в общем-то, не обязательно. Отправить страницы паспорта, которые я сфотографировала ночью, пока Антон спал, внести оплату – и даже результат я могла бы получить дистанционно. Но мне хотелось увидеть человека, который будет копаться в прошлом моего мужа. Так перед плановой операцией пациента знакомят с хирургом.

В конце концов, я в любой момент могу передумать.

Эта мысль держала меня на плаву. «Ты можешь отыграть назад». Пусть я завязла в своих трусливых подозрениях и вранье, но если, увидев детектива, я развернусь в дверях, все обнулится.

Детектива звали Герман Греков. Он арендовал кабинет на первом этаже жилого дома. Я поднялась по истертым ступенькам между аптекой и продуктовым, постояла перед табличкой «Греков. Частное сыскное агентство», бормоча про себя «Ехал Грека через реку», и толкнула дверь.

Герман Греков представлялся мне похожим на оперного тенора Атлантова с выраженным средиземноморским уклоном. Моржовые усы, смуглая кожа… «Пусть неудачник плачет, кляня свою судьбу!» Но из-за стола привстал суховатый человечек, старообразный мальчик сорока с небольшим лет. По-старушечьи поджатые губки растянулись в улыбку, и он наклонился через стол:

– Полина Андреевна?

– Здравствуйте!

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Обстановка кабинета была скучной, как в учительской. Я увидела за дверью вторую комнату, не такую приглаженную, как эта. Шкаф, чайник на тумбочке, диванчик со сложенным пледом… Заметив мой взгляд, Греков встал и прикрыл дверь.

– Ну-с, Полина Андреевна, что вас ко мне привело?

Он сплел пальцы в замок, склонил головку набок и стал похож на внимательного участкового врача. Врача-грача.

– Мой муж скрывает правду о своей семье, – сказала я, подбирая слова. – Меня это беспокоит. Я хотела бы узнать, кто его родители, чем они занимаются, где живут… Правда, у меня есть только паспорт мужа…

– Ничего-ничего, этого вполне достаточно.

Я вытащила из сумки распечатанные страницы и протянула детективу. Он выудил из кармана очки, нацепил их и вслух прочитал:

– Антон Иванович Мисевич. Та-да-дам, та-да-дам! Между прочим, знакомое лицо…

– Он вырос в Искитиме и жил в Новосибирске.

– Ну, может, встречались. – Рассматривая паспортные данные, Греков забыл о роли заботливого доктора и как-то подобрался. – Значит, родители? А братья-сестры? Бабушки-дедушки?

– Мне, конечно, хотелось бы узнать как можно больше о его семье.

– Разумеется! Наследство-то от кого достанется? От покойной бабуси! А они часто обделяют нелюбимых внучков… Надо успевать общаться, пока не поздно!

Я вспыхнула от унижения.

– Вы о чем-то своем, Герман Ильич. Меня не интересует наследство моего мужа. Только его отношения с семьей.

Он насмешливо глянул на меня, словно говоря: «Ну-ну! Видали мы таких бескорыстных!»

– Океюшки, Полина Андреевна, задачка ясна.

Его подозрения меня покоробили. Но это пакостно-ласковое «океюшки» чуть не заставило встать и уйти.

Если бы я так и поступила, все пошло бы по-другому. Я не сидела бы сейчас, прикованная наручниками к батарее.

Но уйти, когда все только начало двигаться к выяснению правды? Искать другого детектива? Вернуться и снова барахтаться в подозрениях?

– Еще мне хотелось бы знать причину их ссоры, – добавила я.

– А, они поссорились! – с глубокомысленным видом промолвил Греков. – И что же такое случилось?

У меня зародилось нехорошее подозрение. Что, если передо мной тривиальный дурак? Каким-то чудом его занесло в профессию, где требуется если не ум, то минимальная сообразительность, и он ухитрился зацепиться – за этот кабинет, за табличку на двери, за выщербленные ступеньки. Бабушкина приятельница клялась, что ее племянник – лучший частный сыщик во всем Новосибирске. Но если подумать, престарелая тетушка – не самая надежная рекомендация.

– Именно это мне и нужно узнать. – Я постаралась скрыть сарказм в голосе. – Что случилось, из-за чего сын прервал с ними общение.

– Да-да, понимаю-понимаю… Та-да-дам! – Он побарабанил пальцами по столу и попытался насупить брови. Маленькие коротенькие бровки поползли друг к другу еле-еле, как ослабевшие от голода гусеницы. – Ваш муж что-нибудь говорил о ссоре?

– Ни слова.

– Хоть какие-то намеки?

– Нет, ни одного.

– Так не бывает!

– Бывает, – отрезала я.

– Ну-у, тогда это дело довольно непростое!

– Поэтому я и обратилась именно к вам, – с фальшивой проникновенностью сказала я.

– Мда. Ну ладно. Кроме данных о семье, что еще вы хотите узнать?

– Ничего.

Греков прищурился:

– Другие браки? Дети? Любовницы?

– Боже упаси! – Я испугалась. – Нет, про любовниц ничего не хочу знать!

Кажется, детектив огорчился.

– А дети? – с надеждой спросил он.

– Да нет у него детей!

– Все так говорят! Абсолютно все!

– А у вас есть? – спросила я.

Он сник.

– Нету. Не успел испытать счастья отцовства.

– Ну, вот видите.

Детектив поднял голову и взглянул на меня оценивающе, будто прикидывал, не со мной ли в паре попробовать испытать это счастье. Мне стало не по себе, но тут он сменил тему:

– Теперь давайте обсудим вопрос гонорара…

Кажется, он назвал сумму исходя не из сложности задачи, а из того факта, что я – москвичка. Это было дорого для меня. Но торговаться показалось еще противнее, чем безропотно заплатить, и я достала портмоне.

При виде наличных Греков определенно повеселел. Похоже, дела у частного детектива шли не блестяще.

– Та-да-дам, та-да-дам! – торжественно пропел он. – С вами приятно иметь дело! Думаю, в течение нескольких дней все выяснится. – И, снова напустив на себя сочувственный вид, добавил: – Главное, не волнуйтесь! Берегите нервы! А с мужем вашим мы разберемся, как не разобраться, не разобраться никак нельзя, на то мы здесь и посажены…

Под его воркование я ушла.

«В течение нескольких дней» – сказал Греков. Нескольких – это два? Три? Пять? И нужна ли я ему под боком или мне можно вернуться в Москву? Только теперь я поняла, как мало вопросов задала частному детективу. Мне хотелось, чтобы все исполнилось само, с минимальным моим участием.

Позвонил Антон. Мы мило поболтали. Я внутренне корчилась от стыда, выдумывая подробности наших несуществующих семинаров. Слава богу, он быстро закончил это мучение.

– Всё, Полинка, я побежал! Счастливо, пиши!

Мне не доводилось прежде бывать в Новосибирске. Казалось бы – иди гуляй! Изучай город! Ходи по музеям, сиди в кафе! Вокруг звенела весна, и воздух был напоен свежестью. Но я затворилась в своем пыльном номере и прилипла к окну.

Просидела так, пока не настало время идти на ужин. Мне не хотелось никуда выходить. Здесь время замерло. Я болтаюсь в неизвестности, как в болотной жиже, и пока меня не прибило ни к какому берегу. Вокруг лишь мутная вода и понурые ветки ив.

Чего я боялась? Каких всплывших тайн? Не знаю. То мне мерещилось, что отец гнусно поступил с Антоном, а мать была его молчаливой пособницей. То я воображала Антона, совершившего такую мерзость, что родители отказались считать его своим сыном. Нервы у меня были на взводе, и когда я прочла сообщение от Ксении: «Тебя ждет неприятный сюрприз», не стала ей ничего отвечать.

– Катись к черту со своей таинственностью.

Ксения наводит тень на плетень. Пугает в надежде, что я кинусь вымаливать прощение. Мне было настолько не до нее, что я даже цветочного смайлика не послала в ответ, как делала обычно. Не успокоиться душе Ксении анимированным тюльпаном или розой в искорках.

Город окутали сумерки. Белеющие кисти черемухи превратились в скопление крошечных облаков, опустившихся на зеленый двор. Я стояла у окна, раздумывая, где бы поужинать, когда зазвонил телефон.

Поначалу я было подумала, что это Ксения. Собирается излить на меня волну возмущения за то, что я ей не подыграла.

Но на экране высветилось: «Герман Греков».

– Полина, вы еще в городе? – Греков говорил мрачно и как будто в нос. – Нам нужно встретиться. Это срочно.

– Что случилось?

– Все при встрече!

– Господи, да скажите хоть полслова! – взмолилась я.

– Не по телефону, – отрезал Греков. – Приезжайте, я в офисе.

Я тряслась в такси по разбитым дорогам и гадала, что же он разузнал. Есть люди, которые для самой пустяковой новости требуют очного разговора.

При первом же взгляде на Грекова эти подозрения вылетели у меня из головы. Герман выглядел плохо. Лицо опухло, под глазами лиловели круги. Он постоянно трогал двумя пальцами переносицу, будто проверял, на месте ли его нос.

– Заехал в травмпункт, там вправили, – сообщил Герман вместо приветствия. – Отвратительная процедура. Хуже, чем ломать.

Я опустилась на стул.

– Кто это сделал?

У меня мелькнула нелепая мысль, что нос Грекову сломал мой муж.

– Я вам все расскажу, – мрачно пообещал он. – Чаю сообразите?

Все это начало приобретать характер легкого абсурда. Греков со своим старообразным личиком – поврежденным! – бессильно развалившийся на стуле; Ксения с безумными сообщениями; я, чувствующая свою неуместность в этой комнате и почему-то вину.

Я встала и занялась чаем. Все лучше, чем сидеть в ожидании, пока он соизволит рассказать подробности.

То, как хозяйственно Греков мною распоряжался, наводило на мысль, что нос ему разбили в процессе моего расследования. Чайник забулькал. Я нашла в шкафу коробку с пакетиками, заварила один в грязноватой чашке с отколотым краем.

– А себе? – спросил детектив, когда я поставила перед ним его чай. – Тогда еще рафинад принесите. Я только сладкий пью…

Я почувствовала себя Алисой в Стране чудес, которой командовала каждая встречная козявка. Молча принесла и рафинад, и вазочку, и чайную ложку, и салфетки.

– Из вас хорошая секретарша получилась бы, – похвалил Греков. – Не думали сменить род деятельности? Вы чем вообще по жизни занимаетесь?

Я потеряла терпение. Мне стало казаться, будто дурацкие просьбы и бестактные вопросы – лишь способ потянуть время.

– В настоящее время я занимаюсь тем, что пытаюсь узнать хоть что-то о семье моего мужа!

Греков шмыгнул носом, охнул и снова схватился за переносицу. Приложил платок и буркнул:

– А чего там узнавать! Живут в Искитиме, ведут хозяйство… Как и всю жизнь жили! Та-дам! Не ожидали? А вы торопыга такая!

Он с хлюпаньем втянул в себя горячий чай. Я смотрела на него во все глаза.

– В общем, запросил я данные на вашего мужа. Это дело небыстрое. Пока все проверяют, связался кое с кем из бывших коллег. Искитим – город небольшой… Все всех знают. Зовут их… – Он сверился с блокнотом. – Макеевы. Иван Степанович Макеев – отец. Лариса Семеновна Макеева – мать. Ну и там еще братья отца, матери…

«Другая фамилия», – машинально отметила я.

– А у Антона есть родные братья или сестры?

– Сестры старшие, у каждой уж по своей семье. Детишек куча. Все поблизости живут. Там фактически частный сектор на Канатной…

– Подождите! А чем они занимаются? Отец, мать?

– Отец – шофер, мать на рынке торгует. Про сестер не выяснял. Вроде бы тоже к торговле пристроены…

– Ух ты…

Мне надо было это переварить. Большая семья! Родные сестры! У Антона уже подрастают племянники!

– Почему же он с ними не встречается?..

– С отцом поссорился, – будто нехотя проговорил Герман. – Что-то папаша там ляпнул не подумав…

– Откуда вы знаете?!

Герман снова приложил платок к носу и уставился на него, будто надеялся увидеть кровь.

– Я с ними пообщался, – пробубнил он.

– Что?

– Пообщался! – Герман понял, что от ответа ему не уйти. – Не совсем по моей воле… Трам-пам-пам такой получился…

– Какого черта, Герман Ильич, – довольно спокойно сказала я. – Что вы мне голову морочите? Расскажите, что у вас произошло!

И Герман рассказал.

Повествование его было сбивчивым. В середине он и вовсе понес про сломанную на катке тридцать лет назад лодыжку, и мне пришлось вернуть его к нашей теме. История оказалась простой.

Герман очень быстро выяснил фамилию и адрес родителей Антона. Собственно, через два часа после нашей встречи информация уже была у него. «Как профессионал я был обязан взглянуть своими глазами, вы понимаете!»

Он отправился в Искитим, на улицу Канатную. Иван и Лариса Макеевы жили в собственном доме. Во дворе стоял накрытый стол, шумел семейный праздник. Герман принялся бродить вокруг, тайком фотографируя собравшихся. Зачем? Этого он так и не смог объяснить. Увлекшись своим занятием, он обошел двор Макеевых и стал снимать со стороны сарая. Самоуверенность обошлась Грекову дорого. Его схватили, скрутили и затащили в сарай.

Как позже выяснилось, частного детектива заметили мужья сестер Антона. Невнятный мелкий мужичок, фотографирующий их детей из кустов, им чрезвычайно не понравился. Ему профилактически двинули по морде, привязали к стулу и достали топорик. «Обещали пальцы отрубать по одному, чтобы я сознался, на кого из их малышни нацелился… А у меня лодыжка ломанная, я даже сопротивляться не мог».

Страшно перетрусив, Греков выложил все обо мне и о моем задании. Даже фотографию им показал. Оказывается, он тайком снял меня, пока я сидела у него в кабинете, дрожа как банный лист.

– Умучить бы вас до смерти, Герман Ильич, – бессильно сказала я.

Господи, что за дурак!

– Зря ругаетесь, – возразил Герман. После чая он как-то повеселел. – Они, между прочим, обрадовались до неба. Та-дам! Не ожидали? Выпустили меня из сарая, налили за ваше здоровье и за здоровье сыночка своего. Хлопотали вокруг меня, все фоточку вашу просили рассмотреть. Муж-то ваш, оказывается, ни слова им про свадьбу не обронил!

Я скрипнула зубами.

– Мой муж с ними не общается.

– А, да-да, точно. Обидки семейные. Ну, отец с матерью на него зла не держат. Зовут вас завтра в гости.

– В гости? – ошеломленно переспросила я.

– На смотрины, ну! Да не пугайтесь так, что вы! Познакомиться они хотят. Нормальное человеческое желание.

Герман присосался к рафинаду. Я сдержала желание выбить сахарный кусочек у него изо рта ложкой, словно белый мячик – клюшкой для гольфа.

Все это уже всерьез отдавало абсурдом.

– Вам надо поехать, – внушительно сказал Герман. – Чего вы тут сидите как эта. А у людей праздник.

– Что за праздник?

– Не знаю. Какой-то. Какая разница! Это же повод, а суть – в другом!

Частный детектив разговаривал так, словно незаметно успел надраться. Я даже принюхалась, не несет ли из чашки коньяком.

– Они вас ждут! Обрадовались, как дети, когда я сказал, что сынок-то их заневестился!

– Заневестилась – это про девушку, – автоматически поправила я.

– Как так?

– Девушка достигла возраста невесты – значит, заневестилась. Просторечие.

На просторечие Герман обиделся.

– Мы, конечно, не Москва… – начал он, но я перебила:

– В котором часу родители Антона меня ждут?

– Ну, в шесть. Но сказали, что вы можете в любое время подъезжать, когда захотите. Еще уламывали меня ваш номер телефона им оставить. Но тут уж я не поддался!

Он горделиво зыркнул на меня, точно попугай из клетки, ожидающий поощрения.

– Какой вы молодец, Герман Ильич, – с сарказмом сказала я, стараясь не слишком раскатывать «эр». Геррррман хоррроший!

– То-то же! – Он с хрустом раскусил подтаявший сахар. – По такому поводу премию не мешало бы выдать, как вы считаете, Полина Андреевна?

Я считала, что он провалил свое задание, и высказала ему это. Меня возмутило не желание запустить руку мне в карман, а та убежденность, с которой свой провал он пытался выдать за победу, словно продавец на рынке, расхваливающий покупателю заведомо гнилую картошку. «Отличная! Сладкая!»

– Моей главной задачей было сохранить все втайне от мужа! – Ухмылка сползла с лица Германа. – Как вы теперь это представляете? Они в любой момент могут ему позвонить! Зачем вы вообще к ним полезли? Разве об этом я вас просила?

– Так вышло!

– Оно не само вышло, а вашими усилиями!

– Ну засекли меня… Что я, виноват?

– Да, черт возьми, вы виноваты!

– А вы голосок-то не повышайте, не повышайте!

– Даже проследить за ними толком не смогли… Частный детектив, тоже мне!

– Вам бы угрожали пальцы порубать, я бы на вас посмотрел!

Герман обиделся.

– Может, у них и номера вашего мужа нету, – запальчиво выкрикнул он. – А вы уже трагедию развели!

– А если есть? И у вас еще хватает наглости выпрашивать премию!

Герман сердито забубнил что-то. Я не слушала.

– Диктуйте адрес!

Все катилось кувырком. Семья моего мужа ждет меня завтра к шести… Ерунда какая-то. И еще этот топор! Черт знает что натворил Герман. Если он, конечно, не врет.

Выйдя от частного детектива, я села прямо на ступеньки.

Родные Антона знают о моем существовании!

Что же мне делать?

Вокруг катались кругами дети на велосипедах. Хриплый мужской голос звал: «Ку-уся! Ну Куся!» Куся оказался старым подслеповатым ротвейлером, заблудившимся в трех кустах. Я провожала глазами его вислый черный зад, пока они с хозяином не скрылись за углом.

Если уж падать в кроличью нору, так до самого дна. Нет смысла застревать на середине полета.

* * *

Я надела длинное трикотажное платье. Выбор, собственно, был невелик. Или джинсы с футболкой, или спортивный костюм, или платье на пуговицах, которое можно носить как кардиган, если не застегивать. Темно-синий спортивный костюм – условно спортивный, конечно же, – выглядел стильно. В Москве я могла бы пойти в нем куда угодно, кроме театра. Но для знакомства с родителями моего мужа он не годился.

Платье делало меня похожей на учительницу начальных классов. Я нацепила очки, подаренный Антоном кулон, и сходство усилилось. Не самый плохой вариант. Скромно, старомодно. Разве что кроссовки с ярко-синими шнурками несколько портили образ. Но другой обуви не было.

Герман припомнил, что семья праздновала день рождения одной из младших девочек. «То ли пять лет, то ли шесть…» Я купила игрушечного пони с голубой гривой и книжку стихов Новеллы Матвеевой с прекрасными иллюстрациями Макавеевой.

– А вот еще замечательные стихи! – воодушевленно сказал продавец.

Он сунул мне тонкую книжку. На картонной обложке был нарисован рахитичный щенок с выпученными глазами, вокруг которого водили хоровод лесные звери. Примитивная компьютерная иллюстрация: пластиковая размазня вместо цвета, грубый фотошопный градиент. Предметы и фигуры словно вырезаны по контуру, а затем вклеены в общее пространство.

Перевернув первую страницу, я прочитала:

– «Вот щеночек одинокий, у него усы как пух! Ты возьми скорей щеночка, ну а лучше сразу двух».

Молча вернула книжку. Ненавижу современные халтурные поделки. Вот писатель одноногий, у него мозги как пух, пристрели его, читатель, ну а лучше сразу двух.

– А собачка-то на вас похожа! – заискивающе сказал продавец.

Я представила, как вокруг меня соберутся в хоровод все эти Антоновы сестрицы, мужья с топорами, папы с огородами, собаки на лежанках и дети на руках, а я буду сидеть среди них, выпучив глаза… И засмеялась так, что продавец испуганно отошел.

* * *

Воздух на улице Канатной пах скошенной травой. Там, где пахнет скошенной травой, не может происходить ничего плохого, правда же? С одной стороны к заасфальтированной дороге подступали деревья, с другой за палисадниками и заборами виднелись шиферные крыши.

Я отпустила такси и пошла пешком. Мне хотелось осмотреться.

В траве возились куры. Неподалеку от них развалилась кверху брюхом грязно-белая дворовая собака. При виде меня она грозно пошевелила ушами и обмякла.

Из крыши Макеевых росли антенны, как сорняки. Перед окнами прижались боками грязная «Нива» и уазик.

Я до последнего сомневалась, стоит ли ехать. Потом новосибирский таксист заплутал в Искитиме, и на Канатной я оказалась, когда часы показывали семь.

Из глубины двора доносились детские вопли и мелкое собачье тявканье. «В любой момент можно будет уйти», – безо всякой уверенности сказала я себе и толкнула калитку.

На крыльце сидел с сигаретой мужчина лет шестидесяти в спортивных штанах и выцветшей футболке. Он вопросительно уставился на меня, а я – на него. Мы оба не произнесли ни слова. Приглядевшись, я поняла, что он похож на Антона, только постаревшего, обрюзгшего и как будто накачанного изнутри воздухом.

– Простите, вы – Иван Макеев?

– Ну, я Макеев. А кто спрашивает?

Я замялась. Он поднялся, прищурился, вглядываясь в меня. И вдруг заорал:

– Мать! Ма-а-ать! Иди скорее сюда!

Из дома выскочила полная женщина в платке и фартуке и напустилась на него:

– Чего орешь-то? Лиза уснула!

– Я один, что ли, ору? Полон дом народу. Да иди буди ее! Только ночной сон перебьет!

– Не твое дело, чего она перебьет!

– Хорош препираться! Гостья к нам приехала! Полина! Верно я говорю, ведь Полина?

Я кивнула и улыбнулась.

Женщина всплеснула руками, стащила с головы платок, налетела на меня, обняла и расцеловала в обе щеки. От нее исходил уютнейший запах – жареное мясо, приправы, отварная картошка с укропом…

– Господи, радости-то, радости! А я мама его, Лариса Семеновна! – Она обернулась к мужу: – А ты чего встал? Иди скажи нашим! Полина, пойдем! Уже не думали, что ты приедешь! А ты взяла да приехала, вот молодец какая!

Приобняв за плечи и не переставая тараторить, она завела меня в дом. Посреди комнаты стоял накрытый стол, плотно облепленный сидящими людьми. Мне показалось, их не меньше двадцати.

– Антошина жена к нам пожаловала! – провозгласила, сияя, Лариса.

В «Неуловимых мстителях» есть сцена, где скованного Даньку с жандармами встречает цыганская свадьба. В кадре мельтешат смуглые лица, косматый медведь, красная рубаха, монисто; взлетают пестрые юбки, трясут распущенными волосами цыганки…

После слов Ларисы Семеновны я очутилась в той самой сцене. На меня обрушился шквал голосов. «Жена! Его жена!» Меня тискали, передавали из рук в руки, требовали выдать, где их мальчик, и немедленно привезти его сюда. Не покидало чувство, будто я попала в лапы к очень слюнявому, но исключительно добродушному лабрадору. Мелькали загорелые лица, потные плечи, золотые зубы, завитые челки… Наконец среди хоровода взрослых появился чей-то детеныш, маленький, кудрявый, с изумленными глазищами, и обнял меня за коленки. Я подхватила малышку на руки.

– Привет! Ты кто?

– Я Лиза. А тебя как зовут?

– Полина! У меня для тебя есть подарок, Лиза.

Девочка обрадовалась и книжке, и голубогривому пони. А я, пока вручала подарки, получила небольшую передышку от жарких объятий.

Меня усадили на почетное место, по правую руку от Ларисы Семеновны.

– Ну как там наш?

– Не устал от московской жизни? Красавчик, хорошо пристроился!

– Кем трудишься, Полина?

– Да что вы насели-то на девку? Дайте ей хоть курицы пожевать! – вмешался Иван Степанович.

По дому разнеслось тревожное – «…курицы, курицы, курицы!» Точно вся семья призывала магическую птицу коллективным заклинанием. Лариса принесла форму, до половины заполненную жиром и маслом. В этой пахучей смеси плавала запеченная курица, желто-коричневая, как приморские продавцы кукурузы.

Мясо оказалось восхитительным.

– Еще вчера по двору бегала! – сообщил отец Антона, одобрительно наблюдая, как я расправляюсь с ножкой. – Во! Нормальный аппетит! Не то что эти бледные немочи…

Он кивнул в сторону сестер Антона. Молодые женщины, шумные, говорливые, краснощекие, в клипсах и крупных бусах. Обе очень похожи на мать. При одной, как приклеенный, держался сутулый парнишка с выпирающим кадыком. Я не сразу поняла, что это не сын, а муж. Возле другой сидел крупный нескладный мужчина с лицом серым и тусклым, как рукомойник, и обгладывал куриные косточки. Он не отвлекался ни на кого. Горка рядом с ним росла и росла. Косточки были объедены до того чисто, что казалось, будто он выполняет непростую ответственную работу.

Я мысленно прозвала его стахановцем. Кроме сестер Антона с мужьями в доме собрались многочисленные дяди и тети. Мне всех представляли, наливали, пили за знакомство, за здоровье, за встречу и за именинницу, листавшую под столом подаренную книжку… Но по имени я запомнила только одного из родственников: смуглого, костлявого, кривого, как ятаган. Он следил за мной недобрым взглядом. Этот человек мне сразу не понравился.

– Брат мой двоюродный, Григорий, – представил его Иван Степанович.

Григорий сделал вид, будто разговаривает с соседом по столу. Но я заметила, что он продолжает наблюдать за мной.

Остальные вернулись к застольным разговорам и выпивке.

Это меня и выручило. Первые полчаса я была очень напряжена. Еда застревала в горле. Я выпила две рюмки водки вместе со всеми – отказаться было невозможно, – но они не слишком-то подействовали. Меня терзал страх, что дверь вот-вот распахнется и в комнату войдет Антон.

Однако семья вела себя так, словно я была их потерянной родственницей. Они убедились, что со мной все в порядке, и снова позабыли обо мне.

Разговоры за столом велись приземленные. В одном углу кто-то выгодно продал машину. В другом спорили о рецептах блюд из баклажанов. Напротив меня женщины скучно болтали о праздниках в детском саду. Сотрапезники почти кричали, перебивая друг друга. От шума и от выпитого я упустила нити всех бесед. Вокруг меня билась чужая жизнь, а я была как прибрежный камень, омываемый пенистыми волнами.

– Ну расскажи, Полина, как там Антоша, – попросила Лариса Семеновна.

– Про детишек не забудь спросить! – подмигнул ее муж. – Планируете детишек-то, а? Запузырит тебе сынок пару-тройку пацанов?

В другой ситуации меня покоробил бы его вопрос. Но я понимала, что в этот мир бессмысленно соваться со своими представлениями о деликатности. В конце концов, это не они заявились ко мне домой.

Я рассказала про работу Антона. О том, что мы расписались, но свадебную вечеринку хотим провести летом, в конце июля. О детях еще не думали. Сначала хотелось бы заработать на квартиру попросторнее…

Смуглый Григорий незаметно, как ему казалось, встал за моим стулом. Прикидывался, будто роется в шкафу, но на самом деле прислушивался к нашему разговору.

– Молодцы, ребятки, так и надо! – с убежденностью сказал Иван Степанович. – Сначала на ноги встать, потом и рожать!

У меня отлегло от сердца. Я боялась, что на меня насядут с традиционной агитацией про зайку и лужайку.

С губ матери несколько раз срывалось имя человека, которого явно не было за столом. Мне было неловко спрашивать, о ком идет речь. Отец Антона бросал на жену такие взгляды, что она прикусывала язык. Похоже, семья рассорилась не только с младшим сыном.

Эти безмолвные стычки показали, что матриархатом здесь и не пахнет. Главой и дирижером происходящего был отец Антона. Иван Степанович говорил немного, но контролировал все, что происходит за столом. Как и я, он заметил маневр двоюродного братца. Тяжело зыркнул в его сторону – и, подчиняясь этому взгляду, Григорий нехотя убрался на свое место.

Но со мной хозяин дома разговаривал так мягко, что я осмелела.

– Простите, если это болезненная тема… Но на что обиделся Антон?

Мать вздохнула.

– А на меня, – прямо сказал Иван Степанович. – Мы с ним расплевались. Я брякнул, что ему надо возвращаться в Искитим, а не лимиту из себя корчить.

– Ну, ты и порезче кой-чего сказал, – с упреком добавила Лариса Семеновна.

– Да выпимши был!

– Выпимши!

– Характер не в семье надо показывать, а на работе! Ладно, носом-то не хлюпай. Позвоню, извинюсь.

Я не могла поверить, что все разрешилось так просто. Один-единственный разговор! Сколько же я накрутила вокруг обычной обиды.

– Ну, на ночь-то останешься, дочка? – спросил отец, сощурившись. – У нас, правда, быт самый простой. Но тебе целую мансарду выделим. Будешь спать по-королевски! Гороху только под матрас не забудь насыпать, мать! – Он подмигнул жене.

– Я и без гороха вижу, что сыну досталась принцесса.

Какие же они оба были милые! И пухлая растрепанная Лариса Семеновна, с гордостью смотревшая на мужа. И Иван Степанович, так легко включивший меня в круг семьи.

– С радостью останусь! – искренне сказала я.

Вокруг с визгом носилась малышня. Девчушка лет пяти схватила меня за руку и потребовала:

– Отведи меня в тувалет!

– Любаша, я с тобой схожу! – вмешалась Лариса Семеновна.

Но девочка уперлась:

– Хочу с тетей!

– Упрямая ты какая! Ну ладно. Как выйдешь, Полина, поверни налево и иди до конца коридора. Там еще один поворот – и увидишь.

Девчушка крепко вцепилась в мою руку. Коридор был длинный и темный. Я бы не удивилась, выведи он к деревенскому сортиру. Но нас ждала комнатка с бледно-голубым унитазом.

– Не уходи! – приказала малявка и прикрыла дверь.

Я дождалась, когда она вымоет руки и справится с завязками на своем платье, и повела ее обратно.

– Ты знаешь дядю Антона? – спросила я.

Девочка помотала головой.

Ну конечно. В таком возрасте малыши редко интересуются взрослыми родственниками. Я поймала за руку подростка лет пятнадцати, спросила, помнит ли он Антона, но тот лишь пожал плечами и ушел.

Мне хотелось, чтобы все вокруг рассказывали об Антоне. Как не хватало этих смешных семейных историй! Для меня муж был человеком без прошлого, без близких. Без детства и юности. Без школьной учительницы. Без ссор и дружб в детском саду, которые почему-то запоминаются на всю жизнь.

Его выдали мне взрослым. Молчаливым, обаятельным. Любящим.

Но этого было недостаточно!

Я сообразила, что у мамы Антона наверняка где-то валяется альбом с семейными фотографиями.

Но когда мы с малышкой вошли в комнату, я сразу позабыла о фотоальбоме. Возле моей сумки, которую я положила на подлокотник кресла, стоял Григорий. Сумка была широко раскрыта. Он копался в ней. Стоило нам войти, как девочка завопила во все горло; Григорий вздрогнул, оглянулся и торопливо сунул что-то в сумку.

Из большого отделения торчал паспорт. Я точно помню, что, выходя из гостиничного номера, положила его в кармашек и застегнула молнию.

Зачем этот человек рылся в моих документах? Я переложила вещи, закрыла сумку и непроизвольно прижала к себе. Хотела рассказать о случившемся родителям Антона, но те были увлечены разговором. Постепенно неприятное чувство меня отпустило. Григорий незаметно исчез. Время от времени в дверях мелькало его длинное черное лицо, но он сразу пропадал.

Дети втянули меня в игру. К нам подключились сестры Антона. Мы болтали, смеялись, пили… Я не заметила, как вечер перешел в ночь. Случайно взглянула в окно и изумилась: небо усеяно звездами. У меня сорвалось восхищенное:

– Смотрите, смотрите!

Все столпились у окна.

– Э-э, да тут всегда так, – сказал кто-то, поняв, на что я показываю. – Это в Москве вместо звезд фонари.

Все добродушно рассмеялись.

Мне подливали вина в течение всего ужина, и я понимала, что изрядно опьянела. Но куда сильнее на меня подействовала обстановка этого вечера. Детские голоса, улыбки Ларисы Семеновны… Во всем, что творилось вокруг, была откровенная, грубоватая радость – от того, что все собрались вместе, что можно выпить, не думая о завтрашнем утре, и малыши играют под ногами, и сестры подтрунивают над мужьями… Господи, как все-таки здорово быть частью большой семьи! Я, кажется, даже прослезилась от умиления.

В сумке зазвонил телефон. Антон! Здесь половина двенадцатого, значит, в Москве половина восьмого, а я до сих пор ничего ему не написала…

– Антон, привет! – Я вышла из комнаты.

– Привет! Все в порядке? Я только вернулся с работы, представляешь?

Ноги сами вынесли меня из дома на крытый двор. В соседнем закутке копошились куры. Пахло сеном и пылью. Ветер доносил с улицы запах скошенной травы, подсохшей на жаре.

Я вдруг поняла, что больше не могу врать.

– Антон, послушай! – Я перебила его на полуслове. – Мне нужно тебе признаться. Прости меня, пожалуйста! Я приехала к твоим родителям…

Я выпалила это все на одном дыхании.

– К кому ты приехала? – странным голосом переспросил Антон.

Я глубоко вдохнула:

– К твоим маме и папе. Я сейчас в Искитиме. Вся твоя семья здесь. Празднуют день рождения Лизы, твоей племянницы. Антон, прости меня, пожалуйста! Они совершенно чудесные, а твой папа сказал, что зря тебя обидел, он будет звонить и просить у тебя прощения, а мама…

– Полина, замолчи.

Сказано это было так, что я осеклась. Тихо, яростно, и голос был совершенно не Антонов.

– Слушай меня внимательно… – Он заговорил быстрее. – Рядом с тобой кто-то есть? В одном помещении?

– Н-нет… Я одна… Вышла из дома, когда увидела твой звонок…

– Полина, быстро уходи оттуда. Сейчас же!

– Я не понимаю, почему…

– Потому что мои родители погибли десять лет назад, – отчеканил Антон. – Они похоронены на Клещихинском кладбище. У меня нет других родственников, кроме них. Я не знаю, что это за люди, к которым ты попала. Ты меня слышишь?

Я молчала, оцепенев.

Что он говорит?

Папа с мамой? Кладбище?

На меня напал ступор. Я не могла совместить этот вечер и то, что твердил мне Антон.

– Полина, хорошая моя… – Я слышала по его голосу, что он до смерти перепуган. – Не возвращайся в дом. Ни с кем не разговаривай. Прямо сейчас, немедленно – БЕГИ.

Глава третья

Я поверила ему сразу и безоговорочно. Сумка, к счастью, была при мне. Я не хотела оставлять ее в комнате, куда мог зайти Григорий, и взяла с собой.

Но мои кроссовки – в прихожей. Отец Антона выдал мне пушистые белые тапочки.

Отец Антона? Господи, да в нем было не больше сходства с моим мужем, чем в любом прохожем! Я вообразила это сходство. Дорисовала картинку.

И малышка! Девочка, которая не знала никакого дяди Антона! Как и тот подросток…

И странные взгляды, которые бросал на меня Григорий!

Все недомолвки сложились в общую картину, и стало ясно: меня сюда заманивали. Заболтали, отвлекли фальшивым дружелюбием…

С меня разом слетел хмель.

Если я вернусь и попрошу Ларису Семеновну показать школьные фотографии Антона, она найдет убедительный повод отказать. Сгорел альбом, или остался в другом доме, или погрызла собака… Сойдет любая чушь! Я выгляжу в их глазах такой дурой, что они не будут особенно утруждаться.

Но зачем этот спектакль?

Телефон снова пискнул. Высветилось сообщение от Антона: «Звоню в полицию. Напиши адрес».

«Не надо. Я сматываюсь».

Я отключила звук, чтобы писк телефона не выдал меня. Сбросила тапочки и босиком прокралась из двора на улицу.

На улице горели фонари, вдалеке брехали собаки. Из распахнутых окон звучали пьяные голоса, перебивавшие друг друга. Недавнее умиление казалось глупым и жалким. Как я могла подпасть под очарование этой компании? Вспомнилось про «запузырить пацанов». Меня передернуло от омерзения.

Соображала я быстро и относительно хладнокровно. Обогнуть дом по внешней стороне, зайти в прихожую через наружную дверь. Лишь бы ее не заперли изнутри. Обуть кроссовки – и бежать.

Опасность обострила чувства. Я слышала, как возится кошка в траве за забором. Улавливала потную вонь от мужчины, присевшего на подоконник лицом в комнату. Широкая красная спина, обтянутая белой рубашкой, выглядела как ветчина в тонком слое подтаивающего сала.

Тихо ступая, я миновала спину. Проскользнула под вторым окном, присев на корточки. Лодыжки и запястья куснула крапива.

– А эта-то где? – донеслось до меня.

– Вроде поссать вышла.

Разговаривали за углом. В одном из говорящих я узнала Григория. Ветер донес запах сигаретного дыма.

– Надо чего-то делать с ней. – Снова Григорий.

– Да брось. Не суйся, без нас разберутся.

– Знаю я, как они разбираются…

Я вжалась в стену. Над босыми ногами вились комары, кожа отчаянно чесалась, но я стояла, замерев. Впереди – угол дома, где на крыльце курит Григорий с каким-то родственником. За спиной – распахнутые окна.

Темноту прорезал летящий окурок и тихо пшикнул, попав точнехонько в бочку с водой.

– Твое счастье, что Лариса не видит.

– Не нуди, Гриш… Пусть бабы нудят.

Скрипнули ступеньки. Мне послышался щелчок задвижки, и сердце у меня упало. Босиком далеко не убежишь. Битые стекла вдоль дороги, ржавые гвозди, щебенка…

Но когда я, выждав несколько минут, поднялась на крыльцо и потянула за ручку, дверь поддалась.

В прихожей было темно. Я посветила телефоном и нашла свои кроссовки в груде детской обуви. Обулась, затянула шнурки. Голоса как будто стали ближе. Сердце колотилось, каждую секунду я ждала, что вот-вот кто-то заглянет сюда и поднимет крик.

Тщательно заправила шнурки, чтобы не развязались при беге. Открыла карту, но она слишком долго загружалась, а ждать было рискованно. Выскользнула за дверь, кинулась к калитке и минуту спустя уже шла по дороге в том направлении, откуда привез меня таксист.

Мертвенный свет фонарей пугал. Если будут преследовать на машине, догонят в две минуты, – и я свернула в тень деревьев.

Ночной лес накинулся на меня, как бродячий пес. Я исцарапала лицо и руки. Вокруг стрекотало, трещало, ветки стреляли под ногами… Наконец меня вытолкнуло, вышвырнуло из леса наружу – и я оказалась у реки.

Пахло тиной. Плескалась волна. На другом берегу горели костры, и по реке бежала мелкая красноватая рябь. Поблизости сидели рыбаки. Я слышала их негромкий, какой-то уютный матерок.

В первое мгновение я чуть не бросилась к ним. Там мне помогут! Но здравый смысл возобладал. Что это за люди? Чего от них можно ждать? А если это соседи Макеевых, и они отведут меня обратно?

И кто такие Макеевы на самом деле?

Все это не укладывалось в голове.

Впрочем, прямо сейчас передо мной стояла лишь одна задача: выбраться из Искитима живой.

Я пошла по берегу в ту сторону, где был мост. Я в заречной части города; мне нужно в центр. Там я смогу позвонить Антону, поймать такси и вернуться в свой отель.

Вскоре мост показался впереди. Телефон взорвался сообщениями и неотвеченными вызовами от Антона.

– Все в порядке, я возвращаюсь, – сказала я, набрав его. – Только батарея скоро сядет.

Он засыпал меня вопросами. Где я? Далеко ли мне до гостиницы? Вызвать ли полицию?

– Я прилечу за тобой! Не выходи из номера, первым же самолетом буду в Новосибирске.

– Не говори ерунды, – устало сказала я. – Завтра уже вернусь в Москву.

Я убедила его, что все в порядке, и нажала отбой.

Мост я перешла пешком, а дальше меня подобрал какой-то словоохотливый таксист. По пустой ночной дороге мы быстро домчались до Новосибирска. Я ехала и думала, что снова соврала Антону. Ни в какую Москву я завтра не полечу. Хочу разобраться, кто эти люди и зачем я им понадобилась. Для начала напишу заявление в полицию…

Мы как раз проезжали по улице, где снимал офис Герман Греков. Мне почудился свет в его окне.

– Остановите здесь! – попросила я водителя.

Частный детектив Греков! Совравший, что он нашел родственников моего мужа. Подтолкнувший меня в их теплые объятия. Какую роль он играл в происходящем?

Да, сейчас ночь, но он, возможно, сидит за бумагами. Или дремлет на диванчике, укрывшись пледом.

Я не уйду оттуда, пока не услышу от него объяснений.

В тот миг мне не пришло в голову, что заявляться к Грекову может быть попросту опасно. Во мне кипел гнев. Как пульс, билась злая нервная мысль: «Пусть мне хоть кто-нибудь хоть что-нибудь объяснит!»

Окна горели вовсе не в кабинете Германа, а в соседней квартире. Я постояла, глядя на опущенные металлические жалюзи. Полупьяненький ночной прохожий обошел меня, скривив и без того кривой рот. Опустив взгляд, я увидела, что подол платья весь в затяжках. Вещь была безнадежно испорчена. Кроссовки в грязи.

Я все-таки поднялась по ступенькам. Подергала ручку, и внезапно дверь открылась.

– Герман Ильич!

Никто не отозвался.

– Герман, елки-палки!

Я щелкнула выключателем и увидела себя в зеркале. Всклокоченные волосы, диковатый взгляд. На щеке – царапина.

Свет из крошечной прихожей рассеивал темноту в кабинете. Я заглянула туда и увидела Грекова.

Частный детектив лежал в кресле, будто отдыхал. Рану на его шее в сумраке можно было бы принять за очень широкую ухмылку – от уха до уха.

Сердце у меня как будто выключилось, а потом забилось очень быстро: тук-тук-тук-тук. Словно поезд побежал по шпалам. Поезд через реку Бердь.

Я заставила себя включить свет. Никогда еще мне не было так страшно. Светильник вспыхнул, и стало видно, что и серая рубашка Германа, и стол, и документы на столе, и даже раскуроченный системный блок компьютера – все залито его кровью.

Ехал Грека в вагончике над рекой. Увидел рака. Высунулся из окна глупый Грека, склонился над водой, и рак распорол ему горло своей клешней. Поезд едет – тук-тук-тук – и мчит мертвого Греку все дальше.

Веки Германа были прикрыты. Если б он смотрел на меня, я бы, наверное, потеряла сознание на пороге комнаты.

Не сводя глаз с трупа, я попятилась. У меня не хватило духу выключить свет, словно в темноте мертвец мог встать и пойти за мной. Я вывалилась наружу. Голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота.

Свежий ночной воздух привел меня в чувство. Я быстро уходила прочь от офиса Грекова, думая только об одном: мне нужно уезжать из Новосибирска. Немедленно!

Мысль о том, чтобы обратиться в полицию, предстала тем, чем она и была с самого начала: вопиющей глупостью. Бежать, бежать! От фальшивых родителей Антона, от убитого частного детектива, от всей этой безумной мути… И никакой полиции, если только я не хочу стать обвиняемой в преступлении. Никого здесь не будет интересовать отсутствие у меня мотива.

Отпечатки на выключателе!

Но вернуться в офис Грекова я была не в силах.

Добравшись до отеля, я кинулась проверять рейсы. Билеты на ближайший, вылетавший через три часа, были раскуплены. Пришлось взять на следующий. Затем я позвонила Антону, пообещала, что прилечу завтра, – и мгновенно уснула, даже не раздевшись.

Кошмары меня не мучили. Только иногда в бессюжетное сновидение вплывал золотозубый оскал одного из гостей на вчерашнем «празднике», будто улыбка Чеширского кота, и медленно таял, мигнув напоследок фиксой.

* * *

Антон встречал меня в Шереметьеве. Весь полет я держалась. Но увидев его – бледного, перепуганного, взъерошенного, – не выдержала и разревелась. Антон стиснул меня с такой силой, что я чуть не задохнулась. Рявкнул на какого-то мужика, который сунулся к нему, подхватил сумку и до самой машины держал мою руку так крепко, словно я была ребенком, который мог потеряться в толпе.

В такси мы ехали молча. Но стоило нам войти в квартиру, Антон обессиленно рухнул на диван.

– Никакого оправдания себе найти не могу. Прости меня, пожалуйста.

Я села рядом.

– Расскажешь?

Подсознательно я ожидала чего-то подобного. «Макеевы» возникли, когда я стала копаться в прошлом Антона.

– Расскажу. Это надо было сделать четыре месяца назад.

– Дай только вымоюсь…

Я побросала одежду прямо на пол и долго стояла под струями душа. Потом прошлась по комнатам, возвращая себе ощущение дома, ощущение безопасности.

Мой старенький призрак – пальто с чужого плеча. Мягкая шероховатость ткани под пальцами. Любимая чашка, подаренная бабушкой, – прохлада фарфора. Мои шторы, мои книги, даже пыль на полках – все возвращало меня к себе прежней. Живущей без страхов, без подозрений. Без лжи.

– Я тебе врал, – сказал Антон. – Насчет родителей и насчет моего прошлого. Прости меня.

– А я тебе соврала насчет семинаров от издательства. – Я села в кресло и потерла лоб. – Все, хватит извиняться. Теперь объясни, пожалуйста, с чем мы имеем дело.

Антон вытащил из кармана моего пальто сигареты и зажигалку. Приоткрыл окно.

– У меня в юности был дружбан по прозвищу Кондрат. С восьмого класса терлись вместе. Я-то человек простой: мама – уборщица, папа – алкаш… А у Кондрата папаша занимал хорошую должность в администрации. Деньги у них водились. Я после школы поступил в НГУ – это университет наш новосибирский. На факультет информационных технологий. А Кондрата папаня взял под крыло. Типа, он и так умный, куда ему еще учиться.

Я постаралась не выдать своего изумления. Факультет информационных технологий?

Антон продолжал рассказывать:

– Тяжело было первые два года, но интересно. Прямо другая жизнь мне открылась… Ладно, это так, лирика. В общем, когда я был на третьем курсе, мать слегла. Я поговорил с врачами, почитал в интернете про ее диагноз, понял: нужны деньги. Не через пять или шесть лет, а прямо сейчас. Иначе никакой матери не будет. А я ей должен по гроб жизни… Она пахала, чтобы оплачивать мне репетиторов. Школа в Искитиме была ничего, но поступить после нее в универ – анриал. Короче, мать меня тащила на горбу, пока батя блевал на лестничных площадках. Мама же за ним потом и подтирала. – Он с шумом выдохнул. – У меня от отчаяния в голове как будто моторчик заработал. Я пришел к Кондрату, говорю: так и так, есть проект бизнеса. Выйдем на самоокупаемость через три месяца, по моим прикидкам. Однако нужны первоначальные вложения. У меня – ни копейки. По друзьям могу насобирать кой-чего, но это всё равно ни о чем. Кондрат сначала врубил скептика на полную, но послушал меня и прямо заинтересовался. Даже отца позвал.

– А что ты придумал?

– Студенческие прачечные. У нас в общаге вечно была проблема – где постирать шмот. А студенческие городки – они же большие! Ну, ты представляешь. Найти помещение – элементарно! Я обнаружил, пока шлялся вокруг, минимум три подходящих. Просторные подвальные комнаты, вода подведена, электричество есть… Даже при минимальной ставке за стирку все вложения должны были отбиться за три месяца. А потом прачечные начали бы приносить прибыль.

У Антона загорелись глаза. Я смотрела на него – и видела юношу, вчерашнего мальчишку, который метался по городу в поисках решения. Не удивительно, что ему удалось заразить своим энтузиазмом и школьного приятеля, и его отца.

– Мне удалось их убедить. Папаша Кондрата договорился с ректором – на это я даже не рассчитывал. Все завертелось очень быстро. Уже через год у нас были четыре прачечные, и мы собрались открыть пятую. Назвали сеть «Постирочная». На заработанное отправить мать лечиться в Германию я не мог, сама понимаешь. Мы были мелкие бизнесмены, карманные… – Он грустно улыбнулся. – Но появились деньги на оплату сиделок в больнице. Чтобы протерли маму, перевернули, вовремя дали попить… У нас ведь прежде и этого не было. Мы жили в съемной халупе, потому что квартиру папаша пропил. Через полтора года после того, как открылась первая прачечная, мама умерла.

– Умерла?

Я не ожидала такой развязки. История борьбы должна была закончиться победой. Совместной радостью матери и сына, сумевших отогнать смерть.

Как сильно во мне проросли книжки с хорошим концом…

– Воспаление легких – и ушла за неделю. Я занимался похоронами – отец лыка не вязал. Дома лежали деньги на поминки, я оставил в шкафу, растяпа… Он их стырил под шумок. Маму похоронили, я вернулся в универ. Через пару недель стало ясно, что учиться больше не могу. У меня в голове были не мозги, а поролон. Однокурсники пытались помогать – не-а, ничего не сработало. Я просто отупел.

Присев ближе, я молча погладила его по руке.

– Единственное место, где у меня работала соображалка, – это в наших прачечных. В институте все время помнил про маму. А когда начинал крутиться в делах – забывал. Ну, забывал, что она умерла. Понимаешь? Декан подписал мне академ. Я взял денег взаймы и все вложил в новый проект: сеть кальянных. Он тоже выстрелил. Академ закончился, но в универ я не вернулся. Крутился в бизнесе, не останавливался ни на секунду. Каждую копейку вбрасывал в дело. От армии только пришлось откупиться… Да и то – мне так жалко было денег, что, если бы было на кого оставить бизнес, ушел бы служить, честное слово. Прикинь, каким стал скупердяем!

Я улыбнулась, но сердце болезненно сжалось. Антон и в самом деле не очень охотно тратил деньги. Помню его взгляд, когда он узнал историю пальто-призрака. У него не укладывалось в голове, что можно выкинуть несколько тысяч на вещь, которая будет висеть на манекене.

Наша единственная серьезная ссора тоже была связана с деньгами. У меня было кое-что на банковском счету. Маленькая подушечка безопасности. Коллега попросила в долг, и я дала, не раздумывая. Антон, узнав об этом, сделал мне выговор. «Чем ты думала? Она никогда не вернет тебе деньги! Ведешь себя как избалованный ребенок!» В конце концов я огрызнулась, что это мои деньги, а не его, и коль скоро я их зарабатываю своим трудом, мне и решать, как ими распоряжаться. Антон притих и долго извинялся.

Я еще тогда поняла: на него изредка что-то находит. Может быть, призрак голодного детства пугал его?

Теперь ясно, что дело не в детских страхах. В голове у Антона навсегда осело, что мать умерла, потому что они были бедны.

– Через четыре года бизнес шел так хорошо, что я стал подумывать насчет франшизы. Ко мне подкатывали кое-какие люди из Екатеринбурга… Деловые, вполне серьезные. Я навел справки. Перспективы открывались такие, что дух захватывало. Но тут объявились новые люди. Уже не из Еката.

Он замолчал.

– Милый, я не понимаю…

Антон глубоко затянулся и швырнул окурок за окно.

– Ну, если вкратце, мне предложили делиться. Честный раздел… – Его губы искривила болезненная ухмылка. – Мне – ничего, им – все. В порядке большой милости они соглашались поставить меня менеджером в одной из кальянных. У меня внаглую хотели отжать бизнес, Полинка. Ничего не стеснялись. Кондратьевского папашу к этому времени поперли со службы, так что заступиться за нас было некому.

– Ты согласился?

– За кого ты меня принимаешь? Я отказался. Ну и… в общем, чтобы долго не рассусоливать, скажу сразу: Кондрат меня сдал. Ему оставили одну прачечную, и в обмен он написал явку с повинной – типа, мы мутили с налогами. У нас в стране посадить можно любого. Весь мелкий бизнес ходит под уголовным кодексом. Все деньги просадил на адвокатов, а надо было просаживать на взятку судье. Хотя… – Он обреченно махнул рукой. – Я по глазам ее видел, что она все понимает. Но на три года закатать меня ей это не помешало.

– Тебя отправили в тюрьму?

– В колонию. Да. Знаешь, в каком-то смысле мне там стало проще, чем на воле. Я здорово замучился за те полгода, что бодался с беспредельщиками. На самом деле не бодался, а брыкался в петле, но это я понял задним умом… А в колонии ничего не надо решать, ни о чем не надо думать. За тебя уже все решили и подумали. Срок мне дали небольшой, потому что доказательства были ну совсем ерундовые. Я книжки всякие читал. На исповедь ходил к священнику… Хотя это уж больше так, за компанию. У меня там завелся приятель. Простой такой парень, добродушный… Без второго дна. Он по дурости связался с натуральными уголовниками. Они впятером грабанули инкассаторскую машину. Громкое было дело – может, слышала? В две тысячи пятнадцатом. Прямо посреди Новосиба.

Я покачала головой.

– Бандиты с инкассаторами перестреляли друг друга. В заварушке кто-то ухитрился стырить деньги. Все считали, что это Олег. Он единственный удрал, но его все равно потом взяли, однако установить, где он шарахался трое суток, не смогли. Значит, он-то бабло и прикопал.

– А это правда был он?

– Слушай, я его не спрашивал. О таком вообще-то не говорят. Олег и без того был дерганый, всего боялся. Каждую ночь ждал, что придут его пытать о деньгах. А я так мало этим интересовался, что он ко мне прилип, как репей. Почувствовал, что я для него не опасен. Мне ведь после маминой смерти не бабло нужно было, а движуха. Да и проблем от этих инкассаторских мешков не оберешься… Не моя история! Парень он был неплохой, мы с ним за два года… ну, не скорешились, но держались вместе. Я вышел раньше него – и меня сразу встретили его бывшие дружки. Те, которые придумали, как ограбить инкассаторскую машину, но сами никуда не пошли. Они были уверены, что Олег поделился со мной, куда спрятал деньги. Как же иначе! Мы ж с ним лепшие кореша! Я от них чудом сбежал. Просто повезло! Батя к тому времени допился до белой горячки и помер. Я рассудил так: в Москве затеряться легче. Да и начинать с чистого листа тоже. В Новосибирске многие знали мою историю. А здесь ты как новорожденный. – Он слабо улыбнулся. – Бизнеса я наелся, учиться мне поздно… Так что пошел работать руками. Мудаков этих, Олеговых корешей, выкинул из головы. Но где-то в затылке у меня свербело, что они не уймутся, сколько бы лет ни прошло. Твари жадные… Три месяца назад я узнал, что Олег умер.

– Господи, почему?

– Что-то с почками. Он с детства болезненный. То есть вполне естественная смерть.

– И теперь получается, что ты единственный знаешь, где деньги?

– Ага. По мнению этих уродов. Слушай, я уверен: деньги увели менты, которые приехали по вызову. Там реально была полная неразбериха. Ну просто больше некому. Олежек себя не помнил, когда удирал. Пальба, вокруг трупы… Не до денег, живым бы остаться. Да и трусоватый он был. Для такого маневра нужно иметь другой склад характера. Давно эти бабки поделены и потрачены. Нечего там искать. – Он растер ладони и прижал к закрытым векам. – Ф-фух, устал. Не спал всю ночь, места себе не находил. Полинка, я так тебя подвел…

Я отвела его пальцы. Антон страдальчески уставился на меня. Белки у него и в самом деле покраснели, словно он проплакал несколько часов.

– Тебе нужно закапать в глаза. Подожди, поищу в аптечке…

Я вернулась с лекарством и, пока он лежал, запрокинув голову, спросила как можно нейтральнее:

– Ты считаешь, эти люди, твои фальшивые родители, – та банда, которая ищет деньги?

– Больше некому, – отозвался Антон. – Я, кстати, вспомнил… У них был свой карманный следователь. Они еще пугали, что он снова меня закроет. Подкинут при обыске пакетик с порошком – и добро пожаловать обратно в колонию лет на пять.

Все сходится. Греков упоминал, что раньше служил в прокуратуре.

– Они его убили, – тихо сказала я.

Антон дернулся и вскочил.

– Что?!

Я рассказала о зарезанном Германе.

Антон бессильно выругался.

– Тебя кто-нибудь видел в его конторе?

– Нет. – Я умолчала о том, что на дверной ручке и выключателе остались мои отпечатки. – Слушай, зачем они разыграли это представление? Я имею в виду, со мной.

– У меня только одна гипотеза: они считали, что им удастся перетянуть тебя на свою сторону. Ты выведаешь у меня, где деньги, и все расскажешь им. Правда, тут есть одна неувязка…

– Какая?

– Если бы Олег реально поделился со мной, куда он спрятал сумки, неужели я до сих пор не потратил бы все? Тем более после его смерти!

– Ну, они могли считать, что ты решил выждать.

– Для безопасности? Да, возможно. Но вообще наглость у них запредельная!

– Что ты имеешь в виду?

– Что они захотели перевербовать тебя на свою сторону.

– А-а-а. Да, глупо…

Я вспомнила, какая радость меня охватила, когда отец Антона спросил: «Дочка, на ночь-то останешься?» Я сидела возле мерзких упырей, и в их гнусных рожах мне мерещились дивные лики. Мне так нравилось быть среди них… В семье, где взрослые были по-настоящему взрослыми, и ни за кем не требовалось присматривать. Где меня саму опекали весь вечер. Кормили, подливали, укрывали, шутили… Позвали к себе, наконец!

И как приблудная собачонка, которую поманили куском мяса, я доверчиво пошла на запах.

Мы еще долго говорили о случившемся. Я легла к Антону на диван, и он обнимал меня крепко, шепча на ухо чудесную ерунду. Мы укрылись вдвоем в скорлупе моей квартиры, и старое чужое пальто, подобно домашнему призраку, охраняло наш покой.

* * *

Неделю спустя воспоминания о моей поездке поблекли. Так выцветает страшный сон. Просыпаешься от кошмара и думаешь, что никогда его не забудешь. Но уже несколько часов спустя не остается ничего, кроме удивления: что за чушь мне приснилась! И колющий взгляд Григория, и фальшиво-дружелюбные лица Ивана и Ларисы, и круглые, как неваляшки, «сестры» Антона с пьяным малиновым румянцем, и даже страшный образ убитого Германа, – все они таяли, уплывали, превращаясь в морок, в неразличимую муть. Лишь одно память сохранила цепко: изумленные глазищи кудрявой малышки, обнимавшей меня за колени.

А ведь они прокалывались на каждом шагу. Чего стоит выдумка о причине ссоры, из-за которой их сын якобы прервал отношения! Поразительно, что ради меня разыграли такой спектакль. Сколько же людей было в нем задействовано…

Эмме я почти не соврала. «Родители Антона давно умерли. Они были преступниками, поэтому он ничего не хотел мне говорить». Бабушка возжелала подробностей. «При встрече, Эмма, все при встрече! На следующей неделе!» У меня есть семь дней, чтобы продумать детали.

На пятый день мне позвонила Ксения.

– Пойдем гулять!

С ее стороны такое приглашение равносильно извинению. Я согласилась, и мы отправились в парк на Речной. Бродили среди цветущей сирени, махали теплоходам и ели мороженое. Она даже купила мне пломбир.

– Подлизываешься? – спросила я. – Будешь каяться?

– Каяться, допустим, мне не в чем. – Ксения брезгливо отлепила бумажку со своего мороженого и бросила мимо урны. – А вот о результатах твоей поездки было бы интересно узнать.

Я рассмеялась. Чужие тайны! Как же я могла забыть! Чтобы удовлетворить свое любопытство, Ксения готова купить всю тележку мороженщика, а не один несчастный стаканчик.

– А никаких результатов, – легко солгала я. – Только зря потратила деньги на перелет и гостиницу.

– А как же частный детектив, которого тебе рекомендовала бабуся?

– Год назад уехал на Бали. Больше ничего не расследует, сидит под пальмами.

Ксения подозрительно взглянула на меня.

– Хочешь сказать, ты отступилась? Ходила озабоченная, а теперь дала задний ход?

– Понимаешь, – сказала я, облизывая холодный сладкий купол пломбира, – это был такой знак от вселенной, что яснее уже некуда. Ты права. Незачем соваться не в свое дело. Антон поссорился с родителями и не хочет с ними общаться. Это все, что мне нужно знать.

В глазах Ксении по-прежнему читалось недоверие, и я добавила:

– Мироздание щелкнуло меня по носу.

– Я когда еще сказала: твой Антон тебя балует. – Ксения не была бы Ксенией, если б удержалась от шпильки: – Даром что монтажник, а понимает, что в его интересах целовать тебе пятки. Ты на три ступеньки выше…

– В каком смысле?

– На социальной лестнице, дурочка. Ты москвичка при квартире и непыльной работенке. Он – пролетарий из Прибзденевки. Не позволяй ему об этом забыть.

– А что насчет неприятного сюрприза, который должен был ждать меня по возвращении?

– Я его выдумала со злости. Кстати, ты все еще выходишь на свои пробежки? – Ксения резко поменяла тему разговора.

– Да, а что?

– С завтрашнего дня присоединяюсь к тебе. Будем худеть вместе.

– Забудь и думать, – отозвалась я.

Мне нравится бегать одной. Я прислушиваюсь к своему телу. Улицы звучат по-другому, пробиваясь сквозь музыку в наушниках. Город видится иным. Пробежка для меня сродни медитации, а коллективные медитации не по мне.

– Это еще почему? – взвилась Ксения.

– Я привыкла бегать одна.

– Переучишься! Твоему мозгу полезны новые задачи.

– Возможно. Но бегать будем по отдельности.

Ксения использовала весь свой арсенал. Минута упрашиваний. Две минуты лести. Намек на смертельную обиду. Глубокое огорчение от того, что она впервые… захотела сама… и вот ее лучшая подруга ставит ей палки в колеса… препятствует единственному ее полезному стремлению… Она не может бегать без компании, к ней пристают, ей страшно!.. Что, если она упадет и сломает ногу! Полина, не отказывай мне, я больше никогда тебя ни о чем не попрошу, клянусь! Ну пожалуйста-пожалуйста-пожааааалуйста!

И взгляд как у лемура из «Мадагаскара».

– Ксень, я в самом деле люблю бегать в одиночестве, – примирительно сказала я, когда все струны этой балалайки издали положенные звуки. – К тому же новичка на первых порах нужно учить. А тренер из меня никудышный.

Ксения обозлилась. Я видела, что она вот-вот наговорит мне гадостей. Но в последний момент в ее глазах что-то мелькнуло. Какая-то хитринка, которая заставила меня усомниться, что мы отыгрываем очередную партию в игре «Продави Полину и заставь ее сделать то, чего ей не хочется». Но Ксения тут же отвлеклась на пассажиров теплохода, спускавшихся по трапу. Больше мы не говорили о совместных тренировках.

Я возвращалась домой со смутным чувством, будто что-то упускаю. Если подумать, в нашей встрече странным было все. Начиная со звонка Ксении. Она могла не проявляться по три месяца. Ее обида не слабела со временем, просто в какой-то момент Ксения сменяла гнев на милость. Я не скучала по ней в этом промежутке. Но меня радовало, когда она возвращалась.

«Странная дружба», – скажете вы.

Дело в том, что я люблю быть одна. Пожалуй, это самое серьезное препятствие для крепкой дружбы. К старости я превращусь в старушку-отшельницу и тихо помру от перелома шейки бедра в собственной ванне, потому что некому будет прийти мне на помощь. Меня не пугает эта перспектива.

Я резко остановилась посреди тротуара. В старушку-отшельницу? Почему в моем воображаемом будущем нет ни намека на Антона?

«Потому что мужчины умирают раньше женщин», – сказала я. Себе-то я отмерила лет девяносто, не меньше.

Однако ход моих мыслей мне не нравился.

Пришло сообщение от Антона: он писал, что закончил пораньше и скоро будет дома. Я медленно двинулась к подъезду. Не оставляло ощущение, будто что-то идет не так. Обычно-то я всем довольный беспечный лопух, и оттого, что на ровном месте психика начала выдавать невротические фортели, мне стало не по себе.

Это посттравматический синдром. Конечно, он! Запоздало проявился тревогой и страхом.

Стоило мне найти объяснение, я подняла глаза – и увидела на другой стороне дороги «дядю Григория».

Меня пригвоздило к месту.

До подъезда оставалось каких-то сто метров, а я не могла двинуться.

Паспорт! Паспорт, который он доставал из моей сумки! Ему нужна была страница с пропиской, и он подсмотрел адрес.

При дневном свете он выглядел старше, чем на искитимском застолье. Тощий матерый урка с синей веной на лбу. Джинсы, футболка, мятая трикотажная кофта на молнии…

Григорий шагнул на проезжую часть, вздернул верхнюю губу, изобразив улыбку-оскал, и я поняла, что сейчас он убьет меня. Подойдет в тихом московском дворе, где дети играют на площадке и коты дремлют на подоконниках, ударит заточкой – и мое время закончится девятнадцатого мая в пять часов вечера.

Нас разделяло несколько шагов, когда на Григория налетел Антон. Он врезался в него, как пушечное ядро. Григорий отлетел в сторону и, не удержавшись на ногах, шлепнулся на бордюр. Антон обернул ко мне побагровевшее лицо. Я никогда не видела его в такой ярости.

– Иди домой, – сквозь стиснутые зубы приказал он. – Я сам с ним разберусь.

– Антон…

– Иди домой, – повторил он. – Подожди! Вот, возьми…

Он сунул мне свой телефон и буквально затолкал в подъезд.

– Антон, что ты хочешь делать…

– Ничего не бойся. Все будет хорошо.

Дверь подъезда закрылась. В последний миг я увидела костлявую фигуру Григория, быстро удалявшегося через двор.

Антон бросился за ним.

Можно было пренебречь его распоряжением. Выскочить на улицу, поднять скандал, вызвать полицию… Но Антон пообещал, что разберется сам.

Когда, поднявшись в квартиру, я выглянула из окна, двор был уже пуст. Антон с Григорием исчезли.

Несколько часов я места себе не находила. Рассказать о происходящем можно было только Эмме, но та всполошилась бы. Незачем тревожить даму ее возраста.

В половине девятого щелкнул дверной замок. Я вылетела в прихожую, готовая увидеть своего мужа окровавленным и избитым. Но Антон выглядел как обычно, разве что чуть более измученным.

– Полина! Как хорошо, что ты дома!

– Господи, где мне еще быть!

Теперь я обнимала его так, словно он потерялся и нашелся.

– Дай ботинки сниму, – рассмеялся он, и я отстранилась.

– Что произошло? Ты его догнал? Вы дрались?

– Да ну, какое там… Я существо миролюбивое. – Он взлохматил мне волосы.

– Я думала, ты его прямо там убьешь, на месте.

– Я жутко за тебя испугался. – Антон снова притянул меня к себе. – Слушай, живот подводит. У нас есть поужинать? Разогрей, пожалуйста. Меня на нервяке пробило на хавчик.

Он как-то судорожно улыбнулся и прерывисто вздохнул. Вот теперь стало заметно, что встреча с этим выродком далась ему нелегко.

Пока он мылся, я сварила картошку и пожарила отбивные. Антон вышел, обернутый в полотенце, налил рюмку водки и опрокинул в себя, как родниковую воду. Потряс головой:

– Бр-р-р! Совсем я отвык от таких людей. Их только с водкой можно принимать. Дай огурчик!.. – Он захрустел огурцом и потянулся. – Я его вспомнил, как только увидел. Когда я освободился, за мной несколько дней по пятам ходил хвост. Вот это он и был. Кто он такой, не знаю, но его харя у меня на сетчатке выжжена.

– Ты догнал его? – Я поставила перед ним тарелку и села напротив.

– Ага. Правда, он удирал довольно резво. Видимо, решил, что его будут бить.

– Я тоже так подумала!

– Мы просто побеседовали. Правда, разговор вышел долгий. Я ему объяснял все то, о чем мы с тобой говорили… Что если бы я знал, где деньги, я бы давно их потратил. Да и смысла никакого не было Олегу со мной делиться. В чем профит-то? Ради какой великой цели? Чтобы я вышел раньше него и слинял с бабками? За которые его чуть не ухлопали… – Он налил себе еще одну стопку, опрокинул ее и внезапно засмеялся.

– Ты чего?

– Подумал: вот где пригодились тупые клиенты.

– Что ты имеешь в виду?

– Начальство дрючит нас, как чертей. «Никаких склок, никакой грубости!» Даже если заказчик безмозглый и орет как баран, мы все равно обязаны разговаривать с ним спокойно. Выдержанно! Я раньше так бесился… А сегодня сидим на лавке с этим обрубком, он курит, я ему втираю, что они должны меня оставить в покое… Елозим сто раз по одному и тому же месту, уже достало. Но я все равно думаю: буду повторять сколько потребуется, пока он не въедет.

– И как, въехал?

Антон отправил в рот горячую картофелину.

– Вроде бы! – с набитым ртом выговорил он. – Я все время балансировал между нормальным разговором и угрозами. Они не понимают другого языка. Но, знаешь, у меня хорошее предчувствие. Надеюсь, этот дрищ передаст своим, что я для них – пустой билет.

– А зачем ему нужна была я?

Антон отрезал кусок отбивной, прожевал и лишь тогда ответил:

– Хотел через тебя найти ко мне подходы.

– Каким образом? – изумилась я.

Он пожал плечами:

– Говорю тебе, у этих людей своя логика. Он решил, что очаровал тебя, когда ты была у них в гостях… Значит, можно к тебе подкатить. О том, что ты сбежала от них ночью, он уже успел забыть или вообще не думал. – Антон вытер вспотевший лоб. – Ф-фух! Два часа трепались, а такое чувство, будто я неделю вагоны разгружал. Пойду прикорну на часок. Разбуди меня, вечером пройдемся…

Но разбудить его я не смогла. Антон проснулся только утром, опухший и страшный, словно выпил накануне не две рюмки, а бутылку. Впрочем, так оно и оказалось. Пустая бутылка стыдливо пряталась за мусорным ведром. Значит, он вставал ночью, пока я спала.

Дорого же ему дался разговор с этим уголовником.

Я оценила, как отчаянно Антон пытался держать лицо. Мне нужно было все обдумать…

С этой пустой бутылкой я вновь споткнулась о мысль, как плохо его знаю.

Если разобраться, он ввалился в мою жизнь с такой же бесцеремонностью, как и Ксения. Зачем это нужно моей подруге, я не понимаю до сих пор. Одно могу сказать точно: конечно, Ксения ко мне привязана, даже очень… Но она меня не любит.

А Антон – любит.

Имеет ли значение что-то еще, кроме этого?

Если бы мне было семнадцать, я бы сказала – нет.

Но мне двадцать девять. За Антоном тянется шлейф нехорошей истории с отсидкой и украденными деньгами.

Подозреваю ли я его в том, что на самом деле ему известно, где деньги инкассаторов?

Отличный вопрос.

Три дня спустя у меня все еще не было на него ответа. Я много тренировалась. Наматывала на пробежке по десять километров. Возвращалась домой взмокшая, обессиленная. Но пока я бежала, мысли о прошлом Антона вышибало из головы.

В пятницу я вышла из дома, как всегда, в десять утра. Пробегая через новый микрорайон – ни деревьев, ни кустов, одни заборы и башни новостроек, – увидела девушку, раскорячившуюся над коробкой, которую она пыталась втащить по ступенькам к подъезду. Вокруг не было ни души. Девушка подняла на меня умоляющий взгляд, и я остановилась.

В коробке были книги. До сих пор старые книги производят на меня магическое воздействие. Светоний, «Благие знамения» и «Недопёсок».

Есть книги, которые нам нравятся. Есть книги, которые мы любим. Есть книги, которые мы перечитываем.

А есть книги, из которых мы состоим.

Я состою из «Алисы в Стране чудес», «Улисса», «Ведьмака», «Черной курицы» и как раз таки «Недопёска». Папа читал мне его в детстве, прерываясь от хохота на каждой странице. «Собака походила на сосновый чурбак, укутанный войлоком».

– Вы мне не поможете? – Девушка молитвенно сложила руки. – Грузчики меня бросили.

Мы подхватили коробку с двух сторон и потащили в подъезд. Я боялась, что под тяжестью книг отвалится дно, но картон только выглядел хлипким.

– Не знаю… как вас благодарить…

Мы выпали на восьмом этаже, пыхтя от натуги. Лифт с клацаньем захлопнул двери, словно сожалея, что никого не прищемил.

– Не отрегулировали его… Каждый раз… зубами щелкает…

Стены в побелке. Пыльный ремонтный воздух.

– Хотите взять книжку на память?

– Спасибо!

Я склонилась над томиками, и в этот момент меня как будто толкнули в голову. Сине-зеленые собаки взлетели навстречу, и нас втянула темнота.

Глава четвертая. Саша

1

Если вы видите смерч и вам кажется, что он не движется, это значит, что он движется прямо на вас.

Вот единственное знание, вынесенное мной из школы.

Географичке было лет под сто. Ладно, пятьдесят. Но она вся была старая, от лаковой шпильки в седом пучке до заношенных туфель-балеток. Плоские такие, с узкими крысиными носами. Она ими постоянно шаркала. Шаркала, когда входила в кабинет. Шаркала, когда писала на доске тему урока. Говорю же, старуха.

Школа и без того полна гадостных звуков. У Чугунковой гнусавит Рианна в телефоне. Козырев орет сам. Скрипит мел, как умирающий. На перемене малыши из началки визжат так, словно их одного за другим пожирает мегалодон.

Вообще-то мегалодоны вымерли. Но знаете, от мертвых можно всего ожидать.

Даже если выкинуть из окна кретина Козырева, и дуру Чугункову с ее розовым айфончиком, и всех училок с первоклопами, все равно останется некий звук. Неслышная песня школьных коридоров. Унылая и безнадежная, как у ирландских рыбаков, захваченных бурей. Ирландские рыбаки, понимая, что не вернутся домой, начинали петь. Так они прощались со своей жизнью. А поскольку и жизнь у них была тоскливая, и смерть противная, в ледяной воде, то песня получалась глухой и однообразной. Ирландские детишки, заслышав ее на берегу, понимали, что трески сегодня к ужину не дождутся. Да и папочку тоже.

Ладно, про рыбаков я все сочинила. Вряд ли они пели, завидя большую волну. Наверное, просто орали друг на друга, надеясь, что, если погромче обматерить какого-нибудь Галлахера или Бреннана, те внезапно включат соображалку, найдут выход и всех спасут. Мои родители рассуждают так же. И соседи моих родителей. В общем, все. Они считают, что, если как следует на меня наорать, выйдет толк.

И знаете что?

Они правы.

Географичка ползет пальцем по списку учащихся.

– Нечаева, к доске.

Я обвожу класс насмешливым взглядом. Все притихли, ожидая бесплатного развлечения.

– Ну же, Нечаева! Атмосферные явления, – подсказала старуха.

Шпилька покачивается у нее на затылке, как ключик от дверцы. Поверни – а внутри иссохшей учительской черепушки старенькое расстроенное пианино, две канарейки, дырчатая шаль и подписка на газету «Правда». Между прочим, эта газета до сих пор у нас на антресолях валяется. Желтая, точно прокуренная.

– Я не знаю, что отвечать, Инна Сергеевна.

– Про тайфуны, смерчи и торнадо.

Блин, какая зануда!

– Смерч, тайфуны и торнадо нафиг нам сюда не надо, – сообщила я.

Класс заржал.

До географички дошло, что я просто не готова к уроку. Я ожидала, что она, как обычно, скажет: «Садись, Нечаева, два» – и вся эта глупость закончится. Но Инна Сергеевна мигнула два раза, словно заводная кукла, чуть наклонилась вперед – клянусь, я расслышала механический скрип, – и отчетливо выговорила, обращаясь куда-то к портрету Миклухо-Маклая:

– Если вы видите смерч и вам кажется, что он не движется, это значит, что он движется прямо на вас.

Все замолчали. Я откровенно растерялась. Это было так странно, словно в соседе, вечно рыгающем тупом пьянчуге, вдруг прорезался оракул. Пока ее рука выводила двойку напротив моей фамилии, я вернулась на свое место и села в полной тишине.

– Рубцов, к доске, – сказала географичка.

В две тысячи двенадцатом я видела беду. Видела, как она застыла в сухом воздухе – поодаль, как мне казалось.

Все это время я смотрела на нее, как последняя дура, не понимая, что она движется прямехонько ко мне. А потом она прошлась по нам вихрем и разметала в клочья нашу маленькую жизнь.

2

Но в две тысячи восьмом всего этого я даже представить не могла. Да мне и не особенно нравилось что-то представлять. Карамазов часто повторял: «Память – блестящая, воображения – ноль». И складывал из указательного и большого пальцев морщинистый кружок, поросший черными волосками.

Поразительное дело: весь Карамазов седой и пушистый, как персик. А руки будто от другого владельца. Остались из тех времен, когда он еще был могучим брюнетом.

Это сам Дима-дед так про себя говорит. «В те времена, когда я был могучим брюнетом…» Я каждый раз хохочу. «Ах, безжалостное детство! Отчего тебе, Санечка, так трудно поверить, что я был молод и красив? И фотографии не убеждают? О, скептичное дитя нашего разуверившегося века!»

«Натырили фоток с чужих помоек – а теперь в уши мне льете!»

Этот диалог повторялся у нас в разных вариантах. Я отказывалась признавать, что портреты дрищеватого мужика с такой высокомерной морденью, что только сниматься в фильмах про благородную жизнь, и нынешний жирный мохнатый старикашка – чисто поседевший шмель – имеют между собой что-то общее.

Конечно, все это было еще до того, как Карамазов стал престарелым извращенцем. После-то нам было уже не до разговоров.

Понятия не имею, откуда возникло странное имя «Дима-дед». Я долгое время считала, что это одно слово: Димодет. Только годам к десяти до меня дошло, что Карамазов – Дмитрий Ильич. Подозреваю, не я одна считала его Димодетом. Тетки в нашем дворе называли его именно так. Иногда – Димодетушка. Как-то я даже услышала: «Димодетушка Ильич, будь миленький…»

Ну, миленьким-то Карамазов не был. Многие считали его злобной свиньей. Но он был офигеть какой образованный. Целый университет со всеми факультетами в одной носатой башке. Это вам не географичка с канарейками!

Познакомились мы, когда мне было семь. До того дня я не выделяла его среди остальных соседей. Но случилось так, что в то утро Вика умчалась на семинар, а меня с собой не взяла. Я, видите ли, спала!

Так себе причина.

Вику слегка оправдывает тот факт, что до этого мне не сильно доставалось. Я была мелкая, как блоха, и уже к трем годам научилась забиваться в щели при первых признаках папашиного бешенства. В нашей квартире таких мест хватало. Мое любимое было за холодильником. Один раз папенька пытался меня оттуда выудить. Но тут уж я сама взбесилась. Это было запретное место, ясно? Только мое! Никто не имел права совать туда свои грабли! Я цапнула его за ладонь. Он вслепую шарил за холодильником, и я вцепилась всеми зубами в мякоть под мизинцем.

Папочка взревел, как укушенная Годзилла, и стал пихать холодильник, чтобы отодвинуть его и навалять мне как следует. Но наш холодильник весит килограммов двести. Когда его вносили в кухню, пришлось отломать косяки, чтобы он прошел в дверь. Так мне рассказывала мама. Правда, в других комнатах косяков тоже не хватает, а там-то холодильников нету… Но мне как-то не приходило тогда в голову совместить эти два факта.

В недолгой борьбе холодильник победил. Папа свалился под морозилкой и захрапел. Тогда я выбралась наружу и удрала.

Но в тот день, когда я познакомилась с Карамазовым, все пошло не так с самого утра.

Уже за завтраком папаша был на взводе. Молча жевал свой бутерброд, шумно прихлебывая из чашки. Обычно по утрам он трещит не затыкаясь. Мелет языком что в голову взбредет, можно подумать, ему за это приплачивают. А тут сидит хмурый, как с похмелюги, хотя вчера точно не пили. Откуда я знаю? Бутылок-то нету. И по углам не наблевано.

В общем, даже дураку ясно: что-то не так.

И еще он долго жевал. Словно бутерброд был из гудрона. Наконец покончил с этим, сунулся в холодильник, чтобы сделать еще один, – и тут мамочка возьми да брякни, что колбаса закончилась.

Первый удар достался ей. Костлявый отцовский кулак прилетел матери прямо в нос. Она заорала, кинулась в ванную – а папаша вместо того, чтобы топать за ней, медленно повернул башку и уставился на меня с таким видом, будто это я слопала всю колбасу.

Тут мне стало не по себе.

Будь дома Вика, она бы утихомирила его. А я этого не умела. Мне не так чтобы часто доставалось…

– Все жрешь, – протянул папа, сощурившись. – Жрешь и жрешь. Как гусеница! Когда ты уже, наконец, лопнешь?

Он шарахнул кулаком по столу. Чашки подпрыгнули, шмякнулись и сделали еще один низенький прыг.

Я отставила свою кашу, выползла из-за стола и бочком протиснулась мимо папашиного стула.

– Куда пошла, когда с тобой отец разговаривает?!

Я рванула со всех ног – и вовремя! Папаша взмахнул рукой, но поймал только воздух. Он вскочил, ударился об угол – я услышала ругань за спиной – и припустил за мной.

– Не трожь ребенка! – взвизгнула мать.

Но из ванной носа не высунула.

Я промчалась по коридору, врезалась во входную дверь, нащупывая задвижку. Щелк! – собачка втянула серый язычок, выпуская меня. Хороший песик!

Перед дверью стояли мешки с мусором. Оставил сосед, неряха. Из них разило так, что моя каша чуть не полезла из желудка обратно. Я уже поняла, что папа всерьез взбесился, так что терять мне было нечего. Схватила ближний мешок и метнула в сумрак коридора.

Пакет порвался на лету. Объедки рассыпались по полу. Папаша поскользнулся и, судя по вою, шмякнулся.

Ну, теперь мне кранты. На лестнице он меня догонит.

Но одновременно со страхом меня распирала какая-то дикая радость. Я смутно ощущала, что отец нарушил заведенные правила. Все драки – только вечером. Если ты не пьяный, распускать руки нельзя. А за что он взъелся на меня, вообще непонятно! Я ему слова не сказала! И колбасу их паршивую я не трогала.

По лестнице я бегаю нормально, но дело не в этом. Подъездная дверь – родная сестра нашего холодильника. Тяжеленная, как крышка гроба. Недавно хоронили соседку, тетю Валю с третьего этажа, так что я в курсе.

Мне не открыть дверь, если только не обломится везуха и кто-нибудь из взрослых не зайдет в подъезд, когда я буду колотиться изнутри. Если нет, папаша сгребет меня как котенка, уволочет домой и там…

Я пробежала один пролет вниз, второй… Взглянула вверх – и увидела отцовские ноги в тапочках. Не особо он спешил! Знал, что теперь мне никуда не деться.

Вдруг дверь за моей спиной приоткрылась. Из квартиры на третьем этаже, в которой раньше жила тетя Валя, высунулся толстый старикашка. Повел носом, оценил расклад… Распахнул дверь пошире и попятился.

Ну да, он был похож на паука! И что с того? Вика при каждом удобном случае талдычила про мужиков, которые делают с детьми всякие гадости. Но этот-то был старенький! Значит, не мужик.

А главное, от папаши меня отделял один лестничный пролет. С него станется запихать разлетевшийся мусор мне в горло. У отца вообще бывают довольно причудливые идеи.

Конечно, тогда я так не выражалась. Мыслишки у меня были куда проще. «Мне капец», – вот что я думала своей семилетней башкой.

Я нырнула в спасительный коридор, и старичок-паучок проворно запер дверь. Замок не издал ни звука. Я привстала на цыпочки, прижалась к глазку и увидела, как папаша топает вниз. Минуту спустя он появился снова, озираясь, будто обворованный. Я прыснула и зажала рот ладонью. Ну и рожа! Он не мог понять, куда я подевалась. Дверь-то не хлопала!

– Пойдем, – сказал хозяин жилища. – Вряд ли тебе в ближайшее время стоит появляться пред его рассерженными очами. Ты так не считаешь?

– Чево?

Он усмехнулся.

– Я говорю, лучше тебе пересидеть у меня, пока твой отец не угомонится.

Я кивнула, настороженно глядя на него. Предостережения Вики всплыли в памяти.

– Хочешь, спустимся на первый этаж, я открою тебе дверь, – предложил старикашка. – Или ты можешь разделить со мной скромную трапезу.

– Чево?

– Позавтракать. Твой папа сегодня начал выступление очень рано. Я еще был за столом.

Только сейчас мой нос учуял ароматы из кухни. Пахло так, что я сглотнула слюну.

Попрошайничать нельзя. Нечаевы ни у кого не клянчат еду! Вика учит: чем сильнее хочешь есть, тем меньше показывай, что голодна.

– Я бы что-нибудь съела, – пробормотала я наконец.

– Слышу речь воспитанной леди! Что ж, прошу к столу. Только сначала помой руки.

Яичница с ветчиной. Ржаной хлеб, густо намазанный маслом. Кофе в игрушечной чашечке. Я удивилась: такой старый дядька, а пользуется кукольной посудкой.

Но какая же она была красивая!

– Зовут меня Карамазов, – сообщил хозяин, поджаривая для меня яичницу. – Выдающаяся фамилия, даром что придуманная. Я люблю ее звучание, оно облагораживает самый воздух этого простодушного городка. Можешь обращаться ко мне именно так. А как твое имя?

– Александра Нечаева. – Я ни слова не поняла из того, что он сказал.

– А как тебя зовет сестра?

Я удивилась, что он знает про Вику.

– Сашей…

– С твоего позволения, я буду использовать оба имени. Александра означает «защитница». Ты не усматриваешь в этом некоторую иронию?

Я молча таращилась на него.

– А мне как вас называть? – наконец спросила я.

Он негромко засмеялся. Смех у него был такой, будто суп перекипел в кастрюльке.

– Ка-ра-ма-зов. Поняла?

– По фамилии, что ли?

– Именно. Вот попробуй: «Карамазов, нет ли у вас чаю»?

– Карамазов, нет ли у вас чаю?

– Умница!

– И сосисок! Карамазов… – добавила я на всякий случай.

– Допускаю, что есть. Это предположение требует проверки.

Говорил он, конечно, чудно! Но накормил меня до отвала. А сосиски порубил и обжарил в сливочном масле на такой же малюсенькой игрушечной сковородочке! Я от счастья чуть не умерла. Они там пузырились и подпрыгивали, как лягушата.

– Вы что, гномик? – спросила я, когда он положил передо мной крошечный бутерброд с икрой. Половина орешка, а не бутерброд!

– Гномик? – Он снова забулькал. – Может быть, может быть! Между прочим, они довольно недобрые существа, хоть и способны осчастливить человека.

– Чево?

– Ну все, с меня довольно. Пойдем с тарталеткой в гостиную.

– От тарталетки слышу!

Вика говорит: если тебя оскорбляют, никогда не молчи. Иначе зачморят. Только на учителей нельзя огрызаться и на родаков. На родаков – потому что врежут. А на учителей – потому что донесут родакам, и тогда они врежут.

«С меня довольно!» – говорит. А у самого мордень ни разу не довольная.

Мои слова Карамазов пропустил мимо ушей. Притащил меня в большую комнату. Заставил сесть на диван, достал книжку, уселся рядом. И начал читать:

– Жил-был в одной далекой стране угольщик Петер. Было ему всего шестнадцать лет. Он жил вместе с матерью, небогатой вдовой. Как же он был недоволен своей участью! «Что за жизнь у жалкого чумазого угольщика, – думал Петер и с завистью поглядывал на башмачников и музыкантов. – Ах, вот бы мне разбогатеть!..»

Сначала я не очень-то въехала, какого фига старикашка все это затеял. Книжки мне не особо нравились. Вика иногда читала перед сном всякую чепуху для мелюзги – ну, про Колобка или курочку Рябу… А в садике мы должны были рассказывать на утренниках стишки. Я туда проходила совсем недолго, потому что мы переехали, а в новый садик меня уже не взяли.

Я хотела сказать, чтобы Карамазов перестал… Но на третьем или четвертом предложении со мной что-то произошло. Я вдруг увидела все то, о чем он читал своим негромким голосом – таким приятным, будто пушистым. Комната заполнилась высоченными соснами. Запестрели крыши городка в долине у реки, мальчишка помчался со всех ног в чащу леса, а на ветке принялся скакать Стеклянный Человечек в ярко-красных чулках, то оборачиваясь белкой, то вновь превращаясь в старичка… Я входила, замерев, в горницу великана, и мое сердце билось вместе с теми сердцами, что он хранил в стеклянных банках… Когда выросший Петер убил свою жену, у меня слезы хлынули по щекам.

Карамазов не прервался, чтобы утешить меня. Он продолжал читать.

Не знаю, сколько прошло времени. Когда он перевернул последнюю страницу и закрыл книгу, я сидела в каком-то потрясении. Мне отчего-то было плохо и в то же время так хорошо, что хотелось реветь в голос. Я молча вытирала слезы.

Карамазов уставился на меня своими выпуклыми глазами. Во взгляде мелькнул интерес.

– Занятно, занятно… Тебе понравилась эта история?

Понравилась? Она переполняла меня! Это я погибала от рук жестокого мужа, и я рыдала, оплакивая свою жену, которую сама же и убила, и лесорубы отплясывали у меня в голове, и золото звенело, и мохнатые еловые ветви кололись изнутри. Это было жутко и прекрасно.

– Как ты думаешь, чем занимаются плотогоны? – спросил Карамазов.

Я замялась. По правде говоря, значение очень многих слов в этой сказке было для меня неясным.

– Представь дровосеков, которые рубят лес. Свалив дерево, они должны перевезти его в другое место. Проще всего это сделать, используя течение реки…

Шаг за шагом Карамазов объяснил почти все незнакомые слова. Шаровары, стеклодувы, сплавщики, холсты, угольные ямы, камзолы, гульдены… Моя голова распухла от новых знаний.

Став постарше, я задумывалась: с чего это Карамазову втемяшилось читать чужому ребенку сказку Гауфа?

Со временем я нашла ответ. Дима-дед был Стеклянным Человечком. Но в нашем маленьком городке никому не были нужны его дары. А Карамазов хотел одаривать. Хотел, чтобы им восхищались.

Ну да, он писал за местных теток кляузы. Кое за кого писал и обычные письма. Узнав об этом, я как-то пошутила, что на зоне его умение было бы очень востребовано. Карамазов вздрогнул, помрачнел и замкнулся в себе. На следующее утро я обнаружила, что он в стельку пьян.

Но что такое письма! Чепуха. А вот открывать ребенку шаг за шагом новый мир… Вести за руку, ловить его восхищение… А я восхищалась на полную катушку. Читать сама я так и не полюбила. Но во мне открылся Слушатель. Жадный, требовательный. Готовый глотать все, что положат в его разинутый клювик.

В глубине души Карамазов был актером. Только став старше, я оценила, как великолепно он читал. Просто, без кривляний, ничего не изображая, но его голос действовал как волшебная пыльца. Я даже одно время думала: уж не гипнотизер ли он? Помашет перед лицом серебряной ложечкой – и ты в отключке! А сам внушает, что книжечки читал.

* * *

Мне семь лет, и у родителей еще есть нормальный заработок. Мать сидит за кассой. Раз в неделю я прибегаю покупать у нее шоколадное яйцо с сюрпризом. Ссыпаю ей в ладонь монетки, как взрослая, а мама хихикает и подмигивает мне, как девчонка. Мы с ней на время меняемся возрастом.

Настоящие «киндеры» – для буржуев. Мне хватает только на маленькое мятенькое яичко в пожеванной фольге. Внутри вонючий зеленый шарик, который липнет к пальцам. Но все равно это волшебство!

Денег мне, конечно, никто не выдавал. За неделю я набирала их на улице. Больше всего можно добыть, если вовремя прибежать на школьную площадку, под турник, когда там крутятся старшие парни – выпендриваются перед девчонками. Из карманов у них часто выпадает мелочь. Нужно дождаться момента, протиснуться среди толпящихся мальчишек и подхватить монетку из истоптанной травы. А вообще-то я высматриваю деньги повсюду. Мама говорит – мы нищие. Папа говорит: нас должно содержать государство.

Мне восемь, и работает только мама. Папа занят другим. У него талант. Он пишет стихи и сам придумывает к ним музыку, чтобы получилась песня. Когда-то папа жил в Москве и каждый день выходил на широкую улицу, чтобы спеть прохожим. Его забрасывали деньгами. Папа был очень богат. Он ездил на «Мерсе» и курил «Кэмел», а не «Корону». Но были другие поэты, которые ненавидели папу за то, что его любят все вокруг. Им тоже хотелось папиных денег и славы. Пока папа жил рядом, им реально ничего не светило. Тогда эти люди подстерегли его, избили и заставили уехать из столицы. «Если ты вернешься, мы тебя убьем», – пригрозили они.

Жили бы мы в человеческой стране, государство просто отсыпало бы папе денег за его талант. Но мы живем в Сраной Рашке. Здесь таланту не пробиться. Одаренных людей у нас давят, как клопов, а самых выдающихся вешают, как Есенина, или застреливают, как Маяковского.

Так эту историю рассказывает папа.

Когда дело доходит до Есенина, я стараюсь удрать. Потому что дальше по программе он начнет орать «Пей со мной, паршивая сука, пей со мной», а мне в восемь лет пить еще рано. Вика говорит, от водки у детей горят кишки. Однажды сестра налила мне водки на дне чашки, когда родителей не было дома, и заставила попробовать. Я эту дрянь в лицо ей выплюнула.

Мама рассказывает папину историю так: наш папа – безумно талантливый человек, которому не повезло с родителями. Его выгнали из дома. А все из-за того, что папин отец хотел женить его на богатой толстой жидовке. Но папа влюбился в мамины жгучие очи и сказал отцу: «Лучше я умру, чем женюсь на жидовке!» И тогда отец выгнал его из дома и лишил наследства. Все деньги и квартиры достались папиному брату, завистливому дураку, который в детстве подбрасывал в папин горшок вареную вермишель, чтобы все решили, будто у папы глисты.

Эта часть маминого рассказа неизменно приводит меня в восторг. Правда, мама почему-то ужасно злится и орет, если я начинаю расспрашивать о глистах. «Это все, что ты поняла?! Идиотка!» И бац по затылку.

Как по мне, младший папин брат не такой уж и дурак. Идея просто отвал башки! Даже жалко, что моя сестра уже взрослая. Хотела бы я подсыпать ей доширак и поглядеть, что получится!

Хотя вообще-то Вика хорошая. Только много нудит. «Не делай то, не делай это!» Зато она ни разу в жизни меня не отлупила. Из школы к нам трижды присылали каких-то теток, которые расспрашивали, откуда у меня синяки. Мы с мамой отболтались: соврали, что я постоянно играю на детской площадке и падаю. Если бы кто-то узнал, что синяки мне наставил папа, меня бы забрали и отдали в детский дом. Там дети спят на полу, а воспитательницы ходят по ним ногами в ботинках, а еще плюют на них сверху и бреют детям головы налысо. А вокруг крысы, и они вырывают еду прямо у детей изо рта. Многих там просто загрызли. Детские косточки воспиталки выбрасывают на помойку, чтобы никто не узнал.

Так говорит мама.

Я очень боюсь, что меня сожрут крысы. Поэтому, когда тетки расспрашивают, что происходит у нас дома, вру напропалую. Лишь бы не косточки на помойку! Лишь бы не обрили!

Мне десять. Мама больше не ходит на работу. В школе наша семья считается неблагополучной. Вика год назад свалила из дома со скандалом и с тех пор у нас не показывается. Во время их последнего разговора папаша орал, что ноги ее здесь не будет, тварь неблагодарная, сучье племя, а Вика орала, что из него отец, как из говна пулемет, что он спаивает маму и что от нас клопы к соседям лезут.

До этого момента соседи просто грели уши. Но когда услышали про клопов, то и сами повылезали на лестничную клетку. Тут-то и началась настоящая веселуха! А Вика потихоньку улизнула.

Я видела ее в глазок. Она мчалась вниз, и волосы у нее торчали дыбом, как шерсть у разъяренной кошки.

Вика знать не знала, что я у Карамазова, а я не решилась ее окликнуть.

У нас с ним было заведено так: говорю родакам, что иду гулять, а сама спускаюсь в его квартирку. Если в дверь кто-то звонил, я сигала за диван и сидела там тихо-тихо, как мышка. Так велел Карамазов. «Никто не должен видеть, что ты у меня. Это может повлечь нежелательные слухи. Твою жизнь они, скорее всего, осложнят, но мое существование сделают и вовсе невыносимым, а мне бы этого очень не хотелось». Я, как обычно, ничего не поняла из его выступления, только фыркнула:

– Типа, сейчас у меня жизнь простая?

Карамазов в ответ промолчал.

Соседи наверху орали про клоповник, мать ныла, папаша кричал, что найдет на всех управу, – короче, все шло как обычно. Потом хлопнула дверь, и возмущенные соседи стали расходиться. Две соседки с третьего этажа зацепились языками перед карамазовской дверью. Она-то у него – смех один: фанерка хлипкая. Все прекрасно слышно.

– Алкаш бесстыжий!.. Главное, наглый-то какой! Тьфу, так и плюнула бы в глаза.

– С ним давно все ясно… От Юльки вот не ожидали такого…

– …Прикипела она к нему… – Шушуканье. – …Десять абортов…

– А этот-то! Расселся в ее квартире, подмял бабу…

– Знаешь, подмять не каждую можно. Эта ни детей, ни себя не жалеет. Шалашовка, одно слово…

– Я-то ее помню! Какая девушка была, ух! Мать ее в Москву провожала, уж так гордилась, аж светилась вся, бедная. Кто ж знал, что оно вон чем обернется…

– А девка-то, ты видала? Как зверек! На еду так и набрасывается. Я уж привыкла ей выносить. Как кошку подзаборную кормишь, ей-богу.

– Ох, Соня, помяни мое слово: хлебнем мы с ними горя… И девка нам еще даст жару.

О ком они, интересно?

Вообще-то это меня часто угощают соседки, особенно толстая потливая тетя Соня. Но, во-первых, я ни на какую еду не набрасываюсь. Просто быстренько все съедаю, чтобы не опоздать в школу. Утром жрать очень хочется! Дома меня давно не кормят, потому что существуют школьные завтраки. Но пока до того завтрака дотянешь…

А во-вторых, тетя Соня делится со мной, потому что для нее самой еды очень много. Она так и говорит: «У меня от блинов, Санечка, печенка болит. Помоги мне, доешь! Не поднимается рука выбрасывать свежее». Я каждый раз думаю: во дура-то! Раз болит, так зачем ты их печешь, да еще и с начинкой?

3

К моим тринадцати годам у родителей появился постоянный заработок. Папа вставил себе новые зубы. Маме купили шубу. Правда, шуба через неделю исчезла, но, как говорит папа, мех убитых животных на себе носить безнравственно. Я спросила, какого ж рожна он всю зиму таскает шапку из чернобурки, и мне досталась оплеуха.

Сама виновата: нечего было лезть под руку. Его уже и так мать довела: нудела и нудела, что он продал ее шубу на барахолке, чтобы купить себе наушники. «Дура! Я не могу существовать вне музыки, неужели до тебя не доходит!»

В том году у нас в доме стали появляться новые люди. Прежде я их никогда не видела. Они просачивались сквозь стены, возникали незаметно за спиной. О чем-то тихо разговаривали с отцом. И исчезали.

В нашей квартире завелась дверь, которую запирают на ключ. Вот неожиданность! И это в доме без косяков. Зачем папа запирает кладовку, я не расспрашивала. Нутром чуяла, что не стоит в это лезть.

Папа стал реже распускать кулаки. И вообще как-то изменился к лучшему. Он все чаще болтал со мной, смеялся и шутил.

– Ну-ка, Санька, отвечай: может ли подберезовик дослужиться до березовика?

По вечерам мы с ним валялись перед теликом, смотрели подряд все передачи, и папа отпускал убойные фразочки. Когда ведущие переодевали какую-нибудь затюканную тетку, чтобы сделать из нее королеву и выдать замуж, папа кричал, словно зритель на боксерском матче:

– Какое замуж, она же рабочая кобыла! Выдавливай из нее по капле лошадь! Ну, давай! Вон уже и копыто показалось! Жми, жми!

Я хохотала так, что у меня животик скручивало. Было так здорово сидеть с папой вдвоем и говорить гадости про всяких незнакомых людей! Когда папа хороший, он ужасно хороший! А если он плохой, то это потому, что мы его довели.

Настроение нам портила только мать своей постной рожей. Она в последнее время стала какая-то снулая. Шаталась по коридору, как потерянная. Смеялась без причины. Клопов мы вывели, хотя для этого пришлось два раза вызывать специальную бригаду. Но мать несколько раз просыпалась и орала как резаная, а когда я прибегала, говорила: «Мне приснилось, что меня клопы объели».

Вика обосновалась в большом городе в часе езды. У нас его в шутку называют «материк». Папа сказал – она теперь проститутка. Ее не существует. Женщина должна уважать себя, она – не товар! А кто себя не уважает, тот нас недостоин, правда, Санечка?

Я кивала. Конечно, никто не достоин нас с папой!

Родителей за этот год трижды вызывали в школу. Я, видите ли, таскаю вещи из чужих рюкзаков! Ой-ой-ой! Не вещи, а копеечная дрянь, из-за которой и шум-то поднимать стыдно. Доносчики вонючие! Тьфу…

Все три раза к директору являлся отец. Дважды он каялся, обещал, что проведет со мной воспитательную беседу… И дважды, выходя вместе из школы, мы с ним ржали над этими лохопетами. А на третий раз он отлупил меня так, что я себе язык прокусила до крови под его ударами. «Воруешь – не попадайся! – орал он. – Повтори, что я сказал! Еще раз меня вызовут в твою сраную школу, я тебе руки отрублю, поняла?»

На следующее утро я до школы просто не дошла. Свалилась у Карамазова под дверью, и старикашка затащил меня в квартиру. До вечера я отлеживалась у него, пока Дима-дед вливал в меня какую-то дрянь и читал мне вслух. Я бы с радостью осталась на ночь. Но Карамазов меня выпроводил.

Два лестничных пролета я растянула на десять минут. В животе урчало от страха. «Будет бить – заору… Лучше пусть меня крысы сожрут». Мне сто раз повторяли: бьют – молчи, иначе увезут в детский дом.

Папа вышел мне навстречу как ни в чем не бывало. Веселый – улыбка во все новые зубы!

– Где шлялась, прогульщица? Из школы звонили, я им сказал, что ты сегодня встречаешь делегацию Си Дзиньпина. – Он растянул глаза в узенькие щелки и запищал: – Исвинити! Мояхата сировата!

Я заревела от облегчения и уткнулась в отца. От него чудесно пахло новыми сигаретами, которые они с матерью постоянно курили в последнее время.

– Ну чего ты, дурочка! – Он ласково взъерошил мне волосы. – Простил я тебя давно, простил! Кто моя любимая доченька? Кто моя умница? Пойдем, поможешь папе работать… Не устала, нет? Если устала, только скажи! Уложим тебя на диван, и будешь отдыхать!

Устала? Да я бы сделала ради него что угодно!

Работа-то пустяковая. Раскладываешь себе муку по маленьким пакетикам. Пакетик суешь в следующий, тот – еще в один. Плевое дело. У матери руки трясутся, она вечно все просыпает. А я отмеряю точно, как в аптеке. Папа зовет меня своим фармацевтом.

Вскоре мне разрешили выносить эти пакетики на улицу. «Никто не должен знать, – учил папа. – Прежде чем прятать, сначала оглядись вокруг. Все должно быть естественно». Я спросила, зачем мы это делаем. «Это игра такая, глупенькая», – засмеялся папа.

Прятать муку на клумбах? Какая-то дурацкая игра.

Я выучила все подъезды в округе, где не было кодовых замков. Знала самые надежные дождевые трубы и трещины в стенах, куда без труда помещался пакетик. Со временем папа объяснил, чем мы на самом деле занимаемся. Оказалось, это никакая не игра.

– В нашей стране очень много больных людей, – печально сказал отец. – Чиновники запрещают им лечиться. Не продают для них лекарство – и все! А у нас с мамой это лекарство есть. Мы тайно помогаем беднягам, понимаешь? Но об этом никто не должен знать. Если узнают, нас всех посадят в тюрьму.

– А почему им запрещают? – изумленно спросила я.

– Потому что чиновники хотят сами продавать его и зарабатывать. Оно стоит очень дорого. А мы отдаем его почти бесплатно.

Мир открылся для меня с новой стороны. Мой отец помогает людям!

Я придумала хитрость. Папа купил мне поводок. Если кто-то замечал меня над клумбой, когда я прятала муку, и спрашивал, чем я занята, я простодушно говорила, что убираю за своей собакой. Кстати, где она? Фьюить-фьюить, Роджер! Ко мне, малыш!

Старушки так и таяли. «Ах, какая умница!» И все до единой разражались воплями, что ступить некуда, чтобы не измазаться в собачьем дерьме.

Хоть бы одна спросила, где моя собака! Тупые кошелки.

Ясен пень, я выдержала неделю, а потом поделилась новым секретом с Карамазовым. Меня распирало. Я не могла хранить в себе такое. Все наши соседи, вопящие, что Юрка Нечаев – конченая гнида, понятия не имеют, что мой отец – настоящий герой. И ведь не объяснишь им ничего: донесут! Папа учит, что верить никому нельзя.

Но Карамазов – случай особенный! Нашей тайной дружбе уже несколько лет. Если меня ни разу не оставляли на второй год, то только благодаря ему. Он писал со мной прописи, решал примеры и учил английские слова. Последнее давалось мне легче всего. «Мне бы, ангел мой, такую память! – вздыхал Карамазов. – Ты даже вообразить не можешь, каким богатством владеешь».

Да щас, богатством! Запоминать слова может любой дурак. Я бы мечтала уметь драться по-настоящему! Чтобы в школе со мной боялись связываться. Да и во дворе. А то лезут всякие уроды…

Не-не, Карамазов – свой! Ему что угодно можно доверить.

И я рассказала про папин подвиг.

Это же все меняло, понимаете? Из младшего отродья Нечаевых, которых все соседи мечтали выпихнуть из дома, я стала дочерью героя. Хоть кто-то должен был разделить мою радость! Ну да, соседи никогда в жизни меня не обижали. Никто не говорил мне вслед ничего плохого. Не кричали, как в школе: «Бей ворюгу», «Нечаева – вша лобковая» и кое-что похуже… Но они смотрели. С каким-то странным нехорошим любопытством – словно ждали, не полезут ли у меня из носа гусеницы… Как же меня это бесило! Кое-кого я прямо тяпнула бы! Но Карамазов строго-настрого запретил кусаться.

Пока я рассказывала, лицо его менялось. Оно вытягивалось все сильнее, а под конец Дима-дед забулькал. Я решила, что он плачет. Неудивительно! Он вообще чувствительный старикашка. Даже над фильмами может пустить слезу, хотя там все ненастоящее.

Но Карамазов булькал все громче, и, приглядевшись, я поняла, что он хохочет.

– Эй! Вы чего?!

Он обессиленно вытер лицо.

– Господи, бедная моя детка… Я постоянно забываю, какой ты, в сущности, еще ребенок.

Я молчала, сердито уставившись на него. Принести ему такое сокровище, чтобы быть высмеянной?! Да что с ним?

– В пакетах, которые ты прячешь, вовсе не лекарство, – сказал Карамазов, перестав смеяться. – Твой отец торгует наркотиками.

– Что-о?!

– Полагаю, речь идет о мефедроне, чрезвычайно опасном веществе, или, говоря точнее, смеси веществ… Это психостимулятор. Ты делаешь для своего отца так называемые закладки. Юрий отправляет координаты этих закладок своим клиентам-наркоманам. Видимо, он небезосновательно опасается заниматься закладками сам. А ты – ребенок, никто не удивится, что ты играешь, где хочешь, и даже что-то прячешь под заборами.

– Я ничего не прячу под заборами! А вы мне врете!

– Санечка, я не имею права скрывать от тебя правду…

– Не хочу слушать!

– Твой отец может навлечь на тебя беду. Давай вместе подумаем, что с этим делать.

– Он дает людям лекарства!

– Он распространяет наркотики. Мне неприятно это говорить, но Юрий – обыкновенный барыга.

– Рот закройте! – Я вскочила. – Вы просто завидуете! Вы – никто! Сидите тут со своими книжками… Вы никому не нужны! Я вас ненавижу!

Карамазов протянул ко мне руки, словно ждал, что я упаду в его объятия. Я схватила со стола кофейную чашечку и швырнула в стену. Чашка разлетелась вдребезги.

– Злобная свинья! – крикнула я, заливаясь слезами.

И выбежала из квартиры.

До поздней ночи я шаталась по району. Стоял ранний май, и вечера были еще холодными. Я продрогла до костей. Сначала меня трясло от бешенства, но по мере того как я замерзала, ярость сменялась пофигизмом. Меня словно выскребли изнутри ложкой. Если бы из-за поворота выехал на полной скорости грузовик, я не стала бы отпрыгивать с его пути.

В конце концов я все-таки вернулась домой. Не потому что хотелось возвращаться… Но это было одно из привычных действий. Прийти в школу. Вернуться домой. Заглянуть к Карамазову.

Последнее теперь было для меня под запретом.

– Шурка-роднулька! – оживленно вскричал папа. Он в последние месяцы приобрел привычку называть меня Шуркой. – Где была моя девчулька?

Он стиснул меня так, что хрустнули кости. У папы это называется теплыми объятиями. Обычно я верещу в притворном страхе, но сегодня не издала ни звука.

– После школы задержали. Отмывали парты.

– Рабский труд? Осуждаем! Садись ужинать, макароны еще теплые.

Я добрела до кухни, приподняла крышку кастрюли. Остатки вареной вермишели прилипли ко дну кастрюли. Я еле успела добежать до туалета – и меня вырвало.

* * *

Я не сказала отцу ни слова. Наркотики, мука, лечебный порошок – какая разница? Ни о чем не хочу знать. Мне нравилась пустота, поселившаяся внутри. В пустоте не возникает никаких вопросов.

Правда, папа через несколько дней сам поинтересовался, чего это я хожу как в воду опущенная. «Да что-то голова побаливает», – соврала я. Он сунул мне но-шпу, чмокнул в лоб и велел меньше думать об учебе.

У меня прекрасный заботливый папа!

Я продолжала делать то, что он хотел. Прятала пакетики по знакомым местам. Никто ни разу не схватил меня за руку. Никто ни в чем не заподозрил.

Папа все чаще просил ему помочь. Мама сильно изменилась. Сидела в углу с дурацкой улыбкой на губах, курила… Как-то кинулась на шею ментам, которых в очередной раз вызвали соседи. После этого отец велел ей завязывать со шмалью. К этому времени я уже понимала, что все дело в ее новых сигаретах. Мать дымила не переставая. Убеждения не действовали, и в конце концов папа ее поколотил.

Я привыкла к их дракам. Но впервые в жизни при виде багрово-красных кровоподтеков на лице матери меня охватило что-то вроде удовлетворения.

Давно пора было это сделать!

Пустота постепенно вытеснялась какой-то новой, незнакомой мне злостью. Злилась я на всех, но больше всего – на Карамазова.

Я надеялась, что в моей жизни без него ничего не изменится. Книжки могу почитать и сама! Но стоило мне заснуть, и начинало сниться, что я в его доме. Или валяюсь на лужайке под деревом, а Карамазов сидит поблизости, разложив на траве клетчатый плед, – точно такого же цвета, как покрывало на его диване. Странно: мы никогда не выходили с ним на улицу… Во сне я чувствовала аромат молотых кофейных зерен. Слышала мягкую речь Карамазова. Он что-то говорил, обращаясь ко мне, повторял снова и снова, ласково, увещевающе… Но слов я не могла разобрать.

Его голос был похож на песню без мелодии.

Когда я сообразила, что стараюсь лечь пораньше, чтобы скорее заснуть и очутиться на зеленой лужайке в его компании, я взбесилась. Сволочь! Испортил мне жизнь, а теперь еще и пробирается в мои сны! Пошел на хрен!

Как-то раз я вышла из подъезда, и соседские дети закричали мне вслед: «Наркоша, наркоша!» Им было-то лет по шесть… Они даже не понимали, что именно повторяют за взрослыми. Но я накинулась на них так, что мелочь как ветром сдуло.

– Ты, малая, совсем с цепи сорвалась, – осуждающе сказал старикашка, выгуливавший дряхлого пуделя.

– Лучше за своим засранцем следи! Зенки-то прибери! Чего выпялился! Малолетку захотел, старый мудак?

Старикашка улепетнул, а меня охватила злая радость. «Я вас всех разнесу, – повторяла я, не зная толком, к кому обращаюсь. – Всех!»

Каждый стал мне врагом. И потная тетя Соня, уже давно не пытавшаяся накормить меня блинами, и продавщицы в магазине, и соседи по дому, и даже автобусные водители, задерживавшие на мне взгляд. Я изливала ярость на каждого. Заткнуть меня можно было только силой.

Карамазов, встречая меня на улице, галантно приподнимал шляпу. Я проходила мимо, будто не видя его.

Не буйствовала я только в школе. Молчала, держалась особняком. Что-то внутри меня жадно требовало лишь одного: повода, чтобы сорваться. Я ждала этого повода как освобождения. Но одноклассники словно почувствовали что-то и притихли. Ни одна гнида больше не пыталась меня задеть. Они избегали даже взглядами касаться меня, словно боялись испачкать глаза.

* * *

Вика появилась в конце ноября. Я увидела ее возле подъезда и не сразу узнала. Показалось, она стала ниже ростом. Первое, что сестра сказала:

– Как же ты вымахала, Санька!

И обняла меня.

Я не знала, как реагировать. Зрение будто раздвоилось. Один мой глаз остался детским и смотрел на нее с обожанием, а другой, взрослый, настороженно таращился: чего это ей здесь понадобилось?

– Пойдем поговорим. – Вика потянула меня на пустую детскую площадку.

– А почему не дома?

Вика усмехнулась и покачала головой.

Она стала совсем взрослая и очень спокойная. Сначала рассказала о себе. Она устроилась «на материке» официанткой. «Начинала с мытья посуды. Знаешь, мне нравилось, как ни странно. Только платят копейки, а официанткой на чаевых можно неплохо заработать».

Она зачем-то показала мне фотографии своего кафе. Под конец беседы вытащила из сумки плюшевого медвежонка с бантиком на шее.

– Это тебе!

– Зачем? – Я смутилась.

– Просто так! В подарок.

Мы помолчали.

– Вика, для чего ты приехала?

– Очень хотела тебя повидать.

– Нет, на самом деле!

– Очень хотела тебя повидать, – повторила она. Поднялась и отряхнула юбку. – Ладно, мне пора. Увидимся через неделю! У меня в понедельник выходной.

Я хотела крикнуть вслед сестре, чтобы она не приезжала. Она всерьез разозлила меня. Смылась от нас, а теперь навещает – как пациентов в больнице! Пусть катится к черту! Но я решила, что выскажу ей это при следующей встрече.

Поднявшись в квартиру, я так глубоко задумалась, что не заметила знакомую куртку на вешалке. Только войдя в кухню, увидела папиного гостя и вздрогнула.

– А вот и Санечка, – ласково сказал папа. – А поздороваться с дядей Валерой? Где твои хорошие манеры?

Я буркнула «здрасьте» и попятилась в коридор. Отец последовал за мной, но я нырнула в туалет и закрылась.

– А ну открывай!

– Не могу! Живот прихватило!

Папа выругался. Я села на унитаз и стала ждать, когда наш гость уйдет.

Он меня жутко пугал, сама не знаю почему. Он не махался с папой, как некоторые. Не орал. Не торчал у нас подолгу. Носил одну и ту же черную кожанку, от которой пахло сладковатым одеколоном, и коричневые ботинки из крокодила с острыми носами и пыльной металлической пряжкой. Крупные зубы, волосатые руки и неподвижный взгляд. Он все время смотрел на меня.

Это был не такой взгляд, как у остальных. Дядя Валера как будто хотел попробовать меня на вкус. Когда он улыбался, вперед, настойчиво желая первыми поздороваться, лезли его огромные зубы.

В понедельник утром Вика прислала сообщение, что не сможет приехать. Я усмехнулась: кто бы сомневался! Но она заявилась в среду. Потащила меня гулять, расспрашивала о школе… Вспоминала, как мы играли на берегу реки. Оставила на прощанье маленькое колечко с зеленым камушком.

Моя злость на нее улетучилась. Я не сказала ни слова из тех, что теснились в горле после нашей прошлой встречи. Наверное, все из-за этих воспоминаний… Я и позабыла, как она брала меня маленькую на речку. Мы бродили по песку, подбирали камешки. Однажды нашли в траве гнездо с яичками. Вика не подпустила меня к ним близко – сказала, мама-птица может испугаться и бросить деток.

Когда мы вернулись домой, она пошуршала в холодильнике и вскоре с таинственным видом принесла мне яйцо – легенькое, совсем невесомое! «Давай высидим из него птенчика!» Я с упоением включилась в игру. Яйцо лежало в моей зимней шапке под настольной лампой. А однажды утром я проснулась и увидела, что среди скорлупок сидит вязаный синий птенчик с настоящим хохолком из перышка!

Мы назвали его Какадуша.

Куда он делся? Я давно не встречала Какадушу… А ведь когда-то он спал со мной, и первым, что я видела, открывая глаза по утрам, было его лихое красное перо, заломленное набок.

Спустя неделю Зубастый появился снова. На этот раз отец не дал мне улизнуть. Вцепился в меня, притащил на кухню, толкнул к раковине, где возвышалась гора грязной посуды.

– Отмывай!

Дяде Валере, видите ли, понадобилась чистая тарелка. Как будто его кто-то собирается кормить! Чем, блин, дошираком?

Обычно я мою посуду с утра, перед школой. Отец с матерью могут всю ночь торчать на кухне. У отца привычка гасить бычки не в пепельнице, а в блюдцах. Он за три часа изводит двадцать тарелок. Приходишь – вся посуда в черных плевках.

Я вспомнила Вику, которая рассказывала, как работала посудомойкой. Ей нравилось, надо же! Под уютные мысли о сестре я по-быстрому перемыла всю груду.

– И вытри насухо! – распорядился отец.

Что за чудеса…

Глаза Зубастого прожигали мне затылок. Я ощущала его взгляд, как сползающий по стеклу плевок. Все ниже, ниже… Наспех промокнув последнее блюдце, я сунула его к стопке остальных.

– Все! Приятного аппетита!

– Не посидишь с нами, доченька?

Выражение отцовских глаз приказывало: «Останься!» Но я растянула губы в виноватой улыбке:

– Мне уроки надо делать!

Мать курила на продавленном диване – лохматая, в дырявой сорочке. Глаза мутные. Под левым глазом – бланш. В последнее время она совсем распустилась. Раньше хоть переодевалась при чужих. А теперь и дверь нараспашку, и сама валяется, как бомжиха на теплотрассе.

Я не удержалась: подошла, молча накинула на нее отцовскую рубаху. Мать сфокусировала на мне взгляд и удивительно ясным голосом спросила:

– Что, уже сторговали нашу овцу?

Я диковато взглянула на нее, попятилась и убежала в свою комнату.

Вскоре хлопнула дверь – мерзкий гость свалил. Я ждала, не позовет ли меня отец потупить вместе перед теликом… Но он не появился.

* * *

День, когда все случилось, я запомнила не целиком. Память сохранила ноябрьский ледок на столовском компоте. Снежное месиво под нашими кроссовками в спортивном зале. Все перепуталось, смешалось. В самом ли деле я зашла в магазин, увидела под прилавком бродячую собаку, которую сердобольная продавщица пустила погреться, и легла рядом с ней?

Вряд ли.

Но мне очень этого хотелось.

Приткнуться где-нибудь в тепле – и больше ни о чем не думать. Совсем. Не шататься по чужим дворам, распихивая пакетики в щели. Не слушать родительские вопли вперемешку с матом. Не проскальзывать в очередной раз мимо ментов, вызванных соседями. Я уже всех их знала по именам.

Перед подъездом стояла тачка дяди Валеры. Белая «Мазда».

Мне остро захотелось куда-нибудь свалить. Я попятилась, нырнула за угол и целый час бродила кругами. В очередной раз высунув нос из-за гаража, увидела, что «Мазда» исчезла. На меня навалилось такое облегчение, будто она сгорела вместе с хозяином.

Поднимаясь по лестнице, я распевала во весь голос:

– Но как бы не так! И как бы не был спокоен наш враг! Но я же вижу, как все вокруг, умирая от скуки, идут-идут к нему прямо в руки!

Я в тот год с ума сходила по «Вельвету». А от этой песни прямо сама не своя делалась.

– …Где ждет продавец, ждет продавец кукол!

Входная дверь была приоткрыта. Я толкнула ее, шагнула в пыльные потемки прихожей, привычно швырнула рюкзак в дальний угол – и надо мною воздвиглись две тени.

– Санечка пришла, – умильно сказал отец. Глаза хитренькие, как у напакостившего избалованного малыша, который знает, что его не накажут. – Здравствуй, Санечка! А мы как раз тебя дожидаемся.

Я слишком поздно уловила сладковатую вонь. Дядя Валера стоял за моей спиной, перекрывая путь к бегству.

Этот запах проник в мои ноздри, забил горло, просочился в мозги.

– Мне надо руки помыть… – выдавила я.

– У дяди Валеры помоешь! Вот, возьми. – Он сунул мне какие-то пакеты. – Съездишь к нему домой. Дядя Валера тебе кое-что отдаст. Привезешь мне, поняла? По дороге никуда не заходи.

У меня перехватило горло. Я не понимала, что меня ждет, но знала точно, что пропала.

Из ванной выбралась мать. Я рванулась к ней, но отец удержал за плечо.

– А, Санька… – протянула мать.

Долю секунды я надеялась, что она что-то сделает. Вмешается. Заберет меня, отправит учить уроки… Она же взрослая!!!

Но мать вжала голову в плечи и пошла прочь мелко-мелко, как старуха на кладбище. Стукнула дверь – и стало тихо.

– Ну давай, давай! – Отец уже выталкивал меня из квартиры. – Одна нога здесь, другая там.

Дядя Валера крепко взял меня за руку и повел вниз. Он ничего не говорил.

Я не могла дернуться. Навалилась слабость, как при болезни, когда даже ресницы кажутся тяжелыми – не поднять век. Все, что я могла, – это переставлять ноги. Одна, другая. Одна, другая. Если бы я упала, дядя Валера поднял бы меня, словно куклу, закинул на плечо и понес.

Они с отцом заметили с балкона, что я шныряю вокруг, и тогда кто-то из них отогнал «Мазду» в кусты. Они меня перехитрили.

Дядя Валера так тяжело дышал, будто мы не спускались по лестнице, а поднимались. Грудь у него ходила ходуном. Мелькнула надежда: «А вдруг он сдохнет?!» Но дядя Валера вовсе не собирался подыхать. Он тащил меня за собой, и ладонь у него была мокрая, как у утопленника.

Мы спустились на четвертый этаж.

Потом еще на один пролет.

И еще на четыре ступеньки.

А затем перед нами оказался Карамазов.

Он стоял на лестничной площадке, загораживая проход. Штаны-шаровары, рубаха навыпуск – обтягивает толстое пузико… Комичный видок! В другое время я бы улыбнулась.

Дядя Валера попытался его обойти, но Карамазов всплеснул руками:

– Кого я вижу! Санечка! Не зря мне почудился твой прелестный голосок! Здравствуйте-здравствуйте! А кто это с тобой? Представь меня своему спутнику.

Он склонил голову набок.

Я стояла как окаменевшая. Не могла даже губами пошевелить.

– Дедуль, подвинься, – сказал дядя Валера. – Мы торопимся.

– А куда это вы торопитесь? – удивился Карамазов. – Время уже вечернее. А, Саня? Далеко вы собрались?

– Я не знаю, – прошептала я.

– Как не знаешь?

– Кому сказали, посторонись!

– Нет, минуточку! А вы куда, извините, чужого ребенка волочете? Ее родители знают, что она с вами?

– Знают! – процедил дядя Валера. Рука у него потела все сильнее. – Отвали!

Он толкнул Карамазова в плечо.

– Юрий Сергеевич! – вдруг заголосил тот. – Юрий Сергеевич, выйдите на минуточку! Ю-у-у-у-ра! Лю-у-уди!

Его голос обрел такую силу, словно внутри Карамазова поселился в полном составе хор мужского Сретенского монастыря. Мы с ним слушали как-то раз в его исполнении «Выйду ночью в поле с конем». Карамазовский вопль разнесся по всему подъезду, пробил перекрытия и снес крышу вместе с дремлющими голубями. Этим голосом из меня выдуло душный морок. Я будто очнулась от тяжелого бреда. Хватило сил выдернуть руку из ладони дяди Валеры и отступить на шаг.

– Я просто хотел бы понять, что здесь происходит! – верещал Карамазов. – Александра желает ехать с вами?

– Желает! – рявкнул дядя Валера.

Его ладонь слепо шарила в воздухе, пытаясь нащупать мою.

Я отчаянно замотала головой.

Подъезд ожил. На втором этаже хлопнула дверь, старческий голос продребезжал:

– Лида, Лида! Что происходит?

– Товарищи! Вызывайте полицию! – прокричал Карамазов. – Девочку похищают!

Дядя Валера выругался так, что даже у меня, привычной к мату, отвисла челюсть. Оттолкнув Карамазова, он быстро стал спускаться. Через перила наверху перевесилась чья-то разбухшая голова в бигудях:

– Дима-дед! Ты пьяный? Зачем скандалишь!

– Это я разве скандалю… – тихо сказал Карамазов и опустился на ступеньку.

Он вдруг как-то обмяк и сдулся.

– Карамазов, вы чего? – Я в испуге бухнулась рядом с ним на колени.

Стремительные шаги сверху – и рядом с нами вырос мой отец.

– Ты что творишь, урод? – Голос у него осип от бешенства. – Ты что за цирк здесь устроил? Старый извращенец… Я про тебя все знаю, убийца! Давно пора было людям рассказать!

– Санечка, иди прогуляйся, – попросил Карамазов.

– Не пойду я никуда!

– Иди догоняй дядю Валеру! – прошипел на меня отец. – Он в машине ждет!

– Я никуда…

– Пошла, я сказал!

Он швырнул меня, как котенка. Я пролетела целый лестничный пролет, сосчитав последние ступеньки спиной и задницей. Когда я поднялась, в голове шумело. Даже сквозь этот шум я расслышала ужасно знакомые звуки.

Обычно они доносились из комнаты родителей.

Мой отец, склонившись над Карамазовым, вколачивал его в лестницу. Удар, еще один! Его кулаки летали над стариком. Карамазов съежился, пытаясь закрыть голову.

– Ты! – выдыхал отец. – Старый! Гондон! Если! Еще раз! Не! В свое! Дело!

Я завизжала, не помня себя от ужаса. На моих глазах старенький Карамазов превращался в какую-то тряпку, в остатки человека. Меня оттолкнули в сторону, и вверх по лестнице промчалась разъяренная фурия.

Вика?!

Откуда она здесь?

Вика набросилась на отца сзади, запрыгнула, как кошка, на спину, и вцепилась зубами в его плечо. Отец заорал. Она отскочила, выставила перед собой кулаки в боксерской стойке. Он слепо рванул на нее – и получил удар в лицо.

Папа покачнулся. Поднес ладонь к носу. Кажется, ему даже не было больно – он просто опешил.

Пока я таращилась на них, подъезд заполнился соседями. Кто-то склонялся над Карамазовым, кто-то звонил в полицию. Меня тормошили, зачем-то поили водой… Запомнился сверкающий ненавистью взгляд сестры, которым она провожала отца. Женщины буквально затолкали его в квартиру, вопя так, что закладывало уши. Отец сначала пытался что-то выкрикивать, даже распихал их, но вскоре сдался: силы были слишком неравны. Дверь за ним захлопнулась, и боевой отряд окружил Карамазова.

Вика спустилась ко мне. Мы сели рядышком, плечом к плечу, привалившись к стене.

Надо было что-то сказать… Спросить, как она здесь оказалась. Но я смотрела на суматоху вокруг бедного избитого старика и думала только о том, что сегодня он меня спас.

Но завтра или послезавтра этого не случится.

Мне предстоит вернуться домой. Сколько я смогу просидеть на лестничной клетке? Час? Два? Даже любопытно, что меня ждет…

– У тебя есть вещи, без которых ты не можешь обойтись? – спросила Вика.

Я непонимающе взглянула на нее.

– Вещи, – повторила она. – Учебники, тетради? Ты принимаешь какие-нибудь лекарства?

– Какие еще лекарства? Нет! Да какая разница вообще…

– Ты поедешь со мной, – сказала Вика.

– На ночь?

Ох, это плохая идея! Если Вика считает, что за ночь отец остынет, она сильно ошибается. Он коварный, как сиамская кошка. Выждет пару дней – и тогда уже врежет.

– Насовсем, – сказала Вика, встала и протянула мне руку. – Пойдем, соберем твои вещи.

И она это сделала. Ей-богу, сделала! Поднялась на пятый этаж, позвонила в дверной звонок. Открыл отец. Увидев нас с Викой, он оторопел вторично. Меньше всего ожидаешь, что к тебе заявится дочурка, которая цапнула родного папашу и ткнула в нос кулаком. Мне некстати вспомнилось, что Карамазов одно время талдычил: «Нельзя кусаться, Санечка, просто нельзя! Запомни это!»

Очень даже можно!

Вика отодвинула отца и прошла внутрь. Словно бы ничего и не было. Словно она не сбегала из дома, не встречалась со мной тайком… Я держалась за ее спиной, как приклеенная. Меня трясло. Я едва сдерживалась, чтобы не вцепиться в ее юбку.

И снова поразилась: а ведь Вика немногим выше меня. Но она совсем взрослая, сильная! Врезала отцу прямо по носу! Даже не знаю, кто из нас был сильнее потрясен: я, она или папаша.

«Измордует он нас, – думала я. Мысли скакали в голове. – Дверь захлопнет. Вот сейчас. Нет, сейчас. Не выберемся больше… Что она делает, что, зачем, спятила она, что ли…»

Сестра первым делом спрятала в карман мои документы. Затем вытащила из шкафа спортивную сумку и покидала в нее вещи. Отец маячил где-то в коридоре. Я чувствовала его запах, как перепуганный лесной зверек чувствует вонь сапог, в которых охотник топчется перед норой.

– Обувь твоя зимняя где?

Ботинки, в которых я ходила в школу, были на мне. Как и пуховик нараспашку. Я не успела переодеться – дядя Валера сразу перехватил меня.

– Это единственная пара? Ладно, там разберемся! Что-нибудь еще хочешь взять?

Шкаф дразнился пустыми полками. Я подивилась, что все мое шмотье убралось в одну сумку.

В глубине шкафа что-то синело…. Какадуша!

В коридоре Вика нахлобучила на меня шапку, обмотала шарфом. Схватила варежки. Обвела хозяйским взглядом тускло освещенную прихожую.

Я тоже посмотрела, и мне вдруг открылась ужасная убогость нашей жизни. Как будто Викин взгляд подсветил ее.

Вздыбленный линолеум. Обои, клочьями линяющей шкуры сползающие со стен. Пыльная лампочка на проводе. Все грязное, сальное, будто мухами засиженное… И запах! Застарелая вонь неустроенности.

Меня передернуло.

– Чтобы к завтрашнему вечеру привела ее обратно…

Голос отца прозвучал из темноты мягко, вкрадчиво. Он стоял в глубине квартиры, не видимый для нас. Страшный. Огромный. Всесильный.

– Рот свой поганый закрой, – отчеканила Вика. – Имей в виду: сунешься к нам – сядешь.

Мать так и не показалась. Я слышала, как она чихает и что-то бормочет в спальне.

– Послушай меня, дочка… – начал отец, обращаясь ко мне.

Вика вывела меня из квартиры и плотно прикрыла дверь. Я так и не узнала, что собирался сказать напоследок папаша.

Глава пятая

Окна моего нового жилища выходили на трамвайные пути. Первые дни я часами болталась на подоконнике, разглядывая трамваи: их круглые глазастые морды, фигурки вагоновожатых за лобовым стеклом. В нашем занюханном городишке трамваев не водилось, и поначалу я чувствовала себя как посетитель в зоопарке. Они казались живыми.

Но долго болтаться не пришлось. Уже на третий день Вика притащила меня в местную школу. Они долго трепались о чем-то с директрисой, пока я торчала в коридоре и рассматривала потолки с лепниной. Потом меня позвали в кабинет.

Из-за стола на меня уставилась тощая очкастая выдра в пиджаке.

– Ответь на один вопрос, Александра… Отчего ты хочешь учиться именно у нас?

Я почувствовала, как заволновалась Вика.

В гробу я видала и учебу, и школу, и эту старую зануду с ее каверзными вопросами. Но от меня явно ждали чего-то другого.

– Видите ли, пребывание в моей прежней школе нельзя было назвать приятным, – помолчав, сказала я самым проникновенным тоном, на какой была способна. – Но я убеждена, что познание нового может и должно приносить радость. Мне очень хотелось бы попробовать!

У Вики и директрисы вытянулись лица. Откуда им было знать, что я нахваталась фразочек из карамазовских книжек, а заодно подцепила его манеру общения. В повседневной жизни, понятно, я так не выражалась. За такое и в рыло можно словить.

– Рада видеть тебя в рядах наших учеников, – прочувствованно заявила выдра. – Добро пожаловать, Александра!

Не верю, что я это говорю, но в новой школе мне неожиданно понравилось. Здесь все было не так, как в прежней. Классы просторные, повсюду растения в горшках – ну чисто оранжерея! Полы и парты самим оттирать не надо, для этого есть уборщица. Учителя объясняли материал так, что даже мне было понятно. Правда, пришлось нагонять почти весь предыдущий год… Но я занималась усердно, потому что быстро просекла, как хорошо это отвлекает от ненужных мыслей.

Меня не отпускал мой бывший дом.

Теперь мы с Викой делили на двоих комнату, которую сдавала заплесневелая старушонка. Вика раздобыла где-то невиданной красоты ширму, расписанную подсолнухами. Подсолнухи можно было сложить, как веер, и тогда все цветы волшебным образом прятались в складках ширмы. Зато они буйно цвели всю ночь, когда мы раздвигали ее.

За стенкой поселился немолодой усатый дядька, но мы почти не встречались – он вечно торчал в командировках. Кухня была общего пользования, одна на весь этаж, зато такая огромная, что в ней балы можно устраивать. Но обычно мы ужинали тем, что сестра приносила с работы.

Впахивала Вика будь здоров! Я смотрела, как она после смены без сил падает на кровать, будто из нее душа вот-вот отлетит, и понимала, что не хочу себе такой жизни.

У папы я вечно ходила в синяках. И глотку он любит драть, что есть, то есть. Мы жрали всякую дрянь, у нас воняло, как на помойке, и все соседи мечтали сжить нас со свету.

Но меня никто ни к чему не принуждал. Хочешь – прогуливай школу, хочешь – шляйся по дворам. Распихала пакетики – и свободна! Я болталась на реке, забредала к черту на кулички, прыгала с моста – и всем было пофиг. Сама себе хозяйка! В своей комнате я могла тупить вволю. А сколько дебильнейших передач мы посмотрели вместе с папой!

У Вики телевизора вообще не было. Каждый вечер она проверяла мои тетради, даже если у нее глаза закрывались от усталости. Она талдычила, как заведенная, что я должна хорошо учиться. По выходным водила меня в музеи, где мне тошно было от скуки – да и ей тоже. Я только и слышала: надо, надо, надо!

Но даже своими скудными мозгами я понимала, что она права. Надо. Иначе за мной вернется дядя Валера. Каждый раз, когда мне хотелось свалить от Вики, я вспоминала его разбухшую лапу утопленника.

Так что я учила уроки. Выполняла все задания. Притворялась, что жду очередных выходных. В школе держалась тихоней, ни с кем не сцеплялась. Но меня никто и не доставал.

Первые месяцы по ночам меня будила тишина. Я привыкла спать под ор, драки родителей, битье посуды. А здесь только трамвай изредка дребезжал под окнами, раскачивая люстру.

Было и еще кое-что… Вика меня пальцем не тронула за все время. И голос не повысила ни разу. Но мое тело очень долго отказывалось признавать, что мы в безопасности. Я сжималась, когда у соседей хлопала дверь. Однажды при звуке громкого голоса сиганула под кровать прежде, чем поняла, что это соседу принесли пиццу и он окликает мальчишку-разносчика, убежавшего без чаевых.

Орут – прячься. Разве это не так работает?

У меня была новая одежда. Новая школа. Новый дом. Во всем этом я понемногу оттаивала.

По утрам меня встречал Какадуша. Вика сшила для него кармашек и подвесила на стену.

И все же мне казалось, что моя нынешняя жизнь – временная. Произошла ошибка. Минет еще месяц, и что-то случится. Дверь квартиры не откроется. Ключ сломается в замке. Учитель, недоуменно глядя, спросит, что я делаю в его классе. Этот мир отторгнет меня, и я вернусь в свою родную клоаку.

Но проходил день за днем, неделя за неделей, а ключ по-прежнему проворачивался в скважине. На Новый год наш класс украшал актовый зал, и я участвовала наравне со всеми. А дома мы с Викой нарядили чудесную маленькую елочку. Игрушки смастерили сами. Купили только гирлянду – из крохотных фонариков, зеленых и золотых. Она преобразила нашу комнату.

В январе к нам первый раз приехал Карамазов. Повел меня в кафе, как взрослую! Говорил, как я похорошела, хвалил новую прическу… Потом рассказал про родителей.

После избиения Карамазова на папашу завели уголовное дело. И тут он сделал ход конем: объявил, что накинулся на соседа, потому что тот приставал к его дочери. Одна из соседок подтвердила, что я проводила у Карамазова по несколько часов в неделю. Пробиралась к нему украдкой, а он оставлял для меня открытой дверь…

Эта женщина жила напротив Карамазова. Я ее толком и не знала. Всплывало в памяти что-то болонистое и блондинистое… Должно быть, торчала целыми днями возле дверного глазка, шпионила. Интересно, чем папаша ее подкупил?

– Если к словам твоего отца отнесутся серьезно, тебя неминуемо коснется эта история, – сказал Карамазов. Он выглядел старым и больным. – Мне жаль. Ты можешь услышать про меня много разнообразных гадостей.

– Я и сама могу наговорить про вас разнообразных гадостей! – живо откликнулась я.

Карамазов засмеялся и придвинул мне свое пирожное.

– Угощайся…

– А вы?

– Не люблю сладкое.

Дважды повторять не пришлось. Я схомячила эклер и только тут догадалась, что мой старикан озабочен всерьез.

– Ну вы чего! – Я положила ладонь ему на руку. – Карамазов, не раскисайте! Все обойдется! Если меня в ментовку вызовут, я за вас там всех порву. Папашу выгораживать не стану, не мечтайте.

Он криво улыбнулся.

– Спасибо, Санечка. Признаюсь откровенно, я очень боюсь тюрьмы. Если когда-нибудь тебе станут говорить, что и в тюрьме есть жизнь, не верь. Никакой жизни там нет. А для меня, если сбудутся мои опасения и твой отец подведет меня под сто тридцать четвертую статью, как ему мечтается, она закончится в буквальном смысле. И весьма мучительно. Ох, Саня, можно оправдаться, если ты что-то совершил. Но невозможно оправдаться, когда ты ничего не совершал.

Я ни черта не поняла из его бессвязной речи и сказала ему об этом.

Карамазов поднял на меня слезящиеся глаза:

– Может быть, мне придется уехать.

– Куда еще?

– Пока об этом рано говорить… Лучше расскажи, как дела у Вики!

…Карамазов приезжал еще дважды. Последний раз я видела его в середине февраля. Он привез мне книгу сказок с иллюстрациями Ники Гольц. А затем исчез, не оставив ни письма, ни записки. Никто не знал, куда он делся.

Однажды нас с Викой пригласили в гости. Девчонки с ее работы сняли вскладчину домик. Болтали, валялись в гамаках, дурачились, а вечером гадали со свечами.

Стоял конец мая. Цветы шиповника после дождя осыпались на землю. Белые лепестки напоминали крошечные скорлупки, из которых выбрались птенчики и улетели.

Вечером, загрузившись в электричку, я положила голову Вике на плечо и сонно пробормотала:

– Домой ужасно хочется…

И вдруг поняла, что под домом я имею в виду нашу комнатку на двоих. Ветки, лезущие в окно. Дребезжание трамвая. Свет фар, полосующий стены.

Впереди целое лето. Я устроюсь на подработку, а в конце августа Вика возьмет недельку отпуска, и махнем вдвоем на море… Она будет в шляпе рассекать по набережной и красиво пить вино с каким-нибудь отставным военным. А я – сидеть на пляже, швырять камешки, прыгать в волнах… Отличное лето у нас с ней будет на двоих!

* * *

Так всё и вышло.

Было лето, было море. Абрикосы, кусачие медузы, сметана на обгоревшие плечи и три дня в больнице: напоследок мы налопались несвежих шашлыков.

Я чувствовала себя гладкой, как галька, обкатанная морем. Иногда украдкой лизала руку, чтобы ощутить соль на языке. На море я впервые начала читать Вике по вечерам – те же сказки, которые когда-то читал мне Карамазов.

В начале сентября сестра вернулась в свое кафе, а я – в свою школу. Жизнь пошла по накатанной. Я не завела друзей. О чем мне было говорить с избалованными детишками, которых если и лупили, то только бабушки полотенцем по шее? Иногда мои одноклассники ляпали такое, что хоть стой, хоть падай. У одного родители стали на ночь забирать телефон, чтобы он не тупил до утра в играх… Так этот деятель всерьез вещал на перемене, что они нарушили его границы. Границы! Умереть не встать!

Но в целом они все были милые и безобидные. Как щеночки. Чистенькие, свеженькие! Половина из них еще и красила волосы в разные цвета, в том числе и парни. Один с зеленым гребнем, другой с синими кудрями… Сначала я думала: ну и дичь! Но потом как-то привыкла. Со временем мне даже стало нравиться.

Вот что поразительно: учит тебя жизнь, учит, а все равно остаешься дураком.

Это я про себя.

Когда Вика стала возвращаться после работы с таким лицом, будто целый день отдыхала в раю, я подумала, что ей повысили зарплату. Ясное дело: раз человек светится, значит, ему дали денег!

Дошло до меня только тогда, когда этот парень за ней заехал.

Вика вернулась в восемь, но вместо того чтобы упасть на кровать, вдруг начала прихорашиваться. Губы накрасила. Локоны завила по-быстрому.

– Я и не знала, что у нас есть щипцы, – говорю.

– Вчера на «Озоне» заказала, – отвечает Вика. И глаза у нее такие, будто «Озон» привез ей не китайскую плойку за триста рублей, а сертификат на виллу в Италии.

Причепурилась и давай приплясывать у окна. Налево посмотрит, направо. Снова налево.

– Шею, что ли, разминаешь?

Вика рассеянно обернулась. Тут под окном посигналили. Вжух – и Вики уже нет! Только колышется штора и висит в воздухе запах ее духов. А мою сестру будто вымели из комнаты метлой.

Я открыла оконную створку и перевесилась через подоконник.

Возле подержанного седана стоял парень с букетиком роз. Видали мы букетики и получше! Да и сам парень меня разочаровал. Я-то ждала красавца. Разворот плеч во всю улицу. Квадратный подбородок с намеком на щетину. Глаза со стальным блеском. Обязательно синие!

Цвет глаз я со своего второго этажа, допустим, не разглядела. Но ни плеч, ни подбородка у него не было. Парень как парень – ничего примечательного. Уж точно не такой, из-за которого можно вспыхнуть, как вольфрамовая нить.

Он улыбнулся Вике. Улыбка обаятельная, надо признать. Моя сестра вышла ему навстречу так чинно, будто это не его она дожидалась, скача, как обезьяна, по подоконнику. Парень обнял ее, сунул цветы. Идиот, куда они ей? Вика положила розочки на капот, и они с парнем начали целоваться.

Фууууу!

Потом этот цветочный ухажер усадил ее в машину и куда-то повез. Часов в одиннадцать Вика прислала сообщение: «Вернусь поздно, не жди, ложись».

Среди ночи меня разбудило чье-то прикосновение.

Вика сидела на краешке кровати. От нее пахло сигаретным дымом, духами, вином…

– Санька, ты счастлива? – Она теребила меня и смеялась. – Саня, ну ответь!

Я возмущенно забормотала, что за такие вопросики надо бить грязными тряпками. Вика, не обращая внимания, сгребла меня в охапку и чмокнула за ухом.

– Я такая счастливая, Саня! Хочу, чтобы ты тоже была счастливой!

– Буду счастливая, если ты мне дашь поспать! – огрызнулась я.

Вика захохотала, повалилась на кровать и раскинула руки. Не знаю, уснула ли она или так и валялась до утра, таращась в потолок. Когда я встала, ее уже не было.

Ее ухажера звали Олег. Отслужив в армии, он устроился водителем в городскую администрацию и теперь возил какого-то чинушу с обрюзгшей рожей. Видела я это рыло в телевизоре! Но Олег считал, что ему очень повезло с работой.

С Викой он познакомился, когда после смены зашел поужинать в ее кафе. Она обслуживала его столик. Олег взглянул на нее – и влюбился.

Неудивительно! Глаза у Вики синющие, а волосы черные и завиваются на концах. Я ей сто раз повторяла: она могла бы стать актрисой. Или блогершей! Даже и лучше. Выкладывала бы свои фотки в соцсетях – на нее миллионами бы подписывались!

Один тип целый год заходил в кафе только для того, чтобы полюбоваться Викой. Но он был старый и к тому же женат.

Она могла бы выбрать любого, честное слово! Но выбрала почему-то Олега.

Ладно, тут я лукавлю. Мне отлично известно почему. Пообщавшись с Олегом всего дважды, я поняла, отчего Вика каждый раз начинает глупо улыбаться, когда произносит его имя, и отчего сияет перед свиданием, как новогодняя витрина.

Внешне он был обычный. Парень как парень. Среднего роста, малость лопоухий. Глаза то ли темно-серые, то ли карие. Волосы торчат во все стороны. Но у него было столько обаяния, что хватило бы на семерых. Он улыбался – и ты чувствовала себя осчастливленной. От него исходило чудесное мягкое тепло. На него хотелось смотреть. Его хотелось слушать. Да что там – хотелось просто сидеть рядом с ним, быть включенной в круг его жизни, чтобы это тепло согревало и тебя.

Он улыбался как мальчишка, которому подарили щенка. Был совершенно необидчив. Не распускал перья перед Викой, как другие парни. Охотно болтал со мной, и я могу поклясться: ему не было скучно. Я сама не заметила, как стала радоваться его приходу.

Он снимал убогую комнатушку. О том, чтобы привести его к нам жить, Вика и помыслить не могла. Я же сплю на соседней кровати! Но однажды она завела со мной разговор о том, что в институт мне придется поступать самой и только на бюджет. Платную учебу она не потянет. «Хочу попробовать откладывать хоть что-то на первый взнос за квартиру», – сказала Вика. Щеки у нее покраснели, и я поняла, что она не договорила: «…за квартиру для нас с Олегом».

Вообще-то я понятия не имею, входило ли это в его планы. Он не заводил с Викой разговоров о свадьбе и совместной жизни. Но она, похоже, считала, что это лишь вопрос времени.

Олег много работал, как и Вика. Виделись они от силы раз в неделю. Сестра начинала тосковать по нему сразу, как за ним закрывалась дверь. Она не перестала меньше заботиться обо мне. И хотя уроки давно не проверяла, по-прежнему интересовалась моими делами, настроением и самочувствием.

Но в ней горел нездешний свет, и когда я видела, как она сияет, становилось грустно. Она уходила в другую жизнь. Мне там не было места.

К этому времени я прекрасно осознавала, как много Вика сделала для меня. Если бы мне сказали, что сестре нужна моя почка, я бы голыми руками вырвала ее из своего живота, или где там находятся почки.

Но мы с ней были так счастливы… А теперь она собиралась быть счастливой, только уже без меня.

В эти дни я часто рассматривала наши фотки из поездки на море и злилась на Олега. Теперь у них с Викой будут общие воспоминания. А я превращусь в обузу, в надоедливую младшую сестрицу, которую нужно везде таскать с собой… В глубине души я понимала, что несправедлива к ним обоим. Однако что-то заставляло меня растравливать эту рану и отдирать болячку, стоило ей чуть-чуть подсохнуть.

Все вокруг только и говорили что о любви. В классе закручивалось по сто романчиков на дню. Сложились и три крепкие пары, о которых поговаривали, что они поженятся через несколько лет. Для меня все это было дико. Поженятся? Я нагляделась на семейную жизнь родителей! Сунуть в такое голову по доброй воле?

Да вы все с ума посходили!

Я не хотела никакой любви. Перед Днем святого Валентина моих одноклассников скосило повальное сумасшествие. Все носились с этими валентинками, шушукались по углам, хихикали. Установили перед учительской здоровенный почтовый ящик, выкрашенный в розовый. Четырнадцатого февраля девчонки явились на уроки разряженные в пух и прах. Парни старательно притворялись, что их вся эта суета не касается. Хотя я своими глазами видела, как они бросали в щель почтового ящика бумажные сердечки!

На большой перемене учитель физики, прицепивший розовую бороду, вытащил валентинки из ящика и раздал адресатам. Ладно, признаю: это было мило. Никто не остался обиженным. Все получили хотя бы по одной открытке. Уверена, большую часть написали сами учителя.

Но затем меня ждал неприятный сюрприз. За первым сердечком на мою парту упало второе. За ним – третье. И еще одно! И еще, и еще! Одноклассницы, разинув рты, смотрели на груду валентинок, скопившихся передо мной.

Сразу же начали болтать, что я сама себе их отправила. Но мне бы и в голову такое не пришло! Я удивилась больше всех. Мне не нравилось чужое внимание. Девчонки шарили по мне взглядами, будто пытались понять, вокруг чего столько шума. Парни тоже смотрели, хотя и по-другому… Даже учителя сдерживали улыбки, поглядывая на меня.

После четвертого урока я сбежала из школы. Не выдержала всеобщего любопытства. Меня словно поставили на постамент посреди шумной площади и повесили на грудь табличку, но прочесть, что на ней написано, я не могла.

Я еле дождалась Вику. Мне не терпелось поделиться с ней, услышать утешение и совет. Мне не польстила кипа валентинок на моей парте, а неприятно удивила. Каких еще сюрпризов ждать от одноклассников? В этом я считала Вику авторитетом. Это ведь за ней постоянно ухаживали, а не за мной!

Но когда Вика вошла в комнату, все вопросы вылетели у меня из головы. Бледненькая, маленькая, ссутулившаяся… И некрасивая!

Моя Вика – и некрасивая!

Я в растерянности смотрела на нее. Вика подняла глаза и без выражения сказала:

– У Олега есть другая.

Я не поверила. Ни одна девушка не могла сравниться с Викой. Даже старушонка, сдававшая нам комнату, – маленький хитрый хорек! – и та влюбилась в мою сестру. И ни разу за прошедшее время не повысила арендную плату. Хотя таких хорьков даже страданиями Иисуса на кресте не разжалобишь.

Вика села на постель и рассказала, глядя мимо меня в окно.

Она заподозрила неладное несколько недель назад. Мелочи, детали. Ни одна сама по себе ничего не доказывала.

То Олег не сумел встретиться с ней и отговорился загруженностью. То девчонки с работы якобы видели Олега там, где его никак не должно было быть. Несколько раз он запутался в собственных отговорках, и ей стало ясно, что это вранье…

Всё это – чепуха. Я так и сказала сестре. Девчонки с работы ошиблись. Жирный босс и в самом деле постоянно требовал возить его задницу то в сауну, то к любовнице, – мог вызвать водителя и в неурочное время. А забывчивость Олега и вовсе ни о чем не говорит. Он, как и Вика, вкалывает до седьмого пота. Тут имя-то свое забудешь, не то что события прошлой недели.

– Я видела его с девушкой, – устало сказала Вика.

Она перепутала дни и вышла не в свою смену. Оказывается, сегодня у нее был выходной. Вика обрадовалась и стала звонить Олегу. Ну конечно же – День всех влюбленных! Сестра простодушно радовалась празднику.

Олег с сожалением сказал, что сегодня занят, увидимся вечером, малыш, я целый день в разъездах…

Вместо того чтобы вернуться домой, Вика решила погулять. Она поехала в городской парк. Каталась с горок, рассматривала влюбленные парочки, мечтая о вечерней встрече… Купила в кафетерии горячий чай с круассаном – редкое для нее баловство – и встала за столиком, рассматривая сквозь стекло отдыхающих.

– Они под руку шли, Олег и эта девушка. Маленькая совсем. Лет восемнадцать, может, не больше. Хорошенькая. – Вика подняла на меня сухие глаза. – Непростая очень малышка. Шубка из соболя. По пятам идет телохранитель.

Я не нашла ничего умнее, чем спросить:

– Как ты поняла, что телохранитель?

– На них налетел с разбегу какой-то пьянчужка. Этот мужик сразу сунулся вперед, перехватил его, оттолкнул в сторону. И дальше идут втроем. Как под взглядом строгого папаши.

– Ты уверена, что это был Олег?

Вика кивнула.

– Они прошли прямо передо мной. В двух шагах от стекла. Странно, что он меня не заметил.

Я молчала. Что тут скажешь…

– Тебе не хотелось их догнать?

– Посмотреть ему в глаза? – невесело усмехнулась Вика. – Меня как пришибло. Думала, в обморок сползу прямо там. И чай не допью. А он тридцать рублей стоил, между прочим. Бурда бурдой. У нас за такое клиенты скандал бы закатили.

Вика говорила как-то механически. Я было порадовалась, что она не рыдает, не бьется головой об стену… Но, послушав ее, решила, что лучше б плакала.

Как ее успокаивать? Что говорить? Я-то, дура, в глубине души надеялась, что они рано или поздно разбегутся и Вика останется вся моя. Сейчас она, может, и моя, но до того несчастная, что сердце кровью обливается.

Нет, такого я не хотела!

Я подсела к ней, обняла. Какая она маленькая! Будто съежилась от горя.

Что делать с горюющей сестрой? Я не знала. Это Вика всегда утешала меня. Вика была моей опорой.

– Пойду воды налью, – сказала я и взяла чайник. – Хоть нормального чаю попьешь, а не бурды за тридцать рублей.

Вика нашла в себе силы улыбнуться.

– Спасибо, Санька…

Когда я взялась за ручку двери, она негромко сказала мне вслед:

– Можно еще кое о чем тебя попрошу?..

Я с готовностью обернулась:

– Все что захочешь!

– Подумай, пожалуйста, над именем.

– Каким именем?

– Именем для ребенка.

Я поняла сразу. Позже мне самой было удивительно, что такое тупое существо, как я, один раз не сплоховало.

Мы смотрели друг на друга. Комнату окутывали зимние сумерки. Их рассеивал только свет настольной лампы и гирлянда на нашей маленькой искусственной елочке. Я вдруг ощутила нас обеих брошенными в море, в огромную нескончаемую синеву… Я на одном плоту, Вика – на другом, и наши фонарики все дальше друг от друга. Нас разносит волной, и свет скоро исчезнет.

Ёлы-палы, ребенок! Ну очуметь.

– Это мальчик или девочка?

Вика слабо улыбнулась.

– Я не знаю, Санька. Ты кого хочешь?

Мне достало мозгов не ляпнуть «Я хочу собаку». Даже моего микроскопического жизненного опыта хватало, чтобы понять: втроем, с младенцем на руках, нам придется нелегко. У меня впереди поступление в институт. Вика вылетит с работы, как только живот попрет из форменных юбок. Но даже если ее пожалеют и оставят до родов, с младенцем столики не пообслуживаешь. На что мы будем жить? У нас почти никаких накоплений. Пес с ним, с институтом! Найду я работу! Но зарплата должна быть такая, чтобы прокормились трое.

Кто отсыплет столько денег вчерашней школьнице?

– Аборт я не смогу, Санька, – виновато прошептала Вика. – Я хотела. Не могу… Прости, пожалуйста…

– Дура, что ли! – грубовато прикрикнула я, хотя только что размышляла, что аборт стал бы спасением.

Вика вскочила, подлетела ко мне, стиснула так, что у меня дыхание перехватило.

– Санька, я тебе клянусь: найду деньги! Найду! Ты будешь учиться, поняла? Институт окончишь! У тебя все будет хорошо! У меня уже кое-какие мысли появились…

– Разберемся! – Я постаралась изобразить в голосе уверенность, которой не чувствовала. – А имя вместе придумаем. Лишь бы не Юрой!

Олег позвонил вечером, как и обещал. Я накинула пуховик, собираясь выйти, чтобы Вика могла поговорить с ним без помех, но сестра замахала руками: «Останься!» Я послушалась. Тем более, мне было до ужаса интересно, в каких выражениях Вика даст отставку этому козлу.

Того, что она ему выдала, я никак не ожидала.

– Встречаться с тобой я больше не буду, – сказала Вика. Она была бледная аж до синевы, однако говорила ну совсем как кассирша с забулдыгой, который пытается купить бутылку в кредит. Голос не дрожит, на ее стороне – вся правда мира. – Но готовься платить алименты. Я беременна, это твой ребенок.

На Олега обрушилось слишком много. Я слышала его взволнованный голос в трубке, хоть и не разбирала слов.

– Хватит! – прервала Вика. – Я тебя видела с твоей девицей, ясно? Сегодня в парке.

Олег замолчал. И молчал долго-долго. А потом заговорил быстро и горячо.

– Не нужно сюда приезжать и ничего объяснять! – Сестра повысила голос. – Нет! Я не хочу тебя видеть, ты понял? Ни видеть, ни говорить, ни слышать!

Но Олег все-таки приехал.

Мне кажется, втайне Вика надеялась именно на это: что он все объяснит. Что девица в соболях окажется дурацкой шуткой, недоразумением… Что каким-то образом все это разрешится. Хотя как оно могло разрешиться…

Это была вера в чудо. В один шанс из миллиона.

Олег приехал не один. Из машины вышел коренастый рыжеватый парень, огляделся, улыбнулся недоуменно, словно не понимая, зачем он здесь. Я наблюдала за ними с подоконника.

Когда они вошли, в нашей комнатушке стало сначала очень холодно, будто с ними вошел февраль, а потом очень жарко. Вика предупредила, что я сплю, так что все говорили вполголоса. Я притаилась за своей ширмой. Огромные плошки подсолнухов нависали надо мной. Я так устала и перенервничала из-за событий этого дня, что начала проваливаться в сон. Мне казалось, будто от сидящих в комнате меня отделяет необъятное желтое поле. Изредка ветер доносит слова. Но куда отчетливее я слышу шелест трав и стрекот кузнечика, отчего-то похожий на дребезжание трамвая.

Парень, которого Олег привез с собой, оказался таким же водилой. Звали его Костей. Костя совсем недавно возил ту самую девчонку в соболях. Дочка губернатора, вот кто она была – ни больше ни меньше.

У меня челюсть отпала, когда я услышала про губернатора. Мне подумалось, что Вике тут ничего не светит, и непонятно, зачем Олег притащился, да еще и с товарищем. Но Костя продолжал говорить – тихо, убедительно, – и постепенно передо мной стала вырисовываться совсем другая картина.

Девчонка была с характером. Избалованная, и денег куры не клюют. За свою коротенькую жизнь она ни разу не слышала ни от кого отказа.

Сначала она захотела Костю.

– Я вообще-то женат. Так ей и объяснил. Но она заладила свое. Тянется, как ребенок к игрушке. Тогда я прямо ей сказал: нет, не могу. Ты не подумай, Вика, что я такой уж принципиально верный… Не в этом дело. Всякое бывало. Но ежу понятно, что связываться с ней – это как сесть на мину замедленного действия. Нафиг-нафиг! Короче, отказал. Ну и угадай, как быстро меня вышибли?

Этим губернаторская дочка не ограничилась. Бедного парня ославили так, что он несколько месяцев мыкался без нормальной работы.

– …Полгода таксовал по ночам. А куда деваться? Она пустила слух, что я ее чуть ли не изнасиловал. Ладно, дурная-молодая, какой с нее спрос. Это как под лавину попасть. Ну а пару месяцев назад она положила глаз на Олега…

Я удивилась, что девица так долго ждала. Олег возил жиртреста из администрации уже год. Ей достаточно было поздороваться с ним два раза. Голос у него был чудесный. Вроде бы ничего особенного, но хочется слушать и слушать. Правда, говорил Олег немного. Ну а если он улыбнулся ей хоть раз – все, пиши пропало! Я упоминала, что он был самым обаятельным парнем из всех, кого я встречала. Девчонки к нему так и липли. Он еще слова сказать не успел, а ему уже строят глазки. Вика рассказывала, что половина официанток при виде Олега просто голову теряла. Менеджер кафе, тетка лет сорока, откровенно висла на нем. То галстук поправит, то пылинку смахнет с плеча, то грудью прижмется ненароком… А у самой, между прочим, муж и двое детей! Вика и бесилась, и смеялась.

А мне кажется, все эти бедолаги просто не осознавали, что делают. Было в Олеге что-то такое, отчего у них отказывали мозги. Мое счастье, что я от всех этих любовных историй шарахалась, как черт от ладана, иначе и мне пришлось бы тяжко. Втюриться в парня собственной сестры – врагу не пожелаешь! Особенно когда она самая красивая девчонка в городе, а ты – замарашка.

– Вика, я не мог потерять работу, – говорил Олег. – Придумал так: отшивать ее не буду. Повторять Костину историю мне не хотелось – извини, Костян!

– Да чего уж… Все правильно.

– Погуляю с ней пару раз, изображу болвана, чтобы она от меня отвязалась…

– В постель запрыгну! – в тон ему продолжила Вика.

Олег с Костей одновременно фыркнули.

– Чтобы меня его превосходительство губернатор ржавыми ножницами кастрировал?

– Во-во! Дураков нет! – поддакнул Костя.

– Никакой постели не было, Вика, – уже серьезно сказал Костя. – Гуляли под ручку. Сзади охранник. Да ты сама видела! Я всякую чушь нес. Что мы с ней поженимся, она будет мне детей рожать и борщи варить… В таком духе. Поцеловались пару раз.

– И что, увенчалось успехом твое предприятие?

Вика спрашивала с сарказмом, но я-то по голосу слышала, что она в растерянности.

– Это не мое предприятие, – с неожиданной жесткостью отрезал Олег. – Я в ловушке, если ты не заметила. У меня вообще-то любимая девушка есть! Я уже свою жизнь мысленно на двадцать лет вперед расписал: как женюсь на ней, квартиру купим, будем детей растить… Слышишь, любимая девушка? Это о тебе, если ты не поняла.

Вика молчала. Я так думаю, губы сжимала, чтобы не разреветься. Она впервые услышала, что у него такие планы на их совместное будущее, – иначе точно поделилась бы со мной.

– Мне нужно было и от этой щучки увильнуть, и тебя попусту не пугать. Я дергался, как карась на крючке. Вроде бы все продумал! Репетировал свои речи для совместных прогулок. На бумажке их записывал. Она о своем лепечет, а я несу пургу, будто не слышу ее. Мне нужно было изобразить тупицу. И чтобы она ни о чем не догадалась! Вроде как я страшно обрадовался, что меня оценила такая девчонка. И уже мысленно свадебку с ней сыграл. Дорвался деревенский парнишка до своей мечты.

– А это не так? – тихо спросила Вика.

Олег помолчал.

– Вика, моя мечта – это ты… Видишь, я даже Кости не стесняюсь.

– А я уже ушел! – Костин голос. – Разбирайтесь сами! Мое дело – подтвердить, что Олежек не единственный, кто попал под этот каток. А уж как он будет выкручиваться, меня не касается. Ладно, ребята, бывайте!

Скрипнула дверь.

Стало тихо-тихо.

Тут я не выдержала. Встала, зевнула во весь рот, будто только что проснулась, выползла из-за ширмы и изобразила на лице удивление.

– Ой, Олег… Привет! Как это меня так срубило… Вика, у нас печенье есть? Нету? Пойду куплю…

Они не успели и слова сказать. Я натянула лыжные штаны прямо на пижаму, схватила пуховик с шапкой. Ноги в унты – и потопала.

Я ходила во дворе кругами, пока не перестала чувствовать пальцы ног. Повалил густой снег, все вокруг окуталось белым-белым! Под каждым фонарем своя отдельная метель – будто ярко освещенное окошко в разные снегопады. Под одним – с завихрениями, а неподалеку сечет снежными хлыстами. Проявлялись и пропадали в метели прохожие, собаки, машины… И только наше окно, под которым я шаталась туда-сюда, светилось на втором этаже, как маяк.

Когда я вернулась, они сидели на диване в обнимку. Довольные, как дураки! У Вики щеки пунцовые от счастья.

Мне вспомнилось, что слову «пунцовые» меня научил Карамазов. Без него я была бы просто мычащей коровой. Знала бы полтора десятка слов, как та тетка из несмешной книжки, которую Карамазов почему-то считал самой уморительной на свете. Читает – и хохочет. А что в финале человека зарезали, это как будто ничего не значит!

Как я жалела, что Карамазов исчез и не может узнать, какой жизнью я теперь живу. Он бы порадовался за меня. И еще я отчаянно ругала себя, что никогда не говорила ему по-человечески «спасибо». Не говорила, что понимаю, как много он для меня сделал. Это был мне урок на будущее: успевать говорить нужные слова хорошим людям. Хоть в суматохе, хоть на бегу – но успевать!

– А где печенье, Санька? – весело спросил меня Олег. – Съела по дороге?

Я и забыла, что соврала про печенье.

– Такую новость, девчонки, не печеньем надо отмечать! – Он поднялся и протянул руку Вике. – Поехали кутить! Я угощаю.

Глава шестая

Вику уволили из кафе, когда она была на восьмом месяце. Она засела дома и принялась вязать пинетки.

Я готовилась к ЕГЭ. Олег твердо сказал, что о моей работе и речи идти не может. Я должна учиться. Он будет нас содержать. Они с Викой договорились расписаться вскоре после родов – ей не хотелось идти в загс с животом. Кажется, она боялась, что будет выглядеть как одна из тех девчонок, при которых трутся унылые женихи, и, если бы не пузо, черта с два они согласились бы на регистрацию.

Как по мне, расписываться им надо было немедленно. Чего тянуть-то? Но моя сестра – гордячка. И упрямая как осел. Я малость погундела, а потом решила, что это их дело, меня оно не касается, так что нечего лезть.

Олег договорился с лучшей больницей в городе. Съездил, пообщался с врачами, все оплатил. Правда, денег хватило только на сами роды. Наблюдать Вику во время беременности эти крохоборы отказались. Ну и пес с ними! Вика поговорила с заведующей районной поликлиникой, и ее без всяких споров прикрепили к женской консультации. Хотя прописаны-то мы обе были по-прежнему в нашей дыре. Старушонка, не будь дура, не собиралась делать нам регистрацию и светиться перед налоговой.

Вика вязала, я училась, Олег вкалывал. Деньги, отложенные Викой – «чаевые», – быстро таяли.

И все-таки это время запомнилось мне как удивительно счастливое.

Прежде я считала младенцев абсолютным злом. Родила – значит, застряла навечно в пеленках и какашках. Сама себя приговорила к заточению на детской площадке. Шесть лет тюрьмы и качельки.

Дети орут, жрут, гадят, визжат и болеют. От них нет никакой радости. Некоторые не умеют нормально спать, – тогда мамаше и вовсе кранты. Считай, обеспечила себе колонию строгого режима. Тебя будут пытать бессонницей, а ты знай делай счастливое лицо и излучай радость материнства.

Да тьфу на ваше деторождение.

Но наблюдая за Викой, я как-то засомневалась.

Она была в таком приподнятом настроении, будто мы не проедали остатки наших сбережений, сидя в съемной комнатушке бывшей общаги. Чаще обычного просила меня читать по вечерам. Слушала с улыбкой, положив руку на живот. Когда ребенок начинал пинаться, живот у сестры ходил ходуном. Жутковатое зрелище! Но она щекотала себе пузо и говорила, что это его пяточка. А вот – макушка! И понемногу я тоже научилась видеть пяточку и макушку.

Она рассказывала, как мы будем по очереди возить младенца в коляске. А когда малышка подрастет – УЗИ показало девочку, – сводим ее к нашей реке и лесу. Сначала она будет маленькая, смешная и нелепая. Но понемногу из нее начнет вылупляться человечек со своим характером. Совсем особенный.

Однажды Вика произнесла задумчиво, выбив меня из колеи на целый день:

– Вот бы она была похожа на тебя, Санька!

На меня?!

Неужели можно желать ребенка, похожего на меня?..

– Шутишь? Чего во мне хорошего!

– Не говори так, – серьезно возразила Вика. – Ей бы очень пригодилось твое умение располагать к себе людей. И выживать в любых обстоятельствах. И еще твоя работоспособность. Твой ум. Твоя стойкость.

Никогда не думала о себе в таких выражениях. Стойкость! Ну надо же… А может, трусость? Способность врать самой себе и хамить людям, которые протягивают руку помощи? Меня до сих бросало в краску при воспоминании о том, что я считала тетю Соню тупой коровой. Вечно потеющую, толстую тетю Соню, которая каждое утро пекла мне перед школой блины, чтобы я могла наесться до отвала.

И я не защитила Карамазова.

И я помогала отцу.

И дралась.

И желала всем гадостей.

Если бы не Вика, я бы выросла именно такой: злобной, мстительной и трусливой.

– Ты будешь ей читать, – с мечтательной улыбкой сказала сестра. – А я – петь колыбельные.

– Да уж, мне-то петь точно не стоит, – отозвалась я, и мы рассмеялись.

Мы много смеялись той весной. И в июне. И в июле. Даже когда Вику с утра до вечера тошнило и она жила на малосольных огурцах и ржаных сухариках, мы все еще смеялись. Даже когда ноги у нее распухали и превращались в слоновьи. Даже когда ее однажды чуть не сбила машина по дороге в консультацию. «Прикинь, Санька, он поворачивает, а поперек всей дороги – Я! Куда ему деваться, бедному!» Мы были такими легкомысленными, как будто знали, что нам предстоит, и пытались вдоволь нахохотаться напоследок.

Но мы не знали.

Олег строго наказал, чтобы при начале схваток мы звонили только ему. «Я тебя отвезу и буду ждать в роддоме, поняла? Не хочу, чтобы ты ехала с незнакомыми». «А если ты будешь работать и не сможешь отпроситься?» – спрашивала Вика, заглядывая ему в глаза. «Я всех предупредил, – неизменно отвечал Олег. – Меня отпустят. В больнице обязательно должны меня увидеть. Это ведь я заключал с ними договор».

Роды сестры я ждала как беду. Сегодня мы еще хохочем – а завтра уже появится младенец, и все наше веселье накроется медным тазом. Вернее, люлькой. Олег сказал, что заранее покупать вещички для ребенка – плохая примета. Он обо всем договорился с друзьями: пока Вика будет в роддоме, нам привезут и колыбельку, и коляску. Все немного подержанное, но чистое и годное.

Меня терзали дурные предчувствия. А вдруг Вика умрет? А если родится инвалид?

Какая-то часть меня непрерывно билась в истерике.

Но ей противостояла другая, со своим собственным голосом, напоминавшим рассудительное бормотание Карамазова. «Не умрет, – терпеливо возражала она. – И ребенок родится здоровенький. А если больной, так вылечим».

Меня болтало между этими двумя состояниями, как пустую пластиковую бутылку в багажнике. Одну минуту я была полна благодушного спокойствия, и вот уже лезла на стену от бессилия и невозможности что-то изменить.

Может быть, поэтому я и прошляпила настоящую беду.

Вика начала рожать девятого августа, рано утром. По нашим прикидкам, ей оставалось ходить еще не меньше двух недель. Как и договаривались, я позвонила Олегу. Он примчался – заспанный, с перекошенным от волнения лицом, – и свел по лестнице Вику, придерживая ее под локоть. Я тащилась за ними с Викиной сумкой. Сестра охала, когда схватки становились особенно сильными, и кряхтела, как старуха.

В этот час было тихо-тихо. В рябине суетились какие-то птицы. Они срывали оранжевые ягоды и бросали на асфальт. Помню, что о птицах я думала больше, чем о Вике. Зачем они срывают незрелые ягоды? Почему не едят, а мусорят?

Олег даже не обернулся ко мне. Вика чмокнула в лоб и озабоченно сказала:

– В холодильнике кефир мог испортиться. Давно стоит.

– Вылью, – пообещала я.

– И мыло!.. – Она уже сидела в машине, но высунула голову в окно. – Сашка, мыло-то заканчивается! Не купила!

– Куплю! Или украду! – зачем-то добавила я.

Вика засмеялась этой дурацкой шутке, и они укатили.

Я до сих пор вижу ее такой – толстой, одутловатой, смеющейся. На ней клетчатое платье, как будто сшитое из скатерти, и мягкие старушечьи тапки – единственная обувь, которая налезала на ее распухшие ноги. Она ужасно подурнела за время беременности, моя Вика. Но ее синие глаза сияют, и она смотрит на меня с такой любовью, что у меня дыхание перехватывает от счастья и волнения за нее.

В следующий раз я увидела Вику уже в морге.

Она не была похожа ни на спящую, ни на мертвую. Как бы объяснить… Словно кто-то задумал выполнить копию моей прекрасной сестры и сделал ее из резины, черного парика и наполнителя. Но это была плохая копия. Совсем неудавшаяся. Моя сестра выглядела в тысячу раз лучше. Может быть, они взяли некачественные материалы…

Кажется, я что-то не то говорю.

В те дни я часто спохватывалась, что говорю что-то не то.

Почти постоянно.

Что бы я ни произнесла, все звучало странно. Я покупала хлеб, разговаривала с соседями, принимала их соболезнования, спрашивала у хозяйки, можно ли отсрочить арендную плату, – и все это было кромешной нелепостью. Единственное, что я должна была твердить всему миру: «Моя сестра и ее ребенок погибли. Вики больше нет».

На похороны приезжали родители. Отец пытался меня обнять. Я отстранилась и взглянула на него с таким удивлением, что он скривился и отошел. Мать, кажется, вовсе не узнала меня.

Но Вику похоронили очень нескоро. Сначала было расследование.

Олег рассказал в полиции, что произошло.

По дороге в роддом Вика внезапно объявила, что не будет рожать в больнице. «У нее давно мелькали такие бредни. Обычно я от них отмахивался. Но она раскричалась. Потребовала, чтобы я отвез ее на берег реки».

Вика решила, что ребенок должен появиться на свет в воде. Прежде она не раз заговаривала об этом с Олегом. Он показал ее сообщения в ватсапе, из которых становилось ясно, что постепенно эта мысль превратилась в навязчивую идею.

А Вика была очень упрямой.

Она заставила его повернуть к реке. Сама выбрала место, где никто не мог им помешать. Роды – это таинство. Они должны проходить вдалеке от чужих глаз.

Песчаное дно. Чистый берег. Вода, прогревшаяся после июльской жары… Что могло пойти не так?

– Мы зашли по колено, – рассказывал Олег. – Вика говорит: надо еще глубже. Я просил ее: давай не будем! Но она просто шла и шла, прямо в одежде! Я пытался с берега позвонить в скорую, тайком, чтобы она не заметила… Но сеть не ловила! Я подумал: ладно, подыграю ей! У нее схватки вроде не очень сильные, ей самой надоест бултыхаться в воде, и тогда я отвезу ее в больницу… Но она вдруг закричала, очень громко… Раз, другой, третий… Из нее выскользнул ребенок. Я ловил его, но никак не мог поймать… В конце концов мы его вытащили… То есть ее! Вика приложила ее к груди. Попыталась… Ребенок не кричал, а как-то странно сипел. Я стал говорить, что нужно выйти на берег, это какое-то безумие, нужно отвезти малышку в больницу… Наверное, я повысил голос. Вика отступила от меня на шаг, другой… И вдруг ушла под воду. Просто исчезла! Потом всплыла, но уже в нескольких метрах. Она даже не кричала! Я кинулся за ней, пытался догнать… Дна под ногами не было, меня уносило течением…

Когда он вытащил их на берег, Вику и малышку, было поздно. Обе не дышали. Олег пытался делать искусственное дыхание. На них наткнулись туристы, приехавшие рано утром к реке. Один из них отъехал подальше, где ловила сеть, и вызвал врачей и полицию.

– Все случилось так быстро, – повторял Олег, обхватив голову руками и раскачиваясь. – Все случилось так быстро…

Экспертиза подтвердила, что ребенок и Вика захлебнулись.

Было расследование, затем суд. «Причинение смерти по неосторожности двум или более лицам». Я хорошо запомнила статью, по которой закрыли Олега.

Только все это чушь, слышите?

После смерти Вики я некоторое время была не в себе. Со мной говорили разные люди. Меня куда-то вели. Передавали с рук на руки. Поселили в палате, где жили еще три девчонки. Я не запомнила ни имен, ни лиц.

Но разговоры со следователем быстро привели меня в себя. Потому что именно от него я услышала эту версию.

Потребовалось время, чтобы переварить ее. И на следующей встрече я попросила его выяснить только одно: правда ли, что Олег заключил контракт на роды в клинике? Он ведь называл и адрес, и фамилию врача. Вика проверила отзывы в Яндексе и успокоилась: врач действительно был один из лучших в городе.

Вы, наверное, уже догадываетесь, что ответил мне следователь. В то время он еще как-то реагировал на мои слова.

Не было никакого контракта.

Будь я чуточку поумнее, поняла бы это раньше. Что это за клиника, которая отказывается наблюдать пациентку во время беременности?

Олег нам лгал.

Теперь, когда я вспоминала его поведение в последние полгода, все становилось на свои места. Я могла только рыдать от бессилия и осознания своей и Викиной слепоты.

Но особенно своей. Влюбленную по уши Вику ему нетрудно было обмануть.

Это Олег настоял, чтобы не было официальной регистрации брака. «Ты ведь не хочешь, милая, чтобы тебя приняли за тех дурных баб, которые силой ведут мужика в ЗАГС!»

Он вколотил нам в головы мысль, что при родах мы первым делом должны звонить ему.

Не в роддом. Не в скорую.

Он возил Вику во время беременности кататься на лодке. Я вспомнила это задним числом. Сестра рассказывала, что чуть не выпала за борт. По чистой случайности (ну разумеется!) день выдался очень ветреный, по реке бежали волны, их лодчонку едва не перевернуло.

Могу представить, в каком бешенстве был Олег!

Все это время он вел мою сестру к гибели. Она чем-то очень ему мешала…

Немножко подумав, я поняла, чем именно.

И снова попросилась на прием к следователю.

– У Олега есть друг. Его зовут Костя. Год назад он вроде бы работал водителем в администрации губернатора, но я думаю, это все вранье. Высокий, крепкий такой, с рыжими волосами! Вы должны его найти! Пожалуйста!

– Зачем? – вежливо спросил следователь.

Все были со мной очень вежливы. В их вежливость я проваливалась, как в черную дыру, и от меня ничего не оставалось – ни криков, ни отчаяния. Я материлась, плакала, ругалась, била кулаком по столу, пыталась быть хладнокровной и взрослой, пыталась спокойно объяснять, что произошло на самом деле… Все бесполезно. Что бы я ни делала, меня не слышали. Если бы я перерезала перед следователем бритвой вены и вывела на его столе собственной кровью «ВИКУ УБИЛ ОЛЕГ», он только поморщился бы и позвал уборщицу. Она стерла бы письмена мокрой тряпкой, утащила мое тело, обхватив его под мышки, и брезгливо выкинула бритву в мусорное ведро. «Ну и любят же некоторые развести грязь, правда, Иван Сергеевич?» – «И не говорите, Мария Федоровна! Слава богу, у нас есть вы».

– Вы должны найти этого Костю, – повторила я. – Олег позвал его, чтобы он соврал нам насчет его отношений с дочкой губернатора… Нет, подождите! Возможно, его зовут не Костя…

Я осеклась. Мужчина, сидящий напротив, смотрел сквозь меня.

Что еще я могла ему сказать?

Что Вика никогда не стала бы рожать в воде? Что Вика не могла писать Олегу тех сообщений, которые он показал? Что два месяца назад ее чуть не сбила машина, и теперь это вовсе не видится случайностью – ведь Олег отлично знал, куда и во сколько она собирается?

Все это я уже произнесла тысячу раз.

Я закрыла лицо руками.

– Слушай, ну чего ты добиваешься? – У следователя вдруг прорезался человеческий голос. Он был грубоватым и усталым, вежливости в нем не было и в помине, но во мне проснулась надежда. – Посадят вашего мудака, к гадалке не ходи. В прессе уже поднялся шум. Не особо громкий, но все-таки.

– Все думают, что он это нечаянно, – сказала я, помолчав. – А он специально. Он все продумал, понимаете?

– Да какая разница? Все равно будет сидеть.

Нет, разница имелась. Но объяснить ее этому человеку я была не в силах.

Потом наконец случился суд. И Олег, похудевший и измученный, повторил свою историю об упрямой беременной дуре, решившей, что ее ребенок должен появиться на свет в воде, и о невинном парне, по случайности позволившем погибнуть и матери, и младенцу.

Ему дали четыре года.

Четыре года?! Моя сестра – в могиле! Я так и не подержала на руках ее малышку. Не услышала ни ее плача, ни ее смеха. Три жизни закончились со смертью Вики, из них две – в буквальном смысле.

И за это Олег проведет в заключении всего четыре года?!

Пусть ваш взрослый мир сгорит в огне! Я не могла мечтать о воскрешении моей сестры. Но я имела право рассчитывать на справедливое наказание убийце.

Четыре года! Он выйдет, когда ему не будет и тридцати. Женится. Заведет детей. Перед ним откроется огромная жизнь, полная ежедневной радости.

Такая же могла быть и у нас.

Подрастала бы малышка. Вика сидела бы под торшером, слушала, как я читаю, и вязала бы ей кофточки и прочую детскую ерунду. Мы жили бы втроем – три девочки, обнимающие друг друга перед сном, поющие друг другу песни. И птицы насвистывали бы для нас, и деревья одевались бы листвой для нас. Да, мы были бы нищими – и что с того! Мы были бы счастливы вопреки всему.

Господи, я ведь только научилась быть счастливой…

Никогда прежде со мной такого не случалось. Мне все время было плохо. Я знала лишь градации этого плохо: «Хуже, терпимо, невыносимо».

И только рядом с Викой мне наконец-то стало хорошо.

Это все убил Олег. Лживый подонок, который врал нам обеим.

И как тупо врал! Вывести его на чистую воду ничего не стоило, не будь мы обе так им очарованы.

Во время судебного заседания я не отрывала взгляда от Олега. Он посмотрел на меня лишь раз и сразу отвел глаза.

Поразительно, что его обаяние ни капли не потускнело. Он был все такой же милый. Кажется, на это купилась даже судья.

Ни в какой институт я не поступила. Не помню даже, ходила ли я на экзамены… Похоже, что нет. В школе все кинулись меня опекать. Предлагали остаться на второй год, обещали договориться с институтом насчет общежития… Я отказалась. Все это было из той, несбывшейся жизни, в которой моя сестра осталась жива.

У меня началась другая.

Глава седьмая

Я вернулась домой в начале осени. В руках у меня была та же сумка, в которую Вика сложила мои вещи два года назад. Шмотки, правда, поменялись: за прошедшее время я здорово вытянулась.

Отец после моего отъезда не сменил замки. Так что ключ подошел. Он так и валялся в кармане пуховика, словно ждал, когда мы с ним вернемся. Пуховик-то остался прежний! Только раньше он на мне болтался, а теперь стал короток в рукавах.

В подъезде мне встретились две тетки, которых я не узнала. Прежние обитатели потихоньку разъезжались. Уехала толстая тетя Соня. Исчезли семейные старички Лида и Аркадий: он – пухлый, с волосами до плеч, она – сухонькая, с седыми усиками. Мой отец прочно обосновался в этом доме. Все соседи, мечтавшие выжить его, разбежались кто куда. Одна из квартир на нашем этаже стояла пустая, ее даже не сдавали в аренду.

– Юльк, ты чего, дверь не заперла? – спросил отец, когда я включила в прихожей свет.

Я поставила сумку и остановилась на пороге большой комнаты.

– У-у-у, кто вернулся! – В глазах отца мелькнула смесь удивления, любопытства и злой радости. – А кому поджали хвостик? Дочурке моей!

– Твою вторую дочурку убили, – сказала я, рассматривая мать: она полулежала в кресле, запрокинув голову, и не реагировала на меня. – Ты бы думал иногда, что говоришь.

– Чего? – Он расхохотался. – Кому она сдалась, убивать ее… Дурой жила, дурой померла. С дурами такое сплошь и рядом.

Я растянула губы в улыбке. Прошла в комнату, с каким-то наслаждением оставляя за собой грязные следы на полу, придвинула стул и села перед папашей.

– Ну, вторая-то дочурка у тебя вовсе не дура, – вкрадчиво проговорила я.

У отца вздернулась бровь, будто раньше него сообразив, что стоит ждать неприятностей.

– Тебе бы об этом пожалеть. Но ты же у нас такой самоуверенный… Чисто голубь на помойке!

– Язык не боишься прикусить? – Отец прищурился.

Но пока он был благодушен. Разгоняется он от спокойствия до мордобоя за три минуты, мне ли не знать. Этого времени вполне хватит.

– Голубей на помойке очень любят жрать крысы, – сообщила я и мило улыбнулась. – Все, пап. Хана твоему бизнесу.

– Ну-ка, ну-ка! – заинтересовался он. – Жду подробностей!

У меня было время все продумать.

Я вертела это в голове не переставая, с того момента, как огласили приговор.

Лицо Олега врезалось мне в память. На нем было написано изумление. Четыре года?! Так много?! Он надеялся, что получит условный срок. Ведь Вика совершеннолетняя, и она все решила сама! Его вины тут нет!

– Ты возьмешь меня в свое дело, – сказала я отцу. – Будешь платить процент. Я займусь распространением, как и раньше.

Он расхохотался мне в лицо:

– Зачем ты мне нужна? Я, знаешь, как-то справлялся без тебя.

– Затем, что иначе я тебя сдам, – отрезала я. – Весь твой бизнес на этом закончится. Наведу на тебя не местных подкормленных ментов, а с материка.

При слове «материк» отец явственно напрягся. До сих пор он отстегивал здешним рылам. Но у него не хватит денег, чтобы прикормить еще и материковых.

– Проще тебя удавить, – с улыбочкой сказал папаша.

Взгляд у него был испытующий. Он прикидывал, на что я способна.

– Ты кое-чего не учитываешь, папа. – Я скопировала его позу: нога на ногу, руки сложены на груди. – После смерти Вики я завела кучу новых знакомств. Вынужденно. Но ты ведь меня учил из всего извлекать пользу… Мне есть чем поделиться с моими приятелями.

Отец закурил. Мать пришла в движение, словно в ее голову был встроен датчик дыма. Она зашевелилась, приподнялась… Осоловело глянула на меня, и я поразилась, как исхудало ее лицо. Щеки потемнели и запали. Мать стала похожа на испитую цыганку. Выудив из складок юбки пачку, она достала сигарету и потянулась к отцу прикурить.

Вика говорила, что отец сначала спаивал маму, а потом подсадил на наркотики. Утверждала, что в минуты просветления мама хотела выставить его из квартиры. Не знаю, так ли это, или сестра выдавала желаемое за действительное…

В голове папаши крутились шестеренки. Я буквально видела их движение. Он прикидывал, можно ли мне верить. Ведь я проходила свидетелем по делу. Общалась со следователем.

– А-а-а, я понял! – Он засмеялся и погрозил мне пальцем. – Подмахнула кому надо и теперь считаешь, что весь мир у тебя в кармане? Маленькая шлюшка… Юлька, глянь: прошмандовку вырастили! Вся в тебя.

В первый миг я не поняла, о чем он говорит. Но в следующий до меня дошло.

Отец скалился так гнусно, что я едва удержалась, чтобы не врезать грязным ботинком ему по зубам. Как раз бы дотянулась. Один хороший взмах ногой – и…

Нет! Я здесь не за этим.

Так что я улыбнулась в ответ как можно развязнее. Считает, что я грею постель следователю? Мне же лучше!

У меня не было ни малейшего сексуального опыта. Но именно в ту секунду меня озарило смутное понимание, что вообще-то я владею оружием, только пока не умею им пользоваться…

– Значит, ты хочешь вернуть все как было, – протянул отец.

Я рассмеялась.

– Ерунды не болтай! Никакого «как было» я не хочу. Это ты побираешься в нашей луже и тебе достаточно. А у меня амбиции. Слыхал такое слово?

– Нарываешься, Шурка…

Мои три минуты почти истекли. Еще пара реплик в таком роде, и он дух из меня выколотит. Даже страх перед следаком, который якобы спит со мной, его не остановит.

Что ж, я разозлила его достаточно. Можно переходить к делу.

– Я хочу продавать товар на материке. Там нормальный рынок сбыта, а не то, что у нас. Давно пора было это сделать.

– Дура! – Отец разочарованно покачал головой. – Я-то думал, тебе мозгов подвезли… Ты что, думаешь, мы одни такие умные? В городе все давно поделено! Тебя или посадят, или пальнут в башку – ты пяти грамм толкнуть не успеешь.

– Надо договариваться, – возразила я. – Ну, поделено. И что? Все меняется.

– И кто, по-твоему, этим будет заниматься?

– Ты, – просто сказала я.

Пока мы с отцом разговаривали, я изучала его. Он совсем не изменился за эти два года. Не постарел ни на день, даже седины в волосах не появилось. Раньше я видела его глазами ребенка, и отец казался мне красавцем. Теперь, по прошествии двух лет, я могла взглянуть на него со стороны.

И знаете что?

Он по-прежнему оставался красавцем.

Ровные белые зубы – уму непостижимо, при его-то образе жизни! Густая шевелюра, челка лежит волной. Глаза карие, с очень ярким белком, будто содой начистили. Синие глаза у нас с Викой в мать.

Смуглый, гибкий, быстрый. Опасный. Когда я уходила из этого дома, мне казалось, что во всем мире нет никого страшнее моего отца.

Но с тех пор многое произошло. Самым страшным оказался не он.

Сейчас я отчетливо видела, что папаша – просто мелкий барыга, как и говорил Карамазов. Хищный кот: драный, тощий, безухий… Гроза своего подвала.

В большой город, который мы называли материком, отец побаивался соваться. Здесь, в нашем болотце, он сидел королем. За избиение Карамазова ему дали условный срок, на который отец плевал с высокой колокольни.

Но меня такая жизнь не устраивала. У меня в запасе четыре года. Не так уж много, если прикинуть.

– У тебя есть выход на нужных людей. – По лицу отца я поняла, что попала в точку. – Договаривайся с ними, пусть выделяют тебе участок на материке… Или как у них это происходит?

– Вот видишь: ничего не знаешь, а лезешь. Подрежут тебе нос, Саня!

– Всяко лучше, чем гнить здесь. Выбирай, пап: или начинаем дело на двоих, или я тебя сдам. Если мне от твоего бизнеса никакой выгоды, зачем мне тебя беречь? Без тебя нам с матерью будет спокойнее.

Он попытался меня переубедить. Рисовал красочные перспективы. Обещал процент за распространение. Уверял, что клиентов за последний год изрядно прибыло. Рассказывал, как опасно вести дела среди крупной рыбы. «Мы с тобой, Санька, карасики! Среди щук нам не место!» Он подлизывался, угрожал, льстил и взывал к моему интеллекту.

Я слушала его и мысленно улыбалась. Вся отцовская болтовня означала только одно: он принял мою угрозу всерьез.

Я-то считала, что прошедшее время сильно изменило меня. Что я почти превратилась в человека. Но вот я снова в родном гнезде, где воняет анашой и под окнами шатаются тощие типы с мутными глазами. Где мусор успевает сгнить раньше, чем его выбрасывают. Где некогда умная красивая девушка, отличница и надежда мамы, превратилась в обдолбанную тетку с грязными волосами, не узнающую собственных детей.

И мне все привычно, все понятно. Я знаю, как надо разговаривать с отцом. В школе я притворялась нормальной, и это отнимало столько сил, что на общение их попросту не оставалось. А здесь я никем не притворяюсь.

Ну разве что чуть-чуть! Приходится изображать из себя взрослую.

В конце концов папаша выдохся.

– Дай мне недельку, чтобы все взвесить…

– Завтра утром скажешь, что ты надумал.

На ночь я забаррикадировала дверь в свою комнату. Приперла стулом, сверху взгромоздила груду шмотья. Увенчала башню двумя кастрюлями, вставленными одна в другую.

Ночью меня разбудил грохот. Папаша пытался войти и развалил мою башню. Сторожевые кастрюли подняли шум, и он растворился в ночи.

Что ему было нужно?

Думаю, папочка собирался устроить мне передоз. Я представляла угрозу его налаженному бизнесу. Может, он хотел не убить меня, а лишь припугнуть… Но с моим отцом всегда стоит исходить из худших предположений.

Наутро я тщательно продумывала, что скажу при встрече. Показать ли, что я догадалась о его планах? Думаю, он и так это понял.

Когда я вышла в кухню, отец сидел в одной рубашке на стуле у окна, закинув ноги на спинку дивана, и курил.

Я села напротив, смахнула крошки с грязного стола.

Отец взглянул на меня равнодушно, как на полудохлую осеннюю муху. «Скоро сама помрет…» Будет врать, что это мама спьяну ломилась ко мне ночью.

Вот тут я чуть не дала слабину. Он выглядел таким хладнокровным! Меня будто под дых ударило. Куда я полезла? Он меня угробит – глазом не моргнет. С чего я решила, что могу диктовать ему условия? Мое вчерашнее поведение выглядело наивным и тупым. Господи, мне через месяц семнадцать. А я изображаю из себя прожженную, опытную женщину. Копирую повадки крутых телок из фильмов… С отцом это не сработает. Не сегодня, так завтра он своего добьется. Позовет дружков, они скрутят меня, а он своими руками вколет смертельную дозу. Никто не будет разбираться, от чего на самом деле умерла младшая дочка Нечаевых.

А ведь мне есть куда податься! Директор моей школы при расставании сказала, чтобы я без сомнений обращалась к ней в сложной ситуации.

Но потом я вспомнила Вику. И ее младенца, которого увидела только на похоронах.

Нет, я не стану просить ничьей помощи. И никуда не побегу.

– Значит, врага хочешь завести у себя под боком… – с напускным огорчением сказала я.

Папа коротко глянул на меня и снова отвернулся к окну.

– Серьезно, ты этот вариант выбрал? Вместо того чтобы сделать из меня…

– Друга? – насмешливо перебил отец. Стало ясно, что он слушает очень внимательно.

– Твои друзья в овраге лошадь доедают! Нет, не друга. Помощника. Взрастить ценный кадр.

– Где ты выражений-то таких нахваталась, Шурка…

– От Советского информбюро, – с соответствующим выражением сказала я.

Про информбюро и Левитана я знаю от Карамазова. Он мне даже ролики в Ютубе находил. «Внимание! Внимание! Говорит Москва!» До сих пор вылезает в самый неподходящий момент.

Но папаша неожиданно засмеялся. Выпустил дым.

– Ладно, ценный кадр! Обещать ничего не буду…

Я выжидательно молчала.

– …просто перетру кое с кем, – нехотя закончил он.

– Не откладывай. – Я налила воды, выпила залпом, как водку, и вышла. Останься я еще на минуту, и он увидел бы, что меня трясет.

Не знаю, что именно подействовало на отца. Испугался ли он моих угроз или решил, что и в самом деле пора расширяться… Но свое обещание он выполнил.

У нас появилась тачка-развалюха, на которой мы лихо гоняли до материка и обратно. Маршрут, который у таксистов занимал около часа, мы проезжали за тридцать минут. Постов на дороге не было, и мы лихачили отчаянно. Тогда-то я и научилась водить. Отец посадил меня за руль, объяснил, как работают педали, и сразу велел выезжать на трассу. Я чуть не поседела от ужаса, а он развалился преспокойно, закинув босые ноги на торпеду, и курил в окно, иногда отпуская шуточки: «Размажет нас, Шурка, под фурой… Не совалась бы ты туда». Мы пять раз глохли, дважды съезжали на обочину, один раз врезались в кусты, когда я перепутала педали. Ремни безопасности – липовые, а подушек и вовсе нет. Но отцу, похоже, происходящее нравилось.

Мы забирали товар у папашиного знакомого. Отец связывался с покупателями, я работала курьером. Таких, как я, называли минёрами. Вроде как мы минируем город, ага. Сомнительный юмор. Пару раз приходилось работать трафаретчиком. Я писала на тротуаре или на фасаде по трафарету: «Соль, смеси для курения» – и номер телефона. Объявления долго не жили, но привлекали кого надо.

В городе я впервые встретила своих конкурентов.

Почти все они были школьниками-старшеклассниками или студентами.

Таких, как мой отец, называли диспетчерами. Я отправляла отцу координаты закладки с фотографией. Папаша дожидался от клиента перевода, и тогда сбрасывал ему мою инструкцию.

Быстро и просто.

Почти все закладчики, которых я видела, были торчками. Однажды папаша и мне предложил:

– Не хочешь попробовать товар? Чуть-чуть! Надо же понимать, чем торгуешь…

Голос убедительный, улыбка мягкая.

– Все бесплатно, богом клянусь! Не думай, что я хочу нагреть руки на родной дочери.

Я посмотрела на него, на горку товара на столе… Вспомнила бессмысленный взгляд матери. Промурлыкала в ответ:

– Тебе надо – ты и пробуй.

И по изменившемуся лицу папаши поняла, что все сделала правильно.

Очень скоро мне пришлось узнать, что средний срок работы таких, как я, – около четырех месяцев. А потом задержание и камера. Закладчики – расходный материал. Добраться до них ментам проще всего. Это вам не диспетчера отлавливать! Да и бдительные граждане могут навалять. Как-то раз обнаглевшего закладчика, который неделю подряд прятал товар на детской площадке, обстрелял из окна жилец соседнего дома. В тюрьме оказались оба.

Сначала мы с отцом каждые два дня гоняли за новым товаром. Брали небольшими объемами, чтобы если, не дай бог, попасться, то сесть не на всю катушку. Но постепенно и я, и отец расслабились. Куда проще закупиться раз в неделю, а потом спокойно торговать.

Однако риск рос.

И рисковал, конечно же, не отец.

Ему следовало бы опасаться, что при задержании я заложу его первого. Но он не боялся. И подумав, я поняла, что папаша прав.

Я ненавидела его всей душой. Но сдавать его ментам я бы не стала. Это скотство.

У меня теперь был счет в банке. Каждую неделю я пополняла его. Деньги все прибывали, и я впервые познала своеобразное чувство радости при взгляде на растущую сумму.

Прежде деньги означали только выживание. Теперь они гарантировали мое будущее.

И посмертное будущее Вики. Во сне ко мне приходила сестра и молча смотрела на меня. Я знала, что означает ее взгляд: тот, кто убил ее, остался жив и через четыре года выйдет на свободу. Вика спрашивала, как я могла это допустить. Почему не кричала на судебном заседании, что перед нами убийца? Почему не заставила следователя поверить мне?

В этих кошмарах Вика всегда толкала перед собой коляску. Я подходила, не дыша, откидывала полог… Внутри было пусто. И эта пустота во сне ужасала сильнее всего.

Я просыпалась с криком, в слезах.

И кто утешал меня?

Мой собственный отец.

Есть вещи, которых я не могу объяснить. Он баюкал меня, прижимал к себе и шептал, что все плохое позади. Человек, который пытался продать дочь своему приятелю, гладил меня по голове, грел молоко и заботливо размешивал в нем ложечку меда, чтобы я быстрее уснула. Он даже пытался читать мне книжки. Вернее, книжку. Подарок Карамазова, который я всюду возила с собой. Под спотыкающееся отцовское бормотание, ничуть не напоминавшее прекрасный карамазовский баритон, я засыпала и до утра спала без снов.

Два месяца подряд мы мотались с отцом из городка на материк, а затем папаша нашел для нас угол в бывшей коммуналке. Это было жилье одного из его многочисленных приятелей. Об участи приятеля я не спрашивала. В соседях у нас жили престарелые пьянчужки, тихие, как покойники. Мы называли наш угол берлогой.

Безопасное место.

По иронии судьбы комната оказалась похожа на ту, в которой мы с Викой провели два года. Даже трамвай звенел под окнами. Войдя, я подумала, что моя судьба проезжает по одним и тем же маршрутам. Вот я снова с отцом и снова работаю на него. Но это сходство видимое. Приглядываешься – и замечаешь, что и вагоны другие, и пейзаж изменился, и ты уже не тот безбилетный пассажир, каким был в прошлый раз.

Я продержалась в закладчиках так долго, потому что была лучше всех. И еще потому, что меня прикрывал отец. Крупные продажники сами сдают курьеров, это давно не секрет. В обмен полицейские не трогают крупного барыгу, зато делают план раскрываемости по мелким наркоторговцам. Всем выгодно, правда?

К тому же многие закладчики напиваются перед тем, как выходят в город. Без бухла их трясет. Ты прячешь наркоту на виду у всех, частенько в очень людных местах. Ты можешь попасться на любом этапе.

Мне страшно не было. Напротив: когда я выходила работать, мозги словно очищались от примесей. Я становилась хладнокровной, осмотрительной и в то же время азартной.

Угрызения совести? Ну уж нет! Каждый нарик, покупающий у нас соль, – просто булыжник в том пути, который я мощу день за днем, час за часом. Каждому своя дорога из желтого кирпича. Не у всех, знаете ли, она приводит в Изумрудный город.

Когда сестра была жива, она как-то заговорила со мной о том, что я творила для папаши.

– Вика, если это не буду делать я, сделает кто-то другой.

Я пыталась объяснить, что наркоман по-любому купит дозу. Так какая разница, кто ее продаст? Отец часто повторял, что мы удовлетворяем растущий спрос населения. Так и выглядит капитализм.

В экономике я ничего не понимаю, зато насмотрелась на нариков. Они вызывали только презрение. Никто не подсаживал их насильно. Это был их выбор.

Их собственный, ясно? Я здесь ни при чем.

Мне казалось, этот аргумент ничем не перешибить.

– Каждый сам творит свое зло или свое добро, – сказала сестра. – Ты увеличивала количество зла в мире. Что бы ты ни думала о себе, но делала именно это. Представь, что стоишь перед Богом. И он спрашивает, зачем ты поступала так плохо. Что ты скажешь ему? Снова заведешь пластинку про наркоманов? Но он спрашивает о тебе и только о тебе. Пусть другие сами отвечают за свои поступки. Ты в ответе лишь за свои.

На это я, естественно, сообщила, что ни в какого бога не верю, так что пусть оставит свою религиозную агитацию при себе.

– Это вовсе не религиозная агитация. – Вика улыбнулась, будто мы с ней говорили о забавных вещах.

На этом тема была закрыта. Если бы сестра продолжала давить, если бы добилась от меня признания, что я конченая мразь, раз помогала папаше, – не представляю, как бы я дальше жила рядом с ней.

Мы с отцом уже полгода работали на материке, и я задумалась, как бы поставить вместо себя других закладчиков.

Мое везение рано или поздно закончится. А в тюрьму мне нельзя. У меня есть дело! Мысль о нем помогала продержаться все это время. Не скуриться, не сторчаться… А ведь было столько возможностей!

Новых закладчиков я отыскала сама. Оказалось проще простого: всего лишь предложила двоим постоянным покупателям присоединиться к нам в обмен на снижение цены за товар.

Оба согласились не раздумывая.

С этого момента я практически ушла с улицы. Папаша поздравил меня с карьерным ростом и зачем-то подарил бутыль коньяка. Сам же ее и выпил.

Первого моего закладчика взяли спустя четыре месяца. Как по учебнику! Второго – еще через два. Я спокойно заменила их новыми, благо недостатка в желающих не было. Если люди – идиоты, глупо этим не пользоваться.

Но затем что-то пошло не так.

Двоих новичков отловили в течение недели. То ли я завербовала кретинов, которые мгновенно спалились, то ли менты стали работать лучше.

Неделя! Черт, слишком быстро.

У меня была заныкана большая партия товара. Я рассортировала ее, связалась с покупателями… Не буду вдаваться в подробности. И вот я снова на улице, выполняю работу мелких курьеров. Ни дня простоя! Мне было весело, как взрослому человеку, забравшемуся на детскую горку. Об опасности я не думала. Здесь действует тот же принцип, что и с выпившим водителем, которого опытный гибэдэдэшник вылавливает из ряда, словно одну-единственную больную рыбешку из косяка здоровых. А все потому, что у хорошего мента чутье на чужой страх. Чем вы спокойнее, тем выше шансы пройти или проехать беспрепятственно.

Сто раз в этом убеждалась.

Я спрятала закладку в перилах магазина. Это была обрезанная полая труба, и пакетик улегся внутри как родной. Продуктовый в подвале давно закрыт. Народ здесь не ходит. В трубу полезут разве что детишки, но днем в будни все они в школе. Мимо прошла молодая мамаша с коляской, и я проводила ее равнодушным взглядом.

Раньше во всех матерях я видела Вику. Но со временем они перевоплотились для меня в идеального курьера. Тетка с коляской, особенно если ребенку больше года, может шляться где угодно. Поставь рядом свое дитятко с соской во рту – и даже самая вредная бабка, сидящая у окна с биноклем, не заподозрит закладчика.

Получив оплату, я сбросила заказчику координаты. Мимо проехали менты, включив люстру на крыше своей ржавой таратайки. Я помахала сумкой, будто в растерянности: приличная молодая девушка, обнаружившая, что любимый продуктовый закрыт.

Если у мусоров нет наводки, они ориентируются на внешний вид. Слава богу, в этом они довольно консервативны. Закладчик в их представлении – кто-то вроде американского рэпера, пересаженного на местную почву. Минус золотые цепи, плюс размер к неопрятной толстовке, обязательно с капюшоном, накинутым на голову даже в самые теплые дни. Темные очки, широченные штаны. Грязные кроссы. Выйдите в таком виде в какой-нибудь заросший парк, пользующийся дурной славой у местных, – и засекайте, как быстро к вам подскочит патруль. А уж если вы сфотографируете поросшие мхом корни дерева, ваши шансы вырастут вдвое.

У меня аккуратно уложенные волосы, открытое лицо. Футболка, брючки, в руке поводок – да-да, тот самый! Студентка, вернувшись из института, вывела погулять свою болонку. У меня часто спрашивают дорогу – я выгляжу безобидной и милой.

Клиент появился раньше, чем я успела уйти. Меня, само собой, не опознал, – он же никогда меня не видел! Я наблюдала с другой стороны улицы, как он шарит в трубе и, пошатываясь, отходит за угол дома.

Это был совсем мальчишка. Лет шестнадцати на вид. Точно не старше семнадцати. Я не ожидала, что он будет таким молодым. Ему явно было паршиво, и он плохо соображал, что делает. К трубе поперся, не оглядываясь по сторонам. Никакой осторожности!

Мне-то, собственно, без разницы… Это его жизнь, не моя.

Спрятав ненужный поводок в сумочку, я зашла в соседний магазин, купила воды. Не знаю, что заставило меня пойти за угол дома, сжимая в руке пластиковую бутылочку.

Он сидел там. Прямо на земле, прислонившись спиной к стене. Дворик был тихий и безлюдный, из таких мест, в которых за целый день можно увидеть только кошек да голубей. Они там и были. Птицы ворковали, бродя по тротуару. Кот грелся на капоте машины.

Паренек был мертв. Может, употребил слишком много. Или притащился за дозой из последних сил, и мой пакетик оказался последней каплей… Я не знаю. Но в отличие от моей сестры, казавшейся в морге пластиковым подобием самой себя, он выглядел так, будто очень устал от жары и присел отдохнуть.

Он выглядел так, будто две минуты назад был жив.

Черт, я не знаю, не знаю, как это объяснить! Ведь он и в самом деле две минуты назад был жив… Но эта жизнь словно еще теплилась в нем, хотя в действительности он умер, можете мне поверить. Умер насовсем. Мне не нужно было щупать его пульс или светить в глаза фонариком, чтобы знать это.

Мальчик сидел, склонив голову на плечо и глядя на кусты возле ограды. Как будто там пела птица и он прислушивался к трелям.

Он и правда был совсем юный. Одиннадцатиклассник, наверное. Щегольская обувь: ботинки, а не кроссовки. В пальцах зажат светло-голубой носовой платок, чистенький, тщательно проглаженный по сгибам. Я вдруг представила, что этот платок ему гладила мама… Или старшая сестра.

Меня будто в сердце толкнули.

Я попятилась и быстро пошла прочь. Миновала магазин, в котором покупала воду, но, не пройдя и ста метров, вернулась.

Пожилая кассирша подняла на меня глаза:

– Что-нибудь забыли, девушка?

– Там парень лежит… – выдавила я. – За углом серой пятиэтажки… Мертвый… Вызовите полицию, пожалуйста.

Она о чем-то спрашивала вслед, но я уже спешила прочь. Не нужно было ей ничего говорить! Но стоило представить, что он будет валяться во дворе, пока его семья мечется, пытаясь отыскать сына по больницам, и меня прямо переворачивало.

Я бездумно ходила по городу, не замечая, где иду. Стемнело, зажглись фонари. Только тогда я повернула домой.

Папаша сидел перед телевизором. Увидев меня, он встревожился:

– Ты плохо себя чувствуешь?

Я мотнула головой.

– Что случилось?

– Кому-то подавали платок… Не помнишь, за что?

– Чего?

– В книге. Забыла название. Платок подавали…

Мне не хватало воздуха, я задыхалась. Отец забеспокоился всерьез: вскочил, принес воды, заставил меня выпить…

– Тебя не изнасиловали, а, Шур? Может, к врачу?

– Нормально все, – выдавила я.

– Что за платок-то?

– Неважно…

Я выползла на балкон, села в углу прямо на загаженный голубями пол. Отец за мной не пошел. Понял, что мне надо побыть одной.

Когда я вернулась, он заметно приободрился:

– Другое дело! А то ведь лица на тебе не было… Расскажешь, что случилось?

– Я завязываю.

– В каком смысле?

– Ты понял в каком.

Отец пытался меня переубедить, но даже ему быстро стало ясно, что мое решение окончательно. Я впервые воочию увидела, что творю. «Ты увеличивала количество зла». Умер бы этот глупый мальчик, не продай я ему товар? Наверное. А может быть, и нет. Может, близкие заметили бы, что с ним происходит, и успели вызвать скорую.

Но на его пути оказалась я.

– Ну и чем ты будешь заниматься? – спросил, не добившись своего, отец.

Я пожала плечами. У меня нет образования, нет профессии, нет опыта… Может, сунуться в кафе, где работала Вика? Вдруг им требуются официантки.

– Есть одна идея, – доверительно начал отец. – Пахоты немного, доход приличный. Выходить будешь только по собственному желанию. Времени свободного – навалом.

Он начал рассказывать.

Это была не идея, а продуманный план! Очевидно, папаша давно крутил его в голове – еще с тех пор, когда я жила с ними.

Род моих будущих занятий он даже не пытался замаскировать. Себе он отвел роль сутенера, мне – проститутки «для солидных господ». Папа особенно подчеркивал, что я буду иметь дело только с уважаемыми людьми.

– Слушай, а маму ты не пытался продавать? – с искренним любопытством спросила я.

– Сдурела? – Отец явно оскорбился. – Ты за языком-то следи, Шура. За такое в морду бьют вне зависимости от пола.

– А какая разница? – Я смотрела на него, действительно пытаясь понять. – Нет, серьезно! Почему меня ты готов отправить на панель, а маму – нет?

Понимаете, я была уверена, что ответ куда сложнее, чем «Маму я люблю, а на тебя мне плевать». Потому что все было не так. Это меня отец любил – ну, насколько он вообще способен на это чувство. Я ему напоминала его самого. А мама давно уже не вызывала у отца ничего, кроме раздражения. Она вела жизнь гусеницы: большую часть времени, если не была под кайфом, спала или ела.

– Глупая ты девка. – Он и в самом деле обиделся. – Жена – это жена. Она сама по себе. А ты – часть меня, понятно? Без меня и тебя бы не было.

Я рассмеялась. Так вот в чем дело! Оказывается, папа считает меня своей собственностью.

– Я не буду заниматься проституцией, пап.

– Ну а чем будешь-то?

– Пока не решила.

Отцу с его бредовыми планами удалось заставить меня ненадолго забыть о сегодняшнем дне и о мальчике, которого я убила. Он вздыхал, кряхтел и был очень недоволен моим отказом. «Приползешь через пару лет, а уже кондиция у тебя будет не та!» Выговорившись, он захрапел. И даже во сне, кажется, возмущался, что я не пожелала совершить для него такую малость!

Пока мы с отцом работали на материке, он знакомил меня с самыми разными людьми. Многие из них мне симпатизировали. Даже до такой тупицы, как я, понемногу дошло, что Вика была права: я умею нравиться. Мне не нужно прикладывать усилий, чтобы человек захотел поболтать со мной или оказать небольшую услугу.

Мой план пока исполнен только наполовину: я кое-что скопила. По меркам богачей это были не деньги, а слезы, но мне, вылезшей из нищеты, сумма казалась вполне приличной.

Кроме денег, требовалась информация. Я хотела знать, как живется за решеткой Викиному убийце. Бьют ли его? Мучают ли? Чем он занимается целыми днями? Могут ли ему скостить срок за приличное поведение?

Стала наводить справки. Следователя, который занимался убийством Вики и ее ребенка, пришлось отбросить, как и оперативников его группы. Все они меня помнили.

Я была вынуждена потратиться, чтобы получить необходимые сведения. Уже через несколько дней знала, какой спортивный клуб посещают нужные мне люди.

За свои деньги я получила нечто вроде досье. Лаконичного, даже скупого. В нем содержались важные материалы. Из троих оперативников, которые могли быть мне полезны, одного мне не удалось бы заинтересовать ничем, кроме денег, – он предпочитал взрослых женщин. Очень взрослых.

Второй, двадцати восьми лет, не был женат и являлся постоянным клиентом проституток. Я пометила его как возможный вариант.

Третий, крепкий дядька за тридцать, в банных вечеринках и визитах к девкам замечен не был. Женат, но супруга обосновалась на даче в пригороде, а он – в городской квартире. Не слишком похоже на счастливый брак…

Спортивный клуб назывался «Жемчужина». Я заглянула туда без всякого умысла. Обычная рекогносцировка местности. Клуб как клуб, простецкий, без изысков. Основной контингент – мужики-работяги. Возле стойки выстроилась целая очередь, там шумели, возмущались и голосили про нехватку полотенец. Я подошла ближе и увидела бумажный лист, приклеенный скотчем прямо к стойке: «Требуется администратор».

Иногда события складываются так удачно, будто их, словно козыри, подкладывают в твою раздачу. Мой ангел-хранитель подбросил это объявление в первый же день, когда его разместили на сайте и в клубе. Я добилась от очумелой девицы на ресепшен, чтобы меня отвели к менеджеру, и час спустя получила первую в своей жизни официальную работу.

Глава восьмая

Я – администратор. У меня куча обязанностей. Я отвечаю на звонки, записываю клиентов на тренировки, выдаю браслеты и полотенца, запираю вещи в сейф, улаживаю конфликты, слежу, чтобы все надевали бахилы и, если надо, заменяю уборщицу. Щеки болят от улыбки: я постоянно скалюсь. Испытательный срок позади, но я по-прежнему из кожи вон лезу, чтобы быть у начальства на хорошем счету.

Со мной каждый день заигрывают клиенты. Мне достается внимания больше, чем любой из наших девчонок.

Это не прибавляет популярности среди коллег.

Плевать! Я здесь не для того, чтобы меня любили.

Три раза в неделю после окончания своей смены я спускаюсь в тренажерный зал. Для сотрудников клуба открыт бесплатный доступ. На мне скользящие брючки-шаровары и топ, не закрывающий живот.

Пользоваться духами в тренажерке запрещено. Но я наношу на шею сзади единственную капельку парфюма, который пахнет мускусом и горькими цветами. Запах может почувствовать только тот, кто окажется рядом со мной.

Почти всегда это Кирилл.

Кирилл Петрович Воропаев, оперативник, тридцать четыре года. Выглядит на сороковник. И неудивительно: в те дни, когда Воропаев не тренируется, он бухает. Живет один. Щетину сбривает раз в неделю. Стрижется в районной парикмахерской, куда я не отвела бы даже дворнягу срезать колтун с задницы.

Прищур, живот, отвислые щеки. При этом он массивный мужик, крупный, кривоногий, широкоплечий. Воропаев похож на битого жизнью кабана, которого бросила его свинья. Он уже дважды заводил отношения с тетками из тренажерки, но дальше неловкого перепихона дело не пошло.

В женской раздевалке можно многое узнать, если сунуть в уши наушники и притвориться, будто слушаешь музыку.

Познакомиться с Воропаевым оказалось проще простого. В зале постоянно маячил дежурный тренер, но тот сразу уяснил, что за индивидуальные тренировки мне платить нечем, так что особого интереса не проявлял. Самый нажористый клиент – сорокалетний офисный дрищ, решивший привести себя в форму. Такие сразу покупают программу на полгода, начинают жрать белковый корм, как больная кошка – лечебную травку, потеют в зале по пять раз в неделю и каждое утро измеряют растущий бицепс сантиметром. Вот это – платежеспособная категория! Не то что голытьба вроде меня.

Я похлопала на Воропаева ресницами и спросила, как пользоваться тренажером.

Через неделю он уже составлял для меня программу индивидуальных тренировок.

Но самое сложное было не в этом.

Понравиться одинокому мужику – плевое дело! А вот затащить его в постель, оставив в убеждении, что это целиком его инициатива, пригреться в этой постели и заставить себе доверять… Такого я раньше не делала.

Воропаев сразу пробил меня по базе. К этому я была готова. У кадровиков лежала копия не моего паспорта, а некоей Светы Сулимовой, похожей на меня лишь отдаленно. Понятия не имею, кто это такая. Паспорт спер для меня один из папашиных знакомых.

Со Светой и общался Воропаев.

Сулимова не имела в биографии ни единого пятнышка. Жила с мамой и бабушкой. Переходила дорогу только на зеленый.

Так что Воропаев видел не меня. Он видел милую девочку, которая не поступила в медицинский («Я мечтала лечить людей!») и устроилась администратором в спортивный клуб.

Чистая, нежная, скромная!

Конечно, Света отличалась от меня. Но девушки так меняются, когда взрослеют. На фото в паспорте была щекастая темноволосая толстушка. Четырнадцать лет! Детский взгляд, пухлые губы. Я боялась, что Воропаев станет рыть и наткнется на заявление об утере паспорта, но мне повезло.

Я почти не красилась. Смущалась, когда слышала мат. Часто улыбалась Воропаеву и трепетала ресницами. Он быстро просек, что я влюбилась в него по уши, и, кажется, обалдел.

Я бы на его месте задалась вопросом, в чем подвох. Отчего красивая юная девушка западает не на ровесника, а на потасканного мужика без денег и харизмы?

Но мой опер напряг мозги и припомнил, что девушки, воспитанные матерью, часто ищут в любовнике отцовскую фигуру. Психологические теории всегда готовы дать пинка здравому смыслу.

На том он и успокоился. Если бы самомнение мужиков можно было конвертировать в деньги, нас окружали бы Ротшильды.

Секс. Вот в чем был затык.

Воропаев не был мне противен. Даже наоборот! Мне нравилось его нюхать. Когда он шел в раздевалку, мокрый, с пятнами пота на футболке, похожий на борца, выходящего с ринга после боя, от него исходил такой ядреный запах, что это будоражило. Мне нравилось, с какой осторожностью он приобнимает меня за плечи, словно боясь стряхнуть пыльцу с крылышек. Нет, я была не против узнать его поближе.

Но мой-то опыт равнялся нулю!

Можно было оставить все как есть. Однако вряд ли мой опер обрадуется, обнаружив в своей постели полную неумеху. Знаю, многие мечтают о девственницах! Но есть и те, кто их боится. Воропаев мог решить, что я – большая проблема. Ни одной самой замороченной девственнице в страшном сне не снилась та муть, которой бывают забиты головы некоторых мужчин среднего возраста.

Поразмыслив, я позвонила бывшему однокласснику – одному из тех, кто прислал мне валентинку в одиннадцатом классе. Может, и не самому симпатичному, зато бойкому, обаятельному и с хорошо подвешенным языком.

Все оказалось проще, чем я ожидала. Пацан потащил меня в постель уже на первом свидании. Я прилежно брала у него уроки три раза в неделю. Один вечер – секс, другой – тренировка… Неудивительно, что я была в отличной форме.

Через месяц я его бросила. У нас с Воропаевым все было на мази. Не хватало еще, чтобы мой опер застукал меня с любовником.

Пять свиданий.

На первом – только ужин. На втором – поцелуй. На третьем – поцелуй, но такой, от которого у Воропаева снесло крышу. Четвертое свидание прошло в его машине, и он всю меня излапал. После пятого я согласилась подняться в его квартиру.

Уже позже я поняла, как мне повезло. Воропаев мог оказаться садистом. Извращенцем. Да просто грязнулей!

Но он был обычным мужиком, изо всех сил старавшимся мне понравиться. Клитор он не сумел бы найти даже с помощью оперативно-розыскных мероприятий и служебной собаки. Если из нас двоих кто и был в постели бревном, то не я.

Воропаев заботился обо мне как мог. Пусть неумело, зато искренне. Не обижал меня. Неловко расспрашивал о жизни. Давал советы. Я была для него совершенно неведомым существом, чем-то вроде диковинной зверушки.

Вряд ли Воропаев меня любил. Но понемногу он ко мне привязался.

Однако о том, что меня интересовало, он заговорил только через полгода. Шесть месяцев! Я думала, он начнет болтать через два. Но Воропаев долго держал язык за зубами. Может, не доверял. А может, не привык общаться с женщинами на серьезные темы. Зверушка оказалась говорящая – вот сюрприз-то.

Ну, я тоже не гнала коней. Не хватало все испортить из-за собственной торопливости.

Я так и сяк крутила в голове правильный вопрос, который и не насторожил бы Воропаева, и заставил разговориться. Но мои заготовки не потребовались.

– Ты мне иногда напоминаешь одну девчонку… – сказал он, лежа в кровати и рассматривая меня. – Красивая, как из сказки. Официанткой работала.

У меня чуть сердце из груди не выскочило.

– Что за девчонка? Подружка твоя?

– Блин, зря я об этом… – Он спохватился, что не надо бы сравнивать любовницу с убитой женщиной. – Извини! Глупость ляпнул.

– Ну что ты! Мне интересно, правда.

– Да не, там грустная история…

– Расскажи!

– Она связалась с одним чуваком, забеременела от него. А он мутил с дочкой нашего губернатора.

– Целого губернатора? – ахнула я и тут же испугалась, что переигрываю.

Но Воропаев ничего не заметил.

– Ага. Смышленый такой паренек. Далеко пошел бы! Тихой сапой пробивался, пробивался… И оказался у дочки в постели. Она, дурочка, в него втюрилась по уши. Совсем молоденькая девчушка, всего восемнадцать. Отец ее зря демократию разводил, конечно. Ему бы гнать этого хлопца…

– А кем он работал?

– Да водилой! Несколько раз подвозил девчонку, у них и завертелось. Задурил ей голову. Она уже о свадьбе размечталась. Он ей клялся в верности, естественно… Это уж как у нас, мужиков, заведено! – Он подмигнул и погладил меня по плечу.

– А зачем ему официантка?

– Очень уж она была красивая. Я его даже где-то понимаю. Глаза синющие – прямо как у тебя. Я только один раз в жизни видел такие. Ну, если считать с тобой, то два. Паренек стал за ней ухаживать, а потом бац – и она уже беременная. И грозит, что всем расскажет. Губернаторская дочка такого не выдержала бы. Он ведь всерьез вознамерился на ней жениться. Пер напролом.

– Дочь губернатора – замуж за шофера? – недоверчиво переспросила я.

– Да черт их знает! Может, если бы дочурка упала в ноги губернатору, он и благословил бы их… Хотя сильно сомневаюсь. Но парнишка-то каков! Он был убежден, что свадьба не за горами. Из шестерок в дамки одним ходом. Вот только есть одна помеха – от него беременна другая… Ну, он взял и убил ее.

– Как убил? – ужаснулась я.

– Утопил. Повез рожать, а сам завез к реке, загнал в воду. Понятия не имею, что он ей наболтал… Такие умеют вешать лапшу на уши. Он вроде бы простоватый парень, но сразу как-то к себе располагает, с первого взгляда. А может, он ее силой затолкал. Кто его знает.

Мне стоило большого труда держать лицо.

– А откуда стало известно, что эта беременная не сама утонула?

– Ой, да брось! – Он махнул рукой. – Всем всё было ясно. И следователю, и группе… Только доказательств никаких. Этот парень схитрил. Отправлял с телефона официантки сообщения на свой ватсап, якобы она мечтает о родах в воде, а потом стирал с ее сотового, – вроде как она спохватилась и подчистила переписку. А на своем оставлял и потом предъявил нам. Девчонка ему доверяла, он знал пароль от ее телефона. Не особо сложный трюк.

Надо же, как легко. А я не догадалась.

– Все равно не понимаю… На что он рассчитывал?

Этот вопрос мучил меня многие месяцы.

– Если бы он бросил официантку ради губернаторской дочки, она подала бы на установление отцовства. Тогда не видать ему свадьбы как своих ушей.

– А быть обвиненным в убийстве – лучше, что ли?

– Он считал, что ему все сойдет с рук. До последнего не верил, что его осудят. У меня такое чувство, будто он надеялся пройти свидетелем по делу.

– Он дурак?

– Ну, не особо умный…

Воропаев набросил на меня одеяло, встал, открыл форточку и закурил.

– Сколько лет работаю, не могу привыкнуть. Из-за такой ерунды люди идут на убийство! Не спонтанное, не в аффекте, не в пьяной ссоре… А вот так, чтобы все продумать, привезти свою рожающую бабу к реке и просто утопить!

– Так он, получается, и своего ребенка тоже утопил? – помолчав, спросила я. Голос у меня дрогнул.

Воропаев кивнул.

– Это самое жуткое. Он законченная сволота. Нечасто таких увидишь. Убил их, а потом заливался крокодиловыми слезами. Причем знаешь, что еще интересно? Он открещивался от жертвы как мог. Соврал, что девушка ждала ребенка от его друга, а сам он просто помогал ей по доброте душевной… И друг все это подтвердил!

Я чуть не ляпнула, что друга звали Костей. Мне вспомнился добродушный рыжеватый парень.

– Значит, свидетелей убийства не было?

– Подошла компания ребят, но слишком поздно. Парень сразу притворился, что он не топит, а спасает. Разыграл спектакль с воплями и слезами. Они, может, и купились. А наши сразу поняли, что это все он натворил. Кололи его, кололи… Но он вцепился в свою версию и держался как клещ. – Воропаев выпустил дым в форточку. – Еще следователя умолял, чтобы история не просочилась в прессу! «Моя невеста не должна узнать!» Дебил! Ради иллюзии загубил две жизни.

«Три».

– И что, его отпустили?

– Сел за убийство по неосторожности.

– Как же так?

– Следов на теле жертвы не было. Она во время родов обессилела, ее притопить было легче, чем кутенка. Про младенца и говорить нечего. Минуту подержал его под водой – и готово. Он же не рыбка, чтобы жабрами дышать… А если нет улик, что предъявишь? Свидетель, его друг, подтвердил, что девушка не хотела ехать в роддом.

«Да мы его видели один-единственный раз!» – чуть не вырвалось у меня. Почему-то я не запомнила Костю на процессе. Но я мало что запомнила из суда. Даже показания давала как во сне.

– А за такое преступление в тюрьме не убивают? – поинтересовалась я.

– Кровожадный ты котенок! – Он чмокнул меня в голое плечо и снова посерьезнел. – Нет, если начистоту, я с тобой согласен. Этот гондон заслужил смертную казнь. Хотя бы лет двадцать за решеткой. Но он отсидит еще год – и на свободу с чистой совестью. Только расчет не оправдался: губернаторская дочка его не дождалась…

– Вышла замуж?

– Ага. Недавно. За бизнесмена. Был бизнесмен – будет олигарх! – Воропаев с хрустом потянулся. – С таким-то тестем…

* * *

Воропаев выяснил, как живется Олегу в заключении. Мне не пришлось долго его уламывать. Я только сказала, что меня зацепила эта история, и робко спросила, можно ли узнать продолжение… Не наседала, нет! Мужчины вроде Кирилла должны быть убеждены, что они все решили сами. Не дай бог зародить в них подозрение, будто они пляшут под женскую дуду. Воропаев не раз с гордостью повторял: «Я не подкаблучник! Жена меня не прогнула».

Ну-ну.

Конечно, не прогнула.

Лишь отхряпала дачные хоромы, которые он строил десять лет, и запретила мужу показываться ей на глаза. Догадываюсь, за что она его так разутюжила. Воропаев как-то обмолвился, что жена не смогла простить ему одну-единственную ошибку.

«Триппер принес супруге в подарочек», – подумала я, сочувственно кивая. Ох уж эти бессердечные женщины!

Неподкаблучник разузнал все, о чем я просила.

Олегу жилось неплохо. Никто его не бил. Он посещал церковь, регулярно исповедовался… Хотела бы я послушать его исповедь! Эта лживая мразь даже строчила апелляции одну за другой. Правда, на четвертый год отсидки Олег смирился. Ему оставалось каких-то шесть месяцев заключения. Про апелляции можно было забыть.

Не знаю, как Олег, но я сильно повзрослела за эти годы. У меня прибавилось и мозгов, и знания людей. Я рассматривала их совместные с Викой фотки и на всех до единой видела неумного лживого паренька, которому боженька зачем-то отсыпал одну невероятную способность: нравиться всем без усилий. Если бы можно было, вскрыв череп, заглянуть в чужие мысли, я бы ждала Олега перед воротами тюрьмы с анатомической пилой.

Что он думал о нас с Викой? Вспоминал ли обо мне? А о ней?

Что творилось в его гнилых мозгах?

Как бы я хотела поговорить об этом с кем-нибудь! Но рядом никого не было. Воропаев, понятно, не годился, а папаша давно отучил меня откровенничать с ним. Я мечтала, чтобы вернулся Карамазов… Но Карамазов исчез.

Однажды, когда мне было совсем тошно, я чуть не попросила Кирилла найти его. Опер точно сумел бы это сделать. Но как бы я объяснила наше знакомство? Нет, нет.

Мне и без того приходилось быть очень осторожной.

С помощью Воропаева я понемногу осваивала кое-какие умения… Он записал меня в стрелковый клуб и оплачивал занятия. Для меня это было в миллион раз ценнее, чем те цацки, на которые он разорялся по праздникам.

Еще мы с ним ходили в походы. Это я настояла. Воропаев сначала изумился, потом умилился моей просьбе. Еще бы! Какая нормальная девушка вместо ночевки в хорошей гостинице попросит, чтобы ее научили ставить палатку. А мы ставили, рыбачили, варили уху… Он даже показывал мне, как метать ножи, – хотя из него метатель был фиговый. Зато он отлично потрошил рыбу! Кирилл хохотал до слез, глядя, как я неумело орудую ножичком и морщусь от летящей чешуи.

Но я быстро училась.

Встреченные туристы принимали нас за отца с дочерью. Но, между прочим, Воропаев понемногу стал выглядеть лучше. Брюхо подтянулось, морда посвежела. Еще бы! Бухал он меньше, а на свежем воздухе времени проводил больше. В любое свободное время я тащила его на природу. Мне хотелось всему научиться. Как держать топор, когда рубишь дерево для шалаша? Как разводить костер в дождь? Как нырять? Я предвидела, что любое из этих умений может мне пригодиться. Воропаев, кажется, умел все. Плавал он великолепно. Грузный на берегу, в воде он становился стремительным, как тюлень.

В первый наш поход он заметил, что меня страшит река. Я отчаянно притворялась, что все в порядке… Но стоило мне взглянуть на поверхность воды, и я видела Викино запрокинутое лицо. И ребенок, господи, ребенок… Когда Воропаев отошел ставить палатку, я разрыдалась.

А потом пошла в реку. Прямо в одежде.

Меня обняла холодная быстрая вода. Так заманчиво – взять с берега камень потяжелее, прижать к груди, опуститься на самое дно… В бок толкнуло течение, я едва устояла на ногах. А если лечь? Что ж, легла. Плавать я не умела, меня сразу потянуло вниз. Через лицо лениво перекатилась волна. В ушах стало глухо. Деревья на берегу задрожали, размылись, как акварельные пятна…

Я успела наглотаться воды, но тут появился Воропаев. Он страшно заорал, полез в реку, дико матерясь – раньше я от него такого не слышала, – вытащил меня, раздел догола и укутал в свои шмотки. Остаток дня таскал повсюду с собой за руку, словно куклу.

Но ни разу не спросил, зачем я это сделала.

Говорю же, я была для него чудной зверушкой. А зверушки порой ведут себя непредсказуемо.

На следующее утро Воропаев начал учить меня плавать. Кстати, педагогом он оказался отличным. Прямо на удивление! Бережным, терпеливым… Бросал в воду монетки, чтобы я за ними ныряла. Следил, чтобы я правильно дышала. И постепенно река, убившая мою сестру, стала просто текучей водой.

Помню, как мы сидим с ним на берегу ранним утром. В песок воткнуты удочки. На мне мальчишеская панама, купленная в «Спортмастере». Время от времени Воропаев быстрым движением нахлобучивает мне ее на нос. Я смеюсь, отмахиваюсь от него. Наконец поплавок уходит под воду. «Подсекай!» – вполголоса командует Кирилл. Я подсекаю, и горбатый лещ выпрыгивает на прибрежный песок. Он такой тяжелый, что чуть не сломал удилище. «Вот это зверюга! – восхищенно повторяет Воропаев. – Ну, лягушонок! Ты прирожденный рыболов».

Он редко называл меня по имени. Наверное, потому, что его жену тоже звали Светланой.

Мелкую рыбешку мы отпускали. Когда рыбье тельце выскальзывало у меня из рук, я представляла, что это Викин детеныш уплыл и теперь мчится среди мягких водорослей, свободный и беззаботный, а солнечные лучи гладят его серебристую спинку.

Эти вылазки с Воропаевым остались в памяти как самое спокойное время. Счастливое? Нет. Счастье для меня закончилось со смертью сестры. Но я могла на какое-то время выбросить из головы мысли об Олеге. Много смеялась. Воропаев дурачился, как мальчишка, и тогда я вспоминала, что ему вообще-то всего тридцать четыре года – не так уж и много!

Он рассказывал о своем детстве. Но почти никогда не расспрашивал меня о моем.

У моего любовника волосы встали бы дыбом, если бы он увидел, в какой дыре я живу. Но домой я его, понятно, не приводила. «У мамы и бабушки такие строгие правила…»

Папаша вернулся в наш городок, оставив за мной комнату. Я понемногу привыкла к соседям-алкашам и даже сдружилась с ними. Милейшие, между прочим, оказались старички, даром что не просыхали. Денег на опохмел не подкидывала, и они быстро просекли, что клянчить у меня бесполезно. Каждая заработанная копейка откладывалась на черный день – день, когда Олег выйдет на свободу. Все для фронта, все для победы, как говорил Карамазов.

Поначалу Воропаев и не стремился узнать меня поближе. Я была уверена: у него хватит мозгов понять, что никакого будущего у нас с ним – вернее, у него и Светы Сулимовой – нет и быть не может.

Какое там!

Вскоре он стал намекать, что готов развестись с женой. Затевал разговоры об общих детях. Наших с ним детях! Потом его начало болтать: то он каялся, что женат на работе, то клялся мне в вечной любви.

Мне сделалось не по себе. Обижать Воропаева опасно. Копнет чуть глубже – и выяснит, что имя и биография фальшивые. Что он предпримет тогда?

Я ломала голову, как избавиться от опера, не заполучив себе врага. Кирилл мог мне еще пригодиться. Соблазнять мужчин я научилась, а грамотно расставаться с ними – нет. Второе оказалось куда сложнее. Вот о чем должны писать в интернете, а не о том, как женить на себе мужика.

* * *

Олег вышел на свободу в начале августа.

Адрес его родителей я знала. Раз в полгода приезжала к их дому в район частной застройки, проверяла, как они поживают, голубчики.

Быт у них был немудреный, и жизнь простая. Обычные люди. Мамаша по утрам выставляла еду бродячим котам, которых в округе хватало. Не злая, значит…

Драматическую сцену воссоединения Олега с семьей я не видела. Но судя по тому, что на следующий день все еле ползали, отпраздновали как следует! Сыночек вернулся из колонии! Кровинушка!

Я следила за Олегом из соседнего дома. Мне повезло: владельцы уехали и выставили свою трухлявую хибару на продажу. Я разбила стекло в кухне, забралась внутрь и два дня неотлучно проторчала возле маленького окошка на душном чердаке, набитом мошкарой, как подушка – перьями. С собой у меня был бинокль.

Олег почти не изменился. Разве что отпустил короткую бороду и похудел. Много курил на заднем крыльце. Гладил приблудного кота. Поливал кабачки и тыквы. Мамаша то и дело обнимала его, а отец, проходя мимо, хлопал по спине. Потом набежала родня и соседи: пили, пели, слушали Ваенгу…

Я смотрела на них и думала: знают они или нет? Понимают, что он и в самом деле убийца? Или он убедил их, что его оклеветали?

А если понимают, неужели им все равно?

Не могу объяснить, зачем я провела на чердаке двое суток. Когда Олег уходил в дом, меня начинало ломать. «Покажись, сволочь, покажись!» Я бормотала это, прижимаясь носом к пыльному стеклу. И когда он и в самом деле показывался в саду, меня охватывало облегчение.

Он здесь.

Никуда не делся.

На второй день я стала представлять, что убиваю его. Стреляю, как снайпер в фильмах… Я прицеливалась, зажмуривала глаз, наводила вытянутый палец, как ствол, на лицо Олега… Паф! Нет, лучше в грудь. Паф! Я изрешетила его. Я палила ему в ноги, в живот и в пах. Простреливала коленные чашечки.

Именно тогда ко мне пришло понимание, что этого недостаточно. Нельзя его просто убить! Он не заслужил быстрой смерти. Выстрел в голову – это подарок.

Я торчала на пустом чердаке, где воняло мышиным пометом, и думала о том, чего хочу по-настоящему.

Хочу, чтобы Олег мучился и знал, за что именно. И еще чтобы он знал, кто его терзает.

Как долго?

Наверное, неделю. Может быть, две. Но каждую минуту из этих двух недель его должно трясти от страха.

Пожалуй, это меня бы устроило.

Прежде я воображала, как убиваю его. Прохожу мимо и втыкаю в его брюхо нож. Или стреляю – так же, как сегодня, только по-настоящему. На чердаке стало понятно, что ничего подобного не произойдет.

Я убью его иначе.

В понедельник я написала заявление на увольнение. Мне казалось, в любую секунду, пока я торчу за стойкой, Олег может исчезнуть. Я выдавала полотенца – и представляла, как он уходит из дома с рюкзаком за спиной. Теряется в лесу, в горах, на берегу океана… Эта навязчивая мысль меня измучила. Даже Воропаев заметил, что со мной творится что-то неладное. Я бездумно соврала, что боюсь снова провалиться и не поступить в институт. «До экзаменов еще очень далеко», – сказал Воропаев, странно посмотрев на меня.

Даже времена года куда-то исчезли. Остались только мы вдвоем с Олегом, будто дети, вскарабкавшиеся на карусель и выбравшие себе по лошадке. Олег меня не замечает. Я сижу прямо за ним. Карусель несется все быстрее, мне приходится крепче держаться за гриву своего коня, и все, что я вижу, – это спину впереди сидящего всадника.

После увольнения я неделю провела в соседнем доме. Олег пинал балду. Бухал с приятелями. Изредка куда-то уходил. Я не могла следить за ним – меня мигом бы спалили, – так что приходилось ждать его возвращения.

Я тупо сидела и пялилась в окно. Ела тушенку из банки. Пила воду.

Вокруг кружили мухи. Пыль рассеивалась в столбе света, как песок в воде.

Бессмысленное время. Целые часы, ухнувшие в пустоту.

Но я не могла оттуда уйти. Меня тянуло в полузаброшенный дом, как магнитом.

За эти дни стало окончательно ясно, что весь мой план – просто дерьмо.

На что я рассчитывала? Мне казалось, я буду следить за Олегом, узнаю все о его жизни, а потом придумаю жестокую месть – и исполню ее.

Уже на второй день чердачной вахты я поняла, что осуществить задуманное невозможно. Как проследить за Олегом, если он знает меня в лицо?

Все это было тупостью с самого начала!

Мой потолок – это и впрямь пырнуть его ножом.

А ведь я уже начала представлять, как похищу его! Воображала, что открываю багажник машины, а внутри лежит, скрючившись, Олег со связанными руками и черной полосой изоленты на месте рта. Надо было меньше смотреть глупых фильмов!

Я ни на что не способна. Пустое место. Мне стоит вернуться к отцу и делать то, что он скажет. А еще лучше – превратиться в подобие матери. Зря я отказывалась от наркоты, которую предлагал папаша!

Пискнул телефон. «Нужно поговорить», – написал Воропаев. Знаю я, чего он хочет. «Переезжай ко мне, места хватит. Хотя бы попробуем!» Он уже заговаривал об этом, с каждым разом все настойчивее.

Я обхватила голову руками. Что мне делать?! У меня было четыре года на подготовку – и чего я добилась?

Я ничем не помогла Вике, когда она была жива. И не могу отомстить за нее теперь, когда она мертва.

Если бы я верила в бога, я бы стала молиться. Но вместо бога у меня был Карамазов. Дима-дед, добренький, любимый, хороший! Ты меня защищал все мое детство! Только благодаря тебе и Вике я выросла хоть немножко человеком, а не таким же отродьем, как мой отец! Пожалуйста, помоги мне! Это в последний раз – и больше я тебя ни о чем не попрошу!..

Шаги на лестнице.

Я прислушивалась в изумлении, даже не пытаясь спрятаться. Кто-то проник в дом, но точно не через дверь – я бы увидела людей или подъезжающую машину! Значит, это не хозяева.

Поднимался кто-то грузный, тяжелый.

Воропаев?!

Или Олег?

Карамазов не мог бы забраться по крутой лестнице, даже если бы он магическим образом материализовался в сенях.

Складной нож скользнул в мою ладонь. Я нажала на кнопку, и выскочило лезвие. Я ждала, сжимая рукоять, почти обрадовавшись, что наконец-то можно будет действовать, а не тухнуть у окна.

Человек, поднимавшийся на чердак, остановился.

– Давай ты не будешь ничем в меня кидать, ладно? Я просто хочу поговорить.

Я настороженно молчала. Голос вроде незнакомый… Это кто еще такой?

– Просто поговорить, – повторил он.

Над люком показалась голова. Затем руки. Ладони уперлись в края, и гость вытолкнул себя целиком. Встал в полный рост и сразу расчихался.

Я молча смотрела на него, не веря своим глазам.

– Я без оружия! – Он поднял испачканные руки вверх. – Ну и духота… Давай, может, спустимся? Там хоть есть чем дышать.

Три часа спустя я вышла из дома, почти не скрываясь. На моем лице играла широкая улыбка. Так легко я себя не чувствовала с того времени, как мы с Воропаевым ходили в поход. Да, теперь мне было чем дышать!

У меня появился союзник.

Глава девятая. Год спустя

Олег задержался в родном городе ненадолго. Я не зря боялась, что он может слинять в любой момент. В конце концов так и произошло. Он ушел: правда, не с рюкзаком, а с чемоданом, и до вокзала его доставило такси.

Переезд в столицу. Новая работа. Женитьба.

Он успешно реализовывал свой план построения счастливой жизни. Вернее, мой план! Это я напророчила Олегу благополучное существование. Вскоре они примутся рожать детей, ездить на море и размещать фотки с младенцем, у которого обязательно будет заблюрено личико.

Вот бы бросить ему в комменты фото моей сестры из морга! И ничего не блюрить.

Но я знала, что до этого не дойдет. Мне нужно успеть до того, как он обрюхатит свою нынешнюю бабу.

Беременные тетки – мое слабое место. При виде женщины с пузом на меня что-то находило. Я переставала нормально соображать и больше всего хотела смыться куда-нибудь и забиться в дальний угол. На жене Олега слишком многое было завязано, чтобы я могла позволить себе эту тактику.

Мне передали фотографии с их свадьбы. Расписались они без всяких торжеств. Невеста пришла в загс в джинсах, голубом свитерке и с венком, сплетенным из тепличных ромашек и колокольчиков. Олег был в брюках и рубашке, но рядом с ней все равно смотрелся простовато.

Когда я уехала вслед за Олегом, у меня не хватило духу нормально попрощаться с Воропаевым. Я написала ему письмо и оставила на столе. В письме говорилось, что я собираюсь поступать в московский институт. Расставание разобьет мне сердце, у меня нет сил обнять тебя, зная, что это в последний раз и больше мы не увидимся… И всякое бла-бла-бла в таком духе.

Надеюсь, Воропаев не обливался слезами над этим посланием.

Хочется верить, что он разозлился, пошел в клуб и снял одну из тех сисястых швабр, которые строили ему глазки. Он всегда нравился бабам. Странно, что до меня он так долго был один.

Велика вероятность, что Воропаев припрется по адресу, где якобы я проживала с матерью и бабкой. Ну что ж… Одним разочарованием в жизни простого опера будет больше!

Но, если начистоту, мне этого не хотелось. Я не на шутку привязалась к Кириллу, пока мы были вместе. Так что, может, не все в моем письме было враньем.

К маю у меня всё было готово. Теперь мой замысел был не призрачным облаком, в котором клубились мечты, а проектом здания. Я вдумчиво рассматривала его, выискивая слабые места.

Их хватало.

Но я больше ничего не боялась.

Три этажа. Три шага – и я на крыше дома: стою победителем, раскинув руки. Я очень долго к этому шла, черт возьми. Пока Олег работал, выпивал, торчал в барах с друзьями, покупал себе шмотки, водил подружку в кино, трахался, ужинал – в общем, пока он просто жил, я готовилась. Все это время. Каждый час. Эти пять лет были предварительной жизнью перед той, настоящей, которая случится, когда эта тварь будет наказана по заслугам.

Итак, три шага.

Мой сообщник этот план не поддерживал. Даже пытался меня отговорить. Ну, с таким же успехом он пытался бы требовать у деревьев, чтобы ветер не дул. Моя жизнь сама по себе больше не имела никакого смысла. Только в связке с Олегом.

Забавно: я полностью зависела от него. А он об этом даже не догадывался.

Шаг первый: мне нужна его жена. Олег по уши втюрился, иначе не предложил бы этой милой мышке выйти за него замуж. На богачку или дочурку губернатора она ну никак не тянула.

Пусть он подергается, когда она исчезнет.

Съемная квартира оплачена на три месяца вперед. Отсюда удобно следить за Олегом. Когда необходимость в слежке отпадет, я оставлю его жену здесь, с кляпом во рту, прикованной к батарее. Соберу вещи – и поминай как звали.

Видите, как просто? Мне даже не нужно ее убивать. Она умрет сама от голода в доме, где ее криков никто не услышит. Да, ее смерть будет мучительна – но разве смерть Вики была легкой? Нет, мне не было жалко эту женщину. Считайте, она сама пристегнула себя наручниками к батарее, когда нацепила венок и отправилась в загс под руку со своим уродом.

Шаг второй: я поймаю Олега. Приманкой послужит его жена – к тому времени уже мертвая. Но ему-то об этом откуда знать? Он будет измучен и измотан бесплодными поисками, общением с ментами, которые ничего не смогут ему сказать, потому что в нашем районе нет пока ни одной рабочей камеры. Он очумеет от неизвестности. Где она? Убита? Изнасилована? Закопана в лесопарке? Умирает в больнице? Люди в стрессе принимают неверные решения – так мне объяснял Карамазов. Олег пойдет за призраком своей жены, как Орфей за Эвридикой.

Только вместо Аида в аду его буду ждать я.

И мне останется лишь один-единственный шаг. Рассказать ему обо всем – а потом убить.

По-моему, отлично придумано!

Я наконец стану свободной. Моя сестра упокоится с миром – так, кажется, говорят в фильмах.

Большего мне и не нужно.

Заманить жену Олега в снятую мной квартиру оказалось проще простого.

С домом мне несказанно повезло. Он, собственно, был полноценным участником моего плана. Из шестидесяти квартир в нашем подъезде заселено от силы пять. Остальные либо стоят пустые, либо в них идет ремонт.

С раннего утра до позднего вечера, а зачастую и ночью, вокруг долбят, сверлят, грохочут, стучат… Эта дикая музыка заполняет коридоры и вырывается наружу сквозь распахнутые окна. Я-то под нее засыпаю как убитая. А вот как ее выносят другие бедолаги… Знаю, что верхний жилец, не выдержав, съехал в хостел. Это мне было только на руку.

Рабочие бригады сменяют друг друга чуть ли не каждую неделю. Время от времени в какую-нибудь из квартир наведываются хозяева, устраивают строителям разнос и выгоняют их. На пару недель ремонт в отдельно взятой бетонной коробочке затихает, а затем появляется новая бригада.

Мой замысел сложился окончательно, когда я заметила, что доставщики стройматериалов приезжают строго после одиннадцати. Как будто в утренние часы их могут растерзать штукатуры-зомби.

Все прошло как по маслу.

Я довольно легко втащила эту женщину в квартиру. На случай, если она придет в себя, у меня в кармане лежал кастет. Чем-чем, а им я пользоваться умею.

Но она провалялась без сознания почти два часа. Я успела вытащить ее телефон, сунула его в карман, неспешно дошла до лесопарка и выбрала дорожку, ведущую к озеру. Встав подальше от рыбаков, я выбросила телефон в воду. Он мило булькнул на прощанье. Симку я заранее вытащила и на обратном пути уронила в открытый канализационный люк.

Когда я вернулась, жена Олега все еще валялась без сознания. Сопля… Даром что бегает каждый день.

Я сходила на кухню, заварила чай. Вернулась, села на матрас, брошенный в углу, неспешно выпила чай, рассматривая свою жертву и настраивая себя.

Если она выбрала Олега в мужья, значит, в ней есть какой-то изъян. Нормальная женщина не купилась бы на бывшего уголовника!

Она такая же, как он. Просто тупая кукла, не человек. Бледная светловолосая кукла, довольно миловидная. У Олега по-прежнему хороший вкус! Хотя, конечно, рядом с Викой она и рядом не стояла. Смешно даже сравнивать!

Я отставила в сторону пустую чашку. От звука кукла вздрогнула и открыла глаза.

– Привет, Полина! – сказала я.

Глава десятая

Тряпку я положила поблизости, чтобы заткнуть ей рот, если начнет верещать. Но она и не пискнула. Уставилась на меня: глазищи в пол-лица, моргает как заведенная. Затем обвела взглядом комнату.

Смотри, смотри… Можешь даже составить мой фоторобот. Тебе все равно некому будет меня описать.

Она попыталась привстать, и вот тут-то случился конфуз. Правое запястье у нее было пристегнуто к батарее. Жена Олега подергала рукой, словно наручник мог расстегнуться, и снова взглянула на меня.

И опять ни воплей, ни идиотских вопросов.

– Можно мне воды?

Я кинула бутылку ей на колени.

Она выпила половину, установила бутылку между ног, тщательно завинтила крышку. Надо думать, ее мозги вскипели от напряжения. Зачем ее похитили? Почему ее держит прикованной женщина, а не мужчина? А может, я напарница сексуального маньяка, которая добывает для него жертв?

– У моего мужа нет денег. Ты зря тратишь время.

А, вот оно что. Решила, что я потребую за нее выкуп. Стоило промолчать, но я не удержалась:

– Серьезно? У монтажника нет денег? Кто бы мог подумать, елы-палы! Ты меня поразила в самое сердце.

– Я знаю, зачем ты все это делаешь, – сказала жена Олега и вытерла вспотевший лоб. Она довольно чужеродно смотрелась в этой комнате в своем щегольском спортивном трико, футболке и длинном расстегнутом худи – серо-голубом, под цвет глаз. – Слушай, это нелепо, честное слово. Подумай сама: зачем Олегу рассказывать моему мужу, куда он спрятал деньги? Даже если это он их украл… Пожалуйста, отпусти меня! Я никому ничего не скажу.

Я прищурилась.

– У меня для тебя сюрприз. – Мой голос охрип от злости. – Твой муж, дура ты набитая, это и есть Олег.

Она нахмурилась.

– Его зовут Антон.

– Твоего мужа до переезда в Москву звали Олег Макеев! – При слове «Макеев» она вздрогнула, и я заинтересовалась: – О как! Неужели он тебе рассказал, почему сменил имя и фамилию? Интересно послушать!

– Моего мужа зовут Антон Мисевич, – упрямо сказала она. – Он ничего не менял. Послушай… Как тебя зовут?

– Не твое собачье дело!

Она закусила губу. Помолчала, что-то обдумывая, и наконец решилась.

– Мой муж – честный и порядочный человек. Он мне все рассказал. Я знаю, вы все считаете, что он познакомился в колонии с парнем, который ограбил инкассаторов, и тот ему признался, куда спрятал деньги… Но это неправда!

– Мы все?

– Да, да, вы все! Ты и все эти люди, которые притворялись его семьей… Эти папы, мамы, сестры…

Мне показалось, я начала улавливать логику в ее ахинее. Вытащив телефон, я сунула ей под нос фотографию.

– Ты про этих людей?

Она нахмурилась, разглядывая их, и кивнула:

– Да, это они…

– Ты совсем пустоголовая. Это его родная семья, ясно? Иван, Лариса, Люба, Надя… – Я поочередно тыкала в загорелые лица. – И детей еще штук пять, может, шесть.

– Это не его семья! Отец и мать Антона умерли, я могу назвать кладбище, на котором они похоронены…

– Твоего урода зовут Олег!

– Я была у них дома!

– На кладбище?

– В Искитиме!

– Кладбище в Искитиме? – Я расхохоталась. – Ты запредельная дура, конечно. Тебя даже не жалко.

Она дернулась и замолчала.

Я вернулась на свой матрас. Надо было заткнуть ей рот кляпом и уйти, но я жутко устала после всей этой беготни сначала с книгами и неподвижным телом, а затем с ее телефоном. Мне хотелось просто молча полежать.

Но эта сука не могла сидеть тихо и держать язык за зубами.

– Пожалуйста, послушай меня! – Рядом начали штробить, и она заговорила громче: – Послушай! Здесь какая-то ошибка! Ты принимаешь меня не за того человека! И моего мужа тоже! Он не сделал ничего плохого. Еще можно все исправить, если ты отпустишь меня…

Все, я больше не могла это выносить.

– Можно исправить? – тихо спросила я и встала. – МОЖНО ИСПРАВИТЬ? Твой муж убил мою сестру! Он держал ее под водой, пока она не захлебнулась. А знаешь, почему ему это удалось? – Голос у меня дрожал от бешенства. Я нависла над девкой. – Потому что она рожала! Въезжаешь? Она не могла сопротивляться! Он утопил сначала ее, а потом ребенка! Их общего ребенка, которого он же ей и сделал за девять месяцев до этого! А теперь скажи мне, что здесь можно исправить, тупая ты тварь?!

Я едва удержалась, чтобы не схватить ее за уши и не начать колотить башкой об стену.

– Ты осталась одна после смерти сестры?

Я вздрогнула.

Девка смотрела на меня снизу вверх. Лучше бы ей втянуть голову в плечи и зажмуриться, но она этого не сделала.

– Ты осталась одна?

Точно так же на меня смотрела Вика. Как взрослый смотрит на ребенка.

Я отшатнулась.

Единственное, что было хорошего в моей семье, – это Вика. Я обитала на мусорной куче, питалась объедками, вела себя как свинья – и все остальные вели себя так же. Дрянь, гниение и плесень. Когда купаешься в грязи, быстро забываешь, что в мире есть что-то другое. Встречные видятся не людьми, а такими же свиньями, разве что некоторые маскируются получше. Но у каждого из-под маски лезет гнусное рыло с клыками.

Моя сестра была сделана из другого теста. Она была как тихое пение скрипки среди хрюканья и гогота. Ты слышал музыку и поднимался с карачек на колени, а потом вставал, пошатываясь. Только благодаря этому во мне сохранялось что-то хорошее.

Были ли у Вики недостатки? У нее была чертова прорва недостатков! Она была дура, не разглядевшая в своем парне конченого урода. Доверчивая идиотка, – и этого я до сих пор не могу ей простить. Упертая, твердолобая. Из тех, что до старости тащатся в одной колее, будто дряхлые лошади, не способные даже поднять головы, чтобы оглядеть вспаханное поле.

Но вот какое дело: она никому не причиняла зла, моя упрямая старшая сестра. Ни единой живой душе. Никогда. И я уверена, не сумела бы этого сделать, даже если бы прожила еще девяносто лет.

Девка, скорчившаяся возле батареи, смотрела на меня глазами Вики. Они ни в чем не были похожи! И все же меня разрывало на части от узнавания. Я твердила себе, что это подделка, мерзкая фальшивка! Меня душили слезы и одновременно хотелось разнести здесь все к чертовой матери.

Зачем она так смотрит?!

Я ее ударила. Она до последнего не ожидала, что я это сделаю, и когда я занесла над ней руку, продолжала смотреть с тем же испуганным недоумением, – будто собака, которую никогда в жизни не били, и она пытается понять, отчего хозяин приближается вразвалочку с палкой в руке. Может быть, мы поиграем, мой добрый хозяин?

Удар вышел смачный. Башка у нее мотнулась так, что девка влепилась щекой в батарею. Она вскрикнула и вжала голову в плечи. Скула мгновенно вспухла.

Господи, я чуть не кинулась за льдом, чтобы приложить ей к ушибленному месту!

В тот миг я поняла, что должна убить ее. Прямо сейчас. Иначе все полетит к черту, весь мой продуманный трехэтажный план. Плевать, что она еще нужна мне, чтобы приманить Олега! Что-нибудь придумаю! Но от девки нужно избавиться немедленно. Она все испортит.

Нож? Очень грязно! Хотя какая разница… Смотреть на нее было невыносимо – словно мне царапали сердце ржавым гвоздем. Если она исчезнет, мне станет легче… легче…

Теперь девка таращилась на меня с ужасом и что-то бормотала, но ее слова заглушал нарастающий звон в моей голове. Распахнуть окно, перевеситься наружу и блевать, пока из меня не вывалятся все кишки и в башке не наступит благословенная тишина, – вот чего мне хотелось больше всего. Тошнота была непереносимой. Я сглотнула, вытерла лоб. Он был влажный и холодный, и я вздрогнула, как если бы дотронулась до трупа.

Нет, я живая! Труп сидит передо мной и смотрит огромными глазами, глупыми, как у пупса.

Я сходила на кухню и вернулась с ножом. Вокруг колошматили, долбили, стучали, вгрызались в стены, и мне чудилось, будто это я – недостроенный дом, но тело мое не создается, а рушится. Сверло вгрызается в кости, плитку приколачивают прямо к векам. Скоро я ослепну и сдохну, искореженная, в муках.

Жена Олега заплакала. Она даже не пыталась рваться, тупая жертвенная овца. Не заорала, не стала бить наручниками о батарею, как сделала бы я на ее месте.

Я подступила к ней с ножом и замахнулась.

Давай же, шевелись! Цепляйся за все шансы, даже мизерные! Не сдавайся, черт тебя возьми! Если бы моя сестра сопротивлялась, быть может, она была бы еще жива! И мы не оказались бы здесь, понимаешь ты, бессмысленная корова?

Яростный оркестр из молотков, дрелей и перфораторов наяривал что-то безумное, и дом плясал и раскачивался, как пьяница на свадьбе, и меня раскачивало вместе с ним. Я пыталась заорать, отсрочить смерть этой идиотки… Но вместо крика из меня фонтаном выплеснулась рвота. Я едва успела отскочить.

Не знаю, теряла ли я сознание или следующие минуты просто изгладились из памяти. Когда я пришла в себя, то увидела, что стою на коленях, лицом к стене. Ножа в моей руке не было. За спиной была тишина.

И голова моя тоже наполнилась тишиной. Как колодец – темными водами.

Нет ножа.

За спиной тихо.

Ни плача.

Ни вздоха.

Я простояла так, кажется, не меньше пяти минут. При мысли о том, чтобы обернуться, меня трясло.

Пока я не посмотрела, все поправимо. Но когда я увижу тело с перерезанным горлом, будет поздно. Поздно для всего.

А пока я – как несчастный Шредингер, только мой кот сидит сзади, привязанный к батарее. Он одновременно живой и мертвый.

Я глубоко вдохнула и оглянулась.

Жена Олега сидела, вжавшись в стену. Нож валялся посреди комнаты.

Мне показалось, я забыла, как дышать. Она ничего не говорила, просто смотрела на меня не отрываясь.

Наверху снова начали сверлить. Тогда я встала, чувствуя себя совершенно пустой внутри, как выдутая яичная скорлупа. Мы с Викой делали из пустых скорлупок елочные игрушки. Бумажный клювик, нитяные ножки. Получался цыпленок, смешной и хрупкий. А если нос-помпон, то клоун. Или просто человечек.

Я – крепкая, закаленная скорлупка. Меня не раздавишь, сжав кулак. Но внутри я пуста, и на мне ничего не нарисовано, а единственный человек, который мог сотворить из меня что-то милое и веселое, давно мертв.

Я прошла мимо ножа, села на корточки возле жены Олега, не ощущая ничего. Отперла наручники. Бросила ключ на пол. Отвернулась, села на подоконник. Кран на соседней стройке переносил плиты. По дырявому остову будущего дома ходили строители. Сквозь дырки виднелось небо.

Жена Олега соскребла себя с пола, поднялась и вышла. Я слышала, как хлопнула дверь. Посмотрела вниз, оценила высоту… Недостаточно высоко, чтобы гарантированно разбиться насмерть. Надо забраться на крышу.

Послышались шаги. Я изумленно обернулась и увидела жену Олега. В руках у нее были ведро и тряпка. Не глядя на меня, она села на корточки возле той стены, где меня выворачивало наизнанку, и принялась вытирать рвоту.

– Ты дура? – спросила я осипшим голосом.

Жена Олега молча продолжала свое занятие. Я слезла с подоконника и двинулась в ванную комнату, переставляя ноги медленно-медленно, как пассажир корабля, которого после шторма переправили на берег, но земля все еще гуляет у него под ногами.

Вторая тряпка нашлась под раковиной. Она была в каких-то черных разводах, но я отмыла ее под краном.

Глава одиннадцатая. Сыщики

Больничный коридор был не белым, а розовым. Грязно-розовая кишка. Бабкин словно оказался внутри дождевого червя. Рядом не было ни души. Он сидел в полном одиночестве и ждал.

За дверью царила тишина. Сергей прислушивался, но до него не доносилось ни звука. Он не понял, отчего его не пустили к рожающей жене, но врач был так убедителен и так решительно выталкивал его из родильной палаты, где за его спиной люди в белых халатах тыкали какими-то тонкими серебристыми клювами в неподвижное тело Маши, что Бабкин не мог не подчиниться. От врача здесь зависело все. И вот Сергей сидел в коридоре и безропотно ждал, когда это закончится.

Наконец вышел доктор. Бабкин вскочил, но дверь захлопнулась быстрее, чем он успел увидеть Машу. Его снова поразила странная тишина, словно во всем огромном больничном корпусе не было ни одного пациента, кроме его рожающей жены.

– Доктор, что с ней?

– Умерла, – сухо ответил врач.

– Умерла? – бессмысленно повторил Сергей.

Врач посмотрел на него.

– А чему вы удивляетесь? – неприязненно спросил он.

Сергей знал, что удивляться он действительно не имеет права. Все, что случилось, случилось по его вине.

Он помнил, что есть еще кое-что важное…

– Подождите, а ребенок?

Доктор уже уходил. Бабкин кинулся за ним.

– Стойте! Где наш ребенок?!

Тот не обернулся. Сергей ускорил шаг, затем побежал, но белая спина маячила на том же расстоянии. Сергей задыхался, с него градом лил пот, розовая кишка коридора сжималась и пульсировала. Ему вспомнилось, что при поступлении в мединститут абитуриенты в обязательном порядке сдают бег на короткие дистанции. Врач должен иметь физическую возможность сбежать от родственников пациента или его самого в случае, если тот по недосмотру остался жив и активен…

С этой мыслью Сергей проснулся.

Маша безмятежно спала, закинув руку за голову. Живот под одеялом возвышался, как сугроб.

Бабкин осторожно дотронулся до ее запястья.

– Ты у меня пульс проверяешь, что ли? – сонно пробормотала Маша, не открывая глаз. – Сережа, я тебя сдам на Канатчикову дачу.

– Я сам сдамся. Спи.

В ванной Сергей долго умывал лицо, пил из-под крана, плескался, пока холодная вода не смыла липкое ощущение ото сна.

«Если тот по недосмотру остался жив и активен…»

– Истерик, – пробормотал Бабкин, рассматривая свое отражение. – Кабан-параноик. И почему все время Маша? Хоть раз бы мне приснилось, что Илюшин помер родами.

На кухне он сделал бутерброд и сжевал его всухомятку, глядя в окно. Эмпирическим путем Бабкин выяснил, что лучше всего от кошмаров действует жратва. Чем проще, тем лучше. Ржаной хлеб с маслом. Кружок колбасы. Неделю назад жена застала его на кухне в три часа ночи. Бабкин хлебал борщ прямо из кастрюли – быстро-быстро, словно кот, обнаруживший разлитую сметану.

Цыган уже махал хвостом у двери. Сергей пристегнул поводок, и они вышли на улицу. Несмотря на хромоту, пес бежал резво, а в парке даже погнался за воображаемой белкой.

Наблюдая за ним, Бабкин окончательно пришел в себя. Есть что-то невероятно утешительное в собаке, которая носится кругами или в упоении дрыгает лапами, валяясь в траве. Она вырабатывает столько чистой радости, что хватает на всех окружающих.

К одиннадцати он отвез Машу в больницу. Стены, как с облегчением отметил Сергей, были не розовыми, а светло-голубыми. Он бывал здесь и раньше, но почему-то их цвет вылетел у него из головы. Кошмар заслонил и вытеснил реальность.

– Я поговорю с врачом и вернусь, – сказала Маша. – Подождешь здесь?

В вестибюле толпились беременные женщины, и, помаявшись, Бабкин сбежал от них в коридор. Он до сих пор испытывал неловкость при виде больших животов, отечных ног, разбухших вен. Читая книгу на телефоне, он потерял счет времени и спохватился, когда на телевизионном экране над головой беззвучно побежала заставка выпуска новостей.

Сорок минут прошло, где она? Маша сказала, что визит – чистая формальность, последняя перед родами.

Бабкин пошел по коридору, пытаясь вспомнить фамилию врача. Дойдя до последней двери, он замедлил шаг. Это был кабинет заведующего отделением, и оттуда доносился Машин голос.

– Я понимаю… Но все-таки… Павел Борисович, мне кажется, это перестраховка…

– А это, миленькая моя, не вам решать, – перебил вальяжный голос. – Что сказала Воронцова по результатам УЗИ?

– Матка в тонусе, но ведь это было и раньше…

– Вы разве врач? – с нажимом спросил голос. – Нет, ответьте, – вы кто? Домохозяюшка, поди?

– Я сценарист, – тихо сказала Маша.

– Я разве в вашу епархию лезу? Советую вам, убить героя или оставить в живых? Не лезу и не советую! Потому что понимаю границы своей компетентности. Вы, когда с нами заключали контракт на ведение беременности, вручили нам ответственность за ваше самочувствие. И за здоровье ребеночка! Если мы считаем, что лучше перестраховаться и недельки две провести под нашим присмотром, значит, надо послушаться.

– Две недели в больнице – это очень долго… Я могла бы проверяться у Воронцовой раз в два-три дня… если она считает это необходимым…

Бабкин не узнавал Машу. Тихий, неуверенный голос. Долгие паузы между словами.

– Вы пытаетесь рассуждать о том, в чем не разбираетесь. Поймите простую истину… – врач заговорил проникновенно. – У вас в настоящее время мозга – нет. Вот просто – нету! Вместо него работают гормоны. Вы думаете гормонами. Решение принимаете гормонами. А принимать надо – мозгами!

Сергей толкнул дверь и вошел.

Маша съежилась на стуле. Врач – лет пятидесяти, полноватый, представительный; густые курчавые волосы, очки в серебристой оправе, – мял в пальцах игрушку-антистресс.

– Слышь, ты, граница компетентности, – процедил Бабкин, у которого от ярости окаменели скулы. – Тебе кто позволил так говорить с пациентами?

– Вы кто, извините? – Врач откинулся в кресле, поблескивая линзами.

– Это мой муж, – пробормотала Маша.

– Ну, раз муж, тогда сообщите ему, что здесь не принято так себя вести…

– Как же она скажет без мозга? – прорычал Сергей. – Но у тебя-то мозги есть? Вот ты и поучи меня, как надо себя вести!

Он в два шага преодолел расстояние от двери до стола. Врач невольно вжался в спинку кресла, губы его испуганно дрогнули.

Пренебрежение, с которым тот разговаривал с его испуганной женой, вызвало в памяти Бабкина утренний кошмар, мучительное чувство беспомощности, с которым он проснулся. Но сейчас, сию секунду он вовсе не был беспомощен. Не помня себя от гнева, Сергей с размаху обрушил кулак в центр стола. Столешница мгновенно, как будто даже охотно треснула и просела под его рукой.

– Слушали-постановили, – раздельно сказал Бабкин, не сводя взгляда с помертвевшего лица доктора. – Мы у вас больше не наблюдаемся, договор разрываем. Маша, пойдем.

Их никто не остановил. Сергею было бы даже любопытно взглянуть на человека, который попытался бы это сделать. Они неторопливо шли по тенистой улице, и Бабкин приноравливался к медлительному шагу жены.

В конце концов молчание начало его тяготить.

– Надо было у него игрушку отобрать. Мне она явно нужнее.

Он ожидал, что Маша засмеется. Но она обернула к нему бледное лицо и без улыбки сказала:

– Сережа, я понимаю, что он взбесил тебя. Но теперь ты чувствуешь себя героем, а я за две недели до родов осталась без лечащего врача.

Бабкин опешил.

– Твой врач – Воронцова…

– А ты чуть не оторвал голову заведующему отделением. Вряд ли она будет рада меня наблюдать. К тому же ты мужественно разорвал контракт.

– Я защищал тебя, – сказал Бабкин, пораженный несправедливостью ее упрека. – Маша, он разговаривал с тобой, как…

– …Как многие врачи разговаривают с пациентами, – закончила она. – За восемь месяцев, что я к ним хожу, таких было не меньше половины. И он еще талантливый врач с отличной репутацией.

– Он вел себя как хам!

– Ты думаешь, он такой один? Сережа, мы привыкаем терпеть это и не замечать. Дождь идет, врачи хамят. Так обстоят дела, и с этим ничего не поделать. Я не буду лезть на баррикады и пытаться изменить положение дел, не в том я состоянии. Мне нужно спокойно родить в нормальной клинике, где нас не наградят стафилококком. Ради этого я пропускаю мимо ушей все эти выпады насчет гормонов и мозгов. Этот врач, Сережа, – он даже не понял, отчего ты вышел из себя.

– Хочешь сказать, лучше бы мне было заткнуться и молча проглотить все, что он тебе наговорил?

– Это хороший роддом, – устало сказала Маша. – И врач у меня была отличная. Вернуться к ней я не смогу. Ты отвел душу на хаме, который попался тебе под руку. О том, как это все ударит по мне, ты не подумал. До родов две недели. Мне предстоит заново искать клинику и акушера. Возможно, меня опять отправят на УЗИ и анализы, а это последнее, чем я хотела бы сейчас заниматься. Но зато тебе не в чем себя упрекнуть. Да, Сережа, тебе лучше было бы промолчать.

– Может, мне вернуться и извиниться? – Бабкин постарался скрыть сарказм.

Маша вопросительно взглянула на него:

– А ты сможешь?

Возвращаться он не стал. На обратном пути жена задремала в машине. Толкаясь в пробках, Бабкин сначала материл про себя врача, потом клинику, потом досталось и Маше с ее концепцией вечной терпилы, и к дому он подъехал в состоянии угрюмой неприязни ко всему миру. Веселая неделя его ждет! Жена погрузится в молчание, станет делать вид, что не замечает его, будет ходить со скорбным лицом, словно в доме покойник, и отшатываться при случайном прикосновении… Как же он это ненавидел.

Маша открыла глаза.

– Уже приехали? – Она привстала, сонно щурясь. – Давай, может, пройдемся? Погода хорошая!

И тут Сергей вспомнил, что это вообще-то не та жена. Не та, которая скорбная и с покойником. И что самая долгая ссора с нынешней длилась четыре часа, да и то лишь потому, что он пошел за пивом и на обратном пути застрял в лифте.

Почему он перенес воспоминания о первом браке на Машу? Как ему пришло это в голову?

Он взял Машину руку, поцеловал ее пальцы. Поднял на нее виноватый взгляд:

– Я сейчас наберу Макара, попрошу помочь. У него куча знакомых, он быстро найдет роддом. Не беспокойся об этом, хорошо? Вот, кстати, он звонит! – Бабкин прижал трубку к уху. – Макар, привет! У меня к тебе дело.

– У меня тоже дело, – сказал Илюшин. – Приезжай, будем работать.

* * *

– Где клиент? – вполголоса спросил Сергей, войдя в квартиру.

– Клиентка. – Макар махнул рукой в сторону гостиной.

Клиенткой оказалась крохотная старушка с голубоватыми волосами и обезьяньими глазами навыкате. Ножки свисают с кресла, как у ребенка на качелях. Взгляд наблюдательный и умный.

– Какой вы монументальный, – сказала старуха, рассматривая Бабкина. – Это, должно быть, довольно неудобно в быту. А слежка? Вас же видно издалека.

– Я справляюсь, – заверил Бабкин.

– Сергей, мой напарник, – представил его Макар. – Сережа – Эмма Витальевна Шувалова.

Сергей вытащил блокнот и приготовился записывать.

– Вчера у Эммы Витальевны пропала внучка, – сказал Илюшин. – Полина Журавлева, двадцать девять лет, вышла на пробежку около десяти утра и не вернулась. Заявление в полицию подал муж. С ним не совсем понятная история…

– Позвольте, я изложу, – перебила Шувалова. – Видите ли, Сергей, за две недели до исчезновения Полина летала в Новосибирск, чтобы навести справки о прошлом своего мужа. Я натолкнула ее на эту идею. Антон – приезжий, они знакомы меньше года. Он наотрез отказывался рассказывать о своей семье. Со временем это стало всерьез беспокоить Полину. Я посоветовала разрубить гордиев узел, наняв частного детектива. Он все разузнал.

– Что именно?

– Родители Антона были замешаны в каких-то преступлениях, и он боялся ей об этом сказать. Ничего действительно серьезного. Кражи, распространение наркотиков… По крайней мере, в таком виде это было передано мне. Довольно странно, учитывая, что эти люди давно мертвы. – Шувалова помолчала и так же спокойно продолжила: – Я полагаю, Полина меня обманула. Она выяснила что-то другое. И Антон убил ее, а тело спрятал.

– Полина – ваша единственная внучка?

Она бестрепетно встретила взгляд Сергея:

– Нет, есть и другие. Но она – моя единственная ценность. Лучшая из нашей семьи. Я не стану тратить ваше время, рыдая о ее судьбе. Если Поля мертва, у меня будут на это годы. Если нет, слезы не помогут. Давайте уточним детали, которые могут вам понадобиться.

«Однако!» – уважительно крякнул про себя Бабкин.

Макар уже записал адреса, имена и телефоны родственников.

– С кем еще общается Полина? – спросил Бабкин.

– У нее есть подруга, Ксения. Безнравственная вздорная девица с плохими манерами.

– А почему Полина с ней дружит?

– Дурында потому что, – пригвоздила старуха. – Но вообще ваш вопрос не имеет смысла. Друзья подбираются не из соображений их качеств, выбором управляют иные механизмы. Я не готова сейчас читать вам лекцию.

– Опишите, пожалуйста, Полину, – попросил Макар. – Характер, привычки…

Шувалова задумалась.

– Мечтательная, умная, добрая. Возможно, вы сочли бы ее девушкой со странностями. Знаете, существует такая субкультура гиков… Полина по своему внутреннему устройству близка к этим людям. Когда она чем-то увлекается, внешний мир перестает для нее существовать. Она много времени посвящает обзорам на каком-то сайте, где обсуждают сериалы. Там у нее полно единомышленников. Помню, месяца два она ни о чем другом и говорить не могла!

– Все сериалы или какой-то конкретный? – спросил Макар.

– Про Шерлока Холмса, современный, британский. Это имеет значение?

– Пока не знаю. Может быть.

– У Поли мягкий характер, – продолжала старуха. – Она ведет довольно замкнутый образ жизни. Сдержанна. Поэтому я очень удивилась, когда она вывалила на меня свои подозрения об Антоне. Отзывчивая, чувствительная. Наивная, разумеется. Как можно при таком образе жизни не быть наивной! Ее работа – редактура художественных книг. Много денег это не приносит, но Полина нетребовательна. Честно говоря, я не ожидала, что она второй раз выйдет замуж.

– Почему?

– Ей слишком нравилась ее жизнь. Поля напрочь лишена устремлений, обычных у женщины ее возраста. Все эти «найти свою половинку», «родить детей»… Она погружена в свой мир – этого ей достаточно. Было время, когда я сожалела, что ей не хватает честолюбия. Ведь есть и ум, и способности! Зачем же прозябать в крохотной квартирке, тратя время на чужие, плохо написанные тексты? Но затем я поняла, что в этом ее свобода.

– А что насчет ее мужа?

– Милый молодой человек. Ему около тридцати, трудится монтажником. Довольно тяжелая работа! Его бригада устанавливала окна у меня и у Полины – собственно, так они и познакомились. Выглядит заботливым мужем. Курит, но не пьет, или мне об этом не известно. Антон делает вид, что я ему интересна, несколько раз заезжал в гости с небольшими презентами… В беседе он ничем не способен удивить. Но у него есть дар слушателя, это уже немало, особенно для мужчины. В массе своей вы – тетерева на току. Антон немногословен, однако внимателен. Это меня подкупало.

– Почему вы считаете, что он притворялся? – спросил Макар.

– После исчезновения Полины многое предстало в другом свете. Впрочем, я могу заблуждаться. Это ваше дело – разобраться, кто он такой.

– Вы сказали, она второй раз замужем. Какие у Полины отношения с ее первым мужем?

– Нежнейшие, – не задумываясь сказала старуха. – Признаться, я никогда не понимала, зачем они развелись. Дима – это мужская версия Полины. Беззаботные тридцатилетние дети, каких не вырастало ни в моем поколении, ни в поколении их родителей. Чтобы мы часами обсуждали с незнакомыми людьми вымышленных персонажей и ходили в кафе, где можно гладить чужих котов? Невозможно представить! Странный мир. Но милый, – подумав, добавила она.

– Что скажешь? – спросил Макар, когда Шувалова ушла.

Бабкин пожал плечами.

– Ну, дело несложное. Но бесперспективное в смысле обнаружения ее живой, если старуха говорит правду.

– Я проверил соцсети, пока тебя ждал, – сказал Илюшин. – У Журавлевой есть аккаунт в Телеграм, но там пять подписчиков. Все до одного – родственники. Записей нет.

– Если не выяснится, что было движение средств по ее кредитной карте, значит, все обстоит ровно так, как и выглядит. Без денег из дома не сбегают – выходит, это не побег. Попалась какому-то уроду на глаза, и он ее убил. Когда обнаружат тело – вопрос времени. Люки канализационные надо осмотреть и изучить ее маршрут. Кто занимается делом?

Фамилия, которую Макар назвал со слов Эммы, ничего Сергею не говорила. Бывший оперативник, он сохранил разнообразные знакомства со времен прежней работы и легко находил общий язык со следователями. Но, дозвонившись, Бабкин наткнулся на туповатого хама. Судя по дребезжащему голосу, тому оставалась неделя до выхода на пенсию. Закончив разговор, Бабкин в сердцах бросил:

– Мудило геморройный! Надо Шувалову на него натравить, пусть жалобу пишет. Они даже сотовый не отследили со вчерашнего дня.

– А по мужу что-то есть?

– Этот хрен мычит, что у мужа алиби. Весь день был на работе, отсутствие жены обнаружил только вечером. Сразу же подал заявление.

Зажужжал принтер, распечатывая снимки пропавшей. И Сергей, и Макар всегда носили с собой во время поисков бумажные фото.

Бабкин взял верхний лист.

Улыбчивая веснушчатая молодая женщина с ямочками на щеках. Пушистые русые волосы до плеч, серые глаза. Худощавая, спортивного телосложения. Широкие плечи. Рост? Он сверился с показаниями Шуваловой. Метр семьдесят пять. Работает удаленно, в издательстве появляется два-три раза в месяц. Вредных привычек не имеет, ведет довольно замкнутый образ жизни. Квартира в собственности, подарена родителями. Больше ничего… Вышла из дома около десяти. С собой у нее были только ключи, сотовый и беспроводные наушники.

Бабкин перевел взгляд на Макара.

Илюшин сидел в своем желтом кресле, заложив руки за голову. Выглядел он как богатый бездельник, размышляющий, зачем некоторые люди просыпаются раньше полудня. Впрочем, Илюшин почти всегда так выглядел.

– Так, давай-ка пошевеливаться, – сказал Макар, не двигаясь с места. – Ты занимаешься камерами и маршрутом, я – родственниками.

– А может, ты хоть раз возьмешь камеры на себя? У меня скоро глаза вытекут.

– Зачем тебе глаза… – рассеянно проговорил Илюшин.

– На сына хочу посмотреть, – в тон ему ответил Бабкин.

– Не надо. Младенцы довольно гадкие.

– Это ты довольно гадкий. У меня еще ребенок не родился, а ты его уже записал в уродцы. С мужем тоже ты будешь встречаться?

– Нет, с мужем давай вместе, – решил Макар. – Странная какая-то история с Новосибирском, надо выяснить, что за ней стоит.

Антон Мисевич встретил их дома. Посреди комнаты, куда он провел сыщиков, торчал, как пугало, портновский манекен в длинном драповом пальто. Мисевич сдвинул его в сторону, сел и закурил. Вид у него был растерянный. Однако опыт Бабкина подсказывал, что точно так же может выглядеть и человек, убивший свою жену.

Темные волосы, серые глаза. Мужественные черты лица. Разве что губы тонковаты. Когда Мисевич заговорил, оказалось, что голос у него мягкий, низкий, с еле заметной хрипотцой. Приятный парень, но какой-то мутный.

– Что-то случилось, – нервно сказал Антон. – Она не могла просто так исчезнуть!

Все родственники пропавших говорят одно и то же.

– Я очень рад, что вы присоединились к расследованию… Что Эмма… Эмма Витальевна пришла к вам.

– Расскажите, что произошло, – попросил Макар.

– Моя жена пропала – вот что произошло! – Антон глубоко затянулся, поискал взглядом пепельницу. – Слушайте, я не знаю. Я на работе был. У нас смена с восьми утра. Мы списывались с ней после завтрака. Полина написала, что отправляется на пробежку. Прислала гифку смешную. Вот, глядите сами…

Он показал сообщение в телефоне: анимационный жирный кот вразвалочку идет по беговой дорожке. Остальные сообщения были от Антона Полине.

«привет я дома! ты где»

«поль ты куда пропала»

«полина я беспокоюсь напиши мне пожалуйста»

И еще пять таких же. Под каждым одинокая галочка: абонент ничего не получил.

Сергей огляделся.

Уютная полутемная комната. Тяжелые плотные шторы, слишком длинные для этой высоты потолков. Того, кто их вешал, это явно не смущало, и бархатная ткань волной лежала на полу. Бабкина, Илюшина и Мисевича обступали книжные шкафы. Квартира выглядела так, словно она была куплена книгами и для книг. Между шкафами висели картины: львы, единороги и коты из средневековых рукописей.

Манекен, который сдвинул Мисевич, как будто нахохлился в своем углу. Висевшее на нем пальто пришлось бы впору Бабкину.

– Я вернулся в пять – Полины нет! Обычно она меня встречает. Ну, могла уехать к подруге, но почему не написала? Мы всегда списываемся в течение дня…

– Могу я взглянуть? – попросил Илюшин и вынул телефон из рук оторопевшего парня.

Бабкин следил через плечо Макара, как тот листает историю сообщений. Полина писала многословно, со знаками препинания и заглавными буквами. Антон отвечал кратко, чаще сердечками-эмодзи. Туда-сюда летали мемы, фотографии, забавные картинки… Обычная переписка любящей пары.

– Я спустился к соседке на первый этаж. Она утром выходит покурить на лавочке и зависает там как раз в то время, когда Полина бегает. Так вот, вчера она не видела, как Полина вернулась!

– Раньше Полина не уходила из дома? – спросил Макар. Это была провокация, но Мисевич об этом не знал.

– Она не ушла из дома, она пропала! – отчеканил тот. – Слушайте, сделайте что-нибудь! Зачем вы меня-то расспрашиваете?

– Покажите ее маршрут на карте.

Выяснилось, что Мисевич понятия не имеет, где именно бегала каждый день его жена.

– Нет, подождите… Она говорила, что в парке делает два или три круга. А парк, парк… Черт, забыл название! Сейчас, один момент… Ну ближайший, сразу за метро!

Он засуетился, долго выводил на экран приложение… Бабкин взглянул на карту – и поднял глаза на Антона.

– Вы ни разу не проходили с ней этим маршрутом?

– Я вообще бегаю не очень…

Макар продолжал задавать вопросы, пока Сергей разглядывал улицы. Чем больше он смотрел, тем меньше ему нравилось то, что он видел.

– В какой одежде она была?

– В спортивной какой-то… У нее много всяких штанов, футболок…

– Цвет, – терпеливо сказал Илюшин. – Нам важен цвет.

С растерянным видом Мисевич перерыл всю полку в шкафу. Ясности с цветом это не принесло.

– Она же не при мне собирается. Я не знаю!

– Ничего страшного, – успокоил Макар. – Мы разберемся. Вы не ссорились с ней накануне?

– Нет. Все было в полном порядке.

– Чем вы занимались вечером?

– Смотрели сериал, «Благие знамения». Вернее, как: Полина смотрела, а я уснул на половине серии. Мне такое неинтересно. Потом она меня растолкала, мы перебрались в постель.

– Утром вы виделись?

– Обычно она встает, чтобы проводить меня на работу. Я сварил нам обоим кофе, но она не стала пить. Просто посидела со мной и сказала, что хочет еще подремать. Закрыла дверь, и больше я ее не видел.

«Ну просто идеальная семья», – мысленно сказал Сергей. Чем дальше, тем меньше ему нравился этот парень. Хотя придраться в его словах пока было не к чему.

Илюшин откинулся на спинку стула. Это был знак, хорошо понятный обоим: эстафету принимает Бабкин.

– Как зовут соседку, с которой вы разговаривали? – Сергей достал блокнот. – Вы с ней в хороших отношениях?

Он расспросил о бывшем муже Полины, о ее подруге, о ее работе… Выяснил, как давно они с Антоном женаты. Задал неизбежные вопросы о долгах, компьютерных играх, кредитах, наркотиках и алкоголе. Попросил проверить, на месте ли остальные вещи. Нет, ничего не пропало. Сумка, кошелек, паспорт – все нашлось в квартире.

По большому счету, содержание вопросов не имело значения. Сейчас Бабкин работал на Макара. Илюшин не слушал – он переключался в режим наблюдателя. Мелкая мимика, моторика, движения… Все, что обычно ускользает во время разговора. Им нужно было понять, врет ли Мисевич.

Заодно что-то могло выплыть и из ответов. Однако Журавлева, похоже, была именно тем человеком, которым выглядела: милой молодой женщиной без серьезных проблем и зависимостей. Муж сказал, что через год-другой они собирались завести ребенка. Пока размышляли насчет кота или собаки. Если кто-то работает дома, есть время на животное.

Когда детективы вышли на улицу, Сергей спросил:

– Ну, что думаешь?

– Все выглядит так, будто он всерьез обеспокоен и расстроен, – отозвался Макар. – Однако не напуган. Реакций страха нет вообще. Еще он злится, ты заметил?

– Довольно неожиданно.

Бабкин примерил ситуацию на себя и отбросил эту фантазию с отвращением. Он не хотел представлять, что Маша исчезла. Но если все-таки вообразить…

Черт, да он был бы в панике!

Мисевич не паниковал. Он был рассержен.

– Может, скрывает, что испуган? – предположил Сергей. – Ну, знаешь, как нормальный суровый мужик…

– Не похоже.

– Ладно, разберемся. Как разделяемся?

В их тандеме Илюшин был главным. Макар решал, браться ли за дело, и распределял обязанности в расследовании.

– Возьми на себя ее район. И нужно срочно запросить данные по сотовому.

– Займешься, или это на мне?

– Займусь, – решил Макар. – Давай, обследуй улицы. Я еще сгоняю к ее родителям, а там, может, придут какие-то сведения насчет телефона.

Квартал, в котором жила Полина, был старым, с малоэтажной застройкой. Палисадники утопали в зелени. Клочок прежнего мира, чудом сохранившийся среди новостроек. Сергей подумал, что, если взглянуть на район с высоты, он будет единственным зеленым лоскутом среди соседних пыльно-серых квадратов.

В двадцати минутах ходьбы раскинулся большой парк – единственное место, подходящее для долгих пробежек. Но как Журавлева добиралась до него?

Самый короткий путь вел вдоль четырехполосной трассы. Здесь стоял шум в любое время дня. По тротуару сновали самокатчики, курьеры и подростки на велосипедах.

Журавлева могла выбрать другой маршрут, через застраивающийся район. Когда-то здесь был завод. Сейчас на его месте выросли многоэтажки. Пыльно, грязно, ни одного деревца, на котором мог отдохнуть взгляд… Но тротуары сухие, и безлюдно.

Был еще вариант с продуктовым рынком. Чтобы воспользоваться этим маршрутом, Журавлевой пришлось бы сделать крюк. Зато переулок выводил ее прямо к озеру в парке.

Для начала Сергей убедился в правдивости рассказа насчет соседки. Затем наведался в опорный пункт полиции. Он быстро выяснил, что половина камер в парке – муляжи, а из оставшихся треть не работает. Услышав, что до него никто не приходил, Бабкин пришел в ярость.

«Следака надо вздрючить», – написал он Илюшину.

Родственники пропавших могут своими жалобами сильно осложнить жизнь тому, кто ведет расследование. Однако если там и впрямь сидит предпенсионный жлоб… Черт! Не отправить людей проверить камеры! Как такое возможно? Этому старому козлу даже не нужно было ехать никуда самому.

Сергея охватила нешуточная злость. Первые двадцать четыре часа после исчезновения человека – самые важные. Многие камеры сохраняют записанное лишь сутки. Воспоминания свидетелей размоются впечатлениями нового дня. К этому часу они с Илюшиным уже должны были иметь все данные с маршрута девушки. Москва напичкана камерами, как бродячая собака блохами. Однако не было сделано даже этого.

Бабкин договорился с участковым, что в течение часа ему доставят записи из парка. Иногда получалось решить все на добровольной основе, но сейчас он предпочел заплатить. Расследование с самого начала пошло через пень-колоду.

В ожидании информации он обошел «рыночный» квартал и новостройки. Вокруг рынка камер хватало. Но продавцы, сидевшие возле входа, не узнали Журавлеву по фотографии. «Вполне ожидаемо. Слишком уж здесь суматошно».

Если она не совалась в этот микрорайон, оставались новостройки.

Здесь его ждал новый неприятный сюрприз. Сергей наметанным взглядом нашел четыре камеры, но и только. Он предполагал, что Журавлева выбрала – ненарочно – именно ту улицу, где их не было вовсе.

Он шел среди серых, пока еще безликих домов и присматривался. Пыльные мутно-белые окна. Контейнеры для строительного мусора. Рабочие в спецодежде. Фургоны, из которых грузчики таскают мебель. Шум перфораторов. В квартиры уже заезжали жильцы, но первые этажи до сих пор оставались пустыми. Ни аптек, ни магазинов, ни салонов.

Возле очередного дома Бабкин замедлил шаг.

Всего один подъезд. Из приоткрытой двери несет свежей краской.

Он задрал голову, рассматривая этажи. На восьмом окно затянуто простыней… Рабочие там ночуют, что ли?

Из подъезда выбежал щекастый пацан лет пятнадцати. Пухлые бледные ноги в шортах, сверху огромная, как мешок, серая толстовка с капюшоном, бейсболка с длинным козырьком.

– Эй, парень! Можно тебя на минутку?

Пацан бросил на него из-под козырька быстрый взгляд – глаза у него оказались ярко-синие – и припустил прочь.

– Пороть по субботам, – пробормотал Бабкин, глядя ему вслед.

Зашел в подъезд, поднялся по лестнице. Повсюду пыль, до перил не дотронуться. На восьмом звонок не работал, и он постучал в дверь.

Никого.

Изучив квартал, Бабкин пришел к неутешительному выводу. Журавлева могла пропасть где угодно. Ее могли затащить в грузовик или в подъезд. Идеальное место для изнасилования или убийства: где нет прохожих, там никто не услышит криков.

«Макар, что с телефоном?» – написал он.

«Выясняют».

Сергей вернулся в опорный пункт и два часа провел за изучением записей. На те камеры, которые были действующими, Журавлева не попала. Но это еще ни о чем не говорило. Именно они могли располагаться вне ее маршрута.

– В последние три месяца в этом районе регистрировали исчезновения людей? – спросил он участкового.

– Я только две недели тут работаю…

Позвонил Илюшин. Поездка к родителям оказалась пустой тратой времени.

– Вот они-то как раз перепуганы до смерти, – сказал Макар. – Но им даже не было известно, что она бегает по утрам. О муже отзываются тепло, но они в целом такие, доброжелательные и рассеянные. Что с ее маршрутом?

Пока Бабкин отчитывался, ему в голову пришла идея. Закончив разговор, он позвонил знакомому оперу, выполнявшему для них небольшие поручения, и попросил пробить биографию Мисевича и его перемещения за последние две недели.

Подруга Журавлевой жила неподалеку. Ксения Архипова, двадцать девять лет, не замужем, официально не трудоустроена.

* * *

– Вы частные детективы, да? Значит, я не обязана с вами разговаривать?

Архипова стояла в дверях, не пуская их в квартиру. Высокая, стройная, с длинными светлыми волосами. Мини-шорты, розовая футболка с широким вырезом, оголяющим одно плечо.

– Не обязаны, – подтвердил Илюшин. – Но пропала ваша подруга. Вы не заинтересованы в том, чтобы она нашлась?

Архипова демонстративно изучила обоих сыщиков. Надула щеки, как ребенок, выбирающий конфету на магазинной полке, шмыгнула носом.

– Студиозус и его ручной орк… Ладно, заходите. Обувь снимайте – у меня паркет.

Квартира напоминала номер в отеле. Паркет при ближайшем рассмотрении оказался ламинатом.

– Полина сама виновата, – сказала Архипова. – Я предлагала ей бегать вместе. Объясняла, что по одиночке это опасно! Послушала она меня? Нет! Ну, вот теперь и черпает полной ложкой…

В ее голосе прозвучало странное удовлетворение.

– Что она черпает, простите? – простодушно уточнил Макар.

– Мне это неизвестно. Вас наняли, вы и выясняйте.

Она села на диван, махнула рукой на стулья.

– Вас совсем не беспокоит ее судьба? – озадаченно спросил Илюшин, придвигая стул. – Из рассказов у меня сложилось впечатление, что вы с ней очень дружны. Я думал, вы ее единственная близкая подруга.

Ксения снова надула щеки и медленно выпустила воздух.

– Не поймите меня превратно, – сказала она наконец. – Я не желаю Полине ничего плохого. Насчет полной ложки я, конечно, зря ляпнула. На меня находит иногда, не обращайте внимания. Я просто ужасно, ужасно психую из-за ее исчезновения.

Она уткнула лицо в ладони. Светлые волосы рассыпались по плечам.

Бабкин с Макаром переглянулись.

«Неубедительно».

«Да, не слишком».

Бабкин знал, что сейчас Илюшин пытается понять, какую выбрать тактику разговора. Бывает, что свидетели ведут себя странно. Токсикоз или похмелье – и вот человек несет черт знает что. Многие беспричинно врут, особенно дети и молодые девушки. Часть работы заключается в том, чтобы привести свидетеля в нормальное состояние.

Макару это удавалось блестяще. Илюшин – умница, эмпат, артистичный нахал, умело прикидывающийся тихоней… Мягкий голос, проникновенная интонация. Тот дар убеждения, который воздействует даже на кошек и грудных младенцев, – существ, менее прочих поддающихся на уговоры.

Сергею небеса не выдали и десятой части илюшинского обаяния. Столкнувшись с ним впервые, люди часто пугались. Он заметил, что женщины приходят в себя быстрее, чем мужчины. Кроме того, у женщин страх не сопровождался агрессией.

Со временем Бабкин выработал несколько приемов, которые помогали быстро привыкнуть к его габаритам. Голос ниже, паузы между словами дольше. Собеседник начинает прислушиваться и забывает о страхе. Простые правила: в разговоре с детьми присядь на корточки. У женщины попроси чая или воды.

Архипова про Сергея сказала: ручной орк. Страшно ей не было.

Бабкин пихнул Макара локтем, нарисовал в воздухе сердечко и изобразил на лице дебильное выражение. Это означало: «Может, она в тебя втюрилась с первого взгляда и теперь интересничает?»

Илюшин в ответ провел носом по тыльной стороне кисти. «Может, кокаина вынюхала?» Он кивнул в сторону закрытых штор.

А ведь похоже, подумал Сергей. Выглядит взвинченной, шмыгает носом, боится яркого света…

Или у нее простуда.

– Ксения, когда вы видели Полину в последний раз?

– Я не помню, – прогнусавила она, не поднимая головы.

– Все-таки постарайтесь вспомнить, пожалуйста. – Макар был сама любезность.

– Около недели назад, чуть больше. – Архипова наконец выпрямилась. Глаза ее были сухими. – Прогулялись на Речном.

– Полину что-то тревожило?

– Нет, она была весела и всем довольна.

– А вчера она не связывалась с вами?

– Нет, – коротко ответила Архипова.

– Как вам кажется, могла Полина сбежать, не оставив мужу записки?

– Это идиотское предположение!

– Я лишь проверяю все возможные версии, – сказал Илюшин.

– Вам нужно проверять гастарбайтеров вокруг ее дома! И уголовников в соседних квартирах! А вы зачем-то здесь штаны просиживаете. Бабка Полины всегда любила бессмысленно швыряться деньгами, но с вами она превзошла саму себя.

Под первой частью ее высказывания Бабкин готов был подписаться. Пока все говорило о том, что Журавлева столкнулась с насильником. Молодая женщина в обтягивающей одежде, в безлюдном месте, без средств самозащиты… И прошло больше суток с момента исчезновения.

– Ксения, за что вы так не любите Полину? – вдруг спросил Макар, не меняя интонации. В голосе звучал доброжелательный интерес – и ничего более.

Первый щелчок по носу.

Если Сергей в чем-то и завидовал напарнику, то в умении притворяться безобидным. Вот сидит молодой симпатичный парень: серые глаза, взъерошенные волосы, выцветшие джинсы и мятая рубашка. Рядом с таким чувствуешь себя в безопасности. От него не исходит агрессии – лишь сочувствие и любопытство. Он похож на мальчишку, который устроился на берегу пруда и водит сачком в воде, разглядывая подводных тварей.

А потом сачок дергают вверх, и оказывается, что внутри сетки – ты сам.

Архипова пришла в ярость.

– Вы в себе – задавать такие вопросы? По какому праву вы меня оскорбляете?

– Я специализируюсь на поисках пропавших людей, – объяснил Макар. – У меня довольно большой опыт. Знаете, что объединяет близких жертвы, если те ни в чем не замешаны? Они задают вопросы. Вообще-то с вопросами приходим мы, – он подался вперед и сложил пальцы в замок, – но всегда начинается с одного и того же. Нас спрашивают, что мы выяснили. Есть ли новые сведения? Появились ли улики? Может, мы кого-то подозреваем? Вопросы могут быть глупыми, странными, неожиданными. Но они всегда есть. Вам понятно, к чему я клоню? Вы не спросили нас ни о чем.

Ксения фыркнула.

– Я, в отличие от остальных, не идиотка. Вы ничего не нашли, это очевидно.

– То есть вы не имеете никакого отношения к исчезновению Полины?

Крохотная заминка перед ответом. Этой доли секунды хватило, чтобы категоричное «Ни малейшего» прозвучало недостаточно веско.

Бабкин осклабился. Макар дал отличный пас – теперь нужно точно ударить в ответ.

– Вы в театральный поступать не пробовали? – осведомился он. – Не вздумайте. Пожалейте зрителей.

Архипова сразу неверно оценила расстановку сил. Туповатый громила в компании с пареньком, похожим на студента-практиканта… Что-то здорово вывело ее из себя, раз она начала разговор с прямых оскорблений. Илюшин понаблюдал за ней и поставил диагноз: неуравновешенная и скрывает какую-то информацию.

А что мы делаем с неуравновешенными людьми?

Раскачиваем.

Сначала щелчок от студиозуса, следом хамоватая реплика от орка. Слишком много для женщины, которую Эмма Шувалова назвала вздорной.

– А ну пошли отсюда! – Ксения поднялась.

Бабкин вынужден был признать, что в гневе она хороша.

– Как только вы объясните, чем вам не нравится Полина.

Илюшин быстро встал и взялся за спинку стула. Весь его вид показывал, что он готов исчезнуть. Лишь один-единственный ответ на вопрос… Который совершенно ничем ей не грозит, правда?

– Вообще-то все говорят, что она славная девушка, – проворчал Бабкин, не двигаясь с места. – Добрая, отзывчивая. Разве не так?

Ксения усмехнулась.

– Нетрудно быть добрым, когда у тебя все имеется с рождения.

– Все – это что? – тотчас спросил Макар.

– Семья. Квартира. Институт. Мужчины. Она вышла замуж за самого красивого парня на курсе, вы знаете? И даже не осознавала, как ей повезло! Она как маленькая избалованная девочка! «Хочу то, хочу это! – Ксения передразнила голос подруги. – «Нет, с тобой не хочу!» У нее шизанутая семейка, которую давно нужно было послать. Но разве Полина может отказать папочке, мамочке, чокнутой бабуле, дядям и племянникам! Нет, отказывать она умеет только мне!

Бабкин заметил, что Архипова сначала заявила, что Полине повезло с семьей, а потом назвала их шизанутыми. Но сейчас не время тыкать ее носом в несостыковки.

– И все-таки вы о ней заботились… – нейтрально заметил Макар.

– Вот именно! Я о ней заботилась! Вы меня упрекнули в том, что я ни о чем не спросила… Да потому что с меня хватит! Я тысячу раз говорила Полине, как надо поступать. Но нет, она лучше знает! Почему-то остальные меня слушают, а Полина считает, что она взрослая девочка. Ну, раз взрослая, так выгребай сама.

– Вряд ли Полина на это способна…

– Вам это понятно, а ей – нет! – Архипова щелкнула пальцами. – Так может, я уже отдохну от ее выкрутасов? Если она во что-то вляпалась, то по собственной вине! Вокруг нее всегда все суетились. Ах, миленькая Поля, умненькая Поля… На тебе, Поля, квартирку! На тебе непыльную работенку по протекции мамочки! На тебе хорошего мужа… Этот надоел? На другого!

Бабкин недоуменно рассматривал эту прелестную женщину, исходившую желчью. Ее несло. Она вываливала на них список беспорядочных претензий к подруге, которая, возможно, уже была мертва.

– Она – человек, не заслуживший свою жизнь! Она не заслужила ничего из того, что у нее есть!

– А что есть у Полины?

– Антон! – выкрикнула Архипова и осеклась.

«А, так вот в чем дело. Как банально».

Наступила тишина. Бабкин молчал, потому что знал, что сейчас не его реплика. Архипова молчала, поняв, что наговорила лишнего. А вот Илюшин мог молчать по единственной причине: если у него появилась идея и он ее напряженно обдумывал.

«На почве влюбленности в чужого мужа грохнула его жену? Тогда совсем дура».

Сергей принюхался. В квартире пахло ароматизатором. В принципе, если труп лежит в ванне…

– Вы рассказали Антону, что Полина отправилась в Новосибирск и наняла там частного детектива? – промурлыкал Илюшин.

Бабкин про себя охнул. В некотором отношении это даже хуже, чем убить соперницу.

Ксения молчала.

– И как он отреагировал? – продолжал Макар. – Отблагодарил вас, надеюсь?

Это прозвучало двусмысленно, и Архипова вспыхнула.

– Да. Он сказал мне спасибо.

Она быстро взяла себя в руки. Ярость сменилась невозмутимостью.

– Значит, вы сдали Полину с потрохами, – задумчиво сказал Макар. – Потому что она не ценила ваших советов. И потому что вам очень нравился ее муж. А теперь Полина исчезла, и вы задумались: а вдруг ее опасения имели под собой почву? Вдруг ее убил Мисевич? Он ведь не признался Полине, что узнал о настоящей цели ее поездки, верно?

– Я ничего плохого не сделала, – сказала Ксения, с вызовом глядя на них. – Полина вконец изолгалась. Я не собиралась этому потворствовать.

– Повторяйте себе это почаще, если мы найдем ее тело, а мужа обвинят в убийстве. – Илюшин сделал незаметный знак, и сыщики вышли.

На улице Сергей вытащил пачку, но, поколебавшись, сунул в карман. Несколько раз он надолго бросал курить, но полгода назад опять начал. Он поставил себе условие: две-три сигареты в день. Ни единой больше. Дни, когда удавалось выкурить одну, считались удачными. Он даже подумывал отмечать их в календаре, но опасался, что об этом прознает Макар и засмеет его.

– Моя бабка про некоторых людей говорила: ума нет, а пытается жить как умная.

– Ум у Архиповой как раз имеется, – возразил Макар. – Ее беда в критичном расхождении между представлением о себе и реальностью. Она претендует быть властительницей дум: опытной, остроумной, талантливой… А на деле мы видим хамоватую девицу без профессии, легальных доходов и нормальной семьи, с квартирой, зарегистрированной на тетю. И она еще упрекает Журавлеву в том, что та получила свою в подарок от родителей. Не удивлюсь, если в школе она была королевой класса. С ними такое случается. В какой-то момент окружающие почему-то перестают с ними носиться как с писаной торбой. Детишки вырастают, у них находятся другие игры. А девочке хочется внимания. Хочется обожания, восхищения…

– Ну, от Журавлевой она всего этого не получала, судя по всему.

– Журавлева ее раздражает. Но признать за собой какую-то вину ей характер не позволит.

– А с Мисевичем-то у Архиповой не выгорело, судя по всему, – сказал Сергей.

– Ага. Иначе она совсем по-другому бы себя вела.

– Молодец он, что уж…

На телефон Бабкина пришло сообщение от коллеги. Тот писал, что с двенадцатого по четырнадцатое мая Антон Мисевич находился в Новосибирске.

– Или не молодец, – добавил Сергей и протянул телефон Макару. – Наш парень совсем не прост. Метнулся за женой в Сибирь. Нам ничего не сказал…

– Мы его не спрашивали.

Сергей нахмурился, постучал пальцем по экрану.

– Выходит, он прилетел туда на сутки позже Журавлевой, а вот улетел немногим раньше. Может, он просто встретил ее там и они провели вдвоем несколько дней?

– Ты, Серега, романтик и идеалист. А давай-ка, пока мы не уехали далеко, зададим этот вопрос самому герою.

Антон Мисевич в растерянности переводил взгляд с Илюшина на Сергея.

– Э-э-э… В Новосибирск?

– В Новосибирск, – подтвердил Макар. – Вы туда летали.

«А паренек, похоже, считал, что мы этого не выясним», – подумал Бабкин, наблюдая за ним.

– М-да, попал, – сказал наконец Мисевич и неловко улыбнулся. – Я не думал, честно говоря, что вы так быстро об этом узнаете. Чувствую себя полным дураком. Да, я там был. Сорвался, как только узнал про Полину… Она меня обманула. Сказала, что поехала по рабочим делам в Нижний, а сама рванула на мою родину копаться в старых историях.

– Откуда вы узнали? – спросил Макар.

Мисевич запустил пятерню в волосы на затылке. С этой своей неловкостью он напоминал старшеклассника, который пытается выгораживать приятеля, списавшего на экзамене. Трогательный, застенчивый…

– Мне рассказала подруга Полины. Ксения забежала вечером после ее отъезда, занесла книжку. Мы заболтались… И она проговорилась. Я сразу купил билет – и за женой.

– Что вы делали в Новосибирске?

– Фигней занимался, – с чистосердечным видом признался Мисевич. – Это был глупый порыв, я о нем пожалел. Решил, что буду рядом, если Полина узнает о моих родителях, и смогу все объяснить. Они у меня не пример для подражания. Испугался. Действовал на эмоциях. Боялся за нее. Прикидывал, как сделать так, чтобы она была в безопасности. Короче, бред, даже повторять стыдно. Я ведь понятия не имел, где Полина поселилась, в какой гостинице… Двое суток просто сидел в номере и обзывал себя идиотом. Ну, переписывался с женой. Очень глупо.

– Вы не сказали ей, что вы в Новосибирске?

Он покачал головой:

– Духу не хватило. И Ксению не хотел подставить.

«А Ксения подставила свою подругу и глазом не моргнула», – мысленно сказал Сергей.

– А что с вашими родителями? – поинтересовался Макар.

Мисевич набычился.

– Слушайте, вот об этом я бы не хотел говорить. Это мое дело. Оно не имеет отношения к исчезновению Полины.

У Макара зазвонил телефон. Он извинился и вышел.

– Вы же понимаете, что узнать, кто ваши родители, проще простого? – спросил Сергей.

– Хотите – копайте, – отрезал Мисевич. – Впустую потратите время. Вам нужно заниматься Полиной.

Вернулся Илюшин, сделал знак Сергею: выйди.

– Нашли сотовый Журавлевой, – вполголоса сказал он. – Валялся на дне пруда в парке. Дети вытащили: заметили, как что-то бликует под водой. Журавлева вчера никуда не звонила.

– Ясно. С телефоном глухо, с камерами глухо… Я бы вдоль и поперек проверил этого орла. – Бабкин взглядом указал на Мисевича. – Что-то он темнит.

В машине Сергей сказал:

– Не бьется.

– Что именно?

– В первую очередь – Новосибирск.

– Не веришь, что человек может сглупить?

– В глупость как раз верю. Но Мисевич сказал, что хотел проконтролировать жену и беспокоился о ней.

– Так. И?

– Ты видел окрестные районы? Журавлева бегала каждое утро, а он понятия не имеет о ее маршруте! И еще на голубом глазу заливает нам о безопасности жены! Серьезно? Я бы морскую свинку в этот квартал не отпустил.

– Что, по-твоему, он должен был сделать? – осведомился Макар.

– Пройти вместе с женой этим маршрутом и изучить его как следует. Проверить, где опасные места, где закрытые повороты, где собираются подростки, где появляются бродячие собаки… Это сделал бы на его месте любой нормальный мужик.

– Нет, это сделал бы только такой тревожный неврастеник с профдеформацией, как ты, – заметил Макар. – Можно я ноги на торпеду положу?

– Положи, если они у тебя лишние. Заботливый муж проклевал бы жене все мозги: дорогая, не шляйся по новому микрорайону, там небезопасно! А Мисевич вообще не в курсе, где она бегала.

– Он уважает ее личные границы, – наставительно сказал Илюшин.

– Вот и доуважался.

– Странноватый парень, – признал Макар. – Меня больше всего удивляет, что он выглядит не испуганным, а раздраженным.

– Я тоже заметил. Как и Архипова, только градус ниже.

В день, когда исчезла Полина, ее муж работал на двух выездах. Илюшин договорился с прорабом, что они подъедут около четырех. «Я только не пойму, что вы от меня-то хотите, – недоуменно сказал тот. Его голос в трубке заглушался собачьим лаем. – Мне уже вчера из полиции обзвонились. Я им то же самое объяснил: весь день Антоха был на моих глазах. Ну, если мне не верите, спросите хозяев квартиры. Уж у них точно нет резона вам врать».

Илюшин пообещал, что надолго они его не отвлекут.

Но вышло иначе.

Когда Сергей припарковал «БМВ» возле дома прораба, ему позвонили.

– Насчет Мисевича еще актуально тебе? – спросил опер.

– Шутишь?

– Тогда лови файлы на ватсап!

– Офигеть. Спасибо, дружище! – Бабкин обрадовался. – Как ты успел-то так быстро?

– А он известная фигура в Новосибе. – Сергей расслышал явственный смешок.

– Чем известная? – насторожился Бабкин.

– Ну, запоминающийся деятель.

– Рассказать можешь? В двух словах?

– В двух не получится. Ну, если вкратце, то дела такие…

Бабкин включил громкую связь.

– …Твоего Антона Мисевича звали Олег Макеев. Работал водителем в Новосибирске, в две тысячи тринадцатом был осужден за убийство по неосторожности. Погибла его подружка, причем – внимание! – которая в это время рожала.

– В смысле – рожала? – недоверчиво переспросил Бабкин.

– В прямом. Его собственного ребенка. Макеев, скорее всего, решил избавиться от нее, привез на берег реки и утопил, пользуясь беспомощным состоянием жертвы.

– Обоих? – Сергей внезапно охрип.

– Чего говоришь?

– Я спрашиваю, обоих утопил?

– Ага. И любовницу, и младенца. Девочку, – зачем-то добавил опер. – Но обставил все так, что вменить ему обдуманное убийство не удалось. Правда, журналисты под него копали. Дело вышло довольно громкое. Макеева закатали то ли на четыре, то ли на пять лет. Он освободился, сменил имя и переехал в Москву, подальше от родных пенатов. Теперь живет и трудится здесь. Женился, опять же. Ну, вроде все… Впечатлил я тебя, Серега?

– Не то слово. – Бабкин потер лоб, собираясь с мыслями. – Так, подожди, Игорь… А семья? Родители есть у засранца?

– Это уже не два слова, – заметил тот.

– С меня коньяк.

– Коньяк и премия. Да, родители имеются, живы-здоровы. Живут в Искитиме. Он, кстати, и сам оттуда.

– За родителями что-нибудь числится? Кражи, разбой, наркота?

– Э-э-э… Я не проверял, но могу глянуть. Насколько мне известно, ничего за ними нет. Обычная семья.

«Обычная семья», – повторил про себя Сергей. Журавлева или солгала бабке, или сама ошиблась.

– У девушки, которую убил Мисевич, были близкие? – подал голос Макар.

– М-м-м… Она из неблагополучной семьи, по-моему. Я вам судебное решение отправил. Если понадобится, найду материалы дела.

– Игорь, понадобятся, сразу говорю.

– Понял! Займусь.

– Спасибо!

Бабкин отключил звонок и уставился на Макара.

– Очуметь. Хочу посмотреть материалы дела! Может, Игорь что-нибудь не так понял? Или его ввели в заблуждение… Но в любом случае эта история многое меняет.

– Ну, мотива для убийства жены она не добавляет, – охладил его пыл Илюшин. – Пойдем узнаем насчет алиби.

– Напомни, как прораба зовут?

– Николай.

– У человека горе, а вы его мурыжите, – недовольно сказал Николай.

Низенький, пузатый, потливый. Сначала он предложил поговорить на лестничной клетке и даже демонстративно расстелил на ступеньке газету. Но на лестнице гулял сквозняк, вверх-вниз бегали чужие дети, и прораб, чертыхнувшись, позвал сыщиков в квартиру.

– Мы не его мурыжим, а вас, – сказал Илюшин. – Горе пока тоже под вопросом.

– В каком смысле?

– Жена Антона еще может найтись…

Прораб махнул рукой:

– Ай, да бросьте! Или с ней что-то случилось, или она его бросила. Что за бабы пошли! Как нормальный парень, так они нос воротят. Липнут ко всякой швали… Катя, принеси компоту, – обратился он к жене.

Большая молчаливая Катя разлила по кружкам напиток.

– Каким Антон показался вам в пятницу? – спросил Сергей.

– Каким? Да обычным! Он трепаться не любит. Дело делает хорошо. Если вы мне сейчас вздумаете рассказывать, что он сидел, так у нас полстраны сидело.

– Антон упоминал, за что его посадили? – спросил Илюшин.

– Ага. Бизнес отжали у мальчишки. И вот все у нас так…

Прораб отхлебнул компот и от души рыгнул.

– Я извиняюсь… У меня к нему хорошее отношение. Человек добросовестный, а это главное. Я вам так скажу: приятно с Антоном. Всегда на подмену выходит, если попросишь. С клиентами уважительно общается. Чистый, трезвый… Побольше бы таких людей!

– Ему кто-нибудь звонил в пятницу?

– Да никто ему не звонил! Слушайте, отстаньте от парня, я вам без шуток говорю! – Прораб погрозил Илюшину пальцем. – Вам обвинить человека – плевое дело… А судьбу сломаете.

– Обвиняют другие люди, – мягко сказал Макар. – Мы ищем жену Антона.

– Ну, у меня ее точно нету! Можете обыскать! В шкафу я ее не прячу! – Прораб, хохотнув, обвел рукой комнату.

– Антон знакомил вас с Полиной?

– Нет. С бывшей его я виделся, было дело. Она приезжала встречать его после работы. Тоже хорошая женщина, ничего не скажу.

– А почему они расстались? – спросил Илюшин.

– Я в чужую жизнь не лезу. И вам не советую!

– Как звали ту подругу Антона, вы помните?

– Ну вы даете! – Прораб вытаращил на них глаза. – Помню, конечно! Только это не ваше дело, братцы. Вы его нынешнюю жену ищете – вот и ищите!

– А если его бывшая в этом как раз и замешана? – доверительно спросил Сергей. – Женщины, знаете, всякие бывают, уважаемый Николай…

– А, в таком разрезе… – Прораб с силой провел ладонью по лысине. – Это я не подумал, виноват. Насчет женщин вы верно подметили. Могла Кристина обидеться, могла. Антон все прошлое лето с ней был, а осенью уже новая любовь.

– Кристина… А фамилию ее вы помните?

– Антон называл… Кристина, Кристина… А, Черных! Кристина Черных.

– Где она живет?

– Вот чего не знаю, того не знаю!

– В Мытищах она квартиру снимала, – подала голос его жена.

Илюшин с готовностью повернулся к ней.

– Спасибо, Екатерина, это может оказаться важным. Вы с ней общаетесь?

– Нет, мы незнакомы. Антон упоминал, что ему приходится ездить в Мытищи, а там вечно пробки.

– Когда это ты с ним беседовала? – с подозрением спросил прораб.

– Коля, ты мне сам об этом говорил. Ничего не помнишь!

– А-а-а! Ну, может… Год почти прошел. Мытищи, значит. Только вы все-таки глупость придумали, вот что я скажу. Неужели Кристина напала бы на жену Антона? Такими поступками мужика не вернешь…

У Бабкина рвалось с языка «Что бы мы делали без вашего ценного мнения». Но он старался соблюдать заповедь «Не обижай свидетеля без нужды», даже такого самодовольного сморчка.

– «Человек добросовестный, а это главное», – передразнил Сергей, когда они спускались на лифте. – Очарован Мисевичем, как школьница.

– Не он один.

Макар, выходя, придержал дверь перед девушкой с бульдогом на поводке. Девушка улыбнулась. Бульдог с отвращением покосился на Илюшина и что-то прохрипел.

– Знаешь, как понять, модное ли платье? – задумчиво сказал Бабкин, глядя им вслед. – Если платье девицу не красит, она в нем похожа на рестлера с крошечной башкой и широченными плечами, – это супермодная вещь. Писк сезона. Если одежда хоть немного идет, она безнадежно устарела. А если девица в платье хороша, как фея, и ее формы притягивают взгляд, она провинциалка в бабусином шифоне.

– У тебя к шифону что-то личное.

– У меня что-то личное к современной моде. Ладно, у нас новая фигура на доске. Будем искать Черных? Или возвращаемся в район, где пропала Журавлева?

Илюшин задумался.

– Возвращаемся, но пробей все-таки адрес, – решил он. – И телефонные разговоры Мисевича за последние две недели, само собой. Хотя сам он убить жену физически не мог.

– Ну, это не означает, что он не нанял кого-то.

– Непонятно – зачем. Квартира у Журавлевой в добрачной собственности, и кому отойдет, неизвестно. Браку полгода, они не успели ничего скопить. Занятно…

– Что именно?

– Мисевич – конченый упырь, если верить Игорю. При этом у него нет никаких видимых причин избавляться от жены. Я бы еще понял убийство в ссоре, если Журавлева выяснила, за что он сидел. Кстати, мы даже не знаем, была ли она об этом осведомлена.

Бабкин отмахнулся:

– Я тебя умоляю! Ты же не думаешь, что он ей рассказал: так, мол, и так, был молод, по глупости утопил любовницу? Нет, конечно! Он оклеветан и невинно пострадал. В принципе, Мисевич мог бы просто смотреть на жену и горестно вздыхать, она сама сложила бы картинку в его пользу. Женщины этим славятся.

– Внимание, в эфире знаток женщин. К микрофону приглашается…

– Тихо ты! Дай Игоря наберу…

Бабкин позвонил оперативнику и продиктовал новое имя.

Вряд ли Кристина Черных имеет отношение к их расследованию. Но это – единственный возможный ход на доске, заставленной фигурами.

По совету Илюшина Эмма Шувалова накатала жалобу на следователя. И не сама, а с помощью нанятого юриста. Юрист закинул жалобу во всех мыслимых направлениях, включая приемную президента. Шевеление еще не началось: прошло слишком мало времени. Но Бабкин хорошо представлял, как события будут развиваться дальше.

Завтра утром старого пердуна вызовет начальство. «А что у нас было сделано в рамках накануне возбужденного уголовного дела? Ах, ничего у нас не было сделано?» И понесутся оперативники рыть носом землю. В буквальном смысле. Открытые люки, подвалы, кучи мусора, помойки… Журавлеву будут искать везде. Прочешут багром пруд. Так же, как сыщики, изучат последние телефонные разговоры Мисевича. Запоздало просмотрят записи с камер наблюдения. Большую часть этой работы Сергей уже выполнил. Разве что в пруду не искал – но он был уверен, что тела Журавлевой там нет.

До бывшей подруги Мисевича доберутся не скоро.

Может, и имеет смысл проверить Кристину.

Главное – ею заинтересовался Илюшин. А у Илюшина звериное чутье. И раз он смотрит в сторону мужа Полины, туда и стоит смотреть.

По дороге Макар листал на смартфоне материалы уголовного дела, которое прислал им помощник.

– Что-нибудь интересное вычитал? – спросил Сергей.

– Пока все выглядит однозначно. Мисевич, тогда еще Макеев, убил девушку и ребенка и постарался представить все так, будто это несчастный случай. Следователь сделал, что мог, но ему не хватило улик.

– А как звали девушку?

– Виктория Нечаева. Родители не фигурируют в качестве свидетелей, только младшая сестра. Собственно, из ее показаний и следует, что Виктория собиралась рожать не в реке, а в роддоме.

– А сколько лет было тогда сестре?

– М-м-м… То ли пятнадцать, то ли шестнадцать. А, вот, нашел. Шестнадцать.

– А если девчонка соврала? Остается что-нибудь еще?

– Суд решил, что нет. На этом Макеев и выехал. Близких подруг у Нечаевой не было, роды она ни с кем не обсуждала. Соседи показали, что он заботился о девушке.

– Например?

– Привозил продукты раз в неделю.

– Ну, не переломился он от такой заботы, прямо скажем. А зачем вообще было ее убивать? Решил сэкономить на алиментах?

– Собирался выгодно жениться, судя по всему, а отцовство поставило бы на этой затее крест. Показаний его невесты в деле почему-то нет. Об этом убийстве писали, есть архив статей, но я его еще не открывал.

Остаток пути до района, где пропала Журавлева, Илюшин молчал. Бабкин покосился на него:

– Что-то ты притих…

– Ты никогда не задумывался, какой убийственный дар – обаяние? – неожиданно спросил Макар. – Страшный для тех, кто сталкивается с его обладателем. Ни красота, ни ум, ни доброта не дают таких огромных преференций. Люди прощают обаятельным знакомым подлость, ложь, все мыслимые пороки…

– Вот-вот, – поддакнул Бабкин, выразительно глядя на Илюшина.

– Поскреби какого-нибудь конченого мерзавца, за которым шли люди, доверяли ему, отдавали деньги, вручали свои жизни, – и ты увидишь, каким обаятельным человеком он был. Мисевич умеет расположить к себе. Ему даже не надо прикладывать для этого усилий.

– Сволочь он обыкновенная, – сказал Сергей, сворачивая к парку. – Так, давай разделимся…

Он не успел договорить: пришло сообщение от Игоря.

– О, повезло: есть адрес временной регистрации Черных! Она снимает квартиру на улице Крупской.

– Поехали туда, – решил Макар.

– Ты издеваешься?

– Поехали, поехали! Через полчаса весь город встанет в пробках.

* * *

Дверь сыщикам открыла женщина лет тридцати пяти. Усталое лицо, тревожный взгляд. «Однако ярких баб выбирал Мисевич, пока не женился», – подумал Сергей. Еще в машине Илюшин показал ему фотографию жертвы из новосибирского дела. «Как рука-то у него, гондона, поднялась…» – только и сказал потрясенный Бабкин. Всякий раз, когда он видел насильственную смерть настолько красивых людей, к привычному гневу, который вызывало в нем убийство, добавлялось что-то еще.

Ощущение немыслимого кощунства.

Он понимал, что это несправедливо по отношению к прочим жертвам. Которых точно так же оплакивали близкие, по которым горевали матери и отцы. Но ничего не мог с собой поделать.

Бабкин не умел облечь в слова смутное убеждение, что такая исключительная красота прямо несет в себе определенный Божий замысел: облегчать тяжкую долю Его земных чад. Воздействовать на них – как музыка, как свет. Если бы кто-то выразил это вслух, Сергей посмеялся бы. Помимо прочего, он был атеистом.

Большие синие глаза, полуулыбка на губах. Это прекрасное лицо стояло у него перед глазами, когда он увидел Кристину Черных.

Они были чем-то похожи. Но красота Кристины была грубоватой, прямолинейной. Дама пик из карточной колоды. Пухлые яркие губы. Блестящие бараньи завитки над смуглым лбом.

– Здравствуйте. Вы – Кристина Черных?

– Да. Вам чего?

Бабкин предъявил удостоверение частного детектива.

– Что такое? – испуганно спросила Кристина. – Что случилось?

– Мы хотели бы поговорить с вами об Антоне Мисевиче, – приветливо сказал Илюшин. – Можно войти?

Она побледнела и отступила на шаг.

Ее невольное движение явно не означало приглашения. Но Макар, как хитрый вампир, решил трактовать его именно таким образом.

– Спасибо! Очень жарко у вас в подъезде… Если на кухню – мы не помешаем? Вид у вас хороший, на двор. Не шумно? Я тоже на втором этаже, все уличные выхлопы – в моей квартире.

Бабкин фыркнул про себя. Илюшин жил на двадцать пятом и обозревал из своих окон половину Москвы. Редкие голуби, долетавшие до его этажа, так выдыхались, что даже курлыкать не могли.

Когда Макар выбирал жилье, Сергей пытался отговорить его от этой верхотуры. «А если пожар? Если лифт сломается?»

Илюшин легкомысленно отвечал, что в таком случае он что-нибудь придумает.

И действительно придумал. Когда в подъезде вышли из строя оба лифта, он притащился к Сергею и безмятежно продрых всю ночь у них с Машей на диване. Наутро слопал омлет, приготовленный Бабкиным, выпил его кофе – и растворился, оставив за собой слабый запах дыма. «Приятный у Макара парфюм», – сказала Маша, принюхиваясь. «Это сера!» – огрызнулся Сергей.

Макар улыбался и забалтывал Кристину. Перед его очарованием не устояла бы и гремучая змея… Но Черных по-прежнему выглядела так, словно увидела труп. Зачем-то убрала со стола блюдо с яблоками. Придвинула еще один стул, хотя места хватало. «Реакции замедленные», – отметил Бабкин. Ее будто частично парализовало страхом.

– Я ничего не знаю, – сдавленно сказала она наконец.

– Вы присаживайтесь, пожалуйста. – Черных стояла, вцепившись в спинку стула, и Макар повторил: – Кристина, садитесь.

Села на расстоянии от них.

Сергей благословил юридическую неграмотность населения. Знай Кристина, что она вовсе не обязана с ними разговаривать, их мигом выставили бы из квартиры.

– Когда вы встречались с Антоном Мисевичем?

– Давно. Недолго.

– Разве недолго? – удивился Макар. – Больше полугода, как нам сказали.

Кристина пожала плечами. Это могло означать что угодно.

– Зачем вы пришли?

– Мы расследуем исчезновение Полины Журавлевой, жены Антона. Она пропала вчера.

Женщина зажмурилась и пальцами яростно нажала на глазные яблоки, словно пыталась выдавить их через затылок.

– А Эмма? – горестно вырвалось у нее.

Сыщики оторопели.

– Эмма Витальевна? – переспросил Илюшин. – Шувалова, бабушка Полины Журавлевой? Откуда вы ее знаете?

– Она погибла?

– Нет, она жива и здорова. Мы виделись сегодня утром.

Кристина обмякла и провела рукой по лицу, точно смахивая невидимую паутину.

Сыщики переглянулись.

– Почему вы думали, что ее нет в живых? – Илюшин подался к женщине, впился в нее взглядом.

– Ну… Просто так… Она уже старенькая.

– Откуда вы ее знаете? – пробасил Сергей.

Байки про «старенькую» пусть втюхивает кому-нибудь другому. Он видел, что Кристина пытается собраться с мыслями. Как только у нее получится, она закроется и ничего им не скажет. Сообразит, что перед ней не полиция и что у них нет права устраивать допрос.

– Мне что, позвонить Шуваловой и поинтересоваться у нее? – с угрозой спросил Сергей.

Они редко распределяли роли злого и доброго следователя. Да, схема рабочая. Но начитанный свидетель мигом ее просекает и начинает думать, что его дурят. Если сыщики и включались в эту игру, роль злого следователя доставалась Илюшину. К огромному флегматичному Бабкину, который не загонял свидетелей в угол, а успокаивающе бурчал, что сейчас-де разберемся, не волнуйтесь, вы ни в чем не виноваты, бедолаги мгновенно проникались безраздельным доверием. Они даже перемещались поближе к нему – как рыбки-прилипалы к киту, чтобы не попасться на зуб акуле.

Но сейчас не было времени переигрывать заново. Илюшин уже вышел на сцену в образе рубахи-парня.

Значит, давить придется Сергею.

– Не надо, – сдавленно попросила Кристина. – Не звоните… Я уволилась одним днем, мне так стыдно…

– Вы работали на нее?

– Помогала по хозяйству… Я домработница.

– Где сейчас Журавлева? – мягко спросил Макар.

Она уставилась на него с таким недоумением, что стало ясно: выстрел вхолостую.

– Н-не знаю… Я ее давно не видела… Ох, Эммочка моя хорошая, слава богу, что с ней все в порядке…

Черных закрыла лицо руками и в голос заплакала.

– Кристина, разрешите вам помочь, – проникновенно сказал Макар. – Я вижу, вы запутались. Но разве вы могли представить, что все так обернется?

Она отчаянно замотала головой, не отнимая ладоней от лица.

– Конечно, Эмма Витальевна не держит на вас зла.

Бабкин сделал предостерегающий знак: Илюшин ступил на зыбкую почву.

– Она не знает, что я натворила, – прорыдала Кристина.

– Это Мисевич убедил вас уволиться?

Кристина кивнула.

– Ну вот. Разве вы несете ответственность за его поступки?

– Я… ее… подвела…

– Ну-ну-ну, – проворковал Макар. – Еще не поздно все изменить.

Плач оборвался. Она резко вскинула голову.

– Вы не понимаете! Он меня убьет!

«Выглядит так, будто Мисевич кого-то уже прикончил у нее на глазах, – подумал Сергей. – И убежденность в голосе прямо-таки пугающая».

– Что он от вас потребовал? – спросил Илюшин.

Она стиснула губы и уставилась перед собой. Взгляд невидящий. Руки дрожат.

И Сергей, и Макар понимали: настоящей защиты они не могут ей обеспечить. Если Мисевич захочет добраться до Черных, он это сделает.

Но им нужно было вытащить из Кристины все, что она знает.

– Есть ощущение, – веско начал Бабкин, – что вы покрываете преступника.

– Никого я не покрываю!

– Тогда поговорите с нами об Антоне! – Это уже Макар. Протягивает руку помощи. – Вы ведь хорошо его знаете, правда? Расскажите о нем…

– Я не могу!

– Не можете или не хотите? – Бабкин повысил голос, и она съежилась. – Это сегодня с вашей драгоценной Эммой все в порядке. А завтра уже нет. И кто в этом будет виноват?

– Ты, Сережа, палку не перегибай… – укоризненно начал Илюшин.

– Может, мне ей еще спасибо сказать, – окрысился Бабкин, – за пособничество в убийстве?

– Я никому не пособничала!

– Дай человеку прийти в себя, разобраться…

– Пока она разбирается, Шувалова кони двинет!

– Он не будет убивать Эмму, если его жена умерла! – в отчаянии выкрикнула Кристина.

Бабкин мысленно выдохнул. Конец спектакля.

Черных, похоже, сама испугалась того, что у нее вырвалось.

– Кристина, я не понимаю, – вполне искренне сказал Макар. – Почему важна очередность? Если бы у Шуваловой было колоссальное наследство…

– Так есть наследство, – безжизненно проговорила женщина. – Она продала трехкомнатную квартиру и купила акции «Газпрома». Знаете, на сколько они выросли в цене за десять лет? Все это она оставит внучке. Эмма собой очень гордилась. Она много раз повторяла, как все удивятся… Родня считала ее бестолковой бабкой. Только и делали, что припоминали ей, как она целую квартиру прогуляла… А когда она умрет, всем откроется, что это не так. Эмма все время посмеивалась, когда со мной об этом говорила. Ей нравилось представлять, как все будет. Вроде бы тема такая – собственная смерть… Даже я пугалась. А Эмма только веселилась.

Некоторое время Илюшин молча смотрел на нее.

– Значит, вы познакомились с Мисевичем в то время, когда работали у Шуваловой, – медленно начал он, словно нащупывая путь. – Эмма вам доверяла. Вы узнали, что ее внучка после смерти бабушки получит уйму денег, и передали это Мисевичу.

– Я случайно об этом упомянула! Не нарочно!

– Отлично… Но вы ему об этом рассказали. И у него сложился нехитрый план. Он женится на Журавлевой. Сведет в могилу бабулю – это несложно. Через некоторое время они с женой напишут завещания друг на друга, и Полина погибнет от несчастного случая. Сережа, как сильно скакнули акции «Газпрома» за десять лет?

– Я тебе могу сказать, на сколько «Кэмел» подорожал, – флегматично отозвался Бабкин. – А про акции «Газпрома» – это что-то на богатом. Ну, в меру обеспеченным человеком будет у нас Антон. Три года брака – и из вчерашнего уголовника прыгнет во владельцы заводов-газет-пароходов. Разве плохо? Есть за что укокошить жену и ее бабку.

– Мы верно излагаем, Кристина? Таков был замысел?

Она молча кивнула.

– И Мисевич попросил, чтобы вы порекомендовали его бригаду Эмме, так? Напрямую познакомить его с Полиной вы не могли, пришлось действовать через бабушку.

– У Эммы старые окна. Давно пора было их менять. Он пообещал, что ей сделают скидку…

– А насчет убийства он тоже с вами поделился?

– Я сама догадалась, – еле выговорила Кристина. – Он меня бросил одним днем. Сообщение прислал. Я ему в ответ пишу, думала, шутит, – а он меня заблокировал. Как же так… Мы же вместе были, про будущее говорили… Я две недели спать не могла. Поняла, что, если он мне не объяснит, в чем дело, я с ума сойду. Тогда я его выследила. Смотрю – Антон с Полиной под руку идет. Тут у меня в голове сложилось кое-что… Я дождалась его у общаги, накинулась… Антон как озверел. Схватил меня за горло, к стене прижал и шипит: «Если ты кому хоть слово скажешь, мразота, я тебя удавлю». Он мне в постели такие слова шептал… И красивая я, и любимая, и звездочка. А тут – «мразота»… И еще добавил, что если я останусь у Эммы, то однажды до дома не дойду. Никто меня не хватится, я приезжая, на меня всем плевать, я шалава подзаборная… Он еще много всякого наговорил. Очень мне страшно было. Очень.

Кристина так простодушно повторила это «очень», что Бабкин внутренне скорчился от стыда. Сначала с ней безжалостно обошелся Мисевич. А потом появились они с Макаром. Взяли ее за горло, как и тот. Прижали к стене. Выколотили из нее грязную стыдную тайну.

– Эмме не говорите, – шепотом попросила Кристина.

Илюшин покачал головой.

– Мы не сможем не сказать. Она – наш клиент.

Черных закрыла лицо руками.

Вся ее нехитрая история была как на ладони. Переехала из депрессивного региона. Образования не получила. Пахала со школы много и тяжело. Мыла квартиры, ухаживала за стариками, стирала и готовила для чужих людей. Не имела своего угла. Наконец устроилась к Шуваловой. Выучила пристрастия хозяйки, старалась угождать. Сняла не комнату, а квартирку, пусть убитую, но без соседей. И подвернулся ей Мисевич. Непьющий парень. Ласковый, заботливый. Конечно, она все ему выкладывала – доверчиво, как ребенок делится всеми обидами и радостями дня с мамой, которая поздно вечером забирает из детского сада и уводит домой, где тепло и пахнет бабушкиными пирогами. Как близко счастье прошло – словно бабочка пролетела, задела крылышком. Пыльца осыпалась на руку. Смотришь – а это грязь, и чем больше трешь, тем чернее становится.

Сергей выразительно взглянул на Илюшина.

Макар в ответ безмолвно закатил глаза.

Бабкин развел руками.

Илюшин провел краем ладони по горлу и показал два пальца.

Молчаливый этот диалог означал следующее:

– Жалко бабу. Надо бы что-то придумать.

– Серега, мы расследованием занимаемся или благотворительностью?

– Она ни в чем не виновата.

– Разве? И что же ей мешало рассказать обо всем старухе? Трусость. Ее бывший бойфренд запланировал убить двух женщин, одну из которых она хорошо знала. А Кристина сидела в Мытищах и тряслась от ужаса, что он сначала доберется до нее.

– Сердца у тебя нет.

– А у нее есть. Но это ей не помогло.

* * *

Илюшин позвонил Шуваловой и предупредил, что они заедут. По дороге он успел выяснить, что поиски Журавлевой не принесли результата. Ни тела, ни улик, ни свидетелей. Вышел человек на пробежку – и испарился.

– Эмма Витальевна, у нас пока нет новостей о Полине, – с порога сказал Макар. – Мы здесь по другой причине. Какое наследство вы собирались ей оставить?

Старуха вздернула подбородок.

– Даже ваша блестящая репутация, юноша, не оправдывает подобных…

– Для удобства вы можете называть меня Макаром Андреевичем, – перебил Илюшин. – Эмма Витальевна, сейчас нет времени на реверансы. Нам нужно понять, в какую сторону двигаться.

Она нахмурилась.

– У меня есть акции одной крупной компании…

– …Которые вы купили, продав квартиру, – закончил Макар.

– Всё так. Откуда вам это известно?

– От Кристины Черных, вашей домработницы.

– Давайте-ка вы присядете, Эмма Витальевна, – прогудел Сергей. – Позвольте, я вам помогу.

Старуха без возражений позволила усадить ее в кресло.

– Какие у вас были отношения с Кристиной? – спросил Илюшин.

– Прекрасные! Она трудолюбивая честная женщина. Единственная, кто варил мне правильный кофе. Я положила ей хорошее жалованье. Но знаете, до нее у меня были и другие домработницы, и я очень скоро поняла, что это не гарантия от воровства. Кристина не украла даже мусорного пакета. Я очень горевала, когда ей пришлось уволиться.

– Как она это объяснила?

– Сказала, что на родине у нее заболела мать и ей нужно срочно возвращаться. Почему вы расспрашиваете меня о Кристине? Какое отношение она имеет к исчезновению Полины?

Бабкин огляделся. Не понадобится ли бабке корвалол? Где тут у нее лекарства?

– Черных встречалась с человеком, которого вы знаете под именем Антона Мисевича, – сказал Илюшин. – Она передала ему то, что услышала от вас: историю о продаже квартиры, которую вы не прокутили, а вложили деньги в акции. Мисевич бросил Черных, угрозами заставил ее уволиться и держать язык за зубами.

Шувалова смотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Его бригаду посоветовала мне Кристина, – сказала она наконец.

– Мисевич выжал из нее все, что мог. Потом познакомился с вашей внучкой – это было нетрудно. Втерся в доверие, и они расписались.

Сергей с минуты на минуту ждал, что старуха схватится за сердце. Но она только выпрямилась в кресле.

– Вот чем объясняются его частые визиты! Готовил почву! Чтобы меня же в нее и закопать…

Бабкин невольно ухмыльнулся.

– Мальчики, но что же нам теперь делать? – спросила Шувалова. – Вы считаете, Полину… с Полиной…

И все-таки выдержка ей изменила. Голос дрогнул, лицо поплыло. Старуха глубоко вдохнула и пять секунд держала паузу.

Но ни секундой дольше.

– …Полину убил Антон?

– Я это практически исключаю. Вы позволите? – Макар взял старческое худое запястье и стал считать пульс.

– Вы что, еще и врач?

– Знаете анекдот: «Я не гинеколог, но посмотреть могу»?

Старуха неожиданно хихикнула, как девочка.

– Пошляк! – с явным удовольствием сказала она.

«А ручку-то не отняла», – заметил Бабкин.

Илюшин выдержал минуту и удовлетворенно кивнул.

– Так вот, про Мисевича. У него подтвержденное алиби. Но, кроме этого, он – человек, наименее заинтересованный в смерти вашей внучки. У него все поставлено на кон. Он ее обхаживал, добился официальной регистрации брака. Следующий его шаг – убить вас. И вдруг жена исчезает. Вся затея обессмысливается. Он больше остальных хочет вернуть Полину живой и здоровой. Таким образом, у него нет ни возможности, ни мотива.

– А если Полина что-то выяснила о нем, когда была в Новосибирске?

Илюшин усмехнулся.

– Мисевич побывал там одновременно с ней. Внятного объяснения, зачем он это сделал, у нас нет.

– Господи! Как он узнал, что она там? Неужели следил за ней?

– Полину выдала ее подруга.

– Ксения? Ах, мерзавка! Я чувствовала, что от нее стоит ждать только пакостей! Но считала, что ее потолок – продать Полине экстази или ганджубас…

«Не корвалол заныкан у старухи, ох не корвалол», – подумал Бабкин.

– Вы – страховка Полины. Пока вы живы, муж ее не убьет.

Шувалова задумалась.

– А если он ее похитил? – сказала она наконец. – Запер в каком-нибудь подвале и держит. Антон может использовать ее исчезновение как предлог, чтобы чаще приезжать ко мне. Понимаете, к чему я веду?

– Это очень сложно реализовать. Как выпустить Полину, если она сразу обратится в полицию? Где взять подходящий подвал? А человека, который будет кормить пленницу и следить за ней? У меня сложилось впечатление, что Мисевич сам поражен исчезновением жены. И очень зол.

– Ну естественно, – буркнул Сергей. – Зря он, что ли, строил из себя идеального мужа.

– Зато теперь ясно, почему он раздражен, а не испуган.

– Он никогда ее не любил, – задумчиво проговорила Эмма и обхватила себя руками за плечи. – Боже мой, он никогда ее не любил… – На глазах ее выступили слезы. – Не думала, что я такое скажу… Но если Полина погибла, она, по крайней мере, умерла в счастливом неведении, не узнав, за какого негодяя вышла замуж.

Во дворе Сергей отыскал скамейку, сел и закурил. Майский вечер был бы прекрасен, если закрыть глаза на тот факт, что у них не появилось ни единой зацепки по делу.

Первая сигарета за этот долгий день. Он с наслаждением выпустил дым.

Илюшин рядом потянулся, как кот.

– Слушай, у меня созрел план, – сказал Сергей. – Тебе нужно жениться на Шуваловой. Старуха прикольная, вы с ней поладите. Эмма переписывает завещание на тебя, а ты после ее безвременной кончины в благодарность отстегиваешь мне половину унаследованных акций. Как ты ее за ручку-то держал! Чисто два голубка.

– У меня идея получше. – Макар отломил какой-то колосок и зажал его в зубах. – Мы тебя усыновим. Получишь акции после моей смерти… сынок!

– Тамбовский волк тебе сынок, – отозвался Сергей. – Ты не думаешь, что Журавлева могла сбежать от мужа? Узнала о его деяниях. Испугалась. Удрала.

– А вещи почему не взяла? Мисевич целый день на работе. Что мешало ей собраться?

– Ну, спонтанная глупость…

– Не похожа она на человека, склонного к спонтанным глупостям. – Илюшин выплюнул колосок. – Ладно, на сегодня закончили. Давай по домам.

Глава двенадцатая. Полина

– Может, объяснишь мне, что происходит? – спросила я.

Девчонка старательно отжала грязную тряпку над ведром. И лишь затем обернулась и уставилась на меня.

Глазищи у нее, конечно… Голубоглазые мне встречались часто. Но такая чистая синь!

Пухлые щеки с розовым румянцем, нежные губы… Не девушка, а зефир. Похожие мордашки я видела на дореволюционных рождественских открытках. Воплощенная прелесть и невинность.

Девушка молчала.

На что способен этот зефир, я уже знала, и меньше всего мне хотелось бы ее злить. Но не могли же мы ничего не сказать друг другу!

– Если не хочешь объяснять, намекни хоть, как тебя зовут…

Она швырнула выжатую тряпку в ведро с грязной водой и ушла на кухню.

Мне нужно было уносить оттуда ноги. У меня ныли запястья от наручников. Болела скула – в точности как тогда, в восьмом классе, когда мне прилетело волейбольным мячом на физре. Я потом неделю ходила с ощущением, что у меня лицо съехало на правую сторону.

В голове висел грязный туман – девчонка ударила меня по затылку, чтобы затащить в квартиру. Она была напрочь отмороженная, эта бешеная малютка. И очень опасная. Как крошечные змейки, песчаные эфы. Вся змея – размером со шнурок, но от ее укуса умирает каждый пятый.

Когда редактируешь книги, невольно узнаешь много разного.

Но она несла об Антоне какой-то жутковатый бред. Что-то об убитой сестре… И хотя я понимала, что девчонка – сумасшедшая, я не могла оттуда уйти.

Уйду – и она исчезнет. Растворится в песке, сольется с камнем. Очухается, придет в себя – и уже точно ничего мне не расскажет.

А сейчас она раздавлена. Взгляд пустой и полумертвый, словно прибрежная волна швыряла ее по камням и выколотила всю душу. И я этим воспользуюсь. Пока она не в себе, вытащу из нее, что она собирается делать дальше.

Из кухни девчонка вернулась с большой кружкой. Опустилась на матрас. Я видела, что она заставляет себя глотать воду… Странное дело: я должна бы ненавидеть и бояться ее. Она меня едва не убила. Но сейчас, когда она сидела, прислонившись к стене, и смотрела перед собой, мне вдруг стало ее жаль. Она выглядела как потерявшийся ребенок.

«Песчаная эфа», – напомнила я себе.

– Сколько тебе лет? – спросила я.

– Двадцать два.

Ха! Нашла ребенка!

Она потянулась за телефоном и снова открыла папку с фотографиями. Безразлично сунула мне.

– На, любуйся на своего урода…

Когда я сидела прикованная к батарее и она тыкала сотовым мне в лицо, я толком не разглядела, что мне показывают. Теперь я устроилась возле стены – не на матрас, а рядом, – и стала рассматривать фото.

Иван Макеев. Лариса, его жена. Их дом, их участок. Их родня и дети. Снимали откуда-то сверху.

И среди этих людей – мой Антон. Снимки не слишком качественные, но не узнать его нельзя.

Значит, он знаком с этими людьми? Как же так…

Возможно, они сумели его обмануть.

Но пока я разглядывала фотографии, в глаза бросилось сходство между тем человеком, который назвался отцом моего мужа, и Антоном. Я-то думала, будто просто уверила себя, что они похожи…

– Это кто? – я ткнула пальцем в Макеева.

– Иван Макеев, – равнодушно сказала девчонка. – Папаша Олега.

– Олега?

– Блин, сколько раз тебе говорить! Ты тупая или как? Ложку мимо рта не проносишь? Твоего мужа зовут Олег Макеев! Звали. До того, как он сменил имя. Дай сюда!

Она выдернула телефон, едва не заехав мне локтем по зубам.

– На! Смотри!

Страница паспорта. Лицо Антона. Имя: Олег Иванович Макеев.

– Значит, он по-настоящему их сын…

Я судорожно пыталась выстроить факты так, чтобы из падающих обломков собрать ровную линию, как в тетрисе, но получалось нагромождение фигур.

– Ты сказала, он убил твою сестру? Прости, как мне к тебе обращаться? Хоть выдуманное имя назови!

– Саша, – бросила она. – Да, он убил мою сестру.

Ей хватило пяти минут на рассказ. Я слушала, слушала, слушала… И мой тетрис превращался в гору дерьма.

– Где гарантия, что ты это не сочинила? – спросила я наконец.

Хуже вопроса нельзя и придумать. Долю секунды я была уверена, что она мне врежет.

– Гарантии? – переспросила Саша неприятным кривляющимся голосом. – Ой, детке нужны гарантии…

– Я неправильно выразилась…

– Телик себе купи с гарантией и пырься в него! Раз ты такая дура!

– Да подожди ты! – взмолилась я. – Поставь себя на мое место!

– В канаве твое место! Рядом с твоим сучьим мужем!

Она выдохлась и замолчала.

– Извини, что поставила твои слова под сомнение, – начала я, когда мне показалось, что Саша немного остыла. – Я говорила про доказательства. Не думаю, что ты кому-то веришь на слово. Тогда почему я должна?

Это сработало.

Она встала, ушла и вернулась с папкой.

Внутри были вырезки. И распечатки газетных статей. И бумажные фотографии.

Из всего, что я увидела, можно было сделать вывод: Антон действительно встречался с девушкой, сестрой Саши, и она погибла во время родов. «Осужден за убийство по неосторожности».

Но она-то убеждала меня, что Антон утопил ее сестру! Обдуманно, составив заранее план!

Я в уме подсчитала даты. Если Саша сказала правду, в том году, когда убили Викторию, девочке было шестнадцать. Вчерашний подросток. Из ее слов я поняла, что они жили вдвоем с сестрой. Девчонка и сейчас-то кажется не вполне адекватной. А тогда и вовсе могла съехать крышей…

Но все это не отменяло печального факта: Антон мне соврал. Он получил срок вовсе не за то, что у него отобрали бизнес! И семья не была ему чужой.

Вся искитимская история вторично совершила кувырок и вновь встала с головы на ноги. Не нанятые актеры обхаживали меня, а его настоящие родственники. И не они лгали мне, а Антон, когда открестился от них. Дикая идея – но ведь я ему поверила! Он был в таком ужасе, когда услышал, что я в гостях у его семьи…

Чего он боялся?

Что они расскажут о его прошлом. Беспечно выдадут его, и вскроется неприглядная правда. Ему нужно было спешно выманить меня оттуда, и он избрал довольно жестокий способ.

Я прижала ладони к вискам.

Но ведь Антон пошел на это, потому что любит меня. Он стыдился своего прошлого. Боялся, что я неверно трактую историю о его погибшей подруге… И солгал. Он считал, что я его брошу, если узнаю, как погибла его первая любовь. И сочинил громоздкую выдумку про ограбление инкассаторов.

– Антон упоминал друга… Кондрат, кажется… – вслух подумала я. – У них был бизнес на двоих. Идея принадлежала Антону, но деньги пришлось взять у Кондрата. И тот его подставил.

Саша оскалилась.

– Случайно, не прачечные в Новосибирске?

– Да.

– Этого друга звали Костя Кондратьев. Он придумал открыть прачечные при студенческих общагах. А потом Кондратьев сел, якобы за налоговые махинации. Прачечными теперь владеют другие люди. Соображаешь?

– Не очень…

– Потому что у тебя голова с обратной резьбой. Твой Антон ворует у кого придется. Целую биографию спер, и нигде ему не жмет.

– Он учился на факультете информационных технологий!

– Он даже пэтэу не окончил! В армию загребли.

На улице незаметно сгустился вечер. Саша подтащила матрас к окну и кивнула мне:

– Подойди сюда!

Я приблизилась. Она мгновенно, с ловкостью фокусника накинула мне на запястье браслет наручников и защелкнула. Второй пристегнула к батарее – я даже глазом моргнуть не успела.

– Господи, опять?! Ты серьезно?

– Твое место на эту ночь. – Саша кивнула на матрас. – Все, отбой. Спим.

– А ты где ляжешь?

– Разберусь как-нибудь.

Она притащила из кухни спальный мешок. Забралась внутрь, прерывисто вздохнула – и больше не издавала ни звука.

Я сняла левой рукой кроссовки и легла. Страха не было. Хотя бояться следовало, факт! Но мне казалось, Саша приковала меня просто потому, что не знала, что еще со мной делать.

Наручник на этот раз оказался пристегнут по-другому, низко. Я устроила руку поудобнее, подумала про Эмму и родителей – они с ума сейчас сходят, – и попыталась представить, что делает Антон.

Но у меня не получалось. Вместо Антона я видела только темное пятно, движущееся по комнатам, как замедленный смерч.

* * *

Меня разбудил запах поджаренного хлеба. Из кухни донесся громкий щелчок, означающий, что из тостера только что вылетели два дымящихся ломтика.

– Эй! – Я потрясла рукой. – Эй! Я писать хочу!

На крик и звяканье наручников явилась Саша. Присела на корточки и пристально посмотрела на меня.

– На, помажь! – На матрас шлепнулся крем от синяков.

Она отстегнула наручники и ушла, будто не беспокоясь, что я могу сбежать. Зашнуровав кроссовки, я осторожно приблизилась к наружной двери. Щелкнула задвижкой. Приоткрыла дверь.

С лестничной площадки пахнуло краской и почему-то шаурмой.

Я постояла, глядя на бело-зеленые стены, и вернулась в квартиру.

В кухне на пластиковой тарелке меня ждал тост, густо намазанный арахисовым маслом. В стаканчике – сладкий чай.

Мы молча позавтракали, изредка поглядывая друг на друга. Какая-то несуразная ситуация… Так не бывает! Казалось, мы, как в фильме «Убить Билла», вот-вот кинемся друг на друга. Я стану колотить Саню тостером, а она – душить меня проводом. Но в окна било солнце, наверху нервно повизгивала болгарка, как собака, которую никак не выведут на прогулку, мы сидели мирно за маленьким столом, и тост был вкуснее всего, что я когда-нибудь ела на завтрак.

– Саша, моя бабушка с ума сходит, – сказала я как можно спокойнее. – Я за нее очень волнуюсь.

– А отца с матерью у тебя нет? – неожиданно спросила она. – За них не волнуешься?

– Есть. Они тоже в ужасе. Но они это переживут. А Эмма может и не пережить.

– Сколько ей?

– Восемьдесят четыре. Позвони ей, пожалуйста. Или напиши. Сделай что-нибудь, я не знаю… Чтобы она поняла, что я жива. Прошу тебя!

Саша провела ладонью по всклокоченным черным волосам. Встала, вытащила из сумки простенький мобильник и бросила мне.

– Бабкин номер помнишь на память?

– Помню…

– Сама позвонишь. Только отойди подальше, хотя бы к метро. Тебя сейчас все ищут. Звонок засекут, и мне тогда хана.

– Ладно. – Я сунула телефон в карман кофты. – Что-нибудь купить на обратном пути?

Короткая кривая усмешка.

– Мозгов себе купи!

– Это мне не по карману, – нейтрально ответила я.

Усмешка стала шире.

– Не свети там рожей своей, ты приметная. Накинь капюшон. До метро, понятно?

– Вполне.

Утро такое яркое, что хочется зажмуриться. Даже зелень сияет. На детских площадках вопят малыши. Девчонки-подростки вышагивают в коротеньких шортах и кроссовках на огромных платформах. В юности я бы почку отдала за такие.

Какая счастливая обыденная жизнь вокруг!

Я пошла не к метро, а в другую сторону, вглубь квартала. Мне почему-то было страшно оказаться в толпе, словно я совершила преступление. Проходя мимо опорного пункта полиции, только глубже надвинула капюшон. Нет, мне пока рано возвращаться. Я хочу узнать, что задумала эта ненормальная. Меня она, похоже, не убьет. По крайней мере, я готова рискнуть.

Номер Эммы я вспомнила с третьей попытки. Бабушкин голос звучал устало, но четко:

– Я вас слушаю!

– Эмма, – сказала я. – Эммочка, ты только не пугайся! Это я! У меня все в порядке!

Кажется, бабушка все-таки заплакала.

– Господи, Поля! Что происходит?! Где ты, милая? Что случилось?

– Эмма, я у подруги. – Меня поразило, как легко я соврала. – Мне ничего не угрожает. Прости, что я не смогла предупредить тебя раньше. Пожалуйста, расскажи все родителям, я вернусь, как только получится…

– Поля, слушай меня, – перебила Эмма. – Не возвращайся домой, ты поняла? Это опасно! Я не знаю, когда он решит избавиться от меня, но тебе нельзя оставаться рядом с ним…

– Эмма, о чем ты говоришь?

Я испугалась, что бабушка на фоне стресса лишилась рассудка.

– Твой муж, Поля! Он не тот человек, за которого себя выдает. Он женился на тебе, потому что хотел получить наследство!

– Какое наследство?!

– Квартиру. Вернее, акции, которые я купила, когда продала ее.

Мне потребовалось время, чтобы это переварить. Когда до меня дошло, о чем говорит Эмма, то намного больше, чем известие, что бабушка собиралась завещать мне кучу акций, меня поразило, как тщательно она поддерживала созданную легенду.

– Эмма, зачем эта выдумка?

– Ах, боже мой, я просто дурачилась… Поля, мы не о том говорим! – Я услышала в ее голосе страх. – Твой муж знал об этом еще до того, как познакомился с тобой!

– Откуда?!

– Он встречался с Кристиной, моей домработницей. Она проболталась. Это Антон заставил ее уволиться.

На негнущихся ногах я отошла в сторону от дороги, к детской площадке, и опустилась на бортик песочницы.

– Подожди! Ты хочешь сказать, Антон…

– Твой муж все предусмотрел, – торопливо сказала Эмма. – Милая, он собирался убить сначала меня, а потом тебя. Чтобы остаться наследником.

– Нет. Не может быть.

– Он летал за тобой в Новосибирск!

– Что?!

– Ему рассказала Ксения! Она выдала тебя, Поля! – В голосе бабушки звучало отчаяние. Она боялась, что я ей не поверю. – Ты слышишь меня? Пожалуйста, не возвращайся пока домой! Я не знаю, что еще он придумает, но умоляю тебя, не верь ему, ни в чем не верь! На самом деле его зовут Олег Макеев, он страшный человек!

В памяти моей всплыл незнакомец, который сунулся к Антону в зале прилета. У Антона покраснели глаза… Тогда я решила – от слез. Но у него аллергическая реакция на сухой самолетный воздух, как я могла об этом забыть. А мужчина, вероятно, был одним из пассажиров, прилетевших вместе с Антоном на три часа раньше меня.

Он никуда и не уезжал из аэропорта! Ему потребовалось лишь притвориться, что он только приехал.

– Эмма, я пока не пойду домой. – Она испустила вздох облегчения. – Никому не рассказывай о моем звонке, договорились?

– И частным детективам?

– Каким еще частным детективам?!

– Неважно! Я поняла: никому. Тебе нужна помощь? Перевести тебе денег?

Эмма невероятная. Другая на ее месте допытывалась бы, когда я вернусь, что со мной происходит, почему я прошу ее о молчании… А она интересуется только, перевести ли мне денег.

– Нет, Эмма, спасибо. Я позвоню тебе, как только смогу. Ни о чем не беспокойся, договорились?

– Я постараюсь, Поля.

Дверь в квартиру на восьмом этаже была не заперта.

– Что? – спросила Саша, увидев меня. – Что такое? Она умерла?

Я не сразу поняла, о чем она.

– Эмма?.. Нет, с ней все в порядке.

Я сунула ей телефон, прошла в комнату, села на матрас и закрыла глаза.

Какая-то часть меня знала обо всем с самого начала. Я отчетливо вспомнила тот момент, когда безосновательно испугалась незнакомого симпатичного монтажника, – испугалась, еще не зная о нем ничего, даже имени.

Все это время чутье твердило мне: что-то не в порядке. Но я не прислушалась. Я лгала себе самой. Я изворачивалась, выискивая оправдания для Антона. Он мог вертеть мною как угодно, пока меня, как свинью в корыто, не ткнули носом в правду.

Правда оказалась хуже помоев.

Я вышла замуж не за альфонса или мошенника, а за убийцу.

Эмма сказала, он летал в Новосибирск… Мне вспомнился Герман с перерезанным горлом. Почему я старательно отгоняла мысли о том, кто его убил? Как могла поверить Антону, сказавшему, что Греков – человек из банды, если частного детектива посоветовала мне бабушка? Я успокоила себя единственным словом: совпадение. Как будто оно что-то объясняло!

Мой муж зарезал Германа. Тот раскопал его настоящую биографию и наутро собирался поделиться со мной. История об утопленной девушке из уст частного сыщика звучала бы убедительно. Я бы в нее поверила. Антон это понимал и избавился от несчастного Грекова.

Я вскочила с матраса и едва успела добежать до туалета. Над унитазом меня вывернуло наизнанку. Рвало и рвало, словно я пыталась извергнуть из себя свое прошлое, начиная с сентября, с того дня, как я открыла дверь бригаде монтажников.

Саша спустила воду и сунула мне под нос стаканчик с водой. Я пила маленькими глотками. Горло драло, голова кружилась.

И его семья… Я до последнего не верила, что Антон – сын Макеевых. А ведь они называли его по имени, только я ничего не поняла. «Когда Олежек был здесь», – то и дело срывалось у матери, и тогда отец Антона испепелял ее взглядом. Я решила, будто речь идет о ком-то, кого я вовсе не знаю… Но они говорили о моем муже. Крепко же он выдрессировал их всех! «У меня новое имя. Все, больше никакого Олега!»

Один пристальный взгляд на историю о похищенных деньгах инкассаторов – и она превратилась в нагромождение лжи. Банда, которая притворяется семьей Антона, чтобы заполучить меня в свои ряды! Если бы я могла смеяться, хохотала бы до слез. А как героически Антон спас жену от своей родни! Не удивлюсь, если сидел в кустах где-нибудь поблизости, ловя подходящий момент для звонка.

Все его истории – вымысел. Наспех слепленный ком объяснений. Несомненно, Антон продумывал подробности; они-то меня и зачаровали. Я вглядывалась в детали, позабыв о сюжете картины; рассматривала отдельные мазки, упиваясь жалостью к бедному талантливому юноше, в одиночку борющемуся со смертью. Никто, кроме меня, не купился бы на эти басни. Мамочка, кротко умирающая от рака! Ха-ха-ха! Должно быть, набрал слезливых сюжетов у опытных уголовников.

Мне всего-то и нужно было отойти на шаг и вдумчиво обозреть картину целиком. Но я этого не сделала.

– Что сказала твоя бабка?

Я открыла глаза. Саша сидела на корточках и внимательно наблюдала за моим лицом.

– Ты серая и блюешь. Что она тебе наговорила?

– Объяснила, зачем Антон на мне женился. – Язык ворочался с трудом, мысли путались. – Я – богатая наследница. Как выяснилось. Я не знала. Он знал.

– Откуда? Бабка растрепала?

– Ее домработница.

Конечно, Эмме надо было с кем-то поделиться! Она хохотала от души, моя маленькая легкомысленная бабушка, и Кристина смеялась вместе с ней. А потом сдала Эммочку с потрохами и сбежала.

– То есть бабка помрет своей смертью, а потом можно и тебя пустить в расход? – догадалась Саша.

– Или сначала ее. Если слишком заживется.

Я снова вспомнила себя в Искитиме, в окружении мужниной родни. Все они знали, что Антон – убийца. Все до единого. Господи, как безжалостно прозрение! Единственный человек, который переживал о том, стоит ли рассказать новоявленной жене о прошлом Антона, увиделся мне монстром.

Саша нахмурилась.

– Дура я была бы, если б собралась ловить на живца, – непонятно сказала она.

Я подумала о Ксении. Все, что я принимала за дружеские шутки и подколки, – все эти «Он слишком сильно в тебя влюблен» и пренебрежительный взгляд, словно я последняя замухрышка, отхватившая принца, – все было всерьез. «У Ксении грубоватый юмор!» «Ее оружие – сарказм!» А она все это время говорила мне правду и ничего кроме правды. Даже не удержалась и предупредила напоследок, что меня ждет сюрприз. Наверное, думала, что Антон со мной расстанется… Вот в чем заключался ее подарочек.

За что она мне так страшно мстила?

Мысли валились друг на друга, как костяшки домино. Антон, Ксения, Макеевы, Эмма, чужие дети, Григорий с моей сумкой в руках…

– Его дядя приезжал, чтобы поговорить со мной. – Вся история выстраивалась заново, все события приобретали иное значение. – Вот зачем ему нужен был мой паспорт…

– Какой дядя? Семен?

– Не знаю такого. Этого звали Григорий.

– И что, поговорил?

– Нет, – растерянно сказала я. – Антон побежал за ним.

Саша неотрывно смотрела на меня.

– А что потом?

– Он вернулся, сказал, что убедил дядю больше ко мне не подходить… Ночью напился. А еще отдал свой телефон…

– Отдал телефон? – Саша так и вперилась в меня. – Когда? В какой момент?

– Сразу, как только увидел Григория… Не знаю, зачем. Я только сейчас об этом вспомнила.

– Сиди здесь, – бросила Саша, словно я могла куда-то уйти.

И вышла в кухню.

Там она звонила какому-то Кириллу, извинялась за исчезновение, успокаивала его… А затем попросила об услуге. «Григорий Беспалов, – продиктовала она по слогам. – Нет, без отчества, извини. Ну-у-у, лет сорок. Около того. Спасибо. Должна буду. Да. Жду».

– Ты знаешь его фамилию, – сказала я, когда она вернулась в комнату.

– Я всех их знаю. – Она принялась сосредоточенно хлебать ложкой быстрорастворимую лапшу. – Что еще нового услышала о своем муженьке?

– Кажется, он убил человека в Новосибирске.

Она на мгновение зависла над кружкой. Мигнула.

– Кого именно?

– Германа Грекова. Это частный детектив. Я обратилась к нему, чтобы он навел справки о семье Антона.

Саша молча кивнула и продолжала есть.

Наблюдая за ней, я недоумевала: как можно было принять ее за сумасшедшую? Девчонка выглядела целеустремленной и собранной, как опытный солдат перед боем. И у нее явно имелась какая-то мысль…

Когда раздался звонок, она схватила телефон:

– Да? Да. Да. Давно? Поняла. Спасибо, Кирилл. Конечно. Не буду. Пока.

Прикусила большой палец. Взгляд невидящий.

– Что тебе сказали? – не выдержала я.

– Беспалов не вышел на работу в срок. А должен был еще два дня назад. Когда, говоришь, он тебя нашел?

– Во вторник…

– Ясно-понятно. – Она снова схватилась за телефон.

– Что ты там ищешь? Саша!

– Карту. Можешь тоже взглянуть.

Я пересела к ней.

– Видишь этот дом? Здесь живут родственники Беспалова.

– Откуда ты знаешь?

Саша вздохнула:

– Я все про них знаю. Сколько раз повторять! Другой родни у этого семейства в Москве нет. Сначала я думала, твой муж поселится у них. Но они вроде как ему не обрадовались…

– При чем здесь эти люди?

– Думаешь, искитимский наладчик станков в Москве где остановится, в гостинице «Рэдиссон Славянская»? Соображай! Он завалится к родне. Может, они дали Беспалову ключи от хаты.

– А ты знаешь их телефон?

– Нет. И если бы знала, не позвонила бы. Теперь гляди сюда… Вот твой дом. Около него поймал тебя Беспалов?

– Да…

Я по-прежнему не понимала, к чему она клонит.

– Значит, с тобой ему поговорить не удалось. Во сколько это было?

– Вечером, около шести.

– И куда он, по-твоему, направился? – Саша смотрела на меня так, словно у нее имелись все ответы. – Ну же, соображай!

– Куда угодно! В кино, в магазин, домой, в пивную…

– Он же не баба, зачем ему шопинг. А в кино – дорого. Вот его маршрут… – Она провела пальцем по зеленой линии. – До метро, на метро пять остановок – и пешком до своего квартала.

– Тут час ходьбы!

– Двадцать минут быстрым шагом. – Саша увеличила карту. – Через лесопарк. Давай, собирайся. Глянем своими глазами…

Я не задумывалась над тем, что мы делаем. Надо идти? Я пойду. Надо смотреть по сторонам? Буду смотреть. Тело двигалось независимо от моей воли, а я изучала себя со стороны: вот я еду в метро рядом с Сашей, которая в своей бейсболке выглядит как хорошенький мальчишка, похожий на девочку; эскалатор везет нас вверх; мы входим в парк. Я фиксировала реальность, но не могла вместить ее в сознание. Антон женился на мне ради наследства. Он собирался меня убить. И когда он варил мне морс, и когда мы заказывали пиццу, и когда выбирали породу кота, и когда наши руки сплетались по ночам, – все это время он знал, что убьет меня.

Жалел ли он меня? Или наша совместная жизнь была для него чем-то вроде долгой нудной работы? Три года вахты – зато потом заслуженный отдых.

– Здесь Беспалов, вероятно, свернул с дороги, – сказала Санька, остановившись перед тропой, уводившей в смешанный лес.

– Откуда ты знаешь?

– Это короткий путь. Видишь? Главная дорога дает кругаля.

Она снова сунула мне под нос карту. «Главная дорога дает кругаля…» Смешное выражение.

– Ты с ним из одного города? – неожиданно сообразила я.

– Ага. Из Искитима.

– И как там? – спросила я. Самое время для светской беседы.

Саша усмехнулась.

– Снизу яма, сверху дым – это город Искитим. Мужу твоему там не нравилось. Он вышел из тюряги, подлечился, зубы новые вставил – и свалил. А предки его живут – и ничего. Полугород-полудеревня. Вернее, недо. Когда-то мрамор у нас добывали, теперь уже нет. От цементного завода воздух загрязненный. Что еще? Печенье у нас вкусное. В Берди хорошая рыбалка.

Я покосилась на нее. При мне Саша еще ни разу не говорила так много. Ожесточенное выражение исчезло с ее лица. Она рассказывала про Искитим с насмешливой нежностью.

– А где сейчас твои родители? – Мне хотелось задержать эту интонацию, послушать еще.

Но она снова будто оцепенела:

– Без понятия. Может, сдохли… Хотя вряд ли. Такие долго живут.

Мы шли бок о бок среди деревьев по сухой тропе. Вокруг не было ни души.

– Много денег бабка тебе оставит? – спросила Саша.

– Когда-то это была стоимость трехкомнатной квартиры в хорошем районе. Сейчас уже больше. Я не знаю, много это или мало.

Она взглянула на меня с недоверчивой усмешкой:

– Для простого парняги из Искитима? Вчерашнего зэка? Для которого потолок – это конура на выселках с ипотечной кабалой на двадцать лет? Вообще-то дофига! Сама, что ли, не понимаешь?

Я не понимала. До сегодняшнего утра мне не приходило в голову, что для кого-то я – богачка.

– А вдруг я не написала бы на Антона завещание?

– Написала бы, – отрезала Саша.

Оставалось лишь молча признать, что она права.

Была ли я без памяти влюблена в Антона? Нет. Моя любовь была как отраженный свет. Чем больше он доказывал, что любит меня, тем сильнее я привязывалась к нему. В детстве на меня мало обращали внимания, даже когда я в этом нуждалась; я выросла в убеждении, что внимание и есть эквивалент любви. Антон не сводил с меня глаз. Он уверил меня, что полюбил с первого взгляда, – и этого было достаточно, чтобы я чувствовала себя в безопасности.

Похоже, вся моя жизнь – набор заблуждений.

Тропа вывела на крутой склон. Внизу, в двадцати шагах, среди кустарников и травы была едва различима серенькая, как мышиный хвост, быстрая живая речушка.

Саша полезла вниз. Цепляясь за кусты, я последовала за ней. Мы спускались по склону, из-под ног у нас осыпалась земля. Склон казался таким крутым, будто его срезали заступом.

– Вон там! – Саша указала на груду веток у реки.

Кусты резко выдергивают ветки из моей ладони. Пахнет сырой землей. В небо уходят стволы. Даже птицы притихли, глядя, как мы ползем. Я все-таки съехала на заднице и оказалась одной ногой в реке. Кроссовка наполнилась водой.

Ковыляя, приблизилась к куче. Кто-то наломал ветки и небрежно набросал друг на друга. Листья превратились в вялые тряпочки. К тому же от них нехорошо пахло.

А потом я увидела знакомую трикотажную кофту.

– В реку блевать! – шепотом рявкнула Саша.

Я склонилась над водой. Господи, вот откуда запах…

– Не вздумай здесь следов наоставлять, – тихо и грозно предупредила она. – Тошнит тебя?

Я помотала головой:

– Нечем…

Саша расшвыряла ветки. Григорий лежал под ними лицом вниз. Вокруг копошились насекомые. Мне снова стало дурно.

– Ножом пырнул, – сказала Саша. Она сосредоточенно осматривала труп. Словно продавщица в отделе одежды, прикидывающая, как ловчее одеть манекен. – Блин, он уже крепко пованивает… Дай платок!

Из кармана джинсов убитого Григория Саша вытащила зажигалку – серебристый квадрат размером с половину моей ладони. Протянула мне:

– Спрячь! Все, почапали отсюда, живо.

Когда мы вышли в цивилизованную часть парка, я повалилась на скамейку и стянула мокрую кроссовку и носок. Зажигалка оттягивала карман.

Саша закурила, протянула мне пачку.

– Бедный мужик. Его, наверное, никто не хватился.

Я выкурила две сигареты, прежде чем у меня включились мозги.

– Мы не можем его там оставить, – сказала я, сама не узнавая свой осипший голос.

Я думала, Саша начнет возражать. Осадит меня, высмеет.

– Что ты, какое оставить… – Она потерла лоб. – Живой человек, а брошен, как бродячая собака.

Я хотела сказать, что не живой, а мертвый, но промолчала.

– Хороший был мужик. Пытался что-то сделать, предупредить тебя… Видать, понимал, на что способен его племянничек. Блин, как жалко!

– Ты знала, что мы его тут найдем. – Я не спрашивала, а констатировала факт.

– Ну, не то чтобы знала… Особо вариантов не было. Или тут, или в квартире. Олег сразу шел его убивать. Потому и телефон тебе отдал. – Саша покосилась на меня и пояснила: – Чтобы потом не засекли, как два телефона сошлись в одной точке.

– А так можно?

– Ну, вряд ли убийство Беспалова будут прямо уж всерьез расследовать. Решат, что это ограбление, повесят на какого-нибудь нарика. Но Олег перестраховался. У Беспалова три ножевых. Бил в печень, ты заметила?

Я покачала головой.

– Догнал и сзади ударил. Свалил тело под откос и веточками прикрыл. Его бы и без нас нашли дня через два-три…

– А как же кровь? На одежде Антона должны остаться следы…

Саша пожала плечами:

– Застирал с пятновыводителем.

И высушил на моей сушилке. А ночью напился, и утром я жалела его: переживал за меня, бедный! Не за меня он переживал, а за себя: что найдут и опознают.

– Он долго встречался с твоей сестрой? – спросила я.

– Прилично. Полтора года.

– И ты… Ты ничего в нем не замечала? Ничего странного?

Я спрашивала с тайной надеждой. Если Саша и ее сестра оказались так же одурачены, может, дело не во мне?

– Да нет в нем ничего странного, – спокойно сказала Саша. – Парень как парень. Ну, лживый. Да и то – если приглядываться… Но поводов приглядываться он как-то не давал. Вика была влюблена в него без ума. Обычно в чем парня подозреваешь? Допустим, бухает. Или руки распускает – это чаще всего. Может, в постели любит какие-нибудь извращения… Но обычно не предполагаешь, что он тебя убьет.

Мне стало немного легче. Я чувствовала себя жалкой, глупой, а главное, виноватой. В том, что поверила Антону. Что так запросто выскочила замуж.

– После смерти Вики я себя поедом ела, – призналась Саша. – Купилась на его сладкую рожу, как и все остальные. Хотя в его трепе были сплошные прорехи. Ладно, хватит рассиживаться. – Она поднялась. – Топай к своей бабке или к родителям…

– А ты?

– Я разберусь.

Она разберется… Все это время Саша решала, что нам делать. Неудивительно! Жертва редко командует похитителем. Но сейчас, пока мы сидели рядом, я вдруг четко поняла расстановку сил.

Ей всего двадцать два. Она юная, черт возьми, совсем юная! Да, безбашенная, злая, свирепая как бес, и умнее меня, и ненависти в ней столько, что хватило бы на целую войну… Но она одна.

Эмма упоминала о частных сыщиках. Если они оказались достаточно хороши для моей бабушки, они раскопают, где я была и кто меня похитил.

Она меня ударила, она меня чуть не убила. Но я не могла после всего, что узнала, бросить ее.

– Нет, так не пойдет. – Я не двинулась с места. – Сядь. Надо все обсудить.

Мы проторчали на той лавочке еще час. Все взвешивали, обговаривали, спорили. По-моему, дважды Саша порывалась отвесить мне оплеуху. Но в конце концов придумали хороший план. Он давал возможность мне вернуться домой, а ей – избежать тюрьмы.

Глава тринадцатая. Сыщики

О том, что Полина Журавлева найдена живой и невредимой, частные детективы узнали от оперативника, работавшего над делом.

– Подъезжай, погляди, – предложил тот, позвонив Бабкину. – Дело странное. Честно говоря, непонятно, с какой стороны браться.

Час спустя сыщики стояли в квартире на восьмом этаже.

– Тут ее нашли. – Оперативник распахнул дверь в туалет. – Приковали к трубе наручниками. Она кричала, но вокруг одни строительные бригады, децибелы зашкаливают. Сами слышите!

Бабкин молча кивнул. За стенами разворачивалось сражение дрелей с перфораторами.

– Журавлева утверждает, что ее затащила сюда какая-то женщина. Лицо помнит плохо, ее по башке отоварили прямо в подъезде. Очнулась – никого нет. Звала на помощь. Пила из унитаза. Ее крики услышал один из местных строителей. Толкнул дверь – оказалось не заперто. Он пошел на звук и в сортире обнаружил нашу потеряшку. Хеппи-энд!

Бабкин видел, что опер искренне рад. Приятно находить живого человека, а не мертвого.

– Квартира чья? – спросил Илюшин.

– Некоей Румянцевой. Полгода назад сдала ее мужику по фамилии Судаков. Оплату получила вперед, вопросов не задавала. Паспорт Судакова сейчас пробиваем, но ставлю на то, что поддельный. Или схитрил Судаков, пересдал квартирку.

– Отпечатки? – спросил Макар.

– Какие-то есть, – неопределенно ответил оперативник. – Работает эксперт, ждем.

– А в каком состоянии Журавлева?

– Ну, в каком… Испугалась. Сотрясение мозга у нее, и на лице мощный бланш. Осунулась. Двое с лишним суток на унитазной водичке! Но цела. Со следователем сейчас беседует.

– Гриш, у тебя самого какие мысли? – мрачно поинтересовался Бабкин.

Илюшин эту мрачность уловил и покосился на него. Сергей не стал ему объяснять, что вчера утром стучал в дверь этой самой квартиры.

– Похоже, будто любовник решил ее проучить. С другой стороны, странно: притащили, посадили на цепь и ушли. Зачем? Что за глупость?

– Изнасилование? – Макар вопросительно взглянул на опера.

Тот развел руками:

– Отрицает. Но ее осмотрят, понятно…

– Может, стечение обстоятельств? – вслух подумал Сергей. – Тот, кто похитил, вышел из квартиры, и с ним что-то случилось.

– А дверь почему не запер?

– Пьяный был. Женщина, правда, в эту версию не вписывается. Та, которая заманила Журавлеву в подъезд…

– Сунул пятерку местной синеглазке – вот тебе и женщина, – усмехнулся опер.

Бабкин вспомнил пацана в кепке и уставился на него:

– Кому-кому сунул?

– Ну, выпивохе какой-нибудь! Из тех, что выглядит поприличнее…

– А-а! Да, запросто. Только непонятно, зачем.

– Можно поговорить с тем строителем, который обнаружил Журавлеву? – вмешался Илюшин.

– Это пожалуйста. Он еще здесь, смену заканчивает.

Спасителем Журавлевой оказался немногословный работяга лет тридцати пяти, с бледноватой кожей, характерной для рыжеволосых. Он говорил тихо, не глядя на сыщиков.

– Она кричала: «Помогите». Я услышал. Нет, не из квартиры – когда мимо проходил. Я занимаюсь отделкой двумя этажами выше, на десятом. Сначала подумал – у кого-то телевизор. Прислушался – вроде человек… Вошел. Ага, дверь была открыта. Я сначала постучался… Она от стука распахнулась. Пошел на крик, а в туалете девушка. Лохматая, побитая. Я как увидел, решил, ее в рабство похитили. В интернете читал недавно о таких случаях. Сначала хотел сам с нее наручники снять, потом испугался: вдруг покалечу. Позвонил, вызвал. Ну, чайку ей дал глотнуть, бутерброд принес.

– Девушка что-нибудь сообщила вам, пока вы ждали полицию? – спросил Макар.

– Сказала, что ее ударили по голове и затащили в квартиру. А так-то больше всхлипывала. Еще очень просила мужу позвонить, чтобы он не волновался, но не смогла вспомнить номер. Уже нашли того, кто ее там приковал?

– Пока ищут, – отозвался Сергей. – Спасибо, вы очень помогли.

Дежурная шаблонная фраза. Отделочник, спасший Журавлеву, ничем не помог расследованию.

Дождавшись, когда Полину отпустит следователь, сыщики поговорили и с ней. После этого Бабкин уверился, что глупой бабе хоть кол на голове теши – она будет стоять на своем. Рассказу Илюшина о том, что задумал ее благоверный, Журавлева не поверила. Вцепилась в руку своего Антона, села в такси и уехала.

– Пусть бабка ей мозги прочищает, – сказал Сергей. – Ты сделал все, что мог. Она, наверное, в стрессе. Хватается за знакомое и привычное. Вот за мужа схватилась…

– Не сказал бы, что она в стрессе. – Илюшин задумчиво проводил взглядом уезжавшее такси. – Историю нападения оттарабанила как по писаному.

– Неудивительно – пятый раз рассказывает.

Бабкин потянулся на скамейке, покрутил головой. Пора ехать домой, к Маше. Праздновать в этот раз нечего – девушку нашли без них.

– Как ты думаешь, Мисевич – психопат? – спросил он.

– Что? – Макар встрепенулся. – С чего ты взял?

– У меня не выходит из головы утопление его девушки. Я имею в виду, сама эта сцена. Представь: подружка рожает у него на руках. Мужик держит собственного ребенка. И отпускает в воду… Ты считаешь, нормальный человек на такое способен?

– Я считаю, твой условный нормальный человек способен на такое, что психопату в страшном сне присниться не может.

– А если без этих парадоксов?

Илюшин хмыкнул:

– Сережа, ты зациклен на идее абсолютной ценности младенца, особенно родного. Между тем мы недалеко ушли от времен, когда младенцы в целом стоили не больше котят, и обходились с ними зачастую так же. Мисевич просто рационален. Свой ребенок, чужой ли – какая разница, если тот ему мешает! К тому же младенцы, если взглянуть на них непредвзято, довольно противны. Они уродливы. Они орут. Они покрыты слизью. Они лишают родителей нормальной жизни. Если хорошенько поразмыслить, лучшее, что можно сделать с младенцем, – это утопить!

– Странно, как я тебя до сих пор не утопил, – задумчиво сказал Сергей. – Ты в сто раз хуже любого кота, не говоря о младенцах. Разве что слизью не покрыт.

– Извини, я отказываюсь выделять окситоцин лишь на том основании, что у тебя будет ребенок. Родится – вспомнишь мои слова! Как Маша себя чувствует?

– Лучше, чем я, – честно сказал Бабкин. – Скорее бы все это закончилось! Если бы ребенок жил в моем животе, я уже пинками б его оттуда выгнал.

Он поднялся, но Илюшин остался сидеть.

– Езжай, я дойду пешком, – ответил он на невысказанный вопрос напарника.

– Что так?

– Дело Журавлевой не дает покоя. Что-то с ним нечисто.

* * *

К вечеру Макар позвонил с известием, что нашел для Маши врача и обо всем договорился, завтра у нее прием. У Сергея груз с души упал: на Илюшина можно было положиться. Первую ночь за долгое время он спал без сновидений и встал отдохнувшим. Пока Сергей завтракал, явился Илюшин.

– Я собираюсь установить наблюдение за Журавлевой, – с порога заявил он.

Бабкин потер глаза.

– Зачем? Что-то ночью случилось?

– Ничего не случилось. Мне кажется, Полина врет. Где Маша?

– На прогулке. Так, пойдем…

Сергей усадил Илюшина на кухне, сварил крепчайший кофе, пожарил яичницу с беконом. После выпитой чашки ясности в голове прибавилось, а понимания, отчего Макар вцепился в Журавлеву, – ни на йоту.

– Я считаю, Журавлева врет, – повторил Илюшин. – С похищением все обстояло не так, как она нам рассказывает.

Сергей глубоко вздохнул.

– Макар, послушай… Даже если ты прав! Заметь, я не возражаю, я как раз согласен. Да, скорее всего, она врет. Но какая разница? Журавлеву надо было найти – она найдена. Возвращена домой. У Шуваловой есть к нам вопросы?

– Ни одного, – признался Илюшин. – Она побеседовала со мной по телефону очень сдержанно. Быстро свернула разговор.

– А деньги перевела?

– Еще вчера.

– Значит, больше клиента ничего не беспокоит. Тогда почему ты вцепился в Журавлеву?

Макар наморщил нос и стал похож на кота, которому брызнули в морду водой:

– Не люблю, когда меня держат за дурака.

– И поэтому будешь носиться за Журавлевой вместо того, чтобы взять новое дело?

– Новых дел пока нет.

– Ну так будут! – Он тяжело вздохнул. – Макар, я не стану в этом участвовать. Ты хочешь, чтобы мы бесплатно тратили время непонятно на что. Ну, выясним, что Журавлева действительно провела время со своим любовником, а потом они поссорились, он врезал ей по морде, ушел, хлопнув дверью, и она неумело имитировала похищение… Может, она все эти месяцы вместо утренних пробежек кувыркалась с ним в постели! И что? Нас это не касается. Она живая? Живая. Дома? Дома. О Мисевиче мы ее предупредили? Выложили всю подноготную. Всё!

– Неужели тебе самому не интересно?

– Мне интересна моя жена, – проникновенно сказал Сергей. – Если ты не заметил, я над ней трясусь, как орлица над орленком. Ей нужно, чтобы я был рядом. Знаешь, как она шнурки завязывает? – Илюшин вопросительно поднял брови. – Никак! Ходит без шнурков! Потому что вот это… – Бабкин надул щеки и изобразил руками вокруг себя спасательный круг. – …Ей не позволяет ни нормально наклониться, ни, тем более, что-то завязать. Почему теперь я гуляю с Цыганом? Потому что Маше трудно собирать собачье дерьмо! Макар, ей всё трудно. А ты предлагаешь мне тратить время на слежку за лживой девкой… Прости, но нет. Я уже здорово напортачил с роддомом. Не хочу повторять ошибки.

Илюшин расправился с яичницей, допил кофе. Бабкин молча ждал.

– По крайней мере, найди мне кое-какую информацию, – сказал, наконец, Макар, и Сергей облегченно выдохнул про себя.

– Какого рода?

– Про Александру Нечаеву. Я хочу знать, что с ней стало.

Сергей не сразу сообразил, о ком идет речь.

– А-а, младшая сестра убитой… Зачем тебе Нечаева?

– Свербит она у меня, – признался Илюшин. – Отыщи мне по ней все, что сможешь.

У Сергея вертелась на языке низкопробная шутка, но он придержал ее при себе.

Глава четырнадцатая. Полина

Все сложилось так, как мы планировали. На мои крики распахнулась входная дверь. Появился человек в комбинезоне, заляпанном краской. Сорок минут спустя приехала полиция. Меня отцепили от батареи и выпроводили из квартиры. Еще три часа я провела в отделении, пока меня не забрал Антон.

Теперь начиналось самое сложное.

Мы с Сашей решили, что я проведу с мужем одну ночь, а наутро уеду к родителям или в больницу. Клиника нервных болезней выглядит подходяще. У меня стресс, я пережила похищение… Эмму я предупредила. На случай, если Антон планирует нанять человека, который подстережет бабушку в подъезде и пырнет ножом, как несчастного Беспалова, мы придумали отправить ее в санаторий. Эмма отдыхает в таких местах, куда и гостям-то непросто добраться. Посторонний туда не проникнет.

Главное – не дать Антону понять, что я знаю, кто он такой. Дальше пусть Саша разбирается с ним сама. Я переночую в своей квартире, а после сбегу. Выдержу одну ночь, буду с ним мила и ласкова… Если что-то и пойдет не так, это будет нетрудно списать на мое потрясение.

Первый удар по моему плану нанесли частные сыщики.

Следователю я десять раз повторила, как было дело. В конце концов разрыдалась от усталости – вполне искренне – и меня отпустили. Антон ждал на улице. Он прижал меня к себе, и я уткнулась ему в плечо. Он гладил меня по голове, приговаривая: «Бедная моя девочка! Хорошая моя!» – а я не чувствовала ничего – ни страха, ни отвращения.

Но беспрепятственно вернуться домой не удалось. Со скамейки под акациями поднялись двое и направились к нам.

Мда, Эмма не терпит полумер. До сих пор я видела только одного частного детектива – Германа Грекова – и считала, что все сыщики похожи на него.

Эти двое не были похожи вообще ни на кого.

Первый сначала заслонил собой все: сквер, скамейки, даже моего мужа. Огромный тип с перебитым носом, свернутым на сторону, и маленькими глазками, буравящими меня из середины черепа. Коротко стриженная голова, бугристые плечи. Образ завершала короткая кожаная куртка – казалось, она вот-вот лопнет на нем по швам. Таких людей в реальности не существует! Они выходят из фильмов, где играют плохих парней, противостоящих Супермену, и в нужный момент появляются с единственной репликой: «Я пристрелю тебя, тварь».

Второй выглядел как обычный парень из тех, с которыми вы не прочь познакомиться в кафе или метро. Симпатичный, худощавый. Русые волосы взъерошены, губы сложены в полуулыбке. Умный пристальный взгляд – слишком пристальный! Он назвал себя и своего коллегу – Макар Илюшин и Сергей Бабкин, выразил надежду, что я хорошо себя чувствую, и сожаление, что мне пришлось многое пережить… А затем так повел беседу, что минуту спустя я обнаружила себя на скамейке рассказывающей этим двоим, что со мной произошло. Хотя собиралась домой!

Я повторила нашу с Сашей выдумку. После этого случилось странное.

– Антон, мы хотели бы задать несколько вопросов вашей жене наедине, – с той же улыбкой попросил Илюшин.

– Я никуда не пойду! – отказался Антон. Он сидел рядом, держал меня за руку и внимательно слушал, что я скажу.

– Прошу вас, это буквально две минуты. – Илюшин продолжал улыбаться, но мне стало не по себе. – Нам нужно прояснить кое-какие направления в расследовании, если вы понимаете, о чем я.

Вряд ли Антон понимал. Я чувствовала, что он не собирается оставлять меня с сыщиками. Но Сергей Бабкин поднялся, словно приглашая Антона последовать его примеру… В воздухе явственно сгустилась угроза. Я плохо расшифровываю невербальные сигналы мужчин, но мне почудилось, будто огромный сыщик безмолвно сигнализирует моему мужу: или поднимайся сам, или я утащу тебя силой.

Антон встал и без возражений отошел в сторону.

Сергей вполне миролюбиво протянул ему сигареты.

– Полина, послушайте… – начал Макар.

Вблизи я увидела, что глаза у него льдисто-серые, с черной окантовкой радужки. Меня так заворожил этот цвет, что некоторое время я, забывшись, разглядывала зрачки частного сыщика, не слыша, что мне говорят.

– Вы знаете о прошлом вашего мужа?

Тут я очнулась:

– Что? Вы о чем?

– Мне очень неприятно вам об этом сообщать, особенно сейчас. Но дело не терпит отлагательства. В две тысячи двенадцатом году Антон убил женщину с новорожденным младенцем и за свое преступление отсидел в тюрьме.

– Я знаю, что он сидел, – машинально проговорила я. У меня было предчувствие, что это еще не все.

– Полина, он женился на вас, потому что надеялся после вашей смерти получить наследство…

Не моргнув глазом я выслушала короткое изложение того, что мне уже было известно. И когда сыщик закончил, тихо пробормотала, что не верю ни единому его слову, что мой муж на такое не способен и больше я не желаю слушать этот бред… Илюшин пытался возражать. Призывал меня обратиться за разъяснениями к бабушке. В ответ я мотала головой, зажимала уши и твердила, что мой муж – лучше всех, не смейте порочить его честное имя!..

Наконец Илюшин озадаченно умолк.

– Вам нужно отдохнуть, – сказал он. – Пожалуйста, просто подумайте о том, что я сказал. Ничего не предпринимайте. Если захотите поговорить – вот мой номер.

Протянул мне визитку, попрощался и ушел.

Вечером мы с Антоном остались одни.

И вот тогда пришел страх.

Я боялась оговориться и назвать его Олегом. Боялась, что он выпытает, о чем мы беседовали с частным детективом. Антон, конечно, спросил – я соврала, что речь шла о том, не было ли сексуального насилия. Мне не требовалось прикладывать усилий, чтобы выглядеть напуганной, – я и в самом деле тряслась, как желе.

Перетерпеть ночь. Утром Антон уедет на работу, я соберу вещи и сбегу. Разведемся дистанционно. Сева и Паша выставят его из моей квартиры. Сменят замки. Я продам квартиру, куплю новую.

И кошмар закончится.

Когда я забралась под одеяло, Антон поцеловал меня в плечо.

– Бедная моя… Настрадалась, лапушка…

Я гадала, как он объясняет себе случившееся. Что за мысли сейчас крутятся в его голове? Подозревает ли он меня в чем-нибудь? Я притворялась, будто не сомневаюсь: меня похитили те же люди, которые прикидывались его семьей. Что-то у них пошло не так, и мне удалось освободиться. Вся эта история вполне вписывалась в ту чушь, которой он накормил меня после поездки в Новосибирск.

Однако Антону известно, что нет никаких мафиозных семейств, которые могли бы на меня покушаться. Так где я пропадала? Что делала? По выражению его лица невозможно ничего понять. Он выглядел обычным встревоженным мужем.

– Я так волновался, Полинка…

Его ладонь скользнула под мою ночную рубашку.

Наверное, нетрудно нас обманывать. Почаще повторять: «Милая моя, какая ты у меня красавица!» Совершать простые поступки, которые означают для нас заботу. Всему этому можно научиться из романтических комедий.

– Милый, у меня до сих пор голова кругом от всего этого… – Я отодвинула его руку. – Сначала мне нужно прийти в себя.

– Секс, между прочим, отличное лекарство.

Он гладил спину, целовал в шею. Он и правда меня хотел.

– Дай мне время, – попросила я с улыбкой.

– Конечно, маленькая моя. Спи.

Я провалилась в сон прежде, чем голова моя коснулась подушки.

Когда я открыла глаза, было утро. Антон уже ушел. На соседней подушке белела записка: «Никуда не ходи, отдыхай. Заказал твой любимый китайский супчик, в 12 привезут. На подоконнике тебе ананас».

На телефоне – два десятка неотвеченных вызовов. Родители, дяди, кузены… Вчера вечером я поговорила с родителями, но очень коротко. Теперь они хотели подробностей.

От Эммы – только сообщение: «Добралась благополучно, жду вестей. Больше не пропадай».

Я собрала все самое необходимое. Телефон, компьютер, зарядное устройство, крем… Ананас с подоконника словно подсматривал за мной. Я задернула штору, чтобы его бугристая голова с зеленым хохолком не действовала мне на нервы.

Пижама, белье… Зайдя на кухню, чтобы налить воды, я машинально взяла с сушилки чашку, подаренную Эммой, – белую, фарфоровую, в синих пролесках.

На донышке был грязный кофейный круг.

Мне будто врезали под дых.

Чашка, бабушкин подарок… Такая нежная, светящаяся, хрупкая. Антон изгадил ее. Запачкал, осквернил. Он присвоил мою любимую вещь и сделал это так ненавязчиво, что я даже не успела ничего понять и только радовалась, что ему нравится то же, что и мне.

Он вполз в мою жизнь, как паразит. Его вещи плодились и множились. Их становилось все больше, понемногу они вытесняли мои собственные. Антон осваивался в новом гнезде и перекраивал его под себя.

От ярости у меня потемнело в глазах. И я еще умилялась этой мерзости на донышке! Придумывала объяснения, почему мой муж не может нормально промыть чужую чашку! Ах, у него большие ладони!

Ни черта подобного! Просто он – большая мразь!

Какая тихая славная жизнь у меня была до него! Он прибрал ее к рукам. Заставил полюбить его, выйти замуж… Все это время я обитала в зловонной яме, уверенная, что вокруг благоухает райский сад. Антон навещал Эмму – а сам прикидывал, можно ли отравить ее газом. Тревожился о моем здоровье – и обдумывал, как обставить мою неожиданную смерть.

Кажется, пауки-улобориды ферментируют жертву, прежде чем съесть. Им не требуется впрыскивать в нее яд. Они обмазывают ее своим пищеварительным соком, укутывают в сто слоев паутины, и несчастные букашки медленно растворяются, превращаясь во вкусное питательное пюре.

Я задыхалась, у меня колотилось сердце, но не от страха, а от ненависти.

Этот приступ не испугал меня, но словно приоткрыл дверцу, за которой тоже была я – такая, какой себя не знала.

Я умылась холодной водой. Оттерла чашку до блеска. Спрятала в шкаф и заперла на ключ.

Больше он к ней не притронется.

Достала второй телефон, выданный мне Сашей, и набрала ее номер.

– Привет. Надо встретиться.

* * *

Пол закрыт пленкой. Стены выкрашены в тускло-зеленый цвет. Этот оттенок ассоциируется у меня с больницей. Удивительно, что в нашем климате кто-то выбирает его для интерьеров.

Я прошлась по нашему новому убежищу, зачем-то осмотрела санузлы, выглянула в окно. Десятый этаж… Никогда не жила так высоко.

– Все, полюбовалась окрестностями? – спросила Саша. – Не свети рылом, мало ли что.

Она разложила свои вещи в большой комнате. Свернутый спальный мешок, матрас, здоровенный походный рюкзак, рядом еще один, маленький.

Я села по-турецки на «свой» матрас. Саша пристроилась на низенькой скамейке.

– Что ты собираешься делать дальше?

Саша задумчиво смотрела на меня, будто взвешивая, стоит ли мне отвечать. Но когда она наконец заговорила, ответ был неожиданным.

– Я не знаю.

– Не знаешь?

Я почувствовала себя глупо. Мне казалось, у нее есть продуманный план на любой случай.

– Я хотела посадить тебя как наживку и выманить твоего мужа, – объяснила она. – Ничего не получилось. Придется его убить. Но это… Этого недостаточно. – Саша вдруг рассердилась. – Чушь какая-то – подойти и убить! Он ничего не поймет. Почему я вообще с тобой об этом разговариваю?

– Потому что я хочу помочь.

Она не удивилась. Быть может, я себя обманывала, но мне казалось, Саша все понимает. Не нужно ничего ей объяснять. Но я все-таки рассказала про чашку – путано, сбивчиво.

– А фотка есть? – неожиданно спросила она.

– Э-э-э… Наверное. Сейчас посмотрю.

В телефоне нашелся давний снимок моего завтрака. Прозрачная кисея, сквозь которую пробивается солнце. Рассеянный золотой свет. Сияющая яичница на тарелке, ноздреватый хлеб, кофе в той самой чашке с пролесками… Я не инста-блогер, но люблю фотографировать еду.

– Ух ты, красивая!

В Сашином голосе звучал такой восторг, что я покосилась на нее: издевается, что ли? Она рассматривала фотографию, точно ребенок – кукольный домик в магазине.

– Ты всегда так завтракаешь?

Что называется, почувствуй себя буржуем перед ребенком-пролетарием. Бедная девочка со спичками приникла к окну, покамест ты внутри обжираешься яичницей на английском фарфоре с растительными мотивами Уильяма Морриса.

– Почти всегда. Люблю красиво сервировать завтраки.

Я думала, Саша выдаст что-нибудь оскорбительное. Но она лишь бесхитростно взглянула на меня:

– Здорово. Я бы тоже так хотела. Не умею делать ничего красивого.

– Слушай, а откуда у тебя книги? – вспомнила я. – В ящике…

– Карамазов подарил, – сказала она таким тоном, будто это все объясняло.

Я вдруг подумала, что она застряла в своих шестнадцати годах – в том времени, когда убили ее сестру. Вот откуда ощущение, что передо мной подросток. Умный, хитрый, умеющий в тысячу раз больше, чем я, – и все же не взрослый человек. Полуребенок.

Ох, как же мне не хотелось возвращаться от книг и фарфора к нынешнему дню!

– Тебе нельзя убивать Антона.

– Можно, – отрезала она.

– Саша, тебя поймают. Ты сядешь в тюрьму. Неужели Антон этого стоит?

– А сейчас он ходит по улицам, ест, пьет, кайфует – и ему все пофиг! Так, по-твоему, должно быть?

– Нет! Он должен сидеть в тюрьме. Мы могли бы уговорить Кристину дать показания…

Саша рассмеялась:

– Антон скажет, что брошенная баба возводит на него поклеп. И чем ты докажешь, что он врет? Я уже думала об этом. Нет, ничего не выйдет. Чтобы его посадили, улики должны быть неопровержимыми, ясно? Это мне еще Воропаев…

Она осеклась.

– Его нужно посадить, а не руки об него пачкать! – с горячностью сказала я. – К тому же он опасен! Саша, он меньше чем за две недели убил двоих!

Я не стала добавлять, что частный детектив расспрашивал меня о Германе Грекове. Мои отпечатки пальцев остались в кабинете Грекова, но я отодвинула эту мысль.

– Ты уже сообщила в полицию о трупе в парке?

Саша покачала головой. Я полезла в карман и вытащила зажигалку убитого Григория. Серебристая, увесистая, она лежала у меня на ладони. Я рассматривала ее, пытаясь уцепить за хвост какую-то догадку…

– Если бы на ней были отпечатки твоего мужа… – вдруг начала Саша.

– …И зажигалку нашли бы на теле Беспалова… – продолжила я.

Мы уставились друг на друга.

– Тебя будут опрашивать как свидетеля, – выпалила Саша. – Ты можешь дать показания! И о телефоне, и о том, что Антон пошел за Беспаловым!

– И никакого вранья! А главное, Саша! – Я схватила ее за руку от избытка чувств. – Ты не будешь ни в чем замешана, понимаешь?

Она осторожно высвободила ладонь.

– Думаешь, у тебя получится оставить его отпечатки на зажигалке? Если Антон поймет, что ты творишь, он прикончит тебя раньше времени.

Я усмехнулась. Хорошо прозвучало это «раньше времени».

– Давай обсудим, что предстоит сделать! Пошагово…

* * *

Антон сам подсказал мне нужное направление мыслей. Вернее, подсказала пустая водочная бутылка, стыдливо прятавшаяся за мусорным ведром.

Я купила две бутылки той же марки. Запаслась сухим вином и текилой. Дожидаясь Антона с работы, съела бутерброд, щедро намазанный маслом, и сварила себе рисовую кашу. Советчики из интернета утверждали, что масло и каша обволакивают желудок и замедляют опьянение.

Вот и проверим.

Когда в двери провернулся ключ, я глотнула чуть-чуть вина для запаха и на секунду прикрыла глаза, настраиваясь. Мне нужно очень достоверно сыграть. Антон достаточно меня знает, чтобы заметить фальшь.

Но вряд ли он ждет ловушки от такой овцы, как я.

– Полинка, я дома!

Я обняла его, обнюхала ворот куртки. Запах, который мне когда-то нравился, сейчас вызывал тошноту.

Нет, так не пойдет! Мне нужно вернуться в то состояние, когда я действительно была влюблена. Будем работать по Станиславскому, а не по Михаилу Чехову: вживаться в роль любящей жены, а не изображать ее.

– Полина, нам нужно поговорить о том, что случилось. О людях, которые тебя…

– Чш-ш-ш! – Я прижала пальцы к его губам. Удивительно пошлый жест. – Антон, не хочу сегодня об этом. Устала, надо отвлечься. Давай устроим пьянку! Все серьезные разговоры переносятся на завтра.

– Ну-у-у… Ого! – Муж увидел из-за моего плеча водку и закуску, которую я приготовила на скорую руку. – Разносолов-то! Полинка, ты – чудо!

– А собираюсь быть пьяным чудом! Только, ради бога, давай не будем вспоминать, как меня похитили. Сегодня вечером хочу обо всем забыть.

Антон поцеловал меня в лоб.

– Ты умница и герой. Всё, раз договорились, – не будем об этом.

Первые две стопки я заставила его выпить без закуски. Ужин был легкий: всего лишь запеченная рыба с овощами. Мы выпили за наше здоровье, за нашу семью, за наше счастье и даже за нашего будущего ребенка. Я подливала мужу водки, а себе вина, и когда он отвернулся, высыпала в рот десять таблеток активированного угля. Его слова о ребенке вызвали у меня приступ смеха, который легко мог бы перейти в истерический. Но я вспомнила Сашу и перестала смеяться.

Мы включили «Друзей» и выпили еще вина. Потом еще водки. Антон, кажется, совершенно не пьянел, разве что развеселился и щеки стали розовыми, как у девушки.

– А ты знаешь, что есть приложение, которое генерирует крики зомби, полицейские сирены и все в таком духе? Я вот подумал: годится для занятий на беговой дорожке! Включаешь приложение – и шпаришь изо всех сил. А у тебя за спиной зомби клацают зубами.

Он скривил физиономию и протянул ко мне трясущиеся руки. Это было смешно и по-настоящему жутко. Я засмеялась. Лучше всего для тренировки подошел бы голос моего мужа, его приятный хрипловатый голос, такой чудесный, что хочется слушать и слушать, хотя разговорчивым Антона не назовешь…

Он пустой внутри, как выеденный панцирь краба. Я собирала такие у линии прибоя. В пустых раковинах живет голос моря. В панцирях может обретаться лишь какая-нибудь членистоногая тварь, дожирающая останки бывшего обитателя. Я смотрела на захмелевшего Антона и видела оболочку от человека, в которой по внутренним стенкам быстро и ловко снует кто-то вроде черной сколопендры. За пустыми глазницами иногда мелькает длинный суставчатый хвост.

Стало ясно, что алкоголь крепко ударил мне в голову.

От страха я начала хихикать. Это был нервный смех, но Антон ничего не понял. Лишь обрадовался, что ему удалось меня рассмешить. Он снова травил байки, пил, комментировал сериал и даже попытался дотащить нас до постели, но с этим ничего не вышло. Мы упали на диван и хохотали. Если бы нас снимала камера, зрители увидели бы самую счастливую пару в мире. Антон так смеялся над собственным анекдотом, что я заподозрила, будто он тайком от меня выкурил в туалете косяк. Сказала об этом – и мои слова вызвали новый взрыв смеха.

Сколопендра вырубилась первой. Я все время чувствовала чье-то гадостное присутствие. И вдруг – тишина. Рядом со мной валялся на диване дурачок и лепетал какую-то чушь о премии, которую мы просадим на Мальдивах.

Конечно, на Мальдивах! Мне вспомнился скандал, который закатил Антон, узнав, что я одолжила большую сумму коллеге. Он попросту считал эти деньги своими. И возмущался, что я так расточительна с его сбережениями.

Он отключился, когда я вышла в кухню. Болтал что-то – и замолчал. Из комнаты донесся храп. Я выключила телевизор, ощущая, как шумит в голове вино, набросила на Антона плед, подсунула подушку. Заботливая жена! Он лежал на животе, уткнувшись носом в наволочку, и похрапывал. Рука свешивалась до пола.

Антон крепко спал. Но я все-таки перемыла на кухне всю посуду и убрала пустые бутылки. Хотелось курить, но я поняла, что неосознанно тяну время.

Мне было страшно подходить к нему. Страшно даже дотронуться.

Пачку я положила на стол. Пусть будет на виду. Выкурю заслуженную сигарету, когда все выполню.

Зажигалка припрятана в шкафу под бельем. Я натянула перчатки, осторожно взяла ее за торцы. Присела на корточки возле дивана, ухватила Антона за руку.

Теперь самое сложное: вложить зажигалку ему в ладонь и сжать пальцы.

Я обхватила его ладонь своей. Прижала серебристый параллелепипед.

Подняла глаза – и обомлела.

Антон смотрел прямо на меня. Глаза полуоткрыты, в них плавает муть. Изо рта свисает ниточка слюны. Он что-то промычал, продолжая смотреть перед собой этим бессмысленным тусклым взглядом.

– Я тебе руку подниму, чтобы не затекла, – шепотом объяснила я.

Он не отреагировал. Я сдвинулась в сторону. Взгляд его не последовал за мной.

Рука Антона тяжелая и упругая, как резиновый шланг. Я осторожно переместила его кисть на подушку. Кажется, все получилось! Но сердце у меня подскакивало, как мячик, где-то чуть ниже гортани.

Зажигалку с отпечатками я обмотала двумя пакетами и спрятала в карман пальто на манекене. Опустила в мягкую черную глубину – как прохладную рыбешку выпустила в омут. Завтра отнесу ее Саше.

Утром меня разбудил шум из кухни. Льющаяся вода, звяканье тарелок, запах кофе…

– Полин, а где чашка?

Антон склонился надо мной, свежий и бодрый. Словно не пил вчера весь вечер, а принимал ванны с магнием.

– Какая чашка? – сонно спросила я.

– Моя, кофейная.

«Это не твоя кофейная чашка, тварь». Я широко зевнула:

– Не знаю… Наверное, помыла и переставила. Прости, башка не варит.

– Ничего, возьму другую! – Антон великодушно похлопал меня по плечу.

Я накинула халат и выползла в кухню. Голову действительно как сырой мешковиной набили. Надо же, разбудил, чтобы узнать, где его чашка! Не пожалел, не дал отоспаться после вчерашнего…

На столе белела забытая сигаретная пачка.

Антон вытащил сигарету, похлопал себя по карманам.

– Елки-палки, зажигалку посеял!

Он посмотрел на подоконнике, заглянул в шкафчик. Ни в одном из тех мест, где мы обычно хранили зажигалки, их не оказалось.

– Спички возьми, – сказала я. Во рту пересохло.

– Спички тоже куда-то делись. Пора заглянуть в тайное место…

Антон направился в комнату. Я побрела за ним. Меня словно тащили на веревке, один конец которой был намотан на руку Антона, а второй обхватывал мою шею.

«Тайное место». Это мое пальто-призрак. Мы храним в его карманах и сигареты, и зажигалки… Как я вчера не вспомнила об этом?

Было ясно, что сейчас сделает Антон, но предотвратить это я не могла. Ощущение неизбежной катастрофы выбило из меня, как кулаком, остатки похмелья. Совершенно трезвая и до смерти перепуганная, я наблюдала, как муж подошел к манекену и сунул руку сначала в левый карман пальто, затем в правый – тот, куда накануне я спрятала зажигалку Беспалова.

Антон вскинул голову и уставился на меня. Мне показалось, лицо его как-то хитро скривилось.

– Я не понимаю, ты их выкинула, что ли? – обиженно сказал он. – Где все зажигалки?

– Не знаю, Антош…

– Здесь же были!

Он включил фонарик на телефоне и посветил в карман. На деревянных ногах я приблизилась, заглянула в драповое углубление. Пусто. Только табачные крошки желтеют на дне.

– Ладно, ложись, – раздраженно бросил Антон. – Ты вся бледная. Вот что значит – нет привычки пить! На улице покурю.

Он быстро позавтракал, собрался и ушел.

У меня дрожали руки. Я посидела на диване, собираясь с мыслями и пытаясь понять, что сейчас произошло. Где моя улика? Я была вчера пьяна, но не настолько, чтобы не помнить, куда ее спрятала.

Встала, подошла к пальто, сунула руку в правый карман, который Антон обыскал с фонариком пятью минутами ранее, и вытащила из него зажигалку Григория Беспалова.

* * *

По облегчению, отразившемуся на Сашином лице, я поняла: она боялась, что я не исполню обещанное. Молча протянула ей зажигалку в пакете. Она подняла глаза с безмолвным вопросом, я кивнула:

– Отпечатки в наличии.

– Как все прошло?

Я поежилась и честно призналась, что мне было страшновато.

– Догадываюсь! Он не заметил?

– Нет, Антон сильно напился. – Я не стала упоминать об утреннем инциденте. – Саша, а если тело Беспалова уже кто-то нашел?

– Тогда ничего не получится. Топай домой, я тебе напишу.

Два часа спустя на мой «конспиративный» телефон пришло сообщение: «Все получилось».

Я знала, что за этим последует. Как только Саша вернула зажигалку в карман Григория, на линию экстренной службы позвонили. Мужской голос сообщил, что наткнулся на тело в парке возле речки. На вопросы оператора отвечать не стал и нажал отбой.

Теперь нам оставалось только ждать.

Саша предупредила, что на быстрые результаты можно не рассчитывать. Сначала Беспалова обыщут, потом снимут отпечатки пальцев, пробьют по базе, и почти наверняка это ничего не даст.

– Если следак нормальный, он распорядится снять отпечатки с вещей, которые нашли на трупе.

– Если? – напряженно спросила я. – То есть могут и не снять?

– Запросто. – Саша пожала плечами. – Не станут заморачиваться. Им же легче, меньше возиться.

– А как же раскрываемость?

Она только фыркнула.

– Давай надеяться, что нам попадется добросовестный следователь, – помолчав, сказала я.

Отпечатки Антона есть в базе. Он сидел в тюрьме. Саша утверждает, что на такую фигуру не могут не обратить внимания при расследовании уголовного дела об убийстве. Сначала установят, что зажигалку брал Антон, затем я смогу подтвердить факт встречи и рассказать об их конфликте… «Его привяжут к убийству, – твердо сказала Саша. – Он им подходит, и его возьмут! А на допросах Антон расколется. И не таких раскалывали».

Я чувствовала, что за ее словами звучит невысказанное: «Какая им разница, убивал он или нет, его все равно возьмут». И это было неправильно.

Однако стоя вчера над храпящим мужем, я думала о том, как легко было бы придавить его голову сверху второй подушкой. Не рассуждала, смогу ли избежать наказания за убийство. Не взвешивала, хватит ли у него силы отбиться. Мне лишь хотелось, чтобы его не стало.

Все, с чем Антон соприкасается, погибает или портится. Я тоже испортилась.

Следующие несколько дней мы с Сашей ждали. Чем занималась она, мне не известно. А я жила обычной жизнью, разве что на пробежки больше не выходила. Съездила к родителям. Похоже, и они, и остальные родственники были уверены, что я сама срежиссировала собственное похищение, скрывая ссору с любовником. Со мной обращались ласково и осторожно, как с больной, подробностей не выспрашивали, чтобы не ставить в неловкое положение, и старались при первой возможности перевести разговор на другое.

Частные сыщики больше не появлялись. Не звонила и Ксения. Я не удивилась бы, объявись она как ни в чем не бывало. Ксения занимала мои мысли не меньше, чем Антон, но не сама по себе, а в контексте размышлений о собственной слепоте.

Как получилось, что я выбрала такую подругу и такого мужа?

Может быть, со мной что-то неправильно?

Выросшая в семье, где ирония была неотъемлемой частью общения, я и Ксении приписала это же качество. «Сарказм – ее вторая натура!» Ксения вдоволь поиздевалась надо мной. Говорить подруге гадости в лицо легко и приятно, если та воспринимает их как шутку.

Чем больше я об этом думала, тем сильнее чувствовала себя виноватой. Маленькой, глупой, жалкой. Господи, да я годами была для нее Чарли Гордоном, над которым можно издеваться вдоволь, – он на все отвечает добродушной улыбкой идиота!

У Антона хотя бы есть цель! Ясная, понятная.

Какая цель была у Ксении?

Стыд выжигал меня изнутри. Я не могла оставаться дома.

Саша, кажется, не удивилась, когда открыла дверь и увидела меня.

– Что-то случилось?

– Ничего. Можно у тебя посидеть?

Она молча отступила в сторону.

На матрасе лежала открытая книжка: Саша читала «Цветы для Элджернона». Это совпадение поразило меня. Неожиданно я начала говорить и говорила, пока не выдохлась. Саша молча слушала, усевшись по-турецки на матрас, в то время как я нервно мерила шагами комнату.

Наконец у меня закончились слова и силы.

– Да, они такое умеют, – непонятно сказала Саша. – Как каракатицы. Напустили черной дряни и смылись подальше.

– Нет, ты не понимаешь…

– Это ты не понимаешь, – перебила она. – Представь, что у тебя есть дочка. И с ней так же обошлись, как с тобой. Что бы ты ей сказала? Ну?! Только серьезно говори, не выдумывай ерунду.

– Я бы ее пожалела, – начала я. У меня вдруг стиснуло горло. – Сказала бы, что она ни в чем не виновата, что такие люди встречаются, и это как быть жертвой грабежа: виноват преступник, а не тот, кто недостаточно крепко держал сумку…

– Всё правильно. – Лицо Саши смягчилось. – Так и есть. А почему тогда ты себя судишь, будто сама себе злейший враг? Не разбираться в людях – это не преступление. Мою сестру убили. Скажешь, она сама была виновата? Это они душевные уроды, а не ты. И Олег, и Ксения твоя.

Я не окончательно ей поверила. Но гадостная болезненная муть, заполнявшая меня, стала не такой плотной.

Следователь позвонил Антону на четвертый день, рано утром. Я спала, но услышала, как муж, у которого был выходной, выбрался из постели и ушел на кухню. Оттуда доносился его голос, какой-то плоский и лишенный интонаций.

– Все в порядке? – сонно спросила я, когда он вернулся. – На работу вызывают?

– Вызывают, но не на работу. Разберемся.

Антон больше не уснул. Поворочавшись в постели, поднялся. Умылся, позавтракал и оделся быстро, как солдат. Хлопнула дверь.

«Сработало», – написала я Саше.

«Ок, ждем», – пришел ответ.

До обеда от мужа не было никаких известий. Я успела обрадоваться, что прямо с допроса его отправили в камеру. Как герои фильмов, которые убивают врага, засунув кончик его галстука между зубчатых колес, мы с Сашей незаметно подтянули Антона за рукав к телу убитого им человека, замочив его манжеты в крови. Шестеренки гигантской машины пришли в движение – и моего мужа затянуло в нее.

Я катала эту картинку в воображении, как мячик-антистресс.

А потом все закончилось. Вернулся Антон: уставший, озабоченный, но с виду спокойный.

– Где ты был? Я волновалась!

– Со следователем беседовал. Ффух! Устал!

Антон плюхнулся на диван. Глаза у него оживленно и весело блестели, и я заподозрила, что он выпил по дороге.

– Помнишь того мужика, который следил за тобой?

У меня чуть не вырвалось: «Беспалова?» В последний миг я спохватилась, что никак не могу знать его фамилию, и прикусила язык.

– Помню… Страшный такой.

– Его убили в криминальной разборке.

– Убили?!

– Обычная смерть для уголовника. На нем пробы ставить было негде. В кармане нашли зажигалку с моими отпечатками. Кстати, пришлось опознавать труп. Не самое приятное занятие! Потом я объяснил, что мы встречались, сидели-калякали о делах наших грешных, я попросил у него зажигалку, чтобы прикурить. Промурыжили меня еще немного – и отпустили.

– То есть к тебе никаких претензий?

– Откуда бы! – Антон потянулся и зевнул. – Только половину выходного убил на эти поездки. А в остальном все путем.

Глава пятнадцатая

Ранним утром Илюшин вышел из аэропорта в Новосибирске и махнул рукой, подзывая такси. Через полтора часа он был в Искитиме.

Вполне типичный город районного значения. Во дворах пенсионеры сушат белье. Вдоль дорог играют дети. Грязно, намусорено, но повсюду в палисадниках цветы.

– Святой источник посетить не хотите? – спросил таксист. – В поселке Ложок, тут неподалеку.

– В другой раз.

Они проехали мимо ободранного кинотеатра, мимо цементного завода, мимо бульвара без скамеек, засаженного тусклыми елями с побеленными стволами, мимо памятника Ленину. Вождь стоял, засунув обе руки в карманы. Он был пыльный.

– Вот ваш дом. – Таксист остановился возле пятиэтажки. – Подождать?

– Спасибо, обратно я сам.

На пятом этаже Илюшина уже ждали. На площадке курил, облокотившись на перила, жилистый тощий мужчина с темными сальными волосами, убранными в хвост. Пепел он стряхивал в лестничный колодец.

– Здравствуйте, Юрий Сергеевич, – сказал Илюшин.

– Здорово! – Нечаев выпустил дым и прищурился. – Ты – Макар? Ты сказал, у тебя дело насчет моей дочери.

Нечаев покачивался как пьяный, но темные глаза смотрели трезво, цепко и жадно.

Оценив масштабы этой жадности, Илюшин достал портмоне. Отсчитал три купюры. Держа их в пальцах, словно кусок мяса перед голодной собакой, раздельно сказал:

– Деньги вы получите, когда расскажете мне об Александре, и только при условии, что я сочту ваши слова убедительными. Попробуете ограбить – сломаю руку.

– Не особо ты похож на качка, – осклабился Нечаев.

– А вы проверьте, – ласково предложил Макар.

Некоторое время Юрий, казалось, всерьез взвешивал, не отобрать ли деньги. Илюшин видел его насквозь. Хитрый, лживый, жестокий… Только полным разложением местной полиции он мог объяснить, что Нечаев до сих пор на свободе.

– Юра, ты с кем там…

Дверь распахнулась, наружу высунулась женщина.

В первый миг Илюшин подумал, что это мать Нечаева, но вспомнил досье Бабкина и сообразил, что перед ним его жена.

Ей можно было дать лет шестьдесят. Изможденная, с серой, как у мертвеца, кожей. В запавшем рту не хватает зубов.

– Ступай, Юль, ступай, – отмахнулся Нечаев. – Мы пока тут с товарищем потолкуем.

– О чем?

– О дочке твоей! – Казалось, Юрий развеселился от этого вопроса. – О Шурке. Помнишь такую? Ну? Родила – и не помнишь?

– Помню… – Юлия обиженно скривила губы. – Она вроде замуж вышла?

– Иди домой, я сказал! – Нечаев перестал улыбаться.

Женщина исчезла бесшумно, как призрак.

Макар знал ее историю. Умница, отличница, мамина радость. Девочка в бантиках и чистом платьице. Из тех, что с пяти лет сами начищают свои туфельки, потому что в грязных гулять неприлично. Мама отправила ее поступать в Москву, оттуда девочка вернулась с мужем: разбитным, сильным, дерзким. Ее мать быстро сгорела от болезни. Юлия Нечаева родила двоих детей – и вскоре после рождения второй дочери пошла ко дну.

Макар видел такое и раньше. Предсказать это быстрое падение невозможно. Никто не способен предвидеть, что из девчушки, старательно протирающей свои туфельки, получится женщина, которая, если прикажет ее муж, будет жевать грязные ботинки.

У старшей девочки имелся внутренний стержень. Не всякая сбежит из дома в шестнадцать. Виктория жила в Новосибирске, работала официанткой. Перетащила к себе сестру, сумела пристроить в хорошую школу.

И однажды за ее столик сел Олег Макеев.

– Откуда внезапный интерес к Шурке? – нараспев спросил Нечаев. – Зачем она тебе сдалась?

– Хочу снимать ее в кино.

Макар не заботился о достоверности своего ответа. Нечаева интересуют только деньги. Спрашивает он даже не из любопытства, а для того, чтобы понять: удастся развести гостя еще на тысячу или лучше прижать хвост.

– Звездочкой, значит, будет моя младшенькая! – Юрий вытер мгновенно увлажнившиеся глаза. – Засияет на небосклоне российского кинематографа. По такому поводу, может, еще подбросишь?

«Артист, – оценил Илюшин. – То изображает мужика из народа, то возвращается к речи с претензией на интеллигентность. Сочится сарказмом, как драник маслом, и уверен, что может кривляться передо мной невозбранно».

– Вы мне пока ни слова про нее не сказали, – напомнил он.

– Ну, где она сейчас, я без понятия. Не видел ее года два. А что она подалась в актрисы – ожидаемо! Те, которых в детстве развращали взрослые, часто идут на сцену. Им требуется постоянное внимание, любовь публики. Шурка подсядет на него, как на иглу. А вы ей в этом поспособствуете.

– Развращали? – переспросил Макар, пропустив мимо ушей выпад Юрия.

– До сих пор себе не могу простить, что не убил тварюгу, – ожесточенно сказал тот. – Жил у нас старичок один на третьем этаже, Карамазов. С виду безобидный, как божья коровка. Я уже после узнал, что Шурка у него дневала и ночевала. Мы полагались на нее во всем, думали, она у нас самостоятельная, умная… А она после школы шасть к нему – и сидит часами. Я кое-какие справки навел… Оказался Карамазов убийцей.

– Кого он убил?

– Женщину и ребенка. У него и судимость имеется. – Нечаев говорил с уверенностью. Про слезы он забыл. – От Шурки я его отвадил, сломал ему пару ребер. Но, по-хорошему, таких нельзя оставлять жить. Это не люди. Вот чего я не могу себе простить: не защитил я родное дитя. До встречи с Карамазовым Шурка была другой. Нежной, ласковой… Испортил он мою девочку.

Нечаев обреченно махнул рукой и прислонился к стене.

– Карамазов – это настоящая фамилия? – спросил Макар.

– Ага. Дмитрий Ильич Карамазов. Паскуда.

В голосе Нечаева звучала неподдельная злоба.

Илюшин протянул ему первую купюру. Она исчезла мгновенно, как пылинка, которую всосал пылесос.

– После смерти Виктории где жила Александра?

– Сначала переехала сюда. Потом мы с ней в Новосибирск подались на время.

– Зачем?

– В институт поступать, то-се, – неопределенно сказал Нечаев. – Мне кое-какая работенка подвернулась. Шурка готовилась к экзаменам.

– На какой факультет? – заинтересовался Макар.

– Э-э-э… Не помню. Найдешь ее – спроси.

– И поступила?

– Нет, не вышло. Шура к тому времени только о деньгах думала. Искала папика, к которому присосаться. Родной отец ей больше был не нужен.

Горечь во взгляде, упавшие руки. «Гитару бы ему сейчас и шапку под ногами, – подумал Макар. – И заголосить с надрывом: “Папашу бросила дочурка! Все потому, что папа – урка”».

– Александра с кем-то встречалась? – наугад спросил он.

– Еще бы! – Нечаев усмехнулся. – Она мне ничего не говорила, но я все равно узнал. Слухами земля полнится. Мента она себе нашла, вот какая история. Опера.

– Не знал, что оперативники так хорошо зарабатывают, – нейтрально заметил Илюшин.

– Воропаев крышевал Центральный рынок на Мичурина. Это такие бабки, что нам с тобой десять лет надо пахать, и все равно даже половины не заработаем от того, что он имел за месяц.

«Нам с тобой». Юрий будто невзначай объединил себя и Макара в когорту честных людей, добросовестных трудяг.

Если верить досье, которое прислал Бабкин, Нечаев ни дня в своей жизни не работал, по крайней мере, официально. Он родился в Москве – младший сын в обеспеченной семье. Из него должен был вырасти мальчик-мажор. Свой «БМВ» на восемнадцатилетие. Свой бизнес – на двадцать пять. К тридцати большинство этих мальчиков уже не жили в России, а прилетали развлекаться на выходные из какой-нибудь порядочной, чистой, скучной европейской страны.

Однако с Юрием что-то пошло не так. Бабкин подчеркнул эту часть его биографии и подписал: «Непроверенные слухи».

Согласно этим слухам, Юрий в свои семнадцать то ли соблазнил, то ли изнасиловал пятнадцатилетнюю дочь знакомых. Спустя год ее же подсадил на наркотики. Пил, курил, кололся, дважды был под следствием за драки. Дела предсказуемо закончились ничем. В двадцать Юрий сколотил собственную музыкальную группу, разбил отцовскую машину, загнал мать в психушку и был пойман с кокаином. Дело снова развалилось.

Илюшин предполагал, что с группой могло бы что-то выгореть, будь у Нечаева хоть толика таланта. Сергей приложил ссылку на запись выступления его группы, чудом сохранившуюся в сети. Макар прослушал три песни и промурлыкал: «Трубадура добейте чугунным предметом!» Даже по меркам русской эстрады это было скверно.

В двадцать один год Юрий избил собственную мать. О причинах этого дикого поступка умалчивалось. Зато были известны последствия: отец вышвырнул сына из дома. Незадолго до этого Нечаев начал встречаться со студенткой Юлей Свешниковой и убедил ее бросить институт.

В конце концов их занесло в ее родной город.

Может быть, Юрий втайне ожидал, что рано или поздно его позовут домой. Что Искитим – лишь недолгая ссылка. Но через год родители Нечаева разбились на Аляске вместе с еще тремя туристами, севшими в один вертолет. Младший брат продал все имущество и переехал в Южную Америку. Юрий остался один.

«Барыга, скупщик краденого, наркоман», – говорилось в досье Бабкина.

– Возможно, Александра и сейчас живет с Воропаевым? – предположил Макар.

Нечаев отмахнулся:

– Она его бросила и свалила.

– Куда?

– В Москву, должно быть.

– Почему именно туда? – спросил Макар, не выдавая своего интереса.

Нечаев задержал взгляд на купюрах в его руке.

– Почему именно туда? – настойчивее повторил Илюшин.

– Не знаю я! Манит столица, манит огнями. Летят туда, как бабочки… Будто медом им намазано. Я там не был и не желаю. Где родился, там и пригодился, верно я говорю?

«Врет как дышит, даже без видимой необходимости».

– Как зовут Воропаева?

– Кирилл, – не задумываясь ответил Нечаев.

Вторая купюра исчезла в его руке.

– Как Александра перенесла гибель старшей сестры?

Юрий помолчал. У него был такой вид, словно он пытается понять, о чем его спрашивают. Макар уже хотел переформулировать вопрос, но тут Нечаев заговорил.

– Шура – человек холодный. И в детстве такой была, и выросла ледышкой. Сам посуди: у нее мать болеет, из квартиры не выходит. А Шура ее за два года не то что не навестила – даже не позвонила ни разу! Это ведь о чем-то говорит, а? Про себя я молчу. Меня в ее жизни будто и не существует. А ведь после Викиной смерти я для нее в лепешку расшибался. Она мне даже спасибо ни разу не сказала. Когда стал не нужен – выкинула, как старую тряпку. – Юрий широко взмахнул рукой в сторону лестницы. – Людей для нее нет, мы все – только функции. Старшая сестра ее кормила-поила – Шуре было хорошо. Умерла – Шуре плохо. Но не из-за того, что она любила Вику, а потому что сняли с довольствия. Понимаешь, о чем я?

– Вы хотите сказать, что по-настоящему она не страдала?

– Шура по Вике ни одной слезинки не пролила. На кладбище не ходила. Это тебе кто угодно может подтвердить. Думаешь, она хоть раз к матери подошла, обняла ее, сказала: «Мамочка, я сестру потеряла, а ты – дочку свою родную, давай вместе поплачем»? Ни слова мы от нее не услышали. Вот такой Шура человек.

Нечаев скорбно скривился. Макар с интересом наблюдал за мимикой его живого, пластичного лица.

– А от чего умерла ваша старшая дочь?

– От бабьей дурости, если говорить начистоту. Беременная полезла в Обь искупаться. Ну и все, с концами.

– Тело не нашли? – Илюшин был само сочувствие.

– С ней был ее парень, он сразу ее вытащил. Но уже поздно было. Он не смог Вику откачать. Хороший человек! А его еще и посадили.

– За что? – изумился Макар.

– А у нас, по-твоему, сажают за что-то? Не смеши. Отрицательный отбор идет полным ходом. Кому-то очень надо сгноить всех порядочных людей…

«Я и сам сидел», – мысленно подсказал Илюшин.

– Я и сам сидел, – печально сказал Юрий. – Лучше, честнее людей, чем на зоне, я нигде не видел.

* * *

Оперуполномоченный Кирилл Воропаев согласился на встречу сразу, как только услышал, что речь пойдет об Александре Нечаевой. У него даже голос изменился. Макар отчетливо расслышал, что опер вышел из комнаты, забитой людьми. В коридоре было гулко, тяжело звучали шаги Воропаева, а затем скрипнула дверь и засигналили машины.

Он не задал Макару ни одного вопроса. Не спросил даже, жива ли Александра.

С учетом того, что рассказал Юрий, Илюшин предположил, что девчонка что-то стащила у бывшего любовника или наградила неизлечимой болезнью.

– Торговый центр «Небеса» знаешь? – спросил Воропаев. – Встретимся в два, в кафе «Лагманная».

Макар прибыл на место за полчаса до назначенного времени и устроил наблюдательный пункт на втором этаже. Он стоял возле окна, дожидаясь, когда появится Воропаев.

Информации об опере у него было очень мало. Нечист на руку, тесно связан с криминалом. Макар попросил Бабкина собрать дополнительные сведения о Воропаеве, как и об упомянутом Нечаевым Дмитрии Карамазове, но на это требовалось время.

Когда на парковку въехал подержанный «Рено Логан» с помятым боком, Илюшин по-птичьи склонил голову набок.

– Так-так-так, – озадаченно проговорил он.

Из «Логана» вышел крепко сбитый мужчина в солнцезащитных очках, закурил, стоя возле машины. Макар не сводил с него глаз. Докурив, Воропаев пересек парковку и скрылся в здании.

«Грузный, а двигается плавно».

Спустя минуту Кирилл уже входил в кафе. Макар поднялся ему навстречу. Он улыбался и говорил что-то обезличенно-вежливое, но в голове у него работал сканер.

Джинсы: турецкий ноунейм. Поношенные, на штанинах въевшаяся грязь. Обувь: черные кроссовки. Выглядят так, словно до Воропаева их носили его старшие братья. Рубашка в мелкую клетку – мятая, тесная в груди. Отечественный пошив или рыночный Китай. Часов на запястье нет. Цепи на шее нет. Золотых печаток нет.

– Сигаретой не угостите? – с извиняющейся улыбкой спросил Макар.

Воропаев недоуменно поднял брови, но протянул ему пачку.

Илюшин взял сигарету и вышел, про себя кляня Юрия Нечаева.

Состоятельный человек не мог ездить на такой машине, не мог носить эту одежду. А главное, никогда не стал бы курить «Честерфилд».

Вся подготовленная стратегия оказалась ошибочной.

Вертя в пальцах ненужную сигарету, Илюшин на ходу пытался перекроить схему задуманного разговора. При встрече Воропаев уставился на него настороженно, на улыбку не ответил улыбкой. Никакого дружелюбия, даже показного. Его что-то всерьез беспокоило, а Илюшина он считал потенциальной угрозой.

И на что это похоже?

Завибрировали часы на руке – звонил Сергей.

– Так, по Воропаеву… – неспешно начал он.

– Давай живее, я уже докуриваю!

Три секунды ошеломленного молчания. Бабкин не стал ничего уточнять и быстро заговорил:

– Опером работает с двадцати трех лет, устроился сразу после института. У начальства на хорошем счету. С женой в разводе, детей нет, разошлись полгода назад. На нем числится двухкомнатная квартира и дача площадью аж сорок пять квадратов. Я проверил бывшую жену и его родителей. У нее доля в пятнадцать метров, у родителей ненамного больше: пятьдесят три квадратных метра в совместной собственности. Больше ничего. Если он маскируется, то очень тщательно.

– Да не маскируется он! – с досадой сказал Макар. – Спасибо, Серега, ты очень помог.

При виде Илюшина опер отложил меню в сторону.

– Один лагман, один эспрессо, – сухо попросил он официантку.

– Мне только кофе. – Илюшин сел, пытаясь сообразить, какие отношения связывали Воропаева и Нечаеву.

Кирилл сидел с виду расслабленно, но Макар улавливал волну напряжения, исходящую от него.

– Давайте я сразу к сути перейду, – сказал он.

– Давай сразу на «ты» перейдем для начала, – перебил Воропаев.

– Договорились. Я сейчас веду наблюдение за неким Антоном Мисевичем. Раньше его звали Олег Макеев. Мисевич недавно женился, меня наняли родственники жены, чтобы проверить его биографию. Он вызвал у них подозрения.

Воропаев усмехнулся:

– Обоснованные подозрения, что тут скажешь.

– Он утопил свою подругу с новорожденным ребенком и отсидел за убийство по неосторожности, если я правильно понял, – сказал Макар.

– Правильно. Редкая гадина твой Макеев.

– Я изучал его дело и таким образом вышел на Нечаеву. Поговорил с ее отцом. Тот упомянул, что вы с ней встречались около года.

Воропаев усмехнулся:

– Ну, допустим.

– Он в чем-то соврал? – спросил Илюшин.

– Когда она встречалась со мной, у нее было другое имя – Света Сулимова. У нее много чего было другого. Я ее не виню, каждый выживает как может. Но только я вот чего не пойму, Макар Андреевич… Ты следишь за Макеевым. А Саша-то тебе зачем?

Илюшин понял, что от выбранного ответа зависит, будет ли Кирилл продолжать с ним разговор или соврет, что уже забыл бывшую подружку, и уйдет, ничего не сказав.

Он быстро сопоставлял факты.

Воропаев немедленно согласился увидеться, когда Илюшин упомянул фамилию Нечаевой. Она встречалась с ним под чужим именем, но опер только что назвал ее не Сулимовой или Нечаевой, или, допустим, «этой девкой», – он назвал ее Сашей. Воропаев был очень напряжен, хотя пытался это скрыть. Он сказал: «Я ее не виню – каждый выживает как может».

Илюшин решился.

– Дело вот в чем… Я подозреваю, Александра крутится где-то неподалеку от нашего фигуранта. Засечь ее нам ни разу не удалось, так что уверенности у меня нет. А мой босс вообще считает, что это чушь на постном масле и нечего пасти Мисевича. Я всего полгода работаю, что ему мои слова! Но я, честно говоря, опасаюсь, что как только мы снимем наружку, Нечаева себя проявит… Что тогда сделает Мисевич? Он скользкий и рисковый. В общем, не нравится мне эта ситуация. Девчонку жалко…

Макар выглядел растерянным: молодой парень, которого взяли в частную контору, и он изо всех сил отрабатывает оказанное доверие. Все построения – на одной интуиции. Что не помешало ему прилететь в Новосибирск и рыть носом землю уже здесь. А мог бы сидеть в Москве – что ему та Нечаева! Стремится доказать начальству, что умнее всех…

Все эти мысли Илюшин мог прочитать у Воропаева на лбу, словно бегущую строку.

– Дура, какая же дура, – обреченно пробормотал тот. – Я надеялся, у нее это перегорело… Все-таки она рванула за ним….

Илюшин мысленно поздравил себя со ставкой на правильную лошадь.

– Расскажи мне о ней что-нибудь, – попросил Макар. – У меня даже фотки нормальной нет…

Поколебавшись, оперативник открыл галерею на телефоне. Показал Илюшину.

Макар про себя чертыхнулся. Именно такие ангельские с виду девицы сеют смуту и несут погибель народам. В памяти всплыла растиражированная картина Омара Райана «Девочка и чудовище». Причем он даже не мог сказать определенно, кого именно из этих двоих напоминает ему Нечаева.

– Можно?

Макар переснял фото с экрана быстрее, чем Воропаев успел отказать.

– Попросил бы – я бы тебе прислал, – буркнул тот. – Что тебе про нее рассказать? Сашка – умная. Сильно изувеченная: сначала родителями, потом всей этой историей с гибелью сестры. Хитрая, наивная.

– Как это сочетается?

– Ну смотри: она подкатила ко мне, потому что надеялась у кого-то выпытать, что на самом деле случилось с ее сестрой. Озаботилась поддельными документами. Но не сообразила, что я пробью эту липу за пять минут. Дальше мне просто стало интересно, что еще барышня придумает… Я начал за ней наблюдать.

«И втрескался по уши».

– Лживая. Скрытная. Она мне о себе за все время не выболтала ни слова правды. Очень целеустремленная. Если что-то захотела, вгрызается зубами и когтями, как зверь. Саша от каждого берет то, что ей надо. Спортивная, тренированная. Она сильнее, чем кажется. Не сказать что разговорчивая. – Воропаев усмехнулся. – В основном я болтал, она слушала и мотала на ус. Абсолютно безбашенная. Я не психолог, но у нее, по-моему, склонность к суицидальному поведению. При мне она дважды чуть не покончила с собой. Вот просто: стоял человек рядом, улыбался – а в следующий момент уже шагнул на рельсы, фигурально выражаясь. Ярости в ней много, она ею забита под самую крышечку. Прямо ходячий улей с дикими пчелами.

– О чем она у тебя допытывалась? – бесхитростно спросил Макар.

– Ну, это вроде бы очевидно. О том, что на самом деле случилось с ее сестрой. Суд заключил, что это было убийство по неосторожности…

– А ты немного подправил эту картину, верно?

Воропаев помолчал.

– Саша все знала и без меня, – сказал он наконец. – Ее больше интересовали детали… Кое-чего я не стал ей рассказывать, пожалел.

– Например?

– Например, как ее сестра оказалась в воде. У нее схватки, ребенок уже идет наружу, а Макеев пихает ее в реку. Почему она просто не села на берегу и не отказалась идти? Зачем вообще вышла из машины? Вся защита Мисевича строилась на том факте, что Виктория сама решила рожать в воде. Это подтверждалось экспертизой: у нее на теле не было ни одного синяка, а у него – ни единой царапины. Если бы он потащил ее силой, она бы отбивалась. Остались бы следы.

– Ослабла от сильных схваток, от боли перестала соображать, – предположил Илюшин.

Воропаев кивнул:

– Возможно. Но на берегу в утро убийства оказалась компания молодежи, приехавшей на пикник. С ними был мальчишка. Семь лет, неуемный пацан… Пока старшие разгружали машину, он удрал к реке. И знаешь, что он рассказывал? Нечаеву подталкивали к воде двое мужчин. Не один, а двое. Если это правда, становится понятнее, почему она не сопротивлялась. Против двоих у нее не было шансов. Может, она надеялась переплыть реку и спастись…

– Почему мальчик не давал показаний в суде?

– Да какой суд! Там родители мгновенно подсуетились: пацаненок заголосил, что все выдумал, никого не видел, на берег не ходил.

– Но ты ему веришь, – утвердительно сказал Макар.

– Я его не знаю, как я могу ему верить или нет! Коллега, который с ним общался, считает, что мальчик не врал. Он ему сначала все это выложил в неформальной обстановке. Сидел на пригорке с прутиком в руке и болтал: вот, мол, подсматривал из-за камышей, как два дяди толкали в воду толстую тетю… А потом, как дошло до дачи показаний, в дело вступили папаша с мамашей. Не захотели, чтобы их сын в подобном участвовал. Их можно понять.

– Но его показания все меняют, – заметил Илюшин. – Было бы убийство беременной женщины по предварительному сговору группой лиц. Два отягчающих. От восьми до двадцати лет.

– Ты мне сто пятую не пересказывай, – осадил его Воропаев. – Я-то здесь при чем?

– Извини. Это так, мысли вслух… – Макар задумчиво поболтал ложечкой в кофе, глядя на стол. Перед опером остывал лагман, к которому тот не притронулся. – А подружки у Нечаевой есть? У каждой девчонки должна быть подружка!

– Шутишь? Какие подружки, она ходячий клубок травм. О чем ей разговаривать с ровесницами – о маникюре, что ли?

– Александра связывалась с тобой после переезда в Москву?

– Ну, один раз, – неохотно сказал Воропаев. – Телефон сразу сбросила, не отследишь.

– Зачем звонила?

– Да так… Соскучилась, видать. Дело было вечером, делать было нечего. Стала названивать бывшим любовникам. У женщин, я слышал, такое случается.

Макар побарабанил пальцами по столу.

– Значит, ты думаешь, она считает Мисевича виновным в смерти своей сестры и собирается его наказать… Устроить самосуд.

– Я тебе такого не говорил!

– Неужели?

Илюшин поднял на оперативника взгляд, и Воропаев отшатнулся.

Мгновение назад перед ним был неловкий юнец. Простоват, но пылок. Горячий энтузиазм плюс способности плюс наивность минус опыт. Биографию его Кирилл мог рассказать, не заглядывая в трудовую книжку: окончил юридический, поработал с договорами, устал от бесконечных судов и казуистики гражданского права. Решил податься в уголовку. Романтические представления о частном сыске загнали в именитую контору, где его шпыняют как мальчишку и бросают на самые бессмысленные и безденежные задания. Лет через двадцать из него мог бы выйти толк – но не выйдет. Не развернуться ему в детективном агентстве. Его потолок – бесконечная унылая слежка за любовницами или каким-нибудь отморозком вроде Макеева. К промышленному шпионажу малыша и близко не подпустят. В общем, расходный материал. Выставят его из конторки через пару месяцев.

За какую-то секунду расходный материал преобразился до неузнаваемости.

Неловкий юнец исчез. На его месте сидел взрослый мужчина старше самого Воропаева, с умным жестким взглядом холодно-серых глаз. Лицо заострилось, губы сложились в неприятную саркастичную ухмылку.

– Тебе бы разведчиком работать, – пробормотал, напрочь растерявшись, Кирилл, хватаясь за спасительную соломинку иронии. – Зарываешь талант.

– Ты знал, что собой представляет Александра Нечаева, – сухо сказал Илюшин, игнорируя его слова. – Это торпеда, нацеленная в Мисевича. Ты ее своими руками подрастил и обучил. Телефоны, говоришь, сбрасывает? То есть ты пытался ее засечь, но безуспешно. Твой ходячий клубок травм сам травмирует посторонних людей, которые ни в чем не замешаны. Я практически уверен, что это она похитила его жену.

– Как – похитила? – Воропаев сглотнул. – Сашу задержали?!

– Вижу, участь жены Мисевича тебя беспокоит значительно меньше. Нет, не задержали. А жена выбралась живой – на твое счастье. Хотя ей досталось.

– Да я-то в чем виноват? – разозлился Кирилл. – Что ты мне предъявляешь, объясни?

– М-м-м-м, дай сообразить… – Илюшин сделал вид, что задумался. – Ты догадался, что именно планирует Нечаева. Ты ей даже помогал. И подыгрывал, потому что боялся, что, как только раскроешь рот и скажешь правду, девчонка от тебя сбежит! Вместо того, чтобы поговорить с ней начистоту, привязав ее предварительно к березе покрепче, ты делал все, что ей требовалось, чтобы она подольше оставалась рядом. В итоге она все равно сбежала, натворила дел в Москве и, полагаю, на этом не остановится.

– Я не ослышался сейчас? – переспросил Воропаев. – Ты сказал – привязав ее предварительно к березе?

– Я бы так поступил, – кивнул Макар без тени улыбки.

– Не сомневаюсь, – помолчав, сказал Кирилл. – Давай вот эти воззвания к совести оставим для бедных. Что ты от меня теперь хочешь?

– Для начала: зачем она звонила?

– Интересовалась родственником Мисевича. – Воропаев сник, с него слетела вся самоуверенность. – Григорием Беспаловым, родным братом его матери. Он уехал в столицу и пропал в начале недели. Дальняя родня, у которой он остановился в Москве, сейчас отдыхает в Египте, о Беспалове ничего не знает. В Искитим он не возвращался. Телефон отключен.

Макар вздохнул и откинулся назад, не сводя взгляда с Воропаева. Оперативник занервничал.

– Саша здесь ни при чем!

– Может быть, да, может быть, нет. Ты не знаешь. Спрошу еще раз: у нее есть друзья или подруги? Люди, на которых она может рассчитывать?

– Есть один человек. Я следил за ней, когда мы начали встречаться, и видел его. Вот он…

Воропаев нашел в телефоне снимок и показал Илюшину.

– Занятно, – пробормотал Макар, сразу вспомнив это лицо. – Кто-то еще? Отец, может быть?

Под кожей резко проступили желваки.

– Отец – нет, – коротко рубанул Воропаев.

– Откуда такая уверенность? Ты хорошо его знаешь?

Оперативник замялся, и Илюшин усмехнулся:

– Ясно. И при каких обстоятельствах произошло ваше знакомство?

– После того как Саша исчезла, я повсюду ее искал, – неохотно сказал тот. – С родителями она меня, как ты понимаешь, не знакомила. Выдумала себе нормальную мать с бабкой и держалась этой линии, как партизан на допросе. Но я-то знал, что у нее за семейка. Отыскал отца, пытался по-хорошему поговорить с этим говнюком… Закончилось мордобоем.

Илюшин бросил короткий взгляд на увесистые кулаки Воропаева.

– В схватке закона и преступности победил, видимо, закон. Давай договоримся так… – Макар сделал паузу. – Как только Нечаева звонит тебе, ты сообщаешь мне. Сразу же. В любое время суток.

– И зачем мне это? – осведомился опер.

– Потому что я – ее единственная возможность соскочить с этого поезда в огне. Без меня она быстро окажется в тюрьме или в могиле.

Воропаев покусал губу.

– Договорились. А ты мне сообщаешь, где она находится, как только найдешь ее. Сразу же. В любое время суток.

– Постараюсь, но ничего не обещаю.

Илюшин встал и ушел, не прощаясь.

* * *

Сидя в аэропорту, Макар размышлял, что могло случиться с Нечаевой. Как ее пленнице удалось освободиться? Он почти не сомневался, что за похищением Журавлевой стоит именно Саша.

Почти все фрагменты головоломки сложились. Ребус был несложным. Ребенок из криминальной семьи, умный, злобный и хитрый. Похоже, социопатичный. Была привязана только к старшей сестре. Когда сестру убили, обрела новый смысл жизни. Хорошо, что у Мисевича нет детей…

Когда он заходил в самолет, позвонил Сергей.

– Привет! Пришла инфа по твоему Карамазову. Скинуть или так рассказать? Там немного.

Илюшин на мгновение задумался. Старый сосед, развративший девочку, – тот, с кого все и началось, похоже, – уже не играл никакой роли. Макар и без него составил представление о ее характере.

– Расскажи, – решил он. – Простите, это мое место… Нет, нельзя, я люблю сидеть у иллюминатора. Спасибо.

– Карамазов Дмитрий Ильич, тридцать восьмого года, родился и вырос в Москве. В семьдесят девятом проходил обвиняемым по уголовному делу. Он тогда работал директором библиотеки в Таганроге, в здании случился пожар. Никаких систем пожаротушения не было. Погибла сотрудница библиотеки и восьмилетний ребенок, сам Карамазов сильно обгорел. Он отсидел пять лет. После отсидки жил и работал в Искитиме, там и на пенсию вышел. Несколько лет назад вернулся в Москву. И обитает он теперь, представь, в двух кварталах от тебя.

– Вот почему Нечаев назвал его убийцей, – вслух подумал Макар. – Сбрось мне все-таки его адрес. Может, навещу.

* * *

Из аэропорта Илюшин взял такси. Прежде чем войти в подъезд, сел на пустую скамейку.

Двор в светлых майских сумерках. Курьер с коробом на спине паркует велосипед у бордюра. Запах остывающего асфальта, тополиной листвы, автомобильных выхлопов. Детские голоса на площадке с качелями.

Макар сидел и думал, стоит ли навестить Карамазова. Да, старик был знаком с маленькой Сашей Нечаевой… Но нужно ли это фотоувеличение? К чему вглядываться в Нечаеву, все приближая изображение? В результате черты вовсе исчезнут, и в окуляре останется размытое розовое пятно.

– Зачем мне старый педофил – вот вопрос, – вслух подумал Макар.

Но все-таки набрал номер Карамазова.

Старик сразу взял трубку.

– Вас интересует Саша? – изумленно переспросил он, когда Макар представился. – Бог мой, но почему? Постойте, как вы сказали – частный детектив?

– Да. Я собираю информацию о ней. В разговоре с ее отцом всплыло ваше имя…

– Вы и с ним виделись! Послушайте, не хотите ли обсудить это при личной встрече?

– Буду рад, – вежливо сказал Макар.

Он был несколько удивлен энтузиазму Карамазова. При упоминании имени Нечаевой старик мог притвориться, что не помнит ее. Мог бросить трубку. Но ему определенно хотелось о ней поговорить.

Дверь Илюшину открыл толстый старик в очках. Домашние брюки, рубашка, вязаная жилетка. Густая курчавая борода. Слезящиеся, как у больного мопса, черные глаза за толстыми очками.

– Проходите, проходите, обувь не снимайте, бога ради! Я так рад! Не удивляйтесь моей экзальтированности. Вы принесли весточку о Саше, для меня это важно! Вы курите? Есть сигары, угощайтесь, прошу вас…

Макар отказался от сигар и согласился на чай. Карамазов мгновенно накрыл на стол. Несмотря на возраст и полноту, двигался он быстро и легко.

– Осторожно, кипяток…

Журчала вода. Крышечкой заварного чайника Карамазов поймал и мягко накрыл выходящий пар, как бабочку сачком. В комнате остро и свежо запахло листьями смородины.

– Три минуты ожидания, – удовлетворенно сказал он, опускаясь в кресло. – Вы не очень торопитесь? Расскажите мне о Саше, прошу вас.

– Я надеялся, это вы расскажете мне о ней, – возразил Макар.

– Готов выложить все, что знаю. Но сперва – отчего вы занимаетесь ею?

– Ее разыскивает дальняя родственница, – легко солгал Илюшин.

– Ну конечно, конечно! – У Карамазова загорелись глаза. – Я так и предполагал, что по линии ее отца рано или поздно отыщутся те, кто захочет посмотреть на внучек. Пусть все сложится удачно! – Он молитвенно сложил руки. – Девочки заслужили спокойную жизнь.

– При каких обстоятельствах вы познакомились?

– Мы жили в одном подъезде. Саша была единственным человеком, с которым я завел дружбу в этом богом проклятом городке. Искитим. Вы там бывали?

– Недолго, лишь несколько часов.

– Большего и не нужно. Я так и не полюбил его. Хотя это было единственное место, где мне удалось найти работу. И все же город отторг меня. Пожевал и с омерзением выплюнул. Я, собственно, бежал оттуда в том числе из-за отца Саши… Вы сказали, что виделись с ним. Он все тот же мерзавец? – Карамазов криво ухмыльнулся и махнул рукой. – Простите, у меня с ним личные счеты. Он сломал мне ребра, натравил общественность, создал мне определенную репутацию… Это было несложно. Я не стал ждать, когда меня убьют или посадят, и скрылся.

– Отчего отец Саши вас невзлюбил? – спросил Макар.

Карамазов налил ему чай.

– Я встал у него на дороге, подобно Ланселоту перед драконом. Но этот Ланселот был уже немолод, одышлив и изрядно потаскан. Видите ли, у Юрия имелись большие планы на Сашу. Сначала он вовлек ее в торговлю наркотиками, причем внушил ребенку, что они оказывают благодеяние страждущим и раздают лекарство. Затем пытался ее продать. Я хочу сказать, продать для сексуального использования. Девочке было около тринадцати, она была невыразимо прелестна. Я вмешался, расстроил планы Юрия… И он отомстил. Неудержимо свирепый и злобный человек! Я ходил по улицам и каждую минуту ждал, что меня ударят ножом или изобьют до смерти.

– Он ославил вас убийцей, не так ли?

Илюшин внимательно наблюдал за своим собеседником. В слезящихся глазах Карамазова мелькнуло изумление – но и только.

– Однако вы прекрасно осведомлены! Да, ославил. И был, в общем-то, прав. После развода я оставил жене квартиру и уехал из Москвы, хотя всей душой любил этот город. Судьба привела меня в Таганрог. В моем ведении находилась небольшая библиотека. Старое здание, старая проводка. Огнетушители, конечно, имелись, но когда вспыхивают книги… Ох, как они горят!

– Вы знаете, почему начался пожар?

– Отлично знаю! Одна моя сотрудница была уверена, что самый вкусный чай получается в кружке, в которую опущен кипятильник. Я много раз просил ее не делать этого. Проводка не выдержала, библиотека загорелась. Прежде чем уйти заваривать себе чай, старая дура закрыла в читальном зале ребенка. Опасалась, что он пойдет бродить по библиотеке или вовсе сбежит с книгой… Я пытался спасти его, но все вокруг пылало, пламя распространялось с немыслимой скоростью. Не помню, как остался жив. Потом я оказался в заключении, и тюрьма окончательно превратила меня в законченного труса. Сначала я бежал в Искитим. А когда умерла бывшая жена и оставила мне в наследство эту квартиру, я бежал уже из Искитима. Но перипетии моей судьбы вряд ли вам интересны, вы здесь не за этим, – спохватился Карамазов. – Про Сашу… Саша многие черты унаследовала от отца. Склонность к риску, вспыльчивость, импульсивность… Но после того как ее забрала к себе старшая сестра, я стал спокоен за Сашину дальнейшую судьбу. Вика – исключительная девушка! Знаете, все время, что я наблюдал за семейством Нечаевых, не переставал изумляться: как у этих родителей выросли такие дети? Жена Юрия еще жива?

– Да, но выглядит плохо.

– Она была изумительно красива в молодости, – грустно сказал Карамазов. – Я видел фотографии. Старшая дочь пошла в нее. Саше этой красоты не досталось, но небеса выдали ей с избытком живости и силы характера. Меня просто сносило этим маленьким ураганом. Я, собственно, всего-навсего пожалел ее однажды… Юрий бил и дочерей, и жену. Девочка вечно ходила в синяках и готова была есть даже плесневелые корки. Она оказалась у меня в гостях. И неожиданно выяснилось…

Карамазов замолчал, глядя перед собой, и вдруг улыбнулся. Глаза заблестели за очками.

– Ее всю жизнь учили плохому, – негромко сказал он. – Но родись она в другой семье… Видели бы вы, как она слушала сказки, которые я ей читал! Заливаясь слезами, переживая бурю эмоций. В ее мире проще всего было выживать, будучи злой. Злись, если тебя бьют. Злись, если не кормят. Выращивай в себе агрессию и к своим, и к чужим. Огрызайся, не подпускай никого близко. Когда ненавидишь людей, с ними легче иметь дело. И вдруг эта корка распалась, и под ней оказался совсем маленький, глубоко несчастный ребенок. Впечатлительный, открытый для красоты. Мы слушали музыку. – Карамазов снова улыбнулся. – Прокофьев, Чайковский… Несложные вещи. Саша замирала и сидела неподвижно, как птенец. Она приносила мне пирожные из магазина – воровала, я полагаю. Научилась измерять давление, знала все мои таблетки. Дети ее возраста эгоистичны, но Саша всегда заботилась обо мне. По-своему она меня опекала. На праздники дарила открытки. Вот смотрите…

Карамазов вышел и вернулся с пухлым конвертом.

Вдвое сложенные листы, разрисованные лисами и елками, цветами и башнями… «Димадед! С праздником! Пускай у тебя будет много-много счастья!»

Пока Илюшин рассматривал открытки, Карамазов продолжал рассказывать:

– Помню, однажды Саша прибежала вся в слезах. Во дворе под кустами пряталась ворона с перебитым крылом. Мне пришлось ловить эту проклятую птицу, а после ездить с ней и Сашей в Новосибирск – в Искитиме не нашлось ветеринара, который согласился бы взяться за лечение. И вот мы трясемся в рейсовом автобусе. На коленях у меня коробка с вороной, Саша прижалась к моему плечу и смотрит в окно. Тогда я был страшно зол и на нее, и на себя… А теперь вспоминаю то время, и оно кажется лучшим, что было в моей жизни за много-много лет.

– Что стало с вороной? – спросил Макар.

Карамазов встрепенулся:

– Удивительно, но ее вылечили! Это была молодая птица, попавшаяся коту. Крыло срослось, и мы выпустили ее с моего балкона. Я вздохнул с облегчением! Эта скотина загадила весь дом, порвала обои и испакостила шифоньер. Но знаете… – Он издал негромкий смешок. – Оно того стоило. Теперь ваша очередь. После переезда я потерял из виду Вику и Сашу… Несколько лет назад пытался звонить, но по тому номеру, который оставила Саша, никто не отвечал. Как у них дела? И отчего вы интересуетесь этой семьей?

– Виктория была убита в две тысячи двенадцатом. После этого Саша некоторое время жила с родителями, затем исчезла. Никто не знает, где она сейчас.

Удар был жестоким. Карамазов застыл неподвижно с чашкой возле губ. На его лице не отражалось ничего. Наконец он дернулся, вышел из оцепенения и поставил чашку на стол.

– Как это случилось? – тихо спросил он. – С Викой.

Илюшин не был ни сентиментален, ни добр, но ему стало жаль старика. Все эти годы тот оправдывал свой побег тем, что Саша осталась в заботливых и добрых руках.

Он коротко описал обстоятельства смерти девушки.

– Так вы здесь в связи с ее убийством? – Оживление спало с лица Карамазова, он на глазах постарел. – Вы солгали насчет родственников, которые разыскивают Сашу?

– Солгал, – кивнул Илюшин. – Мне нужно было вас разговорить. Несколько дней назад была похищена жена Антона Мисевича. Я подозреваю, что Саша к этому причастна.

В комнате воцарилось молчание. Настойчиво тикали часы. За стенкой у соседей Лев Лещенко пел о родительском доме, начале начал.

– Вы ищете пропавшую девушку?

– Ее уже нашли. Она жива. Но что-то мне подсказывает, что Александра на этом не остановится.

Старик задумчиво кивнул, то ли соглашаясь, то ли отвечая на свои мысли.

– Зачем же вам понадобился я? – Он поднял на сыщика слезящиеся глаза.

– Не знаю, – честно сказал Макар. – Наверное, хотелось понять, с кем имею дело.

– И для этого вы разрушили прекрасный радужный пузырь неведения, в котором я благодушествовал много лет. – Карамазов горько усмехнулся. – Лишили меня покоя. Нет, я вас не виню. Так мне и надо… За трусость, за крепко зажмуренные глаза. Если вы найдете Сашу, дайте мне знать, пожалуйста.

«За сутки уже второй человек обращается с этой просьбой», – подумал Макар, выйдя из квартиры. У него не осталось сомнений, что Юрий Нечаев солгал и здесь. Не было никакого развращения. Был старый, навсегда испуганный человек, привязавшийся к чужому непростому ребенку.

Однако в целом визит, как он и ожидал, оказался бессмысленным.

Пешком возвращаясь домой, Илюшин думал об Антоне Мисевиче. Он, по его словам, двое суток предавался в Новосибирске безделью, а затем вернулся в Москву. Эта поездка не имела никакого отношения к Нечаевой…

Илюшин взглянул на часы, поморщился. Все-таки набрал номер Журавлевой.

Полина ответила холодно и настороженно.

– Полина Андреевна, вы не могли бы дать мне телефон частного детектива, который помогал вам в Новосибирске? – спросил Макар, извинившись за поздний звонок.

В трубке повисла оглушительная тишина. Ему показалось, что Журавлева пытается – и не может издать ни звука.

– Полина Андреевна?

– Да. Нет. У меня нет его номера. – Голос у нее изменился до неузнаваемости.

– Ничего страшного, просто назовите фамилию. Я найду его сам.

Тридцать секунд молчания. Илюшин ждал.

– Герман Греков, – выдохнула Полина, когда он уже решил, что она вот-вот нажмет отбой.

– Спасибо, Полина Андреевна.

Илюшин свернул в парк, удлиняя путь домой. Остро пахло сырой землей, словно кто-то вскопал ее во всем парке. От скамейки, на которой сидели подростки, тянуло сигаретным дымом. Илюшин пожалел, что с ним нет Сергея.

Макар не привык врать самому себе. Он взялся за это дело в том числе для того, чтобы посмотреть, как поведет себя напарник.

Бабкин выбрал жену. Что ж, ничего неожиданного. Но скоро родится ребенок… Неизбежно возникнут ситуации, когда Сергею придется выбирать снова.

Илюшин хладнокровно обдумывал, что с этим делать.

Сам он, будь его воля, без колебаний отправил бы Машу на аборт семь месяцев назад. У нее свой сын уже есть. Общий ребенок им по сути ни к чему: их брак крепок и без него. В отцовских чувствах Бабкина Макар не сомневался. Вот уж из кого получится гиперопекающий папаша! Но Сергей был нужен ему самому.

«Есть надежда на синдром внезапной смертности младенцев».

Илюшин усмехнулся. Шутки шутками, но им требуется человек на подхвате. Он стал мысленно перебирать, кто подходит на эту роль. Оперативники, время от времени выполнявшие для них простую работу, не способны заменить Бабкина даже наполовину.

Завибрировал браслет на запястье. Звонил Сергей.

– Что, уже рожаете? – спросил Илюшин.

– Типун тебе на язык! Нет, рано еще. Я по другому поводу. – Бабкин говорил озабоченно. – Как ты помнишь, Мисевич летал в Новосибирск… Я тут подумал, что с профилем нашего героя два дня сидения в гостинице никак не стыкуются. Попросил Гришу узнать о происшествиях за это время. И что ты думаешь? За сутки зарегистрировано семь убийств. Одно из них – частный детектив зарезан в своем офисе. Нашли его утром, предполагаемое время смерти – около восьми-девяти вечера.

– Дай угадаю: детектива зовут Герман Греков?

– Ага. Это тот, к которому Шувалова отправила внучку?

– Он самый. Дело приобретает все более интересный оборот! Сдается мне, Журавлева знала, что он убит.

Глава шестнадцатая. Полина

Комнату заливал, затапливал вечерний свет. От Саши, сидящей на подоконнике, протянулась длинная тень. Я не стала напоминать, что недавно она просила меня не мельтешить перед окнами.

Мы молчали.

Что я могла сказать?

Что наш провал был предсказуем? Что было наивно возлагать надежды на зажигалку с отпечатками? Что это слабенькая косвенная улика?

Саша все это знала и без меня.

Если подумать, Антон всего лишь придерживался той же выдумки, которую изложил мне. «Я его догнал, мы поговорили и разъехались».

– Он тебя точно ни в чем не заподозрил? – спросила Саша.

– Нет, уверена, что нет. По крайней мере, ведет себя как обычно. До зажигалки он мог дотронуться случайно, когда толкал тело вниз по склону.

Саша молча кивнула.

Выглядела она измученной. Углы рта опустились, между бровей залегла морщина – еще вчера ее не было. Даже глаза потемнели от усталости. По ней сильно ударило наше поражение. Сначала не получилось со мной, теперь – с зажигалкой… Ее враг оставался неуязвим.

– Поезжай к бабке, – негромко проговорила она.

– А ты?

Саша пожала плечами. Ответ был вполне ясен.

– Послушай, мы должны придумать что-то другое. Не убивать его.

Я думала, она высмеет меня за это «мы». Но Саша только сползла с подоконника и уселась на пол, привалившись спиной к стене. Она перебирала в пальцах четки из янтаря. Они негромко равномерно постукивали – как маятник часов.

Сколько она потратила на подготовку к нападению? Два года? Больше?

– Ты не допускаешь возможности, что Антон тебя сам запросто прикончит?

Она улыбнулась и покачала головой.

– Саша, он должен сидеть в тюрьме за свои преступления! Да, в первый раз не вышло! Это был неудачный план, теперь мы это понимаем. Значит, нужно что-то другое. – Неприятный голосок в голове напомнил, что Антона не связали ни с Беспаловым, ни с Грековым. Уверена, Саша подумала о том же. – Ты хочешь для него самого легкого выхода? Мгновенная смерть от… не знаю, что там у тебя – пистолет, нож? Минута конвульсий в луже крови – это вся расплата за зло, которое он вам причинил?

Это ее расшевелило. Наконец-то! Меня стала пугать ее апатия. Я больше не хотела для себя этой роли: сбежавшая перепуганная жена, оставившая разбираться с прирожденным упырем девчонку двадцати двух лет. «Саша убьет Антона и сбежит»; «Саша убьет Антона и ее поймают» – что бы ни произошло, эта ветка событий не подразумевала такого финала, при котором мне не было бы стыдно и тошно от самой себя всю оставшуюся жизнь.

– Что ты предлагаешь? – рассердилась Саша. – Я вообще-то пытаюсь тебя защитить!

Я уставилась на нее. Оказывается, она по-своему заботится обо мне! Забавно – потому что, если вдуматься, я пыталась сделать то же самое.

– За какое преступление человек получит реальный большой срок? – Я стала рассуждать вслух. – Мы пытались притянуть его к убийству Григория, у нас не получилось. Антон слишком осторожен, не оставляет улик. А если… если он только попробует кого-то убить?

– Тебя, что ли? – скептически спросила Саша.

– Нет, меня не за что, пока жива Эмма… Гораздо логичнее, если он решит убить тебя.

Она заинтересовалась. Даже забыла про свои четки.

– Это почему еще?

– Его первоначальный план остается в силе, так? Раз он меня не бросил и по-прежнему изображает заботливого мужа, значит, все еще рассчитывает на наследство. Он потратил на меня почти год. Ему очень хочется денег. Если ты станешь угрозой…

– Допустим, шантаж, – задумчиво сказала Саша. – Он ведь не в курсе, что ты знаешь о Вике? Я пообещаю, что выложу тебе правду, если он не заплатит… Двести штук! – У нее загорелись глаза. – Найдет он столько, как считаешь?

– Позаимствует у меня. – В этом я была уверена. – Навешает лапши, уговорит снять с банковского счета. Но что потом?

– Я возьму у него эти деньги, и он захочет меня убить. Нам нужно подстроить все так, чтобы у него это почти получилось. И тогда… – Саша осеклась и несколько мгновений смотрела сквозь меня. Ни до, ни после я не видела у нее такого спокойного, умиротворенного выражения. Прикрытые веки, расслабленные губы. Она стала похожа на ту девочку с картины Сарджента, в которой Эмма видела сходство со мной. – И тогда все закончится, – договорила Саша. – Ты его остановишь. Вызовешь полицию. Обвиним твоего мужа в попытке убийства. Всё! Ты очень здорово придумала, Полина!

– Так, подожди! – Я занервничала. – Как ты себе технически это представляешь? А если он убьет тебя раньше, чем я до него доберусь? А если у меня не получится ему помешать? Нет, это никуда не годится!

– Отлично годится! – заверила она. – Во-первых, ты будешь не одна. Вас будет двое. Вдвоем-то вы справитесь?

Я кивнула. С Сашиным помощником нам, пожалуй, удастся остановить Антона.

– Во-вторых, вряд ли он пырнет меня ножом. Скорее всего, станет душить. С Грековым и Беспаловым у него это не получилось бы, потому что они сильнее и действовать надо было быстро. А я – мелкая. Накинул петлю на шею – и готово!

Саша говорила об этом почти вдохновенно.

– Главное – найти правильное место, чтобы вам было где спрятаться. Я приведу туда Олега, он попытается меня убить, вы его остановите. Все!

У меня этот план вызывал большие сомнения.

– Саша, это легко только в теории. На практике мы не сможем это осуществить без риска для твоей жизни.

– Плевать на риск. Главное – отрепетировать заранее, кто что делает. Я уже знаю, куда мы его заманим. Была там месяц назад. Пойдем! – Она вскочила и начала собираться.

– Куда?

– Я тебе все покажу. Нужно осмотреться на месте. Полина, разыграем все как по нотам! На этот раз у нас получится.

* * *

Меня заразил Сашин энтузиазм. От ее апатии не осталось и следа. Она двигалась быстро, собранно и с такой уверенностью, будто мы уже трижды провернули это дело.

Только на улице я догадалась снова спросить, куда мы идем.

– В твой парк.

Я замедлила шаг. Лесопарк, где я бегаю, пересекает небыстрая река. Если идти вверх по течению, попадешь в густые заросли. Ивняк, камыши, рогоз… Среди них гнездятся птицы, бобры выводят детенышей. Как-то раз мне повезло увидеть выдру. Но туда наведываются и фотолюбители с камерами, и обычные посетители, желающие поглазеть на бобрят или милых утиных птенцов…

– Саша, это плохая идея! Ты хочешь, чтобы мы прятались в камышах? Давай придумаем что-нибудь другое!

Она шла быстро, не останавливаясь, и мне ничего не оставалось, как последовать за ней.

Когда мы добрались до парка, поднялся шквальный ветер. Он выворачивал деревья наизнанку, точно снятые носки. Открывалась внутренняя зеленовато-синяя сторона лиственного облачения. Я наблюдала, как отец семейства собрал троих маленьких детей и погнал к выходу хворостиной, точно гусят. Две женщины прошли мимо нас, испуганно оглядываясь.

Ветер усиливался. Озеро покрылось рябью, словно мурашками от холода. Навстречу пробежала собака: костяк отдельно, шерсть отдельно.

Казалось, мы движемся в эпицентр начинающейся бури.

Саша свернула на тропу, уводящую в сторону от камышовой заводи. Моя догадка оказалась неверна. Но куда в таком случае она меня ведет?

Мы миновали спортивную площадку и углубились в лес. Заморосил мелкий дождик, холодный и противный. Ветер не утихал. Саша выбирала тропы, которые становились все незаметнее, пока не вышли, наконец, к высокому забору.

Только теперь мне стало ясно, что она задумала.

В дальней части парка располагалась старая усадьба. Пока власти спорили, кому отвечать за реконструкцию, дом постепенно ветшал. В конце концов его огородили, повесили предупреждающие таблички – и оставили умирать.

– Саша, здесь повсюду камеры…

– Имитация, – отмахнулась она.

Я никогда не приближалась раньше к этому месту. Заброшенное, глухое, унылое… Здесь царило запустение. Вдоль забора покачивались длинные стебли крапивы.

– А если в усадьбе кто-то есть?

Не ответив, Саша отодвинула доску забора, и мы пролезли во двор. Территория походила на свалку, по которой мусор был размазан толстым слоем. Доски с гвоздями, осколки, бутылки, подметки, пластиковые стаканчики, ржавое железо… Осторожно переступая через него, мы дошли до обшарпанной стены. Усадьба выглядела так, словно ее обстреливали.

Оконный проем был заложен досками. Саша обхватила дощатое полотно двумя руками и с небольшим усилием сняла, как крышку.

Просторная комната, в которую мы забрались, была бы похожа на бальный зал, если бы не широкие почерневшие балки, державшие крышу. Кое-где кровля провалилась. В образовавшиеся дыры сыпал дождь, твердый и круглый, как пшено.

Пахло сырой известкой, плесенью, землей. Перед заколоченным окном зеленела чахлая березка. Снаружи сильно и зло шумел лес.

– Не ходи туда, – предупредила Саша, заметив, что я направляюсь в соседнее помещение. – Там все бомжами загажено.

– А здесь почему нет?

– Здесь тоже было. Я расчистила.

– Зачем?

Она пожала плечами:

– На случай, если придется ночевать. Но обошлось. Короче, я думаю, это идеальное место.

Вдоль стен, исписанных похабщиной, громоздились кучи хлама. Остовы кресел, разломанные шкафы. Панцирная кровать, прислоненная вертикально к стене. Тусклый свет превращал ее в зловещее насекомое, вскинувшееся на угрозу.

Присмотревшись, я заметила, что из зала три выхода, а не один. В двух соседних комнатах стояла удушливая вонь. От третьей остались только стены, среди которых зеленела полынь высотой мне по колено.

Саша права: идеальное место. Можно спрятаться в комнатах или под завалами хлама, если заранее подготовить укрытие. Фальшивые камеры отпугнут посторонних.

Я вернулась в зал. За то недолгое время, что меня не было, балки, казалось, прогнулись еще сильнее; мне почудилось, что из них сыплется труха. Они образовывали над головой подобие решетки, в основании которой лежали четыре здоровенных бревна. Если хоть одно грохнется, нас расплющит.

Саша брезгливо отбросила ногой пустой шприц к груде битого стекла в углу.

– Значит, ты заманишь его сюда… – Мысленно я представила, где мы спрячемся. – Сделаешь вид, что пересчитываешь деньги. Антон без лишних обсуждений набросит тебе на шею какую-нибудь удавку. Мы его скрутим и сдадим в полицию. А тебя – сюрприз! – заберут за шантаж.

– Пусть забирают, – легко согласилась Саша.

– Нет, так не годится! Мы должны что-нибудь придумать.

– Это ерунда, Полина. – Она улыбнулась светло и безмятежно. – Дадут два года, отсижу полтора и выйду.

Мне бы насторожиться, спросить себя, отчего она так расслаблена и благодушна. Но я пребывала в уверенности, будто Саша знает, что делает. В конце концов, она несколько лет готовилась к тому, чтобы похитить и замучить Антона.

Но я думала только о том, что полтора года в тюрьме – это очень долго.

– У него запаролен телефон? – спросила Саша.

– Да, но я могу подсмотреть код, Антон меня не опасается и вообще довольно небрежен.

– Тогда мы сможем провернуть с твоим мужем то же самое, что он – с Викой. Учти, это не будет полноценным доказательством, только мазком в общей картине.

Как только Саша сказала «картина», мне вспомнился Сарджент.

Эмма так часто повторяла, что между мной и девочкой с полотна Сарджента есть сходство, что я поверила, будто прекрасный сумеречный сад с лилиями – отчасти и мой тоже. Но сюжет, когда-то представлявшийся мне безмятежным, теперь таил в себе угрозу. Сумерки сменятся кромешной тьмой; дети в саду одни. Где их дом? Далеко ли родители? Что, если они потерялись, заигравшись, и еще не знают об этом? Близится ночь. Аромат лилий уже не овевает нежной сладостью, а душит. Последний луч коснется цветов, китайские фонарики догорят и угаснут, и дети останутся во мраке одни.

Отчего я раньше не замечала, что картина Сарджента полна тревоги? Лилии тянутся к детям со всех сторон, обступают их, не дают уйти. Белые одеяния девочек – символ невинности или намек на саван? Тонкие шейки, слабые руки. И чудовище притаилось в траве.

Не верь первому впечатлению, оно лжет. Всегда бросай второй взгляд на то, что тебе дорого. Посмотри. Потом отвернись, выдержи паузу. И взгляни еще раз. Может статься, увидишь то, что было скрыто.

– Саша, мы должны попробовать, – твердо сказала я. – Давай позвоним твоему другу, нам нужно отрепетировать здесь, на местности.

* * *

Вернувшись домой, я постучалась к соседу и спросила, не позволит ли он подержать две-три недели в его гараже мешок с моими вещами. Тот согласился. Даже помог дотащить объемный мусорный пакет.

Единственное, что в нем было, – драповое пальто.

Я положила его на полку в углу, бережно погладив по лацкану на прощанье. Сосед запер гараж, и мы ушли.

В своей квартире я вынула из шкафчика чашку с пролесками и поставила перед собой на стол.

Маленький ключ от шкафчика хранился в пустой банке из-под крема. Смешно: у меня появилась своя комната – комната жены Синей Бороды. В ней спрятаны чужое старое пальто и чашка английского фарфора. Антон до них не доберется. Соседский гараж и старый буфет, в котором когда-то запирали конфеты от детей, – вот моя тайная комната.

Мне есть что защищать.

Пусть это кажется нелепым – мне все равно! Да, у меня нет ни кота, ни собаки, ни даже аквариумной рыбки. Но кое-что в моей жизни имеет не меньшую ценность, чем домашний питомец. Мое старенькое пальто утаило зажигалку от Антона, когда он обшаривал его карманы. Моя любимая чашка пыталась подсказать, с кем я связала свою жизнь. Я не позволю Антону добраться до них.

Похищение мы с ним так и не обсудили. Антон уверил себя, что я проглотила сказку о злодеях, пытающихся добраться до инкассаторских денег.

Было ли правдой хоть что-нибудь из того, что он мне говорил?

Антон вернулся вечером оживленный, с букетом хризантем. Раньше я бы растрогалась. Теперь кто-то в голове, словно независимо от меня, сообщил, что хризантемы – самые недорогие цветы, а эти белые кустовые еще и распродавались по сниженной цене, поскольку начали вянуть, – судя по тому, что листья и внешние лепестки у них оборваны.

– Хризантемы, вроде бы, осенние цветы, – сказал, улыбаясь, Антон. – Но мне они всегда казались солнечными. Совсем как ты, мое солнышко! Поэтому и купил.

Как я могла поддаваться раньше на эту слащавую чушь?

От горьковатого запаха меня подташнивало. Но я поставила их на стол и расправила скомкавшиеся листья.

– Спасибо, милый!

Подсмотреть код оказалось проще, чем я думала. Пока я заботливо разминала мужу плечи и шею, он пробежал пальцами по экрану, чтобы открыть игру. 11-22-33. Особой изобретательностью Антон не отличается.

– Полин, я в душ. Разогреешь ужин?

Услышав звук льющейся воды, я написала Саше с запасного телефона: «Он ушел. У нас десять минут».

Почти сразу пискнул сотовый Антона. Пришло сообщение в ватсап:

«Привет, это Саша Нечаева, сестра Вики. Ты меня еще помнишь? Нам надо поговорить».

Разблокировав экран, я быстро ответила от имени Антона: «нам не о чем разговаривать».

«Пожалуйста! Я хочу услышать, как погибла Вика. Мне это важно! Мне необходимо знать!»

«ты все слышала на суде чего тебе еще надо»

«Я в курсе, что были подробности, которые ты держал при себе»

«хватит мне писать. я здесь не причем. будешь ко мне лезть пожалеешь»

«Ты мне угрожаешь?»

«пока что нет но продолжишь приставать кончишь как вика».

Я дождалась, когда последнее сообщение дойдет до адресата, и удалила все отправленные и полученные. Заодно отмотала переписку со мной на месяц назад и часть сообщений тоже выборочно стерла. Саша рассказывала, что сотрудник, расследовавший убийство Вики, проверил, имела ли ее сестра привычку удалять отправленные сообщения. Антон не сообразил, что удаленная переписка, которая касается лишь ее желания рожать в воде, будет выглядеть подозрительно. В конечном счете это не повлияло на приговор – только на убежденность всех, причастных к расследованию, что он виновен.

Десять минут спустя, когда Антон вышел из душа, его ждал горячий ужин и любящая жена.

События следующего утра я знаю в пересказе Саши. В восемь Антон открыл дверь подъезда и увидел, как она поднимается со скамейки ему навстречу.

– Хорошо выглядишь, – сказала Саша, не вынимая рук из карманов.

В левом лежал баллончик, в правом – электрошокер. И не слабенький на три ватта, а полноценный служебный парализатор первого класса. Я не стала допытываться, где она его раздобыла.

– Ого, привет… – Поначалу Антон растерялся. – Что ты здесь делаешь?

– Жду тебя. – Саша одарила его сияющей улыбкой. – Хочу предложить сделку. Я не рассказываю Полине, что ты за чмо, а ты даришь мне… – Она сделала вид, что задумалась. – Скажем, триста тысяч.

– С ума сошла? – недоверчиво спросил Антон. – Ты чего вообще несешь…

– Уплывет твоя золотая рыбка, когда узнает, что ты сделал с Викой. Выставит тебя из квартиры и развод оформит через госуслуги.

– Что ты собираешься наплести?

– Правду и ничего, кроме правды. Но за триста тысяч я готова забыть о вашей семейке.

– Да пошла ты!..

– Ладно! – Саша пожала плечами, развернулась и двинулась прочь.

Несколько мгновений Антон смотрел ей вслед, потом выругался и бросился за ней.

– Нету у меня трехсот! – быстро заговорил он, понизив голос. – Сто – мой потолок.

– Двести пятьдесят.

– Где я тебе столько возьму?!

– У жены займи, – насмешливо посоветовала Саша. – Двести пятьдесят, понял? Принесешь завтра…

– Я не успею!

– …В три часа дня в «Макдоналдс» возле метро, – закончила она. – Жду тебя десять минут, потом ухожу. Денег хочется, врать не стану. Но и посмотреть, как тебя выкинут из московской хатки пинком под зад, тоже радость.

Она исчезла быстрее, чем Антон успел сказать хоть слово.

Муж позвонил около десяти. К тому времени Саша рассказала мне, что за разговор у них состоялся, и я с нетерпением ждала, какую версию он предложит.

– Полина, тут вот какое дело… – Голос Антона звучал взволнованно. – У моего босса беда, ребенок попал в больницу, нужна срочная операция. Если его поставят в очередь, будет упущено время. Необходимо прооперировать не позже чем завтра!

– Боже мой, какой ужас! А что за операция?

– На сердечном клапане, подробностей не знаю. Нужно триста тысяч, Коля потом все отдаст. Сегодня он не успеет получить кредит, а больница требует предоплату. Там еще вот какое дело: именно завтра у хирурга появилось окно, предыдущий пациент умер, не дождавшись операции. Родители этому врачу доверяют, у него самый высокий процент успешных хирургических вмешательств. Если затянуть, Егорку передадут другому доктору. То есть все складывается, понимаешь? Но триста тысяч мы можем занять только у тебя, больше не у кого.

Я слушала и млела. Сколько убедительных деталей! А наукообразность изложения! «Высокий процент успешных хирургических вмешательств». Нельзя просто сказать: «Этот хирург оперирует очень хорошо». И конечно, Антон выбрал не чью-то бабушку или жену, а именно ребенка – мальчика Егорку. Санки, ушастая собачка, шалун уж отморозил пальчик – о, сколько ассоциаций вызывает лохматый краснощекий Егорка, летящий с заснеженной горки! Рука сама тянется за кошельком.

Но главное – интонации. Всего в меру: озабоченности, проникновенности, переживаний за чужого сына и, наконец, надежды, оправдать которую могу лишь я. Из Антона получился бы телефонный мошенник высокого класса. «Чтобы ваши деньги не достались врагу, перечислите их на указанный счет. Все должно оставаться в тайне, не доверяйте даже близким!» Он интуитивно подстраивался под меня. Предугадывал, что я хочу услышать.

Сначала мне было смешно. Мы с Сашей знали заранее, что Антон обратится за деньгами именно ко мне, и гадали, какое объяснение он изобретет. Но только теперь я поняла, отчего психологи советуют не вести телефонных разговоров с мошенниками даже для того, чтобы развлечься. Была секунда, когда я спросила себя: что, если мы с Сашей ошибаемся? И где-то несчастный измученный ребенок ждет операции, которая может спасти его жизнь? А я лишаю его единственного шанса…

Вот тогда мне стало по-настоящему страшно. Я разговаривала с убийцей и лжецом. Выслушивала историю, сочиненную от начала до конца. Никаких детей у его начальника нет. Мальчик Егорка – выдумка! Кредит в банке можно получить за день! Начни вглядываться, и трогательная история развалится, как трухлявый гриб.

И все равно мой мозг пытался выстроить схему, в которой я должна была вручить деньги Антону, не задавая лишних вопросов. Как будто внутри меня сидело слабое безмозглое существо, только и ждавшее случая, чтобы передать управление в чужие руки. Паразит, но не подселившаяся личинка, а кто-то, неосознанно выращенный мною из меня же. Из собственного материала.

– Боже мой, Антон! Какой ужас! Мы должны что-то сделать!

Мне нетрудно было растерянно лепетать – я и в самом деле ощущала себя утратившей ориентиры.

– Все зависит от тебя, – с чувством сказал Антон. – Я не хочу принуждать. Сумма все-таки немаленькая… Если ты откажешься, я пойму. Многие в этой ситуации выбрали бы деньги, а не жизнь.

– Ну что ты! Конечно, я достану деньги. Сегодня же сниму.

– Спасибо, любимая. Я в тебе не сомневался.

Интересно, на что ему еще пятьдесят тысяч?

Вечером пачка купюр ждала Антона на полке, придавленная искусственным деревом счастья. Это единственный подарок Ксении за годы нашего знакомства. «Удивительное растение из проволоки и самоцветов пробуждает в квартире зоны богатства. Натуральные камни активизируют ваши чакры».

Я так смеялась над этим описанием, что оставила у себя бедного проволочного уродца. Стоило бы выставить его на помойку. Подозреваю, там Ксения его и подобрала.

Антон деловито сунул пачку в карман. Заметил, что я наблюдаю, спохватился и рассыпался в благодарностях.

Я не могла уснуть до трех часов. Лежала с закрытыми глазами, слушала безмятежное посапывание Антона и детально представляла, что случится завтра.

Антон отпросился с работы на целый день. В половине третьего он скажет, что должен отвезти деньги прорабу, и смоется. Я пойду за ним. Нас с Сашей будут опрашивать по отдельности, и в наших показаниях не должно быть несостыковок. «Понимаете, он забрал мои деньги и ушел, я решила выследить его, потому что не понимала, что происходит!» После того как меня искала полиция и частные детективы, я знаю, что по всему району развешаны камеры слежения. Меня запишет как минимум одна из них.

Этого будет достаточно.

Саша дождется Антона в кафе. Возьмет у него деньги – и на выход. Никаких разговоров, никакого торга. Ее задача – сделать так, чтобы он последовал за ней.

Это было первое уязвимое место нашего плана. Что, если Антон решит откупиться и на этом успокоится? Но мы делали ставку на его жадность и решительность.

На Саше будет красная футболка, чтобы облегчить ему слежку. Антон не отпустит просто так шантажистку с деньгами, которые считает своими. Саша для него – угроза. Сегодня она попросила триста тысяч, завтра потребует полмиллиона, послезавтра – миллион.

Он захочет выследить ее. Мы два часа продумывали маршрут, которым Саша поведет Антона в заброшенную усадьбу.

Я буду ждать их внутри. И не одна, а с человеком, который помогает Саше во всем.

Не похоже, что их связывает дружба. Скорее они выглядят как невольные сообщники, которые никогда не выбрали бы друг друга, но их свел случай и теперь они вынуждены быть вместе. Большой молчаливый мужчина, который слушался Сашу во всем. Саша даже имя его назвала неохотно, словно ей неприятно было его произносить.

Он спрячется в усадьбе, как и я. Каждый из нас укроется в свободной комнате.

Антон, несомненно, последует за Сашей внутрь.

И вот здесь было второе слабое место нашего замысла.

«Он будет меня душить, даже не сомневайся!» Саша повторяла это раз за разом. Она знала Антона лучше, чем я. Но если он слишком сильно сожмет пальцы, и все случится очень быстро?

«Вы успеете! Вам нужно-то всего десять секунд». Я завидовала ее убежденности. Свой электрошокер Саша вручила мне, и я долго тренировалась выстреливать электродами в нужном направлении. Это оказалось не так-то легко! Шокер был увесистый, к нему предстояло приноровиться. Самое большое расстояние, на которое летели два маленьких гарпуна, бьющих током, – восемь метров.

«Тебя будут долго опрашивать, – учила Саша. – Долбить по голове, как дятлы. Ты можешь немного путаться в показаниях, они не должны отлетать от зубов. И вообще – у тебя шок! Ты же собственного мужа застала на месте преступления! Главное, реви побольше».

Наша версия происходящего выглядела так: Саша разыскала в Москве бывшего жениха своей сестры и пыталась с ним поговорить. Антон решил, что сможет откупиться от чрезмерно любопытной девушки, а заодно и выследить, где она живет. Пока он шел за Сашей, в его голове сложился план убийства. Однако он не знал, что Саша пробралась в старую усадьбу, чтобы встретиться там со своим приятелем. Да, странное место для встречи. Но мало ли какие увлечения у людей! Сашин друг фотографирует заброшенные здания. Он был внутри, когда услышал, что на его подругу напали, и вовремя остановил Антона.

Мне отводилась довольно скромная и неприглядная роль: жена, увидевшая, что муж забрал из дома заначку, и проследившая за ним. «Понимаете, это были деньги на покупку хорошего компьютера, сняла буквально накануне… И вдруг Антон взял их и куда-то отправился! Нет, он ничего мне не объяснял. Выглядел злым и встревоженным. Я пошла за ним, в кармане у меня был шокер – я всегда ношу его с собой. Муж меня не заметил. А потом я увидела, как он напал на ту девушку… Не знаю, кто она такая, мы раньше не встречались. Но Антон хотел ее убить! Он накинул провод ей на шею и начал душить, вы понимаете? – Неудержимые слезы. – Простите, можно воды?.. Конечно, я попыталась его остановить! Мы вдвоем с каким-то мужчиной еле оттащили его. В чем, вы говорите, обвиняли Антона? В убийстве ее сестры?! Господи, какой ужас!»

Я дважды отрепетировала эту речь. Лепетать сбивчиво, испуганно, прерываясь на рыдания и нелепые вопросы. «Как он мог?! Что с ним теперь будет?»

За Антоном, объяснила Саша, тянется шлейф предыдущего уголовного дела. Страшная, но вполне достоверная картина: убив старшую сестру, Мисевич решает избавиться и от младшей. У него новая жизнь, в ней нет места прошлому.

Антон может сколько угодно твердить о шантаже, но подтверждений этому следствие не найдет. На Сашином телефоне – переписка, которая свидетельствует, что девушка всего лишь просила о встрече и разговоре. В ответ Антон стал угрожать. Пусть это косвенная, слабенькая улика – из подобных деталей и создается общий фон.

А главный сюжет будет нарисован нашими совместными показаниями.

«Эти “тазеры” у нас запрещены. – Саша кивнула на шокер в моей руке. – Но скорее всего, его у тебя просто конфискуют и выпишут штраф».

Сашин помощник установил в помещении две простенькие камеры. Они будут транслировать изображение на наши телефоны. Картинка не слишком качественная, зато не придется высовывать голову в дверной проем, чтобы увидеть Антона.

«А если он просто отберет деньги и изобьет тебя?»

Саша снисходительно похлопала меня по руке. «Слышала такое слово – паттерн? Не замечаешь, что у твоего мужа есть определенный паттерн поведения? Он привык убивать тех, кто ему мешает». Иногда она начинала вещать, как учительница в классе для отстающих детей.

Впрочем, я не возражала.

В четыре часа утра, когда я наконец задремала, мой запасной телефон, спрятанный под одеждой, приглушенно булькнул. «Чертовы спамеры, добрались и на этот номер!» – подумала я. Но это была Саша. «Прости, что я тебя ударила», – написала она.

Я поразилась. Мне казалось, она никогда не извиняется. И почему именно сейчас? Ответить бы шуткой, но в голову ничего не приходило. К тому же я боялась, что проснется Антон. Поэтому я просто написала: «Ерунда, не думай об этом» – и провалилась в тяжелый, не приносящий облегчения сон.

* * *

Утро было такое, словно на город из калейдоскопа высыпали стеклышки, и все до одного – зеленых оттенков. Казалось нелепым, что в этот день нам предстоит выманивать Антона, следить за ним, загонять в усадьбу и дожидаться, пока он нападет на Сашу.

При свете нового дня наш план из дерзкого стал выглядеть безрассудным. Меня примиряло с ним лишь одно: если Антон вздумает зарезать Сашу, а не задушить, она способна дать отпор. Под рубашкой за поясом у нее нож, и что-то мне подсказывало, что она пустит его в дело не задумываясь.

Но до этого нужно еще дожить. Целых полдня нам с Антоном предстоит оставаться вдвоем. Самое трудное – вести себя как обычно.

Я чистила зубы над раковиной, когда в зеркале увидела выросший за моей спиной силуэт и почувствовала, как к шее под волосами прижали что-то холодное.

– А теперь выкладывай, – с улыбкой сказал Антон. – Говори правду и не вздумай врать! Иначе…

Он надавил сильнее.

Выражение «Сердце провалилось в пятки» я прочувствовала буквально. В том месте, где было частое биение, вдруг образовалась гулкая пустота.

– Дай хоть зубы дочищу, – с легким раздражением сказала я. – Что за гадость мы с тобой вчера ели на ужин? С утра во рту вонь, как в кошачьем лотке.

– Сначала признайся: ты разбила мою чашку, да?

Антон показал, что он прижимал к моей шее. Кофейная ложечка.

Я тщательно прополоскала рот, прежде чем ответить.

– Прости, не хотела тебе говорить. Эмма потребовала ее обратно. Мне кажется, у нее уже начинаются возрастные изменения.

– А где она сейчас? – будто невзначай спросил Антон.

– В пансионат умотала, по ее словам. – Я уткнулась лицом в полотенце, мой голос звучал глуховато. – Подозреваю, снова где-нибудь просаживает деньги. В общем, чашку я убрала в шкаф, чтобы мы ее и в самом деле случайно не разбили. – Я вынырнула из полотенца и уставилась на Антона с трагическим выражением на лице. – С Эммой всё труднее иметь дело… Хочу отвезти ее к хорошему врачу. Пусть проверяют на деменцию.

– А пальто? – Он поднял брови. – Тоже Эмма попросила?

Я поморщилась:

– Выкинула. Ты видел, что у него с изнанки воротника кладка моли?

– Нет! Правда?

– Ага. Тьфу, до сих пор противно. – Меня вполне натурально передернуло.

– А я-то гадаю, почему манекен решил устроить стриптиз! Надо ему сообразить лифчик и труселя. Будем в них мелкие купюры засовывать!

Антон подмигнул и ушел.

Зеркало отразило мое бледное лицо. Я нанесла крем, вбила пальцами, чувствуя их мелкую предательскую дрожь.

До двух я делала вид, что работаю. Антон то ли притворялся, что чинит подтекающую душевую лейку, то ли действительно чинил. Изредка мы обменивались ничего не значащими репликами. Ни страха, ни тревоги – ничего нельзя было прочесть по его лицу. Он чуть не выдал себя единственный раз, когда я спросила, как дела у мальчика. Обострившаяся до предела интуиция подсказала, что с его губ едва не сорвалось: «Какого мальчика?», но Антон вовремя спохватился. «Не знаю, не звонил еще Николаю, – он говорил так спокойно, что невозможно было не поверить. – Когда буду отдавать деньги, тогда спрошу. Не хочу его дергать лишними расспросами».

В два он начал поглядывать на часы. Единственный признак беспокойства. До кафе медленным шагом пятнадцать минут, но Антон собрался уже в половине третьего. Рассеянно поцеловал меня в лоб и ушел.

Вскоре я была на улице. Задержалась, поправляя рюкзак, перед камерой на аптеке, но возле метро по широкой дуге обогнула кафе – Антон не должен заметить меня из окна – и свернула в лесопарк. «Лишь бы никто не увязался, когда я уйду с тропы». В карманах болтались справа и слева два телефона, обычный и тот, что дала мне Саша. «Писать тебе я не буду, чтобы он не насторожился. Просто жди, где условились».

Возле усадьбы было тихо. Я прислушалась: изнутри не доносилось ни звука. В пустом окне возникла чья-то тень и тут же исчезла, но когда я приблизилась – с перцовым баллончиком наготове, – в проеме показался молчаливый помощник Саши. Он помог мне перебраться через подоконник.

– Пока все по плану, – нервно сообщила я.

На самом деле у меня не было ни малейшего понятия, так ли это. Антон ушел, чтобы отдать деньги Саше. Но что происходило между ними дальше, никто из нас не знал. Последовал ли он за ней? Или всучил двести пятьдесят тысяч и вернулся домой?

Сашин сообщник взял у меня телефон, настроил трансляцию с камеры. Все это время я наблюдала возле окна, не появится ли кто-нибудь у забора.

– Держи. – Он протянул сотовый. – Звук отключила?

– Да.

– Тогда по местам.

Мы разошлись по своим комнатам. Я присела на корточки, забралась под снятую с петель полусгнившую дверь, прислоненную к стене. Чур, я в домике. Крыша моей хибары пахнет плесенью, в ней проложены длинные извилистые ходы. Хорошо бы стать жучком, забиться в трухлявое дерево, вдумчиво чистить скрипучими ножками изумрудные надкрылья. Вместо этого я сижу и не свожу взгляда с экрана смартфона.

Я выложила перед собой электрошокер, чтобы не пришлось в нужный момент вытаскивать его из кармана. Проверила, крепко ли завязаны шнурки. «Небрежность подводит, – учила Саша. – Надо продумывать каждый шаг».

Антон не продумывает, просто действует. На то и расчет.

На экране появилась Саша. Фигурка в бейсболке перебралась через подоконник и спрыгнула на пол.

Я затаила дыхание. Саша вытащила из-за пояса конверт, в который я своими руками вчера сложила купюры, села по-турецки боком к окну, лицом в мою сторону, и принялась пересчитывать деньги.

Поза ее мне не понравилась. Она сама учила: нужно занимать такое положение, из которого сможешь быстро вскочить!

Мне очень хотелось подать ей какой-то знак, что все в порядке, мы рядом! Ее наверняка трясет от волнения. Но Антон мог быть уже поблизости. Саша взглянула прямо в камеру, которую мы замаскировали возле стены под грязной ветошью. Никакого волнения на ее лице не было. Удивительное хладнокровие!

Мужская фигура заслонила пустой оконный проем.

– Тук-тук-тук! – донесся знакомый голос.

Вот и Антон. Я сжалась в своем укрытии, хотя видеть меня он не мог. Сердце учащенно забилось, лоб покрылся испариной. Мне пришлось напомнить себе, что в соседней комнате – взрослый мужчина, пусть и без шокера, зато с битой. Втроем мы с ним справимся.

– Ну и логово ты себе выбрала! – Антон не без труда пролез через проем, отряхнул руки и огляделся. – Тебя с детства тянуло на помойку.

– Катись отсюда! – Саша не вскочила, лишь подняла голову и смотрела на него вызывающе. – Сейчас мои друзья придут.

– Отродясь у тебя друзей не было.

Антон неспешно пересек комнату и заглянул сначала ко мне, затем туда, где прятался Сашин помощник. Успокоенный, не заметив нас, вернулся обратно. Саша как раз закончила пересчитывать деньги. Антон встал возле нее, в одном шаге, возвышаясь, как взрослый над ребенком.

– Зря ты в это полезла, – попенял он.

И вытащил нож.

Лезвие мягко и нежно сверкнуло в полумраке, словно луч игрушечной звезды, которую Антон собирался водрузить на макушку новогодней ели, и на какое-то мгновение вся сцена на маленьком экране моего телефона приобрела сюрреалистический характер. Вот добрый дядя, который собирается порадовать маленькую девочку. Вот звезда в его руке. Сейчас она засияет, и вся комната озарится мерцающим светом огоньков…

На миг я почти поверила в это.

А потом Антон замахнулся.

Я до последнего была уверена, что Саша и это предусмотрела. Она должна была откатиться в сторону. Или выхватить свое оружие. Или поставить ему хитроумную подножку, давая нам время подбежать…

Но Саша просто сидела и смотрела снизу вверх, не шевелясь.

И вдруг я поняла.

Она с самого начала знала, что так и случится. Что Антон придет убивать ее – и убьет. Она пошла на это с широко открытыми глазами, потому что бесконечно устала и еще потому, что это был единственный способ действительно посадить его надолго.

Вся ее светлая безмятежность, ее спокойствие, обманувшее меня, были порождены пониманием, что скоро она умрет, – и на этом наконец-то все закончится.

Самое верное средство отправить убийцу ее сестры за решетку. Вернее некуда.

Покой обреченности – вот с чем я имела дело в последние дни и не сумела распознать. Сочла за решительность, за веру в успех нашей безумной затеи. А Саша все это время считала часы до своей гибели. Меня как раскаленной иглой пронзило понимание: вот почему она отправила сообщение с извинением в четыре утра! Это был ее способ попрощаться.

Саша смотрела на Антона, и на губах ее играла полуулыбка. Я знала, что она адресована мне. Саша пыталась сказать напоследок: «Все идет так, как должно идти. Все правильно».

Несчастная дурочка!

Я закричала, вскочила и бросилась наперерез Антону. Мне удалось пробежать всего несколько шагов. Что-то свистнуло в воздухе, меня дернуло за горло, точно собаку, рванувшуюся от хозяина и позабывшую о строгом ошейнике, и от боли я потеряла сознание. Последнее, что сохранила память, – чей-то негромкий удовлетворенный смех.

Глава семнадцатая

Человек на полу в соседней комнате. Лежит ничком. Мне видна только рыжая голова и бледная рука. Он выбросил ее вперед, как в кроле, и плывет по грязному полу в сторону светлого пятна, куда падает солнце сквозь проломленный скат крыши.

В первые мгновения сознание еще тщилось переломить картинку так, чтобы она стала идиллической. Но отдельные детали проступали все ярче и ярче, пока не вспыхнули и не выжгли к черту абсурдную сцену с пловцом.

Кровь на голове лежащего.

Черный электрошокер, небрежно отброшенный в сторону.

Кучкой наши телефоны. Рядом на полу – сим-карты.

Двое мужчин возле окна. Один подтащил дверь, под которой я пряталась, и прислонил ее к оконному проему. В комнате потемнело, как во время сильного дождя. Теперь нас никто не увидит снаружи.

Следом за образами с большим запозданием пришли ощущения. Я осознала, что сижу на холодном полу в центре зала. Запястья скручены за спиной так сильно, что меня выгнуло, точно ростовую фигуру на носу корабля. Болела спина, жутко саднило шею. Я с трудом сглотнула, пошевелила пальцами и ощутила безучастное прикосновение. Саша! Она сидела неподвижно, привалившись к моей спине.

– Саша!

Она не отозвалась.

Зато откликнулся Антон.

– Эх, Поля-Поленька, – удрученно сказал он и присел передо мной на корточки. – Во что же ты, милая, ввязалась?

Он запыхался, щеки у него раскраснелись. Меня трясло крупной дрожью, но я вглядывалась в его лицо, пытаясь найти хоть какие-то признаки, что передо мной сумасшедший, – и не находила. Почему-то это было страшнее, чем связанные руки, чем обмякшая неподвижная Саша, чем тело с окровавленным затылком, лежащее в дверном проеме. Никакой определенности, никаких простых ярлыков, которыми можно пригвоздить Антона к картонке с подписью: «психопат». Это был все тот же парень, за которого я вышла замуж. Милый, заботливый, добрый. Такой заботливый, что тихий утешительный голосок в моей голове забормотал: все происходящее – розыгрыш. Глуповатый и жестокий – но и только. Пока я смотрела на Антона, у меня почти получалось в это поверить. Но затем я перевела взгляд на второго человека, и места для утешительного самообмана не осталось.

Тот наблюдал за мной от окна, скривив губы. В руке у него была длинная веревочная петля с крупными, равномерно вспухшими узлами. Странно осознавать, что меня, как лошадь, остановили арканом.

Вот для чего Антону понадобилось еще пятьдесят тысяч. На билет и гостиницу.

– Когда ты догадался? – Мне хотелось спрашивать о несущественном. – Слушай, можно мне руки немного ослабить? Больно очень.

– Нельзя. Сама виновата. Когда догадался? Ну-у-у, начал что-то соображать, когда ты спрятала чашку. А потом засек тебя с зажигалкой, и тут уже все стало ясно. Блин, Полинка, ну вот правда – зачем? Все ж хорошо было.

– Хорошо?! – Я подалась к нему, забыв про боль. – Ты убить меня собирался! И Эмму тоже!

Поразительно, но этого Антон не ожидал. Лицо его от удивления поглупело и вытянулось.

– Дура ты тупая, – неприязненно сказал он и встал.

Я смотрела на него снизу вверх. Солнечные лучи сквозь отверстие в проломленной крыше падали сзади и чуть сбоку, часть его лица оставалась в тени, а по освещенной половине то и дело пробегала рябь от качающихся ветвей хилого деревца, проросшего на кровле. Но эта игра светотени что-то изменила в его чертах, словно бы сдвинула их – буквально на микрон, и этого оказалось достаточно.

Передо мной стоял не сумасшедший, нет. Обычный мужчина: неумный, хитрый, жестокий, лживый и бесконечно жадный. Самоуверенный. Удачливый. Невероятно обаятельный. На этом – все. Ничего сверхъестественного. Не существовало никакой твари, управляющей им изнутри. Если в нем что и было, так это пустота.

«Он просто дрянной, гнилой человек», – ясно осознала я.

И всегда был таким. Ему оказалось нетрудно обмануть меня не потому, что я была доверчивой дурой, а потому, что только это он и умел делать хорошо. Его не раскусила даже Ксения, вылепленная из одного с ним теста.

До тех пор, пока образ Антона двоился, пока я не могла ухватить его суть, во мне колотилась паника. Но стоило увидеть его настоящего, на меня снизошло странное спокойствие, и стало очевидно все, что случится дальше.

Антон не станет никого мучить. Он всего лишь нас убьет. Непонятно, почему мы с Сашей до сих пор живы.

Они пришли сюда вдвоем. Пока мы сосредоточились на экранах телефонов, боясь пропустить нападение на Сашу, нас вырубили по очереди. В ту минуту, когда Антон лез через подоконник, Сашин сообщник уже валялся с размозженной головой. А я была так поглощена происходящим, что пропустила шаги за спиной.

«Он обычный человек, – твердила я себе, – у него обычная логика, его можно напугать или убедить…»

– Тебе не обязательно нас убивать. – Слова сорвались с губ прежде, чем я успела подобрать что-то получше. – Отпусти нас. Мы никому ничего не расскажем. Деньги оставь себе.

Антон пожал плечами:

– Деньги я и так оставлю себе. А в чем моя выгода вас отпустить, я что-то не пойму?

Саша за моей спиной пошевелилась. Слава богу!

– Тебе не придется брать на себя два убийства. – Об окровавленном парне на полу я не стала упоминать.

Антон тихонько засмеялся.

– Поля, я и так их на себя не возьму. Думаешь, почему ты еще жива?

Я задавалась этим вопросом с того мгновения, как пришла в себя. Мне приходило на ум лишь одно объяснение: он все-таки надеется с моей помощью сначала добраться до Эммы.

Но я молчала, и Антон объяснил:

– Расскажу, как все будет. Тебя убьет эта бешеная стерва. – Он кивнул на Сашу. – Вот такие печальные обстоятельства твоей гибели, да… Сашка давно была чокнутая, я это замечал, еще когда встречался с Викой. А после смерти сестры окончательно пошла вразнос. Заманила тебя сюда, горло перерезала и свалила.

Вот теперь все встало на свои места. Меня они прикончат здесь. Сашино тело куда-то перенесут. Это несложно: она маленькая и легкая. Скорее всего, ее труп никогда не найдут. Оставался вопрос, что станет с третьим убитым, но я не сомневалась, что Антон и здесь что-то придумал.

Оперативники, расследуя мою смерть, найдут нашу переписку с Сашей, увидят, что мы созванивались. Может быть, вскроется, что именно она меня похитила. И тогда убийство повесят на нее.

– Вас видели вместе в кафе. – Я пыталась хоть что-то противопоставить его плану. – Найдутся свидетели! Как ты это объяснишь?

– Я пытался дать ей денег, чтобы она оставила тебя в покое, – безмятежно сказал Антон. – Боялся за твою жизнь. Она дважды подстерегла меня на улице, угрожала. Пойми, за ней тянется такая слава… – Антон почти в точности повторял аргументы Саши. – Ее, конечно, объявят в розыск за убийство. Бедная моя! – Он протянул руку и издевательски похлопал меня по щеке.

– Антон, но ведь я твоя жена… – Голос у меня дрогнул. – Мы же были счастливы!

– Вот именно, мы были счастливы поначалу! – Он внезапно разозлился. – И что ты сделала? Ты меня предала. А теперь сидишь тут, умоляешь, чтобы я тебя пожалел. За что? Ты была мне плохой женой, объединилась с этой сукой, подвела меня! Зажигалку трупу подкинула! Я от тебя такого не ожидал. До последнего верил в твою порядочность.

Господи, он это всерьез. Это не стёб, не игра. Он и в самом деле чувствовал себя оскорбленным тем, что я перешла на сторону Саши.

– То есть, если бы я была порядочной, ты не стал бы меня убивать ради наследства?

– Давай заканчивай, – позвали от окна.

– Сейчас, сейчас! – Антон отмахнулся и наклонился ко мне. – Нет, я бы о тебе позаботился. Тебе что, было со мной плохо? Ты сама сказала: мы жили счастливо. Мы могли бы прожить так еще и год, и два! Но тебе обязательно надо было все испортить!

Он измерял мою жизнь несколькими годами, как у хомяка, и не понимал, чем я недовольна.

– Ты женился на мне, чтобы меня убить. И я должна быть тебе за это благодарна?!

– Я о тебе заботился, – повторил Антон. – Тебе не на что было жаловаться. Вини только себя.

Вот еще одна причина, почему я до сих пор оставалась жива. Не только из-за того, что им предстояло все согласовать, решить, где будет лежать мое тело, инсценировать драку… Антону было очень важно заявить о моей вине. Произнести вслух – и тем самым утвердить окончательную версию происходящего.

Я была плохой женой. Вот почему меня убили.

Ему требовалось самооправдание, и он решил держаться мысли, что я заслужила свою смерть.

Меня охватила ярость, кровь прилила к лицу.

– Твоей новорожденной дочери тоже нужно было винить только себя?

Антон врезал мне с такой силой, что Сашин удар показался легкой оплеухой. В глазах запульсировали желтые и темные пятна.

Время разговоров закончилось.

Он снова замахнулся. Выбитые зубы, сломанные кости и кровоподтеки спишут на Сашу. Антон собирался отвести на мне душу, и его не остановило бы даже то простое соображение, что девушка ростом с клопа вряд ли способна так отделать взрослую женщину.

Я закричала. Завизжала из последних сил, надеясь на случайных прохожих, подростков, бомжей, наркоманов…

Антон с наслаждением врезал мне снова. Он боялся драться с Беспаловым или Германом и зарезал их исподтишка, со спины. Но с женщинами, тем более, связанными, опасаться было нечего. Я видела упоение в его глазах.

– Всё, хорош! Завязывай!

Второй подошел и оттеснил Антона, сунув мне в рот скомканную тряпку. На ней расплылись капли крови из моего носа. Скосив глаза, я видела, как ткань темнеет – из носа текло, как из открытого крана. Голова кружилась. Смешно, но я всерьез боялась упасть, завалиться набок. Я бессильно что-то мычала – звук вырывался скорее по инерции, чем из-за осознанного усилия. Теперь услышать меня никто не мог.

Надо мной склонился Антон. Напряжение в плечах резко ослабло – нас с Сашей отвязали друг от друга. Ее отнесли к окну, а я осталась возле стены, избитая, с грязной тряпкой во рту. Неумолимо накатывала дурнота. Я отчетливо поняла, что эта опустевшая комната с грубо заколоченными окнами и трещинами на стенах – последнее, что я увижу. Короткий столб солнечного света, низкий потолок… Сквозь мутную пелену черные балки напоминали огромных рыб, плывущих наискось вверх, к лучам.

Саша пришла в себя. Пыталась заорать, но ей тоже заткнули рот. По шее у нее стекала струйка крови. Костяшки на правой руке были разбиты.

Необъяснимо и глупо, но в ту секунду я почему-то думала не о жуткой участи Саши, не о маме с папой и не об Эмме… Я думала о драповом пальто, которое никто не вынет из гаража. Ветшать ему, изъеденному молью, отсыревать, медленно разлагаться, пока сосед не спохватится и не выкинет его в мусорный бак. Бедный мой старенький призрак. Мой единственный друг.

– Все, кончаем, – суховато сказал Антон и завязал вокруг шеи разорванные края объемного синего пакета. Этот пакет, закрывший его до колен, делал моего мужа похожим то ли на мясника, то ли на уборщика.

Я задергалась в тщетной попытке разорвать веревки.

Желтые и черные пятна перед глазами вспыхнули еще ярче, и одно из них оформилось в мешковатую мужскую фигуру в спортивном костюме. Фигура появилась из соседней комнаты, перешагнула через неподвижное тело убитого парня и громко позвала:

– Э-э, орлы!

Оба человека в комнате дернулись, как от выстрела.

– Полиция. Дурить не надо, – успокаивающе сказал мужчина. Когда пятна раздвинулись, я разглядела, что он довольно крепкий, хоть и с брюшком. Лицо потрепанное, под глазами мешки. – Ножик брось, сокол. Не в меня, а в сторонку. И чтобы в барышню не прилетело случайно.

В руках мужчина сжимал пистолет. Он держал Антона на прицеле.

Они кинулись на него одновременно, без всякого сигнала. Грянул выстрел, эхо дробно разбежалось по комнатам, оглушив меня, и над просветом в крыше взметнулась стая птиц. Три фигуры слиплись в ком, из которого доносились вскрики, удары и мат. Нелепо трещал мусорный пакет.

В тот миг я поняла в полной мере, что значит терять вспыхнувшую надежду. Лучше бы ее не было. В том, что Антон со своим подельником управятся с бедолагой, не оставалось никаких сомнений.

Через центральную балку перевесился человек и по-кошачьи мягко спрыгнул на пол. От изумления я перестала стонать. Саша смотрела на него не отрываясь, как на привидение. Мне почудилось, будто в сумраке глаза пришельца сверкнули, словно расплавленное серебро. Что мне точно не почудилось, так это ухмылка на его губах – как у мальчишки, предвкушающего славную шалость.

С этой ухмылочкой он и врезался в человеческую массу, катившуюся по полу.

У меня мелькнула мысль, что за его броском стоит тот же самоубийственный порыв, что у Саши. Первый, с пистолетом, до последнего не желал пускать в ход оружие. А этот как будто мечтал оказаться в гуще драки.

Но тут в полный голос заорал Антон. Его вышвырнуло наружу, будто медузу прибоем. Он с трудом поднялся и снова бросился в схватку. Отброшенный пистолет чернел в углу. Я пыталась доползти до него, но со связанными за спиной руками об этом нечего было и думать.

И вдруг все закончилось. Мгновенно, словно оборвали киноленту. Я не успела моргнуть, как двое мужчин оказались на полу. Руки заломлены за спину, оба орут и извиваются от боли.

Щелкнули наручники, мужчина в спортивном костюме подобрал свой пистолет и сунул в кобуру на поясе.

– Фффух! – Он вытер мокрый лоб. – Мощно бы они меня отметелили… Ты был прав.

– Я всегда прав, – отозвался второй.

И тут я его вспомнила. Частный детектив Илюшин!

Первый дохромал до Саши, рухнул перед ней на колени, вытащил кляп, развязал и ощупал. Она что-то пыталась сказать, но только шевелила губами.

– Щас, Сашка, щас! Воду принесу, будет полегче!

– Кирилл? – наконец выдохнула она. – Воропаев, ты как здесь?..

– Молчи, не трать силы. Пей давай.

Про меня как будто забыли. Илюшин склонился над неподвижным телом, прижал пальцы к шее. Поймал взгляд своего приятеля и коротко качнул головой.

– Позвони, пожалуйста, всем, кому полагается, – попросил он и подошел ко мне.

Треснула стяжка за спиной, словно сухая ветка. Я чуть не упала ничком. Руки висели как чужие, я едва могла пошевелить пальцами.

Илюшин помог мне сесть нормально, спиной к стене. Открыл бутылку воды, дал напиться. Справившись с рукой, я наконец смогла смыть кровь с лица.

– Скорую уже вызвали, – сказал Илюшин. Осторожно и ловко ощупал мой нос и скулы, вытащил носовой платок. – Челюсть на первый взгляд не сломана, но ручаться не могу, я не врач. Так что зафиксируем на всякий случай.

– Не надо ничего фиксировать… – Слова получались глухими. – Горло только болит. И еще ухо.

Илюшин встал, подошел к одному из пленников.

– Где вы научились женщин душить, Иван Степанович? На жене тренировались в своем Искитиме?

Отец Антона принялся тупо и однообразно материться. Илюшин небрежно сунул ему в рот ту же тряпку, которая недавно служила кляпом для меня. Развернул и разрезал огромный мусорный пакет – я не могла отделаться от мысли, что он предназначался для трупа Саши, – перенес и осторожно накрыл тело ее напарника.

– Кровь не водица, как сказал бы мой товарищ. В две тысячи двенадцатом вы помогли сыну убить его беременную подругу Вику Нечаеву.

Саша издала невнятный звук и попыталась встать. Тот, кого она назвала Кириллом, положил ладонь ей на плечо.

– Вы затолкали ее в воду, – продолжал детектив. – Естественно, не безвозмездно. Что вам пообещал ваш сын, в те времена еще Олег? Отстегивать половину от тех денег, которые будет выдавать ему богатая новобрачная? Тепленькое местечко под крылом у тестя-губернатора? Однако с женитьбой не сложилось, ваш сын попал в тюрьму. Когда он вернулся, вы назвали его идиотом и потребовали денег. Я прав?

Он склонился над Макеевым и вытащил кляп. Оба пленника молчали.

– Конечно, прав, – задумчиво сказал Илюшин. – Антон орал, что денег ему взять неоткуда, он вчерашний зэк, а вы орали, что долг есть долг, пусть выполняет обещанное. В конце концов Антон подался в Москву. И неожиданно женился. Узнав об этом, вы решили, что снова запахло деньгами. Выгоднее было не ссориться с ним, и когда сын вызвал вас в Москву, потому что в одиночку боялся не справиться, вы без колебаний рванули на помощь. Подумаешь, убить очередную бабу! Вы одну уже утопили, и это сошло с рук.

– Я ни в чем не участвовал, – сдавленно проговорил Иван Степанович. – Ничего не докажешь.

– Соучастие в убийстве Виктории Нечаевой не докажу, – согласился Илюшин. – А убийство Константина Кондратьева заснято на видео. Это вы его ударили, Иван Степанович. Во-он там, – он указал на центральную балку, – отличная точка обзора.

– Я его не собирался мочить! Просто силу не рассчитал!

– Рот закрой! – прошипел Антон.

– Конечно, собирались, – удивленно сказал Илюшин. – На черта вам живой Кондратьев? Что бы вы с ним дальше делали? Отпустили? Он сдал бы вас обоих. Они с вашим сыном в юности дружили, он даже согласился ему помочь, когда Антон попросил навешать лапши на уши его подружке. И в суде блеял, будто Виктория ждала его ребенка. Все есть в показаниях Александры. После Кондратьев занялся бизнесом, организовал сеть прачечных в Новосибирске – и попал в тюрьму. Там переосмыслил все, что с ним случилось. И нашел точку, в которой, как он считал, совершил страшный грех: обманул молодую женщину, что и привело к ее гибели. Если бы он не согласился подтвердить вранье кореша, Нечаева бросила бы его – и осталась жива. Кондратьев отыскал Сашу, и они объединились. Не расскажете мне, как это произошло?

Илюшин обернулся к Саше. Та прикусила губу.

– Слушай, дай девчонке прийти в себя, – попросил Кирилл.

– Это по вашей инициативе, Александра, он переехал в Москву? – Илюшин будто не слышал. – Или сам так решил? Кондратьев освоил отделочные работы. Вам это было на руку. Не знаю, почему вы согласились отпустить Полину, но тут Кондратьев вам пригодился вторично.

– А когда был первый раз? – хмуро спросил Кирилл.

– Когда он подсказал своей новой подруге, где можно снять квартиру. Дом построен недалеко от того места, где поселился Мисевич. К тому же недавно сдан, в нем почти никто не живет. Это Кондратьев позвонил в полицию сообщить о трупе Григория. И он же рассказал, как на лестнице услышал женские крики и обнаружил связанную жертву в туалете. Не было никаких криков, правда же? – Илюшин цепко взглянул на меня. – Жаль, я не догадался подняться на десятый этаж, где Кондратьев в одиночку занимался ремонтом. Уверен, там вы и обосновались. Основная явка была провалена. Но у Кондратьева имелись ключи от чужой квартиры, и временно он работал один. Вы просто перебрались двумя этажами выше. А потом у вас возник новый план. И закончился он этим. – Илюшин указал на синий пакет.

Кирилл в своем мешковатом костюме вдруг поднялся, подошел к лежащим отцу и сыну. Поднял за шиворот Ивана Степановича и вытолкал в соседнюю комнату. Затем вернулся за Антоном.

Илюшин наблюдал за его действиями, подняв бровь.

Когда тот возвратился, детектив спросил:

– Зачем ты это сделал?

– Поговорить надо без лишних ушей. Слушай, не сдавай ее полиции, а? – Воропаев кивнул на Сашу, которая сидела как оглушенная. – Придержи историю о похищении при себе. Не надо этим ни с кем делиться. Я тебя как человека прошу. Давай сейчас на месте договоримся, что рассказываем следователю.

Илюшин задумчиво смотрел на него. Затем перевел взгляд на меня, и мне стало не по себе.

– Журавлева же вернулась домой, ну? – почти умоляюще сказал Воропаев. – Целая, здоровая! Полина! Подтвердите хоть вы!

Я кивнула, чего-то испугавшись.

– Ну сглупила Сашка, наделала дел. Я ее заберу, и мы уедем отсюда. Ноги нашей не будет в Москве, обещаю.

Меня до глубины души поразило, что оперативник разговаривает с детективом как со старшим по званию. Нет, хуже: будто во власти этого человека было решать их с Сашей судьбу. Воропаев склонял голову, пытаясь заглянуть Илюшину в глаза. Черт, да он почти заискивал!

Сыщик перевел взгляд на Сашу. Я не могла понять, взвешивает ли он что-то или уже принял решение, но чувствовала, что для нее дело пахнет бедой.

– Торговля наркотиками, похищение человека, нанесение телесных повреждений, шантаж, – перечислил Илюшин. – Это я еще глубже не копал.

– Так, давай вот что, – с какой-то безумной решимостью выпалил Воропаев. – У меня в Новосибирске хата. Ляма на три потянет, может, даже больше. Все оформлю на тебя, добровольно. Сам подумай: тебе это похищение сто лет доказывать, она же башковитая, там ни отпечатков, ничего… А Полина будет держать язык за зубами. – Он умоляюще взглянул на меня, и я залепетала: «Конечно, какое похищение, Саша ни при чем…» Впрочем, никто не слушал. – Макар, это глушняк! Я понимаю, ты вел это дело, у тебя клиент, репутация… Я все возмещу. Отпусти нас, а?

Илюшин рассматривал Сашу так, словно перед ним была чумная крыса и ее предлагали оставить жить в его подъезде.

– Не факт, что Александра согласится составить тебе компанию, – наконец сказал он.

– Я поеду, – быстро сказала Саша и схватила Воропаева за руку. – Поеду, честное слово!

– Как звали ворону?

Я решила, что неверно расслышала. Судя по лицу Воропаева, он подумал то же самое, но Илюшин раздельно повторил:

– Как. Звали. Ворону?

Саша недоуменно смотрела на него, и вдруг в ее глазах что-то мелькнуло.

– Герда! Ее звали Герда, мы ее выпустили… Ты был у Карамазова! – Она даже привстала. – Где ты его видел? Он живой? С ним все в порядке?

– Насчет квартиры в Новосибирске, конечно, интересная идея, – помолчав, протянул Илюшин. – Даже жаль, что для Атоса это слишком много, а для графа де Ла Фер слишком мало. Покарауль этих родственных упырей, не хочется оставлять их без присмотра.

На лице Воропаева отразилось облегчение. Отчего он расценил слова Илюшина как согласие? Не знаю. Но напряжение отпустило его. Он коснулся Сашиной макушки с нежностью, от которой у меня кольнуло в сердце, и скрылся в соседней комнате.

– Значит, ты здесь распоряжаешься чужими жизнями, – сипло сказала я, удивляясь силе собственного гнева.

Илюшин обернулся и пожал плечами:

– Выходит, что так.

– Ты там сидел над нашими головами, аки голубь, и преспокойно наблюдал, как нас били.

– В целом я не слишком волновался, – согласился детектив.

– И Костя погиб, хотя ты мог остановить это в любую секунду! – Голос у меня сорвался. – Вы с Воропаевым были здесь с самого начала! Вы все видели!

Илюшин уселся на пол по-турецки и заинтересованно склонил голову.

– Забавно выслушивать упреки от человека, который врал мне в лицо. А свою часть вины вы готовы взять на себя?

– Свою?

– Вы, Полина Андреевна, попытались расставить ловушку прирожденному убийце. Все это изначально напоминало состязание орехов с белкой. Понимаете, дело в любом случае закончится расколотыми скорлупками, даже если орехи умны и готовы на многое. Вы десять раз могли изменить ход событий. Поделиться со мной. Прийти в полицию. Рассказать обо всем вашей бабушке, наконец. И тогда вы трое не оказались бы в этом месте. – Он обвел широкий круг, включив в него Сашу, Костю и меня. – Я вытащил вас обеих из мышеловки живыми и почти невредимыми. Печально, что Кондратьева убили. Зато человек, помогавший топить Викторию Нечаеву, сядет в тюрьму, и надолго. Все эти годы он оставался на свободе. Мне это не по душе. Если бы я остановил Макеева-старшего до того, как ударили Кондратьева, что можно было бы инкриминировать ему и Антону? Они вышли бы отсюда свободными людьми. Вас устраивает такое развитие сюжета?

Теперь настала моя очередь молчать. Мне не нравился выбор, перед которым он меня ставил. Я чувствовала в его словах какой-то подвох.

– Ваш Антон отыскал бы новую жертву, – продолжал Илюшин. – Погибла бы очередная женщина. У него свои представления о рае на земле, и хотя, на мой взгляд, они довольно убоги, он прет в этот рай со страшной силой, как слизняк к земляничной ягоде. А сейчас мы задержали его на несколько лет. Или вы предпочли бы, чтобы я его убил?

Я покачала головой. Нет, я надеялась, что все останутся живы, а мой муж попадет в тюрьму.

– Я хотела справедливости…

Как нелепо и жалко это прозвучало.

– Но ведь это и есть справедливость, – удивленно сказал Илюшин. – Константин Кондратьев несколько раз делал неверный выбор. После тюрьмы ему нужно было устроиться на работу, жениться, воспитывать детишек и жить тихой жизнью. А он вбил себе в голову, что обязан вернуть долги и искупить свою вину перед младшей сестрой Вики Нечаевой. Это был род помешательства, не иначе. Кто в своем уме вверил бы судьбу Александре? Константин пообещал ей помочь расправиться с Антоном – и помогал по мере сил. Все это было абсолютно противозаконно. Кондратьев подписал себе приговор, когда согласился на эту аферу. Он соучастник похищения и задуманной вами инсценировки.

– Но смерти он не заслужил!

– Я не умею рассуждать такими категориями – заслужил или нет. В его случае это всего лишь последствие ошибочного решения.

Я ощутила себя раздавленной. Избитой физически и морально. У меня даже не осталось сил, чтобы заплакать. В каком-то отношении сейчас мне было хуже, чем тогда, когда я считала минуты до собственной смерти.

Чего я добилась? Наш замысел потерпел крах. Если бы не Илюшин, мы все были бы мертвы. Мне не хотелось спрашивать, откуда он узнал, что местом действия станет заброшенная усадьба; я догадывалась, что за нами была установлена слежка, и мы сами привели его сюда.

От этого становилось еще хуже.

Я-то воображала, будто сражаюсь с Антоном на равных. Гордилась тем, что не позволила страху управлять собой. И что в итоге? Антон будет арестован, но Кондратьева это не вернет к жизни.

Мои претензии к частному детективу теперь и мне самой казались смехотворными.

– Прекратите себя грызть, Полина Андреевна.

Я вздрогнула и подняла глаза на Илюшина.

– Вы все сделали правильно, – сказал он.

– Что? Вы же только что мне объяснили…

– Вы – живы, – перебил детектив. – Вы никого не убили и ни в чем не виноваты. Послушайте, вы не могли переиграть вашего мужа. И не потому что вы идиотка, как вы сейчас, несомненно, себе твердите, а потому что он – дурной человек, а вы – хороший. У вас изначально разные возможности. Антон готов был зарезать вас, а вы его – нет. Ваш потолок – это обман, притворство. Вы попали в очень плохие обстоятельства, и не по своей вине. Для хорошего человека в плохих обстоятельствах не существует хороших выходов. Все, открывавшиеся перед вами, были один другого хуже. Пожалуй, вы выбрали лучший.

– Я могла сразу сбежать от мужа, когда узнала…

– Тогда на месте Кондратьева лежала бы Александра, – заметил Илюшин. – А теперь давайте вернем Воропаева. Нужно придумать стройную версию, которая объясняла бы, как мы все оказались здесь. Готовьтесь много врать и бурно плакать.

Мы даже не успели сказать, что у нас уже подготовлена стройная версия. У Илюшина беззвучно вспыхнул экран «умных» часов, и, взглянув на него, детектив изменился в лице.

– Кирилл! – окрикнул он. – Мне придется уехать. Прибуду в отделение, как только смогу, пока разруливай все сам.

Я моргнуть не успела, как он отбросил в сторону прогнившую дверь, перемахнул через подоконник и исчез.

Саша подползла ко мне, уткнулась в плечо. Я бережно обняла ее.

Так странно было сидеть здесь, слушая шум деревьев и крики птиц… Пришел Воропаев, начал что-то втолковывать нам обеим, и Саша отвечала, а я кивала, ничего не слыша, потому что только сейчас осознала в полной мере, что все закончилось. Дальше будут кабинеты с тусклым светом. Свидетельские показания. Затем – суд. Будут слезы, расспросы близких, ночная бессонница, страх темноты… Но все основное свершилось здесь и сейчас.

Я ввязалась в эту историю, потому что ненавидела своего мужа, а еще потому, что мне хотелось быть похожей на Сашу. Сильной, неистовой, злой. Отлично экипированной для этой жизни даже в самых гадких ее проявлениях.

Но есть кое-что, чего я не понимала. Мои наивность и доверчивость – привилегия долгих благополучных лет. Лет, в которых было много любви, смеха и радости. Где мне не нужно было заботиться о выживании, – только о том, какие салфетки выбрать в «Икее» к Новому году.

Глупо было полагать, будто я могу превратиться в Сашино подобие, всего лишь заманив мужа в капкан. Я все тот же довольно мягкотелый человек, здорово напуганный случившимся. Мне пришлось расстаться с кучей иллюзий, и большая часть касается меня самой.

Не знаю, приобрела ли я что-нибудь, кроме ночных кошмаров. Это будет ясно позже.

Но все-таки мы живы. Что бы ни случилось, мы живы! Страшного человека, который отравлял мои дни и ночи, больше не будет рядом. Комната Синей Бороды существовала в действительности. Самым трудным оказалось не открыть ее, а просто понять, что она есть.

Я всегда буду помнить, что нельзя торопиться. Посмотри. Отвернись. Посмотри снова. Осознай, что видишь.

Драповое пальто вернется из гаража, белая фарфоровая чашка выйдет на свет из заточения. Саша поможет вернуть все по своим местам. Потому что, как оказалось, главное в моем чудесном саду – не цветы, не сумерки и даже не волшебство светящихся бумажных фонариков, а то, что девочки – вдвоем.

* * *

Илюшин нацепил бахилы. Чертыхаясь, влез в подобие медицинского халата, который сразу разошелся под мышками, и пошлепал в палату. Ноги разъезжались на плитке, он чуть не грохнулся. «Если я ушибу копчик, сверну проклятому младенцу шею».

Сопровождающая медсестра вошла первой, положила на тумбочку стопку пеленок и неспешно удалилась. Макар с облегчением увидел, что Маша улыбается. Она полулежала на кушетке, совершенно такая же, как всегда, не считая потемневшей линии волос надо лбом.

Бабкин выглядел намного хуже. Он сидел возле жены с белым, каким-то пустым лицом и крепко держался за ее руку. Сначала Илюшин решил, что Сергей держит Машу, но, приглядевшись, понял, что нет, все-таки держится. При виде Макара он поднялся, но как-то машинально, зачем-то обнял Илюшина, похлопал по спине, чего не делал никогда в жизни, хрипло сказал, что роды прошли нормально, и врачи чудесные, спасибо, дружище, лучше и быть не могло. Бабкин напоминал путешественника, потерпевшего кораблекрушение и выловленного рыбаками после недельного плавания на обломке доски: он возносит хвалу за спасение, но в глазах еще рушатся мачты, вздымаются волны и радостно скалится акула.

Илюшин едва не заржал. Сергей внезапно замолчал, нагнулся над кроваткой и вытащил спеленатого младенца. Меньше всего Макар хотел смотреть на это сокровище. Но сказать счастливым родителям, что он беспокоился только о них, а на ребенка ему начхать, Илюшин не мог, и беспрекословно принял молчащий сверток.

– Надо ей имя придумать, – пробормотал Сергей. – Давай-ка ты сам. Как назовешь, так и будет.

– Ей? – в изумлении переспросил Макар. – Что значит ей?!

– Это девочка, – просияла Маша из подушек.

Макар уставился на младенца, которого держал на руках.

Младенец уставился на него.

Даже если бы Илюшина шарахнуло из электрошокера, который он незаметно прибрал в усадьбе и спрятал в карман, он не испытал бы такого потрясения. Взгляд ребенка был осмысленным, словно это его только что спросили, как назвать это нелепое взъерошенное существо, которому его зачем-то всучили. Младенец Илюшина видел, и не просто видел, но и задумчиво изучал.

Это был не багровый безмозглый зародыш, как ожидал Макар, а человеческое существо. Несомненная девочка! Из-под малюсенького чепчика выбивались рыжие кудряшки. Он отчетливо видел, что у нее Машины губы и глаза; это понимание странным образом совмещалось в Илюшине с убеждением, что девочка не похожа ни на отца, ни на мать. Определенно, это был сам по себе ребенок, свой собственный.

На него впервые в жизни снизошло нечто вроде благоговения, густо замешанного на любопытстве. Он посмотрел на Бабкина, который зачем-то глазел на жену, когда все самое интересное и многообещающее происходило в свертке. Но Сергей был весь – с Машей, возле Маши. Казалось, до Макара с ребенком ему нет никакого дела.

– Ты придумал имя?

Илюшин на секунду задумался, нащупывая правильный ответ. Перед глазами промелькнули стрелки часов, кроличья нора, тающая в воздухе улыбка…

– Алиса, – сказал он наконец и заслужил благосклонный взгляд из-под чепчика. – Определенно, Алиса.

Эпилог. Саша

Я сижу на берегу реки, забросив удочку. Чуть выше по течению Воропаев, стоя по колено в воде, ловит на спиннинг. Время от времени он посматривает на меня. Я чувствую его быстрый взгляд, ласковый, озабоченный, – как у хозяина, который долго лечил свою кошку и теперь по привычке машинально проверяет ее температуру, трогая ушки изнутри.

Лес утопает в розоватой дымке, сильно и свежо пахнет речная вода. Вдалеке в лодке неторопливо гребет рыбак, направляясь к другому берегу. Изредка доносится плеск весла. У него не моторная лодка, а самая обычная, деревянная. Меня это радует.

Я начала радоваться простым вещам совсем недавно. И теперь собираю их, каждый раз называя по имени, словно внося в мысленный каталог.

Малютка-мышь с острыми усиками, безбоязненно устроившаяся на моем рюкзаке.

Уханье Воропаева, когда он утром обмывается ледяной водой из реки.

Следы босых ног на песке.

Травинки, запутавшиеся в наших шнурках. Я осторожно выбираю одну за другой, складываю на бревне, и налетевший порыв ветра сметает их на землю.

Есть вещи, которые я никогда не смогу изменить. Передо мной проходит череда лиц: рыжий Костя, юноша с носовым платком, моя сестра, ее крошечная дочь…

Жизнь – это бесконечное пополнение перечня того, с чем ты, оказывается, способен жить.

С горем.

С ненавистью.

С виной.

Но однажды наступает день, когда понимаешь, что горе, казавшееся нестерпимым, утратило остроту, а ненависть схлынула. Я знаю, отчего это происходит. Причина не во времени – оно, сколько бы о том ни твердили, не лечит, а лишь приучает держать лицо и не выпускать крик наружу, – а в людях. Я больше не одна.

У меня есть Кирилл.

Есть Карамазов. Мы увидимся в сентябре. Я приготовила подарки: кофейную пару и воронье перо – бархатисто-черное, с бирюзовым отливом.

Есть девушка, ничуть не похожая на мою сестру. Я каждый день присылаю ей фотографии реки, леса и нашей палатки.

Вина – это единственное, что остается со мной. Но иногда утихает и она. Поздними вечерами мы запускаем из лодки китайские фонарики, подаренные Полиной. Плещет вода, свистит ночная птица. Золотой шар поднимается все выше и выше, рассеивая темноту, постепенно превращаясь в крошечный огонек, затем – в точку, и наконец сливается с августовскими звездами, будто он не погас, а взлетел на непостижимую высоту и стал одной из них.

Content

Елена Ивановна Михалкова
Посмотри, отвернись, посмотри

Глава первая. Полина

1

2

3

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая. Саша

1

2

3

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая. Год спустя

Глава десятая

Глава одиннадцатая. Сыщики

Глава двенадцатая. Полина

Глава тринадцатая. Сыщики

Глава четырнадцатая. Полина

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая. Полина

Глава семнадцатая

Эпилог. Саша