Райнер Мария Рильке

Победивший дракона

Фотография Владимира Летучего на авантитуле – из архива Г. В. Бонч-Бруевич

© Летучий В. М., наследники, 2024

©  Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Записки Мальте Лауридса Бригге

1

11 сентября, rue Toullier[1]

Итак, люди сюда устремляются, чтобы жить, я бы скорее предположил – чтобы здесь умереть. Я вышел на улицу. Видел: больницы, больницы. Видел человека: он вдруг зашатался и упал. Люди столпились вокруг него, не знаю, чем все закончилось. Видел беременную женщину. Она тяжело передвигалась вдоль высокой теплой стены и перебирала иногда по ней руками, как бы желая убедиться, что она, стена, еще стоит. Да, стена еще стояла. А что за ней? Поискал на моем плане города: Maison d’Accouchement[2]. Хорошо. Ее разрешат от бремени – это могут. Дальше – rue Saint-Jacques[3], громадное здание с куполом. На плане обозначено: Val-de-grâce, Hôpital militaire[4]. Мне, собственно, это знать ни к чему, но – на всякий случай. В переулок со всех сторон тянулись запахи. Пахло, насколько можно различить, йодоформом, пригаром жареного картофеля, страхом. Все города летом пахнут. Потом я увидел странный, с катарактными окнами дом; на плане не мог его найти, но над дверью еще можно было разобрать: Asyle de nuit[5]. При входе указаны цены. Прикинул: недорого.

А еще что? Ребенок в детской коляске: толстый, зеленоватый, с отчетливой сыпью на лбу. По-видимому, она уже подживала и не причиняла боли. Ребенок спал, рот был открыт, дыша йодоформом, пригаром жареного картофеля и страхом. Таким все представилось. Главное – выжить. И это – главное.

* * *

Никак не отвыкну спать при открытом окне. Трамваи, звеня, проносятся сквозь мою комнату. Автомобили проезжают через меня. Хлопает дверь. Где-то падает, разбиваясь, стекло. Я слышу, как большие осколки заливаются смехом, мелкая дребезга хихикает. Потом – и вдруг – глухой, замкнутый шум с другой стороны, внутри дома. Кто-то поднимается по лестнице. Все ближе и ближе, не останавливаясь. Он уже тут, долго стоит – и идет дальше. И снова – улица. Девушка кричит, надрываясь: «Ah, tais-toi, je ne veux plus»[6]. Трамвай взволнованно обо что-то с разбега ударяется, переезжает через, и дальше – через все. Кто-то кого-то зовет. Люди бегут, обгоняя друг друга. Лает собака. Какое все-таки облегчение – собака. Под утро даже кукарекает петух, и это – отрада без границ. И я – вдруг – засыпаю.

* * *

Это – шумы. Но здесь есть и то, что, может быть, страшнее: тишина. Я думаю, при больших пожарах иногда наступает такой момент самого крайнего напряжения, водяные струи спадают, пожарные больше не карабкаются, никто не шевельнется. Сверху беззвучно сдвигается черный карниз, и высокая стена, позади которой полыхает огонь, наклоняется – беззвучно. Все стоит и ждет с высоко поднятыми плечами, сморщив над глазами лбы, – ждет страшного удара. Такая здесь тишина.

* * *

Я учусь видеть. Не знаю, как это получается; все входит в меня глубже и не застревает на том месте, где раньше всегда и заканчивалось. Есть нечто внутри меня скрытое, и о нем я ничего не знал. Теперь все уходит туда. Я не знаю, что происходит там.

Сегодня писал письмо, и мне показалось странным, что я нахожусь здесь всего-навсего три недели. Три недели где-нибудь, например в деревне, могли бы промелькнуть как один день, здесь это – годы. Не хочу больше писать никаких писем. Зачем мне кому-то говорить, что я изменяюсь? Если изменяюсь, я не остаюсь тем же, кем был, и хоть немного, но уже другой, чем до сих пор; выходит, что у меня уже нет никого, кто меня знал бы, а чужим людям, которые меня не знают, я писать не в состоянии.

* * *

Говорил ли я уже об этом? Я учусь видеть. Да, начинаю. Это еще плохо получается. Но я хочу мое время заставить работать на себя.

Например, до моего сознания никогда не доходило, как много бывает лиц. Людей масса, но лиц еще больше, так как у каждого человека по нескольку лиц. Есть люди, которые годами носят одно и то же лицо, конечно, оно изнашивается, пачкается, протирается на складках, оно растягивается, как перчатки за время долгого путешествия. Это экономные, простые люди; они свое лицо не меняют, они его даже не подновляют. Оно достаточно хорошее, утверждают они, и кто может им доказать противоположное? Теперь спросите-ка себя: раз у каждого по нескольку лиц, что они делают с остальными? Они их приберегают. Пригодятся, мол, когда придет срок, детям. Но бывает и так, что с ними выходят гулять их собственные собаки. А почему бы и нет? Лицо есть лицо.

Иные люди до неприятного быстро меняют свои лица, одно за другим, и быстро изнашивают их. Сначала им кажется, что лиц им хватит на всю жизнь, но им едва стукнуло сорок, а они уже донашивают последнее. В этом, естественно, свой трагизм. Они, эти люди, не привыкли беречь свои лица; последнее лицо через восемь дней протирается тут и там до дыр, во многих местах уже тонкое, как бумага, и тогда мало-помалу обнаруживается подкладка, не-лицо, – и они так и расхаживают.

Но эта женщина, эта женщина: она совсем запала в себя, уткнувшись в свои ладони. Это случилось на углу rue Notre-Dame-des-Champs[7]. Я замедлил шаги, как только ее увидел. Когда бедные люди размышляют, им не надо мешать. Может быть, их все же осенит.

Улица была совсем пуста, ее пустота от скуки выхватывала у меня из-под ног шаги и постукивала ими вокруг, на той стороне и здесь, – как деревянными башмаками. Женщина испугалась и рванулась из себя – слишком быстро, слишком резко, так, что лицо осталась у нее в ладонях. Оно лежало там, я видел, – полой изнанкой наружу. Мне стоило неописуемых усилий оставаться возле этих рук и не взглянуть на то, что из них вырвалось. Мне было страшно видеть лицо изнутри, но еще больше меня пугала оголенная и похожая на рану голова без лица.

* * *

Мне страшно. Со страхом нужно что-то делать, если уж однажды он возник. Было бы очень скверно, если я здесь заболею и кому-нибудь придет в голову поместить меня в Hôtel-Dieu[8]: там я уж точно помру. Этот Hôtel, комфортабельней некуда Hôtel, чудовищно неведанный. Едва ли можно заглядеться на фасад кафедрального собора Парижа, не опасаясь, что тебя переедет повозка, одна из тех многих, что на большой скорости проносятся в лечебницу по свободной площади. Это небольшие омнибусы, они непрерывно названивают, и даже самому герцогу Саганскому[9] пришлось бы попридержать свой экипаж, если какому-то третьестепенному умирающему взбредет в голову проехать в Hôtel-Dieu по прямой. Умирающие самодуры, и весь Париж запинается, когда мадам Легран, brocanteuse[10] с rue de Martyrs[11], прибывает, следуя по неминуемой площади острова Cité[12]. Следует заметить, что у этих чертовски маленьких повозок необычайно возбуждающие окна из мутного стекла, и за ними можно представлять самые великолепные агонии; для этого достаточно фантазии консьержки. Если же воображения еще больше и его пустить по другим направлениям, то предположения и догадки прямо-таки безграничны. Но я видел, как, досаждая, прибывают и открытые дрожки, повременные дрожки с откинутым верхом; они возят по обычной таксе: два франка за покойницкий час.

* * *

Этот образцовый Hôtel очень стар, уже во времена короля Хлодвига[13] там умирали на нескольких лежаках. Теперь умирают на 559 кроватях. Естественно, по фабричному методу. При таком чрезмерном производстве каждая отдельная смерть отделывается уже не столь филигранно, но на это никто не досадует. Массовую смерть обрабатывает массивный молоток скульптора. Кто сегодня еще платит за филигранно выполненную смерть? Никто. Даже богатые, которые могли бы заплатить за обстоятельное умирание, даже они становятся небрежными и безразличными; пожелание иметь свою собственную смерть встречается все реже и реже. Еще недолго, и собственная смерть будет такой же редкой, как собственная жизнь. Боже, это все здесь, на земле. Приходишь, используешь жизнь, готовую, только влезай и носи. Уходишь сам, или тебя к этому принуждают – и тут никаких тебе стараний и потуг: Voilà votre mort, monsieur[14]. Умирают как попало; умирают смертью, какая полагается болезни, которую сам же и заимел (поскольку изучены все болезни, то понятно, что разнообразные летальные исходы полагаются болезням, а не людям; и больному, так сказать, нечего делать).

В санаториях, где умирают так охотно и с такой благодарностью к врачам и сестрам, умираешь одной из смертей, освоенной в данном учреждении; так уж заведено. Если же умираешь дома, то, естественно, выбираешь учтивую смерть элитного круга, и с нее, соответственно, уже начинаются похороны по высшему классу со всей последовательностью чарующих обрядов. Тогда бедные стоят перед таким домом и могут досыта насмотреться. Их собственная смерть, естественно, банальна, без всяких подробностей и хлопот. Они уже рады, если она окажется мало-мальски по мерке. Она может оказаться и слишком большого размера; но покойник всегда еще чуточку вырастает. Только если она не сходится на груди или жмет, то это уже его беда.

* * *

Когда вспоминаю свой дом, где теперь никого уже нет, я думаю, что раньше все происходило по-другому. Раньше знали (или, может быть, догадывались), что смерть носят в себе, как плод – семечко. Дети – маленькую смерть, а взрослые – большую. У женщин она в лоне, у мужчин – в груди. Она, смерть, была у всех, и это каждому придавало своеобразное достоинство и тихую гордость.

Еще по моему деду, старому камергеру Бригге, было видно, что он носил свою смерть в себе. И что она предназначалась для него одного: в два месяца длиной и такая громкая, что ее слышали даже в фольварке, на хуторе.

Длинный старый господский дом стал слишком мал для этой смерти; казалось, к нему нужно пристраивать флигели, так как туловище камергера становилось все больше, и он беспрестанно требовал, чтобы его переносили из одного помещения в другое, и впал в страшный гнев, когда день еще не кончился, а уже больше не было ни одной комнаты, где бы он еще не лежал. И тогда вся свита из лакеев, служанок и собак, которых он всегда держал при себе, поднялась под предводительством дворецкого по лестнице наверх, в комнату, где некогда скончалась его блаженной памяти матушка, – в комнату, что пребывала в том же самом состоянии, в каком она ее оставила двадцать три года назад, сохраненную, и, кроме того, куда никому не позволялось входить. И теперь вся ватага ввалилась туда. Шторы раздвинули, и грубоватый свет летнего предвечерья ощупывал все эти робкие, испуганные предметы и неумело вертелся в расчехленных зеркалах. И люди поступали точно так же. Тут собрались камеристки, и они от любопытства не знали, куда девать руки, молодые слуги, и они на все пялились, и старые челядинцы – они ходили кругами и старались вспомнить, что им рассказывали об этой закрытой на ключ комнате, где они теперь столь счастливо оказались.

Однако пребывание в помещении, где у каждой вещи имелся свой запах, необычайно возбуждающе подействовало прежде всего на собак. Большие узкие русские борзые бегали позади кресел туда-сюда, длинным танцующим шагом, покачиваясь всем телом, пересекали комнату, вставали на задние лапы, как собаки на гербах, и, опираясь узкими лапами на бело-золотые подоконники и вертя острыми напряженными мордами с убегающими назад лбами, поглядывали вправо и влево, во двор. Маленькие, желтые, как перчатки, таксы, как бы показывая, что все в порядке, сидели в широком шелковом мягком кресле у окна, а жесткошерстная, устрашающего вида легавая чесала свою спину о край стола с позолоченными ножками, и на расписной столешнице дрожали чашки из севрского фарфора.

Да, для растерянных, заспанных вещей наступило ужасное время. Случалось, что из книг, когда их неловко открывала чья-то торопливая рука, выпадали лепестки роз – и затаптывались; хватали мелкие хрупкие предметы, и после того, как они тотчас же ломались, их опять ставили на место, а некоторые из них, погнутые, тут же прятали под шторы или даже бросали за позолоченную сетку каминной решетки. И время от времени что-то падало; падало, завернутое, на ковер, падало, блестя, на твердый паркет, но и там, и там разбивалось, с резким звуком разлетаясь на осколки или почти беззвучно ломаясь, поскольку эти вещи, избалованные, какими они были, не переносили никакого падения.

И если бы кому-нибудь пришло в голову спросить, что стало причиной всего этого, кто затребовал полной погибели этой опасливо охраняемой комнаты, то нашелся бы только один ответ: смерть. Смерть камергера Кристофа Детлева Бригге из Ульсгарда. Потому как он лежал, огромный, выпирая из своей темно-синей униформы, посредине на полу и не шевелился. На его огромном, чужом, никому уже не знакомом лице закрылись глаза: он не видел, что происходило вокруг. Сначала пробовали положить его на кровать, но он этому воспротивился, поскольку он возненавидел кровати с тех первых ночей, когда его болезнь пошла в рост. Кроме того, кровать там, наверху, оказалась слишком маленькой, и тогда ничего не оставалось, как положить его так, на ковер; потому что он не захотел, чтобы его спустили вниз.

И теперь он лежал там, и можно было подумать, что он умер. Собаки, когда стало медленно смеркаться, одна за другой потянулись в дверную щель, только жесткошерстная с устрашающей мордой легавая сидела около своего хозяина, и ее широкая лохматая передняя лапа покоилась на руке Кристофа Детлева, огромной и серой. Большинство прислуги теперь толпилось за дверью, в белом коридоре, где было посветлей, чем в комнате; но те, кто еще оставался, иногда украдкой посматривали на огромную темнеющую кучу посредине, и они желали, чтобы это не было чем-то, кроме как огромным мундиром, натянутым на пришедшую в негодность вещь.

Но было нечто еще. Некий голос, и уже семь недель как его никто не узнавал: ведь это был не голос камергера. Не Кристофу Детлеву, не ему принадлежал этот голос, – голосила его, Кристофа Детлева, смерть.

Смерть Кристофа Детлева жила уже много-много дней в Ульсгарде, и говорила со всеми, и требовала. Требовала переноски, требовала голубую комнату, требовала маленький салон, требовала зал. Требовала собак, требовала, чтобы смеялись, говорили, играли и были тихими – и все одновременно. Требовала увидеться с друзьями, с женами и умершими – и сама же требовала, чтобы дали умереть: требовала. Требовала и кричала.

Потому что когда наступала ночь и переутомленная прислуга, кто не дежурил, пыталась заснуть, тогда кричала смерть Кристофа Детлева, кричала и стонала, ревела так долго и настойчиво, что собаки, которые поначалу ей подвывали, онемевали и не смели улечься и, стоя на своих длинных, стройных, дрожащих ногах, замирали от страха. И когда сквозь широкую, серебряную датскую летнюю ночь в деревне слышали, как она орала, люди вставали, как в бурю, одевались и, не говоря ни слова, сидели вокруг лампы, пока не затихало. И женщин, тех, кто на сносях, укладывали в самые отдаленные комнаты, за самые плотные пологи, но они все равно слышали это, слышали, как если бы выло в их собственных чревах, и они умоляли, чтобы им разрешили тоже встать, и приходили, белые и далекие, со стертыми ликами, и подсаживались к другим. И коровы, те, что в это время телились, были беспомощны и не могли растелиться, и у одной вырвали мертвого теленка вместе со всеми внутренностями, когда он не хотел выходить. И все делали плохо свою дневную работу и забывали принести сена, потому что днем они боялись ночи, потому что от длительного бденья и от того, что всечасно в испуге вскакивали, они так утомлялись, что ничего не могли сообразить. И когда в воскресенье они шли в белую мирную церковь, они молились, чтобы в Ульсгарде не стало хозяина, потому что этот – ужасный хозяин. И то, о чем все думали и молились, громко говорил пастор с кафедры, и у него тоже больше не было никаких ночей, и он не мог уразуметь Бога. И об этом же говорил колокол, потому что испугался страшного соперника, кто всю ночь угрожал и кому, даже начни он звонить во весь металл, все равно ничего не смог бы противопоставить. Да, все это говорили, и среди молодых дворовых нашелся один, кому приснился сон, что вроде бы он пошел в замок и заколол милостивого господина своими навозными вилами, и на взводе, доведенные уже до предела, издерганные, все, кто слушал, когда он рассказывал свой сон, сами того не осознавая, прикидывали, способен ли он в самом деле на такое деяние. Так чувствовали и говорили во всей округе, где всего лишь несколько недель тому назад любили камергера и жалели его. И хотя все так говорили, ничего от этого не менялось. Смерть Кристофа Детлева обосновалась в Ульсгарде и никому не позволяла себя торопить. Она поселилась на десять недель и эти десять недель оставалась там. И все это время она господствовала так, как не господствовал сам Кристоф Детлев Бригге, она была как царь, прозванный Грозным позднее и навсегда.

Это не была смерть от какой-нибудь водянки, это была злая княжеская смерть, и камергер носил ее в себе всю жизнь и питал из самого себя. Весь избыток гордыни, воли и господской силы, не израсходованный им самим во время своих спокойных дней, достался его смерти, и она, смерть, теперь засела в Ульсгарде и проматывала все до последнего.

Как бы камергер Бригге посмотрел на того, кто потребовал бы от него, чтобы он умирал другой, не этой, смертью. Он умирал своей, тяжелой смертью.

* * *

И когда я думаю о других, кого видел или о ком слышал, – всегда то же самое. У всех была своя собственная смерть. У этих мужчин, носивших ее под доспехами, в себе, как узницу, у этих женщин, ставших очень старыми и маленькими, а потом переместившихся на огромную кровать, как на подиум, перед всей семьей, прислугой и собаками, скромно и величественно. И у детей, даже у самых маленьких, была не какая-то детская смерть, нет, они собирались с силами и умирали такими, какими они уже были, и такими, какими они со временем стали бы.

И какую же печальную красоту это придавало женщинам, когда они беременели и стояли, и в их огромных животах, на которых непроизвольно лежали узкие руки, было два плода: ребенок и смерть. Разве плотная, почти питательная улыбка на их совсем нездешних лицах не оттого, что они чувствуют, как растут оба плода?

* * *

Кое-что я предпринял против страха. Я сидел всю ночь и писал и теперь по-хорошему устал, как после далекой ходьбы по полям Ульсгарда. И все же тяжело думать, что всего этого больше нет, что чужие люди живут в старом длинном господском доме. Может быть, в белой комнате наверху во флигеле теперь спят батрачки, спят своим тяжелым, влажным сном с вечера до утра.

И никого и ничего нет, и ездишь по миру с чемоданом и ящиком книг и, в сущности, без любопытства. Ну, какая же это, в сущности, жизнь: без дома, без унаследованных вещей, без собак. Были бы, по крайней мере, собственные воспоминания. Но разве они есть? Было бы, по крайней мере, детство, а то и оно как закопанное. Наверное, надо быть старым, чтобы дойти до всего этого. Я думаю, мне это подходит: быть старым.

* * *

Сегодня прекрасное осеннее утро. Я шел по Тюильри[15]. Все, что находилось перед востоком, напротив солнца, слепило. Освещенное завешивал туман, как светло-серый занавес. Серые на сером, грелись на солнце статуи в еще не обезлиствевшем саду. Отдельные цветы на длинных грядках просыпались и говорили: красный – испуганным голосом. Потом из-за угла, от Елисейских полей появился очень высокий и стройный мужчина; он шел с костылем, не подводя его под плечо, – держал костыль перед собой, легко, и время от времени ставил его прочно и со стуком, как жезл герольда. Он не мог сдержать улыбку радости и, ни на кого не глядя, улыбался солнцу и деревьям. Его шаг был боязлив, как шаг ребенка, но необычно легок и преисполнен воспоминаний о прежней ходьбе.

* * *

Да уж, маленькая луна может все. У нее свои дни, где вокруг все светло, легко, едва подано в светлом воздухе и все-таки отчетливо. У ближайшего уже оттенок дали, оно отнято и только показано, но не протянуто; а то, что имеет отношение к простору – река, мосты, длинные улицы и площади, которые безрассудно себя расточают, все, что этот простор разместил позади себя, нарисовано на нем, как на шелке. И не сказать, чем может потом оказаться светло-зеленая карета на мосту Pont-neuf [16], или нечто красноватое, чего не удержать, или даже афиша на брандмауэре жемчужно-серого строения со многими крышами и общей фронтальной стеной. Все упрощено, нанесено на несколько правильных светлых планов, как лицо на картине Моне. И ничто не ничтожно, и ничто не избыточно. Букинисты на набережной открывают свои ящики, и свежая или попользованная желтизна книг, фиолетовая смуглость томов, преобладающая зелень папок – все согласуется, годится, принимает участие и создает полноту, где ничего и ничто не отсутствует.

* * *

А внизу следующий подбор: небольшая ручная коляска, ее толкает женщина; спереди, на коляске, шарманка в длину. Сзади, поперек, детская корзинка, где совсем крохотуля стоит на прочных ножках, довольный, в своем чепце, и не дает себя посадить. Время от времени женщина заводит свою заунывную песню. И крохотуля тотчас принимается снова топать в своей корзинке, а маленькая девочка в зеленом воскресном платье тянет руки к окнам, танцует и бьет в тамбурин.

* * *

Я думаю, что мне нужно начинать что-то делать, теперь, когда я учусь видеть. Мне двадцать восемь, и даже хорошо, что ничего особенного не произошло. Переберем: я написал этюд о Карпаччо, и этюд плох, одну драму, которая называется «Супружество», где я нечто фальшивое хочу обосновать двусмысленными средствами, и стихи. Ах, но в стихах получится немного, если их пишешь с ранних лет. Со стихами нужно повременить, и смысл и сладость собираются в течение всей жизни, и по возможности – долгой, и совсем уж в конце, может быть, удастся написать десять строк действительно хороших. Потому что стихи – это не чувства, как думают люди (их, чувств, в молодости предостаточно): это опыты. Ради одной строчки нужно увидеть много городов, людей и вещей, нужно узнать животных, нужно чувствовать, как птицы летят, и знать жесты маленьких цветов, когда они открываются по утрам. Нужно уметь вспоминать о дорогах в незнакомых краях, о неожиданных встречах и расставаниях, давно и с грустью предвиденных, – о днях детства, еще до конца не проясненных, о родителях, сожалея, что их приходилось обижать, когда они дарили радость, а их не понимали (кого-нибудь другого она бы обрадовала), вспоминать о детских болезнях, начинающихся всегда так странно и с таким множеством глубоких и тяжелых превращений, о днях в тихих уютных комнатах и об утрах у моря, о море вообще, о морях, о ночных путешествиях, когда они высоко и с затихающим шелестом пролетали вместе со всеми звездами, – и этого еще недостаточно, если даже обо всем этом можешь думать. Нужно иметь воспоминания о многих любовных ночах, когда ни одна из них не похожа на другую, о криках рожениц и о легких, белых спящих женщинах, только что разрешившихся от бремени. Но нужно еще побыть при умирающих, нужно посидеть около покойника в комнате с открытым окном и прерывистыми уличными шумами. Но этого еще недостаточно – иметь воспоминания. Нужно уметь их забыть, если их много. И нужно большое терпение, чтобы ждать, когда они вернутся снова. Поскольку эти воспоминания, собственно, еще не суть. Лишь когда они в нас становятся кровью, взглядом и жестом, безымянно и уже неотличимо от нас самих, – лишь тогда может случиться, что в какой-то очень редкий час первое слово стиха зародится в их середине и выйдет из них.

Все мои стихи возникли иначе – значит, их нет. И когда я писал свою драму, как же я там блуждал! Был ли я подражателем и глупцом, если нуждался в третьем, чтобы рассказывать о судьбе двоих, когда они друг другу в тягость? Как ловко я попался в ловушку! А ведь мне надо бы знать, что этот третий, тот самый, кто проходит сквозь все жизни и литературы, – это призрак третьего, коего никогда не было, и он никакого значения не имеет, его нужно просто не признавать. Он относится к отговоркам природы, потому что природа всегда старается отвлечь внимание людей от своих глубочайших тайн. Он – прикрытие в виде ширмы, за которой разыгрывается драма. Он – шум при входе в безголосую тишину действительного конфликта. Можно подумать, что всем до сих пор слишком тяжело говорить о двоих, о ком, собственно, и идет речь; третий, именно потому, что он такой нереальный, и есть та самая легкость задачи, когда ответ знают все. Сразу в начале всех драм замечаешь нетерпение поскорей подойти к третьему, они его уже ждут не дождутся. Как только он появляется, все хорошо. Но как скучно, если он запаздывает, без него решительно не может ничего произойти, все стоит, застопоривается, ждет. А ну как все при этом заторе и выжидании останется? Как, господин драматург и ты, публика, знающая жизнь, как быть, если он уже пропал без вести, этот излюбленный прожигатель жизни или этот мнящий о себе слишком много молодой человек, который во все супружества вставляется как отмычка? Как быть, если его, например, подрал черт? Давайте предположим. Сразу настораживает противоестественная театральная пустота, ее замуровывают, как опасную дыру, только моль из окантовки лож шатко переступает по несостоятельному пространству, где не на что опереться. Драматурги не наслаждаются больше своими роскошными городскими особняками. Все частные сыщики ищут для них в удаленных частях мира того самого невосполнимого, кто, собственно, и был всем театральным действием.

И при этом они живут среди людей, не эти «третьи», но те самые двое, о ком так немыслимо много можно было бы сказать. О ком еще никогда и ничего так и не сказали, хотя они страдают и действуют, и не знают, как себе помочь.

Это смешно. Я сижу здесь, в моей маленькой комнате, я, Бригге, двадцати восьми лет от роду и о ком никто не знает. Я сижу здесь, и я – ничто. И все же это ничто начинает думать и думает, на пятом этаже, на исходе серого парижского дня, вот что.

Разве возможно, думает, что еще ничего действительного и важного не увидено, не узнано и не сказано? Разве это возможно, располагая тысячами лет времени, чтобы смотреть, размышлять и запечатлевать, дать пройти этим тысячам лет мимо, как школьной перемене, успев только съесть свой бутерброд и яблоко?

Да, это возможно.

Разве возможно, несмотря на изобретения и прогресс, несмотря на культуру, религию и мировую мудрость, оставаться на поверхности жизни? Разве это возможно, что даже эту поверхность, что-то собой тем не менее все же представлявшую, обтянули невероятно скучной материей, так что она выглядит как салонная мебель во время летних отпусков?

Да, это возможно.

Разве возможно, что вся мировая история превратно понята? Разве возможно, что прошлое лживо, потому что всегда говорили о массах, именно как если бы рассказывали о сбежавшемся множестве людей, вместо того чтобы сказать об одном, вокруг которого они стояли, потому что он был чужой и умер?

Да, это возможно.

Разве возможно, чтобы считать, что необходимо наверстывать то, что происходило до того, как мы родились? Разве это возможно, чтобы каждый отдельный человек помнил, что он возник из всех ранее живших, то есть знал бы это и обязался не поддаваться никаким возражениям других, которые знали нечто другое?

Да, это возможно.

Разве возможно, что все эти люди совершенно точно знают прошлое, которого никогда не было? Разве это возможно, что все действительное для них ничто; что их жизнь идет, не связанная ни с чем, как часы в пустой комнате?

Да, это возможно.

Разве возможно ничего не знать о девушках, тогда как они все-таки живут? Разве это возможно – говорить «женщины», «дети», «мальчики» и не подозревать (при всей образованности не подозревать), что эти слова давно не имеют никакого множественного числа и у них только неисчислимое единственное число?

Да, это возможно.

Разве возможно, что есть люди, которые говорят «Бог» и считают, что это нечто общее для всех? – А посмотри лишь на двух школьников: один покупает себе перочинный нож, а его сосед по парте – точно такой же, в тот же самый день. И через неделю они сравнивают ножи, и оказывается, что между ножами лишь отдаленное сходство – такими разными они стали в разных руках. (Да, говорит мать одного из них: если бы вы тоже всегда все одинаково затупляли.) Ах, так: разве возможно поверить, что у всех один Бог, не пользуясь им?

Да, это возможно.

Но если все это возможно, даже если есть только кажущаяся возможность, – тогда должно же, ради всего святого, что-то произойти. Первый, тот, кого эта беспокойная мысль донимает, должен начать что-то из упущенного делать; даже если он какой-нибудь не самый подходящий: другого-то ведь нет. Этот молодой, без претензий, иностранец, Бригге, должен усесться на пятом этаже и писать день и ночь, да, он должен будет писать, и – все.

* * *

Мне тогда было лет двенадцать или, самое большее, тринадцать. Мой отец взял меня с собой в Урнеклостер[17]. Я не знаю, что его побудило проведать своего тестя. Они не виделись много лет – со дня смерти моей матери, и отец еще никогда не бывал в старом замке, куда граф Брахе удалился от дел уже в преклонных летах. Достопримечательный дом я уже больше никогда не видел: когда умер мой дедушка, дом перешел в чужие руки. Как ни старательно я восстанавливаю его в своих детских воспоминаниях, он не представляется одним зданием; во мне он совершенно разделен; тут помещение, там помещение и здесь кусок коридора, и он оба эти помещения никак не соединяет, а сохраняется сам по себе, как фрагмент. Подобным же образом во мне разбросано все – комнаты, лестницы, спускающиеся с такой возвышенной медлительностью, и другие – узкие, винтовые деревянные лесенки, в чьей темноте идешь, как кровь по жилам; башенная комната, высоко подвешенные балконы, неожиданные террасы второго этажа, куда протискиваешься через маленькую дверь, – все это еще во мне и никогда не перестанет пребывать во мне. Как если бы представление об этом доме низвергнулось в меня с бесконечной высоты и где-то на моем дне распалось на куски.

В целости сохранился в моем сердце, как мне кажется, только тот зал, где мы, по обыкновению, собирались к обеду каждый вечер в семь часов. Это помещение я никогда не видел днем, я даже не помню, есть ли там окна и куда они выходят; каждый раз, когда бы ни вступала туда вся семья, свечи уже горели в тяжелых канделябрах, и через несколько минут забываешь время дня и все, что видел во дворе. Это высокое, как я предполагаю, сводчатое помещение казалось прочней, чем все остальное. Оно своей темнеющей высотой, своими никогда полностью не проясненными углами высасывало из каждого все представления и воспоминания, ничего определенного не давая взамен. Там сидишь как растворенный – совершенно без воли, без смысла, без удовольствия и без защиты. Как пустое место. Я вспоминаю, что это уничтожающее состояние сначала вызывало во мне почти дурноту, какой-то вид морской болезни, и ее я преодолевал тем, что вытягивал ногу так, чтобы касаться колена моего отца, сидевшего напротив меня. Лишь позднее до меня дошло, что он мое столь странное поведение понял или, кажется, все же терпел, хотя между нами сложились почти прохладные отношения, и они такое поведение не проясняют. Между тем это легкое прикосновение давало мне силы выдерживать длинные трапезы. И после нескольких недель судорожной выдержки я с почти безграничной приспособляемостью ребенка настолько привык к жутковатости тех сходок, что позднее, уже не напрягаясь, мог выдержать двухчасовое сидение за столом; теперь оно проходило даже сравнительно быстро, потому что я занимался тем, что рассматривал присутствующих.

Мой дедушка называл их семьей, и я слышал, как и другие употребляли это название, на мой взгляд, совершенно произвольное, поскольку, хотя эти четыре человека и состояли в дальнем родстве, им никоим образом не следовало бы совмещаться. Дядюшка, сидевший рядом со мной, был уже стар, на его грубом и обожженном лице виднелось несколько черных пятен, как я узнал, от взрыва боевого порохового заряда; ворчливый и всем недовольный, каким его и считали, военную службу он закончил в чине майора и теперь в одном из неизвестных мне помещений замка производил алхимические опыты и, как говорили слуги, сносился с тюремной мертвецкой, откуда ему один или два раза в год доставляли трупы, после чего он на целые дни и ночи запирался, трупы изрезал и таинственным образом обрабатывал, чтобы они противостояли гниению. Напротив него всегда сидела фрейлейн Матильда Брахе. Персона неопределенного возраста, дальняя кузина моей матери; о ней никто ничего не знал, разве только то, что она вела оживленную переписку с каким-то австрийским спиритом, называвшим себя бароном Нольде, и выказывала ему такую преданность, что не предпринимала ничего, даже самой малости, предварительно не получив его согласия или, более того, чего-то вроде его благословения. В то время она отличалась необыкновенной дородностью, и ее мягкая, вялая полнота как бы вливалась в свободные светлые платья; ее движения казались утомленными и неопределенными, а ее глаза постоянно слезились. И, несмотря на это, в ней было что-то такое, что напоминало мне мою нежную и стройную мать. Я, чем больше ее рассматривал, находил в ее лице все утонченные и тихие черты, которые не мог бы как следует вспомнить после смерти моей матери; лишь теперь, когда я ежедневно видел Матильду Брахе, я снова знал, как выглядела умершая; да, я узнал это, может быть, впервые. Лишь теперь из сотен и сотен мелочей во мне складывался образ покойной, тот образ, который меня повсюду сопровождает. Позднее мне стало ясно, что в лице фрейлейн Брахе наличествовали все мелочи, определявшие черты моей матери, – они только были расставлены порознь, искажены и больше не связаны друг с другом, как если бы в промежутках между ними поместили чужое лицо.

Рядом с этой дамой сидел маленький сын кузины, мальчик приблизительно одного возраста со мной, но поменьше ростом и послабей. Из плиссированного воротника выглядывала тонкая бледная шея и пропадала под удлиненным подбородком. Губы узкие и плотно сжатые, крылья носа слегка дрожат, прекрасные карие глаза, но подвижен только один. Иногда этот глаз спокойно и печально смотрел на меня, в то время как другой уставлялся в один и тот же угол, как если бы он был продан и больше во внимание не принимался.

Во главе стола возвышалось чудовищно огромное кресло моего деда, и слуга, ничего иного не делавший, это кресло ему пододвигал, и в нем старик занимал лишь незначительное пространство. Одни называли этого тугоухого и властного старого господина «ваше превосходительство» и «гофмаршал», другие титуловали его генералом. Он, конечно, имел все эти звания, но с той поры, когда он занимал какие-то должности, прошло столько времени, что теперь эти обращения едва ли кто понимал. Мне же вообще казалось, что к его личности, в известные моменты так резко очерченной и все же снова и снова размытой, растворенной, не подошло бы никакое определенное имя или звание. Я никогда не решался назвать его дедушкой, хотя он иногда относился ко мне доброжелательно, даже подзывал меня к себе, причем пытался придать моему имени шутливое звучание. Впрочем, в отношении всей семьи к графу замечалась некая смесь преклонения и страха, и только маленький Эрик жил в известной доверительности к седовласому хозяину дома; его подвижный глаз иногда быстро и к полному взаимопониманию бросал взор на деда, который так же быстро и тем же отвечал ему; иногда в долгие послеобеденные часы деда и внука видели в конце глубокой картинной галереи и наблюдали, как они, рука в руке, ходили вдоль темных старых портретов, не разговаривая, но явно понимая друг друга каким-то другим способом.

Я почти целыми днями пропадал в парке и за его пределами, в буковых лесах или на лугу; к счастью, в Урнеклостере держали собак, и они меня сопровождали; тут и там встречались дома арендаторов земли или фермы, где я мог утолить голод молоком, хлебом и фруктами, и думаю, что я наслаждался своей свободой довольно беззаботно и, по крайней мере, уже в следующие недели не пугался при мысли о вечерних обеденных сходах. Я почти ни с кем не разговаривал, потому что как раз радовался, что одинок; лишь с собаками у меня время от времени происходили короткие беседы: мы прекрасно понимали друг друга. Вообще-то молчаливость – наша фамильная особенность; я знал о ней по моему отцу, и меня не удивляло, что за ужином почти не разговаривали.

В первые дни после нашего приезда Матильда Брахе казалась крайне разговорчивой. Она расспрашивала отца о прежних знакомых в заграничных городах, она вспоминала о давних впечатлениях, она почти до слез растрогалась, когда заговорила об умерших подругах и одном известном молодом человеке, давая понять, что он ее любил, но она не могла ответить на его постоянную и безнадежную благосклонность. Мой отец вежливо слушал, время от времени наклонял, соглашаясь, голову и отвечал лишь при крайней необходимости. Граф во главе стола постоянно улыбался стиснутыми и растянутыми губами, его лицо казалось крупнее, чем на самом деле, как если бы он надел маску. Иногда он и сам вставлял слово, причем его голос ни к кому не относился, но, при всей своей тихости, слышался во всем зале; в его голосе улавливалось нечто от равномерного и непричастного тиканья часов; тишина вокруг этого голоса, казалось, имеет собственный пустой резонанс, для каждого слога одинаковый.

Граф Брахе считал, что проявляет к моему отцу особую учтивость, заводя с ним разговор о его покойной супруге, моей матери. Он называл ее графиней Сивиллой, и все его фразы заканчивались так, как если бы он спрашивал о ней. Сам не знаю почему, но мне всегда казалось, что речь идет о совсем молодой девушке в белом, которая в любой момент может к нам войти. В таком же тоне, я слышал, он говорит о «нашей маленькой Анне Софи»[18]. И когда я однажды спросил об этой фрейлейн, поскольку мне показалось, что она особенно мила дедушке, то узнал, что он имел в виду дочь великого канцлера Конрада Ревентлова, некогда морганатическую супругу Фридриха Четвертого, уже почти полтора века покоящуюся в Роскилле[19]. Хронологический порядок не играл для него никакой роли, смерть ему казалась мелким инцидентом, и он ее совершенно игнорировал; персоны, однажды включенные им в свою память, существовали, и в этом смысле их умирание не могло изменить даже малости. Много лет спустя после смерти старого господина рассказывали, что он и будущие события воспринимал с тем же своеволием – как настоящие. Как-то одной известной молодой женщине он рассказывал о ее сыновьях, в особенности о путешествиях одного из них, в то время как молодая дама, находясь на третьем месяце своей первой беременности, сидела рядом с непрерывно говорящим стариком, почти обезумев от страха и ужаса.

Но в тот раз все началось с того, что я рассмеялся. Да, я громко рассмеялся и никак не мог успокоиться. Дело в том, что как-то вечером за столом отсутствовала именно Матильда Брахе. Старый, почти ослепший слуга, когда подошел к ее пустому стулу, все же предложил блюдо. Какое-то время слуга оставался в склоненной позе, после чего удовлетворенно и полный достоинства, как если бы все было в порядке, пошел с подносом дальше. Я наблюдал за этой сценой, и в тот момент, когда я ее видел, она мне казалась совсем не смешной. Но какое-то время спустя, как раз когда я засунул кусок чего-то в рот, смех так быстро меня разобрал, что я поперхнулся и вызвал большой шум. И несмотря на то, что ситуация меня самого удручала, несмотря на то, что я всеми способами старался стать серьезным, смех сотрясал меня снова и снова и полностью властвовал надо мной.

Мой отец, стараясь замаскировать мое поведение, спросил своим растянутым глуховатым голосом: «Разве Матильда больна?» Дедушка засмеялся в своей обычной манере и ответил некоей фразой, но я, занятый сам собой, тогда в нее не вник; фраза приблизительно гласила: «Нет, она лишь не хочет встречаться с Кристиной». Поэтому я не увидел последствия этих слов в том, что мой сосед, обгоревший майор, поднялся и, невнятно пробормотав извинение и поклонившись в сторону графа, покинул зал. Мне лишь бросилось в глаза, что за спиной хозяина дома, в дверях, он еще раз обернулся и стал кивать маленькому Эрику и, к моему большому удивлению, мне тоже, как если бы он просил нас последовать за ним. Я настолько поразился, что мой смех, так меня тяготивший, сразу прекратился. В остальном же уход майора меня нисколько не коснулся; он был мне неприятен, и к тому же я отметил, что маленький Эрик не обращает на него никакого внимания.

Трапеза, как всегда, тащилась своим чередом и добралась до десерта, когда мои взгляды сцапало и удержало некое движение, возникшее в конце зала, в полутьме. Там медленно отворилась всегда закрытая, как я считал, дверь, ведущая, как мне говорили, на антресоль, и теперь, когда с совершенно новым чувством любопытства и смятения я смотрел туда, из темноты дверного раствора выступила стройная, одетая в светлое дама и медленно направилась к нам. Не знаю, совершил ли я какое-нибудь неловкое движение или издал какой-нибудь звук, но шум падающего стула заставил меня оторвать взор от странной фигуры, и я увидел моего отца, который вскочил и теперь, мертвенно бледный, с напряженно сжатыми и уроненными кулаками, направился к даме. Между тем она, совершенно несоприкосновенная с этой сценой, двигалась к нам, шаг за шагом, и оказалась уже недалеко от графа, когда он рывком поднялся, схватил моего отца за руку, притянул его назад, к столу, и держал, в то время как посторонняя дама медленно и безучастно следовала по освободившемуся пространству, шаг за шагом, сквозь неописуемую тишину, в которой где-то, дрожа, звенел бокал, и пропала в дверях с противоположной стороны зала. В это мгновение я заметил, что это был маленький Эрик, и он с глубоким поклоном закрыл двери за неизвестной дамой.

Я единственный, кто остался сидеть за столом; я сделался таким тяжелым в моем кресле, что, как мне казалось, никогда не смогу один подняться. Некоторое время я смотрел, не видя. Затем проявился отец, и я обнаружил, что старик все еще крепко держит его за руку. Лицо моего отца теперь стало гневным, налилось кровью, но дед, чьи пальцы, как белая когтистая лапа, охватили руку моего отца, улыбался своей маскообразной улыбкой. Затем я услышал, как отец что-то сказал, слог за слогом, и я не мог понять смысла его слов. Тем не менее они глубоко запали в мой слух, и однажды, около двух лет назад, в один из дней, роясь в своих воспоминаниях, я эти слова нашел и с тех пор их знаю. Отец сказал: «Ты вспыльчив, камергер, и невежлив. Почему ты не позволяешь людям идти по своим делам?» «Кто это?» – закричал мой отец немного раньше. «Тот, кто, конечно, имеет право здесь находиться. Никакая не посторонняя. Кристина Брахе». – И снова установилась та самая странно тонкая тишина, и снова начал дрожать бокал. А мой отец каким-то движением вырвался и бросился из зала.

Я слышал, как он в своей комнате всю ночь ходил взад-вперед; я тоже не мог заснуть. Но вдруг ближе к утру очнулся от какого-то подобия сна и с ужасом, парализовавшим меня до самого сердца, увидел нечто белое, сидевшее на краю моей кровати. Мое отчаянье наконец дало мне силы хотя бы для того, чтобы спрятать голову под одеяло, и там от страха и беспомощности я заплакал. Вдруг над моими плачущими глазами стало прохладно и светло; я плотно зажмурился, чтобы не видеть ничего над слезами. Но теперь голос с совсем близкого расстояния вшептывался в меня, тепловато и сладко ласкался к моему лицу, и я узнал его: голос фрейлейн Матильды. Я сразу успокоился, а она, несмотря на то что я был уже совершенно спокоен, продолжала меня утешать; хотя я чувствовал, что доброта эта слишком уж размягченная, но все же наслаждался ею и думал, что я ее все-таки заслужил. «Тетя, – сказал я наконец и попытался в ее расплывчатом лице уловить черты моей матери. – Тетя, кто эта дама?»

«Ах, – сказала фрейлейн Брахе со вздохом, показавшимся мне смешным, – несчастная, мальчик мой, несчастная».

Утром того же дня я заметил в комнате нескольких слуг, занятых упаковкой. Я подумал, что мы уезжаем, и находил совершенно естественным, что мы теперь же уедем. Может быть, это и являлось намереньем моего отца. Я никогда не узнаю, что побудило его после того вечера остаться в Урнеклостере. Но мы не уехали. Мы задержались еще на восемь или девять недель в этом доме, переносили гнет его странностей и еще трижды видели Кристину Брахе.

Я тогда ничего не знал про ее историю. Не знал, что она давным-давно умерла при вторых родах, разрешаясь мальчиком, и со временем он вырос для трагической и жестокой судьбы, – я не знал, что она покойница. Но мой отец знал. Хотел ли он, при всей своей азартности склонный к последовательности и ясности, принудить себя, сдержанно и ни о чем не спрашивая, перетерпеть это испытание? Я видел, не уясняя, как он боролся с собой, я это просто ощущал на самом себе, не понимая, как он в конце концов себя все-таки принудил.

Это случилось, когда мы видели Кристину Брахе в последний раз. В этот раз фрейлейн Матильда тоже явилась к столу, но она была не такая, как всегда. Как в первые дни после нашего пребывания, она говорила беспрестанно, без определенной связи и ежеминутно путаясь, и при этом в ней замечалось телесное беспокойство, и это вынуждало ее постоянно поправлять волосы или платье, – и вдруг она с резким жалобным криком вскочила и исчезла.

В тот же миг я непроизвольно посмотрел на известную дверь, и действительно: входила Кристина Брахе. Мой сосед, майор, сделал порывистое толчковое движение, вросшее в мое тело, но у самого майора явно не было никакой силы, чтобы подняться. Его обгорелое, старое, в пятнах, лицо поворачивалось от одного к другому, его рот был открыт, и язык перемещался за испорченными зубами; потом это лицо вдруг исчезло, и майорская серая голова уже лежала на столе, и его руки, как отдельные куски, лежали на ней и под ней, и откуда-то приподнималась бледная, в пятнах, кисть руки и дрожала.

И теперь мимо шла Кристина Брахе, шаг за шагом, медленно, как больная, сквозь неописуемую тишину, в которой звучал лишь один-единственный скулящий звук, как если бы выла старая собака. Но тут слева, из-за огромного серебряного лебедя, наполненного нарциссами, выдвинулась огромная маска старика с всегдашней непонятной серой усмешкой. Он, поднимая, тянул свой бокал с вином к моему отцу. И теперь я увидел, как мой отец, как раз когда Кристина Брахе проходила позади его кресла, потянулся за своим бокалом и, как нечто очень тяжелое, поднял его на ширину ладони над столом.

И в ту же ночь мы уехали.

* * *

Bibliothèque Nationale[20].

Я сижу и, как собирают ягоды, читаю поэта. В зале много людей, но они не ощущаются. Они в книгах. Иногда они шевелятся в страницах: так спящие переворачиваются между двумя сновидениями. Ах, как хорошо находиться среди читающих людей. Почему они не всегда такие. Можно подойти к кому-нибудь и легко его коснуться. Он ничего не почувствует. И если, вставая, слегка толкнешь соседа и извинишься, то он кивнет в ту сторону, откуда услышал твой голос, его лицо повернется к тебе и тебя не увидит, и его волосы – как волосы спящего. Как это приятно. И я сижу, и со мной поэт. Что за судьба! В зале, наверное, триста человек, и все читают; но не может быть, чтобы у каждого из них по отдельности был свой поэт. (Бог знает, что они читают!) Трехсот поэтов не наберется. Но только взгляни, что за судьба, я, может быть, самый бедный из этих читающих, иностранец, и у меня есть поэт. Несмотря на то, что я беден. Несмотря на то, что на моем костюме, который ношу ежедневно, появились на известных местах потертости, несмотря на то, что по поводу моей обуви можно сделать то или иное замечание. Хотя мой воротник чист, мое белье тоже, и я, какой есть, мог бы зайти в любую кондитерскую, если угодно, даже на Больших Бульварах[21], и мог бы свою руку уверенно сунуть в тарелку с пирожными и что-то взять. Ничего бросающегося в глаза в этом не найдут и меня не побранят и не выставят вон, потому что эта рука все же из хороших кругов, и по руке видно, что ее ежедневно пять-шесть раз моют. Да, ничего нет под ногтями, указательный палец не испачкан чернилами, и особенно безупречны локти. До локтей бедные люди руки не моют, это известный факт. Таким образом, можно по чистоте локтей делать определенные выводы. Их и делают. В торговых домах делают. Но имеется пара личностей на Boulevard Saint-Michel[22], например, и на rue Racine[23] – их не проведешь. Им наплевать на локти. Они посмотрят на меня и все поймут. Они знают, что я, собственно, принадлежу к ним, что я только чуточку играю комедию. Все-таки Масленица, карнавал. И они мне подыграют, не захотят испортить шутку; они лишь чуточку ухмыляются и перемигиваются. Ни один человек этого не заметит. Вообще-то они обходятся со мной как с господином. Нужно лишь, чтобы кто-нибудь оказался рядом, тогда они все сделают даже верноподданнически. Сделают, как если бы я в меховой шубе, а за мной следует моя карета. Иногда даю им два су и дрожу: не отклонят ли они их; но они берут. И все было бы в порядке, если бы они снова украдкой не ухмылялись и не перемигивались. Кто эти люди? Чего они от меня хотят? Следят ли за мной? Как они меня узнают? Верно, моя борода выглядит несколько запущенной и совсем, совсем мало, так, слегка, напоминает их хворые, старые, выцветшие бороды, всегда производящие на меня тяжелое впечатление. Но разве я не имею права запустить мою бороду? Многие занятые люди поступают так же, и никому не приходит в голову сразу причислять их к отбросам. Потому как мне ясно, что отбросы – это же не только нищие; нет, это, собственно, даже никакие не нищие, нужно различать. Отбросы – очистки, людская шелуха, судьба выплюнула их. Изжеванные и обслюнявленные судьбой, они прилипают к стене, к фонарю, к афишной тумбе или медленно стекают вниз по переулку, оставляя темный грязный след позади себя. Чего во всем необъятном мире хотела от меня эта старуха с каким-то ящиком от ночного столика, где каталось несколько пуговиц и иголок, из какой дыры она выползла? Почему все время шла рядом и наблюдала за мной? Как если бы пыталась узнать меня своими гноящимися глазами, выглядевшими так, как если бы какой-нибудь больной плюнул зеленой слизью ей в окровавленные веки. И откуда взялась та седая маленькая женщина, чтобы стоять четверть часа перед витриной возле меня, показывая мне старый длинный карандаш, который бесконечно медленно выдвигался из ее слабых скрюченных пальцев. Я сделал вид, что рассматриваю выложенные предметы и ничего не замечаю. Но она знала, что я видел ее, знала, что я стоял и думал, что же она, собственно, здесь делает. Конечно, я понимал, что дело не в карандаше: я чувствовал, что это знак, знак для посвященных, знак, понятный отверженным; я догадывался: она намекала мне, что я должен куда-то пойти или что-то сделать. И самое странное: я никак не мог отделаться от чувства, что действительно существует известная договоренность, и с ней-то, с этой договоренностью, и связан этот знак, а эта сцена, собственно говоря, – то, что я и должен был бы ожидать.

Это произошло две недели тому назад, но теперь почти не проходит и дня без такой встречи. Это происходит не только в сумерки, но и днем на самых оживленных улицах: неожиданно появляется маленький человек или старая женщина, кивает, что-то мне показывает и снова исчезает, как если бы теперь все необходимое сделано. Возможно, что им в какой-то день взбредет в голову прийти ко мне в комнату, они, конечно, знают, где я живу, и они уж, конечно, устроят это так, что консьерж их не остановит. Но здесь, мои милые, здесь я в безопасности. Нужно иметь особую карточку, чтобы вступить в этот зал. В этой карточке мое преимущество перед вами. Я несколько робко, как можно подумать, иду по улицам, но в конце концов подхожу к стеклянной двери, открываю ее, как у себя дома, у следующей двери показываю мою карточку (точно так, как вы мне показываете свои вещи, только с той разницей, что меня понимают и знают, что я имею в виду) – и оказываюсь среди этих книг, я отнят от вас, как если бы я умер, и сижу и читаю поэта.

Знаете ли вы, что это такое – поэт? Верлен… Ничего? Никаких воспоминаний? Нет. Вы не отличали его от других, кого вы знали? Различий вы никаких не делаете, знаю. Но это другой поэт[24], тот, кого я читаю, живет не в Париже, он совсем другой. У него тихий дом в горах. Он звучит как колокол в чистом воздухе. Счастливый поэт, рассказывающий о своем окне и о стеклянных дверцах своего книжного шкафа, где задумчиво отражается милая, одинокая даль. Это как раз тот поэт, каким я хотел бы стать; потому что он знает так много о девушках, и я тоже о них много бы знал. Он знает о девушках, живших сто лет тому назад; и не имеет никакого значения, что они умерли, потому что он знает все. И это главное. Он произносит их имена, эти тихие, изящно написанные имена со старомодными виньетками в длинных буквах и родовитые имена их старших подруг, имена, где уже, как эхо, звенит судьба, как эхо, разочарование и смерть. Может быть, в ящике его письменного стола из красного дерева лежат их выцветшие письма и разрозненные листки их дневников, где указаны дни рождения, рассказывается о летних загородных прогулках, о самих днях рождения. Или, может быть, в глубине его спальни, в пузатом комоде есть выдвижной ящик, где хранятся их весенние платья; белые платья, обновы на Пасху, платья из тюля в крапинку, предназначенные, собственно говоря, для лета, но его никак не могли дождаться. О, что за счастливая судьба – сидеть в тихой комнате наследного дома среди спокойных, устойчивых вещей и слушать в легком светло-зеленом саду первых синиц, когда они пробуют петь, и деревенские часы – вдалеке. Сидеть и смотреть на теплые полосы послеполуденного солнца и многое знать о давным-давно миновавших девушках – и быть поэтом. И думать, что я тоже стал бы таким поэтом, будь у меня где-нибудь жилье, где-нибудь на свете, в одном из многих заколоченных деревенских домов, о которых никто не печалится. Мне хватило бы одной-единственной комнаты (светлой комнаты во флигеле). Там бы я жил с моими старыми вещами, семейными портретами, книгами. И у меня было бы все, кресло и цветы, и собаки, и прочная палка для каменистых дорог. И ничего больше. Лишь одна книга, переплетенная в желтоватую, цвета слоновой кости кожу, со старым цветистым тиснением на форзаце: в ней бы я писал. Я писал бы много, потому что у меня было бы много мыслей и воспоминаний о многом и о многих.

Но получилось иначе. Бог знает почему. Моя старая мебель гниет в сарае, куда мне позволили ее поставить, а у меня самого, да, мой Бог, у меня нет крыши над головой, и дождь хлещет мне в глаза.

* * *

Иногда я прохожу мимо маленьких лавок на rue de Seine[25] – приблизительно. Торговцы старыми вещами, или мелкие книжные антиквары, или продавцы гравюр с переполненными витринами. К ним никто никогда не заходит. По-видимому, дела у них не идут. Если же заглянуть внутрь, то они сидят и читают, беззаботно; они не заботятся о завтрашнем дне, не беспокоятся о выручке, у них есть собака, и она, ухоженная, сидит перед ними, или кошка, предельно утончая тишину, тем временем тянется вдоль книжных рядов, гладя их боком, как если бы она стирала названия с корешков.

Ах, если бы этого было достаточно: однажды я пожелал бы себе купить такую полную оконную витрину и с собакой засесть за ней на двадцать лет.

* * *

Хорошо вслух сказать: «Еще ничего не произошло». И еще раз: «Еще ничего не произошло». Разве это поможет?

То, что моя печка снова надымила и мне пришлось выйти, действительно еще никакое не несчастье. И то, что я чувствую себя ослабевшим и простуженным, ничего не означает. А что я целый день бегал по переулкам, тоже моя собственная вина. С таким же успехом я мог бы сидеть в Лувре. Или нет, это исключено. Там известные люди, они приходят погреться. Они сидят на бархатных скамейках, а их ноги, прижимаясь коленками, как огромные порожние сапоги, стоят на решетках отопления. Это крайне скромные люди, и они благодарны, если служители в темных униформах со многими орденами их терпят. Но когда вхожу я, они ухмыляются. Ухмыляются и слегка кивают. И потом, когда и я хожу перед картинами туда-сюда, они не спускают с меня глаз, и я всегда у них в глазах, всегда в этих взболтанных, слившихся глазах. И хорошо, что я не пошел в Лувр. Я все время бродил, безостановочно. Одному небу известно, по скольким городам, кварталам, кладбищам, мостам и переходам. Где-то я видел человека, толкавшего перед собой тележку с овощами. Он выкрикивал: Chou-fleur, chou-fleur[26], и это fleur выдыхалось со своеобразно потускнелым ей. Рядом с ним шла угловатая уродливая женщина и время от времени толкала его локтем в бок. И когда она его толкала, он выкрикивал. Иногда он и сам выкрикивал, но тогда его выкрик оказывался ненужным, и ему приходилось перевыкрикивать, потому что они находились как раз перед домом, где покупали. Сказал ли я уже, что он был слеп? Нет? Так вот, он был слеп. Он был слеп и выкрикивал. Я исказил бы картину, если сказал бы только это, и утаил бы тележку, которую он толкал, и притворился бы, что не заметил, как он выкрикивал «цветная капуста». Но так ли это существенно? А если это существенно, то не потому ли, что это все значило для меня? Я увидел старого человека, он был слеп и выкрикивал. Это я увидел. Увидел.

Разве поверят, что бывают такие дома? Нет, скажут, что я искажаю. На этот раз все – правда, убавить нечего, естественно, и прибавить тоже нечего. Откуда я это взял? Известно, что я беден. Это известно. Дома? Но если быть точным, эти дома были, а теперь их тут уже нет. Дома, но их сломали сверху донизу. Те, что остались, – это другие дома, они когда-то стояли рядом с теми, высокие, соседние дома. По-видимому, они оказались в опасности и могли обрушиться из-за того, что поблизости все снесли; поэтому подпорки из длинных смоленых мачтовых стволов наклонно вколотили одним концом в площадку с развальным мусором, а другим – в выставленную, как напоказ, голую стену. Я не знаю, говорил ли я уже, что имею в виду именно эту стену. Но это, так сказать, не первая, наружная, стена существующего дома (как можно все-таки подумать), а последняя, оставшаяся стена прежнего дома. Виднелась ее внутренняя сторона. Виднелись стены комнат на всех этажах, и на них еще держались обои, тут и там виднелись места стыков стен с полами или потолками. При каждой квартирной перегородке, вдоль всей стены, сверху донизу, еще оставалось грязно-белое пространство, и по нему, несказанно противная, червячно-пухлая, как бы заглатывающими движениями ползла открывшаяся, в ржавых пятнах, борозда от уже снятой сточной трубы.

От путей проводки осветительного газа остались серые пыльные следы по ранту потолков, и они изгибались тут и там, совершенно неожиданно, закруглялись и, добираясь, вбегали в цветную стену, в сквозную дыру, выломанную черно и бесцеремонно. Но самое незабываемое – сами стены. Вязкая жизнь этих комнат не позволила себя раздавить. Она была еще здесь, она держалась на гвоздях, еще кое-где торчавших, она устояла на остатках полов шириной в ладонь, она заползла под стыки углов, где еще оставалась чуточка внутреннего пространства. Это виделось по цвету краски, что медленно, год за годом превращалась: голубая в мутноватую зелень, зелень в серость, а желтизна в старую обшарпанную белизну с подгнилинами. Но белизна виднелась и на сравнительно свежих местах, где некогда висели зеркала, картины, и за шкафами; но ее контуры менялись, повторно вытягивались, и она покрылась паутиной и пылью на этих прятавшихся местах и теперь уже гольем выставилась напоказ. Она виднелась в каждой открывшейся от хлама полоске, в жирных пузырях по нижнему краю обоев, болталась в оборванных лохмотьях и выпотевала из мерзких пятен, образовавшихся уже давно. И из этих некогда голубых, зеленых и желтых стен, ныне очерченных лишь пазами от разрушенных перегородок, проступал воздух той жизни – стойкий, инертный, засохший воздух, не разгоняемый никаким ветром. В нем застоялись обеды и хвори, и то, чем они надышали, и долголетний чад, и пот, выступавший под мышками и отяжелявший одежду, и преснота из ртов, и сивушная вонь преющих ног. В нем застоялась едкость мочи и коптящего горения, и серого картофельного пара, и тяжелого липкого смрада испорченного сала. Присутствовал сладковатый давний запах неухоженных сосунков и запах страха детей, кто уже ходит в школу, и удушливый запах от постелей половозрелых мальчиков. И много чего еще к этому добавилось: что поднималось снизу, с испарениями из бездны переулка, и другое, что просачивалось сверху с дождем, всегда нечистым над городами. И иное, что заносили хилые, ручные, одомашненные ветры, те, что, бывает, обживаются всегда на одной и той же улице, и много чего еще тут было, неведомо какого происхождения. Я, кажется, сказал, что все стены были уже снесены – все, кроме последней? Про эту-то стену я и говорю все время. Можно подумать, что я долго перед ней стоял; но могу поклясться, что я пустился бежать, едва узнал эту стену. В том-то и весь ужас, что я ее узнал. Я узнаю здесь все, потому-то все входит в меня беспрепятственно: во мне оно – дома.

Я несколько утомился от всего этого, можно сказать, обессилел, и поэтому для меня было бы уж слишком, если бы еще и он меня ждал. Он ждал меня в маленькой crémerie[27], где я собирался съесть яичницу; я был голоден, за весь день не удосужился поесть. Но и теперь ничего не мог бы проглотить; еще прежде, чем приготовили глазунью, меня снова выгнало на улицу, где люди потоком шли мне навстречу. Потому что была Масленица, и был вечер, и у людей было время, и они толпливо спешили по разным местам и терлись друг о друга. И лица у всех полны света, исходившего из балаганов, и смех выдавливался из их ртов, как гной из открытого нарыва. Они смеялись все громче, и чем нетерпеливей я пытался протиснуться вперед, тем плотней они теснились друг к другу. Платок какой-то горничной непонятно как прицепился ко мне, я потащил ее за собой, и люди остановили меня и смеялись, и я чувствовал, что мне тоже надо смеяться, но не мог. Кто-то бросил горсть конфетти мне в глаза, и это обожгло как плетью. На углах люди заклинивались, прибывающие вталкивались в передних, и не получалось никакого продвижения, а лишь медленное, мягкое колыхание вверх и вниз, как если бы они, стоя, спаривались. Но хотя они стояли, а я бежал как сумасшедший по краю проезжей части улицы, где в тесноте отыскивались трещины, в действительности оказывалось так, как если бы они двигались, а я не шевелился. Потому что ничего не менялось; когда я посмотрел вверх, то опять увидел те же самые дома на одной стороне, а на другой ярмарочные балаганы. Может быть даже, все прочно обосновалось на месте, и лишь у меня и у них головокружение, и оно, казалось, все вращает. У меня не было времени подумать об этом, я отяжелел от пота, и во мне кружила отупляющая боль, как если бы в моей крови циркулировало нечто слишком большое – и растягивало жилы при своем перемещении. И при этом я чувствовал, что воздух давно кончился и что я вдыхаю лишь то, что выдыхают мои же легкие.

Но теперь это миновало; я выстоял[28]. Сижу у себя в комнате при лампе; немного холодно, потому что не отваживаюсь затопить печь; что, если она задымит и мне снова придется выбегать в коридор? Сижу и думаю: не будь я беден, снял бы другую комнату – комнату, где мебель не так подержана, не так переполнена прежними постояльцами, как эта. Сначала я действительно, преодолевая себя, откидывал голову в этом кресле; ведь там, в зеленой обивке, имеется всегдашняя засаленно-серая вмятина, и к ней, кажется, подходят все головы. Долгое время я из предосторожности подкладывал носовой платок себе под волосы, но теперь слишком устал для этого; и пришел к выводу, что обойдусь и так и что небольшое углубление точно сделано по моему затылку, как по мерке. Но не будь я беден, прежде всего купил бы себе хорошую печку и топил бы чистыми, крепкими дровами, привезенными с гор, а не этими безутешными têtes-de-moineau[29], когда от чада дыхание становится таким боязливым, а мысли путаются. И тогда непременно был бы кто-то, кто без грубого шума делал бы уборку и озаботился бы топкой, какая мне нужна; потому что часто, когда я четверть часа вынужденно стою перед печкой на коленях и тормошу огонь, кожа на лбу напрягается от близкого горения, и вместе с жаром, бьющим в открытые глаза, в трубу вылетают все силы, накопленные для целого дня, и когда потом оказываюсь среди людей, они, естественно, этим пользуются. Иногда, если большая давка, я брал бы пролетку, чтобы проехать мимо толпы, я бы ежедневно ел у Дюваля…[30] и никогда не тащился бы в crémeries… А бывал ли он вообще когда-нибудь у Дюваля? Нет. Там бы ему ждать меня не позволили. Умирающих туда не пускают. Умирающих? Я сижу сейчас в своей каморке; могу попытаться спокойно обдумать то, с чем столкнулся, что увидел. Это хорошо – ничего не оставлять в неопределенности. Итак, я вошел и сначала лишь увидел, что стол, где я обычно сидел, уже кто-то занял. Я приветливо кивнул в сторону небольшого буфета, прося подойти, и сел рядом. Но тут я его почувствовал, хотя он не шевелился. Почувствовал именно его неподвижность и сразу ее воспринял. Связь между нами установилась, и я знал, что он оцепенел от ужаса. Знал, что ужас его парализовал, ужас перед чем-то, что в нем произошло. Может быть, в нем лопнул какой-то сосуд; может быть, яд, которого он долго боялся, именно сейчас вступил в желудочек сердца; может быть, у него в мозгу взошла огромная опухоль, как солнце, – и мир для него сразу преобразился. С неописуемым напряжением я принудил себя посмотреть на него, так как еще надеялся, что все это – плод моего воображения. Но произошло так, что я вскочил и бросился прочь; потому что не ошибся. Он сидел там в толстом черном зимнем пальто, и его серое, напряженное лицо глубоко накренилось в шерстяной шарф. Рот был закрыт, как если бы сомкнулся с большой силой, но нельзя твердо сказать, видели или не видели его глаза: запотелые, дымчато-серые стекла очков лежали на переносице и слегка дрожали. Крылья носа расправлены, длинные волосы над висками, уже достаточно поубавленные, увяли, как при большой жаре. Уши длинные, желтые, с большими заушными тенями. Он знал, что теперь отдалился от всего, не только от людей. Еще мгновение, и все потеряет смысл: и этот стол, и чашка, и стул, в который он вцепился, – все дневное и ближайшее станет непонятным, чужим и тяжелым. Так он сидел там и ждал вплоть до того, как это произошло. И уже не сопротивлялся.

А я еще сопротивляюсь. Сопротивляюсь, хотя знаю, что сердце у меня уже накренилось и я уже не могу жить, даже если мои мучители теперь от меня отстанут. Я говорю себе: ничего не произошло, но ведь я смог понять того человека лишь потому, что во мне самом что-то опережает меня, что-то начинает меня от всего отдалять и отторгать. Как страшило меня всякий раз, когда слышал, как про умирающего говорили: он уже никого не узнает. Тогда я представлял себе одинокое лицо того, кто приподнимается из подушек и ищет хоть что-то знакомое, ищет что-то однажды уже виденное, но ничего этого нет. Не будь мой страх столь велик, я бы утешился тем, что не так уж и невозможно – все видеть по-иному и все-таки жить. Но боюсь, боюсь этого невыразимо-безымянного изменения, иного. Я ведь еще совсем не вжился в этот мир, но мне кажется, что он хороший. Что мне делать в ином? Я охотно остался бы среди значений и смыслов, ставших мне дорогими, и если уж нечто существующее должно стать иным, то я хотел бы все-таки жить, по крайней мере среди собак: у них родственный с нами мир и те же самые вещи.

Еще какое-то время я могу обо всем этом писать и говорить. Но наступит день, когда моя рука будет далеко от меня и когда сообщу ей, что написать, она напишет слова, но не те, что я не имел в виду. Настанет время иных истолкований, и не останется слова на слове[31], и всякий смысл растворится, как облако, и сойдет, как вода. При всем моем страхе я все-таки – как некто, кто стоит перед чем-то огромным, и я вспоминаю, что раньше со мной происходило нечто подобное, прежде чем я начинал писать. Но на этот раз написан буду я сам. Я – впечатление, которое претворится. О, недостает совсем малого, и я бы мог все это понять и одобрить. Лишь один шаг, и моя безысходная горестность стала бы блаженством, но не могу сделать этот шаг, я упал и не могу больше подняться, потому что сломлен. Я ведь все еще верил, что может прийти некая помощь. Здесь лежит передо мной, в моем собственном писанье, то, что я читал как молитву, вечер за вечером. Я это взял из книг, где это нашлось, и это стало мне еще ближе и возникло под моей рукой, как мое собственное. И сейчас я хочу это написать еще раз, здесь, стоя на коленях перед моим столом, хочу это написать; потому что тогда это пребудет со мной дольше, чем когда это читаю, и каждое слово продлится, и у него хватит времени, чтобы затихнуть.

> Mécontent de tout et mécontent de moi, je voudrais bien me racheter et m’enorgueillir un peu dans le silence et la solitude de la nuit. Âmes de ceux que j’ai aimés, âmes de ceux que j’ai chantés, fortifiez-moi, soutenez-moi, éloignez de moi le mensonge et les vapeurs corruptrices du monde; et vous. Seigneur mon Dieu! accordez-moi la grâce de produire quelques beaux vers qui me prouvent à moi-même que je ne suis pas le dernier des hommes, que je ne suis pas inférieur à ceux que je méprise <[32].

* * *

> Чада беспутных и презираемых людей, кои были самыми ничтожными на земле. Ныне же я сделался их игрою на струнах и принужден быть их пересудой.

…они проложили через меня свой путь…

…было им так легко – повредить мне, что никакой помощи им не понадобилось.

…ныне же изливается моя душа через меня, и меня сцапало горестное время.

Ночью пробуравливает мои кости повсюду; и те, кто меня гонит, не ложатся спать.

Выбиваясь из сил, я становлюсь иным и одет иначе; а меня опоясывают этим, как прорехою моего платья…

Мои внутренности кипят и не перестают; меня одолело горестное время…

Моя арфа стала жалобой, и моя дудка – плачем <[33].

* * *

Врач меня не понял. Ничего. Это ведь и трудно рассказать. Хотят попробовать лечить электричеством. Хорошо. Я получил листок бумаги: я должен быть около часа в Salpêtrière[34]. Я там был. Мне пришлось долго идти мимо всяких бараков, через какие-то дворы, где тут и там люди в белых чепцах, как арестанты, стояли под пустыми деревьями. Наконец я вошел в длинное, темное, вроде коридора, помещение: по одной стороне – четыре окна с мутными зеленоватыми стеклами, разделенные широкими черными простенками. По всей длине тянулась деревянная скамейка; и на ней, дожидаясь вызова, сидели они, те, для кого я был своим. Да, тут только они и были. Когда привык к сумеркам помещения, заметил, что среди тех, кто сидел плечом к плечу в бесконечном ряду, могли оказаться и некоторые другие люди, маленькие люди – ремесленники, служанки, ломовые извозчики. В торце коридора, переговариваясь между собой, на отдельных стульях раздались вширь две толстые женщины, по всей видимости, консьержки. Посмотрел на часы: без пяти час. Итак, через пять или, скажем, через десять минут моя очередь, то есть не так уж и страшно. Воздух скверный, тяжелый, полный запахов одежды и дыхания. Возле известного места из дверной щели бил в нос резкий, усиленный холод эфира. Я начал ходить взад-вперед. Мне пришло на ум, что меня сюда направили вместе с этими людьми, в этот всегда переполненный общий приемный час. Это, так сказать, первое публичное подтверждение, что я принадлежу к отбросам; увидел ли это врач, глядя на меня? Но ведь его я посетил в мало-мальски хорошем костюме, послал ему свою визитную карточку. Несмотря на это, он каким-то образом обо всем догадался, может быть, я сам себя выдал. Теперь, когда это стало фактом, я тоже не находил в этом ничего дурного; люди сидели спокойно и не обращали на меня внимания. Кого-то мучила боль, и он, чтобы ее облегчить, слегка покачивал ногой. Некоторые из мужчин уткнули головы в сплющенные ладони, другие глубоко, как в нору, зарылись в них тяжелыми, измятыми лицами. Толстый человек с красной опухшей шеей сидел, склонившись и уставившись в пол, и время от времени пришлепывал плевки к пятну, которое ему казалось для этого подходящим. В углу всхлипывал ребенок; свои длинные худые ноги он подтянул к себе на лавку и теперь обхватил их руками и прижал к себе, как если бы с ними прощался. У маленькой бледной женщины в креповой шляпе, украшенной круглыми черными цветами и косо сидевшей на волосах, застыла гримаса усмешки на скудных серых губах, но ее израненные веки постоянно слезились. Недалеко от нее посадили девушку с круглым гладким лицом и выпученными глазами – без всякого выражения; рот у нее открыт, так что виднелись белые, в слюне, десны и старые, зачахшие зубы. И много бинтов. Бинтов, которые покрывали всю голову, слой за слоем, пока не оставался единственный глаз, и он никому больше не принадлежал. Бинтов скрывающих и бинтов показывающих, что под ними. Бинтов развязанных, и где теперь, как в грязной кровати, лежала рука и была уже никакой не рукой; или перебинтованная нога, и она выступала из ряда, огромная, как целый человек. Я ходил взад-вперед и старался успокоиться. Занялся противоположной стеной. Заметил, что там несколько одностворчатых дверей и что стена не достигает потолка, а значит, коридор не полностью отделен от помещений, примыкавших к нему. Посмотрел на часы; я ходил взад-вперед уже час. Какое-то время спустя, пришли врачи. Сначала несколько молодых людей проследовали мимо с равнодушными лицами, наконец появился тот, у кого я был, – в светлых перчатках, chapeau à huit reflets[35], в безукоризненном летнем пальто. Увидев меня, он слегка приподнял шляпу и рассеянно улыбнулся. Появилась надежда, что меня скоро вызовут, но прошел еще час. Не могу вспомнить, как его провел. Он пропал. Ко мне приблизился пожилой человек в запятнанном фартуке, вроде санитара, и коснулся моего плеча. Я вошел в одну из боковых комнат. Врач и молодые люди сидели вокруг стола и смотрели на меня. Мне придвинули стул. Так. А теперь я должен рассказать, что, собственно, со мной. По возможности кратко, s’il vous plait[36], так как у господ нет времени. Мне стало особенно неприятно. Молодые люди сидели и смотрели на меня с тем превосходящим квалифицированным любопытством, которому они уже научились. Врач, мне уже знакомый, поглаживал свою черную острую бородку и рассеянно улыбался. Я думал, что расплачусь, но услышал себя, говорящего по-французски: «Я уже имел честь предоставить вам, сударь, всю информацию, какую могу дать. Если вы считаете нужным посвятить во все этих господ, то после нашей беседы вы сумеете изложить это в немногих словах, тогда как мне сделать это весьма трудно». Врач поднялся с вежливой усмешкой, подошел с ассистентами к окну и сказал несколько слов, сопровождая их колебательным, как весы, движением рук. Через три минуты один из молодых людей, близорукий и подвижный, снова вернулся к столу и попытался строго посмотреть на меня: «Вы хорошо спите, сударь?» – «Нет, плохо». После чего он опять вернулся к группе. Там поговорили еще некоторое время, после чего врач обратился ко мне и сообщил, что меня вызовут. Я напомнил ему, что меня вызвали к часу. Он улыбнулся и сделал своими маленькими белыми руками несколько быстрых скачущих движений, означающих, что он чрезвычайно занят. Итак, я снова вернулся в мой коридор, где воздух стал значительно тяжелее, и начал снова туда-сюда прохаживаться, хотя чувствовал себя смертельно усталым. Наконец от влажного, спертого запаха у меня закружилась голова; я остановился около входной двери и немного приоткрыл ее. Я увидел, что на дворе еще послеполуденное время и кое-какое солнце, и мне стало несказанно хорошо. Но не простоял и минуты, как услышал, что меня зовут. Некая особа, сидевшая в двух шагах за маленьким столом, мне что-то прошипела. Кто мне велел открывать дверь? Я сказал, что не мог вынести этот воздух. Хорошо, это мое личное дело, но дверь нужно закрыть. Может быть, не возбраняется открыть окно? Нет, это запрещено. Я снова принялся за вперед-назад-хождение, потому что это, в конце концов, некий вид наркоза и никого не обижает. Но женщине за маленьким столом не нравилось теперь и это. Разве у меня нет никакого места? Да, у меня его нет. Но болтаться не разрешается, я должен поискать себе место. Уж еще одно-то найдется. Женщина права. Действительно, сейчас же нашлось место рядом с девушкой с выпученными глазами. Я сел с чувством, что неминуемо должно случиться нечто страшное. Итак, слева оказалась девушка с гниющими деснами; то, что справа от меня, я узнал лишь через некоторое время. Громадная, неподвижная масса с лицом и огромной, тяжелой, обездвиженной рукой. Сторона лица, видимая мне, пуста, совсем без черт и воспоминаний, и становилось жутковато оттого, что одежда на соседе сидела как на трупе, одетом пред тем, как положить его в гроб. Узкий черный шейный платок подобным же рыхлым безликим образом повязан вокруг воротника, и по пиджаку видно, что он натянут на это безвольное туловище кем-то другим. И рука положена на эту штанину туда, где она лежала и сейчас, и даже волосы причесаны, как причесывают обмывальщицы трупов; и жесткие, как шерсть набитых чучел зверей. Я внимательно все это рассматривал, и мне подумалось, что это и есть то самое место, которое мне предопределено, и поверил, что наконец пришел в тот самый пункт моей жизни, где и останусь. Да, судьба ходит странноватыми путями.

Внезапно совсем близко от меня раздались, быстро следуя один за другим, ужасные, отбивающиеся крики ребенка, а вслед за ними последовал тихий, сдержанный плач. В то время как я силился понять, откуда это доносится, снова продрожал слабый, подавленный вскрик, и я услышал голоса, что-то вопрошающие, голос, приглушенно что-то приказывающий, а затем заурчала какая-то безразличная машина, не печалясь ни о чем. Я сразу вспомнил о той полустене, и мне стало ясно, что все исходит с той стороны дверей и что там что-то делают. Действительно, время от времени появлялся санитар в запятнанном фартуке и кому-нибудь кивал. Я совершенно не думал о том, что он мог иметь в виду и меня. Разве это относилось ко мне? Нет. Появились двое мужчин с каталкой; они подняли на нее огромную и неподвижную массу, и теперь я увидел, что это – старый парализованный мужчина и что у него имелась еще другая, поменьше, изношенная жизнью сторона туловища с одним открытым, тусклым и печальным глазом. Его ввезли внутрь, и рядом со мной образовалось много места. И я сидел и думал: что же они собираются делать с этой глуповатой девушкой и не закричит ли она тоже? Машины позади меня, за перегородкой, урчали так приятно, по-фабричному, в них не ощущалось ничего настораживающего.

Внезапно все стихло, и в тишине раздался покровительственный, самодовольный голос, который я посчитал знакомым:

«Riez!»[37] Пауза. «Riez. Mais riez, riez»[38]. Я уж смеялся. И не мог объяснить, почему человек там, по ту сторону, не хотел смеяться. Машина снова затарахтела, но сразу умолкла. Последовал обмен словами, после чего послышался тот же энергичный голос – и приказал: «Dites-nous le mot: avant»[39]. По буквам: «a-v-a-n-t»… Тишина. «On n’entend rien. Encore une fois…»[40]

И когда по ту сторону двери так тепло и губчато лепетали, тогда впервые после многих-многих лет оно снова напомнило о себе. То самое, что вогнало в меня первый глубокий ужас, когда я ребенком лежал в горячке: огромное. Да, так я говорил каждый раз, когда все они стояли вокруг моей кровати, и щупали у меня пульс, и спрашивали, что меня испугало: огромное. И когда они привели доктора, и он уже стоял и говорил со мной, я его просил: пусть он сделает так, чтобы огромное ушло, – и все другое станет ничем, мелочью. Но доктор оказался, как все другие. Он не мог это убрать, хотя тогда я был все-таки маленький, и мне, казалось бы, легко помочь. И теперь оно снова возникло, хотя горячки у меня не было. Позднее оно просто отсутствовало, оно не возвращалось даже в горячечные ночи, но теперь оно возникло. Теперь оно вырастало из меня, как опухоль, как вторая голова, и являлось частью меня самого, хотя оно все-таки не могло принадлежать мне, потому что оно такое огромное. Оно возникло, как большой мертвый зверь, тот, что однажды, когда он еще жил, стал кистью моей руки или всей рукой. И моя кровь проходила сквозь меня и сквозь это огромное, как сквозь одно и то же тело. И моему сердцу приходилось очень напрягаться, чтобы гнать кровь в это огромное: там недоставало крови. И кровь неохотно поступала в это огромное и возвращалась больной и испорченной. Но это огромное разбухало и росло у меня перед лицом, как теплая голубоватая выпучина, и росло у рта, и мой последний глаз уже закрывала тень от его края.

Не могу вспомнить, как выбрался через бесконечные дворы. Уже свечерело, и я заблудился в чужой местности и шел вверх бульварами с бесконечными каменными стенами по обе стороны, и когда у них не оказалось конца, повернул в обратную сторону, назад, к какой-то площади. Оттуда шел по какой-то улице, и попадались другие улицы, куда меня до этого никогда не заносило, и снова улицы и улицы. Иногда мимо проносились яркие трамваи с жестким стучащим звуком. Но на их табличках читались совершенно незнакомые названия. Я не знал, в каком городе нахожусь, и есть ли у меня здесь жилье, и что я должен сделать, чтобы больше никуда не идти.

* * *

И теперь еще эта болезнь, она всегда так своеобразно меня задевала. Я уверен, что ее недооценивают. Точно так же, как преувеличивают значение других болезней. У этой болезни нет определенных особенностей, она принимает особенности тех, кого захватывает. С сомнамбулической уверенностью вытаскивает она из каждого его собственную самую глубокую опасность, ту самую, которая, казалось, уже миновала, и снова ставит ее перед ним, совсем близко, в следующий час. Мужчины, те, кто однажды в школьные годы уже предавались этому беспомощному пороку, где обманутой наперсницей служат жалкие жесткие мальчишеские руки, снова предаются ему, или потерянная блудная привычка снова возвращается, как некий неуверенный поворот головы, свойственный им много лет тому назад. И вслед за этим поднимается вся путаница бессвязных воспоминаний, что как мокрые морские водоросли облепляют утонувшую вещь. Жизни, о чьем существовании никогда бы и не узнал, всплывают и смешиваются с тем, что действительно происходило, и вытесняют прошлое, хотя, как считал, его-то уж ты точно знаешь, – и все потому, что в том, что поднимается, заключена отдохнувшая, новая сила, а то, что всегда оказывалось сверху, уже устало от слишком частых разбередений.

Я лежу в моей кровати, на пятом этаже, и мой день ничем не прерывается, как циферблат без стрелок. Как блудная вещь, что давно потерялась, вдруг в какое-то утро снова лежит на своем месте, ухоженная и хорошая, новая, почти как во время утраты, совсем такая, как если бы за ней кто-то присматривал, – так лежит там и там на одеяле заблудшее и потерянное из моего детства и выглядит как новое. Все, казалось бы, заблудшие и потерянные страхи снова тут как тут.

Страх, что маленькая шерстяная нитка, торчащая из одеяльной каймы, на самом деле жесткая – жесткая и острая, как стальная игла; страх, что эта меленькая пуговица на моей ночной рубашке окажется больше, чем моя голова – большая и тяжелая; страх, что эта хлебная крошка, падающая сейчас с моей кровати, остекленеет и разобьется об пол, и гнетущая тревога, что тем самым, собственно, все разрушится, все, навсегда; страх, что оторванная полоска концовки письма – нечто запретное, чего никто не должен видеть, нечто неописуемо дорогое, для чего в комнате нет достаточно надежного места; страх, что если я засну, то проглочу кусок угля, лежащий возле печки; страх, что в моем мозгу начнет расти какое-нибудь число – и уже не сможет во мне уместиться; страх, что это гранит, то, на чем я лежу, серый гранит; страх, что я начну кричать и что перед моей дверью сбегутся и в конце концов ее выломают; страх, что я мог бы сам себя предать и рассказать обо всем, чего я боюсь, и страх, что я ничего не мог бы рассказать, потому что все невыразимо, – и еще страхи… страхи.

Я молился о моем детстве, и оно снова вернулось, и я чувствую, что оно все такое же тяжелое, как тогда, и что нет никакого смысла становиться старше.

* * *

Вчера горячка ослабла, и сегодняшний день начался, как весна – как весна на картинках. Попытаюсь пойти в Bibliothèque Nationale к моему поэту, я так давно его не читал, и, может быть, потом медленно побреду по садам. Может быть, почувствуется ветер над большим прудом, где такая настоящая вода и куда приходят дети, пускают свои корабли с алыми парусами и смотрят.

Сегодня я ничего подобного не ожидал, я с такой безоглядной отважностью вышел из дома, как если бы для меня это самая естественная и простая вещь. И все же опять стряслось нечто, что меня подхватило, как бумажку, смяло и отбросило прочь, – да, стряслось нечто неслыханное.

Бульвар St-Michel пустовал и далеко просматривался, и легко шлось по его пологому склону. Крылья оконных створок наверху раскрывались со стеклянным звоном, и блеск их, как белая птица, перелетал через улицу. Мимо проехал экипаж на ярко-красных колесах, а ниже по бульвару шел человек в чем-то светло-зеленом. Лошади, поблескивая сбруей, бежали по мостовой, темной и чистой от поливки. Ветер, возбужденный, неопытный, отзывчивый, поднимал все подряд: запахи, крики, шляпы, звон колокольчика.

Я проходил мимо одного из кафе, где по вечерам играют поддельные цыгане в красном. Из открытых окон крался с нечистой совестью переночевавший воздух. Гладко причесанные кельнеры принялись скрести перед дверью. Один стоял, согнувшись, и горсть за горстью бросал желтоватый песок под столы. Другой, проходя мимо, толкнул его и показал вниз по склону. Кельнер поднял раскрасневшееся лицо, какое-то время пристально смотрел, куда показывали, после чего по его безбородым щекам рассыпался, как если бы его кинули, смех. Он кивнул остальным кельнерам, несколько раз быстро повернул смеющееся лицо направо и налево, чтобы привлечь всех и самому ничего не пропустить. Теперь все стояли и смотрели, вглядываясь или доискиваясь, улыбаясь или сердясь, что они еще не обнаружили, над чем смеяться.

Я почувствовал, что мной понемногу овладевает страх. Что-то толкало меня на другую сторону улицы; но я лишь ускорил шаги и невольно оглядел немногих людей впереди себя – и не заметил ничего особенного. Однако увидел, что один мальчишка-посыльный в голубом фартуке и с пустой корзиной на плече стоит на месте и смотрит кому-то вслед. Насмотревшись вдоволь, он, не двигаясь с места, повернулся к домам и, высмотрев на той стороне смеющегося приказчика, изобразил всем известный жест – покрутил пальцем у виска. Затем он сверкнул черными глазами и, удовлетворенный, вразвалку двинулся мне навстречу.

Я ожидал, что, как только пространство передо мной откроется, увижу какую-нибудь необычную и бросающуюся в глаза фигуру, но обнаружилось, что впереди меня никто не идет, кроме крупного худощавого мужчины в темном летнем пальто и в мягкой черной шляпе на коротких блекло-русых волосах. Я убедился, что ни в одежде, ни в поведении этого мужчины нет ничего смешного, и уже переводил взгляд с него вниз по бульвару, как он обо что-то споткнулся. Поскольку я следовал сразу за ним, я стал внимательней, но когда подошел к тому месту, там ничего не оказалось, ровно ничего. Мы оба пошли дальше, он и я, расстояние между нами осталось таким же. При переходе через улицу случилось так, что мужчина, шедший впереди меня, для того чтобы сойти с тротуара, вдруг спрыгнул на неодинаково подогнутых ногах, подобно тому, как дети иногда во время ходьбы подпрыгивают или скачут, когда им весело. На другой стороне улицы он просто одним длинным шагом поднялся наверх, на тротуар. Но как только оказался наверху, он немного подтянул одну ногу, а на другой высоко подпрыгнул и сразу после этого еще и еще. Теперь это внезапное движение можно было снова принять за спотыкание, если уверить себя, что там оказалась некая безделица, косточка, скользкая кожура фрукта, что-нибудь; и странно то, что мужчина сам, казалось, верил в наличие помехи, потому что каждый раз не то сердито, не то укоризненно, как все люди в таких случаях, оглядывался на досаждающее место. Еще раз нечто предупреждающее позвало меня на другую сторону улицы, но я не внял и остался позади этого человека, причем все мое внимание обратил на его ноги. Должен признаться, что почувствовал странное облегчение, когда приблизительно двадцать шагов подскакивания ни разу не повторились, но теперь, когда я поднял глаза, то заметил, что у человека возникла другая неприятность. Поднялся воротник у летнего пальто; и как настойчиво он ни старался то одной рукой, то двумя его опустить, у него ничего не получалось. Так бывает. Меня беспокоило не это. А то, что я с безграничным удивлением заметил, что в занятых руках этого человека наблюдалось одновременно два движения: потаенное, быстрое – когда он незаметно поднимал воротник вверх, – и то, другое, подробное, затяжное, даже как бы читающее по слогам движение, когда он старался воротник опустить. Это наблюдение настолько меня смутило, что прошло две минуты, пока до меня дошло, что в шейных мышцах этого человека, под высоко поднятым воротником, и в нервно жестикулирующих руках – то же самое ужасное двусложное подскакивание, оставившее на время его ноги в покое. С этого момента меня к нему как привязали. Я понял, что это подскакивание блуждает в его теле, что оно пробует то здесь, то там вырваться. Я понял его страх перед людьми и сам начал осторожно проверять, замечают ли что-нибудь прохожие. Холодная игла вонзилась мне в спину, когда его ноги выдали небольшой дергающийся скачок, но никто этого не видел, и мне взбрело на ум тоже слегка спотыкаться в случае, если кто-нибудь окажется наблюдательней. Это, конечно, стало бы способом заставить любопытных думать, что на дороге находится маленькая, незаметная помеха и что мы оба на нее случайно наступили. Но пока я таким способом старался ему помочь, он сам нашел новый отличный выход. Я забыл сказать, что он нес палку; итак, он нес в руке обыкновенную палку из неясного дерева и с закругленной рукояткой. И в своем ищущем страхе он придумал приладить эту палку одной рукой (кто знает, для чего еще понадобится вторая) у себя за спиной, как раз вдоль позвоночника, плотно прижав палку к пояснице, а конец круглой загогулины затолкать за воротник, так, чтобы жестко ее чувствовать как упор для позвонков – шейного и верхнего спинного. Это как бы сходило за манеру держать себя, и она не бросалась в глаза и в крайнем случае казалась немного бесшабашной; однако неожиданный весенний день мог это извинить. Никому не взбрело оглядываться, и теперь все шло как надо. Уже при следующем переходе улицы случились два подскока, два небольших, наполовину подавленных подскока, совершенно несущественных, а один действительно очевидный прыжок выполнен так ловко (поперек дороги как раз лежал поливной шланг), что опасаться не стоило. Да, все пока шло хорошо; время от времени другая рука тоже бралась за палку и жестче ее прижимала, и опасность сейчас же снова преодолевалась. Я ничего не мог сделать для того, чтобы мой страх не разрастался. Я знал, что в то время, как человек идет и с бесконечным напряжением пытается выглядеть безразличным и рассеянным, в его теле пугающее подергивание накапливается; во мне тоже появился этот страх, его страх, чувствующий, что оно, подергивание, нарастает и нарастает, и я видел, как он прижимает к себе палку, когда в нем начинается тряска. Тогда действия рук становились такими неумолимыми и резкими, что я всю надежду возлагал на его волю – и она, конечно же, была велика. Но что в данном случае воля? Все же должен был настать момент, когда бы его силы иссякли, и этот момент приближался. И я, кто шел за ним с сильно бьющимся сердцем, я собирал мои маленькие силы, как гроши, и, глядя на его руки, умолял его, чтобы он взял, если они ему понадобятся.

Я думаю, что он бы взял их; но что я мог поделать, если больше у меня не было.

На Place St-Michel[41] теснилось много экипажей и спешащих туда и сюда людей. Мы часто оказывались между двумя колясками, и тогда он переводил дыханье и чуть-чуть позволял себе идти, как бы отдыхая, и то, что таилось в нем, чуть-чуть подергивалось и чуть-чуть кивало. Может быть, заключенная болезнь хитрила и таким способом хотела его одолеть. Воля уже надорвалась в двух местах, и эта уступка сохраняла в одержимых болезнью мускулах тихое соблазнительное раздражение и принудительное двухтактное движение. Но палка держалась еще на своем месте, и руки выглядели сердитыми и гневными; так мы вступили на мост, и это началось. Да, это началось. Вдруг появилось что-то неуверенное в походке, вдруг он сделал два резких шага и вдруг застыл. Застыл. Левая рука тихо освободилась от палки и так медленно поднялась вверх, что я видел, как она дрожит в воздухе; он чуть-чуть сдвинул шляпу назад и провел рукой по лбу. Он чуть-чуть повернул голову, и его взгляд поплыл по небу, над домами и водой, не хватаясь, и тогда он уступил. Палка выпала, он раскинул руки, как если бы хотел взлететь, из него вырвалась болезнь, как природная сила, и согнула его вперед, и рванула его назад, и заставила его кивать и наклоняться, и разбросала из него пляшущую силу среди толпы. Потом его обступило много людей, и я его больше не видел.

Идти еще куда-нибудь не было никакого смысла. Я опустошился. Как пустую бумажку, меня потащило вдоль домов, опять вверх по бульвару.

* * *

Пытаюсь Тебе написать, хотя, собственно говоря, это ничего не дает после неизбежного прощанья. Все же пытаюсь, верю, что должен это сделать, потому что видел в Пантеоне[42] святую, одинокую святую женщину, и крышу, и дверной проем, и в нем масляный светильник со скудным кругом света, и за ними спящий город и реку, и даль в лунном свете. Святая бодрствует над спящим городом. Я плакал. Плакал, потому что все это вдруг произошло так неожиданно. Смотрел и плакал; и не знал, как себе помочь[43].

Я в Париже, и кто про это разузнал, радуется, большинство мне завидует. Они правы. Великий город, великий, полный необычных искушений. Что касается меня, то я, должен признаться, в известной мере им поддался. Думаю, по-другому и не сказать. Я этим искушениям поддался, и это привело к известным изменениям если не в моем характере, то в моем мировоззрении, во всяком случае, в моей жизни. Под их влиянием во мне сформировалось совершенно другое понимание всех вещей, и есть известные различия, которые меня отдаляют от людей больше, чем все прежнее. Изменившийся мир. Новая жизнь, полная новых значений и смыслов. В данный момент мне немного тяжело, потому что все слишком ново. Я новичок в моих же собственных обстоятельствах.

Можно ли за один раз обозреть все море?

Да, но только, думаю, я вообразил себе, что Ты могла бы прийти. Может быть. Ты могла бы мне сказать, есть ли врач? Я забыл справиться об этом. Впрочем, мне теперь больше ничего не нужно.

Помнишь ли Ты невероятное стихотворение Бодлера Une Charogne?[44] Может быть, теперь я его понимаю. Если не брать последнюю строфу, то он прав. Что ему оставалось делать, когда с ним это стряслось? Его задача – в этом ужасном, только с виду отвратительном, увидеть сущее, то, что значимо для всего сущего. Выбора и отказа не дано. Разве Ты считаешь случайным, что Флобер описал своего Saint-Julien-I’Hospitalier?[45] Мне представляется, что это решающее: может ли человек переступить через себя, лечь к прокаженному и согревать его теплом сердца любовных ночей, что не может кончиться иначе как хорошо.

Только не думай, что я здесь страдаю от разочарований; напротив. Иногда меня удивляет, с какой готовностью я отказываюсь от всего чаемого ради действительного, даже если оно хуже некуда.

Бог мой, если бы оказалось возможным хоть что-то из этого с кем-то разделить. Но было бы оно тогда, было бы оно тогда? Нет, оно существует лишь ценою одинокой жизни.

* * *

Существование ужасного в каждой частице воздуха. Ты вдыхаешь его прозрачным, невидимым; однако в тебе оно оседает, становится твердым, принимает острые геометрические формы и застревает между органами; потому что все, что в муках и ужасе совершалось на месте казней, в пыточных камерах, в сумасшедших домах, в операционных палатах, под арками мостов поздней осенью, – все это из разряда упорно нескончаемого и непреходящего, все это сохраняется и, ревнуя ко всему сущему, налипает на кошмарную действительность, явь. Люди хотели бы многое из этого забыть; сон мягко заглаживает у них в мозгу такие борозды, но сновидения оттесняют сон и тащат за собой неизгладимые зарисовки. И люди просыпаются, и тяжело дышат, и заставляют свет свечи растворяться во мраке, и пьют, как подслащенную воду, это полуосвещенное успокоение. Но ах, на какой узкой кромке держится эта безопасность. Всего лишь ничтожный наклон, и взгляд уже снова оказывается за пределами знакомого и дружественного, и только что столь утешительный контур отчетливей проявляется, как край бездонного страха. Бойся света, который делает пространство углубленней; не оглядывайся, не встала ли позади тебя тень, как твой господин. Может быть, лучше бы ты остался в темноте и твое ничем не ограниченное сердце попыталось бы стать тяжелым сердцем всего неразличимого. Теперь же ты собираешь себя в себе, видишь себя перед собой, утихнувшим на твоих же руках, время от времени неточным движением втягиваешь туда же свое лицо. И в тебе почти нет никакого пространства; и тебя почти успокаивает, что в этой твоей тесноте не может поместиться что-то очень огромное, что даже неслыханное внутри тебя должно довольствоваться твоим масштабом. Но снаружи, снаружи это существует без оглядки на тебя; и если снаружи это поднимается, то это наполняет и тебя тоже; наполняет не сосуды (они отчасти в твоей власти) или флегму твоих невозмутимых органов: это прибывает в капиллярах, трубчато всасывается наверх, в самые крайние ответвления твоего развившегося из неисчислимых побочных развилок бытия. Там поднимается это, там это превышает тебя, идет выше, чем твой дух, где ты спасаешься как в своем последнем прибежище. Ах, и куда же тогда, куда же тогда? Твое сердце изгоняет тебя из самого тебя, твое сердце почти вне тебя, и ты уже стоишь снаружи и больше не можешь вернуться назад. Словно жук, на которого наступили, ты выдавливаешься из самого себя, и твоя совсем маленькая поверхностная твердость и приспособляемость уже не имеют никакого смысла.

О, ночь без предметов! О, наглухо закрытое окно, о, заботливо запертые двери; устои старых времен, воспринятые, засвидетельствованные, никогда не понятые до конца. О, тишина на лестничной клетке, тишина в соседних комнатах, тишина высоко под потолком. О, мать: о, ты единственная, кто эту тишину устанавливал когда-то в детстве. Кто берет тишину на себя, говорит: не бойся, это я. У кого есть мужество стать в ночи этой тишиной ради того, кто пугается, кто изнемог от страха. Ты зажигаешь свет, и уже шорох – ты сама, и ты держишь свет перед собой и говоришь: это я, не бойся. И ты ставишь его, медленно, и нет никакого сомнения: это ты, ты – этот свет вокруг привычных душевных вещей, и они здесь без задней мысли, хорошие, наивные, однозначные. И если где-нибудь в стене что-то беспокоит или ступает по половицам, то ты только улыбаешься, улыбаешься, улыбаешься прозрачно на светлом фоне, склонившись над испуганными глазами, которые тебя исследуют, как если бы ты знала тайну каждого полушороха и договорилась с ним и условилась. Равна ли какая сила твоей силе в земном господстве? Смотри: цари лежат в своих кроватках и цепенеют от страха, и никакой рассказчик историй не может их отвлечь. И у бесконечно счастливой груди своей любимицы прочь уползает их боязливость, и они становятся обмякшими и беззвучными. Да, ты приходишь и держишь чудовищное позади себя, и ты – вся перед младенцем; не занавес, который тут или там можно отодвинуть. Нет. Ты как бы обогнала чудовищное по зову, когда он, зов, тебя затребовал. Ты как бы от всего, что могло прийти, вырвалась далеко вперед, и за спиной у тебя лишь твоя спешка, твоя вечная дорога, полет твоей любви.

* * *

Mouleur[46], мимо чьей лавки прохожу каждый день, вывесил возле своей двери две маски. Лицо молодой утопленницы[47]: с нее сняли гипсовую маску в морге, потому что она красива, потому что улыбалась, потому что она так таинственно улыбалась, как если бы все знала заранее… И под ней – всеми узнаваемое лицо[48]. Этот жесткий узел из туго стянутых мыслей и чувств. Это неумолимое самоуплотнение, жаждущее непрерывно испаряться. Лицо того, чей слух Господь запечатал, чтобы не проникало никаких звуков извне. Чтобы он не приходил в смущение от потускнелости и дряхлости шумов. Он, в ком пребывала их ясность и длительность; чтобы только безмолвные мысли и чувства запечатлевали бы для него мир, беззвучный, напряженный, ожидающий мир, неготовый, мир до сотворения звука.

Завершитель мира: как дождь падает на землю и на воды, безотчетно падает, неумышленно падает – и невидимо и радостно по закону природы снова встает из всего, и поднимается, и парит, и образует небо: так, накапливаясь отовсюду, возносятся из тебя наши плачи и паденья – наши осадки, и так выводишь ты свод мира из музыки.

Твоя музыка: да будет ей позволено быть для всего мира, не только для нас. Да воздвигнут тебе хаммерклавир[49] в Фиваиде[50], и да поведет тебя ангел к одинокому инструменту через хребты пустынных гор, где покоятся цари, и гетеры, и отшельники. И бросится ввысь и прочь, в страхе, что ты начнешь играть.

И ты изливался бы ввысь рекой, сам река, неслыханно, возвращая Вселенной то, что только Вселенная вынесет. Бедуины проскакали бы вдали, суеверно оглядываясь; а купцы бросились бы наземь, у края твоей музыки, как если бы ты был бурей. Только львы, в отдаленье и порознь, кружили бы глубокой ночью вокруг тебя, напуганные самими собой, под угрозой своей возбужденной крови.

И кто же теперь вернет тебя из своих ушей, разохотившихся и похотливых? Кто выгонит из музыкальных залов продажных и с бесплодным слухом, тех, кто спаривается, но никогда не зачинает? Ибо семя излучается, а они внизу ведут себя как шлюхи и забавляются им, или в то время как они лежат, имитируя ничем не вызванное удовлетворение, оно падает, как семя Онана[51], между всеми ними.

Но где, о властелин, девственный слух отдался бы твоей музыке, он умер бы от блаженства или забеременел бесконечностью, а его оплодотворенный мозг должен был бы взорваться от громогласных родов.

* * *

Я не могу это недооценивать. Знаю, тут требуется мужество. Но предположим на мгновение, что у кто-то есть этот courage de luxe[52], высший кураж – пойти за ними, чтобы навсегда узнать (ведь кто бы мог снова это позабыть или перепутать?), куда они потом заползают, и что они делают во многие остальные дни, и спят ли они ночью. Особенно бы установить: спят ли они. Но и с мужеством еще не все ясно. Поскольку они приходят и уходят не так, как остальные люди, за кем идти следом проще простого. А эти и здесь, и снова их нет, поставлены и убраны, как оловянные солдатики. Места, где их находят, несколько удалены, но совсем не спрятаны. Кусты отступают, дорога немного поворачивает к лужайке: там они стоят, и вокруг них полно прозрачного пространства, как если бы они стояли под стеклянным колпаком. Ты мог бы считать, что они – задумчивые гуляющие, эти невзрачные мужчины небольшого роста, во всех отношениях скромного телосложения. Но ты заблуждаешься. Видишь ли ты левую руку, как она что-то берет в перекошенном кармане старого летнего пальто; как она находит, и неуклюже вынимает маленький предмет, и держит в воздухе так, что это бросается в глаза? Не прошло и минуты, как сюда прилетели две-три птицы, воробьи, и с любопытством, прыг-прыг, припрыгали. И если затем человеку удастся соответствовать их, воробьев, очень точному пониманию неподвижности, то нет никакой причины, почему бы им не приблизиться еще ближе. И наконец вспархивает первый воробей и нервно трепещет некоторое время на высоте той руки, которая предлагает (Бог знает) небольшой кусочек обкусанного сладкого хлеба – на невзыскательных, выразительно отрекающихся пальцах. И чем больше людей вокруг него собирается – естественно, на соответствующем расстоянии, – тем меньше он имеет к ним отношение. Он стоит там, как светильник, когда он догорает и светит огарком фитиля, и весь еще теплый, и ни разу не шевельнется. И как он манит, как приманивает, совсем не могут оценить стайки маленьких глупых птиц. И не окажись зрителей, и позволь ему стоять там достаточно долго, я уверен: вдруг появился бы ангел и преодолел себя, и съел давний сладковатый кусочек из опечаленной руки. Но перед ним на дороге, как всегда, стоят люди. Они заботятся о том, чтобы прилетали только птицы; они находят это более чем достаточным и утверждают, что он сам ничего другого и не ожидает. Чего еще могло бы ожидать это старое, залитое дождем чучело, с небольшим наклоном воткнутое в землю, как снятая с носовой части корабля фигура, какие порой видишь в маленьких садах у нас дома[53]; разве у него эта осанка не оттого, что когда-то и где-нибудь в своей жизни он стоял впереди, там, где движение самое мощное? Разве сейчас он такой выцветший не потому, что когда-то был ярким? Ты хочешь его спросить?

Только ни о чем не спрашивай женщин, когда видишь, что они кормят птиц. За ними можно даже пойти следом; они это делают мимоходом, как если бы это совсем легко. Но оставь их в покое. Они не знают, как это получилось. Вдруг у них в ручной сумке оказалось много хлеба, и они извлекают из своей протертой мантильи большие куски, куски слегка обкусанные и влажные. Это им приятно, что немножечко их слюны попадает в мир, что маленькие птицы с этим привкусом летают вокруг, даже если они этот привкус сейчас же забывают.

Я сидел за твоими[54], своенравный, книгами и пытался составить о них мнение, как и другие, кто не сосредоточивается на тебе, а приняв какую-то их часть, тем и удовлетворен. Тогда я еще не понимал, что такое слава, что это публичное разрушение возводимого, когда на строительную площадку врывается толпа, передвигая камни с места на место.

Неведомый молодой человек, если в тебе набирает высоту нечто такое, что заставляет тебя содрогаться, постарайся, чтобы тебя никто не знал. И когда они тебе возражают, те, кто тебя считает ничем, и когда они тебя не видят в упор, те, с кем ты общаешься, и когда они хотят тебя истребить за твои милые мысли, – ну что она, эта отчетливая опасность, скрепляющая тебя в тебе самом, по сравнению с льстивой враждебностью поздней славы, той, что тебя измельчит и обезвредит, рассеивая в пустую пыль.

Никого не проси говорить о тебе, даже с презрением. И когда придет время и увидишь, что твое имя на слуху, не воспринимай это серьезней, чем все, что исходит из людских уст. Думай: оно, имя, стало плохим, и сбрось его. Прими другое какое-нибудь, чтобы Бог мог тебя позвать в ночи. И таи его ото всех.

Ты самый одинокий из одиноких, самый отстраненный из отстраненных – как они настигли тебя, благодаря твоей славе. Как далеко то время, когда они основательно ополчались против тебя, а теперь обращаются с тобой как с ровней. И твои слова они возят с собой в тесных клетках своего невежества и на площадях выставляют их напоказ и осторожно дразнят их с безопасного расстояния. Всех твоих ужасающих хищных зверей.

Когда я читал тебя в первый раз, тогда они, твои слова, вырвались на волю и бросились ко мне в моей пустыне, отчаявшиеся. Отчаявшиеся, как ты сам в конце, ты, чей путь неверно обозначен на всех картах. Как прыжок, прошла твоя траектория через все небо, эта безнадежная гипербола твоего пути, когда он лишь один раз обогнул нас и удалился – в ужасе. Какое тебе дело до того, останется женщина или уйдет, закружится у кого-то голова или кто-то сойдет с ума, и окажутся ли мертвые живыми, а живые мертвыми: какое тебе дело? Все это стало таким естественным для тебя; ты прошел это, как проходят переднюю, не задерживаясь. Но ты пребывал и склонялся там, где все, что происходит с нами, варится, и выпадает в осадок, и изменяет цвет, – глубоко внутри нас самих. Еще глубже, чем там, где когда-то побывал уже некто (то есть ты); дверь перед тобой распахнулась, и ты оказался в колбе, в свете огня[55]. Оказался там, куда ты никого никогда не брал, недоверчивый. Там ты сидел и отмечал различия в переходных состояниях. И там, поскольку указания тебе давались в крови, а не через картины или речь, там ты принял невообразимое решение: то мельчайшее, что сам сначала обнаружил только при помощи стекол, теперь, надеясь уже только на себя, увеличить так, чтобы оно предстало перед тысячами, исполинское, перед всеми. Возник твой театр. Ты не мог ждать, когда эту почти лишенную пространства, столетиями спрессованную в капельки жизнь обнаружат другие искусства, и сначала она станет зримой для единиц, тех, кто мало-помалу самостоятельно подберется к ее пониманию и наконец захочет сообща увидеть подтвержденной сиятельную молву уже на распахнутой перед ним сцене[56]. Этого ты не мог дожидаться, ты пребывал там, внутри, тебе требовалось то, что едва можно измерить: чувство, когда оно поднялось на полградуса, угол отклонения почти ничем не отяжеленной воли, как только ты считал его с двух шагов, легкое помутнение в капле тоскующей страсти и ничтожно малое, ничто – в изменении цвета в одном атоме доверия: ты вознамерился это установить и удержать; потому что в таких процессах заключалась жизнь, наша жизнь, та, что в нас проскользнула, перетекла внутрь, и так глубоко, что об этом едва ли уже имелись предположения и догадки.

Будучи таким, каким ты был, настроенным на выявление, о вневременный трагический поэт, ты не мог не преобразовать в один присест эту капиллярность в самые убедительные жесты, в самые наличные вещи. Потом ты перешел к беспримерному силовому воздействию твоего творчества, поскольку оно все более нетерпеливо, все более отчаянно искало среди очевидного эквиваленты для видимого внутри. Там оказался кролик, и чердак, и зал[57], где некто ходит взад-вперед; звон разбитого стекла в соседней комнате, пожар за окном, там светило солнце. Там виднелись церковь и скалистая долина на равных с церковью. Но этого тебе не хватало; и вот уже появились башни и целые горные системы; и лавины, и они погребли эти ландшафты, засыпали сцену, и так уже перегруженную реально осязаемым, – ради непостижимого. Там, внутри, ты больше уже ничего не мог. Оба конца, которые ты пригнул друг к другу, мгновенно отпружинили; твоя обезумевшая сила вырвалась из эластичного стержня, и твоего труда как не бывало.

Как иначе уразуметь, почему в последние минуты ты не отходил от окна, своевольный, каким оставался всегда. Ты хотел видеть проходящих мимо, поскольку тебе пришла в голову мысль: нельзя ли в один из дней что-нибудь из них сделать, если, не откладывая, приступить.

* * *

Тогда я прежде всего уловил, что никто не в состоянии ничего рассказать об одной женщине; я заметил, как они, рассказывая о ней, экономно ее приберегали, как они называли и описывали других, домашних и окружение, местечки, предметы, все вплоть до определенной точки, где все мягко и как бы осторожно замыкалось легким, никогда не прорисованным контуром, который ее со всех сторон запирал. «Какая она была?» – спрашивал я. «Блондинка, приблизительно такая же, как ты», – говорили они и перечисляли немало всякого, о чем они только знали. Но за всем этим она опять оставалась совершенно неопределенной, и я не мог больше ничего себе представить. Видеть, в сущности, я мог ее только тогда, когда maman рассказывала мне одну историю, и я снова и снова требовал ее повторить.

– И тогда, доходя до сцены с собакой, она всякий раз закрывала глаза, и совсем замкнутое, но все на просвет лицо как-то убедительно держала между ладоней, холодно прикасаясь к вискам кончиками пальцев. «Я это видела, Мальте, – заклинала она. – Я это видела».

Это происходило уже в последние годы, когда я от нее услышал этот рассказ. В то время, когда она уже никого не хотела видеть и всегда, даже путешествуя, носила при себе небольшое с мелкими ячейками серебряное ситечко и через него процеживала всякое питье. Твердой пищи она уже давно не признавала, разве что иногда съедала немного бисквита или хлеба, но даже их, когда оказывалась одна, мельчила и крошку за крошкой ела, как крошки едят дети. Страх перед иголками владел ею в то время уже полностью. Домашним она говорила, чтобы как-то оправдаться: «Я уже абсолютно ничего не переношу, но это не должно вас беспокоить: несмотря ни на что, я превосходно себя чувствую». Но она могла вдруг обратиться ко мне (так как я немножко уже подрос) и с улыбкой, требовавшей от нее немалых усилий, сказать: «Как же все-таки много иголок, Мальте, и везде-то они лежат, и, если подумать, как же легко они выпадают…» Она старалась сказать это как бы в шутку, но ужас заставлял ее вздрагивать при мысли обо всех плохо закрепленных иголках, готовых в любое мгновение где-нибудь и куда-нибудь упасть.

Но когда она рассказывала про Ингеборг, тогда с ней ничего не могло случиться; тогда она себя не берегла; тогда говорила громче, тогда смеялась, вспоминая смех Ингеборг, тогда я и мог себе представить, до чего красива Ингеборг. «Она всех нас радовала, – говорила она. – Твоего отца тоже, Мальте, в буквальном смысле радовала. Но тогда, когда стало ясно, что она умрет, хотя она казалась лишь немного прихворнувшей, и мы все ходили вокруг и это скрывали, однажды она села в кровати и сказала вслух так, как говорят, когда хотят услышать, как это звучит: “Вам не надо так крепиться из-за меня; мы все это знаем, и я могу вас успокоить: это хорошо, что так будет, я больше не могу”. Представь себе, она сказала: “я больше не могу”; она, которая всех нас радовала. Поймешь ли ты это когда-нибудь, когда вырастешь, Мальте? Подумай об этом, тогда, может быть, тебя осенит. Было бы совсем хорошо, если найдется хоть кто-нибудь, кто понимает такие вещи».

«Такие вещи» занимали maman, когда она была одна, а в эти последние годы она всегда была одна.

«Я-то никогда не додумаюсь до этого, Мальте, – говорила она иногда со своей своеобразно бесстрашной улыбкой, не предназначенной ни для кого лично, и она полностью достигала своей цели, когда так улыбалась. – Но почему никого не прельщает это – нащупать и понять; если бы я была мужчиной, да, именно, если бы я была мужчиной, я бы об этом подумала – в правильной последовательности, по порядку и от самого начала. Поскольку начало все же должно быть, и если за него ухватиться, это всегда уже кое-что. Ах, Мальте, так мы уходим, и мне сдается, что все рассеянны и разбросанны, и заняты, и не очень-то обращают внимание на то, как мы уходим. Как если бы падала звезда, и ее никто не видел, и никто ничего не загадал. Никогда не забывай что-нибудь себе пожелать, Мальте. Желания, от них нельзя отказываться. Я думаю, не бывает никаких исполнений, но бывают желания, которых хватает надолго, на всю жизнь, так что их исполнения просто невозможно дождаться».

Maman велела поставить наверху, в своей комнате, маленький секретер Ингеборг; я часто видел сидящую за ним maman, поскольку мне разрешалось входить к ней в любое время. Мои шаги полностью заглушались ковром, но она чувствовала меня и протягивала мне руку через левое плечо. Рука была совершенно невесома, и я ее целовал, как распятие из слоновой кости, то, что мне по вечерам подставляли перед сном. За этим низким письменным столом с откидной столешницей она и сидела, как за инструментом. «В нем так много солнца», – говорила она, и действительно, внутри казалось необычно светло от старого желтого лака с нарисованными на нем цветами – всегда один красный и один голубой. А там, где рядом стояли три цветка, между ними располагался фиолетовый цветок, разделявший два других. Эти краски и зеленый цвет узкого горизонтального орнамента в виде вьющихся растений потемнели наравне с сияющим фоном, не ставшим, в сущности, светлей. Получилось редкое, приглушенное соотношение тонов, и они находились во взаимных внутренних связях, не выражая их явно.

Maman выдвигала маленькие ящички; все как один пустые.

«Ах, розы», – говорила она и наклонялась немного вперед к неясному запаху внутри, который не весь выветрился. При этом она всегда представляла, что вдруг что-то еще может найтись в каком-то тайном ящике, но о нем пока никто не знает, и он мог бы податься, если только нажать какую-нибудь потайную пружину. «Вдруг он однажды выскочит, ты сам увидишь», – говорила она серьезно и опасливо и начинала спешно выдвигать все ящики подряд. Но те бумаги, что действительно остались в ящиках, она тщательно сложила и спрятала, не читая. «Я все равно бы ничего не поняла, Мальте, это, наверное, для меня трудно». Она уверила себя, что все для нее слишком сложно. «В жизни нет классов для начинающих, всегда самое трудное то, что от тебя требуют». Меня убеждали, что она стала такой лишь после ужасной смерти своей сестры, графини Оллегард Скиль; по рассказам, она сгорела, когда перед балом, возле зеркала с подсвечником намеревалась по-другому приколоть цветы к волосам. Но в последнее время maman казалось, что самое трудное – понять Ингеборг.

И теперь я хочу описать историю так, как ее рассказывала maman, когда я ее просил.

Это было в середине лета, в четверг, после похорон Ингеборг. С площадки на террасе, где пили чай, виделся щипец родовой усыпальницы – между двумя исполинскими вязами. Стол сервировали так, как если бы за ним никогда не оказывалось хотя бы на одну персону больше, и посему мы довольно вальяжно располагались вокруг. Но каждый что-нибудь приносил с собой, книгу или корзинку с работой, так что получалось, что мы даже немного стеснены. Абелона (самая младшая сестра maman) разливала чай, и все были заняты, передавая друг другу то одно, то другое, только твой дедушка, сидя в своем кресле, смотрел в сторону дома. В этот час обычно ждали почту, и в большинстве случаев ее приносила Ингеборг, поскольку она, отдавая распоряжения на кухне, задерживалась дольше всех. За несколько недель ее болезни мы уже достаточно отвыкли от ее появления, поскольку мы знали, что она не может прийти. Но в этот послеполуденный час, Мальте, когда она действительно больше не могла прийти, – она пришла. Может быть, это наша вина; может быть, мы ее позвали. Потому что, помнится, я сидела и как раз напряженно старалась осмыслить, что же, в сущности, теперь изменилось. И вдруг я не смогла сказать – что; я совершенно об этом забыла. Я подняла глаза и увидела, что все повернулись в сторону дома, и не каким-то особенным, бросающимся в глаза образом, а совсем спокойно и буднично в своем ожидании. И тогда (я холодею, Мальте, когда думаю об этом), да простит меня Бог, я уже хотела сказать: «Ну, где же…» Тут Кавалер, как он всегда делал, бросился из-под стола и побежал ей навстречу. Я это видела, Мальте, я это видела. Он побежал ей навстречу, хотя она не появлялась; а для него она появилась. Мы поняли, что он бежит ей навстречу. Дважды он оглядывался на нас, как бы вопрошая. Потом он рванулся к ней, как всегда, Мальте, в точности как всегда, и оказался возле нее; затем он стал прыгать вокруг чего-то, чего там не было, а потом – вверх, к ней, чтобы ее лизнуть, именно так. Мы слышали, как он визжал от радости и как он подскакивал в высоту, многократно, быстро, один прыжок за другим, и действительно могло подуматься, что он закрывает ее от нас своими прыжками. Но вдруг он взмыл, повернулся в воздухе в собственном прыжке, и рухнул на землю со странной неловкостью, и лежал плашмя, и не шевелился. А позади него, из боковой двери дома вышел слуга с письмами. Некоторое время он медлил; ему явно было нелегко подойти, видя выражение наших лиц. Да и твой отец уже дал ему знак переждать. Твой отец, Мальте, не любил животных. Но тут он подошел к собаке, медленно, как мне показалось, и нагнулся над ней. Он что-то сказал слуге, что-то короткое, односложное. Я видела, как слуга резко приблизился, чтобы поднять собаку. Но тут твой отец сам взял Кавалера на руки и пошел с ним, как если бы точно знал куда, в дом.

* * *

Однажды, когда рассказ затянулся почти дотемна, я уже было собрался рассказать maman о руке: в эту минуту я это мог бы. Я уже облегченно вздохнул, чтобы начать, но тут мне подумалось, как хорошо я понял слугу, когда он не смог к ним приблизиться, увидев их лица. И побоялся, несмотря на темноту, выражения лица maman, когда она увидит то, что видел я. Поэтому еще раз быстро перевел дух, чтобы создалось впечатление, что ничего другого я и не хотел. Несколько лет спустя, после странной ночи в галерее Урнеклостера, я целыми днями носился с мыслью довериться маленькому Эрику. Но он после нашего ночного разговора совсем от меня закрылся; он избегал меня; думаю, что он меня презирал. И именно поэтому я хотел рассказать ему о руке. И представлял себе, как выиграю в его мнении (и мне этого очень хотелось по какой-то причине), если смогу ему вразумительно объяснить, что в действительности пережил. Но Эрик так ловко от меня увиливал, что до этого не дошло. А вскоре после этого мы уехали. И достаточно странно, что впервые (и, увы, только самому себе) рассказываю о случае, оставшемся теперь далеко в моем детстве.

До чего же был я маленьким, глядя отсюда, если стоял в кресле на коленях, чтобы удобнее дотягиваться до стола, на котором рисовал. Все происходило вечером, зимой, если не ошибаюсь, в городской квартире. Стол стоял в моей комнате между окнами, и в комнате не зажигалось другой лампы, кроме той, что освещала мои листы и книгу мадемуазель; а мадемуазель сидела рядом со мной, слегка откинувшись назад, и читала. Она пребывала далеко, когда читала, я вообще не знаю, пребывала ли она в книге; она могла читать часами, редко перелистывала страницы, и у меня создавалось впечатление, что у нее перед глазами страницы всегда полней, как если бы она умозрительно прибавляла слова, определенные слова, ей весьма нужные, если их там вдруг не оказывалось. Так мне это все представлялось, в то время как я рисовал. Я рисовал медленно, без какого-то определенного намерения и все видел, немного скосив глаза вправо, когда не знал, что буду рисовать дальше; так мне быстрее всего приходило на ум, чего еще недостает. Я рисовал офицеров на лошадях, и они скакали в битву, или уже оказались в ней, а это намного проще, потому что тогда остается лишь приделать дым, чтобы он все окутал. Теперь, правда, maman утверждает, что это возвышались острова, то, что я рисовал; острова с большими деревьями, и замком, и лестницей с цветами по краю, и цветы отражались в воде. Но, скорее всего, это происходило позднее.

Допустим, что в тот вечер я рисовал рыцаря, одиночного, весьма отчетливого рыцаря, на непонятно во что облаченной лошади. Она стала такой цветистой, что мне приходилось часто менять карандаши, но прежде всего бросался в глаза красный, и за него я хватался снова и снова. И вот теперь он снова мне понадобился; вдруг он (я его еще вижу) покатился наискосок по освещенному листу на край и упал, прежде чем я смог его подхватить, пролетел около меня вниз и пропал из виду. Он вправду срочно потребовался, и, конечно, меня сердило, что придется за ним ползти. Неловкий, каким я себя ощущал, я приложил немало усилий, чтобы сползти вниз; мои ноги казались мне слишком длинными, я никак не мог их вытянуть; из-за слишком длительного стояния на коленях мои суставы одеревенели; я не знал, что относится ко мне, а что к креслу. Наконец, несколько сконфуженный, спустился и оказался на звериной шкуре, вытянувшейся под столом до самой стены. Но тут возникло новое затруднение. Приноровленные к свету там, наверху, да еще вдохновленные красками на белой бумаге, мои глаза не могли разглядеть мелочей под столом, где чернота казалась такой плотной, что я боялся на нее натолкнуться. Я положился на мое осязание и на коленях, опершись на левую руку, стал другой, как гребенкой, копаться в прохладном, с высоким ворсом ковре, довольно приятном на ощупь; только, увы, карандаш не находился. Я вообразил, что теряю много времени, и хотел уже позвать мадемуазель и попросить ее подержать лампу, как заметил, что для моих поневоле напряженных глаз темнота становится мало-помалу прозрачней. Я уже мог различить стену со светлым плинтусом понизу; уже ориентировался по ножкам стола; прежде всего опознал мою собственную руку с растопыренными пальцами, руку, что совершенно одиноко, вроде как водяной зверь, тут, внизу, шевелилась и исследовала грунт. Я глядел на нее, как помню, почти с любопытством; мне представилось, как она может делать что-то, чему я ее никогда не учил, как она там внизу самостоятельно шарит, производя движения, каких я у нее никогда не подмечал. Я следил за тем, как она продвигается вперед, мне стало интересно, я был готов к чему угодно. Но разве я мог ожидать, что от стены навстречу моей руке станет приближаться другая рука, покрупней, необычайно худая рука, каких я еще никогда не видел. Она сходным способом что-то искала, приближаясь с другой стороны, и обе руки с растопыренными пальцами слепо двигались одна навстречу другой. Мое любопытство еще далеко не израсходовалось, но внезапно оно исчезло, и остался только ужас. Я чувствовал, что одна из рук принадлежала мне и что она пускается на такое, чего потом уже не исправить. С полным правом, какое на нее имел, я остановил свою руку и потянул ее медленно и плашмя назад, не выпуская при этом из глаз другую руку, которая продолжала искать. Я понял, что она не остановится; не могу сказать, как снова поднялся наверх. Я забился глубоко в кресло; зубы стучали, и кровь так отхлынула от лица, что мне померещилось: у меня в глазах нет никакой синевы. «Мадемуазель», – хотел сказать я и не мог, но она испугалась сама, она отбросила свою книгу и опустилась на колени рядом с креслом; она выкрикивала мое имя; думаю, что она меня даже трясла. Но я пребывал в полном сознании. Я несколько раз сухо сглотнул; и хотел сейчас же обо всем рассказать.

Но как? Я неописуемо напрягался, но ничего не мог выразить так, чтобы кто-нибудь понял. Даже если существовали слова для этого события, то я был слишком мал, чтобы их найти. И внезапно меня охватил страх, что они все же могут, невзирая на мой возраст, вдруг найтись, эти слова, и страшней всего мне казалось то, что их придется сказать. И действительно, испытать то, что случилось под столом, еще раз, по-другому, варьируя, с самого начала; слышать, как сам это передаю, – для этого у меня уже не нашлось сил.

Конечно, это воображение, если теперь утверждаю: уже в то время я чувствовал, что в мою жизнь что-то вошло, прямиком в мою, то, с чем я должен один идти и идти, всегда. Вижу, как лежу в моей маленькой кроватке с решеткой и не сплю, и как-то смутно предвижу, что жизнь будет такая: полна особенных вещей, и они предназначены только для Одного и не позволяют себя высказать. Несомненно, что мало-помалу во мне поднималась грустная и тяжелая гордость. Представлялось, как буду расхаживать, преисполненный сокровенным и молчаливый. Я чувствовал неподдельную симпатию к взрослым, восхищался ими и собирался сказать им, что ими восхищаюсь. И собирался сказать это мадемуазель при следующем удобном случае.

* * *

А потом последовала одна из тех болезней, что доказывают: то, что случилось – не первое мое собственное переживание. Лихорадка, надрываясь, копалась во мне и вытаскивала из самой глубины опыты, картины, факты, о которых я не знал; я лежал там, переполненный сам собой, ожидая момента, когда мне будет приказано все это снова уложить в себя слоями, упорядоченно, в последовательности. И я даже подступался, но оно росло у меня под руками, оно сопротивлялось, его оказалось слишком много. Тогда мной овладела ярость, я сваливал в себя все в кучу и прессовал; но – не мог снова закрыться. И тогда я закричал, наполовину открытый, каким оказался, и кричал, и кричал. А когда начал выглядывать из себя, то увидел, что они уже давно стояли вокруг моей кровати и держали меня за руки, и горела свеча, а их большие тени соприкасались позади них, на стене. И мой отец приказывал мне сказать, что со мной. – Приветливый, ненавязчивый, мягкий приказ, но все-таки приказ. И отец становился нетерпеливым, когда я не отвечал.

Maman никогда не приходила по ночам, – или нет, один раз она пришла. Я кричал и кричал, и мадемуазель пришла, и Сиверсен, экономка, и Георг, кучер; но ничего не помогало. И тогда они наконец послали карету за родителями, уехавшими на большой бал, полагаю, у кронпринца[58]. И вдруг я услышал, как карета въезжает во двор, и утих, сел и смотрел на дверь. И тут легко прошелестело в соседних комнатах, и maman вошла в необъятном придворном бальном платье, и совершенно не обращала на него внимания, и почти вбежала, и откинула за себя белую шубку, и взяла меня на обнаженные руки. И я ощущал, удивленный и восхищенный как никогда, ее волосы и ее маленькое ухоженное лицо, и холодные камни в ее ушах, и шелк, окаймлявший ее плечи, пахнущие цветами. И мы так оставались, и нежно плакали, и целовались, пока не почувствовали, что отец здесь и что нам нужно оторваться друг от друга. «У него сильный жар», – услышал я, как робко сказала maman, и отец схватил мою руку и стал считать пульс. Он был в егермейстерском мундире с красивой, широкой, голубой муаровой лентой Слона. «Что за нелепость нас звать», – сказал он в комнату, не глядя на меня. Они обещали вернуться, если окажется что-то серьезное. И, конечно, ничего серьезного не оказалось. На своем одеяле я нашел танц-карту maman и белые камелии – таких я еще никогда не видел и положил их себе на глаза, когда ощутил, как они прохладны.

* * *

Но что тянется долго, так это вечера во время таких болезней. По утрам, после плохой ночи всегда клонит в сон, а когда проснешься и думаешь, что еще рановато, то оказывается, что уже вечер, и продолжается вечер, и никогда не кончается вечер. Тогда долго лежишь на прибранной кровати и, может быть, немного растешь в суставах, но слишком устаешь, чтобы о чем-нибудь думать. Вкус яблочного мусса держится долго, и по силам только и оставалось как-нибудь его истолковывать, безотчетно, и заставлять в себе циркулировать очистительную кислятину вместо мыслей. Позднее, когда силы возвращаются, за спиной больного воздвигаются подушки, и можно приподняться и играть в солдатики; но они так легко опрокидываются на скосившийся накроватный столик, и всегда целыми шеренгами; и ты все-таки еще не полностью в жизни, чтобы снова и снова все начинать сначала. Вдруг тебе надоедает, и ты просишь все быстрей убрать, и тебе снова приятно видеть только свои две руки, немного подальше, на пустом одеяле.

Когда же иногда на полчаса наведывалась maman и читала вслух сказки (для основательного, длительного чтения приходила Сиверсен), то это делалось вовсе не из-за сказок. Мы с ней давно уже сошлись на том, что сказок не любим. У нас другое представление о чудесном. Мы находили, что если бы все происходило с натуральными вещами, то это и стало бы самым чудесным. Нас не очень-то тянуло летать по воздуху, феи разочаровывали нас, а от превращений во что-то иное мы ожидали только очень поверхностного изменения. Но мы все-таки немножко читали, чтобы выглядеть занятыми; все-таки неприятно, если бы кто-нибудь вошел, и нам пришлось бы объяснять, что именно мы делаем; а когда заглядывал отец, мы отчитывались с преувеличенной вразумительностью.

Только если мы убеждались, что нам не помешают и на улице уже смерклось, могло случиться, что мы предавались воспоминаниям, общим воспоминаниям – и они нам обоим казались давними, и мы над ними посмеивались, потому что с той поры мы оба стали большими. Нам вспоминалось то время, когда maman хотела, чтобы я был маленькой девочкой, а не этим мальчишкой, каким я теперь вдруг стал. Я каким-то образом об этом разузнал и пришел к мысли иногда после обеда стучаться к maman. Когда она спрашивала, кто там, счастливо из-за двери выкрикивал: – Софи! – и при этом изнеживал мой негромкий голос так, что у меня першило в горле. А когда входил (в маленьком, похожем на девчоночье, домашнем платье, да к тому же с высоко закатанными рукавами), я для maman становился просто Софи, маленькой Софи, занятой домашними делами и кому maman должна заплести косички, чтобы не перепутать ее со злым Мальте, если он невзначай вернется. Конечно, это совсем нежелательно; и для maman и для Софи приятней, если бы он не возвращался; тем более что их беседы (Софи в таких случаях говорила все тем же высоким голоском) состояли преимущественно в том, что они перечисляли дурные привычки и проделки Мальте и жаловались на него. «Ах, да, этот Мальте», – вздыхала maman, а Софи сетовала на плохое поведение мальчиков вообще, как если бы она знала их целую кучу.

«Я, конечно, хотела бы знать, что из Софи получилось», – вдруг говорила maman во время таких воспоминаний. Мальте, увы, не мог дать никакой справки. Но если maman заносило до предположения, что она, наверное, умерла, тогда он упрямо возражал и заклинал ее этому не верить, хотя доказать иное тоже не мог.

* * *

Когда я об этом теперь думаю, то могу только удивляться, что из мира этой горячки все-таки выбрался в целости и сохранности и втянулся в общую жизнь, где каждый хотел бы иметь поддержку в чувстве пребывания в знакомом кругу и где так осторожно относишься к самому, казалось бы, понятному. Когда что-то ожидается и приходит или не приходит, третье исключается. Случались вещи печальные, однажды и навсегда; случались приятные вещи и множество побочных. Но уж если кому-то выпадала радость, то и становилась радостью, и счастливчику полагалось соответственно себя вести. В своей основе все очень просто, и если что-то состоялось, то обнаруживалось само по себе. В обусловленные границы входило все: длинные, монотонные школьные часы, когда на дворе лето; прогулки, чтобы заставлять потом рассказывать о них по-французски; визиты, когда тебя зовут и находят тебя смешным, если ты откровенно грустен, и потешаются над тобой, как над мрачной физиономией известной птицы, у которой никакой другой физиономии и не бывает. И, естественно, дни рождений, когда приглашают детей, а ты едва их знаешь, застенчивых детей, и ты из-за них сам становишься застенчивым, или дерзких, и они расцарапывают тебе лицо и ломают подарки, хотя ты только что их получил, и внезапно уходят, опустошив коробочки и ящики и свалив все на полу в кучу. Но если играешь в одиночку, как всегда, может все же случиться, что неожиданно выходишь из согласованного и в общем-то безобидного мира и оказываешься среди иных и совершенно непредвиденных соотношений.

Мадемуазель время от времени страдала мигренью, иногда чрезвычайно острой, и наступали дни, когда меня становилось трудно отыскать. Я знал, что кучера пошлют в парк, если отцу придет в голову спросить обо мне, а меня нет. Как он выбегает и зовет меня в начале длинной аллеи, я мог наблюдать сверху, из одной из гостиных. Располагались гостиные одна возле другой по фасаду Ульсгарда, и поскольку в это время гости наведывались к нам очень редко, эти комнаты почти всегда пустовали. Но к ним примыкало большое угловое помещение, и оно-то меня сильно приманивало. В нем ничего не было, кроме старого бюста, изображавшего, я думаю, адмирала Юэля[59], но все стены так заставили глубокими серыми стенными шкафами, что над ними даже пришлось пробить окно в пустой беленой стене. Ключ я обнаружил в одной из дверец шкафа, и он подходил ко всем. Так я вскоре исследовал все: камергерские фраки восемнадцатого века, холодные от вотканных в них серебряных ниток, и красиво вышитые жилеты к ним; облачения рыцарей орденов Даннеброга[60] и Слона[61] – их я поначалу посчитал женскими платьями, настолько они богаты и вычурны и такая у них мягкая подкладка. И еще там висели настоящие женские вечерние платья, кринолины, в расправленном состоянии, жестко, как марионетки слишком большого спектакля, окончательно вышедшего из моды, марионетки, чьи головы сгодились для чего-то другого. Рядом стояли шкафы, где темно, когда их открываешь, темно от высоко застегнутых униформ, выглядевших гораздо изношенней, чем все другое, и желавших только одного – чтобы их больше не хранили.

Никого не удивит, что все это я вытащил и выложил на свет; что и это и то к себе приложил, примерил или накинул на себя; что один костюм, приблизительно мне впору, спешно натянул и в нем, любопытный и возбужденный, побежал в ближайшую комнату для гостей, к узкому стрельчатому зеркалу, составленному из отдельных зеленых кусков стекла разных оттенков. Ах, как трепещешь внутри старинного костюма, и как захватывает, когда знаешь: в нем некогда кто-то находился. Когда нечто из зеркальной потускнелости приблизилось медленней, чем ты сам, поскольку зеркало не сразу поверило и, заспанное, каким оно пребывало, не хотело бездумно повторять то, что ему навязали. Но в конце концов, естественно, пришлось. И теперь в нем предстало что-то ошарашивающее, чужое, совершенно иное, чем предполагалось, что-то внезапное, самостоятельное, на что быстро взглядываешь, чтобы в следующий момент уже опознать самого себя, не без известной иронии, и она почти совсем не портит основательного удовольствия. Но если тотчас же начинаешь говорить, кланяться, если киваешь сам себе, если, непрерывно оглядываясь, отходишь от зеркала, а затем решительно и взволнованно снова подходишь, то фантазия на твоей стороне, пока тебя это занимает.

И я тогда испытал, как можно подпасть под воздействие, исходящее непосредственно от определенного облачения. Едва я надел на себя один из костюмов, как мне пришлось признаться, что он заполучил меня под свою власть; что он предписывал мне движения, выражение лица, даже мысли; моя рука, когда на кисть ниспадала и снова ниспадала кружевная манжета, стала совсем не моей рукой; она двигалась, как актер, да, хотел бы сказать, она глядела сама на себя, любуясь, как бы ни слишком преувеличенно это звучало. Между тем это притворство зашло не настолько далеко, чтобы я сам чувствовал себя отчужденным; напротив, чем изощренней я изменялся, тем убежденнее я становился в самом себе. Я все смелел и смелел и заносился все выше и выше, поскольку, вне всяких сомнений, у меня имелась сноровка в переимчивости. Я не замечал искуса в своей быстро растущей уверенности. Для полноты лишь не хватало, чтобы последний шкаф, где замок, как я думал, не удастся открыть, в последний день все-таки уступил и вместо определенных облачений снабдил меня разнообразными и неясными предметами для маскарада, чья фантастическая неопределенность заставила мои щеки запылать. Невозможно перечислить, сколько там всего обнаружилось. Кроме bautta[62], насколько помню, нашлись домино[63] различных цветов; женские юбки, тонко звеневшие от нашитых монет; Пьеро, казавшиеся мне нелепыми, и морщинистые турецкие шальвары, и персидские шапки, откуда выскальзывали небольшие мешочки с камфорой, и ободки корон с чепуховыми, невыразительными камнями. Все эти вещи я немного презирал; они гляделись такой оскуделой недействительностью и ободранно, и жалко болтались и в итоге безвольно обвисали, когда вытаскивались на свет. Но что меня повергло в своего рода опьянение – просторные мантии, платки, шали, вуали, все податливые, обширные, не родственные теперешним шелковые ткани, некогда такие мягкие и ласкающиеся или такие скользкие, что их едва можно было удержать, такие легкие, что они пролетали мимо, как ветер, или просто тяжело ниспускались к ногам. В них я впервые увидел действительно свободные и бесконечно подвижные возможности перевоплощений: стать рабыней, выставленной для продажи, или стать Жанной д’Арк, или старым королем, или чародеем; все теперь имелось под рукой, а кроме того, маски, большие угрожающие или удивленные личины с настоящим бородами и пышными или вздернутыми кверху бровями. Я никогда прежде не видел масок, но сразу догадался, зачем маски нужны. Я не мог не засмеяться, когда вспомнил, что у нас была собака, выглядевшая, как если бы она носила маску. Я представил себе ее лохматую морду, милые глаза, всегда как с самого дна заглядывающие внутрь пространства, окруженного забором из собственной шерсти. Я еще раз засмеялся, когда переоделся и совершенно забыл, в кого, собственно, хотел преобразиться. Получалось, что теперь (как это ново и захватывающе!) разобраться можно только задним числом, перед зеркалом. Личина, примеренная мной, пахла своеобразно пусто, она плотно прилегала, но я мог удобно смотреть в прорези и, уже в маске, лишь подбирал к ней различные платки и наматывал их в виде тюрбана на голову, так, чтобы края маски, снизу упрятанные в исполинскую желтую мантию, почти совсем скрывались сверху и с боков. Наконец, когда уже устал, я счел, что достаточно замаскировался. Я схватил огромную трость и, выставив ее вперед, насколько хватало руки, шаркающими шагами, не без усилий, но, как мне казалось, преисполненный достоинства, потащился в гостевую комнату, к зеркалу.

На этот раз вышло действительно великолепно, сверх всяких ожиданий. Зеркало тоже мгновенно среагировало, настолько все оказалось убедительным. И совершенно не требовалось много двигаться; зеркальное видение представлялось совершенным, даже если оно ничего не делало. Но следовало испытать, кого же я, собственно, сейчас представляю, и я повертелся немного и наконец воздел обе руки: величественное, как бы заклинающие движение, и оно, как я сразу отметил, оказалось единственно верным. Но как раз в самый торжественный момент я совсем близко услышал слегка приглушенный моей закутанностью многоступенчато-разный стук; перепугавшись, я потерял из виду потустороннее существо и сильно расстроился, сообразив, что опрокинул небольшой круглый стол с очень хрупкими, только небо знает, для чего предназначенными, предметами. Я наклонился насколько мог, и мое самое худшее ожидание подтвердилось: выглядело так, как если бы все взорвалось. Оба ненужных зелено-фиолетовых попугая, естественно, разбились, каждый на свой злобный манер. Коробка, откуда выкатились конфеты, похожие на шелковистые куколки насекомых, отбросила крышку далеко от себя, да и валялась только ее половинка, другая вообще куда-то улетела. Самое страшное – флакон, разбившийся на тысячи мелких осколков; при этом из флакона выбрызнулись остатки какой-то старой эссенции, из-за чего теперь на светлом паркете образовалось пятно в виде очень противной физиономии. Я быстро вытер пятно чем-то свисавшим с меня, но оно стало еще чернее и неприятнее. Я был в отчаянии. Поднялся и поискал что-нибудь подходящее, чтобы все это исправить. Но ничего не находилось. К тому же я был так стеснен при обзоре и в каждом движении, что стал яростно сопротивляться моему безрассудному положению, тем более что я уже его не понимал. Я дергал за все, но все становилось еще тесней. Шнуры мантии душили меня, а матерчатая ерунда на моей голове давила, как если бы тряпья стало еще больше. При этом воздух стал мутным, как если бы он запотел от состарившихся испарений пролитой жидкости.

Разгоряченный и сердитый, я бросился к зеркалу и сквозь маску с трудом разглядел, как действуют мои руки. Но зеркало меня только и поджидало. Для него настал миг рассчитаться со мной. В то время, как я с безмерно возрастающей подавленностью напрягался, чтобы вырваться каким-либо образом из моей закутанности, зеркало меня вынудило, не знаю уж как, поднять глаза и предписало мне отображение, нет, действительность, чужую, непонятную, монструозную действительность, пропитавшую меня насквозь против моей воли, поскольку теперь оно, зеркало, пересилило меня и зеркалом стал я сам. Я застыл перед кем-то – большим, ужасным, неизвестным, стоящим прямо передо мной, и мне вдруг стало страшно оставаться с ним наедине. Но в тот самый момент, как об этом подумалось, произошло крайнее: я вообще потерял способность ощущать, просто выключился. Секунду еще чувствовал неописуемую, горестную и тщетную тоску по самому себе, потом остался только он один, зеркальный: не было ничего, кроме него.

Я бросился от него бежать, но теперь бегущим стал он. Он везде на что-то наталкивался, он не знал дома, не знал, куда бежать; он попал на лестницу этажом ниже; в коридоре на кого-то упал, и тот с криком из-под него вырвался. Какая-то дверь открылась, и оттуда в спешке вытеснилось несколько человек. Ах, как же было радостно их узнать. Сиверсен, славную Сиверсен, и горничную, и буфетчика: наконец-то все разрешилось. Но они не бросались ко мне и не спасали меня; их жестокость была безгранична. Они стояли поодаль и смеялись. Боже мой, они могли стоять и смеяться. Я плакал, но маска не пропускала слезы наружу, они текли внутри по моему лицу и тут же впитывались, и текли снова и впитывались. И наконец, я упал перед ними на колени, как еще не падал ни один человек; упал на колени и воздел руки к ним и умолял: «Выньте меня, если еще можно, и меня оставьте мной». Но они ничего не слышали; у меня пропал голос.

Сиверсен до конца своей жизни рассказывала, как я упал и как они все еще продолжали смеяться, считая, что есть над чем. Они так привыкли к моим дурачествам. Но я все еще лежал пластом и не отвечал. И объял их страх, когда они наконец поняли, что я нахожусь без сознания и лежу, завернутый во все эти платки, как штука сукна, абсолютно как штука сукна.

* * *

Время шло быстро, не отдавая отчета, и вот уже оно зашло так далеко, что нужно снова приглашать проповедника, доктора Есперсена. Состоялся во всех отношениях утомительный и затяжной завтрак. Привыкший к набожной пастве, при нем всегда робевшей, пастор и раньше чувствовал себя у нас не в своей тарелке; его выбрасывало, так сказать, на грешную землю, и он задыхался. Дышать жабрами, к чему он приспособил себя, получалось с трудом: образовывались пузыри, и целостность оказывалась не в безопасности. Материи разговора, если быть точным, не существовало вообще; распродавались обрезки и остатки по бросовым ценам, шла ликвидация всех запасов. Из-за нас доктору Есперсену приходилось себя суживать, то есть становиться частным лицом; но как раз частным лицом он никогда и не был. Он числился, как он считал сам, по ведомству души. Он считал душу публичным учреждением, представителем коего он являлся, и никогда не выходил из служения, даже в общении со своей женой, «своей скромной, верной, через деторождение спасшей свою душу Ребеккой», как высказался Лафатер[64] по другому случаю.

(Что же касается моего отца, то его отношение к Богу было, напротив, абсолютно корректным и безукоризненно вежливым. В церкви мне порой казалось, что он прямо-таки егермейстер при Боге, когда он, отец, там стоял, и ждал, и склонял голову. Наоборот, maman казалось почти оскорбительным, что кто-то мог состоять с Богом в учтивых отношениях. И знай она четкие и подробные религиозные обычаи, она сочла бы за благодать часами стоять на коленях, и бить челом, и осенять довольно размашистым крестом грудь и плечи. Она не учила меня, собственно, молиться, но ее успокаивало, что я охотно вставал на колени и складывал пальцы то крючковато, то торчком, как мне в данный момент казалось выразительней. Надолго оставленный в покое, я рано прошел через целый ряд изменений, но лишь много позднее и во времена отчаяния я соотносил их с Богом, однако с таким усердием, что он образовывался и разбивался на куски почти в один и тот же миг. Ясно, что потом я поневоле начинал все сначала. И при каждом начале иногда думал, что maman мне очень нужна. Хотя, естественно, правильней свой путь проходить одному. Да и к тому времени она уже давно умерла.)[65]

Напротив, при докторе Есперсене maman становилась почти шаловливой. Она втягивала его в разговоры, и он принимал их всерьез, и после того, как давал ей возможность вдоволь наговориться, она считала, что этого вполне достаточно, и тут же забывала про него, как если бы он уже ушел. «И как он только может, – говорила она иной раз про него, – разъезжать и заходить к людям, когда они как раз умирают».

Он прибыл к ней по такому же поводу, но она его достоверно больше не видела. Ее чувства прекращались одно за другим, сперва – зрение. Это случилось осенью, уже собирались переезжать в город, но тут она как раз заболела, или, вернее, она начала умирать, медленно и безутешно отмирать по всей поверхности. Прибыли врачи, и в какой-то определенный день они собрались все вместе и завладели всем домом. Так продолжалось часа два, когда дом принадлежал тайному совету и его ассистентам и когда мы как бы больше ничего не могли сказать. Но сразу после отъезда они потеряли всякий интерес, прибывали только по одному, как бы из чистой вежливости, чтобы выкурить сигарету и выпить стакан портвейна. И между тем maman умерла.

Ждали только единственного брата maman, графа Кристиана Брахе, кто, о чем уже упоминалось, длительное время находился на турецкой службе, где он, как всегда говорили, весьма преуспел. Он приехал утром в сопровождении иностранного слуги, и меня удивило, что он оказался выше отца ростом и, по-видимому, старше. Они тут же обменялись несколькими словами, как я полагаю, относительно maman. Наступила пауза. После чего мой отец сказал: «Она очень изменилась». Я не понял этого выражения, но меня пробрал озноб, когда я это услышал. У меня создалось впечатление, что моему отцу пришлось перебороть себя, когда он это говорил. И прежде всего, пожалуй, перебороть свою гордость, страдающую от того, что он это допустил.

* * *

Лишь много лет спустя я снова услышал о графе Кристиане. Услышал в Урнеклостере и услышал от Матильды Брахе, с пристрастьем говорившей о нем. Однако я уверен, что отдельные эпизоды она передавала весьма своевольно: в обществе и даже в семье о нем ходили только слухи, слухи, и сам он никогда их не опровергал, и поэтому жизнь моего дяди безгранично широко толковалась. Теперь он – владелец Урнеклостера. Но никто не знает, живет ли он там. Может быть, он все еще путешествует, по своему обыкновению; может быть, весть о его смерти находится все еще в пути из какого-то самого крайнего континента, написанная рукой его иностранного слуги на плохом английском или на каком-то неизвестном языке. Может быть, слуга не подаст никаких знаков о себе, когда однажды останется один. Может быть, они оба уже давно сгинули и значатся только в списках пассажиров какого-то пропавшего без вести корабля, да и то не под собственными, а под чужими именами.

Правда, если в те дни в Урнеклостер въезжала какая-нибудь карета, я всякий раз ожидал увидеть, как из нее выйдет он, и мое сердце начинало по-особенному биться. Матильда Брахе уверяла: это так в его духе, приехать и вдруг оказаться здесь, когда меньше всего считают, что это возможно. Он так и не приехал, но вся сила моего воображения целыми неделями тратилась на него одного, и я жил с чувством, как если бы мы установили друг с другом связь и я легко и охотно узнавал о нем кое-что достоверное.

Когда же со временем мой интерес переместился и, вследствие известных событий, целиком перекинулся на Кристину Брахе, я, как ни странно, не старался хоть что-то узнать про обстоятельства ее жизни. Напротив, мне не давала покоя мысль, висит ли ее портрет в картинной галерее. И желание, прочно засевшее, так однобоко меня захватило и так мучило, что я несколько ночей кряду не спал, пока наконец, совсем не гадая, подходящая ли ночь, видит Бог, встал и пошел наверх со свечой, и она, казалось, дрожала от страха.

Что касается меня, то я не думал о страхе. Я вообще не думал; я шел. Высокие двери играючи распахивались передо мной и высоко надо мной; комнаты, через которые я шел, держались спокойно. И наконец по глубине, повеявшей на меня, я догадался, что вступил в галерею. На правой стороне почувствовал окна, до края полные ночью, а слева, стало быть, располагались портреты. Я поднял мою свечу высоко, как мог. Да, там располагались портреты.

Сначала я собирался просмотреть только женщин, но потом узнал одного и другого, похожих на тех, чьи портреты висели в Ульсгарде, и когда подсвечивал их снизу, они шевелились и тянулись к свету, и мне казалось бессердечным хотя бы ради этого немного не повременить. Я узнал все того же Христиана IV[66] с красиво заплетенной косицей и с широкими, медленно закругленными щеками. Тут находились, наверное, его жены, но я узнал только Кирстину Мунк[67]; и вдруг на меня взглянула Эллен Марсвин[68], недоверчивая в своем вдовьем одеянии и с ниткой жемчуга на полях высокой шляпы. Тут были дети короля Христиана: все свежей и свежей от новых жен, «несравненная Элеонора»[69] на белом иноходце в свое самое блестящее время, до испытания. Гильденлеве: Ханс Ульрик[70], о ком испанские женщины говорили, что он подрумянивается, таким полнокровным он выглядел, и Ульрик Христиан[71], кого, если увидел однажды, уже не забудешь. И почти все Ульфельды[72]. И этот, с глазом, замазанным черным, может быть, Хенрик Хольк[73], кто в тридцать три года стал рейхсграфом и фельдмаршалом – а получилось так: по дороге к девице Хиллеборг Крафзе ему приснился сон, что он обручится не с невестой, а с мечом, и он принял сон близко к сердцу, и повернул назад, и начал свою короткую дерзновенную жизнь, увы, оборванную чумой. Вот все, кого я знал. Посланники конгресса в Нимвегене[74] тоже имелись у нас в Ульсгарде, немного похожие друг на друга, потому что все они рисовались сразу, с узкими, несколько озадаченными, больше похожими на брови усиками, почти зрящими ртами. То, что я узнал герцога Ульриха[75], понятно само собой, и Отте Брахе[76], и Клауса Даа[77], и Стена Розенспарре[78], последнего в своем роду; потому что я видел портреты их всех в зале Ульсгарда или в старых папках с гравюрами на меди, где они изображены.

Но, кроме того, оказалось много тех, кого я никогда не видел; мало женщин, но были и дети. Моя рука давно устала и дрожала, но я снова и снова поднимал свет, чтобы разглядеть детей. Я понимал их, маленьких девочек, тех, что держали на руке птицу и о ней забывали. Иногда у них в ногах сидела маленькая собака или лежал мяч, а рядом на столе красовались фрукты и цветы. А позади, на колонне, висел маленький и неокончательный герб Грубе или Билле, или герб Розенкранца. Вокруг них много всего насобирали, как если бы количество то ли возмещало ущерб, то ли улучшало породу. Но они просто стояли в своих платьях и ждали; сразу замечалось, что они ждали. И тогда я снова подумал о женщинах и о Кристине Брахе, и смогу ли я ее узнать.

Я решил быстро пробежать до конца галереи и оттуда возвращаться и искать, но сразу на что-то наткнулся. Я так резко повернулся, что маленький Эрик отскочил и прошептал: «Поосторожней со своей свечой».

«Ты здесь?» – спросил я, затаив дыхание и без всякой ясности, хорошо это или совсем-совсем плохо. Он лишь засмеялся, и я не знал, чего ждать. Пламя свечи неровно трепетало, и я едва мог толком разглядеть выражение его лица. Конечно же, плохо, что он оказался здесь. Но тут он сказал, подойдя ближе: «Ее портрета здесь нет, мы все еще ищем ее наверху». Вполголоса и подвижным глазом он отсылал куда-то наверх. И я понял, что он имел в виду землю. Но вдруг мне пришла в голову странная мысль.

«Мы? – спросил я. – Она ведь наверху?»

«Да», – кивнул он и подступил вплотную ко мне.

«Она ищет тоже?»

«Да, мы ищем».

«Выходит, ее убрали, ее портрет?»

«Да, представь себе», – сказал он возмущенно. Но я не совсем понял, чего она в таком случае хочет.

«Она хочет себя видеть», – прошептал он совсем близко.

«А-а!» – я притворился, что понял. И он тут же задул свечу. Я успел лишь увидеть, как он подался вперед, в светлое пятно, и его вздернутые кверху брови. И стало темно. Я невольно отшагнул.

«Ты что делаешь? – закричал я сдавленно, и в горле у меня пересохло. Он подскочил ко мне и повис на моей руке и захихикал. – Ты что?» – напустился я и хотел его стряхнуть, но он висел прочно. Я не смог помешать, чтобы он своей рукой не обвил мою шею.

«Сказать тебе?» – зашипел он, и немного слюны брызнуло мне в ухо.

«Да, да, сейчас же».

Я не соображал, что говорю. Он уже обхватил меня и при этом вытянулся во весь рост.

«Я принес ей зеркало», – сказал он и снова хихикнул.

«Зеркало?»

«Да, потому что портрета здесь нет».

«Нет! Нет!» – отшатнулся я.

Вдруг он потянул меня подальше, к окну, и ущипнул в предплечье так резко, что я вскрикнул.

«Она не там», – выдохнул он мне в ухо.

Я невольно оттолкнул его, что-то в нем, как мне показалось, хрустнуло, как если бы я его сломал.

«Ври-ври! – и теперь смех разбирал меня самого. – Не там, как это не там?»

«Ты глупый», – злобно отплатил он и больше уже не шептал. Его голос резко поменялся, как если бы он задействовал новую, неиспользованную тональность.

«Или кто-то там, – диктовал он, как старый умник и строго, – тогда он не здесь; или если кто-то здесь, то он не может быть там».

«Кто же спорит», – ответил я быстро, не размышляя. Я боялся: иначе он может уйти и оставить меня одного. Я даже вцепился в него.

«Давай будем друзьями», – предложил я. Он вынудил меня напрашиваться.

«Мне все равно», – сказал он чуть ли не кокетливо.

Я попытался обозначить начало нашей дружбы, но не рискнул его обнять. «Милый Эрик», – только и выдавил и легонько прикоснулся к нему. Вдруг я почувствовал, что очень устал. Я оглянулся. Я больше не понимал, как сюда пришел и почему не боялся. Я не знал, где окна и где портреты. И когда мы шли, ему пришлось меня вести.

«Они тебе ничего не сделают», – заверил он великодушно и снова захихикал.

* * *

Милый, милый Эрик; может быть, ты был моим единственным другом. Потому что у меня не было друзей, ни одного, никогда. Жаль, что ты не ценил дружбу. Я бы мог тебе кое-что рассказать. Может быть, мы терпели бы друг друга. Кто знает. Припоминаю, что тогда рисовали твой портрет. Дедушка приглашал кого-то прийти, и он тебя рисовал. Каждое утро по часу. Не могу вспомнить, как выглядел художник, его имя выпало из памяти, хотя Матильда Брахе каждый раз его повторяла.

Видел ли он тебя так, как тебя вижу я? Ты в костюме из бархата цвета гелиотропа. Матильда Брахе восторгалась твоим костюмом. Но теперь это не имеет никакого значения. Но видел ли он тебя, хотел бы я знать. Предположим, что он настоящий художник. Предположим, что он не думал о том, что ты можешь умереть, прежде чем он закончит твой портрет; что он свое дело рассматривал без всякой сентиментальности; что он просто работал. Что неодинаковость твоих карих глаз его восхищала; что его ни секунды не смущал неподвижный взгляд; что у него имелся такт – ничего не придвигать на столе к твоей руке, может быть, слегка облокотившейся. Примем во внимание все необходимое в таких случаях и согласимся: такой портрет там есть, твой портрет, в галерее в Урнеклостере он последний.

(И если пройти по галерее и всех увидеть, такой мальчик там есть. Один момент: кто это? Некий Брахе[79]. Ты видишь серебряный столб на черном фоне и павлиньи перья? Там указано даже имя: Эрик Брахе. Не тот ли Эрик Брахе – казненный? Естественно, об этом достаточно хорошо известно. Но о нем не стоит и говорить. Ведь этот мальчик умер в детском возрасте, не важно, когда. Разве ты не видишь?)

* * *

Когда приезжали гости и звали Эрика, фрейлейн Матильда Брахе каждый раз уверяла, что невероятно, насколько он, Эрик, похож на старую графиню Брахе, мою бабушку. Она, как можно представить, считалась весьма важной госпожой. Я ее не знал. Зато очень хорошо помню мать моего отца, собственно хозяйку Ульсгарда. Она всегда оставалась таковой, хотя очень не любила maman за то, что она вошла в дом как жена егермейстера. С тех пор она постоянно показывала, что отошла в тень, и отсылала прислугу по всяким пустякам к maman, в то время как в важных делах спокойно решала и распоряжалась сама, не отчитываясь ни перед кем. Maman, как я считаю, ничего другого и не желала. Она мало годилась для того, чтобы вести большой дом, у нее полностью отсутствовало умение разделять вещи на второстепенные и важные. Все, о чем бы ей ни говорили, всегда занимало ее без остатка, из-за чего она забывала о другом, столь же неотложном. Она никогда не жаловалась на свекровь. Да и кому, собственно, пожаловаться? Отец – исключительно почтительный сын, а от дедушки мало что зависело.

Фру Маргарета Бригге, как припоминаю, – высокорослая, неприступная старица. Не представляю ее иначе как намного старше камергера. Она жила среди нас своей собственной жизнью, не считаясь ни с кем. Ни к кому из нас не питала симпатии и при себе всегда держала в качестве компаньонки стареющую комтессу Оксе, и та за какое-то благодеяние чувствовала себя безгранично обязанной. Это наверняка единичное исключение, поскольку благодетельствовать не в ее характере. Она не любила никаких детей, а животным не позволяла даже приближаться к себе. Не знаю, любила ли она хоть что-то. Рассказывали, что совсем молоденькой девушкой ее обручили с прекрасным Феликсом Лихновским[80], чья жизнь позднее, во Франкфурте, ужасным образом оборвалась. И действительно, после ее смерти обнаружился портрет князя, и его, если не ошибаюсь, вернули семье. Может быть, думаю теперь, из-за этой уединенной сельской жизни, что в Ульсгарде год от года становилась еще уединенней, она упустила другую, блестящую – свою настоящую жизнь. Трудно сказать, жалела ли она о ней. Может быть, она презирала ее, жизнь, за то, что жизнь так и не пришла, что упущен случай прожить удачно и талантливо. Она запрятала все это глубоко в себе и закрыла скорлупами, многими, хрупкими, чуть-чуть с металлическим отблеском, и только одна, верхняя, выделялась ново и холодно. Бывало, что она все-таки выдавала себя наивным нетерпением, когда ей уделяли недостаточно внимания; уже в мое время она могла за столом вдруг поперхнуться на какой-то ясный и мудреный манер, что обеспечивало ей соучастие всех, и она, по крайней мере на мгновение, позволяла себе казаться такой сенсационной и интригующей, какой могла бы считаться всегда, сложись все иначе. Между тем я предполагаю, что мой отец – единственный, кто серьезно воспринимал эти слишком частые случайности. Он смотрел на нее, вежливо наклоненный, и замечалось, как он мысленно как бы предлагал ей свою собственную исправную трахею и предоставлял в ее полное распоряжение. Камергер, естественно, сразу прекращал есть; он отпивал небольшой глоток вина и воздерживался от каких-либо суждений.

За столом он единственный раз настоял на своем, невзирая на свою супругу. Это случилось давно, но историю все же ехидно и тайно передавали дальше; почти всегда оказывался кто-то, кто эту историю еще не слышал. Дело в том, что камергерша иногда могла весьма раскипятиться из-за винных пятен, по неловкости попадавших на скатерть; такое пятно, по какой бы причине оно ни возникло, сразу ею замечалось и с энергичной бранью выставлялось напоказ. Это случилось, когда собралось много именитых гостей. Несколько невинных пятен, не стоивших столь преувеличенного внимания, стали предметом ее саркастических обвинений, и как ни старался дедушка смягчить свою супругу легкими знаками и шутливыми призывами, она своенравно не укрощала свои упреки, но все же вынужденно прервалась посредине своей тирады. Произошло именно нечто, никогда не бывшее и до конца не постижимое. Камергер велел подать ему бутылку красного вина (его как раз разносили) и со всем вниманием сам наполнял свой бокал. Только он, к всеобщему изумлению, не перестал наливать, когда бокал уже давно наполнился, а в нарастающей тишине медленно и осторожно продолжал наливать, пока maman, в подобных случаях никогда не проявлявшая сдержанности, вдруг не рассмеялась и тем самым не разрядила ситуацию своим смехом. Теперь все облегченно заговорили, и камергер взглянул и протянул слуге бутылку.

Позднее верх взяла другая причуда моей бабушки. Она не выносила, когда в доме кто-то заболевал. Однажды, когда кухарка поранилась и бабушка увидела ее с перевязанной рукой, она стала утверждать, что йодоформом пахнет во всем доме. И ее с трудом убедили, что нельзя из-за этого человека увольнять. Она не желала, чтобы ей напоминали о нездоровье. Если же кто-то имел неосторожность пожаловаться ей на маленькое недомогание, она воспринимала это не иначе как личное оскорбление и долго не могла простить.

В ту осень, когда maman умерла, камергерша вместе с Софи Оксе заперлась у себя в комнатах и порвала с нами всякие отношения. Она не принимала даже своего сына. Вот уж правда, что эта смерть пришлась не к месту. Комнаты стояли холодными, печи дымили, и мыши проникли в дом; нигде не получалось от них обезопаситься. Но и это еще не все. Фру Маргарету Бригге возмутило, что maman умерла; что теперь на очередь вставало то, о чем она избегала даже упоминать; что молодая фру опередила ее, тоже имевшую в виду однажды умереть в еще совершенно не установленный срок. Поскольку о том, что ей рано или поздно придется умереть, она часто думала. Но не хотела, чтобы ее поторапливали. Она умрет, безусловно, но тогда, когда ей приглянется, а после все они могут спокойно умирать, один за другим, если они так спешат.

Смерть maman она так до конца нам и не простила. В следующую зиму она, впрочем, быстро старела. При ходьбе все еще казалась высокой, но в кресле ужималась, и слух у нее ослабел. Можно сидеть и внимательно на нее смотреть часами – она ничего не ощущала. Она пребывала где-то внутри себя; только изредка и только на мгновение как бы приходила в свои чувства, но они оказывались пусты, и она их больше не обживала. Тогда она что-то говорила комтессе, и та поправляла ей мантилью и большими, только что вымытыми руками подбирала полы ее платья, как если бы пролилась вода или мы оказались не совсем опрятными.

Она умерла ближе к весне, в городе, ночью. Софи Оксе, хотя дверь не закрывалась, ничего не слышала. Когда утром ее обнаружили, она была холодна, как стекло.

Сразу после ее смерти началась великая и страшная болезнь камергера. Казалось, он дожидался ее кончины, чтобы иметь возможность так безоглядно умирать, как было ему суждено.

* * *

В том же году, уже после смерти maman, я в первый раз обратил внимание на Абелону. Абелона жила здесь всегда. И это пошло ей только во вред. И еще: Абелона была несимпатичной, что однажды, и гораздо раньше, я установил по какому-то поводу, и ничего и никогда меня не подвигало на серьезный пересмотр этого мнения. Спрашивать, как все сложилось у Абелоны, до этого момента мне казалось почти смешно. Абелона жила здесь, и ее заездили, как могли. Но вдруг я себя спросил: а почему тогда Абелона здесь? Каждый при нас пребывал с определенным смыслом, даже если он, смысл, никоим образом не представлялся таким уж очевидным, как, например, применение фрейлейн Оксе. Но зачем здесь живет Абелона? Некоторое время шла речь о том, что она должна отвлечься. Но это забылось. Никто не содействовал рассеянию Абелоны. И вообще не создавалось впечатления, что она рассеивается.

Впрочем, Абелону отличало одно неизменно хорошее: она пела. То есть когда-то, в другие времена, когда она пела. В ней пребывала сильная, уверенная музыка. Если правда, что ангелы мужского рода, то можно, конечно, сказать, что нечто мужское чувствовалось в ее голосе: лучистая, небесная мужественность. Я, кто уже с детства к музыке относился недоверчиво (нет, не потому, что она возносила меня из меня самого сильнее, чем все остальное, а потому, что я заметил, что она каждый раз опускала меня не там, где она меня нашла, а глубже, куда-нибудь совсем в неготовое), музыку все-таки переносил, потому что по ней можно подниматься вертикально вверх, выше и выше, пока через какое-то время не начинает казаться, что это приблизительно уже должно быть небом. Я не подозревал, что Абелона еще откроет мне и другие небеса.

Поначалу наши отношения заключались в том, что она рассказывала мне о девичестве maman. Она старалась убедить меня, какой неустрашимой и молодой была maman. Тогда, по уверению Абелоны, никто не мог бы сравниться с ней в танцах или верховой езде. «Она самая смелая и неутомимая, и вдруг вышла замуж, – сказала Абелона, все еще удивленная спустя столько лет. – Это получилось так неожиданно, никто ничего не мог как следует понять».

Я поинтересовался, почему Абелона не вышла замуж. Она казалась мне сравнительно старой, и я не подумал, что она еще может выйти замуж.

«Никого не было», – ответила она просто – и вдруг стала истинно красивой. Разве Абелона красива? – пораженно переспросил я себя. Я тогда отбывал из дома в дворянскую академию, и начиналось дурное и досадное время. Но там, в Соре[81], когда я стоял у окна в сторонке от других и они ненадолго оставляли меня в покое, тогда я глядел на улицу, на деревья, и в такие мгновения и еще по ночам во мне росла уверенность, что Абелона красива. И я стал писать ей письма, длинные и короткие, много тайных писем, где, как полагал, рассказывал про Ульсгард и о том, как я несчастен. Но все же, как теперь вижу, это были любовные письма. Наконец начались каникулы, долго не желавшие начинаться, и, как если бы заранее условились, вышло так, что мы встретились не на людях.

Между нами ничего не оговаривалось, но когда карета завернула в парк, я не мог не выйти, может быть, только потому, что не хотел приехать как какой-нибудь чужак. Лето в самом разгаре. Я бежал по одной из дорожек вглубь парка навстречу золотому дождю – ракитнику. И там стояла Абелона. Красивая, красивая Абелона.

Я никогда не забуду, как это было, когда ты на меня смотрела. Как ты несла свой взгляд как нечто неприкрепленное, удерживая его на запрокинутом лице.

Ах, не изменился ли климат? Не стал ли он мягче вокруг Ульсгарда от всего нашего тепла? Не цветут ли и теперь в парке отдельные розы, вплоть до самого декабря?

Я ничего не хочу рассказывать о тебе, Абелона. Не потому, что мы невольно вводили друг друга в заблуждение; не потому, что ты любила одного-единственного, тогда – тоже, кого ты не забывала никогда, любящая, а я – всех женщин; но потому, что при говорении возникает лишь неправота.

* * *

Здесь выставлены ковры, Абелона, настенные гобелены[82]. Представляю себе, ты – там, на всех шести коврах-картинах; явись, и давай медленно пройдемся, разглядывая их. Но сначала отступи назад и посмотри на все одновременно. Как они спокойны – разве нет? В них мало отличий. Видишь: всегда овальный, парящий на заднем красном фоне, голубой остров – в цветах и населенный маленькими, занятыми собой зверями. Только там, на последнем ковре, остров немного приподнимается, как если бы он стал легче. На острове всегда одна и та же женщина, в разных облачениях, но всегда одна и та же. Иногда рядом с ней – фигурка помельче, служанка, и всегда – гербоносные звери, крупные, вместе на острове, вместе в действии. Слева лев, а справа, светлый, единорог; они держат похожие стяги, и каждый стяг высоко над ними показывает: три серебряные луны, нарастающие, на голубой ленте по красному полю[83]. – Увидела ли ты, хочешь ли начать с первого ковра?

Она кормит сокола. Как великолепна ее одежда. Птица сидит на обтянутой перчаткой руке и шевелится. Она смотрит на сокола и, чтобы дать ему что-то, свободной рукой тянется к чаше, протянутой служанкой. Справа внизу, на шлейфе платья сидит маленькая с шелковой шерстью собачка, смотрит наверх и надеется, что о ней вспомнят. И заметила ли ты: низкая в розах решетка закрывает дальний край острова. Гербовые звери привстают геральдически неустрашимо. Герб, как мантия, накинут на них, обтекая. Красивая надпись скрепляет все вместе. И – ветер.

И не идешь разве тише к соседнему ковру, едва замечаешь, как она, на ковре, погрузилась в себя: она плетет венок, маленькую круглую корону из цветов. И задумалась, и в плоском блюде (служанка держит его перед ней) никак не подберет цвет следующей гвоздики[84], в то время как сама вплетает взятую прежде. А на скамейке, позади, стоит корзина неиспользованных роз, и к ней крадется обезьяна. Нужны одни гвоздики в этот раз. Лев больше не участвует ни в чем; но справа единорог все понимает.

Ах, не должна ли музыка вступить вот в эту тишину, не сдерживает ли уже себя, как слезы, музыка – здесь? Тяжела и тиха от украшений, не подступает ли она (как медленно, не правда ли?) к переносному органу и не играет ли, стоя, отделенная рядами труб от служанки, когда та, по другую сторону, приводит в движенье мехи. Столь прекрасной она еще никогда не была! Причудливым образом волосы спереди собраны в две косы и сцеплены над головным убором, так что конец поднимается из узла вверх, как короткий султан на шлеме. Раздраженно переносит звуки лев, неохотно подавляя рычанье. Но прекрасен единорог, взволнованный, как на волнах.

Остров становится шире. Раскинут шатер. Из голубого дамаста и огненно-золотой. Звери торопливо раздвигают портьеры, и, почти скромная в своем княжеском платье, она выступает вперед. Но что стоят ее жемчуга по сравнению с ней самой. Служанка открыла маленький ларчик, и она из него извлекает цепочку, тяжелое и чудное украшенье, хранимое всегда под замком. Маленькая собачка сидит при ней, возвышаясь, на приготовленном месте и наблюдает. И рассмотрела ли ты изреченье сверху по ранту шатра? Там написано: A mon seul désir[85].

Что произошло? Почему прыгает маленький кролик там, внизу? Почему сразу видно, что он прыгает? Все так предвзято. Льву делать нечего. Его стяг она держит сама. Или держится за него? Свободной рукой она ухватила единорога за рог. Траур ли это, бывает ли траур таким вертикальным, а траурное платье – таким молчаливым, как этот зелено-черный бархат с высветленными местами?

Но придет еще праздник, никто на него не зван. И ожиданье при этом не играет никакой роли. Все на месте. Все навсегда. Лев озирается, почти угрожая: никто не имеет права входить. Мы никогда не видели ее такой уставшей; устала ли она? Или всего лишь приостановилась, потому что несет нечто слишком тяжелое? Дароносицу, можно подумать. Но свободную руку тянет к единорогу, и зверь, приседая, польщенный, кладет передние копыта ей на колени. А это зеркало, то, что держит она. Ты видишь: она показывает единорогу его же собственный лик.

Абелона, я представляю, ты – там. Ты понимаешь, Абелона? Я думаю, ты все понимаешь.

2

Теперь гобеленов Dame à la Licome[86] нет даже в старом замке Буссак[87]. Такое уж время: когда из домов все уходит, они больше ничего не могут удержать. Риск стал безопасней, чем сама безопасность. Никто из рода Delle Viste не идет в ряду с одним, и ни у кого нет этого в крови. Все они бесследно миновали. Никто не произносит твоего имени, Пьер д’Обюссон, великий гроссмейстер из древнего дома, по чьей воле, наверное, ткали эти картины-ковры, из тех, что все прославляют и ничего не ославляют. (Ах, стихотворцы как-то по-другому писали о женщинах, дословней и буквальней, как они считали. Но ведь это очевидно, то, что мы ничего, кроме этого, не должны знать.) И теперь случайно оказываешься перед гобеленами среди случайных посетителей и почти ужасаешься, что оказался непосвященным. Но тут другие люди, и то и дело сменяются, хотя их никогда не бывает много. Молодые люди почти не останавливаются, разве что обучение каким-то образом обязывает их посмотреть на эти вещи, на ту или иную их особенность.

Перед картинами иногда задерживаются юные девушки. Потому что в музеях много юных девушек, когда-то ушедших из домов, поскольку дома больше ничего не могут удержать. Они стоят перед этими гобеленами и немного забываются. У них всегда такое чувство, что все это некогда имело место, такая тихая жизнь медленных, никогда полностью не проясняемых жестов, и они смутно помнят, что некоторое время тому назад они даже считали, что и у них будет точно такая же жизнь. Но, спохватившись, они быстро достают свои тетради и начинают рисовать, безразлично что: один из цветков или маленького забавного зверя. Не суть важно, подсказали им, что именно рисуешь. И действительно, не суть важно. Лишь бы нарисовалось, это – главное; потому что ради этого они однажды ушли из дома – почти насильно. Они из хороших семей, но если теперь, рисуя, поднимают руки, то выясняется, что платья у них сзади не застегнуты или застегнуты не полностью. Сзади остается несколько пуговиц, до них не удается дотянуться. Потому что когда платье шилось, никому и в голову не приходило, что ей вдруг придется отправиться из дома одной. В семье всегда кто-то есть для таких пуговиц. Но здесь, Боже правый, в таком большом городе, кому этим заниматься. Нужно иметь хотя бы подругу; ведь подруги тоже в таком же положении, и тогда приходится друг другу застегивать платья. Это смешно и напоминает о семье, когда ты не хочешь, чтобы тебе о ней напоминали.

И неизбежно, что, рисуя, все время думаешь: а нельзя ли было все-таки остаться. Если бы получалось стать благочестивым, в сердце благочестивым в одном темпе с другими. Но казалось настолько бессмысленным – пытаться это сделать сообща. Дорога почему-то стала уже: семьи не могут одновременно приблизиться к Богу. Следовательно, остаются лишь различные другие вещи, из тех, что, на худой конец, можно бы и поделить. Но тогда, если делиться честно, каждому достается так мало, что стыдно. А если при дележе обманывают, то происходят споры и столкновения. Нет, действительно, лучше рисовать, безразлично что. Со временем уж как-нибудь появится сходство. А искусство, если даже оно обретается мало-помалу, – все же нечто, справедливо достойное зависти.

И за напряженным занятием тем, чему они себя посвятили, эти молодые девушки, отрешившись от всего, не поднимают глаз. Они не замечают, что, рисуя, они все же не делают ничего, кроме как подавляют в себе неизменную жизнь, ту самую, что в этих вытканных картинах лучисто раскрыта перед ними в своей бесконечной несказанности. Они не хотят этому верить. Теперь, когда столь многое становится иным, они хотят изменить и себя. Они совсем близки к тому, чтобы от себя отказаться и думать о себе так, как мужчины могли бы о них говорить в их отсутствие. Это им кажется собственным прогрессом. Они уже почти убеждены, что в поисках удовольствий и новых, еще более сильных удовольствий и состоит жизнь, если не хочешь растратить ее по-дурацки. Они уже начали оглядываться, искать; они, чья сила всегда состояла в том, чтобы находили их самих.

Так происходит, думаю, оттого, что они устали. Веками они творили всю любовь целиком, они всегда исполняли полный диалог, обе его части. Потому что мужчина лишь повторял чужие слова, и повторял плохо. И затруднял тем самым обучение своей разбросанностью, своей небрежностью, своей ревностью как одним из видов небрежности. И они, несмотря ни на что, терпеливо выжидали дни и ночи и прибавляли в любви и горести. И под давлением бесконечных лишений из них получались грандиозные любящие, и в то время как они призывали своего мужчину, они его преодолевали; и они же, если он не возвращался, его перерастали, как Гаспара Стампа[88] или как португалка[89], не перестававшие любить до тех пор, пока их мука не превращалась в суровое ледяное великолепие, такое, что его больше нельзя выдержать. Мы знаем о тех и о других, потому что есть письма, чудом сохранившиеся, или книги с повинными или винящими стихами, или портреты, и в галереях они смотрят на нас сквозь слезы, что художнику вполне удалось передать, потому что он не знал, что это и в самом деле слезы. Но их, любящих, неисчислимо больше; тех, кто сжег свои письма, и других, у кого больше не осталось сил их писать. Старицы, увы, так и зачерствевшие с семечком изысканности в себе, где они его скрывали. Бесформенные, ставшие сильными женщины, сильными от изнурения, они позволили себе стать внешне похожими на своих мужей и все же оставались совершенно другими внутри, там, где работала их любовь, в темноте. Роженицы, никогда не хотевшие рожать, и когда они наконец умирали при восьмых родах, у них замечались жесты и легкость девочек, радующихся любви. И те, что остались рядом с буйными и пьяницами, потому что они нашли способ пребывать в самих себе так далеко от них, как нигде в другом месте; и когда они оказывались среди людей, то не могли сдержаться и сияли, как если бы они всегда общались со святыми. Кто может сказать, сколько их перебывало и каких. Никто; они как бы заранее уничтожили слова, те, что помогли бы их постигнуть.

* * *

Но теперь, когда столь многое становится иным, не пора ли и нам измениться? Не могли бы мы попытаться немного развить себя и нашу часть работы в любви медленно взять на себя, мало-помалу? У нас отняли все печали и заботы любви, и такой она проскользнула к нам среди разбросанности и развлечений, как иногда в ящик с детскими игрушками попадает кусок настоящего кружева и радует, а потом уже и не радует, и наконец, просто лежит среди обломков и выброшенных предметов, худший, чем все остальное. Мы испорчены легким удовольствием, как все дилетанты, и пребываем в ореоле дурной славы первенства. Но как измениться, если мы своими успехами пренебрегали; как, если начнем с азов учиться работе любви, той, что всегда делалась за нас? Как, если мы пойдем и снова станем начинающими, теперь, когда многое меняется у нас на глазах.

* * *

Помню, как все происходило, когда maman разворачивала маленькие свертки кружев. Она заняла для себя тот самый особенный ящик в секретере Ингеборг.

«Давай осмотрим, Мальте», – говорила она и радовалась, как если бы ей только что подарили все, что лежало в маленьком, покрытом желтым лаком ящике. И тогда от нетерпеливого ожидания она не могла развернуть шелковую бумагу. Каждый раз это приходилось делать мне. Но я каждый раз очень волновался, когда передо мной появлялись кружева. Они для сохранности наматывались на деревянный валик, совсем не видимый под кружевами. И теперь мы их медленно разматывали и рассматривали образцы по мере их появления, и каждый раз немного пугались, когда очередной кусок кончался. Они так внезапно кончались.

Вижу, как сейчас, окантовки итальянской работы, выпукло-густые, с продернутой через петли ниткой, где все многократно повторялось, четко, как в крестьянском огороде. Потом длинный ряд венецианских, плетенных иглой кружев разом зарешечивал наши взоры, как если бы мы становились монастырями или тюрьмами. Но вот ты уже на свободе и смотришь далеко в сады, и они кажутся тебе все искусней, пока не становятся для глаз плотными и тепловатыми, как в оранжерее: роскошные растения, нам не ведомые, распускали гигантские листья, усики хватались за все, как если бы у них закружилась голова, и огромные открытые цветы Points d’Alençon[90] затемняли все своей пыльцой. Вдруг, совсем усталый и заблудившийся, выходишь из оранжереи на длинную дорогу Valenciennes[91], и сразу: и зима, и раннее утро, и иней. И протискиваешься сквозь заснеженные кусты Бенша[92] и оказываешься там, где еще никто не ходил; ветки своеобразно поникали долу, под ними могла оказаться могила, но мы друг от друга это скрывали. Холод прижимался к нам все плотней, и наконец, когда попадались мелкие, совсем утонченные коклюшечные кружева, maman говорила: «О, теперь мы почувствуем на глазах ледяные цветы», – и так оно и получалось, потому что в нас самих становилось очень тепло.

При скатывании кружев мы оба всхлипывали, это длительная работа, но мы не хотели ее никому передоверять.

«Только представь, что мы бы их сами плели», – говорила maman, и вид у нее становился совершенно испуганным. Этого я совершено не мог себе представить. Я поймал себя на том, что думал про маленьких зверей: как они постоянно плетут кружева, и за это их оставляют в покое. Нет, их плели, естественно, женщины.

«Они, конечно, попали на небо, те, кто это делал», – заметил я, восхищаясь. Помню, как мне пришло в голову, что я давно не спрашивал о небе. Maman вздохнула, кружева снова собраны вместе.

Через некоторое время, когда я уже об этом забыл, она проговорила совсем медленно: «На небо? Я думаю, что они и пребывают на небе. Если так видишь, это все равно что вечная святость. Об этом так мало знают».

* * *

Часто, когда у нас оказывались гости, заводилась речь, что Шулины ужимают себя в расходах. Большой старый замок сгорел пару лет назад. И теперь они жили в обоих узких боковых флигелях и ужимали себя в расходах. Но что делать, если гостеприимство в крови и не можешь от него отказаться. Если к нам нежданно кто-нибудь приезжал, то, вероятней всего, он приезжал от Шулиных; а если кто-нибудь из гостивших у нас вдруг смотрел на часы и, торопясь, испуганно уезжал, то его наверняка ждали в Люстагере.

Maman, собственно, уже никуда не выезжала, но Шулины никак не могли этого понять; ничего не оставалось, как однажды к ним поехать. Дело было в декабре, после нескольких ранних снегопадов; сани заказаны на три часа, меня брали с собой. Но у нас никогда не выезжали пунктуально. Maman не любила, когда докладывают, что лошади поданы, и обычно спускалась слишком рано, а когда никого не заставала, ей всегда приходило в голову что-то, что она уже давно должна сделать, и начинала где-то наверху что-то искать или приводить в порядок, так что едва удавалось снова ее разыскать. В конечном счете все стояли и ждали. И напоследок она сидела, и все уже упаковано, но тут обнаруживалось, что что-то забыли, и приходилось звать Сиверсен, потому что только Сиверсен знала, где что лежит. Но потом вдруг неожиданно отъезжали, прежде чем Сиверсен возвращалась.

В тот день по-настоящему вообще не рассвело. Деревья стояли так, как если бы они не знали, что скрывается чуть дальше от них в тумане и есть ли что-то не терпящее возражений, чтобы туда отправиться. Между тем снова тихо пошел снег, и казалось, что последние штрихи подчищены резинкой дочиста и как бы въезжаешь на белый чистый лист. Ничего не слышалось, кроме звона колокольчиков, и не скажешь, где, собственно, он раздается. Наставал момент, когда он умолкал, как если бы истрачивался последний звонок; но потом снова собирался, накапливался и снова рассыпался от всей полноты. Можно вообразить себе слева звонницу. Но вдруг возник контур парка, высоко, почти над нами, и мы оказались в длинной аллее. Звон колокольчиков уже не прекращался; казалось, он висел гроздьями справа и слева на деревьях. Затем нас качнуло, мы объехали вокруг чего-то, и проехали от чего-то справа, и остановились посредине.

Георг совсем забыл, что дома там нет, а для всех нас в настоящий момент там стоял дом. Мы поднялись по парадному крыльцу, выводившему, как помнится, на террасу; и нас только удивляло, почему везде совсем темно. Вдруг открылась дверь, слева, внизу, позади нас, и кто-то крикнул: «Сюда!» – и поднял, и покачал туманный свет. Мой отец засмеялся: «Мы бродим здесь, как призраки», – и помог нам спуститься по ступеням.

«Но ведь только что все-таки стоял дом», – сказала maman и не могла так скоро привыкнуть к Вере Шулиной, когда она выбежала навстречу, теплая, смеясь. Теперь, естественно, пришлось, не мешкая, войти и больше о доме не думать. В тесной прихожей разделись и затем сразу оказались в самой середине лампового света и тепла.

Шулины – могучее поколение самостоятельных женщин. Не знаю, имелись ли у них сыновья. Помню только трех сестер. Старшая побывала замужем за неким маркизом в Неаполе и медленно ушла от него после череды бракоразводных процессов. Следующая – Зоя; о ней говорили, что нет ничего, чего бы она не знала. И прежде всего – Вера, эта теплая Вера; Бог знает, что с ней стало. Сама графиня, урожденная Нарышкина[93], собственно говоря, сошла бы за четвертую сестру, и в известном отношении самую младшую. Она ничего ни о чем не знала и обо всем осведомлялась у своих детей. Добрый граф Шулин чувствовал себя так, как если бы он был женат на всех этих женщинах, и обхаживал, и целовал их наперебой.

Прежде чем пожать руку, он громко хохотал и обстоятельно приветствовал каждого из нас. Меня передавали от одной женщины к другой, и они меня тискали и расспрашивали. Но я твердо решил, когда это закончится, как-нибудь вырваться и поискать дом. Я не сомневался, что дом сегодня еще стоит. Выйти во двор, впрочем, не так уж и трудно; между всеми платьями я прокрался понизу, как собака, а дверь в прихожую лишь слегка притворена. Но наружная дверь, входная, не хотела подаваться. Там оказалось много устройств, цепей и задвижек, и с ними я в спешке неправильно обращался. Вдруг она все-таки подалась, но с громким шумом, и, прежде чем я оказался на воле, меня схватили и втянули назад.

«Стой, у нас не удерешь», – сказала Вера Шулина весело. Она наклонилась ко мне, и я решил ничего этой пылкой особе не выдавать. Но она, когда я ничего не сказал, без дальнейших расспросов заключила, что меня за дверь гонит естественная нужда; она схватила меня за руку и уже пошла, и полудоверительно, полунастойчиво хотела меня куда-то потащить. Интимное недоразумение оскорбило меня сверх всякой меры. Я вырвался и сердито посмотрел на нее. «Я хочу посмотреть дом, – сказал я гордо. Она не поняла. – Большой дом во дворе, около лестницы».

«Чудной, – сказала она и снова вцепилась в меня. – Да ведь там уже нет никакого дома». Я настаивал.

«Давай сходим туда днем, – предложила она, отвлекая. – Теперь там не проберешься. Там проруби, а под ними – рыбные пруды папы, и они не замерзают. Ты туда упадешь и станешь рыбой».

И она снова втолкнула меня в светлые комнаты. Там все сидели и разговаривали, и я рассматривал их по очереди: они, естественно, ходят смотреть на дом, когда его там не бывает, – думал я презрительно; если бы maman и я здесь жили, он стоял бы там всегда. Maman выглядела рассеянной, в то время как все говорили одновременно. Она, конечно, тоже думала о доме.

Зоя присела рядом и задавала мне вопросы. На ее упорядоченном лице время от времени обновлялось выражение, как если бы она постоянно, переводя взгляд, что-нибудь рассматривала. Мой отец сидел, слегка наклонившись вправо, и слушал маркизу, заливающуюся смехом. Граф Шулин стоял между maman и своей женой и что-то рассказывал. Но графиня прервала его, я видел, посредине фразы.

«Нет, детка, ты себе вообразила», – сказал граф добродушно, но лицо у него вдруг стало таким же обеспокоенным, и он вытянулся над обеими дамами. Графиню не удалось отвлечь от так называемого воображения. Она вся напряглась, как тот, кто хочет, чтобы ему не мешали. Она делала маленькие протестующие движения своими мягкими в кольцах руками, кто-то сказал «Тсс!», и вдруг стало совсем тихо.

Позади людей теснились огромные предметы из прежнего дома, многие совсем вплотную. Тяжелое фамильное серебро блестело и выпукло расширялось, как если бы его разглядывали через увеличительные стекла. Мой отец недоуменно оглядывался.

«Maman принюхивается, – сказала Вера Шулина позади отца. – И все мы должны притихнуть, она принюхивается ушами», – причем она сама стояла со вздернутыми бровями, внимательная и вся – нос.

В этом отношении Шулины со времени пожара стали немного странноватыми. В узких, слишком натопленных комнатах беспрестанно возникал запах, и всякий раз его исследовали, и каждый высказывал свое мнение. Зоя возилась у печи со знанием дела и добросовестно. Граф ходил около и понедолгу стоял в каждом углу и ждал. «Нет, не здесь», – говорил он, переходя. Графиня встала и не знала, где ей следовало искать. Мой отец медленно поворачивался вокруг себя, словно запах прятался у него за спиной. Маркиза сразу предположила, что запах от чьей-то невоспитанности, уткнулась в свой носовой платок и по очереди на всех посматривала – не исчез ли запах? «Здесь, здесь!» – кричала Вера время от времени, как если бы она его настигла. И после каждого слова или выкрика становилось странно тихо. Что касается меня, то я старательно принюхивался вместе со всеми. Но вдруг (из-за жары в комнатах или слишком близкого сильного света) на меня впервые в жизни напало нечто вроде страха перед привидениями. Ведь только подумать: значительные, взрослые люди, только что говорившие и смеявшиеся, теперь, согнувшись, ходят и заняты чем-то невидимым; что они допускают, что существует нечто, чего они не видят. И охватывал ужас оттого, что невидимое нечто сильнее, чем они все.

Мой страх разрастался. Мне казалось, что, может быть, то, что они ищут, вдруг вырвется из меня, как сыпь; и они увидят и станут показывать на меня. В полном отчаянье я посмотрел на maman. Она сидела до странного прямо, мне показалось, что она меня ждет. Едва я подошел, как почувствовал, что она внутренне дрожит; так я понял, что как раз сейчас дом снова исчезает.

«Мальте, трусишка», – засмеялись где-то. Я догадался: Вера. Но мы с матерью не выпускали друг друга и переживали утрату дома вместе; и мы так и оставались, maman и я, пока дом еще раз не исчез – уже навсегда.

* * *

Но самым богатыми и почти неуловимыми опытами все-таки оказывались дни рождений. Ведь уже знаешь, что жизни нравится не делать в себе самой никаких различий; но в этот день ты встаешь с правом на радость, и его никому не оспорить. Вероятно, чувство этого права в каждом возникает довольно рано, ко времени, когда хватаешься за все и абсолютно все получаешь, и вещи, как раз когда ты крепко их держишь в руках, безошибочной силой воображения окрашиваются в интенсивный цвет твоего доминирующего желания.

Но потом вдруг приходят те странные дни рождения, когда, совершенно укрепившись в осознании своего права, вдруг видишь, что другие в нем не столь уверены. Еще хочется, чтобы тебя наряжали, как раньше, а затем получать все, что положено. Но едва проснешься, как доносится чей-то крик, что торта еще нет; или слышишь, как что-то разбивается, когда наводят порядок на столе с подарками. Или кто-то входит и оставляет дверь открытой, и ты все видишь прежде, чем тебе полагается видеть. Мгновенье, где происходит нечто вроде операции на тебе самом. Краткое, безумно болезненное вмешательство. Но рука, призванная его осуществить, натренирована и тверда. Боль быстро проходит. И как только ее преодолеешь, больше о себе не думаешь; теперь нужно спасать день рождения, присматривать за другими, предупреждать их ошибки, поддерживать их же собственное ошибочное представление, что они наилучшим образом со всем справляются. От них поблажки не жди. Обнаружится, что они беспримерно неловки, почти тупоумны. Они, что-то делая, входят к тебе с какими-то пакетами, предназначенными для других людей; ты бежишь им навстречу, а потом должен делать вид, что просто бежал по комнате, чтобы размяться, а вовсе не ради чего-то определенного. Они хотят ошеломить и с поверхностно подделанным нетерпением копаются на самом дне ящика с игрушками, где уже нет ничего, кроме древесной стружки; тут уж приходится выпутывать их из замешательства. Или, если сами же дарят тебе механическую игрушку, перекручивая, сворачивают ей шею уже при первом заводе. Поэтому хорошо, если заблаговременно поупражняешься перекрученную мышь или нечто в этом роде незаметно подталкивать ногой: таким способом часто удается их обмануть и избавить от смущения.

В конце концов, все это проделываешь как требуется, даже если нет особенных способностей. Талант, собственно, необходим только тогда, когда кто-то прилагал старания и намеревался важно и доброжелательно доставить тебе радость, а уже издалека видно, что радость для кого-то совсем другого, совершенно чужая радость; вдруг даже и не знаешь, кому бы она сгодилась: настолько она чужая.

* * *

Рассказывать, действительно рассказывать, требовалось в старину, до моего времени. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь рассказывал. Когда Абелона говорила мне о юности maman, оказалось, что она не умеет рассказывать. Старый граф Брахе[94], по-видимому, еще мог. Я хочу записать, что она узнала от него.

Абелона, будучи совсем юной девушкой, переживала пору собственной повышенной впечатлительности. Все Брахе жили тогда в городе, на Бредгаде[95] и часто устраивали вечеринки в кругу друзей. Когда она поздно поднималась в свою комнату, то думала, что устала так же, как все остальные. Но каждый раз вдруг чувствовала окно и, если я правильно понял, могла часами стоять перед ночью и думать: это касается меня. «Я стояла как узница, – говорила она, – а звезды представлялись свободой». Тогда она засыпала без усилий, легко. Выражение провалиться-в-сон не подходило для этого девического года Абелоны. Сон становился чем-то, что поднимало, когда время от времени глаза открываются и оказываешься на новой поверхности, и она еще далеко не самая верхняя. И тогда встаешь до начала дня; даже зимой, когда другие, сонно и поздно, выходят лишь к позднему завтраку. По вечерам, когда становилось темно, обычно зажигали только свет для всех, общий свет. Но две свечи, совсем рано, в еще свежей темноте, с чего все снова и начиналось, – две свечи горели только для нее. Они стояли на своем низком двойном подсвечнике и светили спокойно сквозь маленький, овальный, разрисованный розами тюлевый абажур, и время от времени его приходилось приспускать. В этом нет ничего мешающего, потому что спешить некуда, и случалось же, что иной раз надо поглядеть вверх и поразмышлять, когда пишешь письмо или что-то заносишь в дневник, начатый гораздо раньше и совсем другим почерком, боязливым и прекрасным.

Граф Брахе жил совершенно в стороне от своих дочерей. Он считал это иллюзией, если кто-то отстаивал саму возможность разделять жизнь с другими. («Да, получается именно разделять…» – говорил он.) Но ему не становилось не по себе, когда люди рассказывали ему о его же собственных дочерях; он внимательно слушал, как если бы они жили в другом городе.

Поэтому представилось чем-то совершенно чрезвычайным, когда однажды после завтрака он знаком подозвал Абелону к себе. «У нас одинаковые привычки, как мне кажется, я тоже пишу спозаранку. Ты можешь мне помочь». Абелона рассказывала об этом разговоре, как о чем-то вчерашнем.

Уже на другое утро ее отвели в отцовский кабинет, куда, как говорили, никому нет доступа. У нее не нашлось времени осмотреться, потому что ее тотчас же посадили перед графом за письменный стол, и он показался ей равниной, где книги и кипы рукописей разбросаны, как населенные пункты.

Граф диктовал. Те, кто утверждал, что граф Брахе пишет мемуары, оказались не совсем уж не правы. Только речь шла не о политических или военных воспоминаниях, как с напряжением ожидалось. «Я о них забываю», – отвечал старый господин кратко, если кто-либо допытывался. Но о чем он не хотел забывать, так это о своем детстве. За него он держался. И в порядке вещей, по его мнению, если весьма отдаленное время теперь в нем возобладало, что оно, когда он обращал свой взор вовнутрь, пребывало, как в светлой северной летней ночи, приподнято и бессонно.

Иногда он вскакивал и вовлекал в разговор свечи, и они трепетали. Или вычеркивались целые фразы, и тогда он энергично ходил взад-вперед, и его нильски-зеленый шелковый шлафрок реял, как на ветру. Здесь же неизменно присутствовал еще один человек – Стен, ютландец, старый камердинер графа, и в его обязанности входило, когда старикан вскакивал, быстро класть руки на отдельные неулежливые листки, исчерканные и разложенные по всему столу. Граф полагал, что теперешняя бумага никудышная, что она слишком легка и улетает при малейшей возможности. И Стен (виднелась только длинная верхняя половина его туловища), разделяя подозрение графа, сидел как бы на своих руках, ослепленный светом и серьезный, как ночная птица.

Стен проводил послеполуденные воскресные часы за чтением Сведенборга[96], и никому из прислуги не позволялось заходить к нему в комнату, потому что считалось, что он вызывает духов. Род Стенов с давних времен имел связь с духами, а Стен к подобному сношению оказался особенно предрасположен. Его матери что-то явилось ночью, когда она его рожала. У него выделялись большие круглые глаза, и другой конец пронизывающего взгляда пропадал позади каждого, на кого он смотрел. Отец Абелоны часто спрашивал его о духах, как обычно кого-нибудь спрашивают о родственниках: «Они приходят, Стен? – спрашивал он доброжелательно. – Хорошо, если они приходят».

Несколько дней диктовка шла своим ходом. Но тут Абелона не смогла написать «Эккернферде»[97]. Имя собственное, и она его никогда не слышала. Граф, в сущности, уже искавший повод, чтобы прекратить писание, слишком медлительное для его воспоминаний, прикинулся негодующим.

«Она не может написать, – сказал он резко, – а другие не смогут прочитать. И вообще, увидят ли они то, что я тут говорю?» – продолжал он сердито и не спуская с Абелоны глаз.

«Увидят ли они, что это тот самый Сен-Жермен? – закричал он на нее. – Разве мы сказали Сен-Жермен? Зачеркни. Напиши: Маркиз фон Бельмар».—

Абелона зачеркнула и написала. Но граф продолжал говорить так быстро, что за ним не поспел бы никто:

«Он терпеть не мог детей, превосходный Бельмар, но меня он сажал к себе на колени, такой я был маленький, и мне пришла идея – откусить у него бриллиантовую пуговицу. Это развеселило его. Он засмеялся и за подбородок поднимал мне голову, пока мы не посмотрели друг другу в глаза. «У тебя отменные зубы, – сказал он, – зубы, которые кое-что предпринимают…» Но я обратил внимание на его глаза. Позднее я много поездил по свету. Я видел всякие глаза, можешь мне поверить: таких – никогда. Для этих глаз ничто не имело права со-присутствовать, они все вбирали в себя. Ты слышала о Венеции? Хорошо, я говорю тебе: эти глаза вглядели бы Венецию прямо сюда, в эту комнату, она очутилась бы здесь, как этот стол. Однажды я сидел в углу и слышал, как он рассказывал моему отцу о Персии, и даже теперь мне иногда сдается, что мои руки пахнут Персией. Мой отец его ценил, а его высочество, ландграф, считался чем-то вроде его последователя. Но, естественно, не счесть и тех, кто на него обижался за то, что он признавал лишь прошлое, сохранившееся в нем самом. Они не могли понять, что старый хлам имеет какой-то смысл только в том случае, если с ним рождаешься».

«Книги пустое, – кричал граф, яростно жестикулируя и обращаясь к стенам. – Кровь, если уж на то пошло, – вот где надо уметь читать. Бельмар держал в своей крови удивительные истории и замечательные изображения; он мог открываться, где хотел, там всегда имелось какое-то описание; ни одна страница его крови не оказывалась пустой. И когда он время от времени запирался и листал, один, внутри себя, то он добирался до разделов о деланье золота, и о камнях, и о красках. Почему бы им не записаться в крови? Это надежно где-то записано».

«Он мог хорошо уживаться с правдой, этот человек, когда оставался один. Но это совсем никакая не безделица – оставаться наедине с такой правдой. А он не относился к тем бестактным, кто допускает, чтобы приглашенные люди посещали его, когда он при своей правде; она, правда, не должна вступать в разговоры и болтать лишнее: для этого он слишком восточный человек. “Адью, мадам, – говорил он ей чистую правду, – как-нибудь в другой раз. Может быть, через тысячу лет становятся сильней и невозмутимей. Ваша красота ныне только еще в становлении, мадам”, – говорил он, и это отнюдь никакая не голая вежливость. С этим он и ушел, а снаружи, на виду, для людей, заложил свой зверинец, что-то вроде Jardin d’Acclimatation[98] для крупных видов лжи, доселе у нас еще никогда не виданных, и экзотический дом преувеличений, и небольшую, ухоженную Figuerie[99] фальшивых тайн. Они все, эти диковины, прибывали к нему отовсюду, и он ходил вокруг с бриллиантовыми пряжками на башмаках и всецело принадлежал своим гостям».

«Поверхностная жизнь: как? В сущности, это все-таки рыцарство по отношению к своей даме, и при этом он довольно недурно выглядел, как законсервировался».

С некоторого времени старик уже не разговаривал с Абелоной, он забыл о ней. Как разъяренный, он ходил взад и вперед по кабинету и бросал требовательные взгляды на Стена, как если бы Стену полагалось в известный момент превратиться в того, о ком он, граф, думал. А Стен все не превращался.

«Его надо видеть, – продолжал граф Брахе, как одержимый. – Было время, когда он оказывался совершенно на виду, хотя в иных городах письма, полученные им, никому не адресовались: указывалось лишь место, ничего больше. Но я его видел.

Он не считался красавцем – граф засмеялся с присущей ему поспешностью – и не выделялся тем, что люди называют значительным или родовитым: всегда рядом с ним оказывались люди породовитей его. Да, богат, но это у него выглядело как внезапный каприз и обвал, на это нельзя положиться. Да, он хорошо сложен, хотя другие держались лучше. Тогда я, естественно, не мог судить, богат ли он духовно и присуще ли ему то и се, что обычно ценится, – но он был».

Граф, дрожа, остановился и сделал движение, как если бы он что-то вдвинул внутрь пространства и там оставил.

В этот момент он увидел Абелону.

«Ты его видишь?» – повелительно спросил он ее. И вдруг он схватил один из серебряных подсвечников и, ослепляя, посветил ей в лицо.

Абелоне помнилось, как в этот миг она и вправду видела Бельмара.

В последующие дни Абелону регулярно звали, и диктовка после этого инцидента шла намного спокойнее. Граф составил по своим различным бумагам самые ранние воспоминания о круге Берншторфа[100], где его отец играл известную роль. Теперь Абелона так хорошо приноровилась к особенностям своей работы, что если кто видел их вместе, ее и графа, легко мог принять их целесообразную совместность за настоящие доверительные отношения.

Однажды, когда Абелона уже хотела уйти, старый господин подошел к ней и, как если бы держал в руках за спиной сюрприз, сказал, оценивающе произнося каждое слово: «Завтра мы будем писать о Юлии Ревентлов[101] – она, безусловно, святая».

Наверное, Абелона посмотрела на него недоверчиво.

«Да-да, такие все еще встречаются, – подтвердил он повелительным тоном, – все еще встречаются, комтесса Абель».

Он взял руки Абелоны и раскрыл их как книгу.

«У нее были стигматы, – сказал он, – здесь и здесь».

И он своим холодным пальцем твердо и резко ткнул в обе ее ладони.

Абелона не знала, что такое стигматы. Потом выяснится, думала она; ей не терпелось услышать о святой, которую еще видел ее отец. Но ее больше не звали, ни в следующее утро, ни позднее.

«О графине Ревентлов у вас потом часто говорили», – кратко заключила Абелона, когда я попросил ее рассказать подробней. Абелона выглядела усталой; кроме того, она утверждала, что уже почти все позабыла.

«Но эти места я все еще иногда чувствую», – улыбнулась она, и никак не могла успокоиться и смотрела почти с любопытством на свои пустые ладони.

* * *

Еще до смерти моего отца все стало по-другому. Ульсгард перешел к другому владельцу. Мой отец умер в городе, в наемной квартире, и она мне показалась враждебной и до неприятного странноватой. Я жил тогда уже за границей и приехал слишком поздно.

Гроб с телом для прощания установили в комнате с окнами во двор, между двумя рядами высоких свечей. Запах цветов не различался, как множество одновременно звучащих голосов. На его красивом лице с закрытыми глазами застыло выражение учтивого припоминания. Он лежал в униформе егермейстера, но по какой-то причине повязали белую ленту вместо голубой. Кисти рук оказались непригнутыми, и торчали наклонно одна над другой, и выглядели поддельно и бессмысленно. Мне быстро рассказали, что он много страдал: ничего из этого в глаза не бросалось. Черты лица прибраны, как мебель в комнате для постояльцев, откуда кто-то съехал. Меня не оставляло ощущение, что я его уже неоднократно видел мертвым: так хорошо все это знал.

Внове только внешняя среда, и самым неприятным образом. Внове гнетущая комната с окном во двор и, должно быть, на окна других жильцов. Внове и то, что Сиверсен время от времени входила и ничего не делала. Сиверсен совсем состарилась. Кроме того, меня звали завтракать. Меня много раз уведомляли о завтраке. Мне совсем не хотелось завтракать в этот день. Я не догадывался, что меня просто хотели спровадить; наконец, поскольку я все не уходил, Сиверсен сообщила, что прибыли врачи. Я не понял, зачем. Нужно еще что-то сделать, сказала Сиверсен и строго посмотрела на меня своими красными глазами. Потом вошли несколько торопливо два господина: это были врачи. Первый рывком пригнул голову, как если бы у него имелись рога и он хотел бодаться, и взглядом поверх очков пытался нас выставить вон: сначала Сиверсен, потом меня.

Он поклонился по-студенчески формально. «Господин егерь выразил еще одно желание», – сказал он так же торопливо, как вошел; снова возникло чувство, что он торопится. Я принудил его каким-то образом направить свой взгляд сквозь собственные очки. Его коллега оказался полным, тонкокожим блондином; я обратил внимание, как легко его заставить покраснеть. Тем временем возникла пауза. Представлялось странным, что у егермейстера теперь еще были желания.

Я невольно снова взглянул на красивое, соразмерное лицо. И тут понял, что он хотел обезопаситься, он желал безопасности. Ее, в сущности, он желал всегда. Теперь он должен ее обрести.

«Вы здесь для прокалывания сердца[102], прошу…»

Я поклонился и отступил на шаг. Оба врача одновременно раскланялись и тут же начали договариваться о своей работе. Кто-то уже отодвинул свечи в сторону. Но старший сделал еще раз пару шагов ко мне. И с некоторого расстояния, экономя последний кусок пути, он вытянулся вперед и сердито посмотрел на меня.

«В этом нет надобности, – сказал он, – то есть я полагаю, что будет лучше, если вы…»

Он казался мне неряшливым и обтрепанным из-за своей экономной и торопливой манеры держаться. Я опять поклонился; да, как-то вышло так, что я опять поклонился.

«Благодарю, – сказал я сухо, – я не буду мешать…»

Я знал, что могу это перенести и что нет никакой причины удаляться. Сейчас это произойдет. В этом, может быть, смысл всего. Кроме того, я никогда не видел, как в таких случаях кому-нибудь протыкают грудь. Мне казалось в порядке вещей не избегать столь необычного опыта, если он принимается без насилия и безоговорочно. О том, что разочаруюсь, тогда, по-видимому, напрямую не думал, то есть бояться как бы нечего.

Нет-нет, ничего в мире нельзя себе представить наперед, даже самой малости. Все складывается из такого большого количества частностей и мелочей, что их просто нельзя предусмотреть. В воображении, второпях, как бывает, им не придают значения и не замечают, что их-то как раз и недостает. Но действительность медлительна и неописуемо подробна.

Кто, например, мог бы подумать о каком-то сопротивлении. Едва обнажили широкую, высокую грудь, как торопливый маленький человек уже определил место, где предстояло действовать. Но быстро приставленный инструмент не проникал вовнутрь. У меня возникло ощущение, что время, все до секунды, внезапно вырвалось из комнаты прочь. Мы находились как на картине. Но тут время с дробным скользящим шорохом бросилось вдогонку само за собой, и его скапливалось больше, чем истрачивалось. Вдруг где-то застучало. Я никогда не слышал такого стука: теплый, закрытый, сдвоенный стук. Мой слух продолжал его доносить, и одновременно я увидел, как врач ударяет по дну. Но это длилось недолго, пока оба впечатления во мне не сошлись. Так-так, думал я, теперь оно, стало быть, пробито насквозь. Стук, что касается темпа, казался почти злорадным.

Я посмотрел на человека, которого уже столь долгое время знал. Нет, он полностью владел собой: быстро и предметно работающий господин, которому тотчас нужно куда-то отправляться по такому же поводу. И – никакого следа удовольствия или морального удовлетворения. Только на левом виске, по какому-то старому инстинкту, у него встопорщилась пара волосков. Он осторожно вытащил инструмент, и теперь лишь виднелось нечто похожее на рот, и из него дважды, капля за каплей, выступила кровь, как если бы он, рот, сказал нечто двусложное. Молодой светловолосый врач быстро, элегантным движением промокнул кровь ватой. И теперь рана успокоилась, как закрытый глаз.

Полагаю, что я еще раз поклонился, не очень на сей раз соображая, что к чему. Я, но крайней мере, удивился, что оказался один. Кто-то опять привел униформу в порядок, а сверху по-прежнему лежала белая лента. Но теперь егермейстер мертв, и не он один. Теперь пронзено сердце, наше сердце, сердце нашего рода. Теперь все кончено. Следовательно, состоялось разбивание шлема[103]: «Сегодня Бригге – и больше никогда», – сказало что-то во мне.

О своем сердце я не думал. И когда позднее о нем вспомнил, впервые без тени сомнения знал, что оно не может приниматься в расчет. Это отдельное сердце. И к тому же оно уже приготовилось все начинать сначала.

* * *

Я знаю, я вообразил, что не могу тотчас же снова уехать. Сначала нужно все привести в порядок, повторял я себе. Что именно следовало привести в порядок, оставалось неясным. Можно и ничего не делать. Я бродил по городу и констатировал, что город стал другим. Приятно выйти из отеля, где я остановился, и увидеть, что теперь это город для взрослых, что он, город, собрался вместе ради одного меня, почти как для иностранца. Все немножко уменьшилось, и я прошелся по Длинной линии[104] до самого маяка и обратно. Когда вышел на Амалиенгаде, разумеется, не могло не случиться, чтобы откуда-то не исходило нечто, что долгие годы мной признавалось и что еще раз испытало свою власть. Там находились неминуемые угловые окна, либо арки ворот, либо фонари, и они много о чем знали и теперь этим грозились. Я смотрел им в лицо и давал понять, что живу в отеле «Феникс» и в любой момент могу снова уехать. Но моя совесть не успокаивалась. Во мне нарастало подозрение, что никакое из этих влияний и зависимостей на самом деле не преодолено. Все в какой-то день всего лишь тайно оставлено, незаконченным, каким и пребывает доныне. И детство в известном смысле тоже нужно еще раз пережить, если не хочешь, чтобы оно навсегда пропало. И в то время, как я понимал, что потерял детство, одновременно чувствовал, что у меня никогда не будет чего-то другого, на что я мог бы сослаться.

Пару часов ежедневно я проводил на Дроннингенс Твергаде, в узких комнатах, выглядевших обиженно, как все наемные квартиры, где кто-нибудь умер. Я ходил туда и сюда между письменным столом и большой белой кафельной печью и сжигал бумаги егермейстера. Поначалу бросал письма в огонь пачками, так, как они хранились, но оказалось, что маленькие пакеты слишком туго перевязаны и обугливаются только по краям. Мне стоило немалых усилий, чтобы их разрыхлить. От большинства писем исходил крепкий, убедительный запах духов, и он проникал в меня, как если бы хотел и во мне оживить воспоминания. У меня их не оказывалось. Могло случиться, что выскальзывали фотографии, потяжелей, чем остальное; фотографии горели немыслимо медленно. Не знаю, как случилось, но я вдруг вообразил себе, что среди фотографий мог оказаться портрет Ингеборг. Но всякий раз, когда просматривал, видел зрелых, великолепных, безусловно красивых женщин, и они наводили меня на другие мысли. То есть обнаруживалось, что я не совсем уж лишен воспоминаний. У них, этих женщин, точно такие же глаза, в каких иной раз я оказывался, когда, уже в пору взросления, переходил с отцом через улицу. Тогда изнутри кареты они могли обволочь меня одним взглядом, и я едва мог из него выпутаться. Теперь я знал, что тогда они сравнивали меня с отцом, и сравнение оказывалось не в мою пользу. Не знаю, но сравнений егермейстер мог не бояться.

Может быть, теперь я немного знаю, чего отец боялся. Хочу сказать, как пришел к такому предположению. В глубине его бумажника нашелся листок, давно сложенный, затасканный, с щелями на сгибах. Я его прочитал, прежде чем сжечь. Листок, исписанный его прекрасным почерком, уверенно и равномерно, но я сразу заметил, что это лишь копия.

«За три часа до своей смерти» – так начинался текст, и в нем говорилось о Христиане Четвертом. Естественно, не могу воспроизвести содержание слово в слово. За три часа до своей смерти ему захотелось встать. Врач и камердинер Вормиус помогли ему встать на ноги. Он стоял довольно неуверенно, но стоял, и они надели на него стеганый халат. Потом он неожиданно сел на край кровати и что-то сказал. Что, нельзя понять. Врач продолжал держать его за левую руку, чтобы король не упал на кровать. Так они сидели, и время от времени король с трудом и тускло говорил что-то непонятное. Наконец врач стал с ним заговаривать; и постепенно начинал угадывать, что же хотел сказать король. Через некоторое время король перебил врача и совершенно отчетливо изрек: «О, доктор, доктор, как он зовется?»[105] Врач сделал усилие, собираясь с мыслями.

«Шперлинг, всемилостивейший король».

Но, право, это уже не имело значения. Король, как только услышал, что его поняли, раскрыл правый, еще остававшийся у него глаз и широко, всем лицом изрек слово, которое его язык формовал уже несколько часов, единственное, что еще мог произнести: «Döden, – сказал он, – Döden»[106].

На листе больше ничего не значилось. Я прочел его много раз, прежде чем сжечь. И вспомнил, что мой отец под конец много страдал. Так мне рассказывали.

* * *

С тех пор я много думал о страхе смерти, не забывая принять во внимание и неминуемые собственные опыты. Думаю, что могу, пожалуй, сказать: я этот страх чувствовал. Он нападал на меня в заполненном городе, среди людей, часто вообще без всяких оснований. Правда, часто причины накапливались; если, например, кто-то умирал на скамейке и все стояли вокруг, и смотрели на него, а он уже пребывал где-то над страхом, – тогда его страх становился моим. И тогда в Неаполе: там, в трамвае, напротив меня сидела молодая особа и померла. Сначала все выглядело как обморок, мы даже ехали еще некоторое время. Но потом уже не было никаких сомнений, что нужно остановиться. И позади нас стояли вагоны и накапливались, как если бы дальше они никогда не ходили. Бледная, полная девушка могла бы так, прислонившись к своей соседке, спокойно помереть. Но ее мать никак не могла примириться. Она ставила ей все, какие только можно, препятствия. Она привела ее платье в беспорядок и что-то налила ей в рот, где больше ничего не удерживалось. Размазала на лбу девушки принесенную кем-то жидкость, а когда у нее глаза закатились, стала бедняжку трясти, чтобы снова направить вперед ее взгляд. Она кричала в эти глаза, хотя они уже ничего не слышали, дергала и тянула за все, как на кукле, туда и сюда, и наконец вынесла ее из вагона и изо всей силы била ладонью по толстому лицу, чтобы девушка не умерла. Тогда мне стало страшно.

Но мне становилось страшно и раньше. Например, когда умирала моя собака. Та самая, что меня раз и навсегда обвинила. Она мучилась от какой-то хвори. Я стоял при ней на коленях уже целый день, когда она вдруг залаяла, обрывисто и торопливо, как обычно лаяла, когда в комнату входил чужой. Такое лаянье для подобных случаев между нами как бы условливалось, и я невольно посмотрел на дверь. Но смерть пребывала уже в собаке. Беспокойно я искал ее взгляд, и она тоже искала мой; но не для того, чтобы попрощаться. Она смотрела на меня жестко и до неприятного недоверчиво. Она укоряла меня за то, что впустил эту смерть. Она до конца уверяла себя, что я могу воспрепятствовать. Теперь обнаружилось, что собака меня всегда переоценивала. И больше не оставалось времени с ней объясниться. Она смотрела на меня до неприятного недоверчиво и одиноко, пока все не кончилось.

Или я боялся, когда осенью после первых ночных заморозков мухи залетали в комнаты и еще раз, в тепле, приходили в себя. Они казались заметно высохшими и боялись своего собственного жужжания; видно, что они уже не знали, что надо делать. Они сидели часами и не прихорашивались, пока им не приходило в голову, что они еще живы; и слепо куда-нибудь бросались и не понимали, что их заставило, и слышалось, как они падают и там, и где-то еще. И наконец, расползались повсюду и медленно омертвляли всю комнату.

Но даже когда оставался один, я все равно боялся. К чему притворяться, как если бы не помнил тех ночей, когда я вскакивал на постели из-за страха смерти и вцеплялся во что-нибудь, потому что само сидение представлялось по крайней мере еще чем-то живым: ведь мертвые не сидят. Подобное всегда происходило в какой-нибудь из этих случайных комнат, и они тотчас же бросали меня на произвол судьбы, когда мне плохо, как если бы они боялись, что их допросят и впутают в какие-то мои дурные дела. И там я сидел и, вероятно, выглядел так ужасно, что уже ни у чего не находилось мужества признаться в причастности ко мне. Даже свет после того, как я оказал ему услугу, зажигая его, не хотел меня знать. Он просто горел, как в пустой комнате. Тогда моей последней надеждой всегда становилось окно. Я воображал, что там, снаружи, могло еще остаться нечто, что принадлежит мне, даже теперь, даже в моей внезапной обнищалости умирания. Но едва выглядывал в окно, сразу желал, чтобы и окно замуровалось наглухо, как стена. Потому что сразу понимал, что и там, снаружи, все и всегда одинаково безучастно, что и снаружи нет ничего, кроме моего одиночества. Одиночества, и я сам навлек его на себя, и оно оказалось слишком велико, чтобы мое сердце его вместило. На ум приходили люди, от кого когда-то ушел, и я не понимал, как можно взять и кого-то покинуть.

Боже, мой Боже! Если мне и впредь предстоят такие ночи, оставь мне по крайней мере хотя бы одну из мыслей, чтобы по временам я мог ее осмысливать. Не так уж неразумно то, о чем сейчас прошу, потому что знаю, что они возникли как раз из страха, потому что мой страх так велик. Когда я был еще мальчиком, они били меня по лицу и говорили, что я трус. И все потому, что я еще плохо боялся. Но с тех пор я научился бояться настоящей боязнью, и она только возрастает, когда возрастает сила, что ее производит. Мы не имеем никакого представления о ней, кроме как по нашей боязни. Потому что она настолько непостижима, настолько против нас, что наш мозг разрушается в том месте, где мы напрягаемся, пытаясь ее осмыслить. И несмотря на это, я с некоторого времени думаю, что она – наша сила, вся наша сила, но она еще слишком чрезмерна для нас. Правда, мы ее не знаем, но разве она не самое что ни на есть наше достояние[107], о чем мы меньше всего знаем? Иногда я думаю, как возникло небо и как возникла смерть: из-за того, что мы самое драгоценное отодвинули от себя, поскольку прежде еще предстояло сделать много другого, и потому что при нас, постоянно занятых, оно пребывало не в безопасности. Теперь, спустя столько лет, мы уже свыклись с самым пустячным. Мы больше не узнаем свое достояние и ужасаемся его внешней огромности. Может быть, не так?

* * *

Впрочем, я теперь хорошо понимаю, что через все годы можно в глубине бумажника носить при себе описание чужого смертного часа. Он не обязательно должен отличаться какой-то особенностью; они все отмечены чем-то почти редкостным. Например, разве нельзя представить кого-то, кто переписывает для себя, как умирал Феликс Арвер[108]. Это происходило в больнице. Он умирал нежно и невозмутимо, и монахиня, может быть, подумала, что он уже гораздо дальше, чем он пребывал на самом деле. Она громко выкрикнула какое-то указание, где найти то-то и то-то. Но оказалась довольно необразованной монахиней; слово «коридор», в данный момент неизбежное, она никогда не видела написанным; так что могло случиться, что она сказала «колидор», думая, что так правильно. И тогда Арвер вытолкнул смерть из себя. Ему казалось, что сначала необходимо разобраться. Он очнулся и объяснил ей по слогам, что следует говорить «коридор». После чего умер. Он был поэтом и ненавидел приблизительность; или, может быть, заботился только о правде; или ему не хотелось умирать с последним впечатлением, что мир так небрежно идет дальше. Никогда не узнать. И не заподозрить в педантизме. Иначе такой же упрек относился бы к святому Жоану де Деусу[109], кто при своем умиранье вскочил и как раз успел обрезать веревку у только что повесившегося в саду человека, когда весть о нем чудесным образом проникла в замкнутое напряжение агонии святого. Он тоже заботился только о правде.

* * *

Есть существо, совершенно безобидное, и если попадается тебе на глаза, его едва замечаешь и сразу же снова забываешь о нем. Но как только, невидимо, оно каким-то образом западает в слух, то, как бы вылупившись, разрастается, и бывают случаи, когда оно протискивается в мозг и в нем опустошительно процветает, как пневмококки, проникающие в легкое собаки через нос.

Это существо – сосед.

Так ведь у меня с тех пор, как странствую в одиночку, соседей перебывало видимо-невидимо. Сверху и снизу, справа и слева, иногда все четыре вида одновременно. Я мог бы просто написать исторический трактат про моих соседей; так сказать, труд жизни. Правда, получилась бы скорей история болезненных состояний, порожденных ими; но это – отличительное свойство всех подобных существ, чье наличие можно установить только по расстройствам, возникшим из-за них в определенных тканях.

Мне попадались непредсказуемые соседи и очень размеренные. Я сидел и пытался выявить закон первых, поскольку ясно, что и у них такой закон имеется. И если пунктуальные однажды вечером не являлись, то сам себе расписывал, что с ними могло случиться, и оставлял мой свет гореть, и тревожился, как молодая жена. У меня случались соседи, когда они как раз кого-нибудь ненавидели, и соседи, когда они уже запутались в сильной любви; или я переживал, если у них среди ночи одно внезапно менялось на другое, и тогда, конечно, о сне нечего было и думать. Иногда вообще я мог убедиться, что сон – отнюдь не такое частое явление, как думают. Оба моих петербургских соседа, например, отводили на сон совсем ничего. Один стоял и играл на скрипке, и я уверен, что он при этом не обращал внимания на поглядывающие дома, не перестававшие оставаться светлыми в неправдоподобные августовские ночи. Правда, о другом соседе, справа, я знал, что он лежит лежнем; в мое время он вообще не вставал. Он даже закрыл глаза; но нельзя сказать, что он спал. Он лежал и произносил длинные стихи, стихи Пушкина и Некрасова, нараспев, как дети декламируют стихи на уроке, если учитель требует. И, несмотря на музыку моего левого соседа, именно он со своими стихами окуклился в моей голове, и Бог знает, что выползло бы из куколки, если бы студент, который его иногда посещал, однажды не ошибся дверью. Он-то и рассказал мне историю своего друга, и выяснилось, что она в какой-то мере меня успокоила.

Во всяком случае, благодаря случайной и, слово в слово, недвусмысленной истории многие драконы моих домыслов погибли в зародыше.

Этот мелкий чиновник за стеной однажды, в воскресенье, осенился идеей разрешить странную задачу. Он предположил, что проживет еще довольно долго, скажем, еще пятьдесят лет. Великодушие, проявленное тем самым по отношению к себе, привело его в блестящее настроение. Но захотелось превзойти самого себя. Он подумал, что эти годы можно разложить на дни, часы, минуты, а если не полениться, то и на секунды, и считал, и считал, и получилась такая сумма, какую он еще никогда не видел. У него закружилась голова. Ему пришлось немного передохнуть. Время драгоценно, слышал он всегда, и его удивило, что человека, обладателя такого количества времени, никто не охраняет. Как легко его можно ограбить. Но потом к нему вернулось хорошее, почти озорное расположение духа, он надел свою шубу, чтобы выглядеть немного шире и статней, и подарил себе весь баснословный капитал; и между тем обратился к себе самому с несколько покровительственной речью:

«Николай Кузьмич, – сказал он благосклонно, и представляя, что он, еще без шубы, худой и скудный, сидит на софе, набитой конским волосом, – я надеюсь, Николай Кузьмич, – сказал он, – вы ничего не возомните о себе при таком богатстве. Всегда помните, что это не главное, что есть хотя и бедные, но, безусловно, респектабельные люди; есть даже обедневшие из благородных и генеральские дочки из тех, что бродят по улицам и кое-чем торгуют». И благодетель привел еще множество известных всему городу примеров.

Другой Николай Кузьмич, на софе из конского волоса, тот, кого одарили, совсем не выглядел бесшабашным, и можно было предположить, что он останется благоразумным. Он действительно не изменил ничего в своем скромном, регулярном образе жизни, а воскресенья теперь использовал для того, чтобы приводить в порядок свои расчеты. Но уже через пару недель ему пришло в голову, что он немыслимо много тратит. «Я уплотнюсь», – подумал он. Он вставал пораньше, умывался наскоро, чай пил стоя, в контору бежал трусцой и прибывал раньше всех. Он на всем экономил немного времени. Но к воскресенью ничего не сэкономилось. И он понял, что его обманули. «Мне не стоило размениваться», – сказал он себе. Как долго расходуется год. Но эта пресловутая мелочь растрачивается непонятно как. И настал отвратительный вечер, когда он сидел в углу софы и ждал господина в шубе, чтобы потребовать назад свое время. Он запрет дверь на засов и не выпустит обманщика, пока тот не раскошелится. «Банкнотами, – скажет он ему, – не возражаю – по десять лет». Четыре банкноты по десять и одну номиналом в пять лет, а остаток пусть заберет себе, черт с ним. Да, он готов подарить ему остаток, лишь бы не возникало никаких затруднений. Раздраженный, сидел он на софе из конского волоса и ждал, но господин не приходил. И он, Николай Кузьмич, кто пару недель тому назад с легкостью видел себя сидящим здесь, теперь, когда на самом деле здесь сидел, не мог себе представить того, другого Николая Кузьмича, в шубе, великодушного. Одному небу известно, что с ним стало; может быть, напали на след его шулерства, и он уже сидит где-нибудь в тюрьме. Наверняка не одному ему он принес несчастье. Такие мошенники всегда работают по-крупному.

Ему пришло в голову, что должно существовать государственное властное учреждение, вроде банка времени, где он мог бы обменять на крупные ассигнации хотя бы часть своих нищенских секунд. Они же неподдельные, в конце концов. Он никогда не слышал о таком учреждении, но в адресной книге наверняка должно найтись нечто подобное, на в-время, или, если называется, скажем, «Банк времени», можно легко справиться на букву б. Вероятно, во внимание принимается и буква и, поскольку можно предположить, что это императорское учреждение; что соответствовало бы его важности.

Позднее Николай Кузьмич всегда уверял, что в тот воскресный вечер он, хотя по понятным причинам пребывал в довольно подавленном настроении, ничего не выпивал. Он пребывал совершенно трезвым, когда случилось следующее, – насколько вообще можно говорить, что тогда что-то произошло. Может быть, он немного вздремнул в своем углу, это всегда нужно иметь в виду. Сперва краткий сон принес ему истинное облегчение. Я оперировал цифрами, сказал он себе, теперь я ничего не понимаю в цифрах. Но ясно, что им нельзя придавать слишком большого значения; они, так сказать, лишь инструментарий государства, для порядка. Никто не видел их, цифры, нигде, кроме как на бумаге. Исключено, чтобы кому-то, например, в обществе встретилась цифра Семь или Двадцать пять. Такое попросту невозможно. И по чистой рассеянности и разбросанности случилась эта маленькая путаница: время и деньги, как если бы их нельзя отличить друг от друга. Николай Кузьмич почти засмеялся. Все же хорошо, если сам себя ловишь на подтасовке, и своевременно, самое важное, что своевременно. Теперь должно быть по-другому. Время, да, скрупулезная и мучительная вещь. Но разве это касается его одного, разве у других время не идет, как он выявил, в секундах, даже если они ни о чем не догадываются?

Не сказать, что Николаю Кузьмичу совсем не присуще злорадство: «Ничего, все равно почувствуют…» – как раз подумал он, но тут обнаружилось нечто своеобразное. Вдруг что-то повеяло ему в лицо, зашумело в ушах, почувствовалось на руках. Он открыл глаза. Нет, окно плотно закрыто. И он, сидя с открытыми глазами в темной комнате, понял: то, что он сейчас ощущает, – действительное время, и оно проходит мимо. Он буквально узнал его, все эти секундочки, одинаково прохладные, одна за другой, – но быстры-то, быстры. Одному небу известно, что они еще замышляют. И надо же, все выпало ему, Николаю Кузьмичу, кто любой сорт ветра воспринимал как издевку. И что же теперь – сидеть, а все так и будет продолжаться, всю долгую жизнь. Он уже предвидел все невралгии, – а они, ясное дело, подцепятся, он пребывал вне себя от ярости. Он вскочил, но неприятные внезапности еще не кончились. Даже под ногами возникло некое движение, и не одно, а странная перемешка колебательных движений, качка. Он оцепенел от ужаса: неужели земля? Определенно, земля. Ведь она же все-таки движется. Еще в школе, помнится, говорили, хотя несколько легкомысленно, а потом эту тему охотно заминали; считали ее неуместной. Но теперь, когда он так восприимчив, он тоже – почувствовал. Чувствуют ли другие? Может быть, но виду не подают. Вероятно, они ничего и не заметили, матросы. Но Николай Кузьмич, как нарочно, но этой части весьма щепетилен, он даже избегал трамваев. Он, пошатываясь, бродил по комнате, как по палубе, и за что-нибудь хватался то справа, то слева. К несчастью, он вспомнил о наклоне земной оси. Нет, такую качку не вынести. Он почувствовал себя неприкаянно. Лежать и держаться спокойно, – где-то и когда-то он это вычитал. И с тех пор Николай Кузьмич лежал.

Он лежал и даже не открывал глаз. И наступило время, так сказать, меньшей подвижности дней, где все вполне терпимо. И тогда он придумал декламировать стихи. Не поверят, как это помогло. Если стихотворение читать медленно, с монотонными ударениями на концевых рифмах, тогда каким-то образом возникает некая стабильность, и ее можно увидеть, разумеется, внутренним зрением. Счастье, что все эти стихи он знал наизусть. Но он всегда особенно интересовался литературой. Николай Кузьмич не жаловался на свое самочувствие, уверял меня знающий студент. Лишь спустя какое-то время он стал преувеличенно восхищаться теми, кто, как друг-студент, не замечая, переносит движение земли.

Я вспомнил эту историю с такой дотошностью, потому что она меня необычайно успокоила. Могу со всей уверенностью сказать, что мне больше никогда не попадался столь же приятный сосед, как Николай Кузьмич, и он, наверное, мной тоже восхищался.

* * *

После этого опыта я в подобных случаях старался всегда опираться на факты. Я заметил, что они проще и облегченней, чем догадки. Как если бы я не знал, что все наши соображения сильны задним числом, что они – умозаключения, не более того. Сразу же за ними начинается новая страница с чем-то совершенно иным, без перехода. Что в теперешнем случае мне помогла пара фактов, когда их играючи удалось установить. Сейчас их перечислю, но прежде скажу, что меня занимает в данный момент: они скорей ухудшили мое положение, и без того уже довольно тяжелое (как теперь признаюсь), и сделали его еще обременительней.

К моей чести следует сказать, что в эти дни много писал; писал судорожно. Правда, когда выходил на улицу, то с неохотой думал о возвращении домой. Даже делал небольшой обходной крюк и таким способом терял полчаса, не тратя их на писание. Признаю, это – слабость. Но как только я оказывался в моей комнате, я ни в чем не мог себя упрекнуть. Я писал, я жил моей жизнью, а там, через стенку, текла совсем другая жизнь, и с ней я ничего не делил: жизнь студента-медика накануне экзамена. Ничего подобного у меня не предвиделось, и уже это стало решающим отличием. Да и в остальном наши обстоятельства различались, как только можно. Все казалось вполне убедительным и меня устраивало. Вплоть до того момента, когда узнал, что рано или поздно это наступит; тогда сразу забыл, что между нами нет ничего общего. Я вслушивался так, что мое сердце начинало стучать совсем уж громко. Все оставлял и вслушивался. И потом это наступило: я никогда не ошибался.

Почти каждому знаком шум, когда его создает какая-либо жестяная круглая вещь, положим, крышка от жестяной банки, если она выпала из рук. Обычно шум даже не бывает слишком громким, крышка падает, подскакивая, катится на ребре дальше, и, собственно, неприятно лишь тогда, когда порыв подходит к концу и крышка, покачиваясь, обо что-то стукается, прежде чем улечься плашмя. Вот – все, от начала до конца; жестяной предмет падал за стенкой, катился, оставался лежать, а в промежутке, в определенном интервале, слышалось глухое топанье. Как все повторяющиеся шумы, этот тоже казался внутренне организованным; он изменялся и в точности себя не повторял. Что как раз и говорило о его закономерности. Шум мог стать запальчивым, или кротким, или меланхолическим; мог торопливо закончиться или скользить бесконечно долго, прежде чем успокоиться. И последнее пошатывание всегда внезапно обрывалось. Напротив, в добавочном топанье чувствовалось нечто почти механическое. Но оно всегда по-иному, как по заданию, делило шум на отрезки. Эти подробности я могу теперь перебирать гораздо тщательней; комната через стенку со мной пуста. Он последовал домой, далеко, в провинцию. Он должен отдохнуть, прийти в себя. Я живу на самом верхнем этаже. Справа – остальной дом, подо мной еще никто не вселился: я без соседа.

При таком настрое меня почти удивляет, что я не легче воспринимал происходящее. Хотя каждый раз чувство все же предупреждало меня заранее. Стоило бы воспользоваться. Не пугайся, сказать самому себе, теперь это наступает; ведь я знал, что никогда не обманываюсь. Но все заключалось, может быть, как раз в фактах, тех, что я позволил сообщить мне; с той поры, как их узнал, я стал еще пугливей. Происходящее касалось меня почти призрачно, поскольку упомянутый шум запускало маленькое, медленное беззвучное движение – когда глазное веко самочинно опускалось и закрывало ему правый глаз в то время, когда он читал. Вот, собственно, самое сущностное во всей истории, одна эта мелочь. Ему уже несколько раз пришлось переносить экзамен, самолюбие стало уязвимым, и люди из дома, должно быть, всякий раз ему писали, поторапливая. Ничего не оставалось, кроме как собраться, взять себя в руки. Но тогда, за несколько месяцев до развязки, одолела слабость – маленькое, невозможное утомление; и смехотворное, как если бы оконная гардина не захотела оставаться наверху. Уверен, что он неделю за неделей полагал, что слабость преодолима. Иначе мне бы не пришла в голову идея предложить ему мою волю. В один из дней я понял, что конец близок. И с тех пор, как почувствовал, что это вот-вот наступит, я вставал с моей стороны стены и умолял его воспользоваться моей волей. И со временем мне стало ясно, что он соглашается. Может быть, и зря, особенно если учесть, что помочь, собственно говоря, не удалось. Даже если принять во внимание, что мы несколько отсрочили развязку, все же остается под вопросом, действительно ли он воспользовался теми мгновениями, какие мы отыграли. Что касается моих затрат, то я их начинал чувствовать. Помню, спросил себя, должно ли так продолжаться и впредь, как раз под вечер того дня, когда кто-то поднимался на наш этаж. При узкой лестнице всякая ходьба причиняла много беспокойства в столь маленькой гостинице. Некоторое время спустя показалось, что кто-то вошел к моему соседу. Наши двери в коридоре – последние, его дверь – в коридорном тупике, перпендикулярно и впритык с моей. Я знал, что он у себя иногда видится с друзьями, и, как говорится, совершенно не интересовался его средствами и возможностями. Может быть, его дверь еще много раз открывалась, чтобы прийти с улицы и уйти. За это я действительно не в ответе.

Итак, в этот самый вечер ситуация представлялась хуже, чем когда-либо. По времени не слишком поздно, но я от усталости уже лег в постель; вероятно, заснул. Вдруг вскочил, как если бы ко мне прикоснулись. И сразу началось. Что-то, упав, подскочило и покатилось, и на что-то натыкалось, и пошатывалось, и хлопнулось. Топанье было ужасным. Между тем снизу вразумительно и зло стучали в потолок. Естественно, новенький постоялец тоже встревожился. И вот: скрипнула его дверь. Я уже настолько включился, что подумал, что слышу именно его дверь, хотя он удивительно осторожно с ней обходился. Мне показалось, что он приближается. Конечно, он хотел знать, в какой комнате и что происходит. И что меня неприятно поразило – его преувеличенная деликатность. Конечно, он мог уже заметить, что рассчитывать на спокойствие в доме не приходится. Почему же все-таки он приглушал свои шаги? Некоторое время я думал, что он находится около моей двери, а затем услышал, уже не сомневаясь, как он вошел в соседнюю комнату. Он вошел без всяких затруднений в соседнюю, через стенку со мной, комнату.

И теперь (в любом случае, как должен я это описать?), теперь стало тихо. Тихо, как бывает, когда прекращается боль. Своеобразно ощущаемая, покалывающая тишина, как если бы рана зажила. Я мог бы тотчас заснуть; да, мог бы перевести дыхание и заснуть. И лишь мое недоумение держало меня включенным. Кто-то рядом, за стеной, что-то объяснял, но даже приглушенный голос относился к тишине. Нужно ее пережить, такая установилась тишина, передать ее невозможно. В коридоре тоже все как бы уладилось. Я присел, вслушался – как в деревне. Боже мой, думал я, его матушка здесь. Она сидит возле лампы, что-то ему говорит, может быть, он слегка склонил голову ей на плечо. Сейчас она отнесет его в постель. Теперь я разгадал тихие шаги снаружи, в коридоре. Ах, так оно и есть. Та самая сущность (со всей неизбежной суматохой), перед которой двери подаются совсем иначе, чем перед нами. Да, теперь мы могли спать.

* * *

Я уже почти забыл моего соседа. Хорошо вижу; мое отношенье к нему не назовешь истинным участием. Хотя внизу, мимоходом, иногда спрашиваю, есть ли о нем вести и какие. И радуюсь, если вести хорошие. Но я преувеличиваю. Мне, собственно, ни к чему это знать. С ним уже не связано то, что я иногда ощущаю внезапную тягу, некий порыв войти в соседнюю дверь. Всего лишь шаг от двери до двери, да и комната не заперта. Интересно бы узнать, как, собственно, она обставлена. Легко представить любую комнату, и часто она примерно соответствует представленью. Только комната через стенку всегда не такая, какой ее представляешь.

Я говорю себе: вот оно – то самое обстоятельство, что меня искушает. Но я-то очень хорошо знаю что – некий жестяной предмет, и он меня ждет. Я допустил, что речь и вправду идет о баночной крышке, хотя я, естественно, мог ошибиться. Но нет повода для беспокойства. Просто я вознамерился все свалить на баночную крышку. Надеюсь, что он не взял ее с собой. Вероятно, при уборке крышку поместили на свою банку, как и подобает. И теперь оба предмета образуют банку, круглую банку, точно выраженное, простое, общеизвестное понятие. Мне кажется, если память не подводит, они стоят на камине, оба предмета, что образуют банку. Да, они даже стоят перед зеркалом, так что за стеклом еще одна банка, обманчиво похожая и все же мнимая. Банка, и мы ей не придаем никакого значенья, но ее может схватить, например, обезьяна. Правда, ее схватили бы две обезьяны, поскольку и обезьяна удваивается, как только подходит к краю камина. Значит, это – крышка от той самой банки, а подразумеваюсь я сам.

Давайте условимся: у баночной крышки (при нормальной банке), чей край изогнут не по-другому, а как родной, – у такой крышки нет никакого другого позыва, кроме как находиться на своей банке; предельное, что она может представить; одна, никогда не превышаемая удовлетворенность, исполнение всех своих желаний. И, конечно же, нечто идеальное – покоиться терпеливо и нежно навинченной на маленький выступ и ощущать на себе охватывающий кант, эластичный и как раз такой же острый, как собственная кромка, когда лежишь отдельно. Но, ах! – как мало таких крышек, еще умеющих это ценить. Здесь-то и открывается, насколько общение с людьми сбивает вещи с толку. Именно люди, если их можно мимоходом уподобить крышкам, крайне неохотно и плохо сидят на своих местах. Отчасти потому, что люди в спешке попали не на настоящее, не на свое, отчасти потому, что их посадили косо и зло, отчасти потому, что сопрягаемые кромки деформированы, каждая на свой манер. Скажем теперь честно: они, крышки, думают в основном только о том, как бы при случае соскочить, покатиться и ничего не значить. Откуда иначе взяться бы всем безоглядным отвлеченьям и разбеганиям от своего, от самих себя, и обусловленный ими шум?

Вещи наблюдают за нами веками. Неудивительно, что они испорчены, если утрачивают вкус к своей естественной тихой цели и хотели бы использовать свое существование так, как, по их наблюдениям, оно используется вокруг. Они пытаются улизнуть от своего применения, становятся вялы и неряшливы, и люди совсем не удивляются, если ловят их на потерянности и отклонениях. Люди хорошо это знают по самим себе. Они сердятся, потому что они сильнее, потому что считают, что у них больше прав на перемены и разнообразность, потому что чувствуют, что вещи обезьянничают, подражая им; но люди позволяют всему идти развинченно, как позволяют развинтиться себе. Но если где-то появится некто, кто соберется с силами, например, или одинокий, кто хотел бы всецело положиться на себя, и днем и ночью, то он как раз вызовет противодействие, насмешку, ненависть выродившейся обиходной утвари, той самой, что по своей зловредной совести уже не может вынести, чтобы нечто держалось и действовало по собственному разумению. Тогда она, утварь, ополчается, чтобы ему помешать, чтобы его испугать, смутить, и она знает, что может это сделать. Тогда она, утварь, перемигиваясь друг с другом, начинает совращать, переходя все мыслимые границы, и увлекает все существа и самого Бога против одинокого, кто, может быть, выстоит: святого.

* * *

Как я теперь понимаю те диковинные картины, где вещи вырываются из ограниченного и регулярного применения и похотливо и любопытствуя искушают друг друга, дергаясь в беспорядочном разврате отвлечения и бегства от самих себя[110]. Эти котлы, что, кипя, расхаживают, эти колбы, где заводятся мысли, и праздношатающиеся воронки, что ради забавы протискиваются в дыру. И уже тут, среди них, выброшенные ревнивым Ничто конечности, и части тел, и физиономии, тепло изрыгающие блевотину, и испускающие ветры задницы – ради удовольствия.

И святой извивается и съеживается; но в его глазах уже допускающий взгляд: он смотрел. И его ощущения уже выпадают в осадок из светлого раствора его души. Уже осыпается листвой его молитва и торчит у него изо рта, как заглоченный куст. Собственное сердце опрокинулось и излилось в грязь. Собственный бич поражает его самого не очень-то, как хвост, отгоняющий мух. Его пол снова обретается только на известном месте, и когда женщина, чья открытая пазуха полна грудей, отважно приближается сквозь эту мешанину, указывает на нее, как палец.

Было время, когда я считал эти картины устаревшими. Не потому, что в них сомневался. Я мог думать, что такое случалось со святыми в далекие времена, когда в скоропалительном усердии они хотели начать с Бога любой ценой. Теперь мы не решаемся. Полагаем, что он слишком тяжел для нас, что его нужно до поры отложить, чтобы медленно выполнить долгую работу, ту, что отделяет нас от него. Но теперь знаю, что и эта работа точно так же оспорена, как и существование святых; что такое происходит вокруг каждого, кто ради этой работы обрек себя на одиночество, подобно тому, как это складывалось вокруг одинокости Бога в пещерах и на пустых ночлегах.

* * *

Когда говорят об одиноких, всегда предполагается или имеется в виду слишком многое. Считается, что люди знают, о чем идет речь. Нет, они этого не знают. Они никогда не видели одинокого, они его только ненавидели, не зная его. Были его соседями – и изводили его, были голосами в соседней комнате – и его искушали. Они настраивали против него вещи, и вещи шумели и его заглушали. Дети ополчались против него, ведь он был нежен и как ребенок, и, подрастая, он рос против взрослых. Они чуяли одинокого в его убежище, как загнанного зверя, на которого можно охотиться, и его долгая юность не знала времени, когда охота запрещена. И когда он не изматывался и не уходил, они кричали обо всем, что связано с ним, и называли все это безобразным и подозрительным. И когда он не обращал на них никакого внимания, они становились еще настойчивей и съедали у него еду, и отнимали у него воздух, и плевали в его бедность, чтобы она стала ему неприятной. Они опорочивали и ославляли его, как заразного, и бросали вслед ему камни, чтобы он скорее удалился. И они правы в своем древнем инстинкте, потому что он и в самом деле их враг.

Но тогда, когда он даже не поднял глаза, они одумались. Они догадались, что, наоборот, усиливают его волю; что они укрепляют его в одиночестве и помогают ему отделиться и уйти от них навсегда. И теперь они повернулись и применили последнее, самое крайнее, другое противодействие: славу. А при шумной славе почти каждый поднимает глаза и, теряя цельность, распыляется, становится ничем, самоуничтожается.

* * *

Сегодня ночью мне снова пришла на ум маленькая зеленая книга; она была у меня еще в детстве; и не знаю, почему мне кажется, что мне она досталась от Матильды Брахе. Книга не заинтересовала меня, когда я ее получил, и прочитал лишь спустя много лет, думаю, во время каникул в Ульсгарде. Но она стала для меня важной с первого мгновенья. Она оказалась занимательной во всех смыслах, даже внешне. Зеленый цвет переплета означал нечто серьезное[111], и с первого взгляда виделось, что и внутри она такая, какой и оказалась. Как если бы заранее обговаривалось, что сначала появится этот гладкий, белый в белых водяных знаках лист форзаца, затем страница титула, и ее сочтут таинственной. Судя по тому, как книга выглядела, в ней, конечно, могли быть картинки; но их не было, и приходилось почти против воли допустить, что это тоже в порядке вещей. В какой-то степени все возмещала узкая закладочная лента – размягченно и немного наискосок, трогательная в своей доверчивости, все еще розовая, Бог весть с каких времен она лежала в определенном месте, между одних и тех же страниц. Может быть, ее никогда не использовали, и переплетчик быстро и прилежно засунул ее, не заглядывая. Но возможно, дело не только в случайности. Могло статься, что кто-то перестал читать и потом никогда не возвращался к чтению; что именно тогда судьба постучала к нему в дверь, чтобы чем-то его занять, и он далеко удалился от всех книг – они, в конце концов, все же не жизнь. Нельзя узнать, читал ли кто книгу дальше. Можно даже представить, что ее, ленту, оставляли просто для того, чтобы открывать отмеченные страницы снова и снова, и если это случалось, то лишь иногда и поздно ночью. Во всяком случае, я робел перед обеими страницами, как перед зеркалом, когда перед ним кто-то стоит. И никогда их не читал. Да и вообще не знаю, прочел ли я всю книгу. Она казалась не очень толстой, но состояла из множества историй, особенно подходящих для вечера; потому что всегда отыскивалась какая-нибудь история, которую еще не знали.

Я запомнил только две. Хочу сказать, какие: «Конец Гришки Отрепьева»[112] и «Гибель Карла Смелого»[113].

Бог знает, произвели ли они на меня впечатление тогда. Но и теперь, после стольких лет, храню в памяти описание, как труп ложного царя бросили под ноги толпе и он лежал там три дня, изорванный в клочья и исколотый – и с маской на лице. Понятно, нет никакой вероятности, что когда-нибудь эта маленькая книга снова попадет мне в руки.

Но это место уж точно особенное. Хотел бы еще раз перечитать, как протекала встреча с матерью. Наверное, он чувствовал себя очень уверенно, если велел ей прибыть в Москву; я даже убежден: в то время он так сильно поверил в себя, что действительно думал: он призывает свою мать. И эта Мария Нагая[114], быстрыми дневными перегонами спешившая из своего захолустного монастыря, также выиграла бы все, если бы поддакнула. Но разве его неуверенность не началась бы как раз с того, что она бы его признала? Меня никто не переубедит в том, что сила его перевоплощения основывалась как раз на том, чтобы не считаться чьим-либо сыном.

(В этом, в конце концов, сила всех молодых людей, которые ушли из дома.)[115]

Народ, пожелавший его себе, причем даже без всякого представления о нем, делал его еще свободней и неограниченней в своих возможностях. Но заявление матери, как намеренный обман, своей значимостью преуменьшило бы его самого; оно извлекало его из полноты собственного вымысла; стесняло, ограничивая утомительным подражанием; умаляло до единичного самого себя, кем он не был: оно превращало его в простого обманщика. И тут присоединилась незаметно разлагающая Марина Мнишек[116] и не признавала его на свой манер: она, как выяснилось потом, делала ставку не на него, но на каждого лжепрестолонаследника. Естественно, я не могу утверждать, так ли все учитывалось в той истории. Об этом, сдается мне, следовало бы рассказать.

Но и, помимо всего, те события нисколько не устарели. Нашелся бы теперь рассказчик, кто со всей тщательностью отнесся бы к последним мгновеньям; он бы не прогадал. Перед ним пройдет много чего: как он прыгнул из глубочайшего сна к окну, а из окна во двор, прямо на стражников. Он один из лежащих на земле не может встать; они вынуждены ему помогать. Вероятно, сломана нога. Опираясь на двух мужиков, он чувствует, что они в него верят. Он озирается: другие тоже верят в него. Они его почти жалеют, исполинские стрельцы; дело, должно быть, зашло уже далеко: они знавали Ивана Грозного во всей его яви и верят в него. Ему хотелось бы их просветить, но открыть рот – значит просто закричать от боли. Боль в ноге страшная, и в этот момент он так мало надеется на себя, он не знает ничего, кроме ножной боли. Да и нет времени. Они напирают, обступая, он видит Шуйского[117] и позади него – всех. Сейчас все закончится. Но тут его стражники смыкаются. Они его не выдают. И происходит чудо. Вера этих старых мужиков распространяется, вдруг никто не смеет к нему подступить. Шуйский, стоя перед ним вплотную, отчаянно взывает вверх, к окну. Он, лежащий на земле, не озирается. Он знает, кто там стоит; до него доходит, как вокруг стало тихо, совсем без перехода – тихо. Сейчас донесется голос, и он впервые его услышит; высокий, двуличный и перенапряженный голос. И тут он слышит царицу-мать – и она его не признает.

До сих пор события происходят сами собой, но теперь, пожалуйста, черед рассказчика, да, рассказчика, поскольку от нескольких строк, предназначенных для завершения, должна исходить мощь, перекрывая каждое противоречие. И скажет он или нет, можно поручиться, что между голосом и пистолетным выстрелом, бесконечно сжатыми по времени, в нем еще раз очнулась воля и мощь стать всем. Иначе не поймешь, как блестяще последовательно то, что они продырявливали его ночное платье, а его самого протыкали, проверяя, не наткнутся ли они на затверделость его истинной личности. И что с его лица, уже после смерти, еще в продолжение трех дней не сходила маска, от которой он уже почти отрекся.

* * *

Когда я теперь размышляю, то мне кажется странным, что в той же самой книге рассказывается об исходе того, кто всю свою долгую жизнь пребывал одним, одинаковым, твердым и неизменным, как гранит, и становился все тяжелей для всех, кто его, пусть и с трудом, переносил. В Дижоне[118] есть портрет, рисованный с него. Но известно и то, что он плотен, приземист, упрям и отчаян. Только о руках, может быть, не додумались бы. – Очень горячие руки и постоянно хотели остыть и непроизвольно улечься на холодное – растопыренно, с воздухом между всеми пальцами. В эти руки кровь ударяла, как другим в голову, и, сжатые в кулак, они действительно уподоблялись головам сумасшедших, буйствующих от внезапных мыслей и затей.

Требовалась немыслимая осторожность, чтобы жить с такой кровью. Герцог оказался заперт с нею в себе самом и по временам ее боялся, когда она бродила у него по жилам, – сгорбленный и темный. Ему самому она могла казаться угрожающе чуждой – проворная, полупортугальская кровь, да и он едва ее знал. Часто его устрашало, что во сне она может наброситься на него и растерзать. Он делал вид, что укротил ее, но сам постоянно пребывал в страхе. Он никогда не отваживался полюбить женщину, боясь, что она, кровь, взревнует; он никогда не прикасался к вину, потому что и без того его кровь была дикой и хищной; вместо того чтобы пить, он смягчал ее розовым муссом. Все же однажды он пил, в лагере под Лозанной, когда потеряли Грансон[119]; тогда он был болен, и оторван от всех своих, и пил много чистого вина. Но тогда его кровь спала. В последние неосмысленные годы кровь иногда впадала в тяжелый, звериный сон. И тогда обнаруживалось, как сильно он зависит от нее, потому что, когда она спала, он становился никем и ничем. Тогда никому из окружающих не позволялось к нему входить; он не понимал, что они говорят. Не мог показаться иностранным посланникам, опустошенный, каким он становился. Тогда он сидел и ждал, когда она, кровь, проснется. И в большинстве случаев она взвивалась одним прыжком и вырывалась из сердца и ревела, как зверь.

Ради этой крови он таскал с собой горы всяких вещей, хотя не придавал им никакого значения. Три крупных бриллианта и все драгоценные камни, фламандские кружева и ковры из Арраса[120], кучами. Свой шелковый шатер со скрученными из золота шнурами и четыреста палаток для своей свиты. И картины, писанные на дереве, двенадцать апостолов из литого серебра. И принца фон Тарент, и герцога фон Клеве, и Филиппа Баденского, и господина фон Шато-Гийона. Потому что хотел убедить свою кровь, что он – император, и ничего и никого над ним нет: чтобы она его боялась. Но собственная кровь ему не верила, несмотря на столь веские доказательства, – мнительная и недоверчивая кровь. Может быть, он удержал бы ее еще какое-то время в сомнении. Но победные рожки Ури[121] предали его. С тех пор его кровь знала, что она текла в пропащем и блудном человеке, и хотела вырваться наружу.

Так мне видится теперь, но тогда меня прежде всего проняло, когда стал читать про День трех королей, то есть Богоявление[122]: тогда его искали.

Молодой лотарингский князь, тот самый, кто накануне, сразу после странно торопливой битвы, верхом на коне вступил в свой бедственный город Нанси, чуть свет разбудил свое окружение и спросил о герцоге. Посылали гонца за гонцом, и он сам появлялся время от времени у окна, неспокойный и озабоченный. Не всегда узнавал, кого они там доставляли на своих повозках и носилках, только про себя отмечал: нет, не герцог… И среди раненых его не нашли, и среди пленных, хотя их все еще беспрестанно доставляли, никто его не видел. Но бежавшие с поля битвы разносили во все концы гибельные сообщения и говорили сбивчиво и испуганно, как если бы боялись на него натолкнуться. Уже стемнело, а о нем нигде никто ничего не слышал. Весть, что он сгинул, успела за длинный зимний вечер распространиться по округе. И куда бы она ни приходила, во всех порождала одну и ту же уверенность, что он жив. Никогда, может быть, герцог не представал таким реальным в каждом воображении, как в эту ночь. И не было дома, где бы не бодрствовали и где бы его не ждали, и не представляли себе его стука в дверь. И когда он не приходил, то считалось, что он уже прошел мимо.

В ту ночь морозило, и это ощущалось, как если бы смерзлось само убеждение, что герцог жив; настолько оно стало твердым. И прошли годы и годы, прежде чем это убеждение растаяло. Теперь же все люди, не зная достоверно, настаивали, что он жив. Судьба, взваленная на них, оказалась посильной только благодаря его личности. Они так тяжело заучивали, что он был; но теперь, когда они его освоили, то нашли, что его можно хорошо запомнить и не забывать.

Но на следующее утро, седьмого января, во вторник, поиск все же начался снова. И на этот раз с вожатым. Им стал паж герцога, и, как говорили, он издали видел, как его господин рухнул с лошади; теперь пажу вменялось показать место. Он сам ничего не рассказывал, граф Кампобассо[123] его сопровождал и говорил за него. Теперь он шел впереди, а остальные плотно держались позади него. И среди них некто закутанный и своеобразно неопределенный; кто его видел таким, тот с трудом верил, что это действительно Жан-Батиста Колонна – прекрасный как девушка и узкий в суставах. Он дрожал от холода; воздух стал острым от ночного мороза, под ногами хрустело, как скрип зубов. И вообще все они мерзли. Только шут герцога по прозвищу Louis-Onze[124] придумывал себе подвижные маневры. Он изображал пса, бежал впереди, возвращался и некоторое время скакал рысцой на четвереньках рядом с мальчиком-пажом; но, если вдалеке замечал труп, прыгал туда, и наклонялся, и говорил ему, что тот должен взять себя в руки и стать тем, кого ищут. Шут давал заледенелому трупу какое-то время на раздумье, а потом ворча возвращался к своим – и угрожал, и проклинал, и жаловался на своеволие и косность мертвецов. И так они шли и шли, долго, без конца. Город уже почти скрылся из виду; тем временем буря, несмотря на стужу, затихла, и все вокруг стало серым и непрозрачным. Местность лежала плоско и безучастно, и небольшая плотная группа тем больше выглядела заблудившейся, чем дальше она отдалялась. Никто не говорил. Лишь одна старая крестьянка, откуда-то подбежавшая, что-то бормотала и при этом трясла головой; может быть, она молилась.

Вдруг передний остановился и огляделся. Потом он коротко повернулся к Лупи, португальскому врачу герцога, и показал перед собой. В нескольких шагах виднелась ледяная поверхность то ли лужи, то ли пруда, и на ней лежали наполовину провалившиеся под лед десять или двенадцать трупов. Все почти совсем оголены и обобраны. Лупи, наклонившись, обошел и внимательно осмотрел одного за другим. И теперь, когда, так же пристально вглядываясь, все разбрелись по одному, можно было узнать Оливье де ла Марша[125] и капеллана. Но старуха уже стояла на коленях в снегу, и причитала, и горбилась над огромной рукой, чьи пальцы растопырено уставились ей в лицо. Все поспешили туда. Лупи попытался с несколькими слугами перевернуть труп, поскольку он лежал ничком. Ho лицо уже вмерзло, и когда его вырвали изо льда, одна щека откололась, тонко и хрупко, и обнаружилось, что другая выгрызена собаками или волками; и все расщеплено огромной раной, начинавшейся возле уха, так что о лице не могло быть и речи.

Поодиночке, один за другим, осмотрелись вокруг. Каждый думал найти позади себя бокал с фигурной ножкой. Но они увидели только подбегающего шута, злого и окровавленного. Он держал на вытянутой руке плащ и тряс его, как если бы из него вот-вот должно что-то выпасть; но плащ был пуст. Тогда стали искать отличительные признаки, и какие-то из них нашлись. Развели огонь и вымыли тело теплой водой и вином. Показался рубец на шее и места обоих больших чирьев. Врач уже не сомневался. Но сравнили еще кое-что. В нескольких шагах дальше Louis-Onze нашел труп огромной черной лошади, Moreau[126], на ней герцог днем скакал от Нанси. Он сидел торчком, и его короткие ноги полого оттопыривались. У коня кровь все еще сочилась из носа в пасть, и по ней было видно, что он ее сглатывал. Кто-то из слуг вспомнил, что у герцога один ноготь на левой ноге врос; теперь все искали ноготь. Но шут беспокойно завертелся, как если бы его щекотали, и закричал: «Ах, монсеньор, прости им, что они докапываются до твоих мелких недостатков, дураки! И не узнают тебя по моему вытянувшемуся лицу, печаль коего наглядно свидетельствует о твоих добродетелях».

(Шут герцога оказался первым, кто вошел, когда труп положили на ложе. Все происходило в доме некоего Георга Маркиза, никто не мог сказать, почему. Надгробный покров еще не положили, и о мертвеце составлялось целостное впечатление. Белизна камзола и кармин плаща резко и недружелюбно отстранялись друг от друга между черным балдахином и черным ложем. Сперва взору предстали ярко-пурпурные высокие сапоги с огромными позолоченными шпорами. И то, что повыше находилась голова, сомневаться не стоило, раз видишь корону. Огромную герцогскую корону с выступающими кое-где камнями. Louis-Onze прошелся по кругу и подробно все рассмотрел. Он даже пощупал атлас, хотя он мало что понимал в тканях. Атлас, по-видимому, нашелся добротный, хотя, может быть, несколько дешевый для дома Бургундца. Louis-Onze еще раз отступил назад, чтобы получше все рассмотреть. Цвета до странности не сочетались друг с другом при оконном свете снега. Он запечатлевал каждый цвет по отдельности. «Хорошо приодели, – оценил, наконец, шут, – может быть, слишком уж доходчиво». Смерть он представлял как кукольника, которому для спектакля срочно понадобился герцог.)[127]

* * *

Правильно делают, когда некоторые вещи, если их больше нельзя изменить, просто фиксируют, не сожалея о фактах и не оценивая. Так мне стало ясно, что я никогда не был правильным читателем. В детстве мне казалось, что чтение – профессия и ее выбирают, но не сейчас, а поздней, после того, как освоишь все профессии, одну за другой. Честно говоря, у меня не сложилось определенного представления, когда это произойдет. Считал, что станет заметно само, когда жизнь в какой-то мере резко повернется и начнет прибывать извне, как раньше прибывала изнутри. Я воображал себе, что тогда жизнь станет доходчивой, и однозначной, и не ложно понимаемой. Совсем не простой, наоборот, очень взыскательной, замысловатой и тяжелой, но все-таки наглядной. Своеобразная неограниченность детства, некая несоразмерность, всегдашняя непредсказуемость со временем преодолеются. Конечно же, нельзя заранее предсказать, как именно и когда. В сущности, жизнь все еще притекала и раскрывалась на все стороны, и чем дальше видишь, тем зримей поднимается в тебе со дна внутреннее: Бог знает, откуда оно берется. Но, наверное, она, жизнь, нарастает до крайности, а затем одним ударом обламывается. Легко замечалось, что взрослые очень мало обеспокоены подобными вещами; они ходят вокруг, и рассуждают, и действуют, и если у них когда-нибудь и возникают препятствия, то из-за внешних обстоятельств.

К началу таких изменений я отложил и чтение. Тогда с книгами можно будет обходиться как со знакомыми, тогда представится достаточно времени, определенного, равномерно и удобно для тебя проходящего времени, как раз столько, сколько нужно каждому именно сейчас. Естественно, отдельные книги окажутся ближе, чем другие, и никто загодя не скажет о своей уверенности, что время от времени из-за них не упустит какие-нибудь полчаса: на прогулку, оговоренную встречу, начало спектакля или неотложное письмо. Но чтобы тогда у кого-то волосы всклочивались и запутывались, как если бы на них лежали, но чтобы у кого-то пылали уши, а руки холодели, как металл, чтобы длинная свеча рядом с кем-то расплавилась и выгорела вплоть до подсвечника – это, слава Богу, полностью исключается.

Указываю на эти признаки, потому что наглядно испытал их на себе во время каникул в Ульсгарде, когда так внезапно окунулся с головой в чтение. Тогда сразу обнаружилось, что я уже не могу без него обойтись. Я, правда, начал до времени, самим же предусмотренного. Но год в Соре[128] среди примерно моих сверстников сделал меня недоверчивым к таким расчетам. Тогда на меня навалились нетерпеливые, неожиданные опыты, и стало очевидно, что они обходятся со мной как со взрослым. Но в той же мере, насколько я осознавал их действительность, у меня открывались глаза и на бесконечную реальность моего детства. Я знал, что оно не прекращается, потому что еще мало другого, того, что только-только начиналось. Я говорил самому себе, что каждый вправе по своему усмотрению делить жизнь на отрезки, но они, эти отрезки, оказывались надуманными. И выяснилось, что я слишком несообразителен, какие из них наметить себе самому. Сколько бы ни пытался, жизнь давала мне понять, что ничего о них знать не знает. И когда я настаивал, что мое детство прошло, в тот же самый миг исчезало все будущее, и мне оставалось ровно столько, сколько остается у оловянного солдатика под ногами, чтобы стоять.

Это открытие, понятным образом, еще сильней меня обособило. Я оказался без остатка занятым самим собой, и меня переполняла некая окончательная радость, но я принимал ее за печаль, потому что она выходила далеко за пределы моего возраста. Кроме того, как помню, меня беспокоило, что теперь, когда ни на что не предусматривается какого-то определенного срока, кое-что вообще может оказаться упущенным. И когда я с такими мыслями возвращался в Ульсгард и видел все эти книги, я попросту на них набрасывался; слишком уж в спешке, с почти нечистой совестью. И то, что поздней испытывал столь часто, в какой-то степени уже предощутил тогда: не имеешь права открывать книгу, если не обязуешься прочитать все книги. С каждой строкой мир надламывают. До книг он цельный, без изъяна, и, может быть, он снова такой там, позади. Но как мне, читателю-неумехе, со всем этим управиться? Если в пусть и притягательной, но скромной книжной комнате они стояли в таком необозримом численном перевесе и держались вместе. Я упрямо и отчаянно бросался от книги к книге и пробивался сквозь страницы, как некто, кто должен совершить нечто несоразмерное. Тогда я читал Шиллера и Баггесена, Эленшлегера и Шака фон Стаффельда, все, что там имелось из Вальтера Скотта и Кальдерона[129]. Из того, что мне попадалось в руки, иное уже давно следовало прочитать, для другого еще слишком рано; и не попадалось почти ничего подходящего для моего тогдашнего возраста. И, несмотря на это, я читал.

Уже в более поздние годы, по ночам, иногда со мной случалось, что просыпался, и звезды стояли так реально и проступали с такой значительностью, и я не мог понять, как это можно пропустить и не увидеть так много мира. Сходно, думаю, я чувствовал себя всякий раз, когда отрывал глаза от книги и смотрел поверх, где виднелось лето, где звала Абелона. И что совсем уж неожиданно: ей приходилось меня звать, а я даже не отвечал. Это пришлось как раз на самое счастливое для нас время. Но тогда чтение меня только-только захватило, я судорожно вцепился в него и прятался, важный и своевольный, от наших ежедневных гуляний. Неловкий, каким тогда оказался, я не мог использовать многие, часто неявные случаи естественного счастья; после участившихся размолвок нехотя сулил себе будущие примирения, и они становились тем раздражительней, чем дальше они отодвигались.

Впрочем, в один из дней мой чтецкий сон прервался так же внезапно, как и начался. И тогда мы основательно рассердили друг друга, поскольку Абелона теперь не скупилась на насмешки и всячески подчеркивала свое превосходство, и когда я заставал ее в беседке, она вообще делала вид, что читает. В одно солнечное утро, хотя закрытая книга лежала рядом с ней, она, как мне показалось, с преувеличенной увлеченностью занималась ягодами смородины, выбирая их вилкой из маленьких гроздей.

Это случилось в один из тех ранних дней, какие бывают в июле, в новые, отлежавшиеся на отдыхе часы, когда повсюду происходит что-то веселое и опрометчивое. Из миллионов маленьких, никем и ничем не притесняемых движений составляется мозаика убедительнейшего существования; вещи переходят одна в другую, на ту сторону и наружу, в воздух, вещи, чья прохлада делает тени прозрачными, а солнце – легким, одушевленным сиянием. В саду тогда не бывает никакого главного; все – повсюду, и нужно пребывать во всем, чтобы ничего не упустить.

Но и в маленьком действии Абелоны все и целостно повторилось. Это так счастливо придумалось – делать именно это и в точности так, как делала она. Ее светлые в тени руки работали одна с другой так легко и слаженно, и круглые ягоды озорно соскакивали с вилки в чашку, выложенную росистым виноградным листом, где уже горкой кучились другие ягоды, красные и золотистые, светло поблескивая, со здоровыми зернами в терпкой мякоти. При этих обстоятельствах я не желал ничего, кроме как наблюдать, но поскольку не исключалась вероятность, что мне за это выговорят, я, прикидываясь непринужденным, схватил книгу, уселся по другую сторону стола и, чтобы долго не перелистывать, стал вчитываться в открывшуюся страницу.

«Читал бы уж, по крайней мере, вслух, читака», – сказала Абелона немного погодя. Это прозвучало далеко не так задиристо, а поскольку, по моему мнению, настало подходящее время, чтобы примириться, я немедля, громко и без остановки дочитал абзац до конца и сразу, не прерываясь, следующий заголовок: «К Бенине».

«Нет, ответы не надо», – перебила меня Абелона и одновременно, как если бы притомилась, отложила маленькую вилку. Потом, заметив мою растерянность, когда я на нее посмотрел, она рассмеялась.

«Боже мой, как же ты плохо читал, Мальте».

Теперь мне пришлось сознаться, что я ни на мгновение не представлял, о чем идет речь. «Я читал только для того, чтобы ты меня перебила», – признался я, и покраснел, и стал отлистывать страницы назад, к заглавию книги. Только теперь я узнал, что это за книга[130]. «Почему же не надо ответы?» – спросил я с любопытством.

Возникла пауза, как если бы Абелона меня не слышала. Она сидела в своем светлом платье, и показалось, что всюду и в ней самой совсем потемнело, как потемнели ее глаза.

«Дай сюда», – вдруг сказала она как в сердцах, взяла у меня книгу из рук и открыла там, где она хотела. А потом она прочла вслух одно из писем Беттины.

Не знаю, что из услышанного понял, но представлялось так, как если бы мне празднично пообещали, что до всего этого я однажды дойду сам. И в то время, как ее голос нарастал и наконец стал почти таким, каким я знал его по пению, я устыдился, что наше примирение мне представлялось чем-то незначительным. Потому что понял, что произошло именно оно. Но теперь оно состоялось где-то в великом, высоко надо мной, куда я не достигал.

* * *

То обещание все еще исполняется, время спустя та самая книга оказалась среди моих книг, среди нескольких книг, с которыми я не расстаюсь. Теперь она тоже открывается на тех местах, какие как раз имею в виду, и когда их читаю, то остается нерешенным, о Беттине или Абелоне я думаю. Нет, Беттина стала во мне даже реальней, а Абелона, живая, знакомая Абелона, стала как бы подготовкой к ней, и теперь она раскрывалась в Беттине, как в своей собственной, непроизвольной сущности. Поскольку Беттина, чудесная Беттина, со всеми своими письмами стала пространством, вместительной пространственной фигурой. И с самого начала так расширилась в своих границах, как если бы она оказалась уже после своей смерти. Всюду, и там и здесь, она глубоко внедрилась в реальный мир, стала принадлежать ему, и то, что происходило с ней, было вечным в природе; в ней она узнавала себя и почти безболезненно растворялась; вызывала себя назад с трудом, как из предания, заклинала себя, как привидение, и выговаривала саму себя у природы.

Только что ты еще была, Беттина; я тебя разглядел. Разве земля еще не тепла от тебя и птицы еще не оставляют пространства для твоего голоса? Роса – да, уже другая, но эти звезды – еще звезды твоих ночей. И не твой ли вообще весь этот мир? Ведь как часто ты ввергала его в пожар твоей любовью, и видела, как он полыхал и сгорал дотла, и тайно заменяла его другим миром, когда все спали. Ты чувствовала себя такой правой в согласии с Богом, когда каждое утро требовала от него новую землю, чтобы на нее пришли все, кого он создал. Тебе казалось излишним их, земли, беречь и совершенствовать, ты их тратила и тянула руки к новым землям все еще не кончающегося мира. И твоя любовь пронизала все.

Как возможно, чтобы не все рассказывали о твоей любви? Что с той поры случилось такого, что стало особенней, чем твоя любовь? Чем тогда занят весь мир? Ты сама знала цену своей любви, ты громко наговаривала ее твоему самому великому поэту, чтобы он сделал ее человеческой; поскольку она еще оставалась стихией. Но он разубеждал в ней людей, когда писал тебе. Все читали эти ответы и верят им больше, потому что поэт для них более внятен, чем природа. Но, может быть, когда-нибудь обнаружится, что здесь – граница его величия. Эта любящая была ему поручена, и она ему оказалась не по силам. Как объяснить, что он не мог откликнуться? Такая любовь не требует никакого отклика. В ней самой призывный крик и ответ; она внимает себе сама. Но он должен перед ней смириться во всем своем блеске и то, что она ему диктует, записывать обеими руками, как Иоанн на Патмосе, стоя на коленях. Не существовало никакого выбора, раз звучал этот голос – и «исполнял мессу ангела»[131]; и возник, чтобы окутать и вознести поэта в вечность. Вот она – колесница его огненного вознесения[132]. Вот уже готовый темный миф о его смерти, миф, который он оставил пустым.

* * *

Судьба любит придумывать схемы и фигуры. Ее трудность заключается в усложненности. Но сама жизнь трудна из-за своей простоты. Она, жизнь, имеет лишь две-три вещи, величие которых нам не дано измерить. Святой, отклоняя судьбу, выбирает именно их перед Богом. Но то, что и женщина, следуя своей природе, должна делать такой же выбор, когда речь идет о мужчине, приводит к роковой развязке все любовные отношения: безоглядная и отрекшаяся от своей судьбы, как вечность, стоит она рядом с ним, мужчиной, постоянно меняющимся. Любящая всегда превосходит возлюбленного, потому что жизнь больше, чем судьба. Ее, любящей, самоотверженность хочет быть неизмеримой: в этом ее счастье. И это же – безымянное страдание ее любви: знать, что от нее требуется ограничить эту самоотверженность.

Женщины никогда не жаловались иной жалобой: оба первых письма Элоизы[133] содержат только одну эту жалобу; и пятьсот лет спустя она же вопиет из писем португалки; эту жалобу снова узнаешь, как зов птицы. И вдруг сквозь светлое пространство этого всматривания проходит самая дальняя фигура Сафо, чью жалобу не расслышали целые столетия, поскольку ее искали в судьбе самой Сафо.

* * *

Я никогда не отваживался купить у него газету. Не уверен, что он действительно всегда имеет при себе несколько номеров, когда целый вечер медленно ходит взад-вперед вдоль ограды Люксембургского сада. Он поворачивается к решетке спиной, и его рука касается каменного цоколя, из которого вырастают прутья. Он делается таким плоским, что многие ежедневно проходят мимо и его не замечают. Хотя у него еще есть остаток голоса, и он иногда о себе напоминает; но это не что иное, как шелестение в лампе или печи, или если в гроте на особенном расстоянии капает вода. А уж так устроен мир, что есть люди, кто всю свою жизнь оказывается как раз в паузе, когда он, человек, беззвучней, чем все, что движется, продвигается вперед, как стрелка часов, как тень стрелки, как время.

Как же я был не прав, когда с неудовольствием на него поглядывал. Мне стыдно писать, что часто проходил вблизи от него, подстраиваясь под шаг других, как если бы о нем ничего не знал. И я слышал, как в нем самом произносилось «la presse»[134], и сразу после этого еще раз, и в третий раз через короткие промежутки. И люди рядом со мной оборачивались и искали голос. Только я, опережая остальных, ускорял шаг, как если бы ничего не видел и не слышал, как если бы внутренне крайне занят.

И так действительно и было. Я занимался тем, что пытался его представить, проделывал работу, его воображая, и у меня на лбу выступал пот от напряжения. Потому что мне приходилось его воссоздавать, как воссоздают мертвого, для кого больше нет никаких доказательств, никаких составляющих частей, кто целиком и полностью творится внутри. Теперь я знаю, что его домысливать мне немного помогали вырезанные из полосатой слоновой кости многочисленные статуэтки ослабевшего Христа – ими обкладываются все старьевщики. Мысль о Pietà[135] возникала и исчезала, и, вероятно, все только потому, чтобы обусловить известный наклон его вытянувшегося лица, и безутешную поросль бороды в щечной тени, и окончательную, полную боли слепоту его закрытых глаз, скошенно запрокинутых к подлобью. Но кроме этого оказывалось так много того, что принадлежало лишь ему самому; и я уже тогда понимал, что в нем ничто не второстепенно: ни своеобразие, с которым пиджак или пальто, оттопыриваясь сзади, позволяли видеть весь воротник рубашки, низкий воротник, что большой дугой, образуя нишу, окружал шею, не прикасаясь к ней; ни зеленовато-черный галстук с раздернутым узлом; и, уж конечно, ни шляпа, старая, с высокой тульей, жесткая фетровая шляпа, та, что он носил, как носят свои шляпы все слепые: безотносительно к чертам лица, без возможности из этого дополнения образовать само по себе новое внешнее единство – так, как какой-то условный чужеродный предмет. В моей боязни на него взглянуть я зашел так далеко, что часто без всякого основания образ этого человека прочно и болезненно суммировался во мне в такую жестокую нищету и жалкость, что, угнетенный всем этим, я в конце концов все-таки решился отпугнуть и устранить возрастающий навык моего воображения, предъявив ему фактический внешний первообраз. Это случилось под вечер. Я вознамерился тотчас и ничего не упуская из виду пройти мимо него.

Уже, нужно знать, чувствовалась весна. Дневной ветер улегся, переулки удлинились и успокоились; в их начале уже замерцали дома, ново, как свежие разломы белого металла. Но металла, который удивил бы каждого своей невесомостью. По широким, непрерывным улицам суматошно перемещалось множество людей, почти не боясь экипажей, уже довольно редких. Наверное, было воскресенье. Верхи башен Saint-Sulpice[136] проявлялись в безветрии весело и неожиданно высоко, и сквозь узкие, почти римские переулки невольно просматривалось время года. В саду и перед ним толпилось так много людей, что я не сразу его увидел. Или я поначалу не узнал его сквозь толпу?

Я сразу понял, что мое представление ничего не стоит. Полная отдача собственной нищете и жалкости, не ограниченная никакой стеснительностью или притворством, превосходила все мои домысливания. Я не постиг ни угла согнутости его тела, ни ужаса, которым, казалось, его постоянно переполняли внутренние стороны собственных век. Я даже не вспомнил про его рот, втянутый в себя, как сточное отверстие. Возможно, в нем еще теплились воспоминания; но теперь к его душе уже ничего не добавлялось, кроме по-всегдашнему аморфного ощущения каменного цоколя позади него, об который изо дня в день истиралась его рука. Я продолжал стоять, и в то время как почти одновременно все это видел, я чувствовал, что на нем другая шляпа и, без всякого сомнения, праздничный, выходной галстук в косых желтых и фиолетовых четырехугольниках; а что касается шляпы, то это была дешевая новая соломенная шляпа с зеленой лентой. Конечно, эти цвета не имеют никакого значения, это мелочь, что я их запомнил. Хочу только сказать, что цветной галстук на нем смотрелся как самое мягкое на подбрюшине птицы. Ему самому было уже все равно, а кто из всех (я огляделся) мог бы подумать, что эта принаряженность ради него?

Мой Бог, как это мне сгоряча пришло в голову, что ты ecu таков. Что имеются доказательства твоего существования. Я все их забыл и никогда никакого доказательства не требовал, потому что какая же чудовищная ответственность лежала бы на твоей достоверности. И все же теперь мне это явлено. Это твой выбор, здесь твое благоволение. Чтобы мы все же учились – прежде всего – терпеть и не судить. Какие вещи тяжелы? Какие милостивы? Это знаешь ты один.

Когда опять настанет зима и мне придется обзаводиться новым пальто – дай мне, чтобы я так его носил, пока оно новое.

* * *

Это вовсе не значит, что хочу от них отличаться, если я одет в свою лучшую, с самого начала принадлежащую мне одежду и придаю значение тому, где жить. Я не зашел так далеко, как они. У меня не хватит духу жить такой жизнью. Если бы у меня отсохла рука, думаю, я бы ее прятал от посторонних глаз. Но эта женщина (не знаю, кто она) каждый день появляется перед террасами кафе, и хотя ей весьма трудно снять пальто и выпутаться из непонятных тряпок и нижнего белья, она не жалеет усилий и сбрасывает с себя лишнее и выпрастывается из рукава так долго, что едва можно дождаться. И затем она стоит перед нами, скромная, со своим усохшим, печальным обрубком, и видно, что это редкостный обрубок.

Нет, это вовсе не значит, что хочу от них отличаться; но я надорвался бы, захоти я сравняться с ними. Не смогу. У меня нет ни их силы, ни их меры терпения. Я питаюсь и от еды до еды совершенно открыт и не таинствен; но они сохраняются, почти как вечные. Они стоят на своих ежедневных углах даже в ноябре и не кричат от зимы. Опускается туман и делает их размытыми и неопределенными: им все равно. Я уезжал, я болел, я многое безвозвратно утратил; но они не умерли.

(Я даже не представляю, как это возможно, что школьники по утрам просыпаются в каморках, полных жуткого зловонного холода; кто их так укрепляет, эти слишком торопливые скелетики, что они выбегают во взрослый город, в мрачный осадок ночи, в вечный школьный день, всегда все еще маленькие, всегда полные предчувствий, всегда опаздывающие. У меня даже нет представления о массе содействия и заступничества, той, что им непрерывно требуется[137].)

Этот город полон таких, кто медленно сползает к ним, на самое дно. Сначала многие сопротивляются, но потом уподобляются этим бледным, стареющим девочкам, тем, кто постоянно уступает без сопротивления, выносливым, в самом сокровенном не востребованным, тем, которые никогда не становятся любимыми.

Может быть, ты, мой Бог, имеешь в виду, что я должен все оставить и полюбить их. Иначе почему мне становится так тяжело не пойти за ними, когда они меня обгоняют? Почему вдруг придумываю самые сладкие, самые ночные слова, но мой голос кротко стоит во мне между горлом и сердцем. Почему представляю себе, как несказанно осторожно держал бы их возле моего дыхания, эти куклы, зная, что с ними играла жизнь и весну за весной из-за ничего и снова из-за ничего отбивала им руки, пока они не становились рыхлыми в плечах. Они никогда высоко не падали с какой-нибудь надежды, потому и не разбились, но они надтреснуты, а самой их жизни уже слишком плохо. По вечерам к ним в каморки приходят лишь блудные кошки, и царапают, их украдкой и на них спят. Иногда переулка два я следую за какой-нибудь из них. Они бредут вдоль домов, встречные люди беспрестанно проходят, их заслоняя, и за ними вдалеке они исчезают, как ничто, как если бы их вовсе не было.

И все же знаю, что если теперь кто-то попытался бы их полюбить, то они бы тяжело повисли на нем, как слишком далеко ушедшие, кто уже не в силах идти. Я думаю, что вынести их мог бы только Иисус, еще обладающий воскрешением во всех суставах; но его с ними ничего не связывает. Только любящие женщины привлекают его, а не те, которые терпеливо поджидают с маленьким талантом любовницы, как с холодной лампой[138].

* * *

Я знаю, что если мне определено дойти до крайности, то мне ничего не поможет, даже если представлюсь в моих лучших одеждах. Разве он не оказался, обладая королевской властью, среди последних?[139] Он, кто, вместо того чтобы подняться, упал на самое дно. Правда, по временам я думал о других королях, хотя старые парки больше ни о чем не свидетельствуют и ничего не доказывают.

Но уже ночь, зима, я мерзну, я думаю о нем. Потому что великолепие – только мгновение, и мы никогда не видели ничего длительней, чем убогость. Но король должен стать долговечным и вызывать жалость.

Разве этот король не единственный, кто устоял под своим безумием, как восковые цветы под упавшим стеклом. О других они молились в церквах за долгую жизнь, но от него сам Жан Шарле Жерсон[140] требовал, чтобы он стал вечным, и в пору, когда он уже стал самым жалким, плох и почти нищ, несмотря на свою корону.

В пору, когда время от времени чужие люди с вымазанными сажей лицами набрасывались на него в его же постели, чтобы сорвать с него вгнившую в нарывы рубаху, которую он уже давно принимал за собственную плоть. Все происходило в затемненной комнате, и они из-под его негнущихся рук выдергивали трухлявые лохмотья, вцепляясь в них ногтями. Потом кто-то посветил, и лишь тогда они увидели на его груди тухлую рану, куда почти засосало железный амулет, поскольку он каждую ночь со всей силой своей страсти прижимал его к груди; теперь амулет, страшно дорогой, в жемчужном окаймлении гноя, находился глубоко в нем, вроде чудотворных мощей в изложнице реликвария. Нашли стойких прислужников, но и они не могли преодолеть отвращения, когда черви, потревоженные, выбирались из фландрийского бархата и, выпадая из складок, ползли по их рукавам. Несомненно, с ним стало хуже после смерти parva regina[141], потому что она еще могла с ним лежать, молодая и ясная, какой она была. Потом она умерла. И с тех пор никто больше не отваживался пристроить в постель к этому заживо гниющему трупу приспанницу. Она не оставила слов и ласк, какими удалось бы облегчить участь короля. Так никто больше и не проникал сквозь одичалые заросли его духа; никто не помогал ему выбираться из пропасти его собственной души; никто не понимал его, когда он вдруг появлялся с круглым взором зверя, идущего на пастбище. Когда он узнавал постоянно чем-то занятое лицо Жювеналя[142], ему вспоминалось собственное государство, каким оно было в последний раз, и он хотел наверстать то, что упустил.

Но имели место обычные события того времени, и о них, не щадя, сообщали ему. Где бы и что ни происходило, происходило во всей своей тяжеловесности и становилось, когда об этом сообщали, как из одного куска. Да и что можно отделить, облегчая, от сообщения, что его брат[143] убит и что вчера Валентина Висконти[144], та самая, кого он всегда называл своей дорогой сестрой, упала перед ним на колени, отводя черный вдовий покров от лица, искаженного жалобами и обвинениями? А сегодня цепкий, словоохотливый и дотошный адвокат час за часом стоял и доказывал правоту убийцы князя – так долго, пока преступление не стало прозрачным и как если бы оно хотело светло вознестись на небо. И получалось: чтобы считаться правым, надо признавать правоту всех; ведь Валентина Орлеанская умерла от горя, хотя ей угрожали отмщением. И что проку прощать бургундского герцога и снова прощать, если на него нашла мрачная страсть отчаяния и он уже несколько недель как живет глубоко в лесу Аргильи, в палатке, и утверждает, что для своего облегчения он должен слышать, как по ночам кричат олени.

Если вдуматься, снова и снова, до конца, не разглагольствуя, как, собственно, все происходило на самом деле, то народ жаждал видеть одного, и он видел одного: растерянного, не знающего, что делать. Но он, народ, радовался зрелищу; он понимал, что это – король: этот тихий, этот терпеливый, который здесь только для того, чтобы Бог действовал через него в своем запоздалом нетерпении. В эти просветленные мгновения на балконе своей королевской резиденции в Saint-Pol[145] король, может быть, догадывался о своих негласных успехах; ему вспоминался день Розбеке[146], когда родной дядя фон Берри взял его за руку, чтобы провести на виду у своей первой готовой победы; там он обозревал в знаменательно долго светлом ноябрьском дне навалы гентцев, удушивших самих себя своей собственной теснотой, когда на них со всех сторон напирала конница. Искромсанные, вдавленные друг в друга, они лежали как чудовищный мозг, нагроможденьем, куда они сами себя втиснули, чтобы сплотиться. Перехватывало дыхание, когда тут и там он видел их задохнувшиеся лица; нельзя не представить над ними, выдавленный давкой еще стоявших трупов, внезапный исход столь многих отчаявшихся душ.

Ему представили это как начало его славы. И он это запомнил. Но если тогда свершался триумф смерти, то теперь, когда он стоял здесь, на своих слабых коленях, прямой во всех уставленных на него глазах, свершалась мистерия любви. По другим людям он видел, что тогдашнее поле битвы можно постичь, каким бы чудовищным оно ни представлялось. Но происходящее здесь, сейчас не хотело постигаться и виделось точно таким же чудом, как олень с золотым ошейником в лесу Сенлиса[147]. Только теперь он сам стал явлением, а другие погружены в созерцание. И он не сомневался, что они тоже бездыханны и в столь же глубоком ожидании, какое оцепенило его в тот день своей юной охоты, когда из ветвей, поводя глазами, проступил тихий лик. Тайна его собственной очевидности распространилась и на его плавный силуэт; он не шевелился – не из боязни исчезнуть; тонкая улыбка на его простом просторном лице обрела естественную длительность, как у каменных святых, и его не напрягала. Так он стоял, и все представлялось одним из тех мгновений, где умещается вечность, спрессованная до предела. Толпа едва выдерживала. Укрепленная, питаемая неиссякаемо умножаемым утешением, она пробила тишину насквозь вскриком радости. Но наверху, на балконе, уже стоял только один Жювеналь Дезюрсен[148], и он прокричал в следующую минуту успокоения, что король отбыл на rue Seint-Denis[149] в Братство страстей Христовых[150] – смотреть мистерию.

В такие дни король преисполнялся кротким сознанием. Если бы живописец того времени искал случай написать пребывание праведника в раю, то не смог бы найти образец совершенней, чем умиротворенная, с опавшими плечами, фигура короля, какой она представала в одном из высоких окон Лувра. Он перелистывал маленькую книгу Кристины Пизанской[151], книга называлась «Путь долгого познания», и в ней говорилось о нем, властителе Франции. Он пропускал, не читая, ученые споры некоего аллегорического парламента, который выслуживался, приискивая монарха, достойного господствовать над миром. Книга открывалась у него всегда на самых простых местах: где речь шла о сердце, долгие тринадцать лет кипевшем как колба над огнем боли, чтобы дистиллировать для глаз воду горечи; он понял, что истинное утешение начинается лишь тогда, когда счастье миновало, и миновало навсегда. Ничто не могло быть ему ближе, чем подобное утешение. И в то время, как его взгляд явно охватывал только мост из дворца на ту сторону, он любил одно: по воле сильной Кумской пророчицы своим всеохватным сердцем, предназначенным для великих дорог, видеть весь мир, весь тогдашний мир – рискованные моря; города с чужеземными башнями, выжатые кверху натиском далей; экстатическое одиночество собранных вместе гор и в боязливом сомнении исследованное небо, которое сейчас затягивается, как черепная коробка младенца.

И когда кто-нибудь входил, он пугался, и его дух снова медленно оковывался. Он соглашался, чтобы его отвели от окна и чем-нибудь заняли. Они выработали у него привычку часами разглядывать картинки, и это доставляло ему удовольствие; его только обижало, что при перелистывании не видит одновременно несколько рисунков и что они прочно держатся в фолиантах, так что их нельзя поменять местами. Тогда кто-то вспомнил про игру в карты, совсем подзабытую, и король осыпал милостями того, кто принес ему карты; ему пришлись по сердцу эти картонки: цветные, и порознь подвижны, и полны фигур. И в то время как среди придворных игра в карты вошла в моду, король сидел в своей библиотеке и играл в одиночку. И точно как он теперь ставил рядом двух королей, так и Бог недавно соединил его и императора Венцеля[152]; подчас умирала королева, тогда он накрывал ее червовым тузом, как надгробной плитой. Его не удивляло, что в игре несколько пап; он отодвигал Рим на противоположный край стола, а здесь, под его правой рукой находился Авиньон[153]. Рим стал ему безразличен, по какой-то причине он представлял его круглым и больше не обращал на него внимания. Но Авиньон он знал. И как только о нем думал, его память воспроизводила высокий герметичный дворец и сразу же чрезмерно напрягалась. Он закрывал глаза и с трудом переводил дыхание. В следующую ночь он страшно боялся видеть сны.

Но в целом это занятие действительно успокаивало, и они оказались правы, когда снова и снова занимали его картами. Такие часы укрепляли его в убеждении, что он – король, король Карл VI. Не то чтобы он себя преувеличивал; он даже не думал быть чем-то большим, чем один бумажный листок, но в нем крепла уверенность, что и он – определенная карта, может быть, плохая, может быть, вкинутая сгоряча, та, что всегда проигрывает, но всегда одна и та же и никогда не другая. И все же, если неделя проходила в таком равновесном самоутверждении, ему становилось тесно в себе самом. Кожа на лбу и на затылке напрягалась, как если бы он вдруг резко ощутил свой контур. Никто не знал, какому искушению он поддавался, когда потом то и дело справлялся о мистериях и никак не мог дождаться, когда же они начнутся. И когда наступало их время, по большей части жил на rue Seint-Denis, а не в своем Hôtel на Seint-Pol.

Роковой особенностью стихотворных мистерий стало то, что они постоянно дополнялись, и продолжались, и разрастались до десятков тысяч строк, так что, наконец, время в них становилось действительным; приблизительно так, как если бы изготовили глобус в масштабе Земли. Полая сцена, под которой располагался ад, а над ним пристроенный к столбу безземельный настил балкона обозначал уровень рая и способствовал лишь тому, чтобы уменьшить обман[154]. Поскольку век в действительности сделал небо и ад земными: век жил силами неба и ада, чтобы себя перетерпеть и выстоять.

Все происходило в пору авиньонского христианства, сплотившегося за человеческий век вокруг Иоанна XXII[155] и со столь непроизвольным влечением искавшего в нем прибежище, что сразу после его избрания на месте понтификата возник массив дворца, замкнутый и тяжелый, как исключительно вынужденное тело для бездомных душ всех. Но он сам, маленький, легкий, духовный старец, жил еще открыто. В то время как он сразу по прибытии, никем не подталкиваемый, начал во все стороны быстро и потихоньку действовать, на его столе уже стояли приправленные ядом блюда; всегда приходилось выливать первый кубок, потому что извлеченный оттуда слугой-дегустатором спилок уникорна единорога изменял окраску[156]. Растерянный, не зная, где их спрятать, семидесятилетний старец таскал с собой восковые изображения[157], сделанные с него, чтобы его извести; и он царапался о длинные иглы, торчавшие из воска. Слепки можно расплавить. Но он так страшился тайных козней, что вопреки своей сильной воле неоднократно формовал мысль, что как бы таким способом не умертвить себя самого и не исчезнуть, как воск в огне. Его усыхающее тело становилось еще суше от ужаса – и прочней. Но теперь уже посягнули на тело его империи; из Гранады[158] евреев подстрекали истребить всех христиан, и на сей раз они подкупили исполнителя намного жутче прежних. Никто не усомнился при первых же слухах, что рассчитывают на проказу; некоторые уже видели, как они бросали в колодцы свертки со своей ужасной гнилью. Вовсе не из легковерия сразу посчитали, что подобное вполне возможно; вера, наоборот, становилась такой тяжелой, что у дрожащих от страха она не удерживалась и скатывалась на дно колодца. И снова усердный старик отводил яд от крови. Во время приступов суеверия он себе самому и своему окружению предписывал против демонов сумерек петь Angelus[159]; и теперь во всем возбужденном мире каждый вечер звучала эта успокоительная молитва. А в остальном все буллы и письма, исходящие от него, больше походили на вино с пряностями, чем на травяной отвар. Императорская власть не оказалась восприимчивой к его врачеванию, но он не утомлялся заваливать ее доказательствами, что она тоже больна; и уже из стран далекого Востока обращались к этому повелительному врачевателю.

Ho произошло неимоверное. В День всех святых он проповедовал дольше и теплей, чем обычно; по внезапному порыву, как если бы сам захотел снова ее узреть, он явил свою веру; из восьмидесятипятилетней дарохранительницы, медленно, напрягая все силы, он извлек ее и выставил на кафедре; и тогда они стали на него кричать. Вся Европа кричала: эта вера плоха[160].

Тогда папа скрылся. Много дней он не предпринимал никаких акций, он стоял в своей молельне на коленях и исследовал тайну поступков тех деятелей-подвижников, кто берет грех на свою душу. Наконец появился, изнуренный тяжелым самоуглублением, и повторно опроверг свои прежние утверждения. Он опровергал их снова и снова. Что и стало стариковской страстью его духа – опровергать то, что говорил прежде. Случалось, среди ночи посылал будить кардиналов, чтобы говорить с ними о своем покаянии. И может быть, его жизнь затянулась сверх всякой меры только потому, что он до конца не оставлял надежды униженно смириться перед Наполеоне Арсини[161], кто ненавидел его и кто не хотел с ним встречаться.

Якоб фон Кагорский опроверг свои прежние утверждения. И можно подумать, что сам Бог хотел ему доказать, что он заблуждается, ибо вскоре после этого дал взрастить того самого сына графа де Линьи[162], кто, казалось, только дожидался своего совершеннолетия на земле, чтобы зрелым вступить в духовную чувственность небес. Еще здравствовали те, кто помнил ясного мальчика в тогдашнем кардиналате и как он по вступлении в юношеский возраст стал епископом и, едва достигнув восемнадцати, в экстазе своей завершенности умер. К нему сходились уже ставшие умершими, потому что воздух возле могилы, где, освободившись, покоилась прозрачная, без примесей жизнь, еще долго влиял на погребенных. Но не открылось ли чего-то отчаянного в этой рано созревшей святости? Справедливо ли, что чистая ткань этой души как раз только и успела соткаться, как если бы речь шла о том, чтобы ее сияюще окрасить в красильном чане времени? Не ощущалось ли нечто вроде контрудара, когда юный принц оттолкнулся от земли в свое страстное вознесение? И еще: почему сияющие не остаются подольше среди кропотливых, выбивающихся из сил светоносцев? И разве мрак, унесший Иоанна XXII в мир иной, не стал подтверждением того, что до Страшного суда нет никакого полного блаженства, нигде, даже среди блаженных? И действительно, сколько же требовалось не терпящего возражений озлобления, чтобы в то время, когда здесь, на земле, такая сплошная неразбериха, представлять, что где-то уже пребывают в сиянии Бога, откинувшись на ангелов и успокоенные неисчерпаемой надеждой на него.

* * *

А я в холодную ночь сижу тут и пишу и все про это знаю. А все это знаю, может быть, потому, что мне встретился тот человек, когда я был маленьким. Огромный человек, я даже думаю, что он, безусловно, бросался в глаза из-за своей огромности.

Как бы ни представлялось невероятным, но мне каким-то образом удалось вечером выйти из дома одному; я бежал, завернул за угол и в тот же миг натолкнулся на него. Не понимаю, как могло то, что тогда произошло, разыграться приблизительно за пять секунд. Как плотно ни рассказывай, получится намного дольше. Я больно ушибся, врезавшись в него с разбега; я был маленький, и то, что не заплакал, уже значит много, как мне кажется, и невольно я ожидал, что меня утешат. А поскольку он как бы медлил, я посчитал, что он смутился; ему, предположил я, не пришла в голову подходящая шутка, чтобы разрядить ситуацию. Я бы вполне удовлетворился уже тем, что мог бы его выручить, но для этого полагалось посмотреть ему в лицо. Я сказал, что он огромный. Но он даже не склонился надо мной, что вроде бы вполне естественно, а пребывал в высоте, какой я никак не мог ожидать. Передо мной все еще ничего не было, кроме запаха и своеобразной жесткости его одежды, и я их ощущал. Внезапно сверху приблизилось его лицо. Каким оно было? Не знаю, не хочу знать. – Лицо врага. И рядом с лицом, почти вплотную, на высоте страшных глаз, завис, как вторая голова, кулак. Прежде чем я успел отвернуться, я уже бежал; я скользнул влево от него и побежал вниз по пустому, жуткому переулку, переулку чужого города, города, где ничего не прощают.

Тогда я испытал и пережил то, что понимаю теперь: тяжелое, массивное, отчаянное время. Время, где поцелуй двоих, только что примирившихся, означал лишь знак для убийц, стоявших вокруг. Они пили из тех же самых кубков, они вскакивали у всех на глазах на одну верховую лошадь, и о них говорили, что ночью они спят в одной постели; и после всех соприкосновений их неприязнь друг к другу становилась настолько неотложной, что, едва один замечал пульсирующую жилку другого, болезненное отвращение передергивало его, как при виде жабы. Время, когда один брат нападал на брата[163] из-за его большей наследной доли и держал его в тюрьме; а король заступался за истязаемого и возвращал ему свободу и собственность; занятый другими далекими судьбами, старший оставлял младшего в покое и в письмах сожалел о своей неправоте. Но освобожденный уже не мог оправиться. Век показывает его в рубище паломника, бредущим от церкви к церкви, постоянно изобретающего обеты – один чудаковатей другого. Обвешанный амулетами, он нашептывает монахам Saint-Denis свои опасения, а в их регистрационных книгах указывается длинная, весом в сотню фунтов, восковая свеча, посвященная им Людовику Святому[164]. До своей собственной жизни дело у него так и не дошло, и до самой кончины он чувствовал зависть и злобу своего брата в перекошенном положении звезд над своим сердцем. А граф де Фуа, Гастон Феб[165], которым все восхищались, разве он не открыто убил в Лурде своего двоюродного брата Эрно, капитана английского короля? Но что откровенное убийство в сравнении со зловещей случайностью, когда он не отложил маленький острый ножик для ногтей, в то время как своей знаменито прекрасной рукой в щиплющем попреке притрагивался к голой шее своего лежащего сына? В комнате темно, и нужно посветить, чтобы увидеть кровь, что так широко притекла и теперь навсегда покинула драгоценный род, кровь, скрыто вытекшая из ничтожной раны этого иссякнувшего мальчика[166].

Кто мог чувствовать свою силу и воздерживаться от убийства? Кто в те времена не знал, что крайности неминуемы? Тут и там каждого, кто средь бела дня ловил на себе оценивающий взгляд своего убийцы, пронизывало странное предчувствие. Он отдергивался, запирался дома, писал завещание и в конце концов обзаводился ивовой рогожей, монашеской рясой целестинцев[167] и посыпал голову пеплом. Незнакомые менестрели возникали перед его замком, и он по-царски одаривал певцов за их голоса, подозрительно согласованные с его смутными предчувствиями. Во взгляде собак маялось сомнение, и они становились все ненадежней в своем прислужничестве. Из девиза, служившего всю свою жизнь, медленно проступал новый, побочный смысл[168]. Иная давняя привычка вдруг оказывалась устаревшей, причем ее не заменяла никакая другая. Строятся планы на будущее, но к ним относятся так, как если бы в них не верят; с другой стороны, что-то вдруг вспомненное доводят до завершения. Вечером, у огня, намереваются удовлетворенно разобрать все по косточкам. Но на дворе ночь, никому уже не ведомая, становится совсем непосильной для слуха. Испытанное на столь многих открытых и опасных ночах, ухо различает лишь отдельные обрывки тишины. И все же на этот раз все ощущается иначе. Не ночь между вчера и сегодня: одна ночь. Ночь. Ночь. Beau Sire Dieu[169], а уже потом – Воскрешение. Едва ли в такие часы славословие достигало какую-нибудь возлюбленную: все славословия перенесены в песни дня[170] и стихи в духе церковной службы – необъяснимые из-за длинных, волочащихся вслед пышных имен. В крайнем случае в темноте – как выпуклый, почти женский, возведенный кверху взор сына-бастарда.

А потом, перед поздним ночным ужином, всегдашняя задумчивость над руками в серебряном рукомойнике. Над собственными руками. Можно ли их деятельную связанность перенести в свое делание? В последовательность, согласованность при хватании и оставлении? Нет. Все пытаются делать какую-то часть и нечто противоположное. Все порываются, а делания никакого нет.

Нет никакого делания нигде, кроме как у братьев-миссионеров. Король, поскольку видел, как они себя ведут, сам придумал для них охранную грамоту. Он обращался к ним как к своим любимым братьям; никогда и никто не стал ему настолько близок. Их, братьев-миссионеров, буквально поощряли ходить среди смертных; потому что король желал одного: чтобы они многих привлекали и втягивали в свои насыщенные акции, где соблюдался порядок. Что касается его самого, то он тоскующе жаждал учиться у них. Разве он не носил, совсем как они, знаки и платье одного смысла и кроя? Глядя на их игру, он уверялся, чему следует учиться: приходить и уходить, высказываться и недоговаривать, и так, чтобы не оставалось никакого сомнения. Чудовищные надежды овладевали его сердцем. В неспокойно освещенном, странно неопределенном зале госпиталя при храме Св. Троицы он ежедневно сидел на своем лучшем месте и вскакивал от волнения и напрягался, как школяр. Другие плакали; но он внутренне преисполнялся блестящими слезами и только стискивал холодные руки, одну в другой, чтобы все это выдержать. Иногда, в крайних случаях, когда высказавшийся игрок вдруг исчезал из его огромного взора, он поднимал лицо и пугался: как давно уже тут он: Monseigneur Sankt Michael[171], наверху, шагнувший на край подмостков в зеркально серебряных латах.

В такие моменты он испытывал подъем, выпрямлялся. Он оглядывался, как перед принятием окончательного решения. И оказывался совсем уже близко к тому, чтобы разглядеть контрпьесу к этой сценической мистерии: великие, жуткие, мирские страсти, спектакль, где играл он сам. Но вдруг все исчезало. Все начинали передвигаться без всякого смысла. Открытые факелы приближались к нему и на своды, вверх, отбрасывали бесформенные тени. Люди, которых он не знал, тормошили его. Он хотел играть, но изо рта ничего не выходило. И движения не становились жестами. Они, люди, так своеобразно теснились вокруг него, что ему приходила идея, что он должен нести крест. И он хотел подождать, пока они сходят за крестом. Но они оказывались сильней и медленно толкали его вперед.

* * *

С тех пор снаружи многое переменилось. Я не знаю как. Но, по сути, и перед Тобой, мой Бог, по сути, перед Тобой, зритель: разве у нас на сцене не та же самая мистерия? Мы обнаруживаем, что не знаем роли, мы ищем зеркало, мы хотели бы разгримироваться, снять фальшь и стать действительными. Но где-то к нам еще прилип кусок маскарадной облицовки, и о ней мы забыли. Отпечаток преувеличенности остается в наших бровях, мы не замечаем, что углы нашего рта загнуты кверху. И так расхаживаем, насмешка и половинка: ни сущие, ни лицедеи.

Это было в театре, в Оранже[172]. Подробно не рассматривая, имея в виду только рустованную[173] руину, а она теперь и составляет его фасад, я проник вовнутрь через маленькую стеклянную дверь сторожа. Я оказался между лежащими тушами колонн и маленькими кустами алтея, но они только одно мгновение скрывали от меня открытую раковину наклонного зрительного зала, разделенную на части полуденной тенью, как исполинские вогнутые солнечные часы. Я быстро направился вверх. И чувствовал, поднимаясь между рядами сидений, как уменьшаюсь в этом окружении. Наверху, немного выше, неравномерно распределенные, стояли в праздном любопытстве несколько иностранцев; их костюмы гляделись неприятно отчетливо, но про масштаб их самих не стоит и говорить. На какое-то время они вцепились в меня глазами, удивляясь моей малости. Так что я отвернулся.

О, я был совершенно застигнут врасплох. Что-то игралось. Какая-то невообразимая, сверхчеловеческая драма шла полным ходом, драма самой исполинской сцены-стены, и она выступала в вертикальном боевом порядке, утроенная, угрожающая из-за своего величия, почти уничтожающая и неожиданно сдержанная при своей избыточности.

Я сдался без боя в счастливом замешательстве. Она, возвышающаяся, с ликоподобным порядком своих теней, со скопившейся темнотой во рту посредине, ограниченная сверху украшением локонов венечного карниза с одинаковыми завитками, – она представлялась мощной, все загораживающей античной маской, и мир, находящийся за ней, сосредоточивался в этом лике. Здесь же, в этой огромной вогнутости круговых сидений, господствовало ждущее, пустое, сосущее бытийство: все происходящее и все события, все находилось по ту сторону, там: боги и судьба. А с той стороны (если посмотреть высоко вверх) легко тянулось через гребень стены вечное наступление неба.

Этот час, как понимаю теперь, навсегда исключил меня из наших театров[174]. Что мне там делать? Что мне делать перед сценой, где убрали эту стену (иконостас в русской церкви), потому что уже ни у кого не хватает сил продавить действие сквозь ее прочность, некое парообразное действие, что просачивается, выступая, на сцену в виде тяжелых маслянистых капель. Теперь спектакли, как ничего не стоящие безделушки, падают сквозь дырчатое, грубое сито театральных сцен и нагромождаются, если их не убирать прочь. Да и сами спектакли – та же неготовая, сырая действительность, та, что лежит на улицах и в домах, только там этой действительности скапливается больше, чем обычно в одном вечернем представлении.

(Будем же честными: у нас нет никакого театра, у нас совсем немного Бога: для того и другого нужна общность. У каждого свои особые озарения и опасения. И каждый позволяет другому увидеть столько, сколько ему самому надо и впору. Мы постоянно разжижаем наше понимание, чтобы его хватало на всех, вместо того чтобы кричать в стену общей беды, позади которой у непостижимого было время сосредоточиться и напрячься[175].)

* * *

Будь у нас театр, разве могла бы ты[176] стоять, ты, трагическая, снова и снова, такая тонкая, такая обнаженная, такая не защищенная даже собственной кожей, стоять перед теми, кто твоей явленной болью тешит свое торопливое любопытство? Ты предвидела, несказанно трогательная, истинность твоего страдания еще тогда, в Вероне, когда, почти еще ребенок, играя в театре, держала перед собой только розы, как маскирующий передний план, и он как бы обязывался тебя еще надежней спрятать.

Чистая правда, ты – дитя театра, и когда твои родители играли, то они хотели, чтобы их видели, но ты выпадала из этой манеры игры. Для тебя актерская профессия становилась тем, чем для Марианны Алькофорадо монашество, даже если она об этом не догадывалась, – маскировкой, плотной и длительной, чтобы за ней, с обратной стороны, пребывать безоговорочно несчастной с такой настоятельностью, с какой невидимые блаженные блаженны. Во всех городах, куда ты приезжала, они описывали твои жесты; но они не понимали, как ты, безысходней день ото дня, снова и снова держишь перед собой воображаемую завесу, чтобы она тебя спрятала. Ты своими волосами, своими руками, какой-нибудь воображенной вещью заслоняла просвечивающиеся места. Ты их затуманивала, дыша на них; делала себя маленькой; пряталась, как прячутся дети, и не могла удержать короткий счастливый клич, и только ангел посмел бы тебя искать. Но когда потом ты осторожно поднимала глаза, то не оставалось никакого сомнения, что все это время они тебя видели, все, как один, в этом отвратительном, пустом, глазастом пространстве: тебя, тебя, тебя и ничего другого.

И тебе оставалось рывком протягивать навстречу им полусогнутую руку, складывая пальцы в знак от дурного глаза. И тебе оставалось вырывать у них свое лицо, когда они жадно в него впивались, пожирая. И тебе оставалось быть самой собой. Твои партнеры-актеры теряли мужество; как если бы их посадили в клетку с пантерой-самкой, они крались вдоль кулис и говорили, что полагалось, лишь бы тебя не раздражать. Но ты тянула их вперед, и представляла их, и общалась с ними как с настоящими. Ты – вся противоречие обвислым дверям, мнимым занавескам, предметам без задников. Ты чувствовала, как твое сердце неостановимо поднимается к некоей необъятной реальности, и, испугавшись, пыталась еще раз снять с себя их взгляды, как паутинки бабьего лета. Но они уже разражались аплодисментами в своем страхе перед крайностью: как бы в последний момент отводя от себя нечто, что вынудило бы их изменить свою жизнь.

* * *

Плохо живется возлюбленным, и всегда – в опасности. Ах, дай, чтобы они выстояли и стали любящими. Вокруг любящих сплошная безопасность. Никто их уже не подозревает, и они сами не в состоянии предать самих себя. В них тайна стала цельной, они выкрикивают ее во Вселенную, как соловьи, в ней нет никаких частей, она неделима. Они жалуются на одного-единственного; но вся природа подхватывает их жалобу: жалобу на несбывшуюся вечность. Они бросаются вслед за потерянным, но уже на первых шагах они его обгоняют, и перед ними один только Бог. Их легенда – легенда Библиды[177], преследовавшей Кавна до самой Ликии. Устремленность сердца гнала ее через страны по следу Кавна, и в конце концов силы ее оставили, но так сильна оказалась взволнованность ее сущности, что она, падая, уже по ту сторону смерти, снова появилась, спешащая, как спешащий ручей.

Разве что-то другое произошло с португалкой, кроме того, что она стала ручьем в самой себе? Что с тобой, Элоиза? Что с вами, любящие, чьи жалобы и плачи дошли до нас: Гаспара Стампа; графиня де Диэ и Клара д’Андузе, Луиза Лабе, Марселина Деборд, Элиза Мэркер? Но ты, бедная, пугливая Аиссе, ты уже замедлила и отступила. Усталая Жюли Лепинас. Безутешное сказание счастливого парка: Мари-Анн де Клермон[178].

Я еще в подробностях помню, как однажды, давно, дома, нашел футляр для драгоценностей, плоский, в две ладони, наподобие веера, с тиснеными цветами по ранту на темно-зеленом сафьяне. Я открыл его: он был пуст. Я говорю об этом теперь, спустя много лет. Но тогда, когда открыл, я лишь увидел, из чего состояла эта пустота: из бархата, из маленького холма поредевшего и уже несвежего набивного бархата; из предназначенной для драгоценности канавки, что, чуть посветлей, пустая, пролегала некоей колеей безнадежной грусти. Одно мгновение это можно выдержать. Но перед теми, кто остается брошенной любовницей, так, наверное, всегда.

* * *

Перелистайте ваши дневники к началу. Разве там не всегда по весне разыгравшийся год вас ранил, как упрек? Вы жаждали радости, однако когда выходили под вместительное свободное небо, то сразу в воздухе возникала некая отчужденность, и ваше продвижение становилось неуверенным, как на палубе корабля. Сад начинал все заново; но вы (так это получалось), вы тащили с собой сюда зиму и прошедший год; для вас в лучшем случае получалось продолжение. И в то время, как вы ожидали, что ваша душа примет участие в весне, вы вдруг ощущали тяжесть собственного тела, и нечто вроде возможности заболеть проникало в ваше открытое предчувствие. Вы считали, что все дело в вашей слишком легкой одежде, вы закутывали плечи шалью, вы бежали до конца аллеи, и там с колотящимся сердцем вы стояли посреди просторной ротонды – в решимости стать единым со всем вокруг. Но звонко пел дрозд[179], и был одинок, и отрицал вас. Ах, разве не хотелось вам в тот же миг умереть?

Может быть. Может быть, это – новое, то, что мы должны выстоять: и этот год, и эту любовь. Цветы и плоды созрели, если они опадают; звери чувствуют свою пору, и сдружаются, и этим удовлетворены. Но мы, мы, задавшиеся целью сравняться с Богом, мы не умеем становиться завершенными, чтобы начаться заново. Мы отодвигаем от себя собственную природу, нам еще нужно время. Что для нас один год! Что – все? Еще прежде, чем мы обретаем Бога, мы молимся ему: Дай нам выстоять ночь. И потом – болезнь. И потом – любовь.

Так что Clémence de Bourges[180] должна была умереть при своем восходе. Она ни с кем не сравнима; умеющая как никто играть на всех инструментах, она – самый прекрасный из них, незабываемо сверкающий в малейших переливах своего голоса. Ее девичество обладало такой высокой решительностью, что одна захлестнутая любящая посвятила этому всходящему сердцу книгу сонетов, где каждый стих – мольба неукротимого желания. Louise Labé не боялась испугать этого юного ребенка долгими страданиями любви. Показала ей ночной подъем тоскующей страсти. Сулила ей боль, увеличивающую пространство мира, и догадывалась, что со всей своей опытной печалью уступает ей, оставшейся в темном ожидании, благодаря чему ее юная подруга и была столь прекрасна.

* * *

Девушки моей родины. Да найдет самая красивая из вас летом, ближе к вечеру, в затемненной библиотеке маленькую книгу, напечатанную в 1556 Жаном де Турном[181]. Да возьмет она прохладный, гладкий том с собой в звенящий фруктовый сад или на ту сторону, к флоксам[182], в чьем приторном аромате всегда пребывает осадок чистой сладости. Да найдет вовремя. В дни, когда ее глаза начнут судить о себе, в пору, когда полудетский рот еще способен откусывать от яблока большими кусками и становиться набитым.

И когда затем придет время взволнованных дружб, девушки, да останется вашей тайной, почему вы называете друг друга Дике и Анактория, Гиринно и Аттис[183]. И да кто-нибудь, может быть, сосед, человек постарше, который попутешествовал в своей юности и долго слыл чудаком, выдаст вам тайну этих имен. Да пригласит он вас при случае к себе ради своих знаменитых персиков или наверх, в белый коридор, – посмотреть ридингеровские гравюры[184], где изображены гарцующие всадники, о чем говорят так много, что непременно нужно их увидеть.

Может быть, вы уговорите его рассказывать. Может быть, среди вас найдется такая, кто упросит его достать с полки старые путевые дневники, та, кто об этом знает? Та самая, кто в один из дней сумеет у него выведать, что отдельные стихи Сафо дошли до нас, и не успокоится до тех пор, пока не узнает то, что является почти тайной: что этот замкнутый человек любит иногда свой досуг тратить на перевод упомянутых стихотворных отрывков. И он поневоле признается, что уже давно о них не думал, да и те, что у него есть, уверяет он, не стоят того, чтобы о них вести речь. Но теперь он все же рад прочесть доверчивым подружкам, если они уж очень настаивают, одну строфу. В своей памяти он обнаружит даже дословный текст на греческом и произнесет его вслух, потому что перевод, по его мнению, ничего не дает; и чтобы показать молодежи прекрасные, подлинные обломки полновесного, драгоценного языка, некогда выкованного на столь сильном огне.

И он снова увлечется своей работой. Для него наступят прекрасные, почти юношеские вечера, например, осенние вечера, предшественники очень многих тихих ночей. В кабинете долгий свет. Он все склоняется над листами, часто откидывается назад, закрывает глаза над перечитанной строкой, и ее смысл растекается по его крови. Никогда еще античность не являлась для него столь несомненной. Ему почти хочется улыбнуться поколениям, оплакавшим ее как блудный и потерянный спектакль, где они охотно бы выступали. Сейчас, именно сейчас, он понимает динамическое значение того раннего единства мира, ставшего неким новым, одновременным вбиранием всей человеческой работы. И его нисколько не смущает: ту консеквентную, последовательную культуру с ее в известной степени комплектной страховкой воссоздать для многих нынешних взоров как нечто целостное и нечто в целостности минувшее. Хотя именно тогда небесная половина жизни действительно приладилась к полусфере здешнего бытия, как две полные полусферы сходятся в один целый золотой шар. Однако духи, заключенные в нем, сочли это полное, безостаточное осуществление всего лишь за уподобление; массивное и целиковое небесное тело сразу потеряло в весе и поднялось в пространство, а на его золотой округлости отразилась, задержавшись, печаль о том, что еще осталось неосвоенным.

Когда он об этом думает, одинокий в своей ночи, думает и осознает, он замечает на подоконнике тарелку с фруктами. Непроизвольно хватает яблоко и кладет перед собой на стол. Моя жизнь окружена, как этот плод, думает он. Вокруг всего готового расширяется то, что еще не сделано, и увеличивается, расширяясь.

И тогда поверх несделанного перед ним предстает, почти слишком быстро, маленькая, устремленная в бесконечность напряженная фигура[185], та самая, кого (по свидетельству Галена[186]) все имели в виду, когда говорили: поэтесса. Потому что как за подвигами Геракла вставала жажда обрушения и перестройки мира, так из запасов бытия к ее деятельному сердцу теснились, чтобы осуществиться, блаженство и отчаянье, потому что с ними вынуждены уживаться все времена.

Он вдруг понимает это решительное сердце, готовое исполнить всю любовь до конца. Его не удивляет, что это сердце не понято и не признано; что в ней, в высшей степени грядущей любящей, видели только избыток, а не новое мерило любви и сердечного страдания. Что легенда ее бытия истолкована по меркам правдоподобия того времени, что в конце концов ей приписана смерть тех, кого в одиночку Бог побуждал вылюбливать себя без остатка, не надеясь на ответ. Может быть, даже среди избранных подруг оказались такие, кто ее не постиг: что на высоте своего действия она жаловалась не на того, кто оставил ее объятия открытыми, а на того, уже невозможного, кто не дорос до ее любви.

Тут размышляющий встает и подходит к своему окну; высокая комната слишком тесна ему, он хотел бы видеть звезды, если возможно. Насчет самого себя он не обманывается. Знает, что движение к окну его выдает, потому что среди юных девушек по соседству есть одна, и она его касается. Он загорелся желанием (не ради себя, нет, но ради нее); ради нее в один из ночных часов, что сейчас на исходе, понять притязания любви. И он ничего ей не скажет. Разве не крайность – быть одиноким и бодрствовать, и ради нее думать, как права оказалась та любящая: если она знала, что соединение не может быть ничем иным, кроме как приростом одиночества; если своим бесконечным стремлением пробила навылет временную цель рода. Если в темноте объятий искала не успокоение, но тоскующую страсть. Если пренебрегала тем, что из двоих всегда один любящий, а другой любимый, и, ведя слабых любимых (тех, кого любят) на ложе, воспламеняла и возносила их до любящих, и они потом ее покидали. И при каждом высоком расставаньи ее сердце становилось самой природой. Поверх судьбы она пела прежним ледяным любимицам свою песнь невесты; превозносила им свадьбу; приукрашивала им близкого супруга, чтобы они собирались с силами для него, как для Бога; и еще: выстояли бы его великолепие.

* * *

Еще раз, Абелона, в последние годы я почувствовал тебя и заглянул в тебя, неожиданно, после того как я долгое время думал не о тебе.

Это случилось в Венеции, осенью, в одном из тех салонов, где мимоезжие иностранцы собираются вокруг хозяйки дома, такой же иностранки, как они сами. Люди толпятся, обступая, со своей чашкой чая и каждый раз приходят в восторг, когда сведущий сосед коротко и скрытно поворачивает их к дверям, чтобы прошептать им какое-то имя – с обязательным венецианским призвуком. Они заранее настроены на самые крайние и исключительные имена, их ничем не удивишь, потому что как ни экономны они в своих переживаниях, но в этом городе они с небрежностью предаются преувеличенным возможностям. В своей обычной жизни они постоянно путают чрезвычайное с запретным, так что предощущение чудесного, позволенное ими теперь самим себе, приобретает на их лицах грубое, беспутное выражение. То, что у себя дома с ними стряслось бы только в какой-то момент на концерте или при амурных отношениях наедине, здесь, среди ластящихся соблазнов, они выставляют напоказ как нечто вполне правомерное. И как, будучи совершенно неподготовленными и не осознавая никакой угрозы, они позволяют музыке подзадоривать себя почти смертельными признаниями в телесной болтливости, точно так же по давно заведенному обычаю, нимало не постигая сути Венеции, они вручают себя оплаченному обмороку гондол. В молчаливую уживчивость погружаются уже немолодые супруги, хотя во время всего путешествия обмениваются сердитыми репликами; на мужа находит приятная утомленность от своей дражайшей половины, в то время как она чувствует себя юной и вялым местным жителям поощрительно кивает с неизменной улыбкой, как если бы зубы у нее из сахара и могут растаять во рту. И если к ним прислушаться, то окажется, что они уезжают завтра, или послезавтра, или в конце недели.

И теперь я стоял среди них и радовался, что я не уезжаю. Вскоре похолодает. Мягкая, опиумная Венеция их предрассудков и запросов исчезнет вместе с сонливыми иностранцами. И однажды утром Венеция станет другой, действительной, бодрой, хрупкой до разлета вдребезги, нисколько не из грез: возникшая по чьей-то воле на месте затопленных лесов, посреди Ничто, принужденная к жизни силой и, наконец, насквозь и сплошь неповторимая Венеция. Закаленное, ограничившееся самым необходимым тело, по чьим венам бессонный Арсенал гонит кровь своей работы, и, еще привязчивей тела, он, беспрестанно ширящийся дух, тот самый, что оказался сильней, чем аромат благоуханных стран. Суггестивное, внушенное государство, которое соль и стекло своей нищеты выменивало на сокровища народов. Прекрасный противовес миру, противовес, вплоть до своих украшательств полный латентных, скрытых энергий, внервляемых[187] все более тонко, – это Венеция.

Понимание, что я знаю Венецию, пришло ко мне среди всех этих обманывающихся людей с такой беспрекословностью, что я огляделся, чтобы каким-то образом кому-нибудь довериться. Разве можно предположить, что в залах не найдется ни одного, кто невольно не ждал, чтобы его просветили относительно сути окружающей местности? Юного человека, кто сразу понял бы, что здесь взметнулась ввысь, как пламя, не услада, а образцовая воля, и востребованней и строже осуществленней, чем она, больше нигде не нашлось? Я ходил туда-сюда, моя правда не давала мне покоя. Она захватила меня здесь, среди столь многих, она не скрывала желания высказаться, защититься, стать подтвержденной. Я представил себе гротескную сцену, как я в следующий миг уже хлопаю в ладоши, требуя внимания, и злословлю из ненависти к заболтанному всеми недоразумению.

В подобном потешном настроении я заметил ее. Она одиноко стояла в лучащемся окне и следила за мной; не собственно глазами, серьезными и задумчивыми, а как раз ртом, иронично подражавшим моей выпиравшей наружу сердитости. Я сразу же почувствовал, как нетерпеливо напряжены черты моего лица, и заставил их успокоиться, после чего ее рот стал естественным и великодушным. Затем, после короткого сомнения, мы одновременно улыбнулись друг другу.

Она напоминала, если хотите, известный портрет юной и прекрасной Бенедикты фон Квален[188], сыгравшей определенную роль в жизни Баггесена. Невозможно было глядеть в темную тишину ее глаз и не догадаться о прозрачной темноте ее голоса. Впрочем, и то, как она заплела волосы, и шейный вырез светлого платья – все это гляделось таким копенгагенским, что я решился заговорить с ней по-датски.

Я еще не подошел достаточно близко, как с другой стороны к ней хлынуло некое течение; наша счастливая от присутствия гостей графиня в своей пылкой, воодушевленной рассеянности устремилась к ней вместе с толпой поддержки, чтобы сопроводить ее к месту пения. Я был уверен, что юная девушка отговорится тем, что едва ли кому-нибудь из присутствующих интересно слушать пение на датском. Она это и сказала, как только ей дали говорить. Толкотня вокруг светлой фигурки становилась все ревностней; кто-то знал, что она может петь и по-немецки. «И по-итальянски», – дополнил чей-то веселый голос с язвительной, если не сказать злобной, убежденностью. Я не придумал никакой увертки, чтобы предложить ей, но не сомневался, что она устоит. По изнуренным длительными улыбками и уговорами лицам уже распространялась, черствея, обидчивость, уже отступила на шаг, сочувственно и достойно, добрая графиня, чтобы ничего не простить, и тогда, когда, казалось, уже совсем не нужно, она уступила. Я чувствовал, как побледнел от разочарования; мой взгляд преисполнился упреком, но я отвернулся; не стоило, чтобы она это увидела. Но она освободилась от других и вдруг оказалась рядом со мной. Ее платье осветило меня, цветочное благоухание ее тепла окружило меня.

«Я действительно хочу петь, – сказала она по-датски, и ее голос скользнул по моей щеке, – не потому, что они этого требуют, не для видимости, а потому что теперь должна петь я».

Из ее слов прорывалось то самое сердитое нетерпение, отчего она только что избавила меня.

Я медленно последовал за группой, удалявшейся вместе с ней. Но около высокой двери задержался и дал людям рассредоточиться и встать в каком-то порядке. Я прислонился к внутренней зеркально-черной стороне двери и ждал. Кто-то меня спросил, что готовится, не будут ли петь. Я сказал, что не знаю. В то время, как я лгал, она уже пела.

Я не мог ее видеть. Мало-помалу пространство зала притихло вокруг одной из тех итальянских песен, что у иностранцев сходят за подлинные, потому что они так уж между собой условились. Она, поющая, сейчас о песне не думала. Она с усилием ее поднимала, она слишком тяжело ее преодолевала. По аплодисментам передних можно догадаться, когда песня закончилась. Я был опечален и пристыжен. Возникло некоторое движение, и я решил, как только кто-нибудь направится к выходу, присоединиться.

Но вдруг сразу стало тихо. Установилась тишина, такая, какую в этот момент еще никто не мог бы считать возможной; она длилась, она напрягалась, и теперь по ней поднимался голос. («Абелона, – подумал я. – Абелона».) В этот раз голос казался сильным, наполненным и все-таки не тяжелым: из одного куска, без надлома, без шва. Она пела неизвестную мне немецкую песню. Пела поразительно просто, как что-то крайне необходимое. Она пела:

Ты, кому не скажу, что все ночи я

плачу в постели,

кто уже обессилил меня,

как в колыбели.

Ты, кто мне не сказал, утая,

что не спится:

как, не гася огня,

с ним примириться

в жизни тогда нам?

(короткая пауза и как бы колеблясь в раздумье)

Ах, на влюбленных взгляни;

начинают с признаний они,

а кончают обманом.

И снова тишина. Бог ведает, кто ее установил. Затем люди зашевелились, затолкались, извиняясь, закашляли. Они уже почти хотели превратиться в общий расплывшийся шум, когда внезапно раздался голос – решительно, широко и предельно сжато:

Ты – мое одиночество. Явь моя и мое наважденье.

Пусть на миг это ты, а уже через миг – шелестенье,

или как аромат обнимаешь опять.

Ах! из рук уплываешь без взгляда и зова,

а потом возрождаешься снова и снова:

я тебя не держу, потому и могу удержать[189].

Никто этого не ожидал. Все стояли, как бы пригнувшись под этим голосом. И в конце в ней ощущалась такая уверенность, как если бы она многие годы знала, что она в этот момент должна будет сбыться.

* * *

Раньше не раз себя спрашивал, почему Абелона обратила калории своего ослепляюще-великого чувства не к Богу. Знаю, она стремилась отнять у своей любви все транзитивное, переходное, но ее правдивое сердце могло ли ошибиться в том, что Бог – только направление любви, а отнюдь не ее объект? Разве она не знала, что от него, Бога, не приходится опасаться никакой ответной любви? Разве не знала о сдержанности этого превосходящего любимого, кто спокойно отметает сладострастие, чтобы позволить нам, медленным, дать работать всем сердцем? Или она хотела уклониться от Христа? Боялась ли она, что, остановленная им на полдороге, она станет его возлюбленной? Не потому ли она не хотела думать о Юлии Ревентлов?

Я почти верю в это, когда задумываюсь, как на этом облегченном восприятии Бога могла пасть такая простодушная любящая, как Мехтхильда[190], такая порывистая, как Тереза из Авила[191], такая уязвимая, как блаженная Роза из Лимы[192], уступчивые, однако любимые. Ах, тот, кто помогал слабым, к этим сильным женщинам несправедлив: где они уже не ожидали ничего, кроме бесконечного пути, к ним в напряженном преднебье еще раз подступает Воплотившийся, и балует их пристанищем, и сбивает их с толку мужской силой и привлекательностью. Линза его сильно преломляющего сердца еще раз объединяет их спараллеленные сердечные лучи, и они, кого ангелы уже надеялись заполучить для Бога, воспламеняются в иссушенности своей страсти.

(Быть любимой – значит сгорать. Любить – светить неиссякаемым маслом. Становиться любимой – значит угасать. Любить – значит длиться[193].)

Тем не менее возможно, что Абелона в поздние годы пыталась думать сердцем, чтобы незаметно и напрямую связаться с Богом. Я допускаю, что имеются ее письма и они напоминают внимательные сокровенные рассмотрения княгини Амалии Голицыной[194]; но если эти письма предназначались кому-то, с кем она с давних пор состояла в близких отношениях, то как он должен был страдать из-за ее перемены. А она сама: предполагаю, что она не боялась ничего, кроме призрачной возможности стать другой, чего не замечаешь, потому что все доказательства этого, как самое чуждое, упускаешь из виду.

* * *

Меня трудно убедить, что история Блудного сына не легенда про того, кто не хотел, чтобы его любили. Когда он был маленьким, все в доме его любили. Он рос, не знал ничего иного и обвыкся в сердечной мягкости домашних, когда он был маленьким.

Но еще отроком он попробовал избавиться от своих привычек. Он не сумел бы это внятно высказать, но, пускаясь на весь день бродить по окрестностям, не брал с собой даже собак, потому что они его тоже любили; потому что и в их глазах он замечал пригляд и участие, ожидание и заботливость; потому что и при них тоже ничего нельзя сделать без того, чтобы их не обрадовать или не обидеть. А его, как раз наоборот, устраивала внутренняя индифферентность сердца, то есть та самая отстраненность, что иногда и прежде, на рассвете, в полях, пронизывала его такой чистотой, что он пускался бежать, чтобы не ощущать ни времени, ни дыханья, чтобы не быть чем-то большим, чем легкий момент, когда утро, проясняясь, вдруг осознает себя.

Тайна собственной, еще никогда не проживавшейся жизни простиралась перед ним. Непроизвольно он оставлял тропинку и бежал по лугу, раскинув руки, как если бы в этой шири мог вдруг осилить сразу несколько направлений. А потом бросался на землю где-нибудь за кустами, и никто не думал придавать ему какое-то значение. Он выстругивал себе дудочку, он бросал камень в маленького хищника, он наклонялся и заставлял жука повернуть назад: и ничего не становилось чьей-то судьбой, и небо простиралось над ним, как над природой. А вот уже и послеобеденное время с шумными затеями; ты был буканиром[195] на острове Тартуга[196], и никто тебя не заставлял им быть; ты осаждал Кампече[197], ты захватывал Веракрус[198]; можно стать целым войском, или предводителем на коне, или кораблем на море, в зависимости от того, кем себя ощущаешь. Но если вздумается упасть на колени, то ты уже Деодат из Госона[199] и убиваешь дракона и, еще разгоряченный боем, сознаешь, что этот подвиг совершен из гордыни, а не из послушания. Потому что не скапливаешь себе ничего, что относится к вещам. Но как бы ни разыгрывалось воображение, всегда оставалось еще время, чтобы стать не кем иным, как птицей, не важно какой. Лишь бы нашла дорогу домой.

Бог мой, от сколького надо отвыкнуть и сколько чего забыть; а забыть в самом деле необходимо, иначе предашь самого себя, иначе они тебя подавят. Как бы ни медлил и как бы ни оглядывался, в конце концов на тебя, приближаясь, надвигался щипец крыши дома. Первое окно наверху захватывало тебя взглядом – конечно, там обязательно кто-нибудь стоял. Собаки, чье ожидание нарастало весь день, кидались сквозь кусты и все вместе загоняли тебя в того, каким ты считался еще утром и кого они подразумевали. А дом уже довершал остальное. Стоило только оказаться в досягаемости его чутья, и все уже предрешено. Мелочи еще могли изменяться, но в целом ты уже становился тем, кем они тебя здесь считали; тем, кому они из твоего маленького прошлого и своих собственных желаний давно уже построили жизнь – некую суггестивную совокупную сущность, которая днем и ночью вставала перед ними под внушением их любви, вся из их надежд или их опасений, в зависимости от их же порицания или одобрения.

И ничего не поможет, даже если по лестнице подниматься с несказанной осторожностью. Все будут в гостиной, и как только откроешь дверь, они уставятся. Он помалкивает в потемках, он хочет дождаться их вопросов. Но тут начинается самое неприятное. Они берут его за руки, тянут к столу, и все, сколько их там есть, с любопытством вытягиваются к лампе. Им хорошо, сами держатся в тени, только на него одного падает свет, а вместе со светом весь позор: за то, что он – это он, такой, какой он есть.

И что: он останется и вслед за ними лживо воспроизведет приблизительную жизнь, ту, что они ему приписывают, и станет полностью похожим на всех них? И что: он раздвоится между нежной правдивостью своей воли и неуклюжим обманом, губительным для самой же правдивости? Допустит то, что могло бы повредить тем из домашних, у кого всего-навсего слабое сердце?

Нет, он уйдет. Например, когда все они будут заняты, хлопотливо возделывая стол в день его рождения, – с плохо угаданными подарками-посмешищами, призванными снова все сгладить и примирить. Уйдет навсегда. Лишь много поздней ему станет ясно, как твердо он тогда решил никого не любить, чтобы никого не ставить в ужасное положение любимого. Годы спустя до него вдруг дойдет, что это намерение, как и многие другие, оказалось неисполнимым. Потому что он любил снова и снова в своей одинокости; каждый раз с расточительностью всей своей натуры и с несказанным страхом за свободу другого человека. Медленно он учился наполнять, освещая предмет любви лучами своего чувства, вместо того чтобы его изводить, иссушая. О, избаловавший его восторг – сквозь всегда транспарентный образ любимой распознавать дали – дали, которые она открывает навстречу бесконечной жажде овладения.

Как плакал он по ночам от тоскующего желания, чтобы его самого пронизывали такие же лучи. Но любимая, когда она уступает, еще далека от того, чтобы стать любящей. О, безутешные ночи, когда его лучисто струящиеся дары возвращались к нему комками, тяжелыми из-за своей поспешности. Как часто он думал о трубадурах, которые больше всего боялись, что их мольбы будут услышаны. Любые деньги он отдал бы за то, чтобы не испытывать на себе подобное разочарование. Он оскорблял их своим грубым вознаграждением и каждый день опасался, что они согласятся с его любовью. Увы, у него уже не оставалось надежды познать на собственном опыте любящую, ту, что, лучась, пробилась бы сквозь него.

Даже в то время, когда бедность ежедневно пугала его новыми карами, когда он сам стал излюбленной вещью злосчастья, и совершенно захватанной, когда по всему телу проступили нарывы, как глаза нужды перед чернотой напастей и лишений, когда он устрашился отребья, среди которого его оставили, потому что сам ему уподобился, – даже тогда для него стало бы самым великим ужасом, если бы ему ответили взаимностью. Чего стоят все безысходности по сравнению с печалью объятий, плотной до непроницаемости, где утрачивается все. Разве не просыпаешься с чувством, что будущего нет? Разве не бродишь, не ведая смысла, без права на все риски и угрозы? Разве не приходится сто раз давать обещание не умирать? Может быть, упрямство неприятного воспоминания, от раза к разу хотевшего сохранить за собой место, удерживало его жизнь среди отбросов. В конце концов его снова разыскали. И только потом, только в годы пастушества многое из его прошлого успокоилось.

Кто опишет, что с ним тогда произошло? Какой поэт дерзнет соотнести длину его тогдашних дней с краткостью жизни? Какое искусство столь всеобъемлюще, чтобы одновременно явить его узкую, закутанную в плащ фигуру и все сверхпространство его гигантских ночей?

Началось время, когда он ощутил себя вселенским и анонимным одновременно, каким ощущает себя тянущий с окончательным выздоровлением. Он никого и ничего не обременял своей любовью, разве что любил быть, просто быть. Его не стесняла низшая любовь овнов и агниц; как сквозь облачный свет рассеивалась она вокруг него и мягко мерцала над лугами. По невинному следу их голода, молча, шагал он по пастбищам мира. Его видели чужие на Акрополе[200], и, может быть, он долго пастушествовал в Бо[201] и видел, как окаменевшее время пережило знатный род, не смогший всеми усильями семерки и тройки укротить шестнадцать лучей своей звезды. Или я должен вообразить его в Оранже, соблаговолившего поглазеть на деревенскую Триумфальную арку?[202] Или увидеть его в душеобитаемой тени Алискана[203], среди могил, открытых, как могилы воскресших, когда его взгляд следит за стрекозой?

Все равно. Я вижу больше, чем его, сегодняшнего, я вижу всю его земную жизнь, жизнь, начавшую тогда свою долгую любовь к Богу, – тихую, не имеющую цели работу. Поскольку над ним, кто хотел навсегда затаиться, снова возобладало свойство собственного сердца – невозможность стать другим. И на этот раз он надеялся на отклик. Все его существо, ставшее от долгого одиночества провидящим и непоколебимым, обещало ему, что та, кого он имеет в виду, умеет любить проникающей лучистой любовью. Еще в то время, когда он наконец возжаждал стать образцово любимым, его чувство, привычное к далям, достигло до самого крайнего отстояния Бога. Настали ночи, когда он думал, что может взять и броситься к нему в пространство; часы, полные открытий, когда он чувствовал себя достаточно сильным, чтобы опуститься на землю и вознести ее, землю, ввысь вихревым выплеском своего сердца. Он уподобился тому, кто слышит чудный язык и в лихорадочной одержимости пытается на нем слагать стихи. Ему еще предстояло пережить замешательство и смятение, испытать на самом себе, насколько труден этот язык; сначала он не хотел верить, что вся долгая жизнь может уйти на то, чтобы составить первые краткие призрачные фразы, и в них не окажется никакого смысла. Он ринулся в выучку, как бегущий на пари; но плотность того, что требовалось преодолеть, замедляла его. Нет ничего утомительней, чем эти начальные попытки. Он нашел философский камень и теперь принужден быстро добытое золото своего счастья непрерывно превращать в комковатый свинец терпения. Он, кто приспособился к пространству, как червь, тянул кривые ходы без выхода и направления. Теперь, когда он так кропотливо и горестно учился любить, ему открылось, как небрежна и незначительна его прежняя любовь, – и не одна, а все, как бы он их, по заблуждению, ни добивался; что ни из одной ничего не могло получиться, потому что он не начинал над ней работать и ее осуществлять.

В эти годы в нем произошли большие перемены. Он почти забыл о Боге за напряженной работой по приближению к нему; и все, что со временем, может быть, он надеялся при нем достигнуть, так это «sa patience de supporter une ame»[204]. Случайности судьбы, задерживающие людей, уже давно остались у него позади, но теперь он не ощущал даже пряного сопутствующего привкуса, неизбежного при удовольствии и боли, ставших для него чистыми и питательными. Из корней его существования развилось крепкое, пережившее зиму растение плодоносной радостности. Он полностью открылся в самом себе, чтобы овладеть тем, что составляло его жизнь во всей ее протяженности; он не хотел ничего перепрыгивать, поскольку не сомневался, что все – в добавку и в прирост к его любви. Да, его внутренняя оправа обладала столь широким и далеким охватом, что он решил наверстать самое важное из того, чего раньше не мог добиться, то, что просто-напросто прождал или упустил. Прежде всего он думал о своем детстве, оно приблизилось к нему, и чем спокойней он себя припоминал, тем незавершенней оно представало; все воспоминания о нем имели неопределенность предчувствий о себе самом, и то, что они, как и в прошлом, имели силу, делало детство почти будущим. Ради того, чтобы пережить все еще раз и теперь уже действительно принять, он, отчужденный, вернулся домой. Мы не знаем, остался ли он; мы только знаем, что он вернулся.

Рассказчики пытаются в этом месте напомнить нам о родительском доме – каким он был; потому что протекло совсем немного времени, немного исчисленного времени, все в доме могут сказать сколько. Собаки постарели, но еще живы. Говорят, что одна завыла. Прерваны все дневные работы. В окнах появляются лица – постаревшие, повзрослевшие лица трогательной похожести. И на одном из совсем старых вдруг тускло затепливается узнавание. Узнавание? Действительно – только узнавание? – Просьба о прощении. Прощении за что? За любовь. Мой Бог: за любовь.

Он, узнанный, он уже и не думал об этом, перегруженный, каким он стал: что она могла бы еще сохраниться. Понятно, что из всего, что произошло, передано только одно: жест, его неслыханный жест, никогда прежде не виданный; жест мольбы, когда он бросился к ним в ноги, заклиная, чтобы они его не любили. Испуганно и не решаясь, они приподняли его к себе и обняли. Они по-своему истолковали его порыв, прощая. Для него это не могло не стать неописуемо освободительным, то, что все они его неправильно поняли, несмотря на отчаянную однозначность его позы. Вероятно, он мог остаться. Потому что день ото дня все больше узнавал, что не к нему относилась любовь, какой они тщеславились и к какой они друг друга тайком подбивали. Ему почти приходилось улыбаться, когда они силились ее проявить, и становилось ясно, как мало они имеют его в виду.

Откуда им знать, каким он стал. Теперь страшно трудно его любить, и он чувствовал, что только один был бы способен на это. Но он еще не хотел.

Конец записок

Рассказы

Одно

Малышка заснула.

– Наконец-то, – всхлипнула молодая бледная женщина, сидевшая у сетчатой решетки детской кроватки. Она сложила руки на коленях и пристально посмотрела большими серыми глазами на желтый свет лампы. В комнате было совсем тихо. Тем громче звучали равномерные вздохи задремавшего ребенка. «Засыпает», – подумала мать и на мгновение опустила широкие веки. Потом она подняла взгляд и оглядела комнату. Комната была обставлена с претензией, но неуютна; казалось, что высокая мебель на массивных ножках и с резными украшениями слишком нова, что оконные занавеси слишком дороги и роскошны. Все было холодным, чужим, парадным; и она снова всхлипнула.

Как вокруг нее все притихло! Нянечку она отослала вниз, в комнату для прислуги. Супруга еще не было дома. И за окном, на улице, ничто не шевелилось. Они жили более чем в часе езды от города, да и что ей было делать в городе? Здесь, в уединенном Мельничном дворе – так люди называли виллу владельца этой мельницы, стоявшую напротив домов, где жили рабочие, на краю зеленого илистого пруда, – здесь было как раз подходящее место для нее.

Она вспомнила, как она этому радовалась… тогда, да, тогда…

Явилась нянечка.

Вскоре она снова ее отослала. Да, ей хотелось побыть одной; ей хотелось подумать, подумать…

Нянечка ушла.

Клара подперла подбородок рукой. Ее мысли улетели далеко-далеко в прошлое. В раннее детство. Она видела отца, мать; отца с жесткими чертами лица, губами, окруженными морщинками, с глубоким из-за бесчисленных складочек вокруг, бесцветным взглядом; и мать, милое, маленькое, нежное существо с вечно дрожащим голосом и мечтательными темно-карими глазами… оба – умерли. Ее мысли стали печальными: она вспомнила похоронную карету и одетых в черное мужчин и почувствовала душно-влажный запах цветов и ладана. Она вздрогнула.

…Сначала мать, вскоре после нее – старый, сутулый, строгий супруг…

Ребенок шевельнулся в кроватке. Но мать не услышала. Как острия башен из тумана, высвечивались события из детства: первая рождественская елка. Как долго к ней готовились, какой это был праздник! Она была очень прилежной школьницей – ради рождественской елки она шила и вязала, раня свои маленькие пальцы, и читала букварь, пока отец не гасил сердито лампу, потому что много сжигалось масла. Рождественская елка! Она была содержанием ее дней, сновидением ее ночей! И вот этот день наставал! Делали уборку в гостиной с зеркально-гладкими полами и с чопорными, строгими стульями на крепких ножках; и ставили посредине деревце со свечками и сладостями… Да, это было счастье! Но когда ее через два часа укладывали в постель, ее маленькая грудь изнывала от тяжести. Ей хотелось плакать. Она чувствовала, что чего-то все-таки не хватает, – она не знала чего… Но пустота в сердце оставалась, и в этой пустоте, в этом промежутке, в этой щели что-то, съежившись, затаивалось – как разочарование.

Она продолжала размышлять; так происходило всегда: играла ли она, радовалась ли.

Когда-то отец и мать описывали ей все прелести предстоящего события. Как внимательно слушала она, как билось ее сердце от блаженного ожидания. И наконец оно, событие, наступало и неизбежно приносило ей только печаль и горечь – после внезапной, пронзительной вспышки ликующей радости.

Ее мучила головная боль. Она медленно подняла глаза и тихо распустила пучок волос на затылке. И вдруг заметила себя там, на другой стене, в зеркале. Она видела пышные каштановые волосы, большие глаза… и удивилась, что они, глаза, такие серьезные. И она засмеялась. Но улыбка получилась очень усталой. Когда-то она могла смеяться по-другому. Ей вспомнился вечер накануне первого в ее жизни бала.

Тогда!

– Мы приносим жертву, дитя мое, – сказал отец, – хотя для нас это очень нелегко. Мы приносим жертву ради тебя.

Жертва! И она ликовала! Легкое тюлевое платье с простыми цветами казалось ей золотым одеянием сказочной принцессы. Перед зеркалом она стояла часами. Отец покачивал головой, а мать сидела рядом с ней и время от времени прикладывала носовой платок к затуманенным глазам…

…И на следующее утро она вернулась домой, плача. Почему? Она не могла этого сказать. Она всем понравилась. Наслушалась вдоволь о своей красоте, и все современные метафоры восхищения, проникшие в провинцию из обихода больших городов, мужчины сложили к ее ногам… А она? Да, она радовалась этому – одно мгновение. После, после было то же, что всегда. В ее душе снова зияла та ничем не заполняемая трещина. Чего-то недоставало – чего-то. Как же она называла это, когда была ребенком? – – Это… это… одно!..

Да, одно, чего ей недоставало всегда…

Три месяца спустя родители умерли. Потом – потом – она не знала толком, что было потом.

Да, потом он попросил ее руки у дядюшки, этот Август; богатый владелец мельницы сватался за бедную сиротку.

Ей привалило счастье – люди перешептывались и качали головами. Так она стала невестой. Потом была свадьба.

Теперь оно исполнится… – это одно. Так ей тогда мечталось.

Но перед алтарем она почувствовала запах ладана и аромат цветов, и ей не вспомнилось ничего другого, кроме похорон ее родителей… Пять минут спустя она сказала да. Она стала женой Августа.

Свадебная трапеза: смеющиеся люди, звон бокалов, тосты – и как она могла знать, что потом… Вскоре она удалилась.

Он последовал за ней – ее муж. Дверная штора прошумела. Они остались одни. Одну секунду ей казалось, что теперь должно расцвести безграничное счастье, что вот сейчас это одно…

Тогда его дыхание прошло полосой по ее лицу; она почувствовала противный запах пива и вина, она испугалась звериного взгляда его блестящих глаз…

Потом ее единственной надеждой стал ребенок. Когда он появится на свет, у нее появится существо, в котором она сможет раствориться и жить… Да, это то, чего ей не хватало, думала она.

Ребенок родился. А с ним пришли боли и хлопоты. Потом – крики и смешные нежности Августа.

Сейчас она по-настоящему рассмеялась.

Потом очнулась от своих грез.

И оглянулась.

Ребенок раскрылся.

Но она не шевельнулась.

Вдруг раздался шум. Карета прогромыхала внизу, во дворе.

Мелькнула мысль: Август! – Теперь он снова придет – со своими заплывшими глазами, со своей пьяной веселостью. Из купеческого казино, как он говорит. Будет ее обнимать, целовать и в который раз пережевывать пресные остроты. Ей вдруг стало противно. Она вскочила, заперла дверь и прислушалась. Да, вот он идет. Она знала эти шаги. Он резко дернул за дверную ручку, затем постучал; еще раз; позвал ее по имени. Потом она услышала его ругательства. Он подождал еще мгновение. После этого, насвистывая, прошелся по комнате, и наконец она услышала, как он неуклюже спустился по лестнице. Он мог подумать, что она заснула, и отправился в свою комнату на покой.

Она вздохнула. В горле у нее пересохло. Она снова села на стул у края кровати. Она услышала, как во дворе распрягают лошадей. Грубые крики, потом женские голоса. Хихиканье. Она посмотрела на часы. Скоро одиннадцать. Так. Еще одна ночь – и что потом?

Потом опять будет утро, она позвонит нянечке. Чтобы та искупала и одела ребенка. Спустится к завтраку. Займется хозяйством, затем будет глядеть в окно на широкую фабричную крышу и зеленый глубокий пруд; и на другой стороне пруда будут громыхать машины и кричать люди – как всегда. И так не только завтра, но и послезавтра – и во все дни потом – всегда… У нее закружилась голова. Она закрыла глаза. Она чувствовала эту нескончаемость. И эта нескончаемость была серого цвета. Серого, как вспаханное широкое поле, на котором лежит осенний туман.

Ребенок что-то проговорил во сне. Потом проснулся:

– Мама, мама!

Клара поднялась.

– Спи! – сказала она коротко.

Она не увидела, как маленькие ручки тянутся к ней. Малышка заплакала.

Но мать подошла к окну. Она всматривалась в серую усталую ночь. Там лежал пруд, немой и без блеска; и луга по берегу были очень черными. Она не понимала, что же могло быть таким черным…

Плач ребенка становился слабее и постепенно снова перешел в спокойное дыхание.

Клара все еще смотрела в окно.

Идти ли ей теперь спать?

Собственно, ей хотелось забыться сном – по-настоящему сладким и долгим…

Может быть, сон – это и есть одно?

Она зашагала по комнате – из угла в угол. Ее била дрожь. У двери она остановилась и прислушалась. Все было тихо. Она осторожно повернула ключ в двери. На пороге она обернулась – боязливо и робко.

Потом она быстро побежала через переднюю к лестнице.

Вдалеке лаяла собака.

Она вздрогнула и – подождала. – Никого. Ничего. – И она стала машинально спускаться по темной лестнице – тихо-тихо…

Как же было темно!

Вдруг она засмеялась.

Теперь она знала, чем было это одно – то самое…

* * *

И она вошла в мельничный пруд.

Трезвучие

Весь мир покачал головой, когда доктор М… взял в жены восемнадцатилетнюю баронессу.

– Это нехорошо, – шептались умные люди, – ему почти шестьдесят, а ей?..

Были ли тогда правы эти умники?

Потом об этом на какое-то время забыли. Женитьба седовласого писателя состоялась, и злые языки быстро успокоились, когда М… со своей Аддой удалился в небольшое имение и стал недосягаем для оскорбительного наблюдения.

А сегодня его имя опять было у всех на устах. Новая пьеса М… должна была идти вечером на подмостках городского театра. Большие объявления бросались в глаза на всех углах. Имя автора было на слуху, и все говорило, что театр будет переполнен.

Однако умнейшие из умных еще с утра стали собираться на углах и на все лады обсуждали, чего следовало бы ожидать от драмы, если судить по ее названию. Название было достаточно выразительным:

«Трезвучие».

Огромные черные буквы нависали над списком действующих лиц. И каких действующих лиц! Он, она, друг дома…

Да, умники оказались весьма проницательными.

* * *

Второй акт, третья сцена:

* * *

Супруг: …И ты его любишь, Ирма?

Она (супруга): Откровенно – да!

Он: Хорошо, что ты так откровенна.

Она: Ты заслуживаешь этого. Лгать тебе я не буду – никогда!

Он: Эта правда причиняет боль; конечно, мне следовало бы подумать, прежде чем на тебе жениться: ты молода, а я…

Она: Нет. – Ты тогда поступил совершенно правильно. Я не хочу от тебя отказываться; я не хотела бы этого; – потому что… потому что… я (замешкавшись) ценю – тебя.

Он: Дитя мое…

Она: Ты часто мне говорил: «Я не мог бы жить без тебя, Ирма; ты понимаешь меня; ты духовно мне близка».

Он: Да, ты – такая.

Она: Хорошо – теперь послушай. Позволь мне духовно быть твоей женой – духовно – понимаешь? – – А мое тело…

Он (ужаснувшись): Ирма!

Она: Что ты пугаешься? Я отдаю тебе лучшую часть себя.

Он (дрожа): Ирма!

Она (не слушая его): Дух, Божественное, Вечное – тебе, муж мой, тебе!

Он (помедлив): А тому?

Она: Грешную, тщеславную похоть, которая следует по пятам за омерзительным…

Он: Меня трясет от твоих слов.

Она (подходя ближе): Друг мой, это великая мысль. Сколько страданий, сколько тайных унижений исчезло бы из мира, если бы все могли так думать.

Он: Нет, жена, ты говоришь как безумная – (повышая голос) либо ты телом и душой моя – (кричит) – моя!..

Она (холодно): Возьми себя в руки!

Он: Но…

Она: Я считала, что ты мыслишь шире. Неужели ты тоже, ты, кого Европа причисляет к светочам знания, оказался в плену у этой мелочной пошлости, которая всегда натягивает дух и тело на одну раму? Если бы я могла открыть тебе глаза!

Он: (тупо смотрит на нее).

Она: Ха! Я вижу, ты чувствуешь гигантскую мощь моего величественного плана.

Он: (делает жест несогласия).

Она: Я знаю, что ты хочешь сказать. Такое поведение противоречит природе. Не правда ли? Это вертелось у тебя на языке? Как же ты близорук. Глупец – при всей своей мудрости. Выгляни в окно! Одному кусту природа дала только цветы – благородные, целомудренные, ароматные побеги; – у других кустов лепестки цветов быстро опадают и появляется грубый, чувственный плод. – Разве в жизни по-другому? Одним – великим, вечно-целомудренным детям, художникам – должны принадлежать только цветы. В их чистой душе должны возникать только духовные семена, бессмертные побеги, и подниматься в солнечное, духовное бытие. Но звериному племени, ему полагается плод, тривиальный, дурманящий плод. Ты – дитя! С огромными мечтательными глазами, в которых мерцают тысячи идеалов – седовласое дитя, ты не вынес бы его – разрушающего, яростного пожара чувственной любви.

Он (задумчиво): Может быть… но почему ты, которая мне близка по духу, не можешь так же, как и я… так же… так же…

Она: Так же духовно – ты хочешь сказать – выстаивать? Почему? Потому что женщина от природы двойственное существо – божественное и собакоподобное. Наша душа остается чистой, когда сладкая страсть плавится в огне греха, и отвратительный яд обольстительной похоти не оскверняет дух слабой, трепещущей женщины. Природа создала нас для сладострастного наслаждения, но скрытая в нас самих сила дает нам более совершенную душу. Женщина – это книга, в нее вписаны библейские стихи, но она разрисована красками греха. Разве ни в одной из тысячи книг, которые ты читал и перечитывал, ты не нашел объяснения этой двойственности, этой двойственной сущности?

Он: Но даже если и так?

Она: Ты еще сомневаешься? Так оно и есть. – Мой дух тянется к твоему, неприметное болотное растеньице – к огромному стволу, а мое тело, моя бренная жизнь – к тому юному безумцу с горящими глазами.

Он: Но, Ирма, – я люблю тебя…

Она: …и потому что ты меня любишь, ты должен меня понять.

Он: …о Боже!

Она: Так как ты меня любишь, ты не посмеешь меня убить, – а ты убьешь меня – если…

Он (почти шепотом): Но духовно, духовно – ты же моя!

Она (с пафосом): Всегда! Вот это мне в тебе и дорого, так я узнаю в тебе мудреца, который возвышается над этим ослепленным миром! Благодарю! Это будет божественное бытие! Ты, он, я – между вами двоими – принадлежащая тебе и ему на границе двух миров: здесь свет, там темнота; здесь мудрость, там ослепление! Ты – полубог! – я и он, третий, – это неописуемый союз. Все инстинкты, пронизывающие жизнь и заставляющие ее пульсировать враждой и яростью, – в нас они примирятся, слившись в единое, разносящееся по всему миру, грозное и прекрасное трезвучие!..

* * *

Аплодисменты, аплодисменты, аплодисменты!

«Ново, прекрасно, сильно…» – общее мнение.

Однако умники поговаривали в кулуарах: «Странная, странная эта пьеса!»

– А ты видела, – шептал один молодой человек достаточно громко, – как бледен был М…, как он дряхл; как пусты и тусклы его глаза. Ада, напротив, – воплощение жизни. Супругу она уделяла мало внимания, зато непрерывно оборачивалась назад, говорила что-то – и смеялась. – В глубине их ложи сидел некий молодой человек. Никто его не знает.

– Странно, странно.

И кучки судачивших распались.

* * *

На следующее утро в газетах началась обстоятельная дискуссия о драме М… Но на последней странице самой влиятельной газеты мелким шрифтом было напечатано:

«Как нам только что телефонировали из С., сегодня ночью великий М… скончался от апоплексического удара. Это последнее печальное известие, несомненно, вызовет у всех ужас и сочувствие. Врачи, которым осталось лишь констатировать смерть одряхлевшего мастера, считают, что как раз радостное волнение вчерашнего вечера стало для него роковым. Как нам сообщили, М… после представления оставался в кругу своей семьи приблизительно до полуночи и радостно говорил об успехе своего произведения; кто бы мог предположить, что оно – его последнее “Трезвучие”».

Пьер Дюмон

Локомотив выбрасывал почти нескончаемый свист в синий воздух душного, тускло мерцающего августовского полудня – Пьер сидел со своей матерью в купе второго класса. Мать – маленькая подвижная женщина в скромном черном, клетчатом платье, с бледным добрым лицом и потухшими, печальными глазами. Офицерская вдова. Ее сын – едва ли старше одиннадцати лет малышок, в униформе военной школы.

– Вот мы и тут, – сказал Пьер громко и весело и снял свой скромный серый чемоданчик с сетчатой полки. Крупными прямыми казенными буквами на чемоданчике было написано: «Пьер Дюмон. 1-й курс, № 20». Мать молча смотрела перед собой. И теперь, когда малыш поставил поклажу на сиденье напротив, большие своеобразные буквы оказались у нее прямо перед глазами. Она, конечно, уже сотни раз читала эту надпись во время многочасовой поездки. И она вздохнула. – Она не отличалась чрезмерной чувствительностью и благодаря уже умершему, увы, капитану познакомилась с сущностью солдатской жизни и свыклась с ней. Но все же ее материнской гордости причиняло боль, что ее Пьера, маленького человечка, представавшего в ее сердце очень значительной личностью, низвели до какого-то номера. – № 20. Как это оскорбляло слух!

Между тем Пьер стоял у окна и рассматривал местность. Они почти прибыли на станцию. Поезд шел медленнее и громыхал на стыках. Снаружи скользили зеленые, покрытые травой насыпи, широкие пустыри и небольшие домики, где у дверей стояли, как стражи, огромные подсолнухи в желтых венцах. Но двери были такими маленькими, что Пьер подумал, что ему пришлось бы даже нагнуться, чтобы войти. – Вот уже и домики потерялись. – Замелькали черные, задымленные складские здания с густо зарешеченными слепыми окнами. Полотно дороги все расширялось, один рельсовый путь вырастал рядом с другим, и наконец они с громким шипением въехали в здание вокзала маленького городка.

– Мы под конец еще очень-очень повеселимся, мама, – прошептал малыш и порывисто обнял испуганную женщину. Затем он поднял чемодан и помог своей мамочке выйти из вагона. После этого с гордым видом подал руку ей, фрау Дюмон, но даже при своем небольшом росте она могла поместить левую руку лишь под мышку своему кавалеру. Слуга подхватил чемодан. Так они и шли по пыльной улице к гостинице, сквозь пышущий жаром полдень.

– Что будем есть, мама?

– Что захочешь, милый!

И Пьер стал перечислять свои любимые кушанья, которыми его потчевали дома во время двухмесячных каникул. Как если бы то, и другое, и третье здесь можно заказать. И обговорили все от супа до яблочного пирожного с кремовой макушкой – с лукулловой дотошностью. – Маленький солдат шутил не переставая; казалось, эти любимые блюда составляли позвоночный столб его жизни и к этому костяку прилаживались все прочие события. Снова и снова он начинал: «Помнишь, когда мы это и это ели в последний раз, тогда происходило то-то и то-то». Правда, при этом вспоминал, что сегодня он в последний раз будет радоваться таким вкусным вещам, а потом четыре месяца учебы, – и он немного утихомиривался и совсем тихо вздыхал. – Но солнечный радостный летний день все-таки подействовал на ребенка, и вскоре он снова непринужденно болтал и вспоминал прекрасные дни пролетевшего отпуска. Было два часа пополудни. В семь ему нужно быть в казарме, – то есть еще целых пять часов в запасе. – То есть большая стрелка должна обежать циферблат еще пять раз, – это ведь еще долго, очень долго.

Объедение заканчивалось. Пьер вкусно выговорился. Только когда мать налила ему красного вина, с мокрыми глазами слегка приподняла бокал и многозначительно посмотрела на Пьера, у того застрял кусок в горле. Его взгляд заблуждал по стенам. Остановился на циферблате: три часа. «Четыре раза стрелка должна…» – подумал он. И преисполнился мужеством. Он поднял свой бокал и решительно чокнулся.

– До радостной встречи, мамочка!

Его голос прозвучал жестко и измененно. И он быстро, как если бы боялся опять размякнуть, поцеловал маленькую женщину в бледный лоб.

После объедения они вдвоем гуляли по набережной, туда-сюда. Встречных почти не было. Они могли совсем без помех поговорить друг с другом. Но разговор часто прерывался. Когда Пьер, задрав повыше голову и сунув руки в карманы штанов, отсутствующе смотрел большими голубыми глазами на фиолетовые склоны противоположного берега сверкающей, как стекло, реки, фрау Дюмон заметила, что на аллее, по которой они ходили, листья уже пожелтели и поблекли. Здесь и там они лежали даже на пути; когда один из них зашуршал у нее под ногой, она испугалась.

– Наступает осень, – сказала она тихо.

– Да, – пробормотал Пьер сквозь зубы.

– Но у нас было прекрасное лето, – почти смущенно продолжила фрау Дюмон.

Сын не ответил.

– Мама, – он не повернулся к ней, когда говорил, – мама, милой Жюли передай мои приветы, не забудь. – Он замолчал и покраснел.

Мама улыбнулась:

– Не беспокойся, обязательно передам, мой Пьер.

Жюли звали кузиночку, с ней маленький кавалер гулял. Он часто бродил у нее под окном, играл с ней в мяч, дарил ей цветы и – об этом не знала даже фрау Дюмон – носил фотографию кузиночки в левом нагрудном кармане своей униформы.

– Жюли, конечно, тоже уедет из дома, – сказала мать, радуясь, что может вернуть малыша к этой теме. – Она поедет к английским барышням или в Сакре Кер…[205]

Вдова знала своего Пьера. То обстоятельство, что его ненаглядная будет претерпевать то же самое, даже поддерживало его, и втайне он упрекал себя в малодушии. Детская фантазия перенесла его через предстоящие месяцы учебы:

– Но когда я на Рождество приеду домой, ведь Жюли тоже будет там?!

– Конечно.

– И ты ее пригласишь, милая мамочка, на Рождество?

– Она уже дала согласие и пообещала, что заранее отпросится у своей матери.

– Прекрасно! – ликовал мальчик, и его глаза блестели.

– Для тебя я наряжу прекрасную рождественскую елку, и, если будешь очень хорошо себя вести, обещаю…

– …новую форму!

– Кто знает, кто знает… – улыбнулась маленькая женщина.

– Дорогая мамочка! – воскликнул юный герой и не постеснялся прямо посреди променада бурно осыпать щеки фрау Дюмон поцелуями. – Ты замечательная!

– Только веди себя хорошо, Пьер, – сказала мать серьезно.

– А как же! Я буду учиться…

– Математика, ты же знаешь, дается тебе трудно!

– Все будет прекрасно, увидишь!

– И чтобы не простудиться, а теперь наступает холодное время года, – всегда одевайся потеплей. А ночью укутывайся, чтобы одеяло не сползало!

– Не беспокойся, не беспокойся! – И Пьер опять завел разговор о событиях своего отпуска. А в коротком отпуске произошло так много веселого и смешного, что оба, мать и сын, смеялись от всего сердца… Вдруг он вздрогнул. С церковной башни раздались громкие удары колокола.

– Они пробили шесть, – сказал он и попытался улыбнуться.

– Пойдем к кондитеру.

– Да, там хорошие трубочки с кремом. В последний раз я их ел, когда мы были с Жули на экскурсии…

Пьер сидел на складном стульчике под навесом кондитерской и жевал с набитыми щеками. Он, собственно говоря, уже наелся, и после нескольких откусываний пришлось перевести дух, – но ведь это, увы, в последний раз, и он продолжал есть.

– Я рада, что тебе вкусно, – сказала фрау Дюмон и отпила из чашки маленький глоток кофе.

Пьер продолжал есть.

Часы на башне пробили один раз. «Половина седьмого, – пробормотал отпускник и вздохнул. Желудок у него ужасно потяжелел. – Ну, теперь уже пора идти…»

И они пошли. Августовский вечер был тепловат, приятный ветерок резвился в аллейных деревьях.

– Тебе не холодно, мама? – машинально спросил малыш.

– Не беспокойся, милый.

– А что делает Белли?

Белли – маленький пинчер, крысолов.

– Я оставила его на горничную, она дает ему обычную еду и выводит его гулять.

– Передай Белли привет, и пусть ведет себя хорошо… – Пьер попытался пошутить, но не получилось.

– Ты все взял, Пьер? – Вдалеке уже всплыло монотонное серое здание казармы. – И пропуск?

– Все, мамочка.

– Тебе сегодня же нужно доложить о своем прибытии.

– Да, тотчас.

– И уже с утра у тебя занятия?

– Да!

– И ты мне напишешь?

– Ты тоже, мамочка, напиши, пожалуйста! Сейчас же, как приедешь.

– Конечно, милый.

– Я думаю, письмо идет два дня.

Мать не могла говорить. У нее перехватило горло.

Они уже подошли к воротам.

– Спасибо тебе, мама, за прекрасный день. – На бедного малыша жалко было смотреть. Он явно переел. У него начались сильные боли в желудке, ноги дрожали.

– Тебе плохо? – Наклонилась фрау Дюмон.

– Да нет же… – Это была явная ложь, и он это знал.

В голове у него помутилось. Он едва мог удержаться на ногах.

– Мне и впрямь…

И тут пробило семь!

Они обнялись и заплакали.

– Мой мальчик! – всхлипнула бедная женщина.

– Мама, ведь я через сто двадцать дней…

– Веди себя хорошо, будь здоров. – И дрожащей рукой она перекрестила малыша.

Но Пьер торопился.

– Я должен бежать, мама, иначе меня накажут, – смущенно бормотал он. – И напиши мне, мамочка, о Жюли, ты знаешь, и о Белле. – Еще один поцелуй, и он убежал.

– С Богом! – Но он уже не слышал.

В воротах он еще раз обернулся. Он увидел маленькую черную фигуру там, между затемненными деревьями – и торопливо проглотил слезы…

Ему стало плохо, очень плохо. Пошатываясь, он вошел в широкий вестибюль… Он так устал…

– Дюмон! – раздался грубый окрик.

Унтер-офицер из караула стоял перед ним.

– Дюмон! Черт подери, вы разве не знаете, что положено докладывать о прибытии?..

Бал

– Я тебя не понимаю, Лизбет, – с таинственным придыханием шептала вдова фрау Берг, с неохотой отрываясь от толстого романа. – Просто непонятно: шестнадцатилетняя девочка отказывается ехать на свой первый бал. Мой Бог, я была совсем другой в твоем возрасте, и даже сегодня, даже сегодня я радуюсь каждому балу, хотя, конечно, смешно, когда мать такой взрослой дочери…

«Взрослая дочь» между тем молча смотрела в угол большой комнаты. И госпожа Берг продолжила:

– Наконец настало время, когда обычай велит представить тебя свету, обществу. И будь это тебе приятно или совсем неприятно, обязательствам, возложенным на нас устоявшимся образом жизни, не принято противиться. Представляешь, какие начнутся толки? Ведь люди есть люди! И никому не скажешь, что она просто не хочет. Начнутся неизбежные в таких случаях пересуды, предположения. Ты хочешь, чтобы над нами все потешались?

Лизбет слегка подернула полными круглыми плечами.

Мать словно не обратила на это внимания.

– Запомни, деточка: L’appetit vint en mangeant – аппетит приходит во время еды; даже если сейчас тебе не очень хочется, ты ведь еще не знаешь, какое это удовольствие и почему для каждой молоденькой девушки оно должно быть самым желанным – должно быть, говорю я. Твое платье готово, цветы заказаны, карету подадут около десяти часов – времени хватит…

Она прервала свою речь и стала читать дальше.

Но светловолосая девушка легко и беззвучно прошла по толстому темному ковру к двери.

Там она еще раз обернулась.

– Мама.

Никакого ответа.

Тогда она повернула ручку вниз и вышла. Она заторопилась по узкой железной винтовой лестнице в свою маленькую комнатку. Там она закрыла лицо руками и заплакала – душераздирающе.

– Фройляйн, – испуганно лепетала старая Марта, которая пришла, чтобы помочь ей одеться, – милая моя, как можно в слезах – сегодня?

И тогда с души девочки, как лавина, сошел тоскливый, тягостный страх. В торопливых сбивчивых словах вырывалось то, что она темно и смутно чувствовала.

– Послушай, Марта. – И она мягко обняла одной рукой старую верную служанку. – Я особенная. Я не как другие. Даже на улице, если мужчина подходит ко мне близко… я дрожу, ты знаешь, – а если мужчина меня обхватит и прижмет к себе… я боюсь… Марта, пойми меня, я не знаю, что со мной. Слепой инстинкт… я бессильна против него… Марта, это на меня находит, словно головокружение, шум… Боже! Боже! Значит, это должно случиться.

Старуха смотрела внимательно и непонимающе из-под красных набухших век.

– Ты не можешь этого понять, – настаивала Лизбет, – я говорю тебе, что во мне бродит такая горячая кровь – если меня кто-то обнимет… Если я почувствую его дыхание… Я ничего не могу с этим поделать! Как тебе сказать: все во мне жаждет… Марта, я стану плохой, такой плохой, что ты не посмотришь на меня – твою прежнюю, добрую, маленькую Лизбет.

– Иисусе Мария! – вскрикнула старуха.

И тут явилась фрау Берг, чтобы проследить за одеванием дочери.

Сама она была почти готова. Фиолетовый тяжелый атлас плотно прилегал к пышному телу все еще красивой женщины.

– У тебя все, как ты хотела, Лизбет?

– Да, мама!

– Цветы доставили?

– Да.

– Поторопись немного. Что ты так долго делала? Я думала, ты уже готова. Поторопись. Уже половина девятого.

– Да!

– Я жду в моей комнате. И я надеюсь увидеть тебя веселой, моя девочка! Понимаешь? С таким похоронным выражением лица не ходят на первый бал. Люди засмеют!

И фрау Берг удалилась, прошелестев юбками.

Лизбет стояла перед большим зеркалом. Отблески свечей колыхались вокруг ее прекрасных плеч.

Ее била дрожь.

Трясущимися пальцами она комкала белый шелк.

Старая Марта все суетилась вокруг нее.

Она мало чем могла помочь.

Она только шамкала своим беззубым ртом:

– Иисусе Мария!

Незадолго до полуночи.

Невнятный говор, поклоны, звуки инструментов. Все перемешивается. Снова группируются – пара за парой. В зале духота. И тяжелый запах от парфюмерии и живой потной плоти. Из божественных декольте выглядывают беломраморные плечи. На них блаженствует мерцающий свет. Лампы отражаются в бриллиантах дам и на лысых головах мужчин. Черные фраки темнеют в толпе, как чернильные кляксы, рядом – кричаще-яркие, безвкусные униформы. И все колышется, кружится, преображается каждую секунду.

Лизбет стоит в сторонке, прислонясь к стене, в голубой комнате. Бледная, почти в полуобмороке. Возле нее – один из тех щеголей, без которых не обходится ни один бал. С большими темными глазами и прозрачной кожей на висках. Он говорит ей сладостные, таинственные слова. Они журчат у нее в ушах и, искрясь, жарко растекаются по всему телу. По телу, которое еще чувствует его прикосновения во время последнего стремительного галопа.

И она закрыла глаза.

Блаженная волна пробежала по ее телу.

Отдаленно звучали музыка и голоса. Но так отдаленно.

И только его голос был близко, его приглушенный голос…

И теперь это была не его рука, которую она чувствовала у себя на плече…

Боже! И она попыталась противиться.

Но ее кровь кипела, и у нее не было сил этому противостоять.

Так – так ей было хорошо!

И она больше не сопротивлялась. Все мысли улетучились. Она слышала музыку. Но не ту, которая доносилась из зала. Нет, тихо вплетались ей в слух новые ритмы, прежде неведомые. Тихо, тихо…

И наступило утомление. Она думала: я умерла.

Я умерла.

Ho вдруг что-то пронизало ее тело.

Жизни.

Она осознала, что она живет!

Желанье ожило – несказанное желание!

А потом осознание его медленно расплавилось в горячем поцелуе.

* * *

– Ты бледна, Лизбет, – сказала фрау Берг посреди оживленной беседы, которую она вела с несколькими мужчинами. – Я тебя во время последнего танца совсем потеряла из виду, с кем ты танцевала?

Девочка смущенно пролепетала имя.

– Фройляйн действительно очень бледна, – заметил вскользь один из мужчин.

– Что с тобой? – на этот раз резко спросила мать.

– Я устала.

– Устала?

– Вот она, теперешняя молодежь, – засмеялась пышногрудая дама. – Придется приспосабливаться к ней!

– Пойдем!

И Лизбет, опустив веки, пошла за матерью.

* * *

Вдова сразу же отправилась отдыхать. Она холодно попрощалась с дочерью. Ей хотелось бы еще потанцевать на балу. А тут Лизбет: устала… устала…

Лизбет сидела наверху в комнате, все еще одетая в белый шелк.

Она вцепилась пальцами в свои светлые волосы. Она не произнесла ни слова, но старая Марта уже знала все. И в отчаянье всплескивала руками. А девочка, скрючившись и дрожа, сидела у окна. Долго, долго. И смотрела в бледное, бесцветное, позднее февральское утро – как смотрят в испорченную, навсегда потерянную жизнь.

Святая

Возмездие за грех – смерть…

Послание к Римлянам, 6:23

Есть люди, которые остаются чистыми посреди самой грязной жизни. Как лунный луч не пачкается, блуждая в зловонном переулке. Есть такие люди. Мне они видятся похожими на святых с византийских, потемневших от времени икон: строгие лики, узкие ясные лбы и длинные, тонкие, бестелесные руки. Руки жертвенной, дарящей любви…

А она – разве она была святой? Она, черноволосая Анна, законная жена слесаря Гаминга?

Она была так похожа на тех, что на церковных иконах. Только не такой серьезной – по-детски хрупкой и совсем не строгой, но уж очень печальной. Такой печальной!

Мне всегда казалось, что солнце должно бы погаснуть, встретившись с такими глазами.

А сама Анна охотно смотрела на солнце.

Особенно когда этот красный мяч на закате катился за косогор.

Тогда она садилась в душной комнате у окна, обхватив лицо худыми руками, и ее взгляд вонзался в далекий огонь вечерней зари.

Потом, когда он погасал и печальный летний вечер очерчивал усталую зелень холмов красным кардинальским пурпуром, – лишь тогда в ее глазах всходило солнце, нежное солнце грез.

Едва заметно шевелились ее темно-красные губы.

Вполголоса она тянула народный напев; ее голос звучал как ранний ветер в зарослях ольхи:

…Верь, он придет,

кто мной любим,

будем вдвоем

счастливы с ним.

С тем, кто любим

средь всех невзгод,

и счастье с ним

вновь оживет…

* * *

– Черт возьми, может, ты ко мне еще и с попреками, ты… Я сам знаю, когда мне приходить домой, заруби себе это на носу! И если ты… Не приведи бог! – Каминг угрожающе опустил кулак на стол.

Анна сидела в углу и неподвижными глазами смотрела в пустоту.

– А если я, бывает, поднакачаюсь, это тебя не касается! Мне так нравится! До чего ж ты глупая, ты – домоседка, почему тоже не ищешь удовольствия?.. Хо, а я не имел бы ничего против… Ха, ха, ха, ха! – И он чуть не подавился от смеха, слюнявого, хриплого смеха пьяницы.

Его жену била дрожь.

Слесарь неуклюже поднялся и, покачиваясь, нетвердыми шагами вышел из комнаты.

И тогда Анна заплакала. Она плакала тихо, как плачет в лихорадочном сне больное дитя. Почему как дитя? Потому что оно, дитя, причиняло ей боль – слева, под сердцем.

Оно колотилось.

Не в первый раз.

В дверях стоял молодой человек с каштановыми кудрями.

– Доброе утро, фрау Каминг! Но – вы плачете?!

– Нет, – сказала жена слесаря и провела рукой по глазам. – Я не плачу, это так… – И потом другим тоном: – С добрым утром, Антон.

Она протянула ему руку.

– Присядьте.

– Спасибочко.

Так и сидели они друг подле друга – Анна и молодой столярный мастер Антон. Но они не проронили ни слова.

Потом Анна сказала тихо:

– Далеко ли собрались?

– На работу, в город.

– Да?

– Угу.

Тишина.

– Как поживает ваша матушка, Антон?

– Спасибо, фрау Гаминг. Она ничего, держится. Бог хранит старенькую…

И снова тихо.

На улице стоял летний день и заглядывал голубыми глазами в окно.

И свет его взгляда растопил обоим сердца.

– Фрау Гаминг?

– Антон?

– Он вас сегодня опять бил?

Анна молчала.

– Признайтесь же, скажите.

– Да.

– Как же вы можете такое терпеть?

Она смотрела вдаль.

Он собрал все мужество:

– Анна, знаешь, я так хорошо к тебе отношусь, – пойдем со мной!..

– С тобой… – На одно мгновенье в ее взгляде что-то вспыхнуло.

Именно так, как если бы она пела народную песню.

Потом огонь потух.

Она серьезно и печально посмотрела на него.

– Нет, так нельзя.

– Анна!

– Нет!

– Почему?

– Я его жена…

– Но…

– Я его жена…

Антон поднялся. Она протянула ему смуглую руку.

– Адье, Антон.

– Адье.

И он пошел. У двери он сплюнул сквозь зубы.

– С Богом, – крикнула ему Анна вслед.

Может быть, он еще успел это услышать. Но он не обернулся.

Жена Гаминга опять сидела в комнате одна.

И опять плакала.

На этот раз ожесточенно и бурно.

* * *

– Ты оставь дверь открытой на ночь! Слышишь? Я обещал трактирщику. Этот малый втюрился в тебя, как дурак. Все Анна да Анна…

Дурье, говорю я ему, понял, наконец, что к чему?..

Ну а потом мы напились.

А после трактирщик прямо-таки остервенел.

Каминг, говорит мне, ты мне уже за много задолжал!

Нет, говорю ему, заплатить я не могу. У меня ничего нет.

После мы выпили еще.

Потом он опять свое задолдонил.

У меня ничего нет, сволочь!

А разве у тебя нет бабы?..

И он мне опять налил. У этого малого чертовски хорошее винцо.

Ну, хочешь бабу? – говорю ему.

А что?..

Ну, если хочешь бабу…

Ну, он и не сказал: нет! Подонок!

Анна сидела молча, с глазами, округлившимися от ужаса. Ее лицо было желтым. Руки судорожно вцепились в край стула.

– Чего вытаращилась? – продолжал слесарь. – Должна радоваться, что такой здоровяк, сильный мужик, этот трактирщик-то, тебя хочет – такую… Короче: ты его пустишь?

– Нет. – Это прозвучало, как стон.

– Нет?! – заорал Гаминг. – Хочешь строить из себя благородную даму. Баба, я дал ему слово, и этот паршивый пес навесит мне на шею судебного пристава и опись имущества, если ты не… Так как?

Его рот был полон слюны. Он с трудом выговаривал слова.

– Ну?! – гремел он, трясясь всем телом.

– Нет, – твердо сказала Анна.

Тут Гаминг бросился на нее с кулаками, вцепился ей в плечо так, что платье разорвалось, и стал ее трясти…

– Я твой господин, баба! В этом деле у меня тоже права – мои права… – бормотал он в безумной ярости. – Ха, ха, ха, ха… – рассмеялся он надрывно и выпустил Анну из рук. – И вообще, чего я тебя спрашиваю?..

Он плюнул в дальний угол и, ухмыляясь, пошел к выходу.

Он закрыл за собой дверь, и ключ с визжащим звуком повернулся в замке.

– Еще поглядим… – услышала Анна, после чего лестница заскрипела под тяжелыми шагами слесаря.

Тишина.

И Анна сидела, сжав голову обеими руками. И она вцепилась своими пальцами в густые мягкие волосы и в кожу головы – глубоко и до боли. И от боли ей стало легче.

Что теперь? Что теперь?

Она не могла даже думать.

И ее помутневший взгляд механически скользнул вдоль длинных бороздок и зарубин на старой потрескавшейся столешнице. Там была точка, в которой все линии сходились, и теперь она смотрела в одну эту точку, бессмысленно, будто лишилась сознания, – и лихорадочно…

Эта точка становилась все черней и черней, поскольку сквозь окна уже медленно втекал вечер. Вечер. Ей казалось, что он выбрасывает сети, широкие сети с черными ячеями, чтобы поймать ее, подобно тому, как охотник подстерегает невинную дичь.

Она вскочила. Без всякой мысли – ее вело само действие: она рывком открыла окно и по виноградной шпалере спустилась вниз. Потом она перебежала маленький садик при доме и теперь стояла в черном боковом переулке. Никаких раздумий! И она заторопилась дальше.

Куда?

Она ощущала себя как спящий, который что-то делает во сне, но при этом знает, что спит.

Куда?

Она вдруг подняла глаза.

Она была еще где-то далеко, она едва знала переулок.

Светился чахлый масляный фонарь.

И вывеска над ним.

Непроизвольно она остановилась и читает:

«Столярный мастер».

Она читает по буквам, как дитя при неожиданном миганье света.

Но вот уже ей видно лучше.

И она тянет вслух:

– Антон…

Лишь теперь она начинает думать.

И думает о многом сразу. – Обо всем…

Вверх. Узкая, темная, шаткая лестница. И она стучит в дверь, над которой блестит такая же вывеска.

За дверью – шаги.

И она рывком открывает дверь.

– Антон!

Из глаз ее вдруг излетает искра и зажигает его глаза.

Он ловит ее и прижимает к себе с грубой природной силой. В одном-единственном крике, подобном зову первобытного тура, все его огромное ликование исторгается из груди!

И она глядит на него. Многозначительно и строго. Глазами небесной, ликующей, вечной любви.

И он ее понимает…

* * *

Были на небе звезды. Но пасмурным было утро. – Жемчужно-серый туман тихо полз по воздуху, и у округлых камней мостовой блестели влажные щеки.

Анна шла домой.

Она ступала, опустив голову и боязливо.

Но глаза ее блестели.

Блестели – таинственно-сладостно, как благородные камни мерцают в сумеречном луче.

Она вошла в свой дом. И ее тень выросла.

Она не стала подниматься по лестнице в свою комнатенку.

Гаминг спал внизу.

Она направилась в кухню и достала из-под печи поблескивающий топор. Тяжелый. Но она несла его ловко и легко.

И теперь она открыла дверь в комнату своего супруга.

Он лежал, запрокинув голову, рубашка распахнута на волосатой широкой груди. Взлохмаченные волосы, красное в испарине лицо – на полосатой подушке.

Он грузно и раскатисто дышал.

Вскарабкавшийся вздох, скатившись, затихал.

Складки застыли у глаз, как если бы он осклабился.

Так во время запоев хлебал он свой сон.

И был он ужасен, мерзок, гадок.

А она думала о последней ночи.

Вдруг Анной овладело безотчетное желание убрать все ужасное из мира – мира, который может быть так упоительно сладок.

Она подошла поближе.

Вонь от неочищенной сивухи и пота вцепилась в нее и проникла до самых кончиков пальцев. Пальцев, сжимавших топор.

И эта вонь судорогой свела ей руки, и они поднялись…

Одним ударом она расколола своему мужу череп.

Спокойно и уверенно, как убивают ядовитую гадину.

А после этого она вымылась, села на свое место у окна и тихо запела:

…И счастье с ним

вновь оживет…

И все-таки она была святой!

Реквием

Они когда-то жили, и оба давным-давно умерли. Я знаю, что на их забытых могилах стихийствует весна и, может быть, ни о чем не подозревающая ива склоняется над отвесными каменными плитами и в майском воздухе ощупывает робкими перстами имена, как если бы их еще можно разобрать. Но надпись выветрилась и обветшала, и добрая ива пасет безымянных, как чужая женщина двух заблудших детей.

Они лежат рядом друг с другом, потому что они и в жизни долго были вместе, потому что здесь, на этом свете, в каждом пребывал страх перед полным одиночеством и потому что хорошо, если в сырой холодной могиле соседствуют любящие. Как раз теперь, когда звучат пасхальные колокола и темные корни, как пробужденные солнцем младенцы, тянут свои бурые руки, тянут, проникают, может быть, в оба тихих сердца и стараются их придвинуть ближе друг к другу, чего никогда не могло произойти на земле; и в яркий день расцветает цветок.

Как же часто они вместе рвали цветы. Она всегда, улыбчиво поглядывая, медленно прохаживалась по белой тропинке на лужайке, поскольку была намного старше, и мужчины уже лет пять как называли ее барышней, поэтому она не могла бегать по волнистой лужайке вслед за бледным десятилетним мальчиком. Но иногда она кричала ему что-то вслед, приглашая посмеяться вместе с ней, или, бывало, если он торопливыми руками мешкал над множеством незабудок, она легко бежала по зеленой траве прямо к нему как настоящая золотая сказка. Тогда мальчик падал на колени, и маленькие синие цветы выпархивали, как исполненные желания, из его испуганных рук. И она, как взрослая-перевзрослая, громко над ним смеялась. А потом рассказывала бледному мальчику о великой сердитости и громе, об испугах и насмешках, и о бедных незабудках. Правда, недолго. Малыш подбегал к ней, кротко гладил ее по руке и дарил ей столько цветов, что летняя шляпа подруги по играм наполнялась до краев. О, это были прекрасные часы! Так приятно собирать цветы. При этом не нужно ничего рассказывать, и все само собой понимается с первого взгляда, и не нужно идти рядом и снова и снова повторять, и смеяться можно во все горло, и смех взмывает, как ракета, в дрожащее от света небо.

А бледному мальчику такое так редко позволялось. Детям, которые выросли в мрачных серых домах, трудно научиться смеяться. Они сидят на корточках в углах холодных высоких комнаток, где стулья такие серьезные и все нарисованные на портретах люди так праздничны, как если бы они всегда располагались в просторных золотых рамах. Темными глазами дети изумленно смотрят на взрослых, которые с непонятной озабоченностью проходят мимо них и никогда не приносят в глубокие комнаты улыбку, даже если на улице весна. И если изредка проникнет сюда нечто подобное солнечному лучу, а именно: если вдруг человек, отважно радующийся, явится из светлого мира в эту продрогшую тишину, то в этих одиноких детях сразу все всколыхнется навстречу новому и успокоится, и прижмется к его, мира, благодатной сути, как утреннее море к рассветному берегу. Так мальчик нашел рыжеволосую подругу по играм. Она представлялась чем-то вроде воплощенного ликования светлой женщины. Она пребывала в том возрасте, когда каждая женщина становится, как творящая чудо Мадонна, богатой, дарящей и освященной трепетом первой страсти. О, это пора мечтаний и грез: глаза приветственно сияют через все границы сверкающей чудесной страны, губы вдыхают любовь из всех дуновений, и в белых благословенных руках ощущение роз. И голос всегда звучит как из глубокого мая, и смех поет серебряно, как журчащий ручей, – там, где уединенней всего замедляется его течение. – Так происходило с тысячекратными предтечами каждой взрослой женщины. И когда влюбленная идет по деревенским переулкам, она уже не отступает, как раньше, на шаг от перепачканных с ног до головы карапузов, играющих в желобе; уже издалека она различает хаотичное старание ручек, слышит лепетание, и кладет, если никто не видит, цветок или яблоко к ножкам пугливого ребенка, и выцеловывает у него удивление из невидящих глаз, и убегает с горящими щеками и диким сердцем по одинокой тропе…

Бледный мальчик любил ее, потому что она была доброй и такой красивой. Она снилась ему. И он был счастлив. Потом настал странный вечер. Западные облака затенили золотой фон позднего неба, как гигантские затемненные лики пророков. Узкие тропинки темной луговой страны обрели нечто вечное, и блуждающие тени склонились в безбрежную сумеречность. Вдалеке вспыхивали всполохи и угасали, как свечи в мертвецкой. Силуэты далекого города уставились, как надгробные камни, в близкую ночь, и два ряда кипарисов по обочинам дороги казались усталыми монахами в высоких капюшонах, несущими на черных плечах туманный гроб с мертвым днем. Это часы, когда все люди говорят робко и пугливо, когда дети в мрачных комнатках съеживаются, притаившись, и собака в трусливом страхе терзает ржавую цепь. И на эти часы внезапно обрушивается ночь, серая, однотонная и унылая. Барышня и мальчик возвращались обратной дорогой. Они шли рядом, как если бы шли с кладбища. Ребенок боялся, и ему очень хотелось прижаться к любимой спутнице. Но в ней чувствовалось нечто торопливое и чуждое. И вдруг она остановилась и долгим поцелуем приникла к цветам, которые несла, и при этом ее глаза стали такими вбирающе закрытыми, как это бывает, когда пьешь сладкий желанный напиток. Когда расходились, пугливый мальчик ей сказал:

– Ты не давай цветы никому чужому.

И тут она удивленно посмотрела на него, быстро наклонилась и обжигающе пылко прижала губы к его щеке. И была страшная боль от этого поцелуя. Не дыша, ребенок уставился на нее и еще долго после ее исчезновенья, тесней прижимаясь к домам, прокрадывался домой. В дреме бледный мальчик притрагивался к щеке – к ожогу от поцелуя. Пальцы были ледяными. После короткого душного сна он отходил от пылающего поцелуя. И им владело одно желание: окунуть горящее лицо в мягкую росистую траву. Просыпаясь, он, дрожа, полз к окну, которое легко и со звоном открывалось в ночь. Бледный мальчик стоял у окна, и ему хотелось улететь туда, в широкие уединенные луга.

* * *

Из детства в жизнь ведет тихий мост. Некоторые переходят на другую сторону, едва замечая его, и носят свое детское платье, смешно облепленное заплатами и нашитое в длину. Немногие дарят, проходя, все свое нищим, которые, согнувшись, всегда сидят на мосту, – и так приходят на чужбину, новые и бедные. Это те из них, кто потом откроет последние двери в святая святых вечной жизни.

* * *

Ожидание в бледном мальчике длилось долго. Он и сам не знал, чего он ждет. Лишь когда она появилась, он почувствовал, что ждал ее, чтобы отвести с ее лба растрепанные волосы и поцеловать высмотренные до крови глаза. Она положила тяжелую голову ему на колени, и ее губы звучали, как разбитая лира. И у него не возникло никаких вопросов. Он чувствовал себя постаревшим в ее муке. Он ничего не понял, но он знал, что чуждая жизнь, текущая мимо детских каморок, сорвала его двери с петель, как дикий бушующий поток.

Он многое пережил, и, когда об этом рассказывал, он поневоле становился поэтом. Собственно говоря, ему всегда не хватало давней подруги по играм – и в путешествиях, и в праздничные дни. У нее не было мужества идти впереди; она была слишком печальна для жизни. Она рано умерла. И она открыла ему двери. И он был ей благодарен за это. Иначе его не положили бы позднее в руки тех же самых корней ивы, рядом с ее покоем. Как он пожелал.

Победивший дракона

Это была прекрасная и плодоносная страна – с лесами, полями, реками и городами. Правил страной король от Бога, старец, седовласей и горделивей всех королей, о которых когда-либо слышали такое, чему можно доверять. У короля была единственная дочь – воплощенные юность, желанность и красота. Король породнился со всеми соседними тронами, но его дочь была еще почти ребенком и одинока, как безродная. Разумеется, не ее нежность и доброта, не привлекательная неотразимость еще не пробужденного тихого взора стали невинной причиной того, что дракон, чем взрослей и краше она становилась, подкрадывался все ближе и ближе и, в конце концов, обосновался в лесу, под самым прекрасным городом страны, как неописуемый ужас; потому что существует тайная связь между прекрасным и ужасным, и в определенном смысле они дополняют друга, как улыбающаяся жизнь и близкая повседневная смерть.

Это не значит, что дракон питал к юной даме вражду, как никто не может по чести и совести сказать, является ли смерть врагом самой жизни. Может быть, этот огромный огнедышащий зверь улегся бы, как собака, у ног прекрасной девушки и только из-за мерзопакостности собственного языка удержался бы, чтобы в зверином смиренье не лизнуть прелестную ручку. Но проверки, естественно, никто бы и не допустил, тем более что дракон был безжалостен и обрекал на смерть всех, кто случайно вступал в круг его силы, хватал и утаскивал всех, не щадя ни детей, ни отбившихся от стада овец.

Поначалу король с возвышенным удовлетворением замечал, что эта беда и эта опасность превращают многих юнцов его страны в настоящих мужей. И правда, юные люди из всех городов, дворяне, послушники и кнехты отправлялись, как в чужую далекую страну, на бой с чудищем, чтобы испытать свое геройство и свой огненный, бездыханный час, где жизнь и смерть, надежда и страх, и все – как во сне. Но уже спустя несколько недель больше никому не приходило в голову вести счет этим смелым сыновьям и где-нибудь записывать их имена. Потому что в такие страшные дни народ привыкает даже к героям, и они уже не являются чем-то беспримерным. Интуиция, страх, сильное желание тысяч требуют и призывают их, и тогда они появляются как необходимость, как хлеб, что обусловлено крайними законами, не перестающими действовать даже во времена бедствий.

Но когда число тех, кто пожертвовал собой после безнадежного противоборства, снова возросло, когда почти в каждой семье той страны самый первый сын (и часто совсем еще подросток) пал, тогда король с полным правом стал опасаться, что полягут все старшие сыновья в каждом роду его страны и многие юные девушки останутся девственными вдовами на долгие годы бездетной женской жизни. И он запретил своим подданным сражаться с драконом. Но чужеземных купцов, в невыразимом ужасе бежавших из страны, известил, как извещают с давних времен все короли, когда оказываются в подобном положении: тому, кому удастся освободить бедную страну от великой смерти, достанется королевская дочь, будь он дворянин или последний сын палача.

И оказалось, что на чужбине тоже полно героев и что высокий приз не утратил своего воздействия. Но чужеземцы не оказались удачливей местных храбрецов: они приезжали только затем, чтобы погибнуть.

А тем временем в дочери короля произошла перемена: если до сей поры ее сердце, подавленное печалью и злым роком своей страны, слезно молило о прекращении бедствия, то теперь, когда она была обещана сильному незнакомцу, ее наивное чувство оказалось на стороне угнетателя, дракона, и это зашло так далеко, что она в прямодушии сна измыслила молитву-оберег и просила святых заступниц взять чудовище под свою защиту.

Как-то утром, когда она, сгорая от стыда, очнулась от такого сна, до нее дошел слух, ужаснувший и сбивший ее с толку. Рассказывали о некоем юноше, кто – Бог знает откуда – отправился на битву, и ему, конечно же, не удалось убить дракона, но, раненый и весь в крови, он вырвался из когтей врага и уполз в густой лес. Там его нашли – без сознания, холодного в своем холодном железном панцире – и отнесли в дом, где он и теперь лежит в бреду, и его кровь пылает под жгучими повязками.

Когда юная девушка услышала эту весть, она хотела сразу, в чем была – в рубашке из белого шелка – бежать по улицам, чтобы поскорей оказаться у ложа смертельно раненного храбреца. Но когда камеристки ее одели и она увидела свое прекрасное платье и свое печальное личико во многих зеркалах замка, решительность ее покинула, и она не отважилась на столь необычный поступок. Она даже не отправила вместо себя какую-нибудь не слишком болтливую служанку в дом, где лежал раненый чужак, чтобы принести ему успокоение, чистые простыни или нежную мазь.

Но все равно в ней не утихало беспокойство, и она почти заболела. С наступлением ночи она подолгу сидела у окна и пыталась угадать дом, где умирал чужак. А то, что он умирал, она нисколько не сомневалась. Только одна могла бы его спасти, но эта одна оказалась слишком труслива, чтобы его навестить. Мысль, что жизнь раненого героя у нее в руках, больше ее не оставляла. Эта мысль на третий день, после стольких мук и угрызений совести, наконец, вытолкнула ее в ночь, черную, жуткую, дождливую весеннюю ночь, и она блуждала в ней, как в темной комнате. Она не представляла, как узнает дом, не ведая, как он выглядит с улицы. Но она узнала его по широко распахнутому окну, по свету внутри комнаты, долгому странному свету, при каком невозможно читать или спать. И она медленно прошла мимо дома, беспомощная, бедная, поникшая от первой печали в своей жизни. Она шла и шла, не останавливаясь. Дождь стих; над пустыми разрывами облаков порознь стояли звезды, и где-то в саду соловьиха заводила свою трель и никак не могла ее завершить. Она принималась снова и снова, и ее голос вырастал из тишины, огромный и мощный, как голос великанской птицы, чье гнездо свито на вершинах девяти дубов.

Когда принцесса, наконец, подняла от своей долгой дороги глаза, полные слез, она увидела лес, а за ним – полоску утра. И перед этой полоской поднималось что-то черное и, похоже, приближалось. И она увидела всадника. Непроизвольно она вжалась в темный, влажный кустарник. Всадник проследовал мимо нее, и его лошадь была черным-черна от пота и содрогалась всем телом. И он сам, казалось, содрогался: все кольца его панциря тихо позвякивали. У него на голове не было шлема, его руки почти по плечи были обнажены, меч свисал тяжело и устало. Она видела его в профиль; его лицо было опалено, длинные пряди развевались на ветру.

Она долго смотрела ему вслед. Она догадалась: он тот самый юноша, и он только что убил дракона. И ее печали как не бывало. Она больше не была блуждающей, потерянной в этой ночи. Она принадлежала ему, этому чужому, содрогающемуся от недавней схватки герою, она стала его сокровищем, как если бы она стала сестрой его меча.

И она поспешила домой, чтобы дожидаться его там. Незамеченная, она прошла в свои покои и, как только настало время, разбудила камеристок и велела им принести самые красивые платья. В то время, как ее наряжали, город проснулся для всеобщей радости. Люди ликовали, и на башнях били колокола. И принцесса, слыша эти шумы и крики, вдруг поняла, что он не придет. Она попыталась себе представить его, окруженного взволнованной и благодарной толпой, и не могла. Почти в страхе она пыталась удержать в памяти образ одинокого героя, содрогающегося и опаленного, каким она его видела. Как если бы это стало важно для всей ее жизни – ничего не забыть. И при этом она чувствовала себя так празднично, что не останавливала камеристок, наряжавших ее, хотя и знала, что никто не придет. Она велела вплести смарагды и жемчуга себе в волосы, потому что, к великому удивлению служанок, все еще ощущала на себе капельки дождя. Наконец принцессу нарядили. Она улыбнулась камеристкам и пошла, немного бледная, мимо зеркал, в шорохе своего далеко растянувшегося белого шлейфа.

А седовласый король сидел, серьезный и величественный, в высоком тронном зале. Старые паладины во всем блеске стояли вокруг него. Король ждал героя-чужеземца, избавителя.

Но он уже был далеко от города, и небо, полное жаворонков, простиралось над ним. И если бы ему кто-нибудь напомнил о награде за подвиг, может быть, он, улыбнувшись, вернулся бы; он о ней совсем забыл.

Песнь о любви и смерти корнета Кристофа Рильке

«…24 ноября 1663 года Отто фон Рильке, владелец имения Лангенау (Гренитц и Цигра), введен во владение долей в имении Линда, кое принадлежало до сего времени павшему в Венгрии брату его Кристофу, однако при даче им подписки, что он отказывается от всяческих прав на означенную долю в случае, ежели брат его Кристоф (павший в чине корнета в эскадроне барона фон Пировано Его Импер. Велич. австр. Гейстерского кавалерийского полка, что прилагаемым свидетельством о смерти удостоверяется) возвратится…»

Скакать, скакать, скакать, сквозь день, сквозь ночь, сквозь день.

Скакать, скакать, скакать.

И отвага устала, и тоска велика. Никаких уже гор, и редко – деревья. И ничто не решится привстать. У заболоченных родников, в жажде, теснятся чужие хибарки. Ни башни. И всегда одна и та же картина. Пары глаз для нее слишком много. Только ночью покажется вдруг, что дорога знакома. Может быть, по ночам снова и снова мы возвращаем кусок пути, отбитый с трудом у чужого солнца? Может быть. Тяжелое солнце – почти как у нас в середине лета. Но летом мы распрощались. Платья женщин долго светились из зелени. Как долго мы скачем. Теперь, наверное, осень. Если не здесь, то там, где печальные женщины помнят о нас.

Фон Лангенау повернулся в седле и сказал:

– Маркиз.

Рядом, молчком, скачет француз, почти мальчишка; он три дня без умолку болтал и смеялся. Теперь он примолк – как дитя, когда ему хочется спать. Белый кружевной воротник в пыли; ах, до него ли! В своем бархатном седле он и сам увядает.

Но фон Лангенау улыбается и говорит:

– У вас необыкновенные глаза, маркиз. Вы, наверно, похожи на мать.

И расцветает юнец, и смахивает с воротника пыль, и снова – как новый.

Кто-то рассказывает о своей матери. Ясно, что немец. Скажет слово и медлит. Как девушка сплетает венок, и задумчиво примеряет цветок к цветку, и еще не знает, что выйдет, – он подбирает слова. От радости? От заиканья? Все приклонили слух. Затаили дыханье. Даже шумные мужи, повидавшие на своем веку, притихли. А кто из ландкнехтов не понимает немецкий дословно, вдруг улавливает и чувствует отдельные слова:

Вечер… Детство… Дом…

И тогда они все друг другу близки, эти мужи, кто откуда: из Франции, из Нидерландов, из равнинной Каринтии, из замков Богемии, от кайзера Леопольда. И что рассказывает один, каждый из них испытал и в точности так. Как если бы на земле одна мать…

Так они скачут – все в вечер да в вечер. Снова молчат, но в каждом светится тихое слово. Вдруг маркиз снимает свой шлем. Его темные волосы волнисто-мягки и, когда он склоняет голову, ниспадают по-женски на щеки. Теперь и фон Лангенау замечает: вдали, в сиянье, что-то стройное, темное. Одинокая колонна, распавшаяся книзу от середины. И когда уже давно проскакали мимо, его осенило, что это была Мадонна.

Бивачный костер. Уселись вокруг и ждут. Ждут, когда кто-нибудь запоет. Но все устали. Даже красный огонь отяжелел. Он лежит на пыльных поножах. Подползает к коленям, заглядывает в пустые, надломленные в запястьях руки. Он обескрылел. Лица темны. И все же сияют глаза маленького француза – собственным светом. Он маленькую розу целует – как знать, сколько ей на груди у него увядать. Фон Лангенау все видел, потому что не мог заснуть. И он думает: «Если бы у меня была роза, если бы…»

И он запевает. Старинную печальную песню своей земли – ее поют девушки в поле, когда жатва подходит к концу.

Маленький француз говорит:

– А сколько же вам лет?

И фон Лангенау – с полувызовом, полупечально:

– Восемнадцать!

И оба долго молчат. Потом француз спрашивает:

– У вас дома тоже осталась невеста, юнкер?

– А у вас? – отрезает юнкер.

– Она белокурая, как вы.

И они снова молчат, пока немец не срывается:

– Какого же черта вы торчите в седле и скачете по этой ядовитой земле навстречу турецким псам?

Маркиз улыбается:

– Чтобы вернуться.

А фон Лангенау печально. Он думает о белокурой девушке, он с ней играл. Безрассудные игры. Очутиться бы дома, на один лишь миг, лишь настолько, сколько нужно, чтобы сказать:

– Магдалена, за то, что всегда был таким, прости!

«Каким – был», – думает юный юнкер. – Но они далеко друг от друга.

Однажды утром, на пути, вдалеке – всадник, а потом второй; четыре, десять. В доспехах с головы до пят, огромные. За ними тысяча, все войско.

И время расставаться.

– Счастливого пути, маркиз.

– Да хранит вас Мария, юнкер.

И они не могут расстаться. Они же друзья, побратимы. И доверяют друг другу; и знают так много уже один о другом. Они медлят. А вокруг них спешка и стук копыт. И тогда маркиз сдергивает огромную, не по руке, перчатку. Он извлекает из-под плаща маленькую розу, заламывает лепесток. Так преломляют просвиру.

– Она вас заслонит. Прощайте!

Фон Лангенау от изумленья застыл. Он долго глядит вслед французу. И – прячет чужой лепесток под кирасу. И лепесток вздымается и поникнет на волнах его сердца. Трубит труба. Он скачет к войску, юнкер. Он улыбается – печально: его оберегает чужая женщина, увы.

День продирается сквозь всякий сброд. Проклятья, пестрота, гогот – от них слепнет земля. Сбегаются мошенники всех мастей и зеваки. Драки и крики. Подходят девицы – красные шляпки на распущенных волосах. Подмигивают. Подходят кнехты, железно-черные, как бредущая ночь. Пылко хватают девиц, срывают с них платья. Стучат в барабаны. И в диком сопротивлении торопливым рукам барабаны пробуждаются, как во сне громыхают они, громыхают. А вечером со всех сторон фонари, и странно: вино пламенеет в железных шлемах. Вино? Или кровь? Кто разберет?

Наконец он перед Шпорком. Рядом со своей сивой лошадью возвышается граф. У длинных до плеч волос блеск железа.

Фон Лангенау никого не спрашивал. Он узнал генерала, спрыгнул с коня и поклонился, окутанный облаком пыли. Он к графу – с поручительским письмом. Но тот приказывает: сам читай свою бумажку. – И его губы даже не шевельнулись. Они ему сейчас не нужны; а для проклятий и ругани их достанет вполне. Все, что сверх этого, доскажет правая рука. И поставит точку! Видно по ней. Юнец дочитал до конца. Он не знает, где он. Все застит Шпорк. Даже небо. И Шпорк говорит, великий генерал:

– Корнет.

А это многое значит.

Эскадрон на другом берегу Раабы[206]. Фон Лангенау скачет туда, один. Равнина. Вечер. Оковка седельной луки поблескивает сквозь пыль. Значит, взошла луна. Он это видит по своим рукам.

Он грезит.

Вдруг слышится стон за стуком копыт.

Стон, стон

вырывает его из сна.

Это не филин кричит. Мольбу слышит он:

одинокая сосна

плачет навзрыд

и кричит.

И он всматривается во мглу:

корчится женщина, привязанная к стволу,

кровь по лицу и груди,

умоляет: Освободи!

И, спрыгнув, он рубит веревки, объят

черной, как клубы дыма, чащей,

и видит ее горящий взгляд

и ее разжатые зубы.

Сошла с ума, смеется?

Жуть и мрак.

И уже на коне, и ни зги впереди,

он бросается в ночь. Окровавленную веревку зажав

в кулак.

Фон Лангенау пишет письмо, сосредоточенный, как никогда. Медленно выводит он буквы – крупно, серьезно, стоймя:

Дорогая матушка,

гордитесь: я несу знамя,

не беспокойтесь: я несу знамя,

любите меня: я несу знамя.

Он сует письмо себе под кирасу, в потайной карман, рядом с лепестком розы. И думает: письмо будет благоухать. И думает: может быть, однажды его кто-то найдет… И думает: …потому что враг совсем близко.

Они скачут – через убитого крестьянина. У него широко открыты глаза, и в них отражается нечто и все, кроме неба. А спустя какое-то время лают собаки. Наконец-то – деревня. И над крышами высится каменный за́мок. Перед скачущим эскадроном широко опускается подъемный мост. Раскрываются ворота. Высоко, приветствуя, трубит труба. Чу! – шум, крики, звяканье шпор и собачий лай. Ржанье коней во дворе, стук копыт – и приглашенье в за́мок.

Отдохнуть! Чуть-чуть гостем побыть. Не все голод свой утолять простецкой едой.

Не все добывать ее в схватке; пускай все идет, как идет, без оглядки; и верь: все во благо.

И отвага расслабится пусть устало и в шелковое покрывало переоблачится. Не все воином быть. Хоть однажды локонам дать распуститься и воротнику до плеч развалиться – и откинуться в шелковом кресле засим, и до кончиков пальцев таким – как после купания – быть. И женщин тайком изучать: как таинственны они, как небесны они, изучать; как лилейны их руки, и что нет ничего их улыбок певучей и краше, когда белокурые мальчики-слуги несут прекрасные чаши, полные спелых плодов.

С трапезы начиналось, пиром и праздником стало, – и едва ли кто скажет как.

Как факелы мерцали, и голоса хмелели, как песни зазвенели – хрусталь и блеск кругом, – как такты, зрея, наконец, всех затянули в танец; и как потом он всех увлек. Весь как раскат волны по залам в трепетанье, где все: прикосновенье и признанье, где расставанье и обретенье, блеск удовольствия и ослепленье, и опьяненье в летнем дуновенье – от платьев жарких женщин и юниц.

Час темного вина и тысяч роз стекает в ночь и сон.

И он стоит один, и роскошью сражен. И затаил дыханье в ожиданье: проснется ль он. Ведь лишь во сне порой ты видишь край такой, и украшенья, и женщин, ах, чьи легкие движенья текут, как складки, заодно с парчой. Из серебра бесед они часы сплетают и так руками иногда ведут, что мнится, что они совсем не тут, а там, где розы (как они душисты!) не позволяют, увы, себя сорвать. И грезишь: ты увенчан горделивой их красотой, по-новому счастливый, и лоб украшен твой короной, и она их красоте под стать.

Один, кто укрыт белым шелком, знает: он не может проснуться, потому что не спит и сбит с толку явью. Прячется в страхе в свой сон и стоит в парке, один, в черном парке. И праздник далеко. И свечи лгут, и ночь обнимает его, и она холодна. Нет, это женщина склоняется над ним, и он спрашивает ее:

– Ты – ночь?

Она улыбается.

И тогда он стыдится своих белых одежд. И он хотел бы оказаться далеко и один, и при оружии. Во всеоружии.

– Ты забыл, что ты на сегодня мой паж? Ты меня оставляешь? Куда ты? Ты в белом – значит, ты мой.

…………………………………………………………………..

– Или ты затосковал по своей грубой кирасе?

…………………………………………………………………..

– Тебя знобит? Ты соскучился по дому?

Графиня улыбается.

Нет. Но это значит, что детство спало с плеч – это мягкое темное платье. Кто его унес?

– Ты? – спрашивает он и не узнает свой голос: – Ты?

И теперь на нем нет ничего. И он гол, как святой. Светлый и стройный.

Медленно гаснет замок. Все отяжелело: все устали, или влюблены, или пьяны. После стольких пустых, долгих походных ночей: кровати. Широкие дубовые кровати. Тут и молишься по-другому, чем в мерзкой придорожной канаве, куда забираешься поспать, как в могилу.

– Господи, на все Твоя воля!

В кровати молитвы короче.

И проникновенней.

Комната в башне темна.

Но их лики светлы от улыбок. Они ощупью ищут перед собой, как слепые, и находят друг друга, как дверь. Они почти как дети, когда те боятся ночи и жмутся друг к другу. Но они не боятся. Здесь нет ничего, что против них: никакого вчера, никакого завтра; потому что время обрушилось. И они цветут на его руинах.

Он не спрашивает: «Кто твой муж?»

Она не спрашивает: «Как тебя зовут?»

Они нашлись, чтобы положить начало новому роду обоих. Они украсят себя сотней новых имен и снова их снимут, тихо, как серьги.

В передней, над креслом, висят кираса, портупея и плащ фон Лангенау. Перчатки – на полу. Его знамя стоит прямо, прислоненное к оконной крестовине. Черное и стройное знамя. За окном по небу проносится буря и разрывает ночь на куски, белые и черные. Свет луны угасает, как долгая молния, и безмолвное знамя бросает беспокойную тень. Знамя грезит.

Кто распахнул окно? Разве буря здесь, прямо в доме? Кто хлопает дверями? Кто бегает по коридорам? – Пускай. Кто бы он ни был. Он не пройдет в тихую комнату башни. Как за сотней дверей этот огромный сон двоих, один на двоих, как бывает одна мать или одна смерть.

Что, уже утро? Какое солнце восходит? О, какое огромное солнце. И уже пробудились птицы? Отовсюду доносятся их голоса.

Как светло, но это не день.

Как шумно, но это не птичьи голоса.

Это балки, видишь, пылают. Это окна, слышишь, кричат. Кричат, в огне, врагам, что уже сгустились вокруг на заполыхавшей земле, кричат: пожар.

И с обрывками сна в глазах все теснятся, наполовину в латах, полуголые, из комнаты в комнату, из коридора в коридор, – ищут лестницу.

И сбитому дыханью наперекор трубач трубит во дворе:

«Сбор, сбор!»

И бьет барабан.

Но без знамени эскадрон.

Оклик: «Корнет»!

Ржанье коней, молитвы, стон.

Ругань: «Корнет!»

Лязг сабель, приказ и сигнал.

Хрипло: «Корнет!»

И еще раз: «Корнет!»

И в седло – за всеми вдогон.

…………………………………………

Но без знамени эскадрон.

Он бежит наперегонки, обгоняя дым и пламя, в двери, обвитые огненными языками, по лестницам, вспыхивающим под ногами, – и выламывается из разъяренного здания вон. И знамя, как женщину, потерявшую сознание, на руках выносит он. И вскакивает на коня, он весь, как крик: через всех, надо всеми и мимо всех – к своим, напрямик! И знамя очнулось, и, взметено, никогда еще не было так прекрасно оно; и теперь все видят его, и в белом, без шлема, узнают своего знаменосца, и узнают свое знамя…

И оно уже расправляется, взлетает вверх – огромное, алое…

В гуще врага пылает их знамя, и они устремились за ним.

Фон Лангенау в гуще врагов, но он совсем один. Ужас очерчивает вокруг него пространство, и он стоит посредине, под своим медленно догорающим знаменем.

Медленно, почти задумчиво озирается. Чужое, пестрое перед ним. «Сады», – думает он и улыбается. Но тут он чувствует, что все глаза вцепились в него, и он видит людей, и знает, что это языческие псы, – и бросает своего коня на прорыв.

Но когда враги смыкаются у него за спиной, они снова становятся садом, и шестнадцать кривых сабель, сверкнувших над ним, луч к лучу, – праздник и пир.

Хохочущий всплеск.

Боевое снаряжение сгорело в замке, а с ним – письмо и лепесток чужой женщины.

А весной (она была печальна и холодна) прискакал курьер барона фон Пировано в Лангенау. Там и выпало ему увидеть, как старая женщина плачет.

Истории о любимом Боге

Дорогая подруга, однажды я положил эту книгу в Ваши руки, и Вы ее полюбили, как никто до Вас. Я свыкся с мыслью, что она принадлежит Вам. Разрешите поэтому не только в одну эту, Вашу собственную книгу, но во все будущие издания вписать Ваше имя; вписать: эти истории о любимом Боге[207] принадлежат Эллен Кай [208].

Райнер Мария Рильке

Рим, апрель 1904

Сказка о руках Бога

На днях, поутру, мне встретилась соседка. Мы поздоровались.

– Что за осень! – сказала она после паузы и посмотрела на небо. Я сделал то же самое. Утро и вправду стояло ясное и редкостное для октября. Вдруг меня осенило:

– Что за осень! – воскликнул я, слегка всплеснув руками. И соседка одобрительно кивнула. Такой я видел ее одно мгновенье. Ее доброе, здоровое лицо так мило открылось – и поникло. Оно и вправду просветлело, только возле губ и у висков стали заметны маленькие теневые складки. С чего бы? И вдруг я спросил совсем уж ни с того ни с сего: – Как поживают ваши маленькие барышни?

Складки на ее лице скрылись на одну секунду, но сразу же слетелись и стали еще темней.

– Они здоровы, слава Богу, но… – Соседка двинулась дальше, и я шагал теперь слева от нее, как и положено. – Знаете, они обе теперь в таком возрасте, эти дети, когда они весь день спрашивают. Да что там весь день – до ночи, пока не заснут, как праведники.

– Да, – пробормотал я, – наступает время…

Но она не дала себя перебить:

– И не что-то вроде «куда едет эта конка?», «сколько на небе звезд?» или «десять тысяч больше, чем много?». Нет, о совсем других вещах! Например, говорит ли любимый Бог по-китайски? Или: как выглядит любимый Бог? Всегда и все о любимом Боге! На это же никто не знает ответа.

– Никто, правда, – подтвердил я, – имеются только известные предположения…

– Или о руках любимого Бога, ну что тут скажешь?

Я посмотрел соседке в глаза:

– Позвольте, – сказал я вежливо, – вы сказали о руках любимого Бога, не так ли?

Соседка кивнула. Я думаю, она немного удивилась.

– Да, – поспешил я вклиниться, – о руках мне, правда, кое-что стало известно. Случайно, – добавил я быстро, когда увидел, как глаза у нее стали круглыми, – совсем случайно… и теперь… – заключил я с изрядной решимостью, – я хочу вам рассказать. Если у вас есть немного времени, я провожу вас до дома и как раз успею.

– Охотно, – сказала она, все еще удивленная, когда я, наконец, дал ей вставить слово, – но не хотите ли вы, может быть, самим детям…

– Рассказать самим детям? Нет, уважаемая сударыня, так не получится, так не получится ни в коем случае. Видите ли, я тотчас засмущаюсь, если стану говорить с детьми. В общем-то, в этом нет ничего плохого. Но дети истолкуют мое замешательство так, как если бы я чувствовал себя вруном. А ведь очень многое зависит от правдивости моей истории. Вы могли бы ее пересказать детям и сделаете это, конечно же, намного лучше. Вы все это свяжете и приукрасите, я сообщу только простые факты и в самом кратком виде. Идет?

– Хорошо, хорошо, – сказала сбитая с толку соседка.

Я задумался:

– В начале… – но я тут же себя прервал: – Могу предположить, сударыня, что вам кое-что уже известно. Что вы уже знаете кое-что из того, о чем сперва я должен бы рассказать детям. Например, о сотворении…

Возникла длительная пауза. Потом:

– Да… а на седьмой день… – Голос доброй женщины стал высоким и резким.

– Подождите, – прервал я, – мы же должны помнить и предыдущие дни, так как именно об этом пойдет речь. Итак, любимый Бог, как известно, приступив к своей работе, сотворил землю, отделил ее от воды и создал свет. Потом он с достойной удивления скоростью сформовал вещи, я имею в виду большие, действительные вещи, как-то: скалы, горы, дерево и, по одному образцу, много деревьев.

Уже в течение некоторого времени я слышал позади себя шаги, и они не догоняли нас, но и не отставали. Это мне мешало, и, запутавшись в истории сотворения мира, я продолжал:

– Быструю и успешную деятельность любимого Бога можно понять, если предположить, что все в его голове полностью сложилось заранее и после длительного и глубокого размышления, прежде чем…

Наконец шаги оказались совсем рядом, и какой-то неприятный голос приклеился к нам:

– О, вы, конечно, говорите о господине Шмидте… простите…

Я сердито посмотрел на подошедшую, но соседка пришла в великое смущение:

– Хм, – кашлянула она, – то есть да, в известном смысле…

– Что за прекрасная осень, – сказала вдруг новая попутчица как ни в чем не бывало. Ее покрасневшее от смущения маленькое лицо сияло.

– Да, – услышал я ответ моей соседки. – Вы правы, фрау Хюпфер, на редкость прекрасная осень!

И женщины попрощались. Фрау Хюпфер, отходя, украдкой захихикала:

– Поприветствуйте от меня ваших детишек.

Моя добрая соседка уже не обращала на нее внимания; она, любопытствуя, все еще хотела услышать мою историю. Но я сказал с непонятной жесткостью:

– Да, теперь я уже не помню, на чем мы остановились.

– Вы только что говорили что-то про его голову, так сказать. – И госпожа соседка покраснела.

Я уже сожалел о своей затее и поэтому стал рассказывать быстро:

– Итак, видите ли, любимый Бог пока создал только вещи, и у него отпала необходимость постоянно смотреть вниз, на землю. Там ничего не могло случиться. Ветер между тем уже носился по горам, похожим на облака, а уж их-то он давно знал. Но от вершин деревьев ветер уклонялся еще с некоторым недоверием. И все это любимого Бога вполне устраивало. Вещи он сотворил, так сказать, спящие, однако когда он начал работу над животными, то по-настоящему увлекся; он склонился над работой и лишь изредка поднимал широкие брови, чтобы бросить взгляд на землю. И совсем про нее забыл, когда формовал человека. Я не знаю, до какой сложной части тела он дошел, когда около него зашумели крылья. Ангел, пролетая мимо, пел: «О, ты, всевидящий…»

Любимый Бог испугался. Ведь он поневоле ввел ангела в грех, поскольку именно сейчас пелась неправда. Бог-Отец быстро глянул вниз. И действительно, там произошло нечто, что едва ли исправишь. Маленькая птичка заблудилась и как от страха летала над землей туда-сюда, и любимый Бог не мог помочь ей улететь домой, поскольку не видел, из какого леса бедняжка прилетела. Он совсем рассердился и сказал:

– Да остаются птицы там, где я их посадил.

Но вспомнил, что по просьбе ангелов снабдил их крыльями, чтобы и на земле жили существа, подобные ангелам, – и еще больше раздосадовался. При таком состояния духа нет ничего целительней, чем работа. И, увлеченный созданием человека, он снова повеселел. Перед ним стояли глаза ангелов, как зеркала, и по ним он измерял собственные черты и создавал медленно и осторожно, держа комок глины на коленях, первый лик. Лоб ему удался, гораздо труднее оказалось для него сделать симметричными оба носовых отверстия. Он все сильней горбился над работой, пока над ним снова не повеяло; он взглянул вверх. Тот же самый ангел кружил вокруг него; в этот раз не было слышно никакого гимна, так как от своей лжи прелестный мальчик потерял голос, но по его устам Бог узнал, что ангел все еще пел: «О, ты, всевидящий». Сейчас же появился святой Николай, особо почитаемый Богом, и сказал сквозь свои большие усы и бороду:

– Твои львы сидят спокойно, они довольно доброжелательные твари, должен сказать. Но небольшая собака бегает совсем по краю земли, терьер, смотри, он сейчас упадет.

И действительно, любимый Бог увидел нечто веселое, белое, танцующее, как небольшой блик, около Скандинавии, где земля как раз страшно круто обрывается. И он рассердился и упрекнул святого Николая, что если его, Бога, львы ему не нравятся, то пусть попробует сотворить каких-нибудь сам, по своему усмотрению. После чего святой Николай ушел с неба и хлопнул дверью так, что одна звезда упала как раз терьеру на голову. Теперь несчастье сказалось в полном объеме, и любимому Богу пришлось признаться, что он один во всем виноват. И он решил не спускать с земли глаз. И стало так. Он предоставил своим рукам, которые тоже мудры, всю работу, и хотя весьма любопытствовал, как выглядит человек, все же непрерывно поглядывал на землю, где теперь, как назло, ни один листочек не хотел шевельнуться. Чтобы как-то утешиться после всех треволнений, он торопил свои руки скорей показать ему человека, прежде чем они отправят его в жизнь. И снова и снова спрашивал, как дети, когда они играют в прятки: «Уже? Ну как, готово?» Но в ответ только слышал, как его руки разминают глину, и ждал. Ему казалось, что слишком уж долго. Вдруг он увидел, как что-то падает в пространстве, темное, и так, как если бы выпало где-то поблизости от него. Предчувствуя недоброе, он призвал свои руки. Те сразу предстали – чуть не по локти вымазанные в глине, разгоряченные и дрожащие.

– Где человек? – закричал он. Тут правая рука набросилась на левую:

– Ты его выпустила!

– Помилуй, – сказала левая раздраженно, – ты же захотела все делать одна и вообще со мной не советовалась.

– Ты должна была его удержать! – И правая рука замахнулась. Но опомнилась, и обе руки заговорили наперебой:

– Он был такой нетерпеливый, этот человек. Он все время торопится жить. Мы обе ничего не могли с ним поделать, и обе, конечно, ни в чем не виновны.

Но любимый Бог рассердился всерьез. Он отстранил обе руки, поскольку они загораживали ему вид на землю:

– Я вас знать не знаю, делайте, что хотите.

С тех времен руки и пытаются, но они могут только начать, что и делают. Без Бога ничего нельзя завершить. И они, наконец, устали. Теперь целый день покорно услуживают и каются; так, по крайней мере, говорят. Но, кажется, Бог отдыхает, потому что он сердит на свои руки. У него все еще седьмой день.

Я ненадолго замолчал. Соседка весьма разумно этим воспользовалась:

– И вы думаете, что примирение никогда не наступит?

– О, все-таки наступит, – сказал я, – во всяком случае, я надеюсь.

– И когда же это произойдет?

– Ну, когда Бог узнает, как выглядит человек, которого против его воли руки выпустили.

Соседка подумала, а потом засмеялась:

– Но ведь ему нужно всего лишь посмотреть вниз!

– Простите, – сказал я миролюбиво, – ваше замечание свидетельствует о проницательности, но моя история еще не кончилась. Итак, когда руки развелись в стороны и Бог снова увидел землю, прошла одна минута или, скажем, тысяча лет, что, как известно, одно и то же. Вместо одного человека уже миллион. Но все уже в одежде. А мода тогда была очень уродливая и сильно искажала лица, так что Бог получил совершенно фальшивое и (я не хочу скрывать) очень плохое представление о людях.

– Хм, – произнесла соседка и хотела что-то заметить. Я ее опередил и заключил не без нажима:

– И поэтому просто необходимо, чтобы Бог узнал, каков человек в действительности. Порадуемся хотя бы тому, что находятся такие, кто говорит ему…

Соседка еще не радовалась:

– И кто же это, скажите на милость?

– Просто дети, а иногда взрослые люди, те, что пишут красками, сочиняют стихи, строят…

– Что строят? Церкви?

– Да, и церкви тоже… Вообще…

Соседка задумчиво качала головой. Ей все же кое-что казалось странным. А мы уже миновали ее дом и теперь медленно возвращались обратно. Неожиданно она очень развеселилась и рассмеялась:

– Но что за бессмыслица? Ведь Бог всезнающий. Он должен знать, откуда, например, прилетела маленькая птица.

Она торжествующе посмотрела на меня. Я несколько растерялся, признаюсь. Но когда я сосредоточился, мне удалось состроить в высшей степени серьезное лицо.

– Милая соседка, – принялся я поучать, – это ведь, собственно говоря, всего-навсего история. Но не подумайте, что это всего лишь моя отговорка (она, естественно, тут же запротестовала), я скажу коротко: конечно, Бог обладает всеми свойствами. Но прежде чем он собрался обратить их к миру, все они казались ему как бы одной великой силой. Я не знаю, доходчиво ли я выражаюсь. Но по отношению к вещам его способности специализировались и трансформировались в известную степень: долг. Он обладал мужеством все замечать. Но то-то и оно, что возникают конфликты. Между прочим, все это я говорю только вам, и вы, уверен, не станете рассказывать детям о подобных тонкостях.

– Ну что вы! – заверила меня слушательница.

– Видите ли, если бы ангел, поющий: «Ты все знаешь», пролетел мимо, то все стало бы хорошо…

– И эта история была бы излишней?

– Конечно, – подтвердил я и хотел попрощаться.

– Но знаете ли вы обо всем этом наверняка?

– Я знаю это абсолютно наверняка, – ответил я почти торжественно.

– Тогда сегодня же расскажу обо всем детям.

– Я и сам охотно бы послушал. Всего доброго.

– Всего доброго. – Но, сделав шаг, она тут же вернулась: – Но почему же именно этот ангел…

– Дорогая, – сказал я, прерывая, – теперь заметно, что обе ваши любимые девочки задают так много вопросов совсем не потому, что они дети.

– А почему? – спросила моя соседка с любопытством.

– Ну, врачи говорят об определенной наследственности…

Моя соседка погрозила мне пальцем, но мы, однако, расстались как хорошие друзья.

Когда я снова встретился с моей милой соседкой (после довольно длительного перерыва), она шла не одна. И я не смог узнать, рассказала ли она своим девочкам мою историю, и если да, то с каким успехом. Мои сомнения развеяло письмо, которое я вскоре получил. Поскольку отправитель не давал разрешения на его публикацию, ограничусь пересказом концовки, из чего ясно видно, кто писал. Письмо кончается словами: «Я и еще пятеро детей, так как я тоже при этом подразумеваюсь».

Я сразу ответил после получения письма следующее: «Милые дети, я охотно верю, что вам понравилась сказка о руках любимого Бога; мне она тоже нравится. Однако я не могу к вам прийти. Не сердитесь на меня. Кто знает, понравлюсь ли я вам. У меня некрасивый нос, и если, что иногда бывает, на кончике носа вдобавок выскочит красный прыщик, то вы все время будете рассматривать этот прыщик, а не слушать, о чем говорится чуть-чуть пониже, под ним. Может быть, он, этот прыщик, будет вам сниться. Все это ни к чему. Поэтому предлагаю другой выход. У нас (кроме матери, разумеется) полно общих друзей и знакомых, и не все они дети. Потом узнаете, кого я имею в виду. Время от времени я буду рассказывать какую-нибудь историю, и благодаря этому посредничеству она станет еще прекрасней, чем если бы ее рассказывал я сам. Ведь среди этих наших друзей есть великие поэты. Я пока не открою, откуда мои истории. Но поскольку ничто так не занимает и ничто так не близко сердцу, как любимый Бог, то при всяком удобном случае добавлю, что я о нем знаю. Если что-то окажется не так, то снова напишите мне прекрасное письмо, или пусть мне об этом скажет мама. Так как, возможно, в некоторых случаях я заблуждаюсь, все-таки с тех пор, как я узнал эти истории, прошло много времени. Да, встречались и такие, что назвать их прекрасными нельзя. Так в жизни бывает. Но, несмотря ни на что, жизнь прекрасна, поэтому в моих историях чаще всего речь будет идти о ней. Так приветствует вас мое Я, но также и только поэтому Некто, поскольку я при этом подразумеваюсь».

Незнакомец

Незнакомый человек написал мне письмо. Не о Европе написал мне незнакомец, не о Моисее, не о великих или малых пророках, не про императора России или царя Ивана Грозного, его страшного предка. Не о бургомистре или о соседе – сапожнике по мелкому ремонту, не о близком городе, не о дальних городах, равно как и не про лес со многими косулями, где я пропадаю каждое утро, – ни о чем из перечисленного в его письме ни слова. Не рассказывает он и о своей мамочке или о своих сестрах, которые, конечно же, давно вышли замуж. Может быть, его мамочка давно почила; как иначе, если в четырехстраничном письме она нигде не упоминается! Он оказывает мне очень-очень большое доверие, он полагается на меня как на брата, он говорит мне о своей нужде.

Вечером незнакомец приходит ко мне. Я не зажигаю лампу, помогаю ему снять плащ и прошу его попить со мной чаю, поскольку как раз тот час, когда я пью чай. И в случае таких приватных посещений нельзя поддаваться никакому нажиму. Когда мы уже собираемся сесть за стол, я замечаю, что мой гость обеспокоен; на его лице страх, руки трясутся.

– Верно, – говорю я, – здесь письмо для вас. – И я разливаю чай: – Вам с сахаром или, может быть, с лимоном? Меня в России научили пить чай с лимоном. Хотите попробовать?

Я зажигаю лампу и ставлю ее в дальний угол, повыше, так что в комнате, собственно, остаются сумерки, чуть помягче, чем раньше, розоватые. И тогда лицо моего гостя кажется надежней, теплей и во многом знакомей. Я приветствую его еще раз словами:

– Знаете, я вас давно ждал. – И прежде, чем незнакомец находит время удивиться, поясняю: – Я знаю одну историю, и я не мог бы ее рассказать никому, кроме вас; не спрашивайте меня почему, скажите только, удобно ли вам сидеть, достаточно ли сладок чай и хотите ли вы эту историю выслушать.

Мой гость улыбается. И отвечает просто:

– Да.

– По всем трем пунктам, да?

– По всем трем.

Мы одновременно откидываемся на спинки стульев, и наши лица попадают в тень. Я отодвигаю мою чашку, радуюсь, как золотисто блестит чай, снова медленно забываю об этой радости и вдруг спрашиваю:

– Вспоминаете ли вы еще о любимом Боге?

Незнакомец задумался. Его глаза углубились в темноту и маленькими световыми точками в зрачках походят на два далеких просвета под сомкнувшейся сверху листвой в парке, когда над ним, сияя и широко распространяясь, покоятся лето и солнце. Так и они начинаются круглыми сумерками, убегают в сужающуюся темноту до некоей далекой мерцающей точки – в противоположный выход и, может быть, в более светлый день.

В то время как я это вижу, он говорит замедленно и как если бы неохотно пользовался своим голосом:

– Да, я помню о Боге.

– Хорошо, – благодарю я его, – поскольку как раз о Боге и говорится в моей истории. Но сначала скажите: разговариваете ли вы иногда с детьми?

– Конечно, бывает, так, мимоходом.

– Может быть, вам известно, что из-за безобразного непослушания собственных рук Бог так и не узнал, как выглядит готовый человек?

– Об этом я где-то слышал, но я все-таки не знаю от кого, – говорит мой гость. И я вижу, как неопределенные воспоминания пробегают по его лбу.

– Все равно, – перебиваю его, – слушайте, что случилось потом. Длительное время Бог терпел это незнание, ибо велика его терпеливость, как и сила его. Но однажды, когда плотные облака между ним и землей задержались на много дней, так что он едва ли уже и сам знал, не приснилось ли ему все: мир, и человек, и время, – он призвал свою правую руку, давно убранную с глаз долой и занятую какой-то мелкой и несущественной работой. Она с готовностью предстала – подумала, что Бог хочет ее, наконец, простить. Когда Бог увидел ее перед собой во всей красоте, юности и силе, он уже собрался ее простить, но вовремя одумался и приказал, не глядя:

– Ты спустишься на землю, станешь моей правой рукой там. И примешь вид такой же, как у других людей. И встанешь, голая, на самую высокую гору, чтобы я мог тебя подробно рассмотреть. А как только окажешься внизу, предстань молодой женщине и скажи ей, только совсем тихо: «Я хотела бы жить». Сначала тебя обступит маленькая темнота, а затем великая темнота – она зовется детством. После этого ты станешь человеком и поднимешься на гору, как я тебе велел. Все это длится всего лишь один миг. Всего хорошего!

Правая рука на прощанье прижалась к левой, запечатлев на ней много дружеских имен, и даже утверждают, что правая рука вдруг ей закивала и сказала: «Ты святой дух». Но якобы уже появился святой Павел, отъял у любимого Бога правую руку, архангел подхватил ее и унес под своей широкой одеждой. Но Бог своей левой рукой прикрыл рану, чтобы кровь не растекалась по звездам, а оттуда не стекала бы печальными каплями вниз, на землю. Через какое-то время Бог, внимательно смотревший за всем, что происходит внизу, заметил, что люди в железных одеждах вокруг одной горы возятся и хлопочут гораздо усердней, чем вокруг всех других гор. И он ожидал, что увидит, как там поднимается его рука. Но он увидел только человека, как казалось, в красном плаще, и этот человек с трудом нес наверх что-то черное и качающееся. В тот же момент левая рука Бога, прижатая к его открытой крови, забеспокоилась и разом, прежде чем Бог мог этому воспрепятствовать, вскинулась со своего места и стала на ощупь блуждать, как сумасшедшая, между звездами и кричать: «О, бедная правая рука! И я не могу ей ничем помочь!» При этом она дергалась, пытаясь вырваться из левого плеча Бога, где она, собственно, всегда и висела. И вся земля покраснела от крови Бога, и невозможно было рассмотреть, что происходит внизу. Тогда Бог чуть не умер. Последним усилием он вырвал свою правую руку на небо; она предстала, бледная и дрожащая, и вытянулась на своем месте, как больное животное. И даже левая, хотя она уже кое-что знала, поскольку видела правую руку Бога внизу, на земле, когда та в красном плаще поднималась на гору, – даже левая не могла у нее выведать, что произошло на этой горе. А, по всей видимости, произошло что-то ужасное, так как правая рука Бога все еще не опомнилась от случившегося и страдает от своих воспоминаний ничуть не меньше, чем от старого гнева Бога, кто, к слову, все еще свои руки не простил.

Мой голос несколько успокоился. Незнакомец закрыл лицо руками. Долгое время мы так и сидели. Потом чужой сказал голосом, давно мне знакомым:

– А почему вы рассказали эту историю мне?

– А кто еще мог бы меня понять? Вы пришли ко мне без ранга, без должности, без какой-либо выслуги лет, почти без имени. Когда вы вошли, было темновато, только я заметил в ваших чертах сходство…

Незнакомец вопросительно поднял глаза.

– Да, – возразил я его тихому взгляду, – я часто думаю, что рука Бога, может быть, снова где-нибудь в пути…

Дети узнали эту историю, и явно им рассказали ее так, что они все поняли, потому что им эта история нравится.

Почему любимый Бог хочет, чтобы люди на земле были бедными

Предыдущая история так широко распространилась, что господин учитель теперь прохаживается по улице и по нему видно: он оскорблен. Я понимаю. Для учителя всегда плохо, если дети узнают нечто, о чем он им еще не рассказывал. Приходится думать, что учитель должен, так сказать, оставаться единственной дырой в заборе, через которую можно заглянуть в сад; если же есть другие дыры, то дети каждый день теснятся у другой и скоро вообще устают от этого обзора. Это сравнение я поостерегся бы приводить здесь, потому что не каждый учитель, может быть, согласен быть дырой; но учитель, о ком я говорю, мой сосед, это сравнение услышал от меня первым и посчитал его удачным. И если даже кто-то другого мнения, авторитет моего соседа является для меня решающим.

Он стоял передо мной, постоянно хватался за свои очки и говорил:

– Я не знаю, кто рассказал детям эту историю, но в любом случае это неправильно – загружать и напрягать их фантазию такими необычными представлениями. Все трактовать как своего рода сказку…

– Я случайно ее услышал, – перебил я его. (При этом я не лгал, поскольку после того вечера действительно мне ее выдала уже моя соседка.)

– Так-так, – сказал учитель; он находил, что этим все легко объясняется. – Ну, а что вы сами на это скажете?

Я медлил, а он быстро продолжил:

– Прежде всего, я считаю, что это неправильно – религиозные, особенно библейские, тексты употреблять свободно и самоуправно. В катехизисе все это, во всяком случае, выражено так, что лучше не скажешь…

Я хотел что-то возразить, но в последний момент вспомнил, что учитель использовал выражение «прежде всего», так что теперь ради грамматики и самочувствия предложения должно следовать «потом», а может быть, даже «и наконец», прежде чем я мог бы себе позволить что-либо добавить. Так и случилось. Поскольку господин учитель этой самой концепцией, чья безукоризненная конструкция доставит радость каждому знатоку, осчастливливал не одного меня, но и других, кто, как и я, запомнит ее навсегда, я здесь приведу только то, что стоит после прекрасного подготовительного выражения «и наконец», как финал увертюры.

– И наконец (весьма фантастическую точку зрения опустим)… материя, мне кажется, совсем недостаточно проштудирована и следует принять во внимание все аспекты. Если бы у меня было время писать истории…

– Вам чего-то недостает в этом рассказе? – Я не удержался, чтобы его не прервать.

– Да, много чего недостает. С литературно-критической точки зрения, в известной степени. Если, разумеется, я мог бы разговаривать с вами как с коллегой…

Я не понял, что он имеет в виду, и сказал скромно:

– Вы так добры, но я никогда не подвизался на учительском поприще…

Вдруг меня что-то осенило, я умолк, а он несколько холодно продолжал:

– Взять хотя бы это: невозможно себе представить, что Бог (если уж глубже коснуться смысла истории), чтобы Бог, стало быть, говорю я, чтобы Бог не сделал следующей попытки увидеть человека, каков он есть; я полагаю…

Теперь я подумал, что господина учителя нужно снова умиротворить. Я слегка поклонился и начал:

– Общеизвестно, что вы (и, если так можно сказать, не без взаимности) преданы социальному вопросу. – Господин учитель улыбнулся. – И то, что я намереваюсь вам сообщить, не совсем далеко от вашего интереса, тем более что оно связано с вашим последним остроумным замечанием.

Он удивленно посмотрел на меня:

– Разве Бог…

– Действительно, – подтвердил я, – Бог как раз собирается сделать новую попытку…

– Действительно? – опередил меня учитель. – И об этом уже известно в компетентных инстанциях?

– Об этом я не могу сказать ничего точного, – посетовал я. – Я никак не связан с теми кругами, но не хотите ли все-таки дослушать мою небольшую историю?

– Вы бы мне доставили большое удовольствие.

Учитель снял очки, тщательно протер стекла, в то время как его глаза, казалось, стыдились своей наготы.

Я начал:

– Однажды любимый Бог глядел на большой город. Когда у него устали глаза от большой неразберихи (чему весьма способствовали сети электрических проводов), он решил ограничиться созерцанием одного высокого доходного дома, поскольку тот намного меньше его напрягал. Одновременно он вспомнил о своем давнишнем желании когда-либо увидеть живого человека, и с этой целью его взгляд проникал, поднимаясь, в окна отдельных этажей. Люди в бельэтаже, на лучшем, втором, этаже (где жил богатый торговец со своей семьей) представлялись почти сплошной одеждой. Не то чтобы все части их тела закрывались дорогой материей, но внешние контуры этой одежды во многих местах образовывали такие причудливые формы, что становилось ясно: под ними нет никаких телес. Третий этаж ненамного отличался от второго. На людях четвертого этажа было надето значительно меньше одежды, но они представлялись такими грязными, что любимый Бог видел на их ликах только серые морщины, больше похожие на борозды. И Бог в своей благости хотел уже повелеть им плодоносить. Наконец, под самой крышей, в скошенной каморке, любимый Бог нашел человека в заношенной рубахе; он занимался тем, что месил глину.

– Ого, откуда это у тебя? – воскликнул Бог. Человек, не вынимая трубки изо рта, пробормотал:

– Черт его знает, откуда. Лучше бы я стал сапожником. Сидишь тут и маешься…

И о чем бы любимый Бог ни спрашивал, человек пребывал в дурном настроении и отвечал в таком же роде. Пока речь не зашла о важном письме тамошнего бургомистра. Тогда-то, даже не будучи спрошенным, он все и рассказал любимому Богу. Оказывается, у него давно уже не было никаких заказов, он бедствовал, а тут предложили изготовить для городского сада статую под названием «Истина». Скульптор работал день и ночь в отдаленной мастерской, и любимый Бог, если бы он все это увидел своими глазами, поневоле предался бы старым воспоминаниям. И не сердись он на свои руки, наверняка снова затеял бы чего-нибудь. Но в назначенный день, когда статую под названием «Истина» собиралась уже установить на своем месте в городском саду, где и Бог мог бы увидеть ее во всем совершенстве, возник большой скандал, поскольку комиссия из отцов города, учителей и других влиятельных особ потребовала, чтобы фигуру, прежде чем ее представлять публике, хотя бы частично прикрыли какими-нибудь одеждами. Любимый Бог поначалу даже не понял, почему художник так громко чертыхался и клял все на свете. Отцы города, учителя и другие ценители ввели его в этот грех, и любимый Бог, разумеется… Но вы так ужасно кашляете!

– Уже прошло… – сказал мой учитель совершенно чистым голосом.

– Добавлю лишь самую малость. Любимый Бог оставил доходный дом и городской сад и уже хотел выдернуть свой взор, как выдергивают из воды удочку, одним рывком, чтобы посмотреть, не попалось ли что-нибудь напоследок. И действительно, на крючке что-то висело. Совсем маленький домик, где оказалось много людей, и на каждом совсем немного одежды, поскольку все они были очень бедны.

– Так вот оно в чем дело!.. – подумал любимый Бог. – Людям надо, чтобы они были бедными. Эти, кажется, уже достаточно бедны, но я сделаю их еще беднее, чтобы у них не нашлось даже рубашки.

Так замыслил любимый Бог.

И я поставил голосовую точку, чтобы показать, что я закончил. Учитель не скрывал своего недовольства. Он посчитал, что эту историю не назовешь законченной и закругленной, впрочем, так же как и предыдущую.

– Да, – извинился я, – тут должен появиться поэт, чтобы изобрести для этой истории какое-нибудь фантастическое завершение, потому что действительно у нее еще нет конца.

– Как так? – Учитель выжидательно посмотрел на меня.

– Но, милый господин учитель, – вспомнил я, – как же вы забывчивы! Вы же сами состоите в правлении общества по оказанию помощи беднякам…

– Да, уже приблизительно десять лет состою – и?..

– В этом-то и загвоздка! Вы и ваше общество уже длительное время препятствуете, чтобы любимый Бог достиг своей цели. Вы одеваете людей.

– Но позвольте, – сказал учитель скромно, – это просто любовь к ближнему. Это в высшей степени угодно Богу.

– Ах, и в компетентных инстанциях совершенно в этом уверены? – спросил я простодушно.

– Разумеется. Я как член правления не раз слышал благодарственные слова. Приватно скажу, что при первой возможности мою деятельность хотят таким образом… вы понимаете? – Господин учитель стыдливо покраснел.

– Желаю вам самого наилучшего, – сказал я. Мы подали друг другу руку, и господин учитель пошел такими гордыми и размеренными шагами, что я уверен: в школу он опоздает.

Как я услышал позднее, часть этой истории (насколько она подходит) все же стала известна детям. Неужели господин учитель ей приделал поэтический конец?

Как на Руси появилась измена

У меня появился еще один друг по соседству. Это светловолосый парализованный человек, и он сидит на стуле у окна зимой и летом. Он выглядит очень молодо, даже в его настороженном лице иногда проявляется что-то мальчишеское. Но бывают дни, когда он как бы остаревает, минуты пролетают над ним, как годы, и он вдруг становится старцем, чьи бледные глаза жизнь почти уже покинула. Мы давно знакомы. Сначала просто встречались взглядами, потом обменивались улыбками, целый год здоровались, и Бог знает, сколько уже времени мы рассказываем друг другу то одно, то другое, без разбора, как получается.

– Добрый день, – крикнул он, когда я проходил мимо, а его окно было еще открыто в щедрую и тихую осень. – Давно вас не видел.

– Добрый день, Эвальд. – Я подошел к окну, как всегда и делал, когда мне было по пути. – Я уезжал.

– Где же вы были? – спросил он с нетерпеливым блеском в глазах.

– В России.

– О-о, так далеко. – Он откинулся на спинку стула. – Что это за страна, Россия? Очень большая, так ведь?

– Да, – ответил я, – большая, и кроме того…

– Я глупо спросил? – улыбнулся Эвальд и покраснел.

– Нет, Эвальд, напротив. Когда вы спросили, что это за страна, мне многое стало понятным. Например, с кем Россия граничит.

– На востоке? – поспешил мой друг.

Я подумал:

– Нет.

– На севере? – допытывался парализованный.

– Видите ли, мне пришло в голову, что прикидка по карте испортила людей. Там все ровно и равнинно, и если обозначены четыре стороны света, людям кажется, что все сделано. Но страна все-таки не географический атлас. На ней есть горы и пропасти. Ведь ей приходится с чем-то соприкасаться вверху и внизу.

– Гм, – задумался мой друг, – вы правы. А с чем могла бы Россия граничить сверху и снизу?

Сейчас больной выглядел совсем как мальчишка.

– Вы сами знаете, – воскликнул я.

– Может быть, с Богом?

– Да, – подтвердил я, – с Богом.

– Так, – понимающе кивнул мой друг. Лишь после этого он несколько засомневался: – Разве Бог – это страна?

– Не думаю, – возразил я, – но в простых языках многие понятия имеют одно и то же название. Существует страна Бог, и тот, кто ею правит, тоже Бог. Простые народы часто не различают свою страну и своего императора. Оба велики и доброжелательны, ужасны и велики.

– Понимаю, – медленно сказал человек в окне. – А в России замечают, с чем они соседствуют?

– Замечают при всех обстоятельствах. Влияние Бога очень сильное. Как бы много чего ни привносилось из Европы, вещи с Запада – камни, как только они оказываются за границей. Иногда – драгоценные камни, но это только для богатых, для так называемых образованных, в то время как из другой страны поступает хлеб насущный, которым живет народ…

– И у народа в избытке хлеба?

Я задумался:

– Нет, такого никогда не бывает. Доставка от Бога затруднена некоторыми обстоятельствами. – Я попытался отвлечь его от этой мысли. – Но многое взято от обычаев этого широкого соседства. Например, весь церемониал. С царем разговаривают, как если бы разговаривали с Богом.

– Так, значит, не говорят «ваше величество»?

– Нет, обоих называют «отец-батюшка».

– И перед обоими падают на колени?

– Перед обоими падают ниц, касаются лбом пола, и плачут, и говорят: «Грешен я, смилуйся, отец-батюшка». Немцы, видя это, утверждают: совершенно недостойное рабство. Я так не считаю. Что значит преклонить колени? Значит, объясниться: я благоговею. Для этого достаточно обнажить голову, думает немец. Конечно, приветствие, поклон в известной степени выражают то же самое, но это – своего рода укорочения, почему и возникли в странах, где нет настолько великого пространства, чтобы каждый мог бы распластаться на земле. Но к укорочениям, скорее всего, прибегают механически, уже не осознавая их смысла. Поэтому хорошо, где есть еще пространство и время для того, чтобы целиком, без сокращений написать этот жест, это прекрасное и важное слово: благоговение.

– Да, если бы я мог, я бы тоже преклонил колени, – размечтался парализованный.

– Но, – продолжал я после некоторой паузы, – в Россию приходит от Бога много чего и другого. Ощущается, что всякое новое введено им самим, каждое платье, каждое блюдо, каждая благодать и даже каждый грех должны сперва получить одобрение Бога, прежде чем войти в обычай.

Больной посмотрел на меня почти с испугом.

– Это всего лишь сказка, на которую я ссылаюсь, – поспешил я его успокоить, – так называемая былина, по-немецки – то, что было давным-давно. Я вам расскажу вкратце. Озаглавлена она просто: «Как на Руси появилась измена».

Я прислонился к окну, и парализованный закрыл глаза, как он обыкновенно делает, если начинается какая-нибудь история.

Страшный царь Иван хотел наложить дань на соседних князей и угрожал им большой войной, в случае если они не пришлют, сколько положено, золота в Москву, в белый город. Князья держали совет и сказали все как один человек: «Мы загадаем тебе три загадки. Поезжай в день, какой тебе укажем, на восток, к белому камню, где мы соберемся, и дай нам три ответа. Если ответы правильные, дадим тебе двенадцать бочек золота, кои ты от нас требуешь». Царь Иван Васильевич задумался, да только ему мешали несчетные колокола его белого города Москвы. Тогда он призвал своих ученых и советников и повелел каждого, кто не сможет ответить на эти вопросы, волочить на большую Красную площадь, где как раз построили храм Василия Босого, и просто обезглавливать. За таким занятием время пролетело так быстро, что глядь, а он уже едет на восток, к белому камню, где его ждут князья.

Он не знал ни одной отгадки ни на один из трех вопросов, но езда верхом на лошадях предстояла долгая, и еще оставалась надежда встретить какого-нибудь мудреца; в те времена скиталось много беглых мудрецов – из-за привычки всех царей отрубать им головы, если те оказывались недостаточно мудрыми. Разумеется, такой беглец ему на глаза не попался. Но однажды утром царь увидел старого бородатого крестьянина, который строил церковь. Крестьянин уже сколотил стропильную конструкцию купола и теперь обшивал ее маленькими дощечками. Поэтому довольно странно, что старый крестьянин снова и снова слезал с церкви, чтобы по одной поднимать узкие дощечки, сложенные на земле в кучу, вместо того чтобы захватить много за один раз в полы своего длинного кафтана. Он постоянно то карабкался вверх, то спускался вниз, и трудно сказать, когда же таким образом доставит многие сотни дощечек на свое место. И царь, конечно, потерял терпение.

– Дурак, – закричал он (так в России, как правило, называют крестьян), – ты бы изрядно нагрузился своими деревяшками, а потом и полз на церковь, так гораздо проще.

Крестьянин, который в этот момент находился внизу, остановился, поднял руку к глазам и ответил:

– Это уж ты предоставь мне, царь Иван Васильевич, каждый знает свое ремесло лучше; а раз уж ты мимо проезжаешь, то на все три загадки скажу тебе отгадки, так что у белого камня, на востоке, совсем недалеко отсюда, не ударь в грязь лицом.

И он выложил царю три ответа подряд, один за другим. Царь от удивления не знал, как его отблагодарить.

– Что ты хочешь в награду? – спросил он наконец.

– Ничего, – ответил крестьянин, взял одну дощечку и хотел уже лезть вверх по лестнице.

– Стой, – повелел царь, – так не пойдет, изволь-ка чего-нибудь пожелать.

– Ну, раз уж ты, царь-батюшка, велишь, то пусть мне дадут одну из двенадцати бочек золота от князей на востоке.

– Хорошо, – кивнул царь, – я дам тебе бочку золота. – И быстро ускакал прочь, чтобы не забыть какой-нибудь отгадки.

Когда царь возвратился с востока с двенадцатью бочками, он заперся в Москве, в своем дворце, посреди пятивратного Кремля, и опорожнил все бочки, одну за другой, на блестящий пол зала, где выросла настоящая гора из золота, и она отбрасывала огромную черную тень. Царь по забывчивости высыпал и двенадцатую бочку. Он хотел было ее снова наполнить, но ему стало жалко отгребать золото от такой великолепной кучи. Ночью он спустился во двор, наполнил бочку на три четверти мелким песком, тихо вернулся в свой дворец, насыпал поверх песка золота и на следующее утро отправил бочку с посыльным в тот край широкой России, где крестьянин строил свою церковь. Когда тот увидел посыльного, он слез с купола, еще далекого от завершения, и крикнул:

– Даже и не приближайся, друг мой, поезжай-ка обратно вместе со своей бочкой, где три четверти песка и неполная четверть золота. Мне она ни к чему. И скажи своему государю, что до сей поры на Руси не знали никакой измены, но он сам виноват в том, что скоро заметит: он ни на кого не может положиться, поскольку сам показал, как предают; и от века к веку его пример во всей России найдет много подражателей. Я обойдусь без золота, я могу жить без золота. Я ждал от него не золота, а правды и честности. Но он меня обманул. Так и скажи твоему государю, страшному царю Ивану Васильевичу, кто в своем белом городе, в Москве, сидит при своей злой совести и в золотом платье.

Через какое-то время верховой посыльный еще раз обернулся: и крестьянин, и его церковь как сгинули. И никакие дощечки не лежали на земле в кучке. И расстилалась совсем пустая плоская земля. Посыльный в ужасе поскакал в Москву, запыхавшись, предстал перед царем и довольно сбивчиво поведал, что произошло и что мнимый крестьянин, видать, был не иначе как самим Богом.

– И он, наверное, не ошибся? – тихо спросил мой друг после того, как я закончил мою историю.

– Может быть, – ответил я, – но, знаете, народ суеверен. Между тем мне пора идти, Эвальд.

– Жаль, – огорчился парализованный. – Но потом расскажете мне еще какую-нибудь историю?

– Охотно, но с одной оговоркой.

Я еще раз подошел к окну.

– С какой? – удивился Эвальд.

– Если вы при удобном случае расскажете эту историю соседским детям, – попросил я.

– О, дети приходят ко мне теперь так редко.

Я утешил его:

– Они еще придут. По-видимому, в последнее время у вас не было охоты рассказывать им что-либо, а может быть, не было материала или было слишком много материала. Но если кто-нибудь знает настоящую историю, вы думаете, ее можно утаить? Да о ней все узнают, особенно дети! До свидания.

С тем я ушел. А дети услышали эту историю в тот же день.

Как старый Тимофей пел, умирая

Какая все-таки радость – рассказывать парализованному человеку. Здоровые люди какие-то неопределенные; они видят вещи то с одной стороны, то с другой, и если с ними так идти целый час, когда они справа, то может случиться, что они вдруг отвечают слева только потому, что их осенило, что это более надежно и показывает более утонченное представление. С парализованным такого можно не опасаться. Неподвижность уподобляет его вещам, с коими он тоже действительно поддерживает самые разные сердечные связи, и она же делает его, так сказать, вещью, намного превосходящей другие, вещью, которая вслушивается не только своим молчанием, но и своими редкими и тихими словами и своими нежными, благоговейными чувствами.

Я охотнее всего рассказываю моему другу Эвальду. И очень обрадовался, когда он окликнул меня из своего всегдашнего окна:

– Мне нужно у вас кое-что спросить.

Я тут же к нему подошел и поздоровался.

– Откуда история, та, что вы недавно мне рассказывали, – спросил он, – из книги?

– Да, – ответил я печально, – ученые похоронили ее там, когда она умерла; случилось это не так уж давно. Но еще сто лет тому назад она жила, конечно, весьма беззаботно, на многих устах. Но слова, которыми люди теперь пользуются, – тяжелые, не певучие слова, – презирали ее и гнали от одних уст к другим, так что, в конце концов, она, уединенная и жалкая, доживала на чьих-то пересохших губах, как в убогой вдовьей горенке. Там она и померла, не оставив после себя потомков, и была, как уже сказано, со всеми почестями погребена в книге, где еще раньше упокоились и другие из ее рода.

– Она была очень старая, когда умерла? – спросил в моем же духе Эвальд.

– Ей было 400 или 500 лет, – сообщил я, не погрешив против истины, – некоторые из ее родни доживали и до более преклонного возраста.

– Как, без упокоения в книге? – удивился мой друг.

Я пояснил:

– Насколько я знаю, они все время переходили из уст в уста.

– Без сна и передышки?

– Нет, почему же: исходя из уст певца, они иногда вступали в чье-нибудь сердце, где было тепло и темно.

– Разве люди были настолько тихи, чтобы песни могли спать в их сердцах? – Эдвард, как показалось, мне не поверил.

– По-видимому, были. Вообще, по слухам, они говорили меньше, танцевали медленней, и танец, потихоньку убыстряясь, их убаюкивал, а не возбуждал; и самое главное: они не смеялись громко, как смеются сегодня, несмотря на всеобщую высокую культурность.

Эдвард собрался еще о чем-то спросить, но передумал и улыбнулся:

– Я все спрашиваю и спрашиваю, а у вас, может быть, припасена какая-нибудь история?

Он выжидательно посмотрел на меня.

– История? Не знаю. Я только хотел сказать: эти песни были как бы потомственным имением в некоторых семьях. Его получали и передавали дальше, из поколения в поколение, не совсем уж не попользованное, нет, со следами ежедневного применения, но все же невредимое, как доходит старая Библия от отцов к внукам. Лишенный наследства отличался от того, кто вступал в наследство, тем, что он не мог петь или знал только малую часть песен своих отцов и дедов и вместе с каждой утраченной песней терял огромный кусок переживаний, что, собственно говоря, и представляют для народа все эти былины и сказки. К примеру, Егор Тимофеевич против воли отца, старого Тимофея, женился на молодой, красивой девушке и ушел с нею в Киев, святой город, где много могил великих мучеников святой православной церкви. Старый Тимофей, славившийся как самый знающий песельник в округе на десять дней пути, проклял своего сына и рассказывал соседям, как часто думал, что уж лучше бы такого сына никогда не иметь. И вышло так, что он онемел от скорби и печали. И он отсылал домой всех юношей, толпящихся в его жилище, чтобы стать наследниками многих песен, заключенных в старике, как в скрипке, давно покрытой пылью.

– Отец ты наш, батюшка, дай нам только одну-другую песню. Увидишь, мы разнесем ее по деревням, и ты услышишь ее из всех дворов, как скоро наступит вечер и скот утихнет в хлевах.

Старик сидел все время на печи и только покачивал головой. Он уже плохо слышал и даже не знал, выпрашивает ли в сию минуту у него песни кто из юношей, которые теперь постоянно караулили возле дома, и продолжал мотать своей белой головой: нет, нет, нет, – пока не засыпал, и даже еще некоторое время – во сне. Он охотно исполнил бы просьбу юношей; его самого мучило, что его безгласный, умерший прах зароют вместе с этими песнями, может быть, уже совсем скоро.

Но если бы он стал чему-то учить кого-нибудь, он точно бы вспоминал при этом своего Егорушку, и тогда – кто знает, что тогда произошло бы. Только потому, что он вообще молчал, никто не видел его плачущим. За каждым его словом таилось рыдание, и он всегда заставлял себя побыстрей и осмотрительней закрывать рот, иначе оно вырвалось бы вместе с горьким словом.

Старый Тимофей очень рано научил своего единственного сына Егора некоторым песням, и пятнадцатилетний мальчик мог уже петь больше песен и правильней, чем все старшие юноши в деревне, да и по соседству. И старик все равно имел обыкновение, по большей части по праздникам, если немного выпивал, говорить:

– Егорушка, голубок, я научил тебя петь многие песни, многие былины, а также предания о святых, почти на каждый день – по одному преданию. Но я, как ты знаешь, самый искусный песельник во всей губернии, и мой отец знал, так сказать, песни со всей России, а еще татарские истории. Ты еще слишком молод, и посему я тебе еще не рассказал прекрасные былины, где слова – что иконы и не идут ни в какое сравнение с обычными словами, и ты пока не научился петь эти песни, а их еще никто, будь он казак или крестьянин, не мог слушать и не заплакать.

Это Тимофей повторял своему сыну каждое воскресенье и во все многочисленные праздники русского года, то есть часто, пока тот после бурной стычки со стариком не исчез вместе с красавицей Устинькой, дочкой бедного крестьянина.

На третий год после этого случая Тимофей захворал, как раз тогда, когда один из многих странников, что из всех частей обширного царства тянутся в Киев, собирался в путь. Тогда-то Осип, сосед, пришел к больному:

– Я иду со странниками, Тимофей Иванович, позволь тебя еще раз обнять.

Осип не состоял в приятельстве со стариком, но теперь, когда он собрался в дальнее странствие, то посчитал, что с ним нужно попрощаться, как с отцом.

– Я тебя иной раз обижал, – вздыхал он, – прости меня, сердечный, это случалось по пьянству, а за это прощают, как ты знаешь. Теперь я за тебя помолюсь и свечку за тебя поставлю; прощай, Тимофей Иванович, отец-батюшка, может быть, даст Бог, еще поправишься, тогда и споешь нам что-нибудь. Да, да, давно уж ты не пел. Какие песни были! О Дюке Степановиче, к примеру, – думаешь, я позабыл? Какой же ты глупый! Я еще знаю ее слово в слово. Правда, так, как ты… – ты один так мог, нужно сказать. Бог тебе это дал одному, другому он дает кое-что другое. Мне, к примеру.

Старик на печи, кряхтя, повернулся и пошевелил губами, как если бы хотел что-то сказать. Вроде бы как тихо послышалось имя Егора. Может быть, он хотел передать ему весточку? Но когда сосед уже от дверей спросил: «Ты что-то сказал, Тимофей Иваныч?» – тот уже лежал совсем тихо и только покачивал белой головой. И, несмотря на это, Бог знает, как получилось, но не минуло и года, как ушел Осип, – вдруг непредвиденно вернулся Егор. Старик узнал его не сразу, поскольку в избе было темновато и стариковские глаза с неохотой воспринимали новый чужой силуэт. Но когда Тимофей услышал голос чужака, он испугался и соскочил с печи на свои старые, шаткие ноги. Егор подхватил его, и они обнялись. Тимофей плакал. А блудный сын беспрестанно спрашивал:

– Давно ли болеешь, отец?

Когда старик немного успокоился, он снова забрался на печь и уже другим, строгим голосом осведомился:

– И что же твоя жена?

Долгое молчание. Егор чертыхнулся:

– Я ее прогнал и, знаешь, вместе с дитем. – Он какое-то время молчал. – Пришел ко мне как-то Осип. «Осип Никифорович?» – спрашиваю. «Да, – отвечает, – он самый. Твой отец захворал, Егор. Он больше не может петь. В деревне совсем тихо, как если бы у нее не было никакой души, у нашей деревни. Никто не постучится, ничто не шелохнется, никто не всплакнет, и даже для смеха нет никаких причин…» Ну я и думал-думал. Что делать? Позвал жену. «Устинька, – говорю, – мне надо домой. А то никто там уже не поет, настал мой черед. Отец слег, хворает». – «Хорошо», – говорит Устинька. «Только я не могу тебя взять с собой, – объяснил я ей. – Ты же знаешь: отец не хочет тебя видеть. И к тебе уже никогда не вернусь, должно быть, если снова там окажусь и запою…» Устинька все поняла: «Ну, Бог с тобой! Теперь много странников, значит, много и милостыни. Бог нас не оставит, Егор». Так я и ушел. И теперь, отец, передай мне все твои песни.

И распространилась молва, что Егор вернулся и якобы старый Тимофей снова поет. Но в ту осень по деревне дул такой сильный ветер, что никто из прохожих не мог с уверенностью определить, поют в доме Тимофея или нет. Да и дверь ни на чей стук не открывалась. Оба затворничали. Егор сидел на краю печи, где лежал отец, и наклонял ухо ко рту старика; старик и вправду пел. Его старый голос, немного срываясь и дрожа, доносил Егору все самые прекрасные песни, и Егор покачивал иногда головой или свисающими ногами – совсем так, как если бы он уже пел сам. Так продолжалось много дней. Тимофей снова и снова находил какую-нибудь прекрасную песню в своей памяти; часто ночью он будил своего сына и, неопределенно помахивая вялыми и трясущимися руками, пел маленькую песню, и еще одну, и еще, – и так, пока не зашевелится медлительное утро. И однажды он спел самую прекрасную песню и умер. В последние дни он часто сетовал, что в нем еще несметное число песен и у него не хватит времени передать их сыну. И тогда он лежал, наморщив лоб, в напряженном раздумье, и его губы дрожали от нетерпения. Время от времени он садился, какое-то время покачивал головой, шевелил губами, и, наконец, возникала какая-нибудь тихая песня; но теперь он по большей части пел одни и те же строфы про Дюка Степановича как самые любимые, и сын, чтобы не сердить старика, понарошку удивлялся, как если бы слышал эту песню в первый раз.

Когда Тимофей умер, дом, где обитал теперь один Егор, еще долго оставался запертым. А весной, когда у Егора отросла длинная борода, он вышел из дома и стал ходить по своей деревне и петь. А потом пошел по соседним деревням, и крестьяне поговаривали, что Егор как песельник, по крайней мере, ничуть не уступает своему отцу Тимофею, потому что он знал огромное число серьезных и героических песен и все те напевы, которые никто, будь он казак или крестьянин, не может слушать и не плакать. И при этом у него оказался такой нежный и печальный тембр, какого еще не было ни у одного певца. И этот тембр всегда вступал неожиданно, в припеве, отчего казался особенно трогательным. Во всяком случае, так мне рассказывали.

– Значит, этому тембру он научился не у отца? – спросил мой друг Эвальд немного погодя.

– Нет, – ответил я, – никто не знает, откуда он у него взялся.

Когда я уже отступил от окна, парализованный дернулся и снова меня подозвал:

– Он, может быть, вспоминал свою жену и дитя. Впрочем, он ведь не позвал их к себе, когда его отец помер?

– Нет, я не знаю. Во всяком случае, он умер одиноким.

Песня о правде

Когда в следующий раз я проходил мимо окна Эвальда, он мне кивнул и улыбнулся:

– Вы обещаете рассказать детям нечто определенное?

– Как так? – удивился я.

– Так уж вышло, что когда я рассказал им историю про Егора, они сетовали, что Бог в ней так и не появился.

Я ужаснулся:

– Что, история без Бога? Как это возможно? – Потом я пришел в себя: – И правда, о Боге, как я теперь вспоминаю, история не говорит ничего. Не понимаю, как это могло случиться; если бы кто-нибудь у меня попросил такую историю, я всю свою жизнь думал бы и ничего бы не придумал…

Мой друг, видя мою горячность, улыбнулся:

– Вы не должны из-за этого расстраиваться, – перебил он меня по-доброму, – мне думается, никто не может знать, есть ли Бог в какой-нибудь истории, прежде чем она совсем закончится. Потому что если даже в ней не хватает только двух слов или даже паузы после последнего слова, он все еще может прийти.

Я кивнул, а парализованный сказал, сменив тональность:

– А вы знаете еще что-нибудь про этих русских певцов?

Я поколебался:

– А не лучше ли, если мы поговорим о Боге, Эвальд?

Он покачал головой:

– Мне бы хотелось побольше узнать про этих своеобразных людей. Сам не знаю почему, я все время думаю, когда один из них войдет сюда… – И Эвальд повернул голову в комнату, к двери, но быстро перевел глаза на меня не без некоторого смущения. – Хотя это уж точно невозможно, – торопливо поправился он.

– Почему же невозможно, Эвальд? Вам может повстречаться такое, в чем людям, кто при своих ногах, просто отказано, потому что они проходят мимо стольких вещей, а от иных вообще убегают. Вам, Эвальд, Бог назначил быть спокойным пунктом во всей этой спешке. Разве вы не чувствуете, как все вокруг торопится и суетится? Другие догоняют свои дни, и если и настигнут один из них, то запыхиваются от бега так, что не могут с ним даже поговорить. А вы, мой друг, просто сидите у окна и ждете; а у того, кто ждет, всегда что-нибудь происходит. У вас совершенно особый жребий. Представьте, что даже Иверская Богоматерь, что в Москве, иногда покидает свою часовенку и едет в черной карете с четверкой лошадей к тем, кто что-то справляет, будь то крестины или похороны. И к вам должно все приходить само.

– Да, – сказал Эвальд с неясной улыбкой, – я не могу даже выйти навстречу смерти. Многие находят ее по пути. Она робеет входить в их дома и выманивает их на волю – на чужбину, на войну, на отвесную башню, на шаткий мост, в гиблые заросли или в безумие. Чаще всего они отправляются за ней куда-нибудь и потом приносят ее на своих плечах к себе домой, ничего не замечая. Потому что смерть ленива; если бы люди то и дело не беспокоили ее, кто знает, может быть, она спала бы.

Больной на какое-то время задумался и продолжил не без гордости:

– Но ко мне ей придется прийти, если я ей понадоблюсь. Сюда, в мою маленькую светлую комнатку, где подолгу не увядают цветы, по этому старому ковру, мимо этого шкафа, между столом и концом кровати (все это не так-то легко проделать), сюда, к моему широкому, милому, старому стулу, который потом, по-видимому, умрет вместе со мной, потому что он, можно сказать, и жил со мной. И все это ей придется проделать обыкновенным способом, без шума, ничего не опрокидывая, не затевая чего-то непривычного, – ну, как в гостях. Благодаря этому обстоятельству моя комната мне необычайно близка. Все разыграется здесь, на этой тесной сцене, и посему последнее явление не очень будет отличаться от всех других событий, которые здесь произошли или еще предстоят. Мне всегда, даже в детстве, казалось странным, что люди о смерти говорят иначе, чем обо всех других вещах, и лишь только потому, что ни один умерший ничего не рассказал о том, что с ним происходило после. Но чем отличается тогда умерший от живущего, кто стал серьезным, отрекся от времени и заперся, чтобы спокойно поразмышлять о чем-то, чья загадка уже давно его мучит? При людях не сразу вспомнишь даже «Отче наш», не говоря уже о какой-нибудь другой темной взаимозависимости, которая, может быть, выражается уже не словами, но самими событиями. Для чего и нужно уйти в иное, в какую-то замкнутую тишину, и, может быть, мертвые и есть те, кто туда ушел, чтобы думать о жизни.

Наступило короткое молчание, и я его прервал следующими словами:

– Я сразу вспомнил об одной юной девушке. Можно сказать, что первые семнадцать лет своей беззаботной жизни она только смотрела. Ее глаза были так велики и так самостоятельны, что все, что воспринимали, сами же и расходовали, и жизнь во всем теле юного создания шла независимо от них, питаясь лишь ровным внутренним шорохом, сама собой. Но на исходе этого времени какое-то острое событие нарушило эту двойственную, едва соприкасающуюся одна с другой жизнь; глаза как бы провалились вовнутрь тела, и все тяжелое наружного мира обрушилось сквозь них в темное сердце; и каждый день с такой силой падал в глубокий, обрывистый взор, что в тесной груди разбивался, как стекло. Юная девушка стала вянуть, хворать, одиноко замкнулась и наконец сама обрела ту тишину, где мыслям, по-видимому, уже ничто не мешает.

– Как она умерла? – спросил мой друг тихо, несколько хриплым голосом.

– Она утонула. В глубоком, тихом пруду, и на глади образовалось много кругов, и они медленно расширялись и проходили под белыми водяными лилиями, так что эти купающиеся цветы заволновались.

– Это тоже история? – сказал Эвальд, чтобы тишина не стала после моих слов слишком давящей.

– Нет, – возразил я, – это ощущение.

– А возможно ли его тоже передать детям, это ощущение?

Я предположил:

– Может быть…

– А каким способом?

– Через другую историю.

И я рассказал:

– Это происходило во времена, когда в Южной Руси боролись за свободу.

– Простите, – сказал Эвальд, – как это понимать: народ хотел освободиться от царя? Это как-то не согласуется с тем, что я думаю о России, а также противоречит вашим прежним рассказам. В таком случае я предпочел бы вашу историю не слышать. Потому что полюбил представление, какое я себе составил о тамошних вещах, и не хочу, чтобы оно оказалось праздным.

Я улыбнулся и успокоил его:

– Польские паны (этим мне следовало предварить рассказ) хозяйничали в Южной России, в тихих, одиноких степях, названных Украиной. Паны хозяйничали жестоко. Их гнет, корыстолюбие иудеев, державших в руках даже ключи от церкви и выдававших их православным только за плату, утомили и повергли в задумчивость молодой народ вокруг Киева и по всему верховью Днепра. Сам город Киев, святой, место, где Русь впервые поведала о себе четырьмя сотнями церковных куполов, все больше замыкался сам в себя и изнурялся пожарами, как внезапными заблудившимися мыслями, после которых ночь всегда становится только безбрежней. Народ в степи по-настоящему не знал, что происходило. Но, охваченные необычным беспокойством, старцы выходили по ночам из хижин и молча всматривались в высокое, вечно безветренное небо, а днем на горбатых курганах можно было видеть внезапно возникающие силуэты, и они как бы выжидательно поднимались перед ровной далью. Эти курганы, могильники прошлых поколений, тянутся по всей степи, как оцепеневшие, да так и застывшие высокие всплески волн. И на этой земле могильники – горы, люди – бездны. Глубок, темен, безмолвен народ, а его слова – всего лишь слабые, шаткие мостики над его истинным бытием. Иной раз поднимается темная птица с кургана, иной раз западают дикие песни в сумеречных людей и исчезают в их глубине, как птицы теряются в небе. Куда ни глянешь – безгранично. Сами дома не могут укрыться от этой безмерности; их маленькие окна полны ею одной. Только в темных углах стоят старые иконы, как верстовые камни Бога, и блеск от маленькой свечи идет по их рамам, как заблудившееся дитя в звездной ночи. Эти иконы – единственная опора, единственный достоверный знак на дороге, и ни один дом не обходится без них. Снова и снова становится необходимой какая-нибудь из икон – когда дом разрушается от старости и червя, когда кто-нибудь женится и рубит себе новый дом или когда кто-то, как, например, старый Абрам, умирает с желанием принять в сложенные руки святого Николая Чудотворца, видимо, для того, чтобы в небе, сличая святых с этой иконкой, прежде всех других узнать его, особо почитаемого.

Так уж вышло, что Петр Акимович, по первоначальному делу сапожник, пишет иконы. Когда устает от одной работы, переходит, трижды перекрестившись, к другой, и его шилами и молотками, равно как и его кистью, правит одинаковое благочестие. Теперь он уже стар, но довольно бодр. Спину, сгорбившуюся над сапогом, он выпрямляет как раз перед образами и так сохраняет правильную осанку и непременное равновесие в плечах и пояснице. Большую часть жизни он провел в одиночестве, не вмешиваясь даже в беспокойство, возникавшее из-за того, что его баба Акулина рожала ему детей и что те умирали или женились. Лишь к своим семидесяти годам Петр установил связь с теми, кто оставался в его доме и кого он впервые действительно воочию рассмотрел. А именно: свою жену Акулину, тихую, покорную особу, отдавшую себя без остатка детям; стареющую безобразную дочь и Алешу, сына, родившегося чересчур поздно – ему пошел семнадцатый годок. Петр хотел обучить его живописному делу, поскольку видел, что сам скоро не сможет выполнять все заказы. Но занятия вскоре прекратил. Алеша нарисовал Пресвятую Деву, но уклонился от строгого и верного прообраза на какую-то малость, и его небрежная работа выглядела как портрет дочери казака Голокопытенко, стало быть, как нечто греховное; и старый Петр заторопился, часто-часто крестясь, переписать оскверненную доску на святого Дмитрия, коего он по неизвестной причине ставил над всеми другими святыми.

Алеша больше никогда не пытался писать какой-нибудь образ. Если отец не просил его позолотить нимб, он по большей части пропадал на воле, в степи, никто не знал где. Мать удивлялась, глядя на него, и робела с ним заговаривать, как если бы он был чужаком или чиновником. Сестра часто его лупила, пока он был маленьким, а теперь, когда Алеша вырос, презирала его за то, что он ее не бьет. И не было в деревне никого, кто бы позаботился о пареньке. Марианна, дочь казака, посмеялась, когда он ей открыл, что хотел бы на ней жениться, а других девушек Алеша не спрашивал, воспринимают ли они его как жениха. И в Сечь к запорожцам его не брали, потому что он казался слабым, а может быть, еще слишком юным. Однажды он убежал в ближайший монастырь, но монахи его не приняли – и осталась ему одна только степь, широкая, волнистая степь. Какой-то охотник подарил ему старое ружье. Бог знает, чем заряженное. Алеша таскался с ним всегда, однако ни разу не выстрелил, сперва потому, что приберегал выстрел, а потом потому, что не знал – чего ради.

Однажды теплым тихим вечером, в начале лета, все сидели вместе за грубо сколоченным столом, где стоял котел с крупяной кашей. Петр ел, а другие смотрели на него и ждали, что он им оставит. Вдруг ложка старика зависла в воздухе, а широкая, увядшая голова повернулась через стол к полоске света, протянувшейся от приоткрытой двери в сумерки комнаты. Все насторожились. Снаружи, у стены, что-то шуршало, как если бы ночная птица задевала крыльями балки; но солнце едва ли еще заходило, а ночные птицы теперь вообще редко залетали в деревню. И снова что-то послышалось, как если бы какой-нибудь другой крупный зверь топтался вокруг дома и ото всех стен доносились его ищущие шаги. Алеша тихо поднялся с лавки, и в то же мгновение дверную полоску затемнило что-то высокое, черное, и оно вытеснило из комнаты все повечерье, впустило ночь и двинулось во всей своей огромности, но неуверенно, вперед. «Остап!» – сказала уродица-дочь своим злым голосом. И теперь его узнали все. Это был один из слепых кобзарей, старец, кто ходил со своей двенадцатиструнной бандурой по деревням и пел про великую казацкую славу, про казацкие храбрость и верность, про их гетманов Кирдягу, Кукубенко, Бульбу и других героев, – и пел так, что все охотно слушали. Остап трижды низко поклонился в направленье, где, как он полагал, должна висеть икона (и там действительно находилась Знаменская, и, не зная точно, к ней он и обратился), после чего сел у печи и тихо спросил: «У кого я, собственно говоря, нахожусь?» – «У нас, батюшка, у Петра Акимовича, сапожника», – приветливо отвечал Петр, охочий до пения и радуясь нежданному гостю. «А-а, у Петра Акимовича, кто пишет образа», – сказал слепец, чтобы тоже выказать свою дружественность. Потом наступила тишина. В долгих шести струнах бандуры зародился звук, рос-рос и от коротких шести струн, ненадолго и как бы обессилев, вернулся назад, и это действие повторялось снова и снова, убыстряя темп, так что, наконец, глаза зажмурились от страха увидеть, как звук, неудержимо возносящий мелодию ввысь, когда-нибудь стремительно упадет вниз; но тут песня прервалась и уступила место прекрасному, сильному голосу кобзаря, и он, голос, заполнил весь дом и созвал из соседних домов людей, и они собрались у двери и под окнами. Но не о героях в этот раз пела песня. Уже совсем достоверной казалась слава Бульбы, Остраницы и Наливайко. На все века прочной казалась казачья верность. Не про их деяния говорила песня сегодня. Глубоко-глубоко, казалось, во всех, кто слушал, заснула казачья пляска, потому что никто не шевельнул ногой, не вскинул руку. Как голова Остапа, склонились все головы и отяжелели от печальной песни:

Нет правды на свете.

Правда – кто может ее найти?

Нет правды на свете, потому что вся

правда подчинена законам неправды.

Ныне бедствует правда в кандалах.

И неправда смеется над ней,

и мы видим, как она с панами сидит в золотых креслах и сидит в золотом зале с панами.

Правда лежит у порога и умаляет;

в гостях у панов несправедливость и скверна,

их приглашают с улыбкой во дворцы и подносят

несправедливости кубок, полный медовухи.

Ох, правда-матушка, матушка, придет еще,

может быть, крылат, как орел, муж, кто справедливым,

справедливым будет, да поможет ему Бог.

Он один поможет и ниспошлет справедливому легкие дни[209].

И головы приоткинулись, пусть устало, и на всех лбах застыла молчаливость; это поняли даже те, кто хотел бы поговорить. И после короткой задумчивой тишины снова заиграла бандура, в этот раз она уже стала понятней все разрастающейся толпе. Трижды пел Остап свою песню о правде. И становилась она каждый раз другой. В первый раз она была жалобой, при повторе показалась укором; и наконец, когда кобзарь с высоко вскинутым челом запел в третий раз, она звала, как череда коротких велений, когда прорвался дикий гнев из содрогающихся слов, и захватил всех, и устремил в широкое и в то же время боязливое воодушевление.

«Где собираются ратники?» – спросил молодой крестьянин, когда песельник поднялся. Старик, осведомленный обо всех передвижениях казаков, назвал ближний городок. Мужчины быстро разошлись, слышались короткие оклики, зазвенело оружие, и у ворот заплакали бабы. Не прошло и часа, как толпа крестьян, вооруженная, потянулась из деревни к Чернигову.

Петр поднес кобзарю ковш молодого вина в надежде побольше у него спросить-разузнать. Старик сел, выпил, но на многочисленные вопросы сапожника давал лишь краткие ответы. Потом поблагодарил и пошел. Алеша проводил его за порог. Когда они оказались на улице, одни в ночи, Алеша спросил:

– А все могут идти на войну?

– Все! – сказал старик и исчез, быстро шагая, как если бы он прозрел в ночи.

Когда все заснули, Алеша поднялся с печи, где он лежал в одежде, взял свое ружье и вышел. Во дворе он почувствовал, как в первый раз в жизни его кто-то обнял и нежно поцеловал в макушку. Обернувшись, он узнал в лунном свете Акулину, тут же торопливо и пришлепывая убежавшую в дом. «Мать!?» – замер он, и это, собственно говоря, все в нем и перевернуло. Какое-то время он колебался. Где-то скрипнула дверь, поблизости залаяла собака. Алеша закинул ружье за плечо и зашагал со двора, рассчитывая еще до утра догнать мужиков.

А в доме все притворялись, как если бы не замечали отсутствие Алеши. И только когда все снова уселись за стол и Петр увидел пустое место, он встал, пошел в угол и зажег свечку перед Знаменской Богоматерью. Тоненькую-тоненькую свечку. Уродица передернула плечами.

Тем временем Остап, слепой старец, уже пришел в ближайшую деревню и печально и нежно жалующимся голосом запел песню о правде.

Паралитик еще какое-то время ждал. Потом удивленно посмотрел на меня:

– Ну, а теперь почему вы не делаете заключения? Ведь здесь все, как и в истории про измену. Этот старик был Богом.

– О, а я и не знал, – сказал я, вздрогнув.

Сцена из венецианского гетто

Герр Баум, домовладелец, окружной староста, почетный председатель добровольной пожарной дружины и прочая и прочая, но, если говорить кратко: герр Баум, по-видимому, подслушал один из моих разговоров с Эвальдом. А что тут удивительного? Дом, где на нижнем этаже живет мой друг, принадлежит ему, Герр Баум и я знаем друг друга давно и только зрительно. Но на днях окружной староста остановился и приподнял шляпу ровно настолько, что из-под нее могла бы вылететь маленькая птичка, окажись она там. Он учтиво улыбнулся и тем положил начало нашему знакомству:

– Вы иногда путешествуете?

– О да, – сказал я, немного растерявшись, – бывает, путешествую.

Он доверительно продолжил:

– Я думаю, мы здесь единственные, кто был в Италии…

– Так, – я старался быть повнимательней, – да, в таком случае, разумеется, настоятельно необходимо, чтобы мы друг с другом поговорили.

Герр Баум улыбнулся:

– Да, Италия – это все еще нечто, ни с чем не сравнимое. Я всегда рассказываю о ней моим детям. Возьмите, например, Венецию!

Я остановился:

– Вы помните Венецию?

– Помилуйте, – простонал он, поскольку был слишком тучен, чтобы возмутиться без всяких усилий, – неужели же нет! Кто однажды увидел… О, Piazzetta[210], не правда ли?

– Да, – ответил я. – Особенно охотно я вспоминаю прогулку по каналу, это неспешное, беззвучное скольжение по кромке прошлого.

– Palazzo Franchetti[211], – осенило его.

– Di Са Doro[212], – вспомнил я.

– Рыбный рынок!

– Palazzo Vendramin[213]…

– …где Рихард Вагнер, – быстро вставил он, как образованный немец.

Я кивнул:

– А Ponte[214], помните?

Он улыбнулся, ориентируясь:

– Разумеется, и музей, и академию, да и как забыть, где сам Тициан…

Герр Баум себя экзаменовал и весьма строго. Я вознамерился вознаградить его одной историей. И начал просто:

– Если проехать под Ponte di Rialto[215] мимо Fondaci de Turchi[216] и Рыбного рынка и сказать гондольеру: «Направо!» – то он, удивившись, посмотрит на вас и, скорее всего, переспросит: «Dove?»[217]

Но надо настоять на своем и следовать направо, а на одном из маленьких грязных каналов подняться наверх, поторговаться с гондольером и, пристыдив его, идти по тесным переулкам и черным от дыма переходам на пустую широкую площадь. И все это по одной простой причине: там происходит моя история.

Герр Баум мягко прикоснулся к моей руке:

– Простите, какая история?

Его маленькие глаза боязливо забегали туда-сюда.

Я успокоил его:

– Просто история, уважаемый герр Баум, не стоит ее как-нибудь называть. Я даже не могу сказать, когда все произошло. Может быть, при доже Альвизе Мочениго IV[218], но, возможно, раньше или позднее. Картины Карпаччо[219], если вы присматривались, написаны как бы на пурпурном бархате, повсюду пробивается нечто теплое, как сквозь лесные заросли, а вокруг смягченных бликов, прислушиваясь, теснятся тени. Джорджоне[220] писал по матовому старому золоту, Тициан[221] – на черном атласе, но во времена, о которых я говорю, любили светлые картины на белом шелке, а имя, которое на разные лады обыгрывали, прекрасные губы возносили к солнцу и ловили прелестные ушки, когда оно трепетно падало в них, – это имя Джованни Баттиста Тьеполо[222].

Но все это происходило не в моей истории. Это касается только настоящей Венеции, города дворцов, приключений, масок и бледных ночей над лагунами, которые, как никакие другие ночи, разносят звуки тайных серенад. В той частичке Венеции, о которой рассказываю я, слышны только бедные дневные шорохи, дни проходят однообразно, как если бы существовал один-единственный день, и песни, которые там слышатся, походят на разрастающиеся жалобы и плачи, и они не поднимаются, а, как густой дым и чад, оседают на переулки. А как смеркнется, там шатается всякий боязливый сброд, у неисчислимых детей своя родина на площадях и за узкими холодными дверями, и играют они черепками да обломками цветного стекла, из которого мастера некогда выложили строгие мозаики Сан-Марко[223]. Благородные редко забредают в гетто. В крайнем случае, когда еврейские девушки собираются у фонтана, иной раз можно заметить фигуру, черную, в плаще и в маске. Сведущие люди по опыту знают, что в складках плаща спрятан кинжал. Кто-то однажды разглядел при лунном свете лицо юноши, и с тех пор уверяют, что этот черный стройный гость – Марк Антонио Приули, сын таможенного досмотрщика Николо Приули и прекрасной Катарины Минелли. Известно, что он кого-то ждет под воротами дома Исаака Руссо, а потом, когда остается один, идет наискосок через площадь и входит к старому Мельхиседеку, богатому золотых дел мастеру, у которого много сыновей и семь дочерей и от сыновей и дочерей много внуков. Самая юная внучка Эстер ожидает его, прижавшись к старому дедушке, в низкой темной парадной комнате, где много блеска и свеченья, а шелк и бархат нежно ниспускаются над сосудами, как если бы возжелали утишить их золотое пламя. Здесь Марк Антонио садится на расшитые серебром подушки у ног дряхлеющего еврея и рассказывает о Венеции, как о какой-то сказке, как о чем-то, подобного чему никогда и нигде не было и нет. Он рассказывает о театральных спектаклях, о сражениях венецианского войска, о чужеземных гостях, о фресках и статуях, о «Sensa»[224] в праздник Вознесения, о карнавалах, о красоте своей матери Катарины Минелли. Для него все это – вещи одного ряда, различные проявления силы, и любви, и жизни. Обоим слушателям все это в диковинку, потому что евреи строго отгорожены от внешнего мира, и даже богатый Мельхиседек никогда не ступал на территорию Большого Совета, хотя он-то, золотых дел мастер, снискал всеобщее уважение и мог бы на это отважиться. За свою долгую жизнь старик добился от Совета некоторых послаблений для своих единоверцев, и они почитают его как отца, но он снова и снова, как и все, переживал удары судьбы. Как только на республику обрушивалась какая-нибудь беда, она тут же вымещалась на евреях; венецианцы сами во многом близки им по духу, чтобы, как это делают и другие народы, использовать евреев в торговых делах, а потом терзать их поборами, разграблять их имущество и урезать территорию гетто, так что семьи, плодоносно умножающиеся посреди всех лишений, поневоле строили свои дома все выше и выше, один над крышей другого. И город, их город, расположенный не у моря, медленно рос к небу, как к другому морю, и вокруг площади с фонтаном со всех сторон поднималось отвесное сооружение, как стены какой-то гигантской башни.

Богатый Мельхиседек, по причудливости преклонного возраста, предложил своим согражданам, сыновьям и внукам нечто удивительное. Он пожелал селиться в самом высоком из этих крошечных домиков, несчетными этажами лепящихся друг над другом. Это странное желание охотно исполнили, поскольку не надеялись на несущую силу нижних стен, а верхние стены возводили из такого легкого камня, что ветер, казалось, их не замечал. Так что старик два-три раза в год переселялся, и всегда вместе с Эстер, поскольку она не хотела оставлять его одного. В конце концов, они оказались так высоко, что, когда из тесноты своего жилища выходили на плоскую крышу, на уровне их лбов уже начиналась другая страна, о чьих обычаях старик говорил темными словами, наполовину взятыми из псалмов. Теперь подниматься к ним стало очень далеко; дорога все время шла сквозь чужие жизни, по крутым и скользким ступенькам, мимо бранчливых женщин, сквозь налетающие стайки голодных детей, и при таком множестве препятствий всякие связи сходили на нет. Даже Марк Антонио прервал свои визиты, а Эстер едва ли это заметила. В те часы, когда она оставалась с ним наедине, она так возвышенно и долго на него смотрела, что ей казалось, что он как бы низринулся в темную глубину ее глаз и умер, и теперь уже в ней самой началась его новая, вечная жизнь, во что он как христианин не мог не верить. С этим новым ощущением в своем юном теле она стояла целыми днями на крыше и высматривала море. Но как ни высоко забралось жилище, разглядеть удавалось только гребень Palazzo Foscari[225], какую-то башню, купол церкви, а чуть подальше еще один купол, как бы продрогший в холодном свете, а еще дальше – решетку из мачт, балок, штоков, закрывающих окоем влажного, мерцающего неба.

В конце лета старик, хотя каждый подъем давался ему с трудом, вопреки всем возражениям снова переселился, поскольку построили новый дом, высоко над всеми домами. Когда он, после столь долгого времени и уже поддерживаемый Эстер, снова шел через площадь, многие, теснясь, его обступали, склонялись к его ощупывающим рукам и просили совета по разным вещам, потому что он стал для них как бы умершим, вставшим из своей могилы, когда сбылось чье-то время. Да так оно и выглядело. Мужчины рассказывали ему, что в Венеции мятеж, аристократия в опасности, и скоро границы гетто падут, и все станут одинаково свободными. Старик ничего не отвечал и только кивал, как если бы ему давно все известно, и даже гораздо больше. Он направился в дом Исаака Руссо, на чьей крыше пристроилось его новое жилище, и полдня поднимался наверх. Там же, наверху, Эстер родила русоволосое, нежное дитя. Придя в себя после родов, она на руках вынесла ребенка на крышу и впервые вложила в его открытые глаза все золотое небо – от края до края. Стояло осеннее утро из неописуемой ясности. Вещи подсвечивались почти без блеска, лишь отдельные залетные лучики опускались на них, как на огромные цветы, и замирали на какое-то время и потом воспаряли над золотистыми контурами в небо. И там, где они исчезали, с этого самого высокого места виделось то, чего еще никто во всем гетто не видел, – тихий серебряный цвет: море. И только сейчас, когда глаза Эстер привыкали к этому великолепию, она заметила у самого края крыши Мельхиседека. Он воздел широко расставленные руки и заставлял свои мутные глаза всматриваться в день, который медленно расправлялся вдаль и вширь. Его руки оставались высоко воздетыми, его лоб осеняли лучистые мысли; это походило на жертвоприношение. И он снова и снова склонялся ниц и прижимал свою старую голову к простым угловатым камням. А внизу, на площади, толпился народ и смотрел наверх. Отдельные жесты и слова вырывались из толпы ввысь, но они не долетали до одиноко молящегося старца. И народ видел старца и новорожденного как в облаках. Но старец продолжал гордо выпрямляться и терпеливо складываться, все время. И толпа внизу разрасталась и не сводила с него глаз: видел ли он море, Предвечного во славе его?

Герр Браун пытался быстро сделать какое-то замечание. Это ему удалось не сразу.

– Море действительно, – сказал он сухо, – да, оно действительно производит впечатление, – чем и подтвердил, что он просвещенный и понимающий.

Я поспешил попрощаться, но не мог ему не напомнить:

– Не забудьте про этот случай рассказать вашим детям.

Он задумался.

– Детям? Знаете, тут упоминается этот Антонио или как там его зовут, далеко не положительный характер, и потом: ребенок, этот ребенок! Как такое – детям?

– О, – успокоил я его, – вы забыли, что все дети от Бога. Как могут дети сомневаться, что Эстер родила, если она живет так близко к небу!

Даже эту историю дети услышали, и спроси их: как они думают, что старый еврей Мельхиседек увидел в своем экстазе, они скажут, не задумываясь:

– О, и море тоже.

О человеке, который подслушивал камни

Я снова с моим другом-паралитиком. Он улыбается в своей своеобразной манере:

– А про Италию вы мне еще ничего не рассказывали.

– Значит, я должен как можно скорее наверстать упущенное?

Эвальд кивает и уже закрывает глаза, чтобы слушать. И я начинаю:

– Наше чувствование весны видится Богом как мимолетная маленькая улыбка, просиявшая над землей. Земля, кажется, о чем-то вспоминает, летом всем об этом рассказывает, пока не станет мудрей в великом осеннем молчаньи, доверив себя одиноким. Только всех весен, пережитых вами и мной, вместе взятых, не хватит, чтобы наполнить до края одну-единственную секунду Бога. Весна, чтобы ее заметил Бог, должна пребывать не в деревьях и лугах, но каким-то образом во всей силе осуществляться в людях, и тогда она, так сказать, произойдет не во времени, но уже в вечности, в присутствии Бога.

Итак, это случилось, когда взор Бога в своих темных и плавных покачиваниях парил над Италией. Страна внизу была светла, время блестело, как золото, но через всю страну наискось, как темная дорога, пролегла подробная тень человека, тяжелая и черная, и далеко перед ним простирались тени его творящих рук, непокойные, трепещущие, то над Пизой, то над Неаполем, то расплывчатые на изменчивом волнении моря. Бог не мог отвести глаз от этих рук, сложенных, как ему вначале показалось, как в молитве, – но молитва, истекавшая из рук, разводила их далеко друг от друга. В небесах установилась тишина. Все святые следовали за взором Бога и рассматривали, как и он, тень, покрывшую пол-Италии, и гимны застыли на устах ангелов, и звезды трепетали, потому что боялись, чувствуя себя в чем-то виноватыми, и терпеливо ждали от Бога гневного слова. Но ничего подобного не произошло. Небо во всю свою даль и ширь раскрылось, так что Рафаэль в Риме пал, вскинув голову, на колени, а блаженный Фре Анжелико из Фьезоле[226] стоял на облаке и не мог на него, на небо, нарадоваться. Много молитв возносилось в этот час от земли, но до Бога дошла только одна: сила Микеланджело восходила к нему, как аромат от виноградника, и он терпел, допуская, чтобы она преисполнила его мысли. Он склонился ниже, нашел этого творящего человека, заглянул через его плечо и увидел лежащие на камне и прислушивающиеся к камню руки; и испугался: неужели в камне тоже есть душа? Зачем этот человек прислушивается к камню?

И тут руки встрепенулись и зубилом врубились в камень, как копают могилу, откуда вдруг замерцал слабый, умирающий голос.

– Микеланджело! – воскликнул Бог в страхе. – Кто в камне?

Микеланджело прислушался; его руки тряслись. Потом он глухо ответил:

– Ты, мой Бог, кто же еще. Но я не могу пробиться к тебе.

И тогда почувствовал Бог, что он тоже как бы в камне, и стало ему страшно и тесно. Все небо стало камнем, и он оказался заключен в самой середине и надеялся только на руки Микеланджело, чтобы высвободиться; он слышал, как они пробиваются к нему, но еще далеко. Но мастер снова склонился над своей работой. Он постоянно думал: ты – всего лишь маленькая каменная глыба, и другой едва ли смог бы обнаружить в тебе одного человека. Но я чувствую здесь плечо: плечо Иосифа из Аримафеи; а здесь склоняется Мария, я чувствую ее дрожащие руки: она держит Иисуса, нашего Господа, он только что умер на кресте. Если в этом маленьком куске мрамора у этих троих есть пространство, как же я могу не поднять однажды опочивший род из целой скалы? И размашистыми ударами он высек три фигуры Pieta[227], но не срубил весь каменный покров с их лиц, как если бы испугался, что их глубокая печаль может, парализуя, лечь на его руки. Испугался так, что бросился к другому камню. Но каждый раз он падал духом, не решаясь явить чье-либо чело во всей его ясности, плечо в его чистейшей закругленности, и если изображал женщину, то всегда недосказывал последнюю улыбку ее губ, лишь бы не выдать всю ее красоту.

К тому времени он сделал набросок надгробного памятника Юлию делла Ровере[228]. Над чугунным папой он собирался воздвигнуть целую гору и заселить ее человеческим родом. Преисполненный темными замыслами, он отправился в свой мраморный карьер. Над бедной деревушкой отвесно поднимался склон. Обрамленные оливами и поблекшим каменным битьем, плоскости свежих разломов проступали, как огромный бледный лик под стареющими прядями. Микеланджело долго стоял перед скрытым и непроясненным челом. Вдруг он заметил ниже, под ним, два гигантских глаза из камня – и они его рассматривали. И Микеланджело ощутил, как он разрастается под воздействием этого взора. Теперь он уже высился над страной и ощущал себя так, как если бы он и эта гора от века по-братски стояли друг против друга. Долина опустилась под ним, как под возвысившимся; хижины, как стадо овец, жались друг к другу, и ближе и родственней казалось лицо-скала под своей белой каменной кожей. Оно выжидательно застыло, безмолвно, и все же на грани движения. Микеланджело подумал: «Тебя нельзя разбивать на части, ты такое – одно». И потом он возвысил свой голос:

– Я тебя завершу, ты – мое творение.

И он вернулся во Флоренцию. И увидел звезду и башню собора. И у него под ногами стелился вечер.

У Porta Romana[229] он замедлил шаги. Оба ряда домов вытянулись к нему, как руки, и уже обхватили его и втянули в город. И все у́же и темней становились переулки, и когда он вошел в свой дом, тогда он ощутил себя в темных руках и уже не мог из них выскользнуть. Он бросился в залу и оттуда в низкую, едва ли два шага в длину, каморку, где имел обыкновение писать. Стены каморки прильнули к нему, как если бы они боролись с его избыточностью и втискивали его назад, в старый узкий силуэт. И он терпел. Он вжался коленями в пол и дал им себя формовать. Он ощутил смирение, какого никогда в себе не знал, и возымел желание как-нибудь стать совсем маленьким.

И услышал голос:

– Микеланджело, кто в тебе?

И человек в узкой каморке тяжело опустил лоб в ладони и тихо сказал:

– Ты, мой Бог, кто же еще.

И тогда стало вокруг Бога просторно, и он поднял свой лик, склоненный над Италией, и свободно глянул вверх, обозревая: вокруг в плащах и митрах стояли святые, и ангелы гуляли под жаждущими звездами и несли свои песни, как кувшины со сверкающими родниками, и у неба не было конца и края.

Мой парализованный поднял взор и дал, чтобы вечерние облака унесли его с собой по небу.

– Разве Бог там? – спросил он.

Я молчал. Потом наклонился к нему:

– Эвальд, разве мы здесь?

И мы сердечно пожали друг другу руки.

Как наперсток удосужился побыть Богом

Когда я отошел от окна, вечерние облака все еще стояли на месте. Они, казалось, кого-то ждали. Или я им тоже должен рассказать какую-нибудь историю? Я и вызвался. Но они меня не восприняли. Чтобы стать понятней и уменьшить между нами расстояние, я крикнул:

– Я тоже вечернее облако.

Они замерли и уставились на меня. Потом протянули ко мне свои чуткие, свои прозрачные розоватые крылья. Так облака обычно приветствуют друг друга. Они меня признали.

– Мы над землей, – объяснили они, – точнее, над Европой, а ты?

Я замешкался:

– Здесь – страна.

– Как она выглядит? – поинтересовались они.

– Сейчас, – отвечал я, – вещи в сумерках.

– Тоже мне Европа, – засмеялось юное облако.

– Возможно, и так, – сказал я, – но я только и слышу: вещи в Европе мертвы.

– Да, и тому полно вещественных доказательств, – пренебрежительно сострило другое облако. – Что за бессмыслица: живые вещи?

– Сейчас, – настаивал я, – мои вещи живут. В этом-то и различие. Они могут становиться различными, и вещь, явившаяся в мир как карандаш или печка, не должна отчаиваться по поводу своего исчезновения. Карандаш однажды может стать палкой, а если повезет, то мачтой, а печь – ну не меньше как городскими воротами.

– Да ты, как мне кажется, весьма глупое вечернее облако, – сказало юное облачко, то самое, что чуть раньше уже выказало себя несдержанным. Старое тучное облако даже испугалось, не обиделся ли я.

– Бывают самые разные страны, – сказало оно примирительно, – я оказалось однажды над одним маленьким немецким княжеством, и я по сей день не верю, что оно относится к Европе.

Я поблагодарил его и сказал:

– Я вижу, нам трудно договориться. Позвольте, я вам просто расскажу о том, что я на днях видел здесь, внизу, и это будет правильней всего.

– Пожалуйста, – разрешило мудрое старое облако с согласия остальных.

И я начал:

– В комнате люди, много людей, а я довольно высоко (вы должны это представить), и естественно, что они видятся мне маленькими, как дети; поэтому я и буду говорить просто: дети. Итак: дети в комнате. Вдвоем, впятером, вшестером, семеро детей. Слишком долго спрашивать, как их зовут. И к тому же они что-то шумно обсуждают, а в таком случае одно или другое имя себя выдаст. Они уже довольно давно собрались вместе, потому что старший (я слышу, что его зовут Ханс) замечает, как бы подводя итог:

– Нет, так это оставлять нельзя. Я слышал, что когда-то по вечерам, перед сном, детям, по крайней мере, послушным, родители рассказывали разные истории. Происходит ли такое сегодня? – И без паузы сам Ханс и отвечает: – Не происходит, нигде. Я со своей стороны, поскольку я в известной степени уже большой, охотно возвращаю им эту парочку жалких драконов, коими они себя истерзали, но все-таки полагается, чтобы они нам хоть что-то рассказывали, не зря же существуют ведьмы, гномы, принцы и чудовища.

– У меня есть тетя, – заметила одна малышка, – и она мне иногда рассказывает.

– А-а, чепуха, – обрывает Ханс, – тети не считаются, они врут.

Все общество перепугалось, услышав это смелое, но неопровержимое утверждение. Ханс продолжал:

– Речь идет прежде всего о родителях, потому что в известной степени это их обязанность – учить нас уму-разуму; другие учат по собственной доброте, от них нельзя требовать. Но посмотрите: что делают наши родители? Со злыми разобиженными лицами они слоняются без дела, все не по ним, они кричат и ругают, но при этом настолько равнодушны, что если бы мир перевернулся, они бы и не заметили. У них, видите ли, имеется нечто, что они называют «идеалами». Может быть, «идеалы» – это такой вид детей, которые не могут оставаться одни и доставляют много хлопот; но тогда зачем заводить нас? Короче говоря, дети, я считаю: то, что родители нас забросили, конечно, печально. Но мы все бы перетерпели, если бы это не стало доказательством того, что взрослые вообще поглупели, отстали, как говорится, от жизни. Мы не в силах остановить их падение, поскольку в течение дня не можем оказать на них никакого влияния; мы поздно приходим из школы домой, и никто не может потребовать, чтобы мы усаживались и пытались заинтересовать их чем-то благоразумным. И без того одно горе, когда сидишь и сидишь под лампой, а мать никак не освоит теорему Пифагора. Тут уж ничего не поделаешь. Так взрослые становятся еще глупее… Не беда! Что мы при этом теряем? Образование? Они снимают друг перед другом шляпы, и, если при этом обнаруживается лысина, они смеются. И вообще: они постоянно смеются. Если бы мы не оказались благоразумными и время от времени не плакали, то не было бы никакого равновесия. При этом они высокомерны: они даже утверждают, что император взрослый. Я же в газетах читал, что король Испании – совсем дитя; и точно так со всеми королями и императорами – только не надо ничего себе внушать! Но наряду со всем ненужным у старших все-таки кое-что есть, что небезразлично и для нас: любимый Бог. Хотя я еще не видел его ни у кого из взрослых, но как раз это и настораживает. Мне думается, что они могли при своей рассеянности, хлопотливости и спешке где-нибудь его потерять. Но теперь он необходим как никогда. Без него ничего не может произойти: солнце не встанет, дети не народятся и даже хлеб закончится. И если у булочника что-то получается, значит, любимый Бог сидит и крутит огромную мельницу. Можно найти много доводов, почему Бог ничем не заменим. Но очевидно и то, что взрослые не заботятся о нем и, значит, за это должны взяться дети. Слушайте, что я придумал. Нас семеро. Если каждому из нас достанется носить с собой один день любимого Бога, то он на всю неделю окажется при нас, и все будут знать, где он находится.

И тут возникло великое затруднение. Как это осуществить? Можно ли держать любимого Бога в руке или засунуть в карман? Один мальчик рассказал:

– Я был в комнате один. Рядом со мной горела маленькая лампа, а я сидел на постели и шептал вечернюю молитву – очень громко. И тут в моих сложенных ладонях что-то шевельнулось – мягкое и теплое, как маленькая птичка. Я не мог разжать ладони, так как молитва еще не кончилась. Но мне было очень любопытно, и я дочитывал молитву страшно быстро. При слове «аминь» я сделал так (малыш развел руки и растопырил пальцы), но там ничего не оказалось.

И это все представили. Даже Ханс не находил никакой разгадки. Все уставились на него. И он вдруг сказал:

– Все это чистая глупость. Каждая вещь может стать любимым Богом. Только нужно ей сказать. – Он повернулся к рыжему мальчику, стоявшему ближе всех: – Зверь не может. Он убежит. Но вещь, сам видишь, остается на месте; ты входишь в комнату хоть днем, хоть ночью – она всегда там, она точно может быть любимым Богом.

Не сразу, но это всех убедило.

– Но нам нужен маленький предмет, чтобы его всегда носить с собой, иначе все потеряет смысл. А ну-ка, опустошите свои карманы.

Показались очень диковинные вещи: бумажные обрезки, перочинные ножи, ластики, писчие перья, веревки, маленькие камешки, болты, свистульки, щепки и многое другое, чего издалека не определишь и чему не подберешь название. И все эти вещи лежали в неглубоких детских ладонях, испуганные внезапной возможностью стать любимым Богом, а если какая-нибудь из вещичек хоть чуточку умела блестеть, она блестела, чтобы угодить Хансу. Выбор долго колебался. Наконец у маленькой Рези нашелся наперсток, который она забрала у своей матери. Он был светел, как из серебра, и благодаря своей красоте стал любимым Богом. Ханс сразу спрятал его в карман, поскольку с него начиналась очередь, и все дети целый день ходили за ним, гордые за него. Только вот с трудом договорились, кому наперсток достанется завтра, и Ханс предусмотрительно установил распорядок на всю неделю, чтобы не возникало никаких споров.

Эта затея, как стало ясно, оказалась весьма целесообразной. Тот, кто носил любимого Бога, узнавался с первого взгляда: он ступал тверже и свободней, и по его лицу так и читалось, что на дворе воскресенье. Первые три дня дети ни о чем другом не говорили. Каждую минуту кто-нибудь хотел увидеть любимого Бога, и если наперсток нисколько не изменился под воздействием своего великого звания, то его наперсткость теперь смотрелась всего лишь как скромное одеяние его истинной сущности. Все шло своим чередом. В среду его носил Пауль, в четверг – маленькая Анна. Наступила суббота. Дети играли в салки и сломя голову носились друг за другом, когда Ханс вдруг крикнул:

– У кого любимый Бог?

Все замерли. И смотрели друг на друга. Никто не помнил, у кого видел его в последние два дня. Ханс подсчитал по очередникам, выходило – маленькая Мария. И теперь все без всяких разговоров требовали у Марии любимого Бога. А что делать? Малышка обшарила все свои карманы. Ей только помнилось, что утром она его получила; а теперь он пропал, по всей видимости, во время игры она его и потеряла.

И когда все дети разошлись по домам, малышка осталась на лужайке и стала искать. Трава оказалась слишком высокой. Дважды подходили люди и спрашивали, не потеряла ли она чего-нибудь. И каждый раз малышка отвечала: «Наперсток», – и продолжала искать. Люди какое-то время искали вместе с ней, но вскоре их наклоны становились усталыми, а один посоветовал, уходя:

– Ступай, милая, домой, ведь проще купить новый…

Но Мария продолжала искать. Лужайка становилась в сумерках все незнакомей, и трава начала влажнеть. Тут снова подошел какой-то человек. Он наклонился к малышке:

– Что ты ищешь?

– Любимого Бога.

Незнакомец улыбнулся, просто взял ее за руку, и они пошла с ним, как если бы теперь все разрешилось как нельзя лучше. По дороге незнакомый человек сказал:

– Глянь, какой красивый наперсток я сегодня нашел…

Вечерние облака уже давно потеряли терпение. Мудрое облако стало еще тучней и теперь повернулось ко мне:

– Простите, не могу ли узнать, как называется страна, где вы…

Но другие облака уже бежали, смеясь, по небу и тянули старушку вместе с собой.

Сказка о смерти и чужая приписка

Я все еще смотрел вверх, в медленно угасающее вечернее небо, когда некто сказал:

– Вы, кажется, очень интересуетесь страной, той, наверху?

Мой взгляд, как подстреленный, упал, и я увидел, что стою возле низкой ограды нашего маленького кладбища и передо мной, по ту сторону, стоит человек с лопатой и задумчиво улыбается.

– Я лично снова интересуюсь этой страной, той, что здесь, – добавил он и указал на черную сырую землю, в некоторых местах проглядывающую из-под россыпи увядших листьев, которые, шелестя, соприкасались, в то время как я даже не заметил, что поднялся ветер. И вдруг я сказал с каким-то резким неприятием:

– Почему вы взялись за это дело?

Могильщик все еще улыбался:

– Какой-никакой, а заработок, и потом, помилуйте, разве большинство из нас не делает то же самое? Люди хоронят Бога там, как я людей здесь. – Он показал на небо и пояснил: – Да-да, это тоже огромная могила, и летом на ней растут дикие незабудки.

Я перебил его:

– Было время, когда люди похоронили Бога в небе, это правда.

– А разве стало по-другому? – спросил он необычайно печально.

Я продолжал:

– Хоть однажды, но каждый бросил в эту могилу горсть неба, я знаю. Но тогда он, собственно говоря, пребывал уже не там… или все же… – Я запнулся.

– Знаете, – начал я снова после долго молчания, – в старые времена люди молились так, – я широко развел воздетые руки в стороны и невольно ощутил, как моя грудь стала огромной. – И в те времена Бог устремлялся во все эти людские бездны, полные смирения и темноты, и с неохотой возвращался к себе, в свое небо, которое он незаметно, но тянул за собой все ближе и ближе к земле. Но началась новая вера. И она не могла внятно сказать людям, чем ее новый Бог отличается от того, старого (поскольку как только она начинала его прославлять, люди тотчас узнавали все того же старого Бога); тогда провозвестник новой заповеди придумал, как молиться другим способом. Он научил складывать руки и установил: смотрите, наш Бог хочет, чтобы ему молились так, стало быть, он не тот, кого вы до сей поры встречали с распростертыми руками. Люди увидели, и жест распростертых рук стал презренным и ужасным, и позднее его, этот жест, прибили к кресту, чтобы всем его предъявить как символ горести и смерти.

Но когда Бог снова обратил свой взор на землю, он ужаснулся. Среди множества сложенных рук высилось множество готических церквей, и навстречу ему тянулись сложенные руки и шпили, равно отвесно и остро, как неприятельские копья.

У Бога иная отвага. Он вернулся к себе, в свое небо, и, когда заметил, что башни и новые молитвы поднимаются следом за ним, он вышел по другую сторону своего неба и избавился от преследования. И он сам удивился, увидев по ту сторону своей лучезарной родины сгущающуюся темноту. И он вошел с этим странным чувством вглубь темных сумерек, напоминавших ему людские сердца. И его впервые осенило, что головы людей светлы, но в их сердцах такая же тьма, и им снова овладело тоскующее желание жить в сердцах людей и никогда больше не подниматься в ясное холодное бдение людских мыслей. И Бог продолжил свой путь. Все теснее сгущалась вокруг него темнота, и ночь, сквозь которую он протискивался, постепенно преисполнялась душистым теплом родной плодородной почвы. И спустя недолгий срок к нему навстречу потянулись корни, как руки в старом прекрасном жесте широкой молитвы. Нет ничего мудрее, чем круг. Бог, сбежавший от нас в небеса, возвращается к нам из земли. И кто знает, может быть, именно вы однажды пророете встречные врата…

Человек с лопатой сказал:

– Но это – сказка.

– Я говорю о гласе народа, – тихо возразил я, – а в нем все становится сказкой, потому что в нем она никогда не может сбыться.

Человек какое-то время молча смотрел прямо перед собой. Потом резким движением надел куртку.

– Мы можем пойти вместе?

Я кивнул:

– Я иду домой. Если нам по пути. Но разве вы живете не здесь?

Он вышел из маленькой решетчатой дверцы, мягко прикрыл ее, поворачивая на жалобных петлях, и ответил:

– Нет.

После нескольких шагов он доверительно сказал:

– Вы только что сказали чистую правду. Это действительно странно, что кто-то, делая то, что делаю я, живет по эту сторону ограды. Раньше я никогда об этом не думал. Но теперь, когда стал старше, иногда находят мысли, своеобразные мысли, как та о небе, и еще всякие мысли. О смерти. Что знают о ней? Очевидно, все и, может быть, ничего. Вокруг меня, когда я рою могилы, часто стоят дети (я не знаю чьи). И такие мысли как раз приходят в голову. И я тогда копаю, как зверь, чтобы вытянуть все мои силы из головы и использовать их в руках. Могила становится намного глубже, чем предписывается, и рядом вырастает гора земли. Но дети убегают прочь, когда они видят мои дикие движения. Они думают, что я на что-нибудь разозлился.

Могильщик задумался.

– И это тоже род злости. Отупевают, думают, как это преодолеть, и вдруг… Ничего не помогает, смерть остается чем-то непостижимым, ужасающим.

Мы шли по длинной улице под уже совсем облетевшими плодовыми деревьями, и слева начинался лес, как ночь, которая каждое мгновение могла, обрушиваясь, нас захлестнуть.

– Я хотел бы рассказать вам одну маленькую историю, – прервал я молчание, – она как раз дотянется до места.

Человек кивнул и разжег свою короткую старую трубку. Вот мой рассказ:

– Жили два человека, мужчина и женщина, и они любили друг друга, любящие, что значит: ничего ниоткуда не брать, все забыть и принимать от одного-единственного человека все – и то, чем уже владеешь, и все другое. Так взаимно пожелали оба человека. Но во времени, в каждом дне, среди многих дней, где все приходит и уходит, часто, прежде чем обретается истинная взаимосвязь, такую любовь не удается осуществить; события обступают со всех сторон, и случайность открывает им каждую дверь.

Поэтому оба человека решили уйти из времени в одиночество, подальше от боя часов и шума города. И там, в саду, они построили себе дом. И у дома было две двери – одна с правой стороны, другая с левой. И правая дверь стала дверью мужа, и все, что касалось его, входило через нее. Левая дверь стала дверью жены, и все, что касалось ее, вступало под аркой левой двери. Так уж устроилось. Кто утром просыпался первым, вставал и открывал свою дверь. И входило в нее до поздней ночи многое, даже если дом стоял не у края дороги. К тому, кто умеет воспринимать, в дом заглядывают и ландшафт, и свет, и ветер с ароматом на своих плечах, и многое другое. Но и прошлое, и тени, и судьбы вступали через обе двери, и все принималось с одинаковым, простецким радушием и, погостив, тоже намеревалось навсегда поселиться в пустынном доме.

Так продолжалось долгое время, и оба человека были очень счастливы. Левая дверь открывалась почаще, но в правую вступали гости поразнородней. И однажды перед ней поутру предстала она – смерть. Муж, как только ее увидел, торопливо закрыл свою дверь и держал ее на запоре весь день. Какое-то время спустя смерть появилась на левом крыльце. Жена, дрожа, захлопнула дверь и задвинула до упора засов. Они не стали ничего говорить друг другу об этом происшествии, но двери открывали реже и обходились тем, что имелось в доме. Разумеется, жить они стали теперь намного бедней, чем прежде. Запасов осталось в обрез, а забот прибавилось. Оба плохо спали и в одну из таких длинных бессонных ночей услышали странный, шаркающий и постукивающий шорох. Он доносился из-за стены дома, на одинаковом расстоянии от той и другой двери, и звучал, как если бы кто-нибудь выбивал камни, чтобы устроить новую дверь посредине стены. Оба человека, про себя ужасаясь, делали вид, что ничего особенного не замечают. Они принимались неестественно громко говорить, смеяться, а когда изнемогали, смолкало и копошение в стене. С той поры обе двери наглухо закрылись. Люди жили как узники. Они болели, их мучили странные видения. Шорох время от времени повторялся. Тогда они улыбались одними губами, в то время как их сердца умирали от страха. И они оба знали, что долбление становится все громче и явственней, и заставляли себя все громче говорить и смеяться – уже вялыми голосами.

Я замолчал.

– Да, да, – сказал человек рядом со мной, – так оно и есть, это правдивая история.

– Это я прочитал в одной старой книге, – вставил я, – а потом произошло нечто примечательное. После строчки, где говорилось, как смерть появилась перед дверью женщины, старыми, увядшими чернилами кто-то нарисовал маленькую звездочку. Она выглядывала из слов, как из облаков, и я какое-то мгновение думал, что если строчки раздвинутся, то, очевидно, за ними покажутся звезды, как иногда бывает, если поздно вечером весеннее небо проясняется. Потом эта ничего не значащая добавка забылась, пока на обложке книги я не увидел такую же звездочку, отраженную, как в озере, на гладкой глянцевой бумаге, и сразу под ней начинались плавные строчки, которые, как волны, терялись на бесцветной зеркальной поверхности. Надпись во многих местах не прочитывалась, но мне все-таки удалось разобрать ее почти всю. Примерно так:

«Я так часто перечитывал эту историю, хотя и в разное время, что иногда думаю, что я сам записал ее по памяти. Но у меня дальнейший ход событий развивался так, как я здесь написал. Жена никогда не видела смерть – и, ничего не подозревая, впустила ее. Но смерть торопливо и как некто, у кого совесть нечиста, сказала:

– Передай это своему мужу. – И поспешила прибавить, когда женщина на нее вопросительно посмотрела: – Это семечко, очень хорошее семечко.

И удалилась, ни разу не оглянувшись. Женщина развязала мешочек, вложенный ей из рук в руки, и действительно нашла какое-то семечко, жесткое, уродливое зерно. И женщина подумала: “Семечко – нечто незавершенное, то, что еще только будет. Никто не может знать, что из него произрастет. Я не хочу отдавать это некрасивое семечко моему мужу, оно совсем не выглядит как подарок. Посажу-ка его в нашем саду и посмотрю, что взойдет. Потом подведу его к грядке и расскажу, откуда у меня это растение”. Так жена и сделала. И жили они, как жили. Муж, помня, как смерть стояла перед его дверью, поначалу все боялся, но, видя свою жену гостеприимной и беззаботной, как всегда, вскоре снова отпер свою дверь, так что сразу много жизни и света нагрянуло в дом. А весной посреди грядки, между стройными огненными лилиями, торчал маленький куст – с узкими, черноватыми листьями, немного заостренными, как у лавра, а темнота листьев как-то своеобразно блестела.

Муж каждый день намеревался спросить, откуда взялось это растение. Да так и не решился. А жена по той же самой причине изо дня в день умалчивала. Но подавленный вопрос с одной стороны и не отважившийся ответ с другой часто сводили обоих к этому кусту, который своим зеленым мраком так странно отличался от остального сада. А с приходом весны, ухаживая, как и за другими посадками, за этим кустом, они печалились, что, окруженный яркими цветами, он неизменен, безгласен и, как и в первый год, нечувствителен к солнцу. Тогда они решили, не посвящая друг друга, именно этому растению в третью весну посвятить все свои силы, и когда эта весна наступила, они исполнили без огласки и слаженно все, что каждый по отдельности обещал. Сад повсеместно зарос сорняками и заглох, и огненные лилии казались бесцветней, чем прежде. Но однажды, когда они после тягостной скрытной ночи вышли в утренний сад, тихий, мерцающий, они увидели: из черных, острых листьев чуждого куста невредимо поднялся и раскрылся бледный голубой цветок, которому оболочка бутона уже стала со всех сторон тесной. И оба стояли перед ним, обнявшись и молча, и теперь подавно знали, что ничего уже не нужно говорить. Потому что они знали: цветет смерть, и наклонились одновременно, чтобы вдохнуть аромат юного цветка. Но с этого утра все в мире стало по-другому».

– Так было написано на обложке старой книги, – заключил я.

– А кто же это написал? – терпеливо спросил человек.

– Какая-то женщина, судя по почерку, – ответил я. – Только что оно даст, выяснение. Буквы совсем выцветшие и несколько старомодны. По всей видимости, она уже давно умерла.

Человек надолго задумался. Наконец признался:

– Всего лишь история, и все же так задевает.

– Ну да, особенно, когда редко слушают истории, – успокоил я.

– Вы думаете? – Он протянул мне руку, и я крепко ее пожал. – Но я как раз хотел бы ее кому-нибудь рассказать. Можно?

Я кивнул. Вдруг он задумался:

– Но у меня никого нет. Кому же я расскажу?

– Ну, это же просто: расскажите детям, которые иногда приходят к вам поглазеть. Кому же еще?

И дети услышали последние три истории. Правда, история про вечерние облака рассказывалась не вся, а только ее часть, если я правильно понял. Дети маленькие, и поэтому от вечерних облаков они намного дальше, чем мы. Однако для этой истории это даже и хорошо. Несмотря на длинную и рассудительную речь Ханса, они догадаются, что вещь играет среди детей, и, как люди сведущие, рассматривали бы мой рассказ критически. Но это даже лучше, что они не узнают, с каким старанием и как неловко мы переживаем на собственном опыте вещи, которые с ними случаются совсем без усилий и просто.

Объединение по настоятельной необходимости

Я случайно узнал, что в нашем городке есть что-то вроде объединения художников. Оно возникло недавно и, как легко можно представить, по весьма настоятельной необходимости, и ходят слухи, что оно «процветает». Если объединения не знают, с чего начать, тогда они процветают; они и нужны ради этого, чтобы считаться правильным объединением.

Излишне говорить, что герр Баум – почетный член, основатель, знаменосец и прочая и прочая в одном лице, и к тому же обладает мужеством, чтобы запомнить эти титулы, не перепутывая и без запинки. Он прислал ко мне молодого человека с приглашением поучаствовать в «вечерах». Я поблагодарил его, как сам понимаю, весьма вежливо и присовокупил, что вся моя деятельность за последние лет пять состоит в прямо противоположном.

– Представьте себе, – пояснял я с соответствующей серьезностью, – с этого времени нет ни минуты, чтобы я не вышел из какого-нибудь объединения, и тем не менее еще имеются такие общества, где я, так сказать, числюсь.

Молодой человек испуганно уставился на меня, потом с почтительным сожалением посмотрел на мои туфли. Должно быть, представив себе мои «выходы», он понимающе кивнул. Я это оценил, а поскольку как раз собирался уходить, предложил ему чуточку меня проводить. Мы шли по городку и, кроме того, к вокзалу, потому что я торопился по делам в предместье. Мы переговорили о множестве вещей; я узнал, что молодой человек – музыкант. Он сам мне скромно сообщил это; по нему это не угадывалось. Помимо многочисленных волос его отличала невообразимая, прямо-таки бьющая через край услужливость. За эту не такую уж и долгую дорогу он два раза поднимал мне перчатки, подержал мой зонтик, когда я что-то искал в карманах, заметил, краснея, что к моей бороде что-то прицепилось и что мне на нос села сажа, причем его худые пальцы удлинились, как если бы хотели таким способом приблизить к моему лицу незамедлительную готовность помочь. В своем усердии молодой человек даже отставал на какое-то время и с явным удовольствием извлекал из веток кустарника застрявшие палые листья. Я видел, что из-за этих постоянных задержек я могу опоздать на поезд (вокзал был еще довольно далеко), и решил рассказать ему историю, чтобы немного попридержать его рядом.

И сразу начал:

– Мне известны обстоятельства, как возникло одно объединение по действительной необходимости. Вы сами увидите. Не так давно встретились три художника в одном старом городе. Три художника, естественно, говорили не об искусстве. Так, по крайней мере, казалось. Они проводили вечер в дальней комнате старой гостиницы. Они делились своими дорожными приключениями, переживаниями разного рода, их истории становились все короче и бессловесней, и, в конце концов, осталась пара-тройка острот, и они то и дело ими перебрасывались. Чтобы отмести все недоразумения, сразу скажу: речь идет об истинных художниках, в известном смысле задуманных самой природой, а не о каких-то случайных. Этот бессодержательный вечер в гостинице ничего не значит; сейчас вы разузнаете, что из этого вышло. В гостиницу понаехали другие люди, обычные миряне; художники почувствовали себя несколько неуютно и засобирались в дорогу. И с того мгновения, как они вышли за ворота, они стали уже другими людьми.

Они шли посередине улицы, на некотором расстоянии один от другого. На их лицах еще оставались следы улыбки, этот примечательный беспорядок в чертах, но в глазах у всех уже появились серьезность и вглядчивость. Вдруг тот, кто шел посредине, толкнул правого. Тот сразу его понял. Перед ними тянулась улочка, узкая, заполненная теплыми сумерками. Она немного шла вверх, так что проявлялась во всю длину, необыкновенно таинственно и в то же время доверительно. Три художника на мгновение застыли и смотрели. Они ничего не говорили, поскольку знали: это невозможно сказать. Потому-то они и были художниками, раз имеется то, что невозможно сказать. Вдруг выступила луна, разрисовала серебром щипец дома, а из какого-то двора донеслась песня.

– Грубая погоня за эффектом, – пробормотал средний, и они пошли дальше. Они немного сблизились друг с другом, хотя все равно еще занимали всю ширину улочки. Непредвиденно они оказались на площади. Теперь внимание других направил тот, кто шел слева. На этой широкой, свободной сцене луна уже стала не помехой, а напротив, чем-то необходимым. Она позволяла площади яснее проявиться, наделяла дома удивительной, вслушивающейся жизнью, и освещенная поверхность площади без опаски размыкалась посредине фонтаном и его черной глубокой тенью – эта смелость чрезвычайно импонировала художникам. Они сдвинулись друг к другу и, так сказать, припали к груди сиюминутного настроения. Но их досадно разомкнули. Послышались торопливые легкие шаги; из тени фонтана выделилась мужская фигура, встретила те шаги, как в таких случаях бывает, с общепринятой нежностью, и прекрасная площадь вдруг превратилась в жалкую иллюстрацию – и от нее три художника как один отвернулись.

– Опять этот проклятый новеллистический элемент, – вскричал правый, охватывая любовную парочку у фонтана, как указано, корректирующим, чисто техническим взглядом.

Объединенные общей злостью, художники еще долго бродили без всякого плана по городку, то и дело находя сюжеты, но всякий раз какое-нибудь банальное обстоятельство, вызывая новое раздражение, изничтожало тишину и простоту картины.

Около полуночи они сидели в гостинице, в номере левого, самого молодого, все вместе и не думали, что уже время спать. Ночное странствие породило множество планов и намерений, и они одновременно осознали, что они, по сути, одного духа, и теперь с самым живейшим интересом обменивались своими воззрениями. Нельзя сказать, что они пользовались безупречными фразами, они перегружали их несколькими словечками, непонятными простому человеку, но друг друга хорошо понимали, так что все без исключения соседи не могли заснуть до четырех часов утра. Долгая встреча привела к действительному и очевидному результату. Образовалось нечто вроде объединения; впрочем, оно, собственно, уже существовало тогда, в то мгновение, как выяснилось, что воззрения и цели трех художников так близки, что их трудно различить. Первое совместное решение «объединения» исполнилось без проволочек. Уже через три часа они сообща сняли в деревне крестьянский дом. Оставаться в городе не имело никакого смысла. Сначала хотелось на природе опробовать «стиль», определенную уверенность, взгляд, руку, как и все прочие вещи, без которых художник может жить, но не рисовать. Всем этим качествам способствует взаимодействие друг с другом, именно «объединение», но в особенности почетный член этого объединения – природа. Говоря «природа», художники прежде всего имеют в виду то, что любимый Бог сделал сам или мог бы сделать при определенных обстоятельствах. Изгородь, дом, колодец – все эти вещи по большей части от человека. Но если они долгое время пребывали в ландшафте и таким образом вобрали в себя некоторые свойства деревьев, кустов и иного своего окружения, то они становятся равно владением Бога и вместе с тем собственностью художника. Потому что и у Бога, и у художника то же самое богатство и та же самая бедность – когда как. Что касается природы, простиравшейся вокруг совместного крестьянского дома, то Бог, конечно, не предполагал владеть там никаким особенным богатством. Между тем, спустя недолгое время, художники надоумили его на нечто лучшее. Окрестность как была, так и осталась ровной, чего не оспоришь. Но при посредстве глубины ее теней и высоты ее освещения наличествовали пропасти и вершины, а бесчисленность полутонов соответствовала широким лугам и плодородным полям, которые и обусловливают реальную цену гористых местностей. Здесь наличествовало совсем немного деревьев, и почти все одного вида с ботанической точки зрения. Между тем, благодаря чувствам, которые они как бы источали из себя, благодаря тоске какой-нибудь ветки или кроткому благоговению ствола, они представлялись великим множеством неповторимых сущностей, и художники удивлялись и удивлялись разносторонности и глубине характера какой-нибудь ивы.

Воодушевление было так велико, в работе чувствовалось такое единение, что ровным счетом ничего не означало, когда каждый из трех художников спустя полгода переселился в отдельный дом – единственно из-за нехватки пространства. Но о чем-то другом все-таки следует упомянуть. Художники хотели каким-то образом отметить годовщину своего объединения, оказавшегося за короткое время столь плодотворным, и каждый решил по этому случаю втайне нарисовать дома сотоварищей. В определенный день они сошлись, каждый со своими картинами. Но получилось так, что они проговорили как раз о своих домах, их расположении, удобстве и тому подобном. Они весьма сильно горячились, и за спором каждый забыл о принесенном эскизе маслом и поздно ночью ушел с нераскрытым пакетом. Как такое произошло, понять трудно. Но они и после так и не раскрывали своих картин, а если и навещали друг друга (что случалось все реже из-за загруженности работой), то находили на мольберте друга эскизы той поры, когда они еще вместе жили в том самом крестьянском доме.

Но однажды правый (он и теперь проживал справа от других, так что его можно по-прежнему так называть) случайно обнаружил у того, кого я называл самым молодым, непоказанную юбилейную картину. Он некоторое время задумчиво ее рассматривал, потом повернул к свету и вдруг рассмеялся:

– Смотри-ка, не знал я, что ты не без удачи схватил мой дом. Правда, остроумная карикатура. Это преувеличение формы и цвета, эта смелая проработка моего, вообще-то едва подчеркнутого, фронтона – нет, в этом что-то есть.

На лице самого молодого не выразилось никакого удовлетворения, напротив, он в полном замешательстве пошел к среднему, чтобы тот как самый благоразумный его успокоил, поскольку после инцидента такого рода впал в уныние и засомневался в своем даровании. Он не застал среднего дома и от нечего делать копался в его мастерской, пока ему на глаза не попала картина, которая его сразу же отвратила. Изображался дом, но только законченный идиот мог бы в нем жить. Этот фасад! Такой мог возвести только кто-нибудь без всякого понятия об архитектуре и кто свои убогие живописные понятия вымещает на зданиях. Самый молодой отбросил картину, как если бы она обожгла ему пальцы. На левой кромке он прочитал дату того первого юбилея и рядом: «Дом нашего самого молодого». Он, естественно, не стал дожидаться хозяина и, расстроенный, вернулся домой.

Самый молодой и тот, что справа, с этого дня стали осмотрительней. Они искали удаленные сюжеты и, само собой разумеется, не думали чего-нибудь приготавливать к празднику двухгодичного существования их объединения, способствующего общему делу. Тем усердней работал ничего не подозревающий средний, запечатлевая местность в непосредственной близости к жилищу правого. Что-то удержало его от того, чтобы нарисовать и сам дом. Но когда он принес живущему справа готовую картину, тот повел себя необычайно сдержанно, бегло ее рассмотрел и вскользь что-то отметил. Потом, какое-то время спустя, сказал:

– Я, между прочим, не знал, что ты в последнее время так далеко уезжал.

– Далеко? Уезжал? – не понял средний.

– Ну да, я об этой старательной работе, – пояснил правый, – очевидно, какой-нибудь голландский сюжет.

Благоразумный средний громко рассмеялся:

– Славно! Этот голландский сюжет находится за твоей дверью.

И он никак не мог успокоиться. Но сотоварищ по объединению не смеялся. Он вымученно улыбнулся и сказал:

– Хорошая шутка.

– И вовсе нет, открой дверь – и я тебе сразу же покажу. – И средний пошел к двери.

– Стой, – остановил хозяин, – и я объясню тебе, что я этой местности в глаза не видел и никогда не увижу, потому что в моих глазах она вообще нежизнеспособна!

– Но я хотел… – недоумевал средний художник.

– Ты остаешься при своем? – раздражался правый. – Ладно, я уезжаю сегодня же. Ты вынуждаешь меня уехать, потому что я не хочу жить в этой местности. Понял?

Тут и пришел конец их дружбе, но не объединению, потому что оно до сих пор по уставу формально не распущено. Никто об этом не подумал, и можно с полным правом сказать, что оно распространилось по всей земле.

– Нельзя отрицать, – перебил меня услужливый молодой человек; он уже давно заострил губы, – нельзя отрицать колоссальный выигрыш от объединения; известно, что из этой внутренней взаимосвязанности вышло много выдающихся мастеров.

– Позвольте, – сказал я, пока он между делом стряхивал пылинку с моего рукава, – это всего лишь введение к моей истории, хотя оно усложненней, чем сама история. Итак, я сказал, что объединение распространилось по всей земле, и это факт. Три его члена в ужасе сбежали друг от друга. И нигде не нашли покоя. Каждый постоянно опасался, что другие еще могут обнаружить клочок его жизни и осквернить своей гнусной мазней, и когда все трое оказались в противоположных пунктах земной периферии, каждого вдруг осенила неутешительная мысль, что его небо – небо, которое он с трудом добыл благодаря своей возросшей самобытности, – все еще доступно другим. И тогда, потрясенные, они, все трое одновременно, попятились друг от друга со своими мольбертами; еще пять шагов – и они бы свалились с края земли в бесконечность и теперь со все возрастающим ускорением удваивали бы обороты вокруг земли и солнца. Но участие и внимание Бога предотвратили эту лютую участь. Бог увидел опасность и в последний момент вышел (а что ему оставалось делать?) на середину неба. Три художника испугались. Они установили свои мольберты и взяли свои палитры. Они не могли упустить такую возможность. Любимый Бог является не во все дни и не каждому. И естественно, что каждый из художников думал, что Бог предстал только ему. И они с полной самоотдачей погрузились в работу. И всякий раз, когда Бог собирался снова вернуться к себе, в небо, святой Лука упрашивал его остаться еще на какое-то время на виду, пока три художника не управятся со своими картинами.

– И эти люди, без всякого сомнения, уже выставили эти картины, может быть, даже продали? – спросил музыкант в самой нежной тональности.

– С чего вы взяли? – опроверг я. – Они все еще рисуют Бога и будут его рисовать до самой смерти. Но если они (чего я не исключал бы) еще раз в жизни сойдутся и покажут друг другу свои картины, написанные с Бога, кто знает: может быть, эти картины едва ли отличались бы одна от другой.

Мы дошли до вокзала. У меня оставалось еще пять минут. Я поблагодарил молодого человека за компанию и пожелал всяческого счастья ему и новому объединению, которое он столь достойно представляет. Он, весь в мыслях, постукивал указательным пальцем по пыли, тяготившей подоконник маленького зала ожидания. Я, признаюсь, польстился приписать его задумчивость моей маленькой истории. Когда он вытянул на прощание красную нитку из моей перчатки, я в знак благодарности посоветовал:

– Вы можете вернуться через поле, эта дорога значительно короче, чем улица.

– Простите, – поклонился услужливый молодой человек, – я все же снова пойду по улице. Я как раз вспоминаю, где я это заметил. В то время, как вы любезно рассказывали мне вот уж действительно нечто поучительное, я заметил в каком-то огороде птичье пугало в старом пиджаке, а один рукав, если не ошибаюсь – левый, повис, зацепившись, на перекладине и не развевался на ветру. И я чувствую в известном смысле обязанность внести мою маленькую лепту ради всеобщих интересов человечества, которое мне представляется тоже своего рода объединением, где каждый делает свое дело, и вернуть этому левому рукаву его истинный смысл, а именно: развевание на ветру…

Молодой человек удалился с самой что ни на есть любезной улыбкой. Я же чуть было не опоздал на поезд.

Фрагменты из этой истории молодой человек исполнил на одном из «вечеров» объединения. Бог знает, кто ему придумал музыку. Герр Баум, знаменосец, принес ее с собой детям, а дети запомнили оттуда некоторые мелодии.

Нищий и гордая юница

Так совпало, что мы – господин учитель и я – стали свидетелями одного маленького происшествия. У нас возле ограждения от леса иногда стоит старый нищий. Сегодня он тоже стоял там, бедней и плачевней, чем когда-либо, и благодаря сострадательной мимикрии почти не отличался от штакетника дощатой изгороди, к которой он и прислонился. Но тут случилось, что совсем маленькая девочка подбежала к нему, чтобы дать мелкую монетку. Дальше не было ничего примечательного, поразительно только то, как она это совершила. Она сделала красивый старательный книксен, быстро, как если бы этого никто не должен был заметить, протянула старику свою лепту, снова сделала книксен – и убежала. Но эти оба книксена были бы достойны императора. Именно это и рассердило учителя. Он быстро направился к нищему, по-видимому, чтобы его прогнать от забора; ведь он, учитель, как известно, состоит в правлении общества вспомоществования бедным и потому относится с неприязнью к уличным попрошайкам. Я удержал его.

– Мы поддерживаем людей, можно сказать, заботимся о них, – горячился он, – и если они после этого попрошайничают на улицах, то это просто… просто баловство.

– Уважаемый учитель, – попытался я его успокоить, но он все еще тянул меня к лесу, – уважаемый учитель, – упрашивал я, – я хотел бы рассказать вам одну историю.

– Так неотложно? – спросил он язвительно.

Но я воспринял это всерьез:

– Да, прямо сейчас. Пока вы не забыли то, что мы только что наблюдали.

Учитель после моей последней истории мне не доверял. Я прочитал это по его лицу и умилостивил:

– Не о любимом Боге, вовсе нет. Любимый Бог не встречается в моей истории. Это нечто историческое.

Я сразу его заинтересовал. Можно произнести только одно слово – «исторический», и уже каждый учитель навострит уши, потому что историчность уважаема, безобидна и часто педагогически пригодна. Я увидел, что учитель протирает свои очки – знак того, что зрительная сила пробилась в уши, – и воспользовался благоприятным моментом. Я начал:

– Это было во Флоренции. Лоренцо де Медичи[230], юный, еще не властитель, как раз сочинил свое стихотворение «Trionfo di Вассо ed Arianna»[231], и об этом уже заголосили все сады. В те времена звучали живые песни. Из темноты поэта они поднимались на взволнованные голоса и неслись на них, как на серебряных ладьях, в неизвестное. Поэт начинал песню, и все, кто ее пел, завершали ее. В «Триумфе», как и в большинстве песен того времени, жизнь празднуется, она – как скрипка с легкими, певучими струнами и со своей темной глубиной, шелестом крови. Ее неодинаково длинные строфы поднимаются в колеблющемся ликовании, но там, где у него уже перехватывает дыхание, каждый раз подставляется простой разворот, и оно с головокружительной высоты ниспадает и, как бы страшась пропасти, кажется, зажмуривает глаза. Это звучит примерно так:

Как юность прекрасна, любовь и цветы,

Но кто их удержит, о слезы тщеты,

Хочу ликовать, но противишься ты,

И, увы, до утра нет надежды…

Разве не удивительно, что теми, кто пел это стихотворение, овладевала спешка, стремление взгромоздить все, что празднично, на сегодняшний день – единственный утес, на котором только и стоит что-либо строить? И можно объяснить давку фигур на картинах флорентийских художников, старавшихся всех своих правителей, женщин и друзей втиснуть в одну картину, потому они и рисовали медленно и подолгу, и кто мог знать, останутся ли они все хотя бы ко времени следующей картины столь же юны, и нарядны, и сплоченны. Ярче всего этот дух нетерпения сказывался у юношей. Самые блистательные из них после пированья сидели вместе на террасе Палаццо Строцци[232] и болтали о карнавале, который должен был вот-вот состояться перед церковью Санта Кроче[233]. Немного в стороне, на балконе стоял Палла дельи Альбицци со своим другом Томазо, художником. Они, казалось, со все возрастающим возбуждением переговаривались, пока Томазо вдруг не воскликнул:

– Ты этого не сделаешь, держу пари, что ты этого не сделаешь!

На них все обратили внимание.

– О чем вы? – поинтересовался Гаэтано Строцци и с несколькими друзьями подошел к ним поближе. Томазо объяснил:

– Палла вздумал на празднике упасть на колени перед Беатриче Альтикиери, этой высокомерной девчонкой, и просить, чтобы она позволила ему поцеловать пыльный край своего платья.

Все засмеялись, а Леонардо из дома Рикарди заметил:

– Палла еще хорошенько все взвесит; он-то знает, что самые прекрасные женщины для него приберегают улыбку, какой никому и никогда не увидеть.

А другой добавил:

– А Беатриче еще так юна. Ее губы еще по-детски жестки, чтобы улыбаться. Поэтому она и кажется такой гордячкой.

– Нет, – возразил Палла дельи Альбицци с чрезмерной запальчивостью, – она на самом деле гордая, ее молодость тут ни при чем! Она горда, как камень в руках Микеланджело, горда, как цветок на фреске Мадонны, горда, как луч солнца, сияющий на диамантах…

Гаэтано Строцци прервал его довольно резко:

– А ты, Палла, разве не гордец? Послушать, что ты говоришь, – сразу видишь, как ты стоишь среди попрошаек, которые собираются к вечерне во дворе Санта Аннунциата[234] и ждут, когда Беатриче Альтикиери, не глядя, подаст им сольдо.

– Я это и сделаю! – воскликнул Палла; его глаза сверкали, он протиснулся сквозь друзей к лестнице и исчез.

Томазо хотел было догнать его.

– Стой, – удержал его Строцци, – сейчас ему надо побыть одному, так он скорей образумится.

И молодые люди разбрелись в садах.

На переднем дворе церкви Санта Аннунциата в этот вечер, как всегда, десятка два нищих дожидались начала вечерни. Беатриче знала их всех по именам, иногда заходила даже в их бедные лачуги в Порто Сан Никколо, навещая детей и больных; а когда проходила мимо них на церковную службу, каждому всегда подавала мелкую серебряную монетку. Сегодня она немного запаздывала; колокола уже отзвонили, и только нити их звука еще висели над башнями и над сумерками. Бедняки забеспокоились, к тому же в темноте какой-то неизвестный нищий проскользнул в церковные ворота; и они, по завистливости, уже собрались было его прогнать, как во дворе появилась юная девушка, вся в черном, почти монашеском платье, и, сдерживаемая только своей добротой, шла от одного к другому и раздавала свои маленькие дары, вынимая их из развязанного мешочка, который несла одна из сопровождающих женщин.

Нищие разом упали на колени и, всхлипывая, потянулись своими увядшими пальцами, чтобы на секунду прикоснуться к шлейфу скользящего платья благодетельницы или своими мокрыми, лепечущими губами поцеловать его самую крайнюю оторочку. Шеренга нищих закончилась; Беатриче знала всех и не пропустила ни одного. Но тут она заметила в тени ворот еще одну фигуру в лохмотьях, чужую, и испугалась. Растерялась. Всех своих бедняков она знала с детства, и одаривать их стало для нее чем-то привычным, как, скажем, погружать пальцы в мраморную чашу со святой водой у ворот каждой церкви. Но ей никогда не приходило в голову, что можно подавать чужим нищим; но вправе ли подавать им тот, кто не заслужил у них доверия хотя бы из-за своего незнания об их бедности? Протянуть милостыню незнакомцу – не это ли неслыханное высокомерие? И в противоборстве этих темных чувств юница прошла мимо нового нищего, как если бы она его не заметила, и вступила в прохладную, высокую церковь.

Но когда началось богослужение, она вдруг не смогла вспомнить ни одной молитвы. Ею овладел страх, что после службы она уже не найдет беднягу у ворот и ничего не сможет сделать, чтобы облегчить его нужду, в то время как ночь совсем близко, а ночью все бедняки беспомощней и печальней, чем днем. Она сделала знак той самой женщине, которая несла мешочек, и направилась к выходу. Двор уже опустел, но чужак все еще стоял, прислонясь к колонне, и, казалось, прислушивался к песнопению, которое до странности издалека, как с самого неба, доносилось из церкви. Его лицо почти совсем закрывал капюшон, как водится у прокаженных, когда они обнажают свое обезображенное лицо, только если кто-то стоит перед ними, и они уверены, что сострадание и отвращение в равной мере выскажутся в их пользу. Беатриче медлила. Она сама держала в руке маленький мешочек и понимала, что в нем ничтожно мало монеток. Но, решившись, она быстро подошла к нищему и неуверенным, немного певучим голосом, не отрывая боязливого взгляда от собственных рук, сказала:

– Не обижайтесь, сударь… Мне сдается, если я не обозналась, я перед вами виновата. Ваш отец, я полагаю, делал в нашем доме богатые перила из кованого железа, вы знаете, те, что украшают у нас лестницу. А потом вдруг – нашелся в комнате – где он иногда имел обыкновение работать – кошелек – я думаю – он его потерял – ну да…

Но беспомощная ложь собственных уст уронила юницу на колени перед чужаком и заставила вложить мешочек из бархата в его скрытые под плащом руки и пролепетать:

– Простите…

Еще она почувствовала, что нищий дрожит. И Беатриче убежала вместе с перепугавшейся провожатой назад, в церковь. Из открывшейся на какое-то время двери грянуло короткое многоголосое ликование…

История подошла к концу. Мессер Палла дельи Альбицци остался в своих лохмотьях. Он раздал все свое состояние и, нищий и убогий, пошел пешком по стране. Какое-то время спустя он, кажется, жил поблизости от Субиако[235].

– Времена, времена, – сказал учитель. – И что же из всего этого следует? Все вело к тому, чтобы он стал развратником и кутилой, а благодаря этому происшествию стал бродягой и нелюдимом. Сегодня, конечно, никто и не знает о нем.

– Не сказал бы, – возразил я, осведомляя, – его имя иногда называют, в ряду других заступников, в больших литаниях в католических церквях; он стал святым…

Дети услышали эту историю, и они утверждают, к досаде учителя, что в ней тоже встречается Бог. Я и сам этому немного удивился; все-таки я обещал рассказать ему историю без любимого Бога. Но ничего не поделаешь: детям виднее!

История, рассказанная темноте

Я собрался надеть плащ и пойти к моему другу Эвальду. Но я забылся над книгой, над одной старой книгой, к слову, и наступил вечер, как в России наступает весна. Еще мгновение тому назад комната была светла до самых дальних углов, а теперь все вещи прикинулись, что они как бы и прежде не знали ничего другого, кроме сумерек; повсюду распустились огромные темные цветы, и, как по крылышкам стрекоз, скользило сияние вокруг их бархатистых чашечек.

Парализованный, конечно, возле окна уже не сидел. И я остался дома. Что же все-таки я собирался ему рассказать? Я уже и сам не знал. Но спустя какое-то время я почувствовал, что кто-то ждет эту потерянную историю, может быть, какой-то одинокий человек, застывший где-то далеко у окна своей мрачной комнаты, или, может быть, сама эта темнота, что объяла меня, и его, и все вещи вокруг. Так получилось, что я стал рассказывать темноте. И она наклонялась ко мне все ближе и ближе, так что я мог говорить все тише и тише, что как раз и годится для моей истории. Она, кстати, из нашего времени, и начинается так.

После долгого отсутствия доктор Георг Ласман возвращался на свою маленькую родину. У него там и прежде было не много чего, а сейчас в родном городе жили только две сестры, обе замужем, и вроде бы удачно; он и ехал только затем, чтобы повидаться с ними после двенадцатилетней разлуки. Так думал он сам. Однако ночью, в то время как он не мог уснуть в переполненном поезде, ему стало ясно, что едет он, собственно говоря, ради своего детства и надеется в старых переулках снова найти ворота, башню, фонтан или еще какой-нибудь повод для радости или печали, по которому он снова найдет себя. Да, в жизни себя теряют. И ему вспоминалось разное: маленькая квартира на Генрих-штрассе с блестящими нажимными дверными ручками и темными крашеными полами; оберегаемая мебель и его родители, эти два изношенных человека, почти благоговеющих перед ней; быстрые, загнанные будничные дни и воскресные, как опустелые залы; редкие гости (их всегда встречали с натянутым смехом и смущением), расстроенный рояль, старая канарейка, унаследованный стул (на нем не полагалось сидеть), именины, дядюшка (он приезжал из Гамбурга), кукольный театр, шарманка, детская компания, и кто-то как издалека зовет: «Клара!»

Доктор почти заснул. Станция. Мимо пробегают огни. И вот уже молоток обходчика, прислушиваясь, переходит от одного звенящего колеса к другому. И это как: Клара, Клара, Клара, – соображает доктор и теперь совсем просыпается: кого же так звали? И он пытается представить лицо, детское лицо, белокурые гладкие волосы. Он не мог бы его описать, но ощущение, составленное из чего-то тихого, беспомощного, смирного, из узких детских плечиков, застиранного платьица, он еще плотнее спрессовывает и вдобавок додумывает лицо, но уже знает – он не сможет его додумать. Оно – там, или, вернее, оно было там и тогда.

Так не без усилий вспоминает доктор Ласман лицо своей единственной подруги детства Клары. Пока его не отдали в учебно-воспитательное заведение, лет с десяти, он с ней делил все, что относилось к нему, – то немногое (или многое?). У Клары не было ни братьев, ни сестер, и он тоже рос как бы один, потому что его старшие сестры о нем нисколько не заботились. Но с той поры он никогда о ней не спрашивал. Почему? Доктор откинулся назад. «Она всегда казалась кротким ребенком», – вспомнил он и себя же спросил: как сложилась у нее жизнь? Он вдруг встревожился, что она могла уже умереть. В узком тесном купе его одолевала какая-то безмерная боязнь; все как бы подтверждало его допущение: болезненный ребенок, неблагополучная семья, она часто плакала; по всей видимости, она умерла. Доктору стало не по себе; и, задевая спящих, он протиснулся в коридор вагона, открыл окно и уставился в черноту с танцующими искрами. И немного успокоился. А когда он вернулся в купе, вскоре заснул, несмотря на неудобную позу.

Свидание с обеими замужними сестрами протекало не без смущения. Три человека забыли, как они далеки друг от друга, несмотря на близкое родство, и какое-то время пытались держаться по братско-сестрински. Но вскоре, не сговариваясь, прибегли к учтивой промежуточной тональности, выработанной общественными взаимоотношениями на все случаи.

Однажды собрались у младшей сестры, чей муж оказался в особо благоприятных обстоятельствах, фабрикант с титулом императорского советника, и это происходило уже после четвертого званого обеда, когда доктор спросил:

– Скажи-ка, Софи, как сложилась жизнь у Клары?

– У какой Клары?

– Я никак не вспомню ее фамилию. Ты знаешь, малышка, дочка соседки, с которой я в детстве играл.

– Ах, Клара Зельнер, ты о ней?

– Зельнер, точно Зельнер. Только сейчас и вспомнилось: старый Зельнер, ужасный старикан. Но что с Кларой?

Сестра помедлила:

– Она вышла замуж. Впрочем, она теперь живет весьма замкнуто.

– Да, – сказал господин советник, и его нож чиркнул по тарелке, – совсем замкнуто.

– Ты ее тоже знаешь? – обратился доктор к своему шурину.

– Да-а-а-а, так, мельком… Она, скажу вам, здесь довольно известна.

Супруги многозначительно переглянусь. Доктор понял, что этот разговор по какой-то причине им неприятен, и расспросы прекратил.

Тем охотнее к этой теме вернулся господин советник, когда хозяйка оставила их наедине, за чашкой черного кофе.

– Эта Клара, – начал он с хитрой улыбкой, наблюдая, как пепел с его сигары падает в серебряную пепельницу, – она, видать, была тихим и отвратительным ребенком?

Доктор молчал. Господин советник доверительно склонился к нему:

– Вот была история! Ты никогда об этом не слышал?

– Но я, во всяком случае, ни с кем не говорил…

– А что говорить, – тонко улыбнулся советник, – об этом можно прочитать в газетах.

– О чем? – нервно спросил доктор.

– О том, как она от него удрала, – сообщил фабрикант и выпустил облако дыма; и теперь, скрытый им, с невыразимым удовольствием ждал реакции собеседника. Но доктор как-то неопределенно поморщился. Фабрикант сделал деловую мину, выпрямился и начал уведомительным тоном: – Гм. Ее выдали за советника по строительству Лера. Ты его не знаешь. Нестарый, моих лет. Богат, абсолютно порядочный, да, абсолютно порядочный. У нее не было ни гроша, и к тому же она некрасива, да и невоспитанна… Но советник по строительству искал не гросс-даму, а скромную хозяйку. Но Клара – повсюду принятая в обществе, встречая одну благожелательность – правда – но себя надо все-таки вести, – итак, она могла бы с легкостью занять положение – да, – но Клара, не прошло и двух лет после свадьбы, сбежала. Представь: взяла и сбежала. Куда? В Италию. Маленькое увеселительное путешествие, естественно, не в одиночестве. Мы ее в последний год уже не приглашали – как предчувствовали! Советник, мой хороший друг, честный человек, муж…

– А что же Клара? – перебил доктор и встал.

– Ах, так, да ну и кара небес ее настигла. Итак, что касается того – он, говорят, художник, да, вольная птица, естественно, чего еще ожидать… Итак, когда они вернулись из Италии в Мюнхен – адью, только его и видели. Теперь сидит с дитем!

Доктор Ласман возбужденно шагал взад-вперед:

– В Мюнхен?

– Да, в Мюнхен, – ответил советник и тоже встал. – И влачит, должно быть, жалкое существование…

– Что значит жалкое?

– Ну, – советник присматривался к своей сигаре, – финансовое – и потом вообще – Бог – такую жизнь…

Он вдруг положил свою ухоженную руку шурину на плечо, его голос клохтал от удовольствия:

– Ты знаешь, говорят, она живет тем, что…

Доктор резко развернулся и вышел. Господин советник, чья рука резко упала с плеча шурина, минут через десять пришел в себя. Он направился к своей жене и раздраженно сказал:

– Я всегда говорил, что твой брат с чудинкой.

Жена, задремавшая, сидя в кресле, зевнула:

– Боже мой, ну да…

Четырнадцать дней спустя доктор уехал. Он вдруг понял, что свое детство должен искать не здесь, а где-то в другом месте. В Мюнхене он взял адресную книгу: Клара Зельнер, Швабинг, улица, дом, номер. Он сообщил о своем прибытии и поехал. Стройная женщина встретила его в своей комнате, светлой и доброжелательной.

– Георг, вы вспомнили обо мне?..

Доктор стоял как вкопанный. Наконец он сказал:

– Так вот вы какая, Клара.

Ее лицо, тихое, с открытым лбом, было совсем спокойно, как если бы она хотела дать ему время на узнавание. Так продолжалось долго. Наконец доктор, казалось, нашел что-то такое, что ему неопровержимо доказало: перед ним действительно стоит его старая подруга по детским играм. Он еще раз взял ее руку и еще раз ее пожал; потом медленно выпустил и осмотрелся в комнате. Все просто, ничего лишнего. У окна письменный стол с тетрадями и книгами, за которым Клара, видимо, только что сидела. Стул еще отставлен.

– Вы писали? – И доктор почувствовал, как глуп его вопрос. Но Клара непринужденно ответила:

– Да, я перевожу…

– Для печати?

– Да, для одного издательства.

Георг заметил на стене несколько итальянских репродукций, среди них «Концерт» Джорджоне.

– Это вам по духу? – Он подошел к картине.

– А вам?

– Я не видел оригинала. Он во Флоренции?

– В Piti[236]. Вы должны там побывать.

– Ради этого?

– Ради этого.

Над ней витала какая-то свободная и простая веселость. Доктор пребывал в задумчивости.

– Что с вами, Георг? Может быть, присесть?

– Мне грустно, – медлил он, – я представлял… Но вы никакая не жалкая… – вдруг вырвалось у него.

Клара улыбнулась:

– Вы слышали мою историю?

– Да, что называется…

– Ох, – быстро перебила Клара, заметив, как он расстроен, – люди не виноваты, когда смотрят на все по-другому. Вещи, которые мы переживаем, часто невозможно выразить в словах, и тот, кто все же пытается об этом рассказать, поневоле допускает ошибки…

Пауза. И доктор:

– Вы такая добрая. Что вас сделало такой?

– Все, – ответила она тихо, но со страстью. – Но почему вы сказали «добрая»?

– Потому что… Потому что вы, собственно, должны были ожесточиться… Вы были таким слабым, беспомощным ребенком. Такие дети становятся либо черствыми, либо…

– …либо умирают, хотите сказать. Ну, так я и умерла. О, я умерла на много лет. С той поры, как мы в последний раз виделись, дома, до… – Она что-то взяла со стола. – Посмотрите, его портрет. Он несколько приукрашен. У него не такое ясное лицо, но – лучше, проще. Я покажу вам нашего ребенка, он сейчас спит в своей комнате. Мальчик. Анджело, как и он. А он сейчас в отъезде, далеко…

– И вы совсем одни? – спросил доктор как-то отвлеченно, не переставая рассматривать портрет.

– Да, я и ребенок. Разве это мало? Я вам расскажу, как все произошло. Анджело – художник. Его имя мало кому известно. Вы его едва ли слышали. До последнего времени он боролся – с миром, со своими замыслами, с собой и со мной. Да, со мной тоже; я ведь уговаривала его целый год: ты должен уехать. Чувствовала, что ему это необходимо. Как-то он в шутку сказал: «Я или ребенок?» – «Ребенок», – сказала я, и тогда он уехал.

– И когда он вернется?

– Когда ребенок правильно выговорит свое имя, так мы условились.

Доктор хотел было что-то сказать. Но Клара рассмеялась:

– А поскольку имя довольно трудное, то это произойдет не скоро. Анджелино летом будет только два года.

– Странно, – сказал доктор.

– Что, Георг?

– Как хорошо вы понимаете жизнь. Какой взрослой вы стали, какой юной. Куда делось ваше детство? Ведь мы оба росли такими… такими беспомощными… Ведь прошлое не сделаешь другим и не объявишь несостоявшимся.

– Вы полагаете, что мы не можем не страдать нашим детством? И это – неизбежность?

– Да, как раз так я и думаю. С этой тяжелой темнотой позади нас, с которой мы так бессильно, так неопределенно сохраняем связь. Это время наших первых всходов, всех начал, всего доверия, там семена всего, что, может быть, однажды сбудется. И вдруг: все кануло в море, и мы даже не знаем точно когда. Мы даже не заметили. Как если бы кто-нибудь собрал все свои монетки, купил перышко и воткнул его в свою шляпу, а первый же ветер перышко взял и унес. Естественно, он приходит домой без перышка, и ему не остается ничего, кроме как гадать, куда оно улетело.

– И вы гадаете, Георг?

– Уже нет. Я признал себя побежденным. Где-то с десяти лет, когда перестал молиться. Все последующее мне как бы и не принадлежит.

– И как же случилось, что вы вспомнили обо мне?

– Ради этого я и пришел к вам. Вы – единственный свидетель, очевидец того времени. Я думал, что я мог бы в вас снова найти то, что не мог найти в себе самом. Какое-то движение, слово, имя, на чем все держится – хотя бы какое-то прояснение…

Доктор опустил голову в свои холодные, вздрагивающие руки.

Клара задумалась:

– Я мало что помню из моего детства, как если бы в промежутке прошла тысяча жизней. Но сейчас, когда вы мне о нем напомнили, кое-что вспомнилось. Вечер. Вы пришли к нам неожиданно; ваши родители куда-то ушли, в театр или еще куда. У нас везде горит свет. Отец ждет гостя, родственника, если не ошибаюсь. Он едет откуда-то из… из… я не знаю, откуда, во всяком случае, издалека. Его ждут уже два часа. Двери открыты, лампы горят, мама то и дело подходит и разглаживает покрывало на софе, отец стоит у окна. Никто не решается присесть, чтобы не сдвинуть с места ни одного стула. Тут как раз приходите вы и ждете вместе с нами. Мы, дети, подслушиваем у двери. И чем поздней, тем чудесней становится ожидаемый гость. И мы даже боимся, что он заявится раньше, чем достигнет крайней степени своего великолепия, к которой он приближается с каждой минутой своего отсутствия. Мы не боялись, что он может вообще не прийти. Мы знали точно, что он придет, но мы просто хотели дать ему время стать великим и могущественным.

Вдруг доктор поднял голову и печально сказал:

– И мы оба знаем, что он не пришел. Я тоже не забыл тот случай.

– Да, – подтвердила Клара, – он не пришел. – И после паузы: – Но это было так прекрасно!

– Что?

– Ну, все это: ожидание, много ламп, праздничность.

Из соседней комнаты послышался легкий шум. Клара извинилась и вышла, а когда, сияя от радости, вернулась, сказала:

– Мы можем войти. Он проснулся и смеется. Но вы что-то хотели сказать?

– Я только что думал: а что же вам помогло прийти к самой себе, к этому спокойному самообладанию? Все-таки жизнь у вас складывалась нелегко. Очевидно, что вам помогло что-то, чего я лишен.

– Что же это должно быть, Георг? – И Клара села рядом с ним.

– В этом-то вся и странность; когда я в первый раз вспомнил о вас, три недели назад, в поездке, тогда мне подумалось: она была смирным ребенком. И сейчас, когда я вас увидел, и вы, вопреки всему, совсем другая, чем я ожидал, я хотел бы сказать, только еще серьезней: вас вело через все опасности, да-да, – ваше смирение.

– Что вы называете смирением?

– Ну, ваше отношение к Богу, вашу любовь к нему, вашу веру…

Клара закрыла глаза:

– Любовь к Богу? Дайте подумать.

Доктор напряженно смотрел на нее. Она высказывала свои мысли медленно, казалось, по мере того, как они приходили:

– Когда была ребенком – любила ли я Бога? Не думаю. Я даже не могла думать – это представлялось как безумная заносчивость, нет, это не то слово – как самый большой грех – думать: Он есть. Как если бы этим я принуждала его быть во мне, в этом слабом ребенке, с длинными до смешного руками, быть – в нашей бедной квартире, где все было ненастоящее и лживое – от бронзовых настенных тарелок из папье-маше до вина в бутылках с дорогими этикетками. А позднее, – Клара сделала отклоняющее движение руками и зажмурилась, как если бы испугалась, что сквозь веки увидит нечто страшное, – позднее мне бы пришлось изгнать его из себя, если бы он тогда жил во мне. Но я ничего о нем не знала. Я о нем совсем забыла. Я все забыла… И только во Флоренции, когда в первый раз в моей жизни я видела, слышала, ощущала, узнавала и одновременно училась благодарить за все это, я снова стала думать о нем. Его след обнаруживался всюду. Во всех картинах я находила частичку его улыбки, колокола жили его голосом, и на статуях я узнавала оттиск его рук.

– И тогда вы его нашли?

Клара смотрела на доктора большими счастливыми глазами:

– Я чувствовала, что он был, когда-то, однажды был… Почему я должна знать больше? Это было бы уже слишком!

Доктор встал и подошел к окну. Он увидел кусок поля и маленькую, старую швабскую церковь, а над ней – еще не совсем вечернее небо. Доктор спросил, не оборачиваясь:

– А теперь?

Когда никакого ответа не последовало, он тихо вернулся назад.

– Теперь? – Клара медлила и, когда он уже стоял как раз перед ней, подняла глаза. – Теперь я иногда думаю: Он будет.

Доктор взял ее руку и какое-то мгновенье не выпускал. Он смотрел, казалось, в нечто неопределенное.

– О чем вы, Георг?

– Я думаю, что сейчас все, как в тот вечер: вы ждете чудесного гостя, Бога, и знаете, что Он придет. И я случайно прихожу к вам, как тогда.

Клара встала легко и весело. Она выглядела совсем молодой.

– Только в этот раз мы обязательно дождемся.

Она сказала это так радостно, так просто, что доктор невольно улыбнулся. И она повела его в другую комнату, к своему ребенку.

В этой истории нет ничего, о чем детям знать не положено. И все же дети еще не могли ее пережить на собственном опыте. Я рассказал ее только темноте, больше никому. А дети боятся темноты, избегают ее, а если в ней оказываются, то зажмуривают глаза и затыкают уши. Но и у них настанет время, когда они полюбят темноту. И она расскажет им мою историю, и тогда они еще лучше ее поймут.

Прозо-стихи

Выкладка торговца рыбой

(Неаполь)

На слегка наклоненной мраморной плите они разложены по видам, одни – на влажном камне, выстланном черноватым мхом, другие – в потемневших от сырости и неглубоких плетеных коробах.

Одна из них, серебристо-чешуйчатая, округло выгнулась кверху, как рука с мечом на гербе, и серебро на ней, поблескивая, то сжимается, то вытягивается. Серебристо-чешуйчатая, из старого серебра, с черным налетом, и лежит наискось, поверх другой, а та разевает пасть и, кажется, пытается выбраться из кучи и отстать.

Едва увидишь эту пасть, как замечаешь там и тут другую, повернутую к тебе нетерпеливо, с жалобой. И видишь (после размышления, может быть) глаза. Все эти плоские, горизонтальные, как стеклышками часов укупоренные глаза; в них впрямую неслись все картины, растворенные в воде, когда они смотрели. Они и тогда не были другими и точно так же скользки и безучастны (вода ведь не обманывала взор); точно так же поверхностно, отталкивающе и пусто вперены, как фары автомобиля средь бела дня. Но, уносимы сопротивленьем и со-волей мира, что гораздо тяжелей, они бросали тихо и уверенно знак за знаком, и за кивком кивок, и поворот за поворотом внутрь себя, в широкое и легкое сознанье; тихо и уверенно подходили к близкому решению, ему не изменяя; тихо и уверенно стояли они подолгу против теченья, обтекаемые им, а иногда их затуманивали, проплывая, тени.

Но теперь они вынуты из стройности своего обзора и распластаны, без возможности в него проникнуть. Этот зрачок как бы затянут черной материей, и золотое кольцо вокруг него наложено, как тонкая полоска золотой фольги. С ужасом, какой чувствуешь при раскусывании чего-то твердого, вдруг ощущаешь всю непроницаемость этих глаз, и создается впечатленье, что стоишь перед чистым металлом и камнем – так сверху глядят на стол.

Каждый изгиб жестко ощутим, как изогнутый рог, все белое – серебро, или платина, или свинец, красное – как самый изначальный оттенок на железе, и куча отливающих сталью, шилообразных рыбин лежит холодно и тяжело, как куча инструментов, когда ими шлифуют другие инструменты, что лежат здесь же, похожие на камни.

А ведь там, рядом, смотри: круглые, гладкие, крупные агаты, пронизанные коричневатыми, и бледными, и золотыми прожилками, обломки розового кварца и куски нефрита с медленным завитком внутри; гладкие хризолиты и горный кристалл, угасший в аметисте; и опалы из слизи. И совсем тонкая пленка оставшейся воды на всех рыбах, и они кажутся слишком тяжелыми для этого света и слишком закрыты для него; сосуды, которые тщетно пытаться открыть.

Клетка льва

Она ходит туда-сюда, как часовой по краю крепостного вала, за которым больше ничего нет. И так же, как в часовом, в ней тоска по родине, тяжелая тоска – разбившаяся на множество тусклых осколков.

Как в глубине, в море, где-то должны быть зеркала в каютах утонувших кораблей, осколки зеркал, и они, естественно, уже ничего не отображают: ни лиц путешественников, ни их жестов; ни даже манеры, как они оборачиваются и как странно неуклюжими выглядят со спины; ни стен, ни угла, где спят; и уж подавно то, что по другую сторону и снаружи, колыхаясь, светится; никого, ничего нет. Но как все-таки какая-нибудь водоросль, быть может, открыто опускающаяся донная взвесь, внезапный лик какой-нибудь рыбы или даже только сама вода, когда она тянется, прерывается, снова сливается, сама вода вызывает в тех зеркалах подобья, отдаленные, кривые, лживые, снова и снова пропадающие подобья того, что когда-то было: так лежат воспоминанья, обломки воспоминаний, рассыпанные, в темноте, на дне ее крови.

Она ходит туда-сюда вокруг него, льва; лев болен. Болезнь его не заботит и нисколько не умаляет; она лишь запирает его в самом себе. Когда он так лежит с мягко подогнутыми когтистыми лапами, без всякого намеренья, надменный лик завален поношенной гривой, глаза не загружены, он сам как нагроможденная память своей печали: как некогда (всегда превосходивший себя) он даже собственным видом преувеличивал свою мощь.

Теперь еще тут и там подергиваются в мускулах и напрягаются, тут и там образуются, слишком далеко отстоя друг от друга, небольшие участки гнева; кровь, наверно, сердито вырывается, одним прыжком, из сердечных камер, и, конечно, у нее осторожные, не раз опробованные повороты решительной внезапности, когда она поступает в мозг.

Но он уже ничему не препятствует, потому что еще не конец, и уже ничего не использует и ни в чем не участвует. Только совсем далеко, как бы отстраненно, мягкой кисточкой своего хвоста он снова и снова воспроизводит короткий, в полукруг, жест неописуемого презрения. И оно так убедительно демонстрируется, что львица останавливается и смотрит: обеспокоенно, взволнованно, выжидая.

Но потом она снова возобновляет свою ходьбу, безутешную, смешную ходьбу часового, когда он снова и снова возвращается по тем же самым следам. Она ходит и ходит понуро, и иногда показывается ее рассеянная маска, круглая и массивная, перечеркнутая прутьями клетки.

Она ходит, как ходят часы. И на ее морде, как на циферблате, подсвеченном к ночи, застыл чужой, странно кратко отмеченный час: страшный, когда кто-то умирает.

Saltimbanques

[237]

(Париж, 14 июля 1907 г.)

Перед Люксембургским садом, если идти к Пантеону, снова расположился pére Rollin[238] – всем семейством. Тот же коврик лежит, те же самые поношенные пальто, толстые зимние пальто свалены на стул, где как раз еще остается местечко, чтобы маленький сын, внук старика, нет-нет да и присаживался бочком. Ему еще нужно, он начинающий, и ноги болят у него при каждом прыжке, когда он приземляется после высокого сальто. Он большеголовый и может накопить много слез, но иногда слезы все же удерживаются у самого края расширенных глаз. Тогда ему приходится очень осторожно держать свою голову, как слишком полную чашку. При этом он не печалится, совсем нет, и не подал бы виду, случись что, – это просто-напросто боль, она плачет, и ей простительно. Со временем станет легче, и все пройдет. Отец уже и не помнит, как это было, и дед, – нет, он уже до шестидесяти позабыл, иначе не стал бы таким знаменитым. Но посмотри-ка: папаша Роллен, легенда и знаменитость всех ярмарок, уже не «работает». Он уже не подбрасывает страшные тяжести, и он (самый разговорчивый из всех) не говорит ни слова. Его посадили на барабаны. Трогательно и терпеливо стоит он при них, и на его слишком широком атлетическом лице черты незаметно и плавно переходят одна в другую, как если бы из каждой в отдельности вынули вес, чтобы не напрягал. Одетый по-городскому, с вышитым небесно-голубым галстуком на колоссальной шее, на вершине своей честной славы он удалился в этот пиджак, на эту скромную позицию, куда, так сказать, никакой блеск не падает. Но кто из этих юных людей видел его хоть однажды, уж, конечно, знает, что в этих рукавах вздуваются знаменитые мускулы, а их тишайшая игра заставляла тяжести взлетать. И, конечно же, помнит мастерскую работу, и что-то говорит своему соседу, и показывает наверх, и тогда старик чувствует на себе их взгляды, многозначительные, неопределенные и почтительные. «Она все еще при мне, эта сила, молодые люди, – думает он, – она уже не в руках, но вся в целости; она ушла в корни; там где-то она еще есть, целая глыба. И для барабана она вообще чересчур велика». И он бьет в барабан. Но, барабаня, часто забывается, и тогда его приемный сын свистит ему сверху и машет рукой, а он-то как раз только посредине своей мысленной тирады. И старик прерывается, испуганный, и извиняется тяжелыми плечами, и обстоятельно переступает с ноги на ногу. Но тут уже снова надо свистеть. Diable![239] Папаша! Папаша Роллен! Он снова забарабанил. Он едва соображает. Он мог бы без конца барабанить, они не должны думать, что он устал. Но теперь говорит его дочь; бойкая и деловая, без проколов, отпускает шутку за шуткой. Она вообще теперь держит все в своих руках, очень радостно на это смотреть. Приемный сын работает хорошо, ничего не скажешь, и охотно, как нужно, но у нее это в крови, сразу видно, такой нужно родиться. Она готова: «Musique!»[240] – орет она. И старик пускается барабанить, как четырнадцать барабанов. «Папаша Роллен, эй, папаша Роллен!» – кричит кто-то из зрителей, кто только что пришел и его узнал. Но он лишь мимоходом кивает; бить в барабан – дело чести, и он воспринимает это всерьез.

<Парад кавалерии>

(Париж)

Храброе смущение – видеть, как легко это дает собой управлять. Генерал со своими обоими адъютантами занял позицию перед Домом инвалидов, и справа от gare[241] все это непрерывно поворачивало в мою сторону по всей ширине. Комендант, гарцуя впереди, на краткой связи с главнокомандующим, но часто хватает всего лишь кивка, и вся эта движущаяся многоликая слитность понимает и принимает, легко и колеблясь, новый и ясно открытый путь.

Уланы мерцали, подступая, нетерпеливо, живо, плотно друг к другу, на маленьких, скрепленных в табун, выносливых лошадях. Внизу зарождалось радостное весеннее возбуждение животных в массе, неразличимо; но самое утонченное в них проявлялось порознь, наверху, в маленьких флажках на пиках, колеблясь, паря, подрагивая. И то, что они выдавали, им возмещалось весенним воздухом, и он казался восхитительным, общаясь с сотней поднятых кверху свободных веселых вещей. Все это надвигалось, сверкало, проносилось в кружении, как если бы вдруг наступила весна, молодые леса, ленты, бег ручьев, слишком быстро взыгравших, хотя еще не настало время. И едва это исторглось наружу в расцветших avenue[242] – глянь: оттуда уже надвигается, как если бы открылся рудник света, вал кирасиров, тяжелых, сдержанных, старательных. Медленно они выполнили свой поворот и устойчиво устремились в направлении кивка. Впереди них отряд трубачей, словно глас, вырвавшийся из длинного дыхания этого мощного творения; молния внезапно вскинутых труб, в медленно определившемся изгибе приставленных к губам труб, четко обозначилась от напряжения; тысяча рассеянных шумов, незнакомых, все же поняли друг друга, отступили и стали только фоном предстоящего звука. Всегда трогательно снимают головные уборы перед знаменами, проплывающими мимо; позднее мне бросилось в глаза, что в то утро приветствовали лишь двух умерших (в юном возрасте, под белыми покрывалами) и семь знамен. Я был горд за моих знакомых.

<Люди-сэндвичи>

(Париж, Сент-Этьен-дю-Мон[243])

Мандариново-красные, лакомо выделяющиеся на фоне послеполуденной зимней серости на стыке стен Пантеона – я увидел, они стоят: неподвижные рекламные щиты хомо-сэндвичей, высоконого, как комары. Серый цвет заставил меня взглянуть на фасад церкви Сент-Этьен, только там, на чудесном инструменте этого здания, он, серый цвет, впервые заиграл всеми своими внутренними тональностями. Нищенки на ступенях, одна сидела совсем внизу, другая с маленьким ребенком на половине высоты спуска, наверху у входа одна старуха повисла на своих костылях. Я вошел. И первое, что я увидел, – людей с теми щитами, сзади и спереди. Позади всех стоящие, слишком маленькие и слишком большие, в ставших бледно-синими униформах, ах, пять, шесть, не больше, выставленных как для распродажи голов, как если бы их снова извлекли бесхозные собаки из помойных ведер и в виде опыта поставили на кривые, красные тканевые воротники этих пугающих униформ, чтобы они износились до костей. Музыка началась и появилась наверху, где-то под сводами; позади прекрасной, похожей на дворец каменной кафедры все блестело от золота и свечей, просвеченный лучами дым из кадильницы медленно растекался между ними, священники двигались обстоятельно в преувеличенном архитектурой и тенями отдалении, красные одежды мальчиков-хористов то возникали, то исчезали, и кто, смущенный и сбитый с толку слишком большим количеством происходящего, переносил свой взгляд наверх, к аркам и пилястрам, тот вручался глубоко высвеченной темноте старого витража. И разве все это, и вечно Себя-держание-наверху музыки – разве это не должно было приводить в волнение и эти сердца, так, чтобы из них это поднималось, и согревало чувство, и возвращало мысли к себе… Какие чувства? Что за мысли? Воспоминания. Но что воспоминания без будущего? Один, большой, выглядел совсем не так плохо, характерная голова, как сказали бы раньше, нос так прекрасно, непрерывно продолжал лоб, а как, ниже, сочетались рот и борода, – как на римском бюсте. Хотелось бы спросить: судьба, не можешь ли ты все же вспомнить, какие же, собственно, намерения у тебя были? Разве этого никаким образом нельзя было бы впоследствии достигнуть? Стыдно тебе, судьба. У тебя же все-таки, в конце концов, должны были быть средства и способы. Он чувствует, что за ним кто-то наблюдает. Но я переключаюсь, он меня не находит в толпе и снова стоит на месте, слишком большой в своей униформе из болотной светлой синевы. Боже ты мой, и один уже втянул пыльную голову, маленький, которого по-человечески можно понять, втянул в предназначенную для этого руку. Что в нем могло произойти? Эти пять или шесть, если бы небо захотело заняться ими, то окажется, что земля сделана неправильно, вопреки всей церковной музыке и вопреки прекрасной серости в ее рождественском воздухе. При выходе я замечаю, что снаружи, при щитах, стоят уже несколько иные люди-сэндвичи, которые явно не обращают внимания ни на какие воспоминания. Но для святых, у которых когда-либо возник бы такой порыв попытаться втиснуться в давку, разве это не явилось бы прекрасной маскировкой? Ах, я бы хотел, чтобы те шесть на улице стали бы тогда же шестью находящимися внутри храма посредством такого допущения; это был способ увидеть, как Средневековье приводило этот мир в порядок.

<Моление грозе>

<Написано для Регины Ульман>[244]

Гроза, гроза, что тебе нужно здесь, где так много нужды, и гибели, и непостижимого?

что шумишь над этим домом, где мы не в безопасности от нашей собственной жизни, где мы пребываем как беженцы со своим бегством, проникшим сюда вместе с нами?

что шумишь над нами, кто устал и оставил свое мужество на воле, в запуганных полях?

…что ты хочешь от деревьев, кои старше, чем самый старый из нас? Есть ли у тебя поручение-наказ к праху тех, кто их посадил? И старика, здесь, зачем ты перебиваешь его, погруженного в беспрестанные воспоминания? – И мы, трогательные, мы сидим здесь, отупевшие, и наша сила, как свинец, давит нам на плечи, и нам нечего делать, пока действуешь ты. И дети проснулись и удивляются, и в воздухе гнев, и от него мать не может совсем отговориться. Она прижимает маленькие личики, одно за другим, к своему животу, но каждое личико знает, и его не сделать снова добрым.

Гроза, гроза, что хочешь ты здесь, где уже все есть, где ты – избыток? Жизнь здесь, а в промежутках смерть; там боли всех величин и немножко семян радости, где-нибудь, в одном из ларей. Всего дополна, могу тебя уверить, и разрушенного тоже, и золы в очаге тоже, и картофельных очисток тоже. И треска поленьев, и темноты под лестницей, и всего, что только обрушивается сверху.

Дай все же силам наваливаться на силы, вечный Боже, не через нас.

Гроза, гроза, иди к Деве Марии (разве ты не знаешь ее?), стань такой сильной, как тебе хочется, она тебя полюбит, потому что она сильнее тебя. Она будет с тобой играть и не заметит, что ты ужасна, так как она сильнее тебя. Она усадит тебя на ладонь, как большого шмеля, и позволит, чтобы ты жалила ее, и не будет никакой боли в ее руке, но благо в твоем жале…

<B направлении будущего>

Мысль играла своими возможностями, осторожно отказываясь. На вчерашнее, на позавчерашнее падает подозрение нашего будущего, всегда медлительного; разве мы часто не отпугиваем будущее поощряющим взглядом? Ему бы хотелось быть приближающимся, ненаблюдаемым, – ах, а мы должны были стать его дорогой, его спуском, где оно все ускоряет. Но кто к этому готов? Кто доверяется, видит даже в угрозе все еще обещание грядущего, чей представляемый голос пробивается сквозь зияющую маску. Приди, о, судьба, кажущаяся, приди, ты ничего не можешь сделать без всего бесконечного будущего. Разрушительное само прорывает то, что пытается выстоять, никакая смерть не может прийти без многого, живущего у нее за спиной. Открытость утра да витает в воздухе твоего сердца, ничего противоборствующего, желая каждое. Твоя доброжелательность пусть обнимет на полпути уже решенное грядущее событие, пусть оно наступит вместе с тобой, уже подружившее одно с другим, уже созвучное, уже неразлучное. Да не подступит к тебе ничто из чужого, пусть к тебе приходит всегда только твое, глубоко доверительное: родственное, прогнанный сын; пусть придет к тебе твоя смерть в последнее объятье.

Потому что ты должен быть святым и знать только известное тебе, не случайное. На тебя никто не должен накричать, как если бы это был нанятый охранник, а ты как бы проник в не принадлежащее тебе. Где нет твоего, собственного, которым ты завладеваешь, прежде чем оно осуществится, если ты приближающееся любишь в лоне будущего, как же оно должно было бы прийти в мир, если не как твое истинное дитя? Сердце, что же ты не проводишь свои границы по отношению к доброму и злому и по отношению к незнаемому? Да и как ты себя ограничишь?

<Мы имеем дело с явлением>

Мы имеем дело с явлением. Оно располагается в комнатах, и в полночь оно стоит на пустых площадях, и когда наступает утро, то оно становится ясней вместе с днем, и мы видим дома сквозь их просматривающиеся конструкции. Revenant[245] зависит от того, как его многие воспринимают. Это привидение обнаруживают все: оно встает из всех могил. Все обнаруживают его. Но кто его узнает?

Нет, вы не должны фамильярничать с ним. Вы не должны навешивать на него снаряжение и прозвища прежних войн, потому что это такая же война, – все же вы его не знаете. Да, вам показывали картины Греко, но все же вы согласитесь, что тут событие, которого вы еще не знали. И если эта война имеет лицо, то вы должны смотреть на него, как на лицо Аменофиса IV[246], коего прежде не было. Вы должны стоять пред ним, как недавно стояли перед фактом, что в паре лошадей, до сих пор непоименованных, очевидно присутствие определенного духа; вы должны, как те, кто вы теперь есть, принять страстное обхождение смерти и ответить на ее, смерти, доверительность; ибо что вы знаете о ее любви к вам?

Мы имеем дело с явлением, и его кто-то вызвал; но оно не смягчается и шагает сквозь наши стены, и не стоит речей. Потому что вы поступаете, как если бы вы были знакомы с ним. Поднимите ваши глаза и не узнайте его; создайте пустоту вокруг него вопросами ваших взглядов; изглодайте его своим незнанием! И внезапно, в страхе перед небытием, чудовище выкрикнет свое имя и сгинет.

<Фрагмент об одиноких>

Это – вопрос?

Да, вопрос.

Люблю этот час, он другой и по-другому приходит и уходит. Нет, даже не час, я люблю этот миг – тихий-тихий. Этот миг начала, эту буквицу тишины, первую звезду, само начало. Это нечто во мне самом, что встает, как встают по утрам юные девушки в своей белой мансарде. В белой мансарде, где они обретаются с тех пор, как повзрослели. (О, эта пора пришла в один прекрасный день – и тогда преобразился весь дом). Но теперь белая мансарда – вся жизнь, и если подойти утром к всегда открытому окну, увидишь весь мир. Увидишь большие деревья, что все еще растут, увидишь птиц и большие ветки: как они качаются от птичьих вспорхов, как если бы ветер был в птицах, а в стволах тишина.

Я люблю этот ветер, широкий, вечно преображающийся ветер, идущий впереди весны, люблю шорох этого ветра и его отдаленный жест, когда он проходит прямо сквозь все вещи, как если бы их и не было.

Люблю эту ночь. Нет, даже не ночь – начало ночи, одну длинную начальную строку ночи – и я ее не прочитаю: потому что она не книга для начинающих. Люблю это мгновенье – вот оно минует, и я, когда оно прошло, чувствую, что оно еще только будет. – Народы, вы канули; цари, вы уже надгробья, горы и бронзовые статуи изваяний; и кто еще помнит о вас, женщины, если вы умерли. Как долго еще это продлится и когда забудут прошлое; потому что однажды придет великое опустошение памяти, и тогда, как из выдвижного ящика старого письменного стола, все бросят в огонь – письма, фотографии, ленты и цветы. Вы, великие события, вы, сражения и перемирия, вы, сцепления и случайности, и вы, встречи, жесты и отдаленные силуэты, вы проходите, как званые обеды до прихода приглашенных, как праздники, где собираются вместе угрюмцы, как вечернее богослужение обвыкшихся с Богом. Вы свершались перед многими, как спектакль на сцене, что должен закончиться в известный час и стать ничем. Вы плясали перед ними, тысячами любопытствующих, и голый танец живота, и завуалированный танец судьбы – и, как у ярмарочных волшебников, у вас было множество потайных карманов и внезапностей. Были бы у вас по меньшей мере хотя бы змеи, ядовитые змеи, боящиеся ваших дудок, змеи с великим ядом, когда капля убивает целые племена до седьмого колена, – но под вашу дудку подпрыгивало столько безобидной мелюзги. Гадальцы на картах, вы жульнически переворачивали добытый хитростью кусочек вчерашнего дня, считывали его изнанку как убогое односложное слово и торжественно клялись: так именуется будущее. Надо бы причислить вас, истлевшие тени и судьбы, к гулящим девкам, и не лучшего пошиба среди них; потому что вы состарились, как девушки для похоти, промышляющие телом за стакан дешевой выпивки; у вас была долгая жизнь под гримом, и уже тогда все насладились вами, о затхлые, а вы все жили, вы поджидали, когда подрастут мальчики, и попадались им в сумерках, пока они не соблазнялись, беспомощные. Вы как зараза, вы, великие общественные события, вы переходите из крови в кровь и отравляете соки мужчин, а темноту материнских утроб наполняете картинами страха. Вы, что уже прошли, когда случились, вы, прошедшие и позапрошедшие происшествия, вы, картины истории сердца, – не висните на тех, кто живет; потому что вы – ложь и безжизненность, труп, полный яда, тяжести и порчи. Вы, общности вчерашнего и позавчерашнего, в вас действительности не больше, чем во всех общностях сегодняшнего, кои ничто иное, как недоразумение, изнурительность и лжесвидетельство. Какой мальчик, оставивший родителей и запершийся у себя в комнате, какая девочка, на уединенной садовой дорожке вдруг услышавшая, как, хохоча, подходят подруги, не осознает за один удар сердца, что нет никаких общих переживаний и что разделять можно только разлуки и прощания. Но больше, чем все окружение, больше, чем слегка пологая поверхность повседневности, нагружают уговоры и советы праздничного и давнего единогласия, коим переполнены все традиции, сбивающие с толку и сковывающие тех, кто проснулся с ясной головой. Как больно перетирал и мял мягких, только-только становящихся на ноги этот жесткий, беспрестанный опыт, доказывающий, что одинокие суть ничто, и, если они, некстати облаченные мудростью своих пустынь, возвращаются к людям, следует общаться поверх их голов, как поверх могил. Уже никто не отваживается всплакнуть, что они почти все вернулись, что растрачивают свое копившееся долгими годами молчание на пустословие какой-нибудь вечеринки, что одним жестом некогда целящей руки развеивают свою сосредоточенную душу, свою несказанную душу. В звучании своих голосов, в подъеме и опускании подбородков, в невзрачных улыбках, никем не замечаемых, они несутся в ничто, в пустоту, в то время как слова, даже если они сами не имели их в виду, входят в людей и основывают или разрушают государства. И они, одинокие, уходившие, потому, что в целом мире не находилось никого, кто бы их понимал, теперь стали самыми понятными, общим местом, где все сходятся. Возникает движение, растет волна и несет их имена (их имена – ах, какие-то бессмысленные, какие-то опавшие имена), несет, возносит, уносит, выносит их на берег. И все они говорят об этой волне. И об этой волне пишут в книгах. И пустой, оглушающий шум этой волны живет в сердцах людей.

Но о тех, других одиноких, кто не вернулся, мы не знаем ничего. Их искали в забытых гробницах; вынимали талисманы из их распавшихся пальцев, из их открытых уст извлекали цветы-листки и распечатывали жестянки с бальзамом, стоявшие у них при сердце. И тихий шорох этого воровства передавался дальше, как если бы это была легенда о жизни тех мертвецов; потому что одну жизнь, что в действительности прошла одиноко, потребовалось связать с каким-либо временем, потребовалось одну жизнь явить из многих, одно маленькое звено запутанной цепи. Потому что так хочет толпа.

Она не хочет, чтобы существовали одинокие; затворись – и она соберется перед твоей дверью, как перед дверью самоубийцы. Пройдись задумчиво в общественном парке по узким боковым аллейкам – и она покажет на тебя пальцем. Не заговори с соседом, сидящим перед своей дверью, пройди мимо, опустив голову, потому что тебя успокоил вечер, – и он поглядит тебе вслед, он позовет свою жену или мать, чтобы та пришла и ненавидела тебя вместе с ним. И может быть, его дети станут швырять камнями и тебя поранят.

Тяжело одиноким.

Родители ужасаются, если выявляют у детей едва заметную склонность к уединению; их пугают робкие мальчики, у кого уже в раннем детстве есть собственные радости и собственные страдания; они чужие в семье, непрошеные гости и проныры, вражеские наблюдатели, и ненависть к ним растет изо дня в день, и она уже совсем велика, когда они еще совсем малы. Так начинаются жизни, так в глубине слез зарождаются судьбы, те самые судьбы, о коих нам никто не поведал, потому что их заглушили разговоры служанки или дребезжание кареты. Возьмите и встаньте перед тем окном; я чувствую, за ним в бесконечной боязни всхлипывает жизнь и поднимается к одиночеству, как почти отвесная дорога. Возьмите и засмейтесь в том доме и хлопните дверью; я слышу сердце девочки, полное страха, оно бьет в меня, как великий колокол. Я не могу выйти в ночь без того, чтобы не знать обо всех молодых людях, тех, кто не спит; звук, с которым открываются их окна, дрожит во мне, осторожные и боязливые жесты их рук соприкасаются с моими. Я не присоединюсь к ним: ну как бы я мог им сказать, что нет ничего больше, чем их боль, или возвышенней, чем их молчание. Я им не помешаю. Но я переполнен пониманием, что жизнь этих одиноких – одна из самых великих сил, воздействующих на меня из глубины ночи. Они, эти силы, достигают меня, они преобразуют меня, и уже во мне есть места, что совсем светло и тихо лежат в свете, исходящем от них.

Я не верю в то, что существует еще какая-то другая общность или соприкосновенность, та, что еще тесней и ближе. Но я думаю, что если эти юные люди – одинокие – так лучатся и проникают в меня из чужих далей ночи, хотя ничего не делают, кроме как печально стоят у окна, то какой же властью должны обладать над моей жизнью известные одинокие, веселые и исполненные внутреннего действия? И мне сдается, что для этого влияния как бы безразлично, живы ли одинокие, от которых оно исходит, или они всего лишь имена среди мертвых. Разве не ясно, что судьба одинокого проходит в ином направлении, чем судьба подхваченной временем толпы? Она не падает, отяжелев, в прошлое; тому, что в ней свершилось, нет конца, и никакая усталость не следует за ней; поступок одинокого, даже его улыбка, его сон, его самый незначительный жест встают, как встает отдохнувший, и входят в будущее, входят без конца.

Да и можно ли забывать, что нас овевает дыханье одиноких, что шелест их крови, как близкое море, наполняет нашу тишину, что светила и созвездия их тяжелых часов в наших самых темных ночах.

Если бы когда-нибудь человек творящий (а я говорю о творящих, потому что они одни принадлежат к самым одиноким) в дни неописуемой собранности создал мир некого деяния, то может ли быть, чтобы продвижение и даль этой жизни потерялись для нас, потому что время уничтожило контуры его деяния, потому что мы им не обладаем?

Разве не говорит самый достоверный голос в нас самих, что ветер, который был в творимом деянии, воздействовал за своими пределами на цветы и зверей, на атмосферные осадки и отклонения и на детородность женщин?

Кто знает, эта картина, эта статуя или то позабытое стихотворение – не были ли они лишь первыми и последующими из множества превращений, вызванных силой творящего в миг своего просветления?

Клетки отдаленных вещей, быть может, упорядочиваются по зарождающимся ритмам, когда совершается запуск новых видов, и не исключено, что мы сами стали другими по воле какого-нибудь одинокого поэта, жившего сотни лет назад и о ком мы ничего не знаем.

Или кто-то всерьез полагает, что молитва святого, неописуемо одинокий день смерти ребенка или одиночное заключение великого преступника могли бесследно раствориться, как да и нет или шум закрываемой двери?

Я думаю, что у всего, что действительно происходит, нет страха смерти; я думаю, что воля давно умерших людей, что движение, с которым они в какое-то известное, полное значения мгновение раскрывали свои ладони, что эта улыбка, с какой они стояли у далекого окна, – я думаю, что все эти переживания одиноких живут среди нас в беспрерывных превращениях. Они существуют здесь, может быть, несколько отодвинувшись от нас в сторону вещей, но они существуют подобно тому, как существуют вещи, и, как вещи, они часть нашей жизни.

Переживание

<I>

Наверное, прошло немногим больше года, когда с ним в старинном замке, а точнее в саду, спускавшемся по довольно крутому склону к морю, произошло нечто в высшей степени необычайное. По всегдашней своей привычке гуляя вперед-назад с книгой, он прислонился к развилке кустоподобного дерева на высоте плеча и сейчас же почувствовал себя в такой позе настолько приятно подпертым и в такой щедрой умиротворенности, что он, как стоял, не читая, оказался полностью приятым в природу, пребывая в почти неосознаваемом созерцании. Мало-помалу его восприятие пробудилось благодаря неведомому ранее ощущению: как будто из сердцевины дерева в него входили вовсе или почти незаметные вибрации; он с легкостью объяснил это тем, что, может быть, невидимо продолжающийся ветер, ровно ощупывающий склон, сказывался и в древесине, хотя он и понимал, что ствол слишком прочен, чтобы его могло так выразительно возбудить столь небольшое дуновение. Что его крайне занимало, было не это или подобное соображение: все более и более он поражался тому воздействию, какое на него оказывало нечто непрерывно в него проникающее: он никогда не думал, что можно исполниться столь легкими волнениями, кои воздействовали бы на его тело в некоторой степени как на душу и приводили в такое состояние, которого при обычной отчетливости телесных ощущений он совсем не мог бы почувствовать. К тому же в первые мгновения он не мог как следует определить чувство, благодаря которому он воспринял такое тонкое и многозначительное сообщение; кроме того, состояние, в которое они, эти мгновения, его привели, было таким совершенным и длящимся, другим, чем все иное, и так мало представляющим собой всего лишь усиление имевшегося до сих пор опыта, что при всей его восхитительности он не мог думать о том, чтобы это состояние назвать наслаждением. Тем не менее, стараясь даже в самом мельчайшем всегда отдавать себе отчет, он настойчиво спрашивал себя, что же с ним происходит, и почти тотчас нашел удовлетворившее его объяснение, говоря себе: он попал по другую сторону природы. Как иногда бывает во сне, теперь это слово его обрадовало, и он посчитал его почти полностью подходящим. Отовсюду и всегда равномерно наполняемое неким в странных внутренних интервалах возвращающимся наплывом, его собственное тело становилось для него неописуемо трогательным и пригодным лишь для того, чтобы пребывать в нем чистым и осмотрительным, подобно тому, как призрак, обитающий уже где-то в другом месте, печально вступает в свою сущность, нежно отложенную в сторону, чтобы еще раз, хотя бы отвлеченно, отнести себя к миру, когда-то казавшемуся таким необходимым. Медленно оглядываясь, не изменяя позы, он все узнавал, вспоминал, улыбаясь с отдаленной предрасположенностью, допускал все это как нечто очень давнее, которое однажды при других обстоятельствах происходило с ним. Следил ли он за птицей, занимала ли его тень или эта пустая дорога, уходившая вдаль и там терявшаяся, – все это наполняло его наводящим на размышление пониманием, и оно казалось ему тем более чистым, что он сознавал себя не зависящим от этого. Где, иначе, сейчас он находится, он не мог бы сказать, но то, что он к этому всему здесь только лишь возвратился, в это тело встал, как в глубину покинутого окна, перенесенный зрением, – в этом он был в течение пары секунд настолько убежден, что внезапное появление кого-нибудь из домочадцев заставило бы его с мучительнейшей болью вздрогнуть, в то время как в своей теперешней природе он и в самом деле был готов к тому, чтобы увидеть Поликсену, Раймондину или кого-либо другого из умерших этого дома, выступающими из-за поворота дороги. Он понимал или улавливал тихую сверхсчетность их воплощения, ему было не страшно увидеть земные создания в столь мимолетном и безусловном применении, и эта непосредственная взаимосвязь с их обычаями вытесняла из него всякое другое воспитание; он был уверен, что, будучи среди них, он не бросается им в глаза и не кажется чужим. Один кустик вечножива[247], росший поблизости и с чьим голубым взглядом он время от времени встречался, касался его теперь с духовного расстояния, но с таким неисчерпаемым значением, словно теперь уже ничего не нужно скрывать. Вообще он мог заметить, что все предметы представляются удаленней и одновременно в чем-то истинней; может быть, из-за его взгляда, который больше не был направлен вперед и там, в открытости, не разжижался; теперь он смотрел на вещи как бы через плечо, оглядываясь назад, и к их закрытому для него бытию теперь прибавлялся резкий сладкий привкус, как если бы пряным все сделал один след цветка прощания. – Время от времени говоря себе, что это не может продолжаться долго, он все-таки не боялся прекращения этого чрезвычайного состояния, как если бы от него, как от музыки, следовало ожидать только бесконечно закономерного исхода.

Вдруг его положение стало для него тягостным, он почувствовал древесный ствол, усталость от книги в своей руке и сделал шаг вперед. Явственный ветер шелестел теперь листьями дерева, ветер шел от моря, кусты на склоне метались, смешиваясь друг с другом.

<II>

Впоследствии он думал, что может припомнить некоторые моменты, в которых сила этого явления уже содержалась, как в семени. Он вспомнил некий час в другом, южном саду (на Капри), когда крик птицы снаружи и в нем самом согласовались, в то время как он, можно сказать, из границ тела не выходил, воспринимая оба как одно ненарушенное пространство, в котором таинственно защищенным осталось лишь одно-единственное место самого чистого, самого глубокого сознания. Тогда он закрыл глаза, чтобы в таком жертвенном опыте не дать себе выйти за контур своего тела, и бесконечное со всех сторон так доверительно и естественно перетекало в него, что он мог думать, что чувствует в своей груди легкое спокойствие тем временем появившихся звезд.

Еще ему вспомнилось, как нравилось ему в такой же позе, прислонясь к ограде, наблюдать сквозь нежные ветви оливы звездное небо, как зримо в этой маске представало ему мировое пространство или как, если он такое выносил достаточно долго, все в прозрачной разгадке его сердца восходило таким совершенным, что он ощущал вкус сотворения мира в себе самом. Он считал возможным, что подобное с ним случалось и прежде, даже в самом неосознанном детстве; еще вспоминалась, например, та страсть, которая его охватывала всякий раз, когда нужно было противостоять натиску бури, – когда он, шагая по бескрайней равнине, потрясенный, должен был снова и снова пробивать непрерывно встающую перед ним стену ветра или, стоя впереди на носу корабля, вслепую прорываться сквозь плотные дали, которые еще жестче смыкались за ним. Но если с самого начала стихийный порыв ветра, чистое и многообразное поведение воды и то, что было героического в нескончаемом перемещении облаков, – если все это чрезмерно его захватывало (да, его, кто, как человек, ничего этого никогда бы не понял), – и однако все это, в сущности, как судьба подступало к душе, то от него не могло ускользнуть, что теперь, со времени последних воздействий на него, он окончательно предался таким отношениям. Нечто мягко разделяющее поддерживало между ним и людьми чистый, почти кажущийся промежуток между двумя пространствами, через который кое-что единичное можно было перенести, но который всасывал в себя каждое взаимодействие и, переполненный этим, словно мутный дым, составлял образ из образа. Он еще не знал, насколько заметна другими эта его отстраненность. Что до него самого, то лишь она придавала ему известную свободу в отношениях с людьми, – маленькое начало бедности, к которой он относился легче, чем все, давало ему среди этих друг на друга надеющихся, друг другом озабоченных, связанных смертью и жизнью, – да, собственную подвижность. У него еще было искушение противопоставить их обремененности свою легкость, хотя он уже понимал, как сильно бы их этим обманул, так как они, конечно, не могли знать, что он не (как герой) в гущине всех их привязанностей и не в тяжелом воздухе их сердец пришел к своему преодолению, а снаружи, – в столь мало обустроенном для человека пространстве, что они назвали бы его не иначе как пустотой. Все, с чем он мог обратиться к ним, исходило, может быть, от его простодушия; он не мог говорить с ними о радости, потому что, как он полагал, они все еще были слишком скованы противоположностями счастья, и не мог ничего сообщить им о своем общении с природой, вещами, коих они вообще не признавали или принимали во внимание лишь походя, между прочим.

Примечания

1

Улица Тулье в Латинском квартале Парижа, где Рильке поселился в гостинице в 1902 г. – Здесь и далее – примеч. перев.

2

Родильный дом (фр.).

3

Улица Сен-Жак в Латинском квартале.

4

Букв.: «Долина милосердия» (фр.) – монастырь и военный госпиталь.

5

Ночной приют, ночлежка (фр.).

6

Да замолчи ты, с меня хватит (фр.).

7

Улица Нотр-Дам де Шан в центре Парижа, рядом с Люксембургским садом.

8

Букв.: «Приют Господень» (фр.) – парижская больница возле кафедрального собора Парижской Богоматери (Нотр-Дам), построенная в 1868–1878 гг. на месте старейшей в Европе лечебницы VII в.

9

Альбрехт Венцель Эйсебиус фон Валленштейн (1583–1634), герцог Фридланда, Сагана и Мекленбурга, немецкий генерал и государственный деятель; командующий одной из крупнейших императорских армий в Тридцатилетней войне. Герой драмы Шиллера «Валленштейн».

10

Старьевщица (фр.).

11

Улица Мартир (букв. «улица Мучеников», фр.).

12

Сите – один из двух островов на реке Сене, исторический центр Парижа.

13

Хлодвиг (ок. 466–511) – основатель Франкского королевства.

14

Вот ваша смерть, сударь (фр.).

15

Сад между Лувром и площадью Согласия, разбитый на месте сгоревшего в дни Парижской коммуны (1871) дворца (1564–1670), одной из резиденций французских королей.

16

Pont-neuf (фр. Новый мост) связывает западную оконечность острова Сите с левым и правым берегами Сены.

17

Родовое гнездо старинного графского рода Урне, находящегося через Софию Урне (1629–1714) в родстве с династией графов фон Ольденбург, королей Дании в 1448–1863 гг. и Норвегии в 1448–1814 гг.

18

Анна Софи Ревентлов (1693–1743); в 1712 г. король Дании и Норвегии Фридрих IV (1699–1730) заключил с ней тайный брак и стал двоеженцем. Когда законная королева умерла, через девять лет Фридрих IV женился на Анне Софи во второй раз и сделал ее королевой.

19

Роскилле – собор XII века в Восточной Дании, где хоронили членов королевской семьи.

20

Национальная библиотека; основана в Париже в 1480 г.

21

Большие Бульвары – дуга бульваров в северной части исторического центра Парижа.

22

Бульвар Сен-Мишель.

23

Улица Расина.

24

Имеется в виду Франсис Жамм (1868–1938) – французский поэт-символист, автор сборников «От благовеста утреннего до благовеста вечернего», «Прогалины в небе» и др. Стихи Жамма на русский переводили И. Анненский, В. Брюсов, И. Эренбург, Б. Лившиц, С. Шервинский; О. Мандельштам упоминает его в стихотворении «Аббат» (1915): «Как жаворонок, Жамм поет».

25

Улица Сены (фр.).

26

Цветная капуста (фр.).

27

Кафе-молочная (фр.).

28

Нем. «… ich habe es überstanden»; ср. с фразой Рильке из «Реквиема графу Вольфу Калькрейту», которую, как писал Готфрид Бенн («Выражение мира», 1949), «мое поколение никогда не забудет»: «Wer spricht von Siegen – Überstehn ist alles!» (Что нам победа? Выстоять хотя бы!).

29

Букв.: «воробьиные головы» (фр.) – измельченный каменный уголь.

30

Имя владельца сети недорогих ресторанчиков, статусом выше, чем crémerie.

31

Отсылка к Евангелию от Марка, 13, 2: «…так что не останется здесь камня на камне».

32

Отрывок из стихотворения в прозе Ш. Бодлера «В час ýтра»: «Недовольный всеми, недовольный собой, я хочу искупить свою вину и возгордиться в ночной тиши и одиночестве. Души тех, кого я любил, души тех, кого я воспел, укрепите меня, выручите меня, отведите от меня ложь и испарения развращающего мира; а Ты, Господь Бог мой, ниспошли милость и дозволь сочинить несколько прекрасных стихов, которые мне самому докажут, что я не последний из людей, что я не ниже тех, кого презираю» (пер. с фр. Валерия Семенко).

33

Из пояснений Рильке: «Книга Иова: отдельные отрывки стихов из главы 30; но по старым изданиям лютеровской Библии; в более поздних изданиях некоторые выражения ослаблены: например: “облачен прорехой моего платья…”». У Лютера «bekleidet mit dem Loch meines Rocks», a «отдельные отрывки» взяты из Книги Иова, 30: 8–31.

34

Сальпетриер – клиника в Париже (рядом с Ботаническим садом), впервые применившая электротерапию для лечения психических расстройств. З. Фрейд учился там с 1885 по 1886 г. вместе с нейрологом (неврологом) Ж.-М. Шарко, изобретателем «душа Шарко».

35

Модная в свое время шляпа-восьмиклинка (фр. букв. «шляпа с восемью отражениями»).

36

Пожалуйста (фр.).

37

Смейтесь! (фр.)

38

Смейтесь. Смейтесь, смейтесь же (фр.).

39

Скажите нам слово «вперед» (фр.).

40

Ничего не слышно. Еще раз (фр.).

41

Площадь Сен-Мишель (фр.).

42

Храм, где похоронены многие знаменитые люди Франции. Имеется в виду панно французского художника Пюви де Шаванна (1823–1898) «Св. Женевьева» (1898), которая является покровительницей Парижа и, по преданию, спасла Париж от гуннов.

43

Набросок письма (Примечание Рильке).

44

«Падаль» (фр.) – стихотворение Ш. Бодлера из книги «Цветы зла».

45

«Легенда о святом Юлиане Странноприимце» Флобера (1876) по мотивам притчи о человеке, который во искупление смертного греха лег в постель к прокаженному.

46

Отливщик гипсовых слепков (фр.).

47

Имеется в виду знаменитая посмертная маска красивой молодой женщины, утонувшей в Сене.

48

Речь идет о Бетховене.

49

Hammerklavier (нем. букв. «клавир молотов») – молоточковое фортепиано XVII–XVIII вв. (потомок клавесина, предшественник рояля); для хаммерклавира Людвиг ван Бетховен (1770–1827) написал свою монументальную 29-ю фортепианную сонату.

50

Древнее название Верхнего Египта (в эпоху Птолемея), где в долине Гиза воздвигнуты пирамиды фараона Хеопса (XXVI в. до н. э.).

51

Онан – библейский персонаж.

52

Высшая смелость, отвага, кураж (фр.).

53

«Так называемые галион-фигуры, галионы: вырезанные и покрашенные человеческие фигуры на выступающей носовой части барки. Капитаны в Дании иногда устанавливают фигуры, снятые со старых барок, в своих садах, где они выглядят довольно странно» (Из пояснений Рильке).

54

Имеется в виду Генрих Ибсен (1828–1906) – норвежский драматург («Пер Гюнт» и др.), считал, что «быть писателем – значит править суд над самим собой».

55

«…Именно там, где происходит самое тайное в химии жизни, ее превращения и выпадения в осадок» (Из пояснений Рильке).

56

«Жизнь, нашу теперешнюю жизнь, сценически едва ли можно изобразить, так как она совершенно ушла в невидимое, внутреннее, сообщает нам о себе лишь посредством “сиятельных слухов”; но драматург не мог ждать, пока она станет видимой; он должен был оказать на нее давление, на эту, еще не выявившуюся жизнь; поэтому его завершающий труд в конце вырвался у него из рук, как слишком согнутый в дугу прут, и предстал как недоделка. – Ибсен провел свои последние дни у окна, с любопытством наблюдая за проходящими мимо и в известной степени путая этих реальных людей с теми образами, которые он хотел создать и относительно которых он не был уверен, что он их действительно создал» (Из пояснений Рильке).

57

…кролик, чердак, зал… – эти подробности взяты из драм Ибсена «Дикая утка» (1884) и «Привидения» (1881).

58

Титул престолонаследника в Дании и других европейских монархиях.

59

Йенс Юэль (1631–1700) – датский адмирал, в июле 1677 г. наголову разбил шведский флот в битве в заливе Ке Ге, что считается одной из величайших побед в датской истории; был провозглашен национальным героем и произведен в адмиралы.

60

Даннеброг – букв. «знамя датчан»; по преданию, знамя упало с неба на войско датского короля Вальдемара II как знак грядущей победы над язычниками-эстонцами у крепости Линдениссе (на месте нынешнего Таллина, букв. «датский город»); в том же 1219 г. Вальдемар II основал рыцарский орден Даннеброга. Король Христиан V (1670–1699) утвердил новый устав ордена в 1693 г. для узкого круга лиц: принцев крови и пятидесяти рыцарей из числа высших сановников двора. Государственный флаг Дании с 1219 г.: красный цвет полотна, пересекаемый белым крестом.

61

Рыцарский орден Слона основан датским королем Фредериком II (1559–1588) в честь победы рыцарей-крестоносцев над сарацинами.

62

Венецианская маска, прикрывающая нижнюю часть лица (итал.).

63

Маскарадный костюм в виде плаща с рукавами и капюшоном.

64

Иоганн Каспар Лафатер (1741–1801) – швейцарский писатель и теолог.

65

В рукописи запись на полях (Примечание Рильке).

66

Христиан IV (1577–1648) – король Дании и Норвегии (1588–1648).

67

Кирстина Мунк (1598–1658) – вторая морганатическая жена Христиана IV, мать двенадцати его детей.

68

Элен Марсвин (1572–1649) – подруга Христиана IV, мать Кирстины Мунк.

69

«Несравненная Элеонора» – Леонора Христина (1621–1698), дочь Христиана IV и Кирстины Мунк; в 1663–1685 гг. была заключена в Голубую Башню королевского замка в Копенгагене.

70

Тильденлеве (букв. Золотые львы) – официальная фамилия, данная многим незаконным детям Христиана IV. Ханс Ульрик (1615–1645) – морской офицер и государственный деятель, был при испанском дворе с дипломатической миссией.

71

Ульрик Христиан (1630–1658) – отличился на службе в армиях Испании и Франции, где был начальником штаба у принца Луи II Конде (1621–1686). В 1655 г. произведен в генерал-майоры, стал главным военным советником своего единокровного брата Фредерика III.

72

Ульфельды – дети Леоноры Кристины и ее мужа, графа Корфитца Ульфельда.

73

Хенрик Хольк (1599–1633) – датский наемник; весьма отличился на службе у протестантов в Тридцатилетней войне при герцоге Христиане Брунсвике; в 1630 г. стал перебежчиком и служил в императорской армии; был начальником штаба у Валленштейна, которому тот более всех доверял; прославился не только храбростью и воинским искусством, но и зверствами при опустошении сел Саксонии в кампании 1633 г.

74

Неймеген (Nijmegen), город, в котором были подписаны исторические мирные договоры 1678–1679 гг., положившие конец Голландской войне (1672–1678). Рильке использует датское название города (Nimwegen).

75

Герцог Ульрик (1611–1633) – третий и самый любимый сын Христиана IV и королевы Анны Катрин; служил офицером у короля Швеции Густава Адольфа в Тридцатилетней войне; убит пулей снайпера во время перемирия.

76

Отте Брахе (1579–1611) – датский офицер, убитый при осаде Кольмара.

77

Клаус Даа (1579–1641) – датский адмирал и государственный деятель.

78

Стен Розенспарре (1588–1612) – датский офицер, убитый в битве при Скьелинге через несколько дней после своей помолвки.

79

Имеется в виду Эрик Брахе (1722–1756) – член шведской ветви семейства; казнен за участие в заговоре, имевшем целью расширить полномочия короля.

80

Князь Феликс Лихновский (1814–1848) – депутат Национального собрания во Франкфурте; убит во время сентябрьского восстания 1848 г. против Германско-датской войны за Шлезвиг-Гольштейн.

81

Соре – город, где находится самая старая и самая знаменитая датская Академия, основанная при цистерианском монастыре в 1140 г.

82

Речь идет о знаменитых гобеленах XVI в. «Дама с единорогом», воплощающих рыцарскую мечту о Прекрасной Даме. (Рильке видел их в Париже, в Клюни – музее изделий мастеров Средневековья.) На гобеленах символически изображено противоборство двух начал – материи (Лев) и духа (Единорог); Дама олицетворяет душу («мировая душа»); пять из шести гобеленов – аллегория определенных чувств (в том порядке, как они описаны у Рильке): «вкуса», «обоняния», «слуха», «осязания» и «зрения»; по легенде, единорог может явиться только девственнице и склонить свой рог ей на колени.

83

Герб знаменитого рода де Ла Вист, заказчиков и владельцев гобеленов.

84

Гвоздика, особенно красная, символизирует помолвку, обручение; розовая – эмблема материнской любви при изображениях Мадонны с младенцем.

85

Моему единственному желанию (фр.).

86

Дама с Единорогом (фр.). Знаменитым гобеленам «Дама с Единорогом» посвящено стихотворение Стефана Георге «Ковер» (Der Teppich) из книги с характерным названием: «Ковер жизни и песни о грезах и смерти с прелюдией» (Der Teppich des Lebens und die Lieder von Traum und Tod mit einem Vorspiel, 1899).

87

Буссак – замок (XII–XIV вв.) в одноименном городке в Центральной Франции (департамент Крез); принадлежал великому магистру ордена Св. Иоанна Иерусалимского (мальтийских рыцарей-иоаннитов) Пьеру д’Обюссону (1425–1503) из старинного рода дель Вист (Delle Viste).

88

Гаспара Стампа (1523–1554) – венецианская поэтесса; прославилась сонетами о неразделенной любви к графу Каллальтино ди Коллальто, посмертно опубликованными ее сестрой Кассандрой («Стихотворения», 1554).

89

Имеется в виду португальская монахиня Марианна Алькофорадо (1640–1723). В 1669 г. в Париже вышли в свет «Португальские письма», где она рассказывает о своей несчастной любви к своему неверному возлюбленному Ноэлю Бутону, маркизу де Шамилье; Рильке перевел эти письма на немецкий язык в 1913 г.

90

Points d’Alençon (фр.) – алансонские кружева, выделывались в городе Алансоне (Нормандия).

91

Valenciennes (фр.) – валансьенские кружева; выделывались в старом фламандском центре кружевоплетения – городе Валансьен; они были без рельефа и использовались для отделки белья.

92

Бенш – живописный городок в Бельгии, где с давних пор изготовляют так называемый fleurs à plat (букв. «плоский цветок») для брюссельских кружев.

93

Нарышкина – род Нарышкиных возвысился при браке царя Алексея Михайловича Романова на Наталье Кирилловне Нарышкиной (1661–1694); граф Шулин (без инициалов) единожды упоминается у С. Соловьева в «Истории России с древнейших времен» (Т. 23, гл. 1).

94

По мнению немецких комментаторов, прототип графа Брахе – Карл, ландграф Гессенский, возглавлявший в Копенгагене мистико-философское общество, где проводились спиритические сеансы.

95

Бредгаде – главная улица в Копенгагене.

96

Эмануэль Сведенборг (1688–1772) – шведский философ-мистик, автор теософского труда «О небе, аде и жизни духов» (1758).

97

Город в Шлезвиг-Гольштейне, где провел последние годы жизни и умер знаменитый авантюрист, дипломат, композитор, химик, масон граф Сен-Жермен (1710–1784), известный также как маркиз д’Эймар, де Бетмар, де Бельмар и т. д.

98

Парижский увеселительный парк, включающий зоопарк.

99

Фиговая роща (фр.).

100

Группа политических и интеллектуальных фигур вокруг графа Иогана Хартвига Эрнста фон Берншторфа (1712–1772) и его племянника графа Андреаса Петера фон Берншторфа (1735–1797), ганноверцев, которые стали ведущими государственными деятелями на службе датской короне.

101

Графиня Юлия Ревентлов (1762–1816) принадлежала к кругу Берншторфа и славилась своей красотой, умом и благочестием.

102

Речь идет о так называемой перфорации (прокалывании) сердца – предосторожности на случай похожей на смерть комы и последующего погребения заживо; в то время вполне обычная процедура в Центральной Европе.

103

По обычаю, когда умирал последний представитель дворянского рода, его шлем разбивали.

104

В то время окраинная улица Копенгагена, равно как Амалиенгаде и Дронингенс Твергаде.

105

«Король обращается к доктору в третьем лице, как было принято в те времена; доктора зовут Шперлинг. Разговор приведен так, как он звучал в те времена» (Из пояснений Рильке). Отто Шперлинг (1602–1681) – лейб-врач при дворе Христиана IV.

106

Смерть, смерть (дат.).

107

Отсылка к стихотворению Ф. Гельдерлина (1770–1843) [Что есть Бог?..]: Die Liebe zur Unsterbblichkeit / Das Eigentum auch, wie das unsere, / Ist eines Gottes. (Любовь к бессмертию – / Это тоже достояние, как наше, оно / От Бога.)

108

Алексис-Феликс Арвер (1806–1850) – французский поэт-романтик, предшественник парнасцев, прославился своим сонетом, начинающимся словами:

У моей души есть свой секрет,

У моей жизни есть своя тайна.

109

Жоан де Деус (8 марта 1495 – 8 марта 1550) – португальский поэт; участвовал в обороне Вены от турок (1532), в 1540 г. арендовал в Гранаде дом, где устроил первый приют для бедных и госпиталь; основал общину бонифраторов (впоследствии получившую статус монашеского ордена) и к своему имени добавил «Божий». Похоронен в гранадском храме, названном в его честь; в 1690 г. причислен к лику святых.

110

«Вещи, которые существуют для определенных нужд, а теперь используются совершенно иначе, по фантастическому и нездоровому произволу» (Из пояснений Рильке). По всей видимости, далее речь идет о картинах Иеронима Босха («Искушение св. Антония», «Сады земных наслаждений» и др.), о котором в конце XVI в. монах Хосе де Сакуэнса писал: «другие пытаются… писать человека, как он выглядит снаружи, в то время как он имеет мужество писать его таким, каков он внутри».

111

Зеленый цвет (среди множества своих символических значений) указывает на связь с потусторонним миром; христианская эмблема веры, предполагаемый цвет Святого Грааля, цвет Троицы, Откровения, в раннем христианстве – цвет креста и одежды Девы Марии.

112

Гришка Отрепьев – Лжедмитрий I (?–1606), русский царь с 1605 г.; самозванец, беглый монах Чудова монастыря, выдавал себя за сына Ивана Грозного Дмитрия.

113

Карл Смелый (1433–1477) – герцог Бургундии, «первый рыцарь Европы»; при нем Бургундия достигла пика своей мощи.

114

Мария Нагая – седьмая жена Ивана Грозного; после трагической гибели царевича Дмитрия в 1591 г. «за недосмотрение за сыном» заточена под именем инокини Марфы в монастырь – сперва в Николаевский на Выксе, затем в Кирилло-Белозерский.

115

Написано на полях рукописи (примечание Рильке).

116

Марина Мнишек (ок. 1588 – ок. 1614) – авантюристка, дочь польского воеводы (г. Сандомир), жена Лжедмитрия I и Лжедмитрия II; умерла в заточении.

117

Шуйский Василий Иванович (1553–1612) – князь, возглавил боярский заговор против Лжедмитрия I, после чего был избран на царство (1606–1610).

118

Дижон – старинный город Франции, центр производства бургундских вин.

119

Карл Смелый завоевал Лотарингию в 1475 г., но годом позже (2 марта 1476 г.) потерпел поражение при Грансоне, а Лозанна выдержала осаду его войск. 6 октября 1477 г. он потерял Нанси – французский город, служивший с XIII по XVIII в. резиденцией и столицей лотарингских герцогов. В последней попытке вновь овладеть городом он осадил его, но из-за на редкость суровой зимы потерял большую часть своей армии. Объединенные силы лотарингцев и швейцарцев под руководством Рене, герцога Лотарингского, пришли на помощь осажденному городу 5 января 1477 г.; рыцарская конница Карла Смелого была разгромлена в удивительно короткой битве.

120

Аррас – старинный город во Франции (департамент Па-де-Кале); знаменит своим монастырем святого Вааста и цветными коврами и драпировками.

121

Кантон в Швейцарии. Известно, что швейцарские войска вступили в битву под боевую музыку своих громадных рогов, от которых в жилах стыла кровь и, по свидетельству современника, пробирал «озноб до глубины сердца».

122

6 января, через день после битвы при Нанси, в которой Карл был убит.

123

Граф Николо де Кампо-Бассо – итальянский кондотьер на службе у Карла Смелого; покинул Карла в битве при Нанси, что в немалой степени предрешило ее исход.

124

Людовик Одиннадцатый (фр.) – так Карл Смелый прозвал своего шута в насмешку над своим кузеном и главным противником – французским королем Людовиком XI (1461–1483), на котором, как считают историки, во Франции закончилось Средневековье.

125

Оливье де ла Марш (1425–1502) – канцлер Карла Смелого, а позже его хроникер; автор знаменитой книги мемуаров о жизни при Бургундском дворе.

126

Вороной (фр.) – кличка коня герцога.

127

В рукописи написано на полях (Примечание Рильке).

128

Соре – см. примеч. к с. 104.

129

Фридрих Шиллер (1759–1805) – немецкий поэт, драматург. Йенс Иммануэль Баггесен (1764–1826) – датский поэт, автор гротескно-иронических стихотворных новелл («Комические рассказы» и др.). Адам Готлоб Эленшлегер (1779–1850) – датский поэт-романтик, создатель жанра романтической трагедии, основанной на норвежских сагах и исторических фактах; в 1829 г. провозглашен «королем поэтов Севера». Адольф Шак фон Стаффельд (1769–1826) – датский поэт романтической школы. Вальтер Скотт (1771–1832) – английский писатель, автор популярных романов на материале европейской истории. Педро Кальдерон де ла Барка (1600–1681) – драматург испанского барокко.

130

Речь идет о книге «Переписка Гете с ребенком» Элизабет (Беттины) фон Арним (1785–1859), немецкой писательницы, сестры Клеменса Брентано, а с 1811 г. жены его соавтора – Людвига Ахима фон Арнима, близкой подруги Бетховена. Гете любил мать Беттины задолго (целое поколение!) до встречи с ее дочерью в Веймаре в 1807 г., но он не воспринял всерьез страсть юной Беттины, считая ее очаровательным, но капризным ребенком. В 1835 г., через три года после смерти Гете, Беттина опубликовала «Переписку…», основанную на подлинных письмах.

131

Цитата из «записок Беттины»: «Переписка Гете с ребенком» (Из пояснений Рильке).

132

Отсылка ко Второй Книге царств, 2, 11: «огненная колесница с огненными лошадьми…»

133

Элоиза (1101–1164) – ученица и любовница Абеляра (1079–1142), французского средневекового богослова, философа, поэта; от него Элоиза родила сына. После их тайного бракосочетания и разрыва Элоиза стала монахиней, а позже аббатисой монастыря. «История бедствий» Абеляра подвигла ее на издание трех книг писем о трагической истории их любви (1132–1135 гг.). В настоящее время останки Абеляра и Элоизы покоятся под общим надгробием на кладбище Пер-Лашез в Париже.

134

Пресса (фр.).

135

Изображение Иисуса, снятого с креста (итал.).

136

Церковь св. Сульпиция между Люксембургским садом и бульваром Сен-Жермен в Париже.

137

В рукописи написано по краю страницы (Примечание Рильке).

138

Отсылка к двум притчам из Евангелия от Матфея: гл. 25 – о пяти мудрых и пяти неразумных девах, встречающих жениха (Христа): «Мудрые же, вместе со светильниками своими, взяли масла в сосудах своих»; талант – денежная единица, дарование.

139

Речь о французском короле Карле VI Безумном (1368–1422), страдавшем душевной болезнью; в народе он был прозван Любимым.

140

Жан Шарле Жерсон (1363–1429) – влиятельный церковный проповедник, теолог и канцлер Парижского университета.

141

Маленькой королевы (лат.). Имеется в виду Одетта де Шандивер (?–1425), наложница Карла Безумного; по тогдашним хроникам, «она утишала его и подслащала ему кровь, смягчала его боли своей красотой, очарованием и добродушием». От Карла у нее были две дочери, старшая из которых позже была признана законной.

142

Жан Жювеналь дез Юрсен (1369–1431) – государственный деятель при дворе Карла VI; его сын написал «Историю Карла VI и значительные события за 42 года его правления».

143

Луи, герцог Орлеанский (1372–1407), регент при душевнобольном короле, был убит по наущению своего кузена Иоанна Бесстрашного (1371–1419) – герцога Бургундского, одного из претендентов на французский престол.

144

Валентина Висконти (1371–1408) – жена герцога Орлеанского, умерла вскоре после мужа.

145

Saint-Pol (фр.) – отель Сен-Поль, большой квартал парижских особняков в самой восточной части правого берега Сены; ныне от него ничего не осталось.

146

Эта битва (1382) окончилась подавлением мятежа нескольких городов, в том числе Гента, во Фландрии.

147

Город во Франции, известный своими живописными окрестностями и древним собором Нотр-Дам (XII–XIII вв.).

148

Наместник Карла VI в Оверни и Лангедоке.

149

Улицу Сен-Дени (фр.).

150

Общество, основанное под покровительством Карла VI в Париже в 1402 г. для постановки пьес о страстях Христовых и др. таинствах.

151

Кристина Пизанская (1364–1431) – французская поэтесса; ее отец, итальянец, был у Карла V личным врачом и астрологом; после смерти отца, а потом и мужа (1389) она оказалась без покровителей с тремя детьми на руках; она начала много писать и стала, вероятно, первой женщиной, зарабатывавшей литературным трудом. Книга «Путь долгого познания» написана в 1402 г.; в ней рассказывается, как Кумская пророчица во сне ведет героиню на небо, где четыре царицы спорят, какой король достоин править миром.

152

Имеется в виду Венцеслав IV (1361–1419), король Богемии и император Священной римской империи (до 1400 г.); Карл VI ездил в Реймс на встречу с ним в 1397 г.

153

В 1378 г., через четыре месяца после избрания папой Урбана VI, коллегия кардиналов объявила свое решение недействительным и избрала Клемента VII. Этот «антипапа» был признан законным Францией, Шотландией, Савойей, Испанией и Португалией, тогда как Германская империя, Англия, Венгрия, Польша, Дания, Швеция и большая часть Италии остались верны Урбану. В течение тридцати лет «великого раскола» один папа находился в Риме, а другой («антипапа») в Авиньоне.

154

В позднее Средневековье во время разыгрывания мистерий образ «божественно упорядоченного мира» воссоздавался на деревянном подиуме (прасцене), около 40 м в длину и 8 м в ширину; в случае необходимости использовались крыши, балконы и окна окрестных домов.

155

Иоанн XXII (Жак Дюэз Кагорский, 1244–1334) избран папой в 1316 г; второй папа, живший в Авиньоне. Из-за того, что он враждовал с императором и пытался усилить политическую власть церкви, Данте осудил его в «Божественной комедии» («Рай», гл. 27, 58).

156

Уникорн – рог. «Проба, не отравлено ли блюдо. При тарелках, которые подавались высоким господам, часто на цепи висел спилок уникорна единорога, и его погружали в кушанье, прежде чем есть, или в посуду с питьем, прежде чем пить; считалось, что цвет рога изменялся, если блюдо или питье отравлены» (Из пояснений Рильке).

157

Иоанн сообщал в одном из писем, что его враги изготовляли подобные изображения папы, как и изображения некоторых кардиналов, «чтобы посягнуть на наши жизни, прокалывая их с магическими и дьявольскими заклинаниями; но Бог сохранил нас и позволил трем из таких фигурок попасть в наши руки».

158

Гранада – мусульманское королевство того времени на территории юга Испании.

159

Утренняя и вечерняя католические молитвы в честь Богоматери, сопровождающиеся колокольным звоном; известно, что во время эпидемии чумы карнавальные пляски смерти (изображавшие вырванных из жизни и не успевших раскаяться грешников) сопровождала «мелодия Смерти»; «Fistula tartarea vos jungit in una chorea».

160

«Якоб Кагорский (как папа Иоанн XXII, высшее духовное лицо, самый продвинутый в религиозном отношении и самый деятельный из пап в изгнании) отказался от того, что он говорил раньше. Намеренно этот отказ все еще не уточнен, но… видно, что вера папы стала уязвимой и неустойчивой. Примите во внимание, что это могло значить для тогдашнего христианства, если узнают, что никто в потустороннем мире не вступил в блаженство, что всякий доступ к нему возможен лишь после Страшного суда, что как там, так и здесь все и вся пребывает в напряженном ожидании! Какая картина бедственности времени, если глава христианства употребил силу своей должности для того, чтобы ненадежность христианства бросить до неба. (Мальте, натура, ищущая надежности, должен взять на заметку этот пример)» (Из пояснений Рильке).

161

Наполеоне Арсини (1263 – ок. 1342) – племянник папы Николая III, старший кардинал и один из злейших врагов Иоанна; он был против папского абсолютизма, но за «духовное папство» при прочном союзничестве Церкви и французской монархии.

162

Пьер де Люксембург-Линьи (1369–1387), ставший в одиннадцать лет кардиналом в Авиньоне, умерший в 18 лет и сразу же объявленный святым.

163

Речь идет о двух братьях – графе Вандомском и графе де ла Марш, кузенах короля.

164

Людовик Святой (1214–1270) – Людовик IX, король Франции, основатель королевского суда и королевского парламента.

165

Граф Гастон III Феб де Фуа-Беарн (1331–1391) – «одна из крупнейших рыцарских фигур XIV в., типичный гранд-синьор своего времени» (Из пояснений Рильке). Лурд – город на юго-западе Франции, в предгорьях Пиренеев, на берегу р. По.

166

«Здесь упомянута сцена, где сын графа заподозрен своим отцом в заговоре с целью убийства (орудием этого заговора он, наверное, невольно стал) и убит самим Гастоном Фебом. В комнате, где его заключили, сын в отчаянье бросился на постель, лицом к стене. Вошел граф, все кровеносные сосуды переполнены подозрением и злобой. Он посчитал неподвижность и отворачивание юноши дерзостью, граф схватил его за шею, чтобы повернуть к себе, не отложив от себя небольшой ножик для ногтей, который он как раз держал, и его лезвие неожиданно, прежде чем граф успел это осознать, перерезает пульсирующий сосуд. Но ничего этого не сообщается и ничего не добавляется. Фрагментарно все эти эпизоды имеют своей задачей мозаично дополниться в самом Мальте» (Из пояснений Рильке).

167

Католический монашеский орден целестинцев основан в 1254 г. в Южной Италии монахом, ставшим впоследствии папой Целестином V. Целестинцы обязывались жить подаянием. Целестин (от лат. caeltstis – небесный) – название минерала бесцветного и серо-голубого цвета; целестинцы упомянуты, чтобы вдобавок подчеркнуть, что речь идет о «небесной» рясе, то есть саване.

168

Вероятно, имеется в виду старое крылатое выражение «Жизнь ценнее всего», замененное «побочным», разбойничьим, выражением «Жизнь или кошелек?».

169

Добрый Господь Бог (фр.), Воскрешение – названия католических пасхальных песнопений. «“Beau Sire Dieu, а уже потом – Воскрешение”… Все это имеет место под сурдинку, внутренний монолог тогдашнего господина, находящегося в предчувствии, что его убьют. Он рыцарски думает о Боге, о воскрешении. Все это: своеобразная пустота, и широта, и уже какая-то никчемность его будущего бытия – пересиливает его… Это все должно, позволено, по Божьей воле, не заявлять, не прояснять… Следует лишь намекнуть об этом… подумайте, что все это варится внутри какого-то господина 14 или 15 столетия, что вы отделены от того времени целым человеком, самим его телом и столетиями» (Из пояснений Рильке).

170

Дневная песня (альба) – популярный поэтический жанр в век трубадуров – о расставании влюбленных на утренней заре.

171

Монсиньор Святой Михаил (фр.); монсиньор – титул дофинов (наследников королевского престола) Франции с середины XIV в.; Михаил (букв. «кто как Бог») – архангел; упоминается в Откровении св. Иоанна (XII, 7–9).

172

Единственный в мире античный театр, построенный еще при императоре Августе в городе Оранж (Франция), где сохранился каменный фасад сцены (36 мв высоту и 103 м в длину); «прекраснейшая стена королевства», по словам Людовика XIV. Когда-то в этом театре размещались одиннадцать тысяч зрителей, сейчас – не более семи тысяч.

173

В архитектуре – кладка или облицовка стен здания грубо отесанными камнями.

174

«То, что я думал о театре во времена Мальте Лауридса Бригге, а именно, что ему необходимо на несколько лет укоротить все отростки и побеги, – такого же мнения я теперь о всех видах искусства: они пошли в ботву, и им требуется не потакающий и заботливый садовник, а строгий – с ножницами и лопатой!» (Из письма Рильке к Е. де В. от 20 марта 1922 г.).

175

Написано на полях рукописи (Примечание Рильке).

176

Речь идет об Элеоноре Дузе (1859–1924), знаменитой итальянской актрисе; ей принадлежит высказывание: «Я обхожусь без грима. Я гримируюсь изнутри». Рильке написал о ней стихотворение «Портрет» («Новые стихотворения»).

177

Библида влюбилась в своего брата Кавна, который отверг ее притязания и бежал в Ликию (Малая Азия). Библида преследовала его, а когда силы покинули ее, она залилась слезами и обратилась в ручей (Овидий. «Метаморфозы», кн. 9).

178

Беатриса, графиня де Диэ (нач. XIII в.) любила трубадура и рыцаря Рамбо III из Оранжа, умершего около 1173 г., и посвящала ему канцоны; до нашего времени дошло пять канцон, и во всех она жалуется на холодность любимого. (Впрочем, песни самого Рамбо свидетельствуют об обратном.) Клара д’Андузе – провансальская поэтесса XIII в.; до наших дней дошло только одно ее стихотворение. Луиза Лабе (1525–1566) – французская поэтесса; Рильке перевел 24 ее сонета, где она оплакивает разлуку с возлюбленным, как полагают, поэтом Оливье де Маньи. Марселина Деборд-Вальмор (1786–1859) – французская актриса, поэтесса и новеллистка, писавшая о безответной любви к человеку, чье имя она так и не раскрыла. Элиза Мэркер (1809–1835) – французская поэтесса. Аиссе – Шарлота Хайде (1695–1733), дочь черкесского вождя, чей дворец захватили турки. Французский посол граф Фурриоль купил четырехлетнюю Аиссе на невольничьем рынке в Константинополе и привез в Париж, где ее красота и романтическая история привлекли к ней внимание в салонах. «Письма мадемуазель Аиссе» впервые опубликованы в 1787 г.; подлинность записок юной черкешенки остается под вопросом. Жюли Лепинас (1732–1776) известна своими любовными письмами к графу де Гиберу; умерла от горя через несколько лет после его женитьбы на другой; ее страстные письма к Гиберу опубликованы его вдовой в 1809 г. Мари-Анн де Клермон (Мари-Анн де Бурбон-Конде, принцесса Клермонтская, 1697–1741) – за ее встречей с Луи де Меленом, герцогом Жуаез в лесу Шантильи и их тайным бракосочетанием последовала неожиданная смерть возлюбленного на охоте; героиня романа мадам де Жанлис «Мадемуазель де Клермон» (1802).

179

В оригинале – Vogel (птица), сущ. м. р.; дрозд (черный), в немецкой народной мифологии – вестник смерти; ср. у Г. Тракля («Отроку Элису»): «Элис, если черный дрозд в лесу кричит, он кричит про твой закат».

180

Клементина де Бурж (1535–1561), подруга Луизы Лабе, которая посвятила ей свои сонеты; прославилась красотой и умом; умерла от горя, потеряв своего возлюбленного Жана де Пейра, убитого во время религиозных распрей.

181

Жан де Турн (1504–1564) – печатник в Лионе, издавший сонеты Луизы Лабе.

182

Флоксы – кладбищенские, «потусторонние» цветы.

183

Имена подруг Сафо, упомянутые в ее стихах.

184

Иоганн Элиас Ридингер (1698–1767) – немецкий художник-гравер, известный своими изображениями животных, в том числе лошадей.

185

Имеется в виду Сафо.

186

Клавдий Гален (ок. 131–210) – знаменитый римский врач, автор известных в свое время трудов по логике, этике, грамматике; основное анатомо-физиологическое сочинение – «О назначении частей человеческого тела».

187

В оригинале – vernervten (иннервация, от лат. in – внутри и nervus – нерв), снабжение органа или ткани нервными волокнами, обеспечивающими связь с центральной нервной системой.

188

Бенедикта фон Квален (1774–1813) – поэт Баггесен встретил ее в 1795 г.; через два года, вскоре после смерти своей жены, он предложил ей руку и сердце и получил отказ.

189

Песня написана в Париже, в декабре 1909; часто печатается в сборниках стихотворений Рильке как «Песня Абелоны»; ср. с письмом М. Цветаевой к Рильке от 22 августа 1926 г.: «Я знаю тебя, Райнер, как себя самое. Чем дальше от меня, тем глубже в меня. Я живу не в себе самой – вне самой себя. Я не живу на своих устах, и тот, кто меня целует, минует меня». Тогда же Б. Пастернак, участник «тройственной» переписки, увидел в письмах Рильке и М. Цветаевой, «новую, ненаписанную часть Мальте Бригге, редкую по чувству».

190

Мехтхильда из Магдебурга (ок. 1212–1282) – немецкий мистик, автор книги «Свет моего божества, вливающийся во все сердца, которые живут бесхитростно» (обычно эту книгу называют «Поток божественного света»). Некоторые ученые считают, что ее описание ада, чистилища и небес стали главными источниками для «Божественной комедии» Данте, и они отождествляют ее с Мательдой в «Чистилище» (гл. XXVII–XXXIII).

191

Тереза из Авилы (1515–1582) – испанская монахиня-кармелитка, одна из ведущих фигур в католической Реформации. Ее главные работы – «Путь к совершенству» (1565) и «Внутренний замок» (1577), где она повествует о своих небесных видениях Иисуса Христа, пронзившего ей сердце огненным лучом. В 1622 г. причислена к лику святых.

192

Роза из Лимы (1586–1617) – перуанская мистическая проповедница, первая из американцев, которая была канонизирована в 1671 г. В Лиме, столице Перу, находится святилище Св. Розы Лимы (настоящее имя: Исабель Флорес-де-Олива).

193

В рукописи написано на полях (Примечание Рильке).

194

Амалия Голицына (1748–1806) – дочь прусского генерала, жена русского посла в Париже, Турине и Гааге, близкая подруга Вольтера и Дидро. Тяжелая болезнь в 1786 г. вернула ее в Римскую католическую церковь, а ее дом стал центром католической деятельности в Вестфалии.

195

Нем. Bucanier; от фр. boucanier – буканир, морской разбойник, пират.

196

Тартуга – остров к северо-западу от Гаити, в XVII в. служил укрытием для французских и английских пиратов в Карибском море.

197

Кампече – порт в юго-восточной Мексике, который часто грабили пираты в XVII в.

198

Веракрус – город на берегу Мексиканского залива (Мексика), разграблен пиратами в 1653 и 1712 гг.

199

Деодат из Госона – в XIV в. член ордена рыцарей св. Иоанна Иерусалимского (мальтийских рыцарей). Видя, как много рыцарей погибло при попытке убить знаменитого Родосского дракона, Великий магистр ордена запретил всем даже приближаться к его пещере. Но Деодат проник в пещеру и убил дракона. За свое непослушание был лишен рыцарского звания. Позже был прощен, а в 1346 г. и сам стал Великим магистром. Упоминается (без имени) в рассказе Рильке «Победивший дракона», где забывает про обещанную королем награду – выдать за победителя дракона собственную дочь.

200

Акрополь – укрепленная часть древнего города; здесь – Оранжа.

201

Бо – маленькая деревня в Провансе (Франция). В Средние века процветающий город, построенный из белого известняка окружающих гор. Рильке подробно описал Бо в письме к Лу Андреас-Саломе от 23 октября 1909 г., во время работы над романом.

202

Триумфальная арка в г. Оранже была поставлена в 49 г. до н. э. в честь побед Юлия Цезаря. Венчают девятнадцатиметровую арку барельефные картины – шествие легионов с трофеями, тимпанами и кимвалами с одной стороны и вереница пленников в цепях – с другой.

203

Древнее кладбище Алискан («Елисейские поля» или «Дорога к раю») находилось за стенами города Арля, вдоль римской дороги Via Aurelia. В III в. здесь был похоронен св. мученик Генест, после чего вокруг его могилы и устроенной над ней часовни образовался христианский некрополь.

204

Терпения, с коим он поддерживает душу (фр.); цитата из сочинений св. Терезии из Авилы.

205

…к английским барышням – имеется в виду конгрегация (объединение монашеских общин), основанная по законам ордена иезуитов для воспитания и преподавания среди женской молодежи; располагалась в Сан-Пельтене (Австрия). Сакре Кер (франц. букв. «святое сердце») – католический храм в Париже.

206

Правый приток Дуная.

207

Отсылки к 93-й кантате И.-С. Баха «Wer nur den lieben Gott lasst walten» («Кто только позволяет любимому Богу править», 1686 г.).

208

Эллен Кай (Кей, 1849–1926) – шведская писательница, приятельница Рильке; автор книги о воспитании «Век ребенка» (1900).

209

Песня из наследия кобзаря Остапа Вересая (1803–1890), о котором Рильке узнал во время поездки на Украину (1900).

210

Площадь (итал.).

211

Дворец Франчетти (итал.).

212

Золотой дворец (итал.).

213

Дворец Вендрамин (итал.).

214

Мост (итал.).

215

Мост Риальто (итал.).

216

Дворец Турчи (итал.).

217

Куда? (итал.).

218

Альвизе Мончениго IV (1779–1789) – венецианский дож.

219

Витторе Карпаччо (1453–1526) – итальянский художник Раннего Возрождения.

220

Джорджоне (1476–1510) положил начало блестящему расцвету венецианской живописи, занявшей вскоре после его смерти ведущее положение в живописи Италии.

221

Тициан (1488–1576) – итальянский живописец, глава венецианской школы Высокого Возрождения.

222

Джованни Баттиста Тьеполо (1696–1770) – крупнейший художник итальянского рококо.

223

Сан-Марко – венецианский собор Святого Марка, покровителя Венеции.

224

«Впечатлениях» (итал.).

225

Дворец Форскари (итал.).

226

Фре Анжелико из Фьезоле – монах, основатель Августинского ордена в Средней Италии (1243).

227

Pieta (итал.) – изображение снятого с креста Иисуса.

228

Юлий делла Ровере (1443–1513) – римский папа Юлий II (в миру Джулианно делла Ровере), самый знаменитый покровитель живописцев.

229

Porta Romana (итал.) – Римские ворота.

230

Лоренцо Медичи Великолепный (1449–1492) – правитель (синьор) Флоренции, поэт.

231

«Триумф Вакха и Ариадны» (итал.).

232

Палаццо Строцци (итал. Palazzo Strozzi) – флорентийский дворец эпохи Ренессанса, построен по заказу Филиппо Строцци в 1489–1539 гг.

233

Базилика Санта-Кроче (итал. Basilica di Santa Croce – Церковь Святого Креста) в самом центре Флоренции.

234

Церковь Санта Мария Аннунциата во Флоренции.

235

Древний город в Италии, некогда состоящий из одних обителей, церквей и монастырей, один из которых (Сан-Бенедетго) построен на месте пещеры Сакро-Спеко, где святой провел три года в молитвах и размышлениях.

236

Палаццо Пити – дворцовая галерея во Флоренции.

237

Бродячие акробаты (франц.).

238

Папаша Роллен (франц.).

239

Черт! (франц.).

240

Музыка! (франц.).

241

Вокзала (франц.).

242

Бульвар, аллея (франц.).

243

В парижской церкви Сент-Этьен-дю-Мон (франц. Saint-Êtienne-du-Mont) хранятся остатки раки Св. Женевьевы, покровительницы Парижа.

244

Регина Ульман (1884–1961) – швейцарская религиозная писательница, автор новеллы «Барочная церковь».

245

Привидение (франц.).

246

Аменофис (греч. форма имени Аменхотеп) – Аменхотеп IV, египетский фараон (1419 – ок. 1400 гг. до н. э.); ввел культ бога Солнца (Атона), перенес столицу в г. Ахетатон (совр. Эль-Амарна), а сам принял имя Эхнатон (букв. «угодный богу Солнца»).

247

Нем. Vinca (бот.) – вечножив, барвинок.

Content

Райнер Мария Рильке
Победивший дракона

Записки Мальте Лауридса Бригге

Рассказы

Одно

Трезвучие

Пьер Дюмон

Бал

Святая

Реквием

Победивший дракона

Песнь о любви и смерти корнета Кристофа Рильке

Истории о любимом Боге

Сказка о руках Бога

Незнакомец

Почему любимый Бог хочет, чтобы люди на земле были бедными

Как на Руси появилась измена

Как старый Тимофей пел, умирая

Песня о правде

Сцена из венецианского гетто

О человеке, который подслушивал камни

Как наперсток удосужился побыть Богом

Сказка о смерти и чужая приписка

Объединение по настоятельной необходимости

Нищий и гордая юница

История, рассказанная темноте

Прозо-стихи

Выкладка торговца рыбой (Неаполь)

Клетка льва

Saltimbanques

<Парад кавалерии>

<Люди-сэндвичи>

<Моление грозе>

<B направлении будущего>

<Мы имеем дело с явлением>

<Фрагмент об одиноких>

Переживание

Примечания