Бордаж Пьер

Цитадель Гипонерос

Глава 1

Долгие девяносто лет я полагал — довольно будет того, что я наблюдаю за миром, чтобы по праву зваться человеком, и поэтому все долгих девяносто лет я от мира отстранялся. Я посчитал — довольно будет уединиться, чтобы постичь механизмы, управляющие Вселенной, и заточил себя в лабиринтах рассуждений. Я прожил больше шестидесяти стандартных лет на мертвой звезде в самом сердце Млечного Пути. Я считал себя авангардом человечества, а тащился в хвосте. Я думал — с меня будет довольно засвидетельствовать приход пустоты, чтобы мое существование было оправдано. Несотворенный разрастался у меня на глазах и пожирал миллионы звезды, а я довольствовался тем, что сокрушался о них. Я похоронил Наума Арратана, моего товарища по путешествию, и должен признаться, что его смерть принесла мне огромное облегчение, потому что я испытывал отвратительное чувство ненависти к нему. Мы прожили более тридцати лет в ужасной тесноте, и я отказывался видеть себя в зеркале, которым он послужил для меня. Теперь я понимаю, что не мог простить ему поражения: наш корабль вышел из строя, и ему, специалисту по робототехнике, не удалось вернуть к жизни ни одного из бесчисленного количества андроидов, роботов и прочих контроллеров мемодисков, застрявших еще до нас на этой мертвой звезде. По странной прихоти судьбы мы были обречены жить до конца времен на технологичнейшем из кладбищ, среди сотен кораблей, символов человеческой гордыни и неудач…

Я оставался в одиночестве тридцать лет, медленно превращаясь в животное, теряя человечность. Поселившаяся внутри ярость не позволяла мне погрузиться в самое себя, искать убежища в мирных глубинах души. Несомненно, я подсознательно надеялся, что небытие поглотит меня и положит конец моим мучениям. Ничего подобного не произошло: мертвая звезда, которую я назвал Арратаном под влиянием своего рода запоздалых угрызений совести, не сдавалась хватке пустоты. Я был далек от разгадки причин этого необъяснимого феномена…

Шри Ампра («сеньор Обезьяна» на языке садумба)

Тиксу Оти долго блуждал взглядом по кладбищу кораблей — полузанесенных землей, раскинувшихся без числа и счета. Казалось, они будто нарочно явились на эту пустынную планету, словно гигантские ящерицы с Двусезонья, которые под закат своей жизни уходили в одним лишь им известные места, и там предавались смерти.

С виду судна относились к срединным эпохам — периоду между 4000 и 6000 гг. нафлинской эры. Скорее всего, они использовали технологию скачков Шлаара, чтобы достичь сердца галактики, за тысячи световых лет от тех мест, откуда взлетели. Корабли разнились по форме и размерам, но металлические сплавы, использованные в обшивке их фюзеляжей, были одними и теми же. Их верхние палубы одинаково украшали множество антенн, параболоидов, башенок, лесенок, галерей и всевозможных уступов в духе барокко, от которых веяло срединновековьем.

В небе, затянутом бархатом — черным и непрозрачным, — не сияло ни единой звезды. Рассеянное свечение, в котором проступали покореженные контуры суден, словно исходило от самой земли, странной и ноздреватой.

До Тиксу доносился непрестанный приглушенный гул, напоминавший рокот двигателя или, точнее, бесконечные содрогания гигантских мусородробилок на Оранже. Он понятия не имел, где очутился; не знал, отчего антра перенесла его на эту пустынную планету, где к лютому, невыносимому холоду добавились невнятные светотени. Не считал он и того, на скольких мирах побывал с тех пор, как покинул Мать-Землю — быть может, на пяти сотнях, быть может, больше. Насколько ясно предстала ему в пещере Гимлаев хранительница врат, настолько извилистыми, размытыми оказались пути.

Необходимая для путешествия с антрой энергия начала его оставлять; времени на восстановление после переноса от этого требовалось все больше и больше, и навести внутреннее безмолвие становилось все труднее, как будто его сущность понемногу рассеивалась в эфирных переходах. Временами Тиксу забывал, зачем отправился в путь, и чувствовал себя так, словно утопал в бездне тоски и исступления. Порой же он заливался слезами, вспомнив двух женщин, что были его жизнью, Афикит и Йелль. Иногда ему казалось, что он оставил их только накануне, и все еще дышал запахом и теплом тела Афикит, иногда ему казалось, что они — лишь обрывки давно минувшего существования. Одолевало зловещее предчувствие, что случилась беда, что Анги Сиракузские со своими союзниками воспользовались его отсутствием, чтобы схватить женщин. Тогда у него сводило живот и наваливалась жестокая тошнота, оставляющая вкус желчи в горле.

Ему чудилось, будто он слышит сквозь пространство и время серьезный детский голосок Йелли:

— Вчера вечером блуф сожрал миллионы звезд…

Он спрашивал себя, что за безумие толкнуло его расстаться с женой и дочерью, в которых воплотились сами невинность и красота. В голове оранжанина вихрем кружились образы и ощущения, возродившиеся из прошлого, которое он считал навсегда похороненным, отрывки забытых снов. И впрямь — он ли был тем жалким служащим ГТК с Двусезонья, душной и влажной планеты Окраин? Его ли спасал от гигантских ящериц реки Агрипам могучий Качо Марум, има лесных садумба? Неужели это действительно он пустился вслед за прекрасной высокомерной сиракузянкой, нежданно-негаданно распахнувшей двери его агентства? Неужели это он, при поддержке земляка, Било Майтрелли, вырвал ее из лап работорговцев Красной Точки? Неужели именно его она посвятила в тайну звука жизни, стоя у деремата в доме франсао? Неужели это он забрал ее из монастыря абсуратов на Селп Дик, чтобы отвезти на остров злымонов? Неужели впрямь это он соединился с ней узами брака посреди тропического леса Ноухенланда? И именно его она любила все эти шестнадцать лет на Матери-Земле? Неужели она сделала ему этот бесценный подарок, который звался Йеллью? Как понять, не порождены ли эти воспоминания его воспаленным воображением? Не проснется ли он, дрожа, весь в поту, в доме своего дяди в Фосиле?

Тиксу преследовали города, пейзажи, лица. Он оставил в каждом из пройденных миров частичку себя, словно пыль, которая оседает на мебели, и все же к ней не липнет. Чаще всего он проскальзывал всего лишь анонимной тенью, попрошайкой, выклянчившим немножко еды, чтобы подкрепить силы, но порой случайно возникал посреди площади или улицы, и местное население его принимало за пророка, за бога или за сеньора Ящерицу (то есть, собственно, за себя самого). Тогда ему приходилось выдумывать, как отделаться от своих приверженцев, пригрозив им, если требовалось, громом и молнией, и сбегать в место потише, чтобы отдохнуть, вызвать антру и продолжить свои поиски. Похоже было, что звук жизни постепенно уводит его к центру галактической спирали. Он вновь и вновь материализовывался в колониях-сателлитах империи Ангов, где все меньше и меньше ощущалось присутствие миссионеров Крейца и скаитов Гипонероса, на планетах, не упоминавшихся картографами старой Конфедерации Нафлина, и все же населенных примитивными народами, и, наконец, в совершенно пустынных землеподобных либо газовых мирах.

Тиксу показалось, что гул нарастает. Он поднял голову и, насторожившись, всмотрелся в чернильную тьму неба, словно ожидал там увидеть раскрытую пасть огромного дракона.

— Шум блуфа, зла, которое пожирает, — констатировала бы Йелль.

В отличие от него, ей не потребовалось преодолевать тысяч световых лет, чтобы ощутить ледяное дыхание невидимого монстра, что пожирал звезды. Тиксу не улавливал ни света, ни движения, ни признаков жизни на фоне тьмы. Скользнула мимолетная мысль — вот он, край пустоты. Двигаться получалось с чрезвычайным трудом: ему приходилось изо всех сил бороться с притяжением, а неустойчивый грунт под его ногами проваливался. Легкие словно стиснуло челюстями мощных тисков, кожа съеживалась, как лист бумаги, чернеющий в пламени. В этом спертом воздухе, перенасыщенном углекислым газом, оставались лишь крохи кислорода, и хоть его дыхательная система и мобилизовалась, чтобы извлечь драгоценные молекулы, мозг начала заволакивать сгущающаяся дымка. Оранжанин понял, что антра шаг за шагом подстраивала его физиологию, разбив путь на множество этапов. Если бы он материализовался в этом месте, едва покинув Мать-Землю, то не прожил бы и нескольких секунд. Звук жизни учел, что потребности его тела возрастут, и методично готовил его к встрече с экстремальными условиями. Постепенно падающее содержание кислорода натренировало его легкие расширяться — вот правдоподобное объяснение тупой боли, что нарастала за грудиной, — усилило его бронхи и научило оптимально использовать кровообращение.

Тиксу завидел дрожащие вдалеке неверные отблески, скользящие по обрушившимся или вспоротым бортам кораблей. Быть может, в этом безлюдном мире имелась какая-то форма жизни? Он призвал последние резервы воли и направился к источнику свечения. Тиксу продвигался крайне медленно, каждый шаг стоил ему неимоверных затрат энергии. Редкие лучи то и дело пропадали за тушами выброшенных на берег гигантов, лежащих в сотнях метров друг от друга, и тогда он спрашивал себя, а не почудились ли они ему, не разыгрывает ли его оптическая иллюзия. Несмотря на холод, он сильно вспотел под штанами и льняной туникой. Над окрестностями висел резкий запах кислоты и разрушающегося металла.

Тиксу не находил внятного объяснения массовому, если можно так сказать, выбросу на отмель этих сотен кораблей. Все выглядело так, будто их отклонил с исходной траектории и затянул сюда гигантский магнит. Некоторых из них носили гербы, названия или надписи, начертанные межпланетным нафлем на выпуклых корпусах. Тиксу кое-где узнавал цвета и символы планет или крупных скоплений бывшей Конфедерации Нафлина: Маркинат, Иссигор, Сбарао, Урсс, Неороп, Сиракуза… Чуть царапнула ностальгия при виде лежащего на боку небольшого аппарата, на пилотской кабине которого красовалась старинная эмблема Оранжа — круг шафранового цвета, перечеркнутый девятью белыми линиями по счету девяти основных континентов.

Измучившись, он на несколько секунд остановился, чтобы отдышаться, вытер лоб тыльной стороной рукава и снова попытался отыскать источник света.

Это у него получилось без труда: свет блестел в нескольких метрах от него. Он шел от фонаря, которым помахивала некая тень. Сперва Тиксу подумал, что имеет дело с неизвестным существом или животным, но затем понял, что то был человек или что-то в этом роде: по сравнению с плечами и необычайно широкой грудной клеткой голова казалась чрезмерно уменьшенной, бедра отведены назад, а рука, в которой не было фонаря, почти касалась земли. Судя по обезьяньей походке фигуры, ей одинаково часто доводилось брести что на двух ногах, что на четвереньках. На гуманоиде не было никакой одежды, но большую часть его тела покрывали пышные волосы — за исключением поразительно умного лица, рук, ступней и мошонки. Он сделал несколько шагов вперед и с воодушевлением оглядел Тиксу; в ясных глазах плясали яркие огоньки.

Губы человека приоткрылись, приоткрыв расшатанные и редкие желтые зубы.

— Вот уже тридцать с лишним стандартных лет, как мне не встречалось представителей рода людского! — неуверенно сообщил он. — С тех пор как этот идиот Наум Арратан надумал меня оставить одного…

Он говорил на идеальном нафле с легким певучим акцентом. Двое людей долго, не произнося ни слова, смотрели друг на друга, словно каждому из них требовалось свыкнуться с присутствием здесь другого. Заброшенные корабли вокруг, слегка фосфоресцирующая земля и черное как смоль небо сливались в фантасмагорическом окружении, от которого Тиксу все сильнее чудилось, что он продолжает грезить.

— Вас прислал за мной Институт? — осведомился человек. — Вы не подумали захватить с собой деремат? Мой корабль непригоден…

— Я всего лишь путешественник, — ответил оранжанин. — Мне неизвестно, о каком вы институте говорите.

По лицу человека скользнула тенью печаль.

— Они обо мне окончательно забыли, — прошептал он. — А ведь так заверяли меня, что во всем будут поддерживать, когда мы с Наумом Арратаном покидали Неороп. Слова что ветер… Они бросят меня умирать на Арратане, вдали от… — Он сделал паузу и вопросительно взглянул на своего собеседника. — Где ваши запасные баллоны с кислородом?

— У меня их нет, — ответил Тиксу, пожимая плечами.

— Быть такого не может! У меня ушло больше пятидесяти стандартных лет, чтобы начать адаптироваться, мутировать. Мы с Наумом планировали запас кислорода на пять лет — столько мы рассчитывали пробыть в центре галактики. Затем, когда обнаружили, что нашего корабля не отремонтировать, мы уменьшили потребление и построили генератор. Кончилось тем, что мы опустошили баллоны, и нам пришлось просто дышать воздухом, вырабатываемым нашей маленькой самоделкой. Наум не сумел адаптироваться и умер в жестоких мучениях. Я выжил и постепенно изменился: моя грудная клетка выросла, чтобы увеличились мои легкие, кожа обросла волосами, чтобы бороться с вечным холодом, и, несмотря на старания нашего корректора гравитации, притяжение заставило меня ползать на четвереньках. Должен признать, ваша спонтанная адаптация ставит любопытную проблему перед ученым, которым я заставляю себя оставаться…

— Не все встречающиеся феномены удается объяснить, — отозвался Тиксу.

Эти слова вызвали у его странного визави недовольную гримасу. В зыбком свете фонаря стали заметнее расчертившие его лоб глубокие продольные и поперечные морщины.

— Дайте мне время, и я найду этой аномалии рациональное объяснение! Но я так понимаю, что еще не представился: я Лотер Пакуллай, профессор ИПНН, Института прикладных наук Неоропа… Бывший профессор, приходится признать. А вы, что вас привело в этот безутешный мир?

— Тиксу Оти с Оранжа. Я пытаюсь добраться до Гипонероса.

— Гипонероса? — каркнул Лотер Пакуллай. — Мира скаитов? Насколько мне известно, он так и не обнаружен, и большинство моих коллег сомневаются в его существовании. Что заставляет вас так говорить и верить, что он гнездится в самом сердце галактики?

— Интуиция…

— Интуиция? Не говорите мне, что проделали весь этот путь, прислушиваясь к интуиции! Где ваш деремат?

— Мой деремат — внутри меня, это звук жизни, антра…

Поднятые руки Лотера Пакуллая опустились в жесте недоверия и обреченности. Фонарь осветил его икры и ушедшие в землю ступни.

— Боже правый, вы один из этих индисских колдунов, правильно?

Тиксу кивнул.

— Я знавал одного, еще до вас, — продолжал неоропеец. — Шри Митсу, сиракузянин, молодой смелла из Конфедерации. Настоящий упрямец: он меня убеждал, что волны, из которых состоит материя, есть эманации духа, колебательный вариант Логоса — творящего Слова. Он из ваших друзей, наверное?

— Он был сослан крейцианами на Красную Точку, а потом убит притивами, нанятыми сиракузянами. За последние годы исследованная вселенная заметно изменилась.

Длиннющая рука Лотера Пакуллая вновь поднялась и указала на небо.

— И неисследованная вселенная тоже. По моим оценкам, ядро — черная дыра — уже поглотило почти четверть галактики. Судя по вашему присутствию в этом немноголюдном месте, вы, вероятно, чувствуете, что существует связь между частью исследованной и неисследованной. Но у меня осталось немного еды, и мне бы не хотелось, чтобы потом говорили, что единственный представитель приемного человечества Арратана пренебрег своими обязанностями хозяина. Давайте обсудим все это за обедом… сразу предупреждаю, довольно посредственным!

От корректора силы тяжести, расположенного в центре купола, исходил тихий непрерывный гул. Тиксу почувствовал себя легче и подвижнее, едва переступив порог шлюза, словно освободился от сковывающих его невидимых пут. Генератор кислорода и воды, негромко урчавший сразу за корректором, помог разжать тиски, сдавившие его легкие.

В логове профессора Пакуллая царил настоящий кавардак. Измерительные приборы, легко узнаваемые по кристаллическим экранчикам, перемешались с кухонной утварью, пакетами обезвоженной пищи, частями скафандров, книгофильмами, одеждой, обувью, одеялами и раскиданными инструментами. Купол — каркас из нержавеющей стали с мягким опталиевым тентом — охватывал площадь около сотни квадратных метров.

— Сооружать наше маленькое прибежище была истинная каторга, — поделился Лотер Пакуллай. — У этой мертвой звезды такая сила притяжения, что нас раскатывало по земле, как блины, и нам приходилось двигаться исключительно ползком… не говоря уже о весе и жесткости наших скафандров. Хорошо еще, что мы могли укрываться внутри корабля, чтобы поесть и поспать.

В рассеянной подсветке от десятка магнитных факелов (из тех, что с гарантированно неистощимым ресурсом) под редкими волосками на животе, груди и плечах неоропейца проглядывала белая кожа.

— Как только мы установили корректор гравитации, жизнь вернулась в нормальное русло — ну, почти. Мы смогли ходить хотя бы на четвереньках — этакая деградация, от которой, как вы сами видели, я избавился не до конца. И наконец приступили к задаче, которую поставили перед собой: наблюдения за сердцем нашей галактики, Млечным Путем. Исследовательские зонды Шлаара, отправленные с Неоропа примерно двадцатью годами ранее, сообщили, что ядро, то есть центральная черная дыра, взбудоражено необычными движениями. Поэтому мы с профессором Наумом Арратаном решили организовать экспедицию — прибыть и пронаблюдать за этим явлением более детально. Мы зафрахтовали шлааровское судно и вылетели с планеты Алемания 3-го числа жокоруса 8122-го года по стандартному календарю. Если мои звездные часы не рассинхронизировались, сейчас у нас 8188-й год…

Он остановился, обернулся и посмотрел на Тиксу. Сделав быстрые мысленные подсчеты, оранжанин утвердительно кивнул.

— Господи, уже почти семьдесят лет, как мы покинули цивилизованную вселенную…

Пакуллай надолго застыл перед плитой, одна из двух магнитных конфорок на которой начала краснеть. Затем он встряхнулся, словно очнувшись от дурного сна, схватил опталиевый контейнер и присел перед цистерной, соединенной с генератором кислорода.

— Выйдя из сто сорок пятого прыжка Шлаара, мы потеряли контроль над нашим кораблем, — сказал он мрачно. — Мы пересекли двадцать тысяч световых лет, и члены экипажа, охваченные безумием, перебили друг друга. Нет худа без добра: без предназначенной для них еды я бы давно умер с голода!

Он открыл кран, наполнил емкость водой и встал. От его неловких ухваток и движений длинных рук возникало странное впечатление — он словно продвигался сквозь жидкую среду.

— Корабль захватило течением такой силы, что ни вспомогательные двигатели, ни космические якоря не смогли изменить его курса. Мы поняли, что нас неодолимо оттаскивает к сердцу Млечного Пути. Еще мы заметили, что черная дыра куда более внушительна, чем мы предполагали, и она быстро растет и поглощает звездные скопления, газовые облака и туманности центра галактики, подобно вечно ненасытной и все ширящейся пасти.

— «Блуф, зло, которое пожирает», — машинально пробормотал Тиксу.

Лотер Пакуллай поставил контейнер на конфорку и вскрыл пакет с сублимированной едой.

— Блуф? Термин едва ли научный, но не лишенный достоинств: он будит ассоциации… Наш летательный аппарат, как и все другие до него, застрял на этой мертвой звезде, которую я назвал Арратаном. Тормозные двигатели не дали нам расплескаться по земле, как навозу, но посадочные опоры завязли в покрытии, а нижняя часть корпуса, где располагались генераторы Шлаара и двигатели, превратилась в пыль.

— Вы не знаете, откуда взялись другие корабли?

— Это все величайшая научная катастрофа всех времен, самое печальное свидетельство человеческой глупости: Закон Этики ГМ…

Он высыпал содержимое пакета в кипящую воду, повернулся и вызывающе посмотрел на оранжанина.

— В 7034 году под давлением движения за суверенитет человека Совет планет Конфедерации Нафлина решил бороться с искусственным интеллектом, чтобы положить конец так называемой Эре Гегемонии Машин. Машины, роботы, андроиды и электронные контроллеры мемодисков были затолканы в шлааровские корабли, которые устарели с появлением первых дерематов, и высланы в космос. Правители того времени воображали, что корабли покинут галактику и затеряются в бескрайних звездных просторах, но произошло с точностью до наоборот: захваченные течением, о котором я вам говорил ранее, они направились к ее центру и массами выбрасывались на планету под этой звездой, неактивной уже в течение нескольких миллионов стандартных лет.

— Как по вашему мнению, в чем причина этого течения?

— Готов поспорить, оно связано с активностью черной дыры, однако не примите этого за научно доказанную истину; пока что мои слова — чистая гипотеза…

Он замолчал и погрузился в наблюдение за впитывающими воду сероватыми кубиками внутри контейнера. По замкнутому пространству купола разошелся пресноватый запах вареного мяса и овощей. Этот человек жестами напоминал примата, но изъяснялся языком ученого, озадачивая Тиксу: перед ним предстал поразительно сокращенный путь человечества в том смысле, как его представляли неотерганианцы (последователи Горжи Терганиуса, ученого срединных эпох и основателя школы трансформистов) и другие сторонники эволюционной теории. А именно — что окружающая среда, прилагая все силы, в конечном итоге опять берет верх, что человеку не суждено иного исхода, кроме как в конце цикла вновь вернуться к своему животному обличью. Что-то безжалостное и неизбежное было в этом мировоззрении. Лотер Пакуллай выглядел жертвой ловушки, расставленной ему собственной логикой.

На ум Тиксу пришла поговорка жителей Маравеля, одного из континентов Оранжа: «Веришь в зверя — и становишься зверем, веришь в человека — и становишься человеком, веришь в небеса — и становишься богом».

— Тайну Арратана мне тоже не удалось разгадать, — сказал Лотер Пакуллай, помешивая содержимое контейнера. — Несмотря на то, что планета находится перед самой пастью, она отказывается быть пойманной. Хотя ей следовало бы оказаться захваченной движением по спирали и проглоченной, как и ее сестры. К счастью для нас, — он вытащил металлическую ложку и, не обращая внимания на падающие на пальцы обжигающие капли, поднял ее горизонтально на уровень глаз, остановив от них в нескольких сантиметрах, — она поддерживает постоянное расстояние от края ядра. Она не двигается: это черная дыра подле нее растет. По крайней мере, у этой загадки есть то преимущество, что мне достался отличный наблюдательный пункт.

— И что же вы наблюдали?

— Главным образом — свои собственные реакции! Я оказался в странном и неловком положении дозорного, который заметил опасность, но лишен возможности предупредить остальных. У меня было достаточно времени, чтобы провести расчеты и понять: все идет к тому, что от Млечного Пути не останется ничего менее чем за стандартные полвека. Наша дорогая галактика пожирает себя и заодно своих детей. И из-за отсутствия транспорта у меня нет другого выбора, кроме как беспомощно наблюдать за этим самоуничтожением. Возможно, так даже лучше: в том очень маловероятном случае, если бы человечество всерьез отнеслось к моим выводам, оно не успело бы подготовиться к миграции в другие галактики, которые, к тому же, могут быть поражены такой же гангреной. Лучше уж людям беспрепятственно наслаждаться последними годами жизни, не находите? Если только ваше индисское колдовство не поможет нам выбраться из этой беды…

Последние слова он произнес с подчеркнутой иронией — и ради того, чтобы скрыть неуютное чувство, которое вызвало в нем необъяснимое появление Тиксу, и ради удовольствия поворошить свои старые рефлексы рационалиста. Когда воды в емкости совсем не осталось, он разделил дымящиеся кубики по двум суповым тарелкам, и его пергаментное лицо осветилось грустной улыбкой. Еще за сарказмом прятался вызов, ибо, сам себе в этом не сознаваясь, он хотел надеяться, что индисский волшебник — шарлатан, старинный неприятель, — ответит на вопросы, которыми он задавался, и добьется успеха там, где Лотер и ему подобные потерпели неудачу.

Некоторое время двое мужчин молча сидели на полу и ели. Пусть эта гидратированная еда была безвкусна, проголодавшийся Тиксу счел ее за вкуснейшее из блюд.

— Вы говорили, Конфедерация Нафлина претерпела кое-какие… — начал Лотер Пакуллай.

— Сиракузяне и их союзники уничтожили Орден Абсуратов, истребили всех правящих сеньеров Конфедерации и основали империю Ангов. Крейцианская религия стала официальной, обязательной, и скаитов отныне используют в качестве инквизиторов или стирателей…

— Стирателей?

— Они стирают часть данных из человеческого мозга и имплантируют новые программы.

— Правильно я сделал, что убрался подальше! Уж насколько мало было миссионеров Крейца разбросано по Алемании, но даже они меня пугали до полусмерти! Подозреваю, что на обитаемых планетах вселенной стало нечем дышать…

— Дышится, как здесь…

Глаза Лотера Пакуллая тускло блеснули, он ткнул черенком своей ложки в сторону Тиксу.

— Догадываюсь о причинах вашего появления на Арратане! — воскликнул он. — Вы предполагаете, что есть связь между стиранием человеческого мозга скаитами и стиранием Млечного Пути! Вот почему вы поместили Гипонерос в самом центре галактики. Думаете, ваш… как вы его раньше называли? блуф, вот как! ваш блуф — разумное существо, своего рода монстр, воплощенный скаитами с чистого листа!

— Скорее здесь случай развоплощения, как следствие заброшенности. Что толку от шкатулки без ее драгоценностей?

— Вы слишком добры к человечеству! Я бы охотнее сравнил его не с драгоценностями, а с чумой! Что до меня, я думаю, что вселенная была раем… пока случайно не зародились эти отвратительные типы, именующиеся людьми!

Тиксу сообразил, что презрительная интонация Лотера Пакуллая, в первую очередь поворачивающаяся против него же самого, говорила о том, как глубоко его расстраивают предзнаменования конца галактики, и что физическая деградация профессора всего лишь телесно отразила упадок его духа.

— Я повторю свой вопрос, господин чародей: способно ли ваше индисское могущество переломить ситуацию?

В его голосе зазвучали приподнятые нотки, а любые следы усмешки в лице пропали.

— С чего же тогда я должен спасать от уничтожения эти отвратительные порождения случайности? — осведомился оранжанин.

— С того, что как раз вы в случайность не верите, — возразил неоропеец. — И потому, что вы, вероятно, считаете моральным долгом прийти на помощь своим братьям-людям. Но проблема не в этом: насколько высокого мнения вы о своей магии? Достаточно ли, по вашей оценке, могуча, чтобы сдержать наступление черной дыры?

Тиксу отставил пустую тарелку рядом со скрещенными ногами. Все его сытое тело наполнилось приятным теплом и молило об отдыхе.

— Действия убедительнее разговоров, — сказал он, давя зевок. — Я могу дать вам возможность вернуться на вашу родную планету.

— Как это?

— Инициируя вас антрой, звуком жизни, научив вас пользоваться им и возложив на вас ответственность за распространение Слова в центральных мирах.

— Я? Миссионер Индды? Мои коллеги в Институте просто осатанеют!

— Подумаешь! Звук жизни совершит то, чего ваши драгоценные коллеги не захотели или не смогли совершить: он возвратит вас домой сквозь пространство за тридцать тысяч световых лет. Когда вы отведаете силы антры, когда вы снова войдете в живой хор творения, хихиканье ваших сослуживцев оставит вас равнодушным, а то, еще лучше, и развлечет. Предлагаю вам, профессор Пакуллай, уникальную возможность слиться с теми самыми универсальными механизмами, понимания которых вы искали так долго.

— Допустим, вам удастся отправить меня обратно на Алеманию, но люди бы меня приняли за монстра, за говорящего примата…

— Антра подгонит вашу физиологию под ваши потребности. Не ищите другого объяснения моей собственной приспособленности. Что думаете о моем предложении?

Лотер Пакуллай схватил кубик пальцами и машинально поднес ко рту. По заблиставшим в глазах молниям было заметно, что в голове его забушевала буря.

— Вам не обязательно отвечать сразу, — добавил Тиксу. — Я устал и хотел бы отдохнуть…

Через несколько часов оранжанина, улегшегося на бывшей постели Наума Арратана, разбудил странный шум. Он приподнялся на локте и увидел подрагивающий силуэт растянушегося на другой койке Лотера Пакуллая, которого сотрясали глубокие рыдания.

*

Неоропеец был прилежным, но не слишком одаренным учеником. В нем не засыпал вечно ненасытный интеллект, который заставлял его задавать множество вопросов и мешал ему добраться до внутреннего храма, нефа, откуда начинались дороги пространства и времени.

После того, как Тиксу инициировал его антрой, Лотер пустился в бесконечные разговоры о волнах, квантах и флюидах — вместо того, чтобы отдаться тонким внутренним потокам. Это словесное недержание вызывалось и болезненностью расставания с обветшалыми шаблонами, и боязнью столкнуться с безмолвием, которое нервировало человека, привыкшего к беспрестанному мысленному треску.

Тиксу не пытался убеждать или торопить его. Он понимал, что профессору Пакуллаю, чтобы освоиться с посвящением, нужно больше времени, чем кому-либо еще. Пока новопосвященный боролся с внутренними противоречиями, оранжанин побывал в трюмах некоторых из застрявших на планете кораблей, где обнаружил сваленные друг на друга коробки, сфероэкраны, мемодиски, залежи андроидов и роботов. Они почти не пострадали от коррозии, ведь Арратан был беден кислородом. Они казались просто отключенными, спящими, ожидающими, пока не придет прекрасный принц и не пробудит их от тысячелетнего сна.

— Наум Арратан был специалистом по роботехнике, — пояснил Лотер Пакуллай, — но вернуть эти автоматы к жизни ему не удалось. Похоже, они лишились своего содержания, своей энергии. Еще одна загадка. Возможно, это эффект магнетизма Арратана. Однако у этих роботов есть встроенные генераторы, и они должны бы были вырабатывать необходимую им энергию. С их помощью мы без труда отремонтировали бы корабль и вернулись бы в обитаемые миры…

— Ни о чем не жалейте: отныне к вашим услугам антра.

— Да-да, конечно, волшебная антра, звук чуда…

Тиксу постепенно привыкал к атмосфере мертвой звезды. У него значительно снизилась потребность в кислороде, и больше не составляла проблемы гравитация. Зато лица Афикит и Йелль чаще и чаще вытесняли все прочие мысли, и к нему подкрадывались отчаяние и мука. Тогда Тиксу укрывался в пилотажной рубке какого-нибудь из кораблей, опускался в крутящееся кресло и давал волю слезам.

Он потерял с ними контакт практически на следующий день после ухода. Тончайшая нить, связывавшая его с ними, внезапно оборвалась, и он перестал чувствовать их присутствие, их тепло, их жизненную ауру. При этом он оставался уверен, что они не погибли, но злая сила пленила их и держит между жизнью и смертью. Тиксу решил было вернуться обратно, чтобы спасти их. Он упрашивал антру вернуть его к ним, но звук жизни игнорировал его мольбы, а простирающиеся перед ним дороги неумолимо уводили его из исследованной вселенной. Тогда он понял, что не сможет уже повернуть назад, что, по выражению Йелли, «именно так вершатся дела»… Его, оранжанина, бывшего служащего ГТК, простого смертного бедолагу, который пытался утопить свои слабости в алкоголе мумбе, вибрирующий хор творения назначил быть одиноким голосом человечества в стране блуфа. Он еще не понимал, что за роль ему предстоит сыграть во владениях Гипонероса. Он вверил себя водительству высшей силы — ни чему иному, как песне, которую сам же выпевал. Он знал только, что поставит на кон игры саму суть своего бытия, и что выйти из противостояния без потерь не суждено. Цена была непомерной, но человечеству и самому ему она встала бы еще дороже, откажись он исполнить свое предназначение. Ныряя в деремат ГТК на Двусезонье, он не только отправился по следам женщины, пленившей его своей красотой, но и ступил на суровый, безжалостный путь, от которого до тех пор бессознательно уклонялся.

В купол ворвался Лотер Пакуллай. Его било необычайное лихорадочное возбуждение — это выдавали горящие глаза и отрывистые движения. Уже неделя, как он вернулся к привычке одеваться. Закатанные снизу штанины и стянувшиеся к локтям рукава куртки делали из него оборванца, но, хоть одежда на нем теперь и не соответствовала телосложению, он снова выглядел человеком.

Валявшийся на своей койке Тиксу сразу понял причину волнения неоропейца.

— О боже, господин индисский чародей, вы были правы! Ваш чертов звук привел меня в какое-то подобие воображаемой комнаты, изрезанной светящимися проемами. Я выбрал один наугад, почувствовал как бы удар током, а когда снова открыл глаза — обнаружил, что я более чем в трехстах метрах от того места, где был. Сначала я подумал, что сплю или стал жертвой галлюцинации. Я повторил операцию еще раз, десять, двадцать раз и с каждой попыткой получал один и тот же результат.

— Теперь следует подумать об увеличении дистанций…

— Представьте, именно это я и собираюсь сделать! Но не сейчас же. Я устал и мне нужно набраться сил!

Лотер Пакуллай лег на свою койку, натянул одеяло и через считанные секунды спал.

В последующие дни (отсутствие смены дня и ночи компенсировали сидерические[1] часы купола, которые отображали дату по различным календарям, действующих в мирах Центра) Лотер Пакуллай добился большого прогресса, осваивая путешествия посредством мысли. С этого момента он работал изо всех сил, как будто хотел наверстать упущенное, переносился из одной точки Арратана в другую, пока не падал от усталости у входа в корабль или в нескольких десятках метров от купола, добраться до которого у него уже не было мочи. Порой он сдерживал свое непомерное рвение, предаваясь досужим рассуждениям о той чудесной (или мерзкой, в зависимости от текущего настроения) случайности, которая подарила человеческому существу такой потенциал.

— Физические законы, которых мы еще не знаем, но которые я стараюсь переложить на научный язык, — бормотал он, пока Тиксу готовил еду. — Эффект раздвоения, например, существовал всегда, но до Антона Шлаара, покорителя пространств космической эры, о нем никто никогда не слыхал…

Он постепенно расставался с обезьяноподобным видом. Пакуллай выпрямлялся, шерсть редела, а глаза вспыхнули новым пламенем; исчезали и морщины с его лба. Он начинал заговаривать о предстоящем окончательном отбытии, доказывая тем, что перспектива пересечь тридцать тысяч световых лет, используя единственно мысль как транспортное средство, более не казалась ему полнейшим абсурдом.

— Интересно, смогу ли я снова приспособиться к цивилизации. Неоропейские миры должны были измениться за шестьдесят шесть лет. Но, быть может, вы предпочитаете, чтобы я остался составить вам компанию…

— Там вы мне будете полезнее. Антра позволит вам избежать ментальной казни, инквизиции и стирания. Считайте лучше, что каждый раз, когда вы инициируете в человеке звук жизни, как это проделал для вас я, вы помогаете мне остановить продвижение блуфа.

— Я еще не разобрался в связи между черной дырой и вашим колдовством, я до сих пор не понимаю, что вы делаете на Арратане, но если мне удастся вернуться в Неороп, я вам тогда обещаю передать звук жизни как можно большему количеству людей.

— Вы уже говорите как индисский миссионер!

Лицо Лотера Пакуллая озарилось широкой улыбкой.

— Не пытайтесь сделать из меня придурка-сектанта, господин чародей! Мне скоро сто лет, и я вышел из возраста для занятий ерундой. Я останусь вашим скрупулезным и благодарным сторонником, но не более…

Неофитский пыл неоропейца напомнил Тиксу его собственные первые опыты в области мгновенного перемещения, его неожиданный перенос на пляж острова злымонов, его внезапное появление на улицах Гугатта, долгое пьянящее путешествие от Селп Дик и до Матери-Земли. Они с Афикит таяли в неосязаемых эфирных коридорах, вновь возникали в чарующих мирах, любили друг друга на ложах из цветов, травы, песка, камней или на тюках тканей в складе на Оранже. Для Лотера Пакуллая мысленное путешествие связывалось с надеждой на возвращение в его родной мир, в сознании Тиксу оно навсегда оставалось связанным с почти до боли пронзительным счастьем, которое подарила ему Афикит. Ему стало чудиться, что под его ногами расступается земля, что он утопает в черной, вязкой, ледяной воде, но оранжанин призвал всю силу воли, чтобы не выплескивать зрелища своих горестей на собеседника.

— Вижу, индисские колдуны страдают совсем как простые ученые, — прошептал Лотер, от которого не ускользнуло, как внезапно побледнел Тиксу. — И эта черта скорее будит во мне симпатию…

Три дня спустя неоропеец перешагнул порог купола с пасмурным выражением лица. Тиксу сначала решил, что тот забыл, как пользоваться антрой, что иногда случается с новичками, но быстро понял, что профессора захватило неизмеримо более серьезное дело.

— Вам следует пойти со мной, господин чародей. Я обнаружил занятное зрелище на поверхности планеты, повернутой к наружной стороне галактики…

Тиксу кивнул, встал и долгим взглядом обвел разнообразные предметы, усыпавшие пол купола. Внутренний голос нашептывал ему, что скоро ему предстоит лишиться своих чувств, что эти окна вовне, которые позволяют живым существам познавать мироздание, запахнутся навсегда. Пальцы Тиксу машинально блуждали по его собственному лицу, сливались с контурами бровей, носа, губ, скользили между шелковистых прядей бороды. Он затянулся застоявшимся воздухом купола, где пахло кухней и потом.

Его телесная оболочка скоро пропадет, а вместе с ней и надежда однажды обнять Афикит и Йелль.

— Мы должны взяться за руки, — сказал он Лотеру.

— Не удивляйтесь, если по прибытии вас пригвоздит к земле: с той стороны нет корректора гравитации и сила тяжести там намного сильнее…

Двое встали по обе стороны раскладного стола и протянули друг другу руки. Едва ладони соприкоснулись, как люди растаяли в эфирных коридорах и через несколько сотых долей секунды рематериализовались на лице Арратана, повернутом к внешним рукавам галактической спирали. Как и предсказывал профессор Пакуллай, их приковало к земле силой притяжения. Действия корректора гравитации или кислородного генератора не ощущалось. Оба чувствовали, как их плющит многотонный груз. Неоропеец с открытым ртом отчаянно ловил воздух.

Лежа на спине, Тиксу впервые увидел небесное полотно, испещренное звездами. Затем, приложив неимоверное усилие, он сумел повернуть голову и наконец увидел нечистую пасть блуфа.

Глава 2

Двенадцать явиться должны,

словно первых двенадцать миров,

словно первых двенадцать вод,

словно первых двенадцать дней.

Двенадцать голосов запоют,

прям иль извилист их будет путь,

темна иль светла их будет душа,

длинна иль недолга их будет жизнь.

Двенадцать искр взлетят,

словно первых двенадцать цветов,

словно первых двенадцать древ,

словно первых двенадцать зверей.

Двенадцать сердец преисполнятся,

зелен иль чёрен их будет мир,

сини иль белы их будут глаза,

бледна иль смугла их будет кожа.

Двенадцать замыслов сольются,

словно первых двенадцать женщин,

словно первых двенадцать мужчин,

словно первых двенадцать детей.

Двенадцать страстей восторжествуют,

благородной их будет судьба,

велика их будет слава,

безгранична их будет радость.

Двенадцать создадут мир,

словно первых двенадцать желаний,

словно первых двенадцать мыслей,

словно первых двенадцать богов.

Одиннадцать же сдадутся,

одиннадцать себя утеряют,

одиннадцати же не быть.

Пусть хоть один погибнет,

пусть хоть один не справится,

пусть хоть один предаст,

и род людской прекратится.

Додекалог, Книга первая Конца времен, «Пророчества Захиэля»

— Пришел час наведаться к злейшим врагам Веры, дражайший мой Адаман…

Адаман Муралл кивнул в знак согласия и последовал за своим сановным собеседником. Они вступили на лестницу, колодец которой примыкал к покоям понтифика и уводил в темные, сырые и холодные недра епископского дворца Венисии. За двумя священниками в отдалении следовали мыслехранители — восемь у муффия и двое у молодого экзарха. Шуршание белых бурнусов и шелест шелковых подошв о ступени тут же впитывала в себя тишина.

Эти визиты к четырем промороженным телам, покоящимся за стеклами витрин в подземной комнатке, до жути раздражали Адамана Муралла (как, впрочем, терпеть он не мог и все эти «мой дражайший Адаман» или «мой драгоценный сын Маркината», которые Барофиль Двадцать Пятый полагал за хороший тон и которыми пересыпал обращенные к нему фразы). Однако же визиты повторялись почти ежедневно с тех пор, как Непогрешимый Пастырь назначил Адамана на пост первого секретаря муффия. Знак внимания, без которого Адаман Муралл, свежеиспеченный выпускник ВШСП (Высшая школа священной пропаганды), с радостью бы обошелся. Он был уроженцем Дуптината, как и муффий, но лично ему маркинатское происхождение сослужило дурную службу: вместо того, чтобы вернуться в свой родной мир, как обещали наставники, ему пришлось остаться на Белле Сиракузы на неопределенный срок, и постоянно обитать в тени одной из трех наиважнейших и наигрознейших фигур империи Ангов.

Имперская планета, безусловно, отличалась неоспоримым очарованием, климатом редкой мягкости, пейзажами поразительной красоты, людьми чрезвычайной утонченности и столицей, великолепие которой стало легендарным, но для Адамана Муралла она облеклась в цвета и в ароматы ностальгии. Прошло уже более пятнадцати стандартных лет с тех пор, как он шагнул в деремат ГТК, чтобы попасть в Высшую школу священной пропаганды Венисии. Ко времени переноса ему исполнилось одиннадцать лет, и он никогда бы не поверил, что ему так будет недоставать шести времен года, ночных звезд, проспектов, обсаженных деревьями офино, выцветшего неба и увенчанных сумрачными крышами приземистых зданий его родного мира.

Как фактотум и конфидент Непогрешимого Пастыря Муралл сопровождал главу крейцианской церкви во всех его поездках, а значит — служил дополнительной мишенью бесчисленных на него покушений. Десять дней назад, в парадном вестибюле понтификальных покоев, он чудом избежал светобомбы, которая выбросила друг за другом несколько разрушительных волн и скосила около двадцати послушников и викариев. Он отделался незначительной травмой руки и тяжелым испугом, запомнившимся еще и тем, что Адаман не удержался и испустил в свой облеган несколько капель мочи.

Большинство из пяти тысяч кардиналов церкви, покидая амфитеатр конклавов, спешили предаться в тенях своих венисийских апартаментов излюбленным занятиям, а именно — интригам да заговорам. Адаман Муралл задавался вопросом, каким чудом Маркитоль (сокращение от «маркинатянин» и «паритоль»[2], прозвище, данное сиракузянами Барофилю Двадцать пятому), заполучил две тысячи шестьсот два голоса в седьмом туре голосования. Он предполагал, что неожиданный результат выборов муффия как-то связан с высшими должностными лицами викариата, чье влияние в кулуарах дворца с каждым днем становилось все навязчивее и настырнее. Несколько прогулок в отвратительный Склеп Оскопленных, потаенную комнату, где в прозрачных шарах викарии хранили свои «личные реликвии» — свои детородные органы, — подтвердили эту гипотезу.

Он, впрочем, был не единственным, у кого возникли подозрения насчет подлинности голосования: менее чем за три года в чрезвычайном трибунале, состоявшем наполовину из кардиналов и наполовину из высших викариев, были возбуждены девять исков об аннулировании.

Адаман Муралл долго колебался, прежде чем задать вопрос, который вертелся у него на языке, но однажды вечером, когда двое земляков-сопланетян оказались в маленькой гостиной апартаментов муффия одни, он начал:

— Почему кардиналы так настроены против вас, Ваше Святейшество?

Барофиль Двадцать пятый, восседая на гравикушетке — такой же безупречной, как его облеган и ряса, — устало улыбнулся. В его темных, обведенных глубокими кругами глазах блеснул мгновенный огонек. Присборенный капюшон подчеркивал его моложавые черты. В отличие от кардиналов и придворных муффий не пудрил своего лица, и над этим пренебрежением элементарными манерами похихикивали сплетники императорского и епископского дворцов.

— Я не сиракузянин, и разбираюсь в тонкостях ментального контроля не лучше вас, мой дражайший Адаман.

— Прошу Ваше Святейшество меня простить, но я не понимаю связи между враждебностью к вам кардиналов и техниками автопсихозащиты…

Муффий встал, подошел к эркеру, выходившему на Романтигуа, историческое сердце Венисии, и долго стоял, созерцая темное зеркало реки Тибер Августус. Ему казалось, что с каждой ночью на индиговом бархате неба, рассекаемом яркими огнями первых ночных спутников, звезд становится все меньше и меньше.

— Связь? — хмуро продолжал он. — Проведите всю жизнь в попытках научиться контролировать свои эмоции, и все же вам никогда не выглядеть сиракузянином. Несмотря на то, что я — Непогрешимый Пастырь, верховный глава церкви Крейца, я остаюсь прежде всего Маркитолем, чужаком-маркинатянином, втирушей, и, точно так же, как иммунная защита мобилизуется для нейтрализации вируса, сиракузяне лезут из кожи вон. чтобы устранить меня и посадить на престол Церкви одного из своих.

— Почему за вас стоят викарии? Они пользуются своим правом вето каждый раз, чтобы помешать чрезвычайному трибуналу аннулировать ваше избрание.

— Не забывайте, мой дорогой Адаман, что они пожертвовали своими детородными органами, чтобы не ведать мук плоти и посвятить себя своей задаче телом и душой. Так что они фанатики, ревниво относящиеся к своим прерогативам и озабоченные только расширением нашей Святейшей Церкви. Они, вероятно, считают, что чужак будет не так податлив, как сиракузянин, под влиянием двора…

Муффий не посчитал нужным раскрывать тайные сделки, которые возвели его на крейцианский трон. С одной стороны, разум его молодого земляка беспрестанно просматривали, и скаиту-инквизитору следовало найти в нем лишь то, что решил вложить сам муффий; с другой стороны, муффию самому еще нужно было разобраться с затененными зонами, похожими на программы ментального стирания — или на провалы в памяти — по части его связей с викариатом.

Что, так и ходить всегда под конвоем мыслехранителей — защитников ли, инквизиторов ли, стирателей или ментальных убийц? — то и дело переспрашивал себя Адаман Муралл. Тем временем двое маркинатян углубились в галерею, стены и своды которой были обиты толстым слоем опталиума — сплава металлов, непроницаемого ни для света, ни для колебаний. Этот нерушимый в принципе броневой экран был частью наследства, завещанного преемнику муффием Барофилем Двадцать четвертым, которого двор post mortem[3] наградил ласковыми именами «тирана Венисии», «дворцового монстра» или даже «комодийского дьявола».

Несмотря на то, что эти галереи, скупо освещенные немногочисленными плавающими шарами, будили в Адамане Муралле брезгливость и опаску, он парадоксальным образом в них чувствовал себя в безопасности… если, конечно, один из его защитников не окажется стирателем, нанятым каким-то кардиналом, или знатной сиракузской семьей, или профессиональной гильдией, или даже Императором Менати — возможность, которую экзарх поспешил отмести, припомнив о морфопсихологах, посменно выстаивавших перед сфероэкранами дворцового контроля. Способные различать скаитов — даже спрятавшихся под широкими капюшономи своих бурнусов — по сотням деталей, ускользающих от внимания обычных смертных, они ни за что не впустили бы защитника, в котором хоть на миг усомнились.

В застоялом воздухе витал душок тления. Все более редкие светошары колыхались в едва заметных порывах воздуха, и оттого отбрасываемый ими свет подрагивал. Пройдя мимо дюжины ржавых металлических дверей, закрытых на магнитные кодовые замки, двое остановились перед круглой бронированной дверью-шлюзом с современнейшими системами безопасности. Муффий вытащил из складки рясы крошечную черную коробочку и провел пальцами по клавиатуре на ней. Через несколько секунд один за другим прозвучали три щелчка, и дверь бесшумно повернулась на петлях. Защитники, застывшие в десяти шагах от двух священников, выглядели призраками.

Адаман Муралл подождал, пока Барофиль Двадцать пятый пройдет в черную пасть округлого люка, и по-ребячески скорчил за его спиной неодобрительную гримаску.

— Входите, мой дорогой Адаман!

Экзарх глубоко вздохнул и в свой черед вошел в скромную комнату со стенами и потолком, покрытыми опталиумом. Сенсорный шар налился белым светом и медленно облетел четыре прозрачных саркофага, установленных на постаментах криохранилища.

Стеклянные стенки слегка запотели от конденсата, и под этой пеленой проглядывали очертания недвижных тел. Известно, что по характеристикам сохранения ткань отличается от человеческих клеток, поэтому, чтобы предотвратить нежелательные химические реакции, крио-бальзамировщики епископского дворца сняли с тел одежду. Адаман Муралл, несмотря на свое отвращение, не смог не бросить хотя бы по взгляду на двух женщин, мужчину и девочку, более трех лет пролежавших замороженными. Женщины эти, хотя и совершенно отличавшиеся друг от друга, были невероятно красивы; у одной из них была белоснежная кожа, длинные волосы отливали золотом, а изящество черт лица не уступало совершенству ее тела (насколько доступно было оценить человеку Церкви, скованному обетом целомудрия).

— Афикит Алексу, — пояснил Непогрешимый Пастырь, когда впервые ввел своего секретаря в эту комнату. — Сиракузянка, и даже венисийка. Среди воителей безмолвия прозвана Найей Фикит, вселенской матерью… Единственная дочь Шри Алексу, одного из последних мастеров индисской науки.

— Индисской науки?

— Шаманские ритуалы, наподобие колдовства, мерзость. Чему вас учили в ВШСП? По всей вероятности, девчушка — плод ее романа с мужчиной по имени Тиксу Оти, гражданином Оранжа. Что касается двух других — их имена неизвестны, мы знаем лишь, что они жерзалемского происхождения..

При каждом посещении этой своеобразной экспозиции по лицу Барофиля Двадцать пятого, когда его взгляд падал на пару уроженцев Жер-Залема, проскальзывала неизъяснимая тень печали. Адаман Муралл догадывался, что вид этих мужчины и женщины, физически совершенно сходных — с длинными, гладкими волосами, выступающими надбровными дугами, с крючковатым носом, смуглой кожей, побронзовевшей от криогенных препаратов, с буйными и густыми волосами на лобках — воскрешал в муффии ужасное решение, которое он принял в первые месяцы своего восхождения на престол: полное уничтожение Жер-Залема, ледяного спутника планеты Франзия, и истребление ста сорока тысяч жителей, занесенных в Индекс как великих еретиков.

Экзарх же старался не задерживаться взглядом на теле девочки, где крио-бальзамировщики — видимо, не без нездорового смакования, — выставили вульву напоказ. О, этот разверстый, запретный плод! Он тем сильнее гипнотизировал священника, что был свеж, безволос, непристоен в своей крайней наготе. Адаман с ужасом осознавал, что подвержен той же испорченности, что и множество кардиналов. Он изо всех сил боролся с этим отвратительным влечением, и вместе с тем знал, что однажды сдастся, что обратится однажды к одной из подпольных организаций, поставляющих человеческую плоть, и, укрываясь в недоступности своих покоев, предастся самым низким из мерзостей.

Он отогнал навалившиеся на него мрачные мысли, прислонился к стене и уставился на муффия, который окаменел с повлажневшими глазами перед витриной. Поведение Непогрешимого Пастыря смущало его. Что побуждало Барофиля Двадцать пятого, человека, управлявшего спрутом с несколькими миллионами щупалец и несколькими сотнями миллиардов подданных, приходить сюда и медитировать между этими четырьмя телами в криосне? Был ли этот абсурдный ритуал как-то связан с его долгими одинокими прогулками в другие забытые галереи дворца? С тем таинственным внутренним голосом, на который он ссылался иногда?

Понимать своего сопланетника стоило Адаману Мураллу определенных трудов, хотя они с ним чуть ли не ежедневно виделись уже почти два стандартных года. Патрон был существом с двумя обличьями, как те двуликие скульптуры древних жа-хокуойских храмов на левантийских мирах: на публике он проявлял неумолимую решимость, устрашающий фанатизм, но стоило ему удалиться в свои покои, как его броня уверенности распадалась. Он выглядел подавленным тяжестью своей ноши, терзаемым сомнениями, снедаемым раскаянием. Его кабинет днем и ночью осаждали викарии — черные кудахчущие гарпии, постоянно требовавшие новых репрессий, на которые он почти неизменно соглашался. И вот, под давлением евнухов из Большой Овчарни к пыткам на огненном кресте и коллективным церковным службам со стиранием добавились публичные унижения — церемонии, во время которых кающиеся бичевали себя или пронзали себе животы тонкими золотистыми иглами из опталия, истязания супруга супругом или ребенка родителем, радикальные стирания и другие обряды, сходившиеся под общим знаменателем намеренного увечья тела и разума.

Муффий упал на колени и распростер руки. По его изможденным щекам потекли обильные слезы. У него налицо присутствовали все симптомы мистического блаженства, описанные великим Армонием д’Эстре в его голографическом эссе о благодати и других божественных проявлениях: глаза закатились, черты лица полнятся неистовым внутренним светом, рот приоткрыт, как если бы он припал к невидимому источнику небесных миров.

Не в первый раз Адаман Муралл наблюдал, как приходит в экстаз Барофиль Двадцать пятый, но это зрелище по-прежнему будило в нем беспокойное чувство. Неужели Верховному Пастырю Церкви, чтобы прийти к благодати, так болезненно требовалось утолять себя видом этих четырех ледышек?

Мрачная атмосфера комнаты начинала нервировать экзарха. Помимо отвращения, которое вызывали в нем эти полутрупы, он не чувствовал ничего, кроме пагубного желания в отношении девочки и полного безразличия к мужчине и двум женщинам. Теперь он с нетерпением ждал момента, когда поднимется к волнам океана гомона и сумятицы, что заполонял епископский дворец. Ему непременно придется лавировать среди покушений, заговоров, интриг, ревности, вероломства, но по крайней мере он будет ощущать жизнь.

Через мгновение, которое его секретарю показалось нескончаемым, муффий наконец отбросил неподвижность и встал. Он не пытался скрыть или отереть слезы на ресницах, его голос эхом отозвался от стен комнаты:

— Разве ты ничего не ощущаешь, мой дорогой Адаман?

Адаман Муралл замер, притворился, что вслушивается, затем медленно покачал головой. И так всегда, как нитка с иголкой — проникновенное «ты» и вопрос, вечно один и тот же вопрос, на который он вечно давал один и тот же ответ:

— Никаких внутренних голосов не снисходит ко мне, Ваше Святейшество! Я всего лишь ничтожный слуга Крейца, один из безымянной массы, наводняющей вашу обитель…

— Крейц взирает не на звания, но на достоинства.

— Тогда, полагаю я, мои достоинства невысоки, ибо он со мной не заговаривает!

— Переставайте прибедняться, дорогой мой Адаман, и учитесь слушать душой.

Раздраженный секретарь предпочел сменить тему.

— Что сталось с Тиксу Оти с Оранжа, предположительным отцом этой девочки?

— Он исчез. Одни утверждают, что он мертв, другие — что тронулся рассудком и скитается из мира в мир, третьи — что он укрылся в параллельной вселенной, готовя свое триумфальное пришествие. Его последователи называют его Шри Лумпа или Шри Лумба, на языке аборигенов планеты Двусезонье — «сеньор Ящерица».

— Он так и не появился? Его сторонники ни разу не пытались вызволить четырех крио?

— Как раз на это втайне надеялся сенешаль Гаркот, когда больше стандартного года выставлял саркофаги Найи Фикит, ее дочери и двух жерзалемян на публичное обозрение в зале древнего сеньериального дворца. Но то ли потому, что воинов безмолвия не осталось, то ли потому, что им не свойственны магические способности, приписываемые простонародьем, только сети сенешаля остались пусты, и он наконец согласился на мою просьбу.

— Но почему же, Ваше Святейшество, вы изо всех сил старались заполучить этих жутких замороженных тварей?

Муффий сделал несколько шагов между прозрачными саркофагами под негромкое гудение постаментов-консерваторов. Несколько секунд он внимательно приглядывался к лицу Афикит Алексу, словно пытаясь разгадать ее тайну.

— Воины безмолвия — антикрейциты, враги Веры, Истинного Слова, и оттого за ними следует присматривать нам, — отвечал он нейтральным тоном. — Кроме того, мы решили безотлагательно изъять их из вида любопытствующего населения, от природы склонного следовать еретическому примеру. И, в конце концов, я хотел посматривать на них лично, чтобы укреплять собственную решимость и не поддаваться искушению проявить снисходительность…

Адаман Муралл подозревал, что его августейший собеседник не говорил ему правды, или, точнее, не отклонялся от официальной версии, призванной успокоить окружающих. Он внезапно осознал, что муффий, чей разум, в отличие от его собственного, казался непроницаемым для ментального обыска, использовал его, чтобы увести своих врагов по ложному следу. От этого понимания во рту появился горький привкус. Он-то с поразительной наивностью верил, будто Барофиль Двадцать пятый одарил его своей дружбой и уважением потому, что их связывало общее происхождение, и что вдали от родного мира сопланетники привечают и ценят земляков, а тут до него дошло, что он был лишь разменной пешкой в игре с расплывчатыми, непонятными правилами.

— Вы так побледнели, мой дорогой Адаман…

Экзарх призвал все свои скудные навыки ментального контроля, чтобы насколько возможно замаскировать охватившее его смятение.

— Меня подташнивает от запахов крионики… — пробормотал он.

Теперь он понимал, что будет заложником до конца своих дней, заложником «Маркитоля», заложником кардиналов и викариев, заложником своих порочных позывов, заложником сетей торговцев плотью… Малыш Адаман Муралл, своенравный и беспечный сирота из Дуптината, окончательно погиб.

*

Хор послушников выводил благодарственное песнопение; муффий тем временем оглядывал присутствующую публику. Понтификальную ложу, которой управлял сам, он остановил под скульптурным потолком нефа.

Свет Розового Рубина, солнца первого дня, струился сквозь готические витражи и ниспадал багряными колоннами на мраморные плиты центрального прохода. Еще свежий воздух первой зари наполняли тонкие ароматы ладана.

Несколько тысяч постоянно живущих в Венисии кардиналов красно-пурпурным половодьем затопили ряды, ближайшие к алтарю, подле которого трое из их числа отправляли службу первого утра. Затем следовали пролеты, заполненные придворными, где великие сиракузские семьи перемежались согласно сложному протоколу, ключи к которому кое-как хранили в памяти лишь пара или тройка знатоков. За места позади бились представители профессиональных гильдий и второстепенных семей, которым за привилегию раз в две недели посещать службу в главном храме приходилось щедро платить экзархам, ответственным за сидения и краткосрочные льготы… И, наконец, скаиты собрались у задней стены, между опорными колоннами. Хотя большинство из них облачились в белые бурнусы защитников, среди них, вероятно, удалось бы сыскать какого-нибудь стирателя или инквизитора, нанятого с недобрыми умыслами великими придворными семействами, кардиналами или чьими-нибудь представителями.

Во второй летающей ложе (единственной, кроме ложи муффия, которой дозволялось проникать внутрь здания) укрылись Император Менати, его супруга дама Аннит Пассит-Паир, их дети — двое мальчиков и девочка (всем троим по два года и семь месяцев, все зачаты одновременно методом ex-utero-in-vitro[4]), — и три гувернантки.

Муффий различал на фоне полумрака ложи одутловатое лицо младшего из Ангов, чьи потухшие глаза походили на бездонные колодцы. После судебного процесса и долгих пыток дамы Сибрит, прежней императрицы, Император Менати прекратил все прямые отношения с Непогрешимым Пастырем и ограничивался посылкой к нему приближенных, когда светская власть бывала вынуждена объединить усилия с властью духовной. Барофиль Двадцать пятый подозревал, что за организацией кое-каких из покушений в коридорах епископского дворца стоял именно он.

Поговаривали о повелителе вселенной, что он дурманил себя бесконечной вакханалией, что требовал от горничных и придворных дам ходить обнаженными под накидками или платьями — чтобы он мог ими овладевать в любое время дня и ночи, что не знал меры с мегастазами — химическими препаратами для умножения числа совокуплений, — что подталкивал свою супругу даму Аннит в объятия тех, кого хотел отблагодарить, что объедался и опивался сверх меры, что его апартаменты превратились в настоящие конюшни, что он со своими гостями валялся в собственных экскрементах и крови своих жертв… Он даже с огромным скандалом попытался изнасиловать за кулисами Императорского театра знаменитую балерину среднеэпохового сохорго, Занаят де Фрондеберт.

Слухи эти, вернее всего, были беспочвенными, однако не подлежало сомнению, что Император Менати отстранился от своих обязанностей, передал все полномочия сенешалю Гаркоту и поощрял великие семейства в деле расточительства государственной казны. Муффий предполагал, что он стал жертвой скрытого стирания, что прекрасно всех устраивало. Выглядело это так, словно он медленно опустошает запасы жизненной субстанции, развеивает по ветру собственное «я». Взамен Менати не переставал пухнуть, как будто напихивал плоти в тело, возмещая объемы, оставляемые его разумом. Белая пудра, которой имперские гримеры покрывали его лицо, рассыпалась по бесчисленных складкам подбородка; выступающий живот растягивал шелк темно-синего облегана и заставлял расходиться полы накидки из живой ткани.

Свернувшаяся калачиком рядом с ним на банкетке дама Аннит походила на полутруп. Бывшую музу мятежных подпольщиков движения Машама напичкали имплантами стирания: один — чтобы забыть Марти де Кервалора, любовь ее юности, другой — чтобы забыть своего бывшего жениха Эммара Сен-Галла, третий — чтобы забыть свое бурное прошлое, и еще несколько — чтобы угасить скромность и заставить подчиняться экстравагантным сексуальным прихотям своего венценосного супруга. В результате многочисленных амнезий она потеряла всякое подобие индивидуальности, от нее прежней осталась бледная тень, открытая для желаний других, но неспособная почувствовать или выразить малейшее собственное желание. Те из придворных, которые могли похвастать, что попользовались ею для удовлетворения своих инстинктов и осуществления грез о власти (потому что обладать первой дамой вселенной означало обладать частью этой вселенной), окрестили ее «открытыми дверями седьмого неба», или даже «весьма проходимыми путями империи Ангов».

Муффий чувствовал к ней сострадание — то же сострадание, которое он испытывал, видя гордое лицо или распятое на кресте тело дамы Сибрит. Все десять дней, пока длились мучения дочери прославленного Алоиста де Ма-Джахи, он приходил к подножию огненного креста, водруженного на главной площади Венисии, и со слезами на глазах созерцал, как уродовал огонь кожу осужденной на казнь. Она медленно превращалась в бесформенную массу потрескавшейся, обугленной, гноящейся плоти. Ее чудесные голубые глаза, когда-то известные всем планетам империи Ангов, лопнули, и их содержимое растеклось по щекам и скулам.

Барофиля Двадцать пятого охватывали те же чувства, что перед огненным крестом в Маркинате, где казнили даму Армину Вортлинг — в те давно прошедшие времена, когда его звали Фрасистом Богхом. Он разделял страдания экс-императрицы и сопровождал ее до грани смерти. Подобно мученикам-первокрейцианам, жертва которых позволила распространить Истинное Слово, дама Сибрит передала ему огонь свободы, огонь жизни, прежде чем сама угасла. Барофиль понял, что вступил на престол понтифика, чтобы избавить миры изведанной вселенной от тяжелого ига церкви. Он размышлял о миллионах карантинцев, которых он задушил газом в Северном Террариуме Анжора, о тысячах еретиков, которых он приговорил к мучениям медленного огненного креста, о миллиардах человеческих существ, живших в страхе перед инквизицией, стиранием и карами, и безмерное отчаяние овладело им.

И тогда он услышал голос, шепоток одновременно размытый и четкий, близкий и отдаленный, исходящий из затерянного внутри него самого уголка. Не получалось отчетливо определить, где поселился голос: иногда казалось, что он приходит из глубин разума муффия, иногда он взывал из его сердца, иногда он эхом отзывался из недр живота. Это был, вне сомнения, голос внутренний, но временами казался Барофилю чуждым, как дыхание бестелесного существа, вселившегося в его плоть. Кто с ним подобным образом заговаривал? Демон, архангел? Сам Крейц? Снизошла ли на него благодать? Был ли он околдован злыми силами адских миров?

Он спрашивал себя, не оказался ли он жертвой стирания, но это предположение не выдерживало критики, ибо главной особенностью стирания было как раз то, что самой жертвой изменения в мозгу не обнаруживались.

Голос сопровождался раздражающим покалыванием в районе солнечного сплетения, зудом, от которого не удавалось избавиться и причину которого дворцовые врачи не смогли определить.

— У вас отменное здоровье, Ваше Святейшество, — с легкой извиняющейся улыбкой неизменно делали они заключение.

Голос внушал ему идею отправиться в запечатанную комнату в библиотеке епископского дворца. Поначалу Барофиль сопротивлялся, полагая, что заболевает шизофренией, но затем — после пяти бессонных ночей — наконец подчинился, в равной степени из любопытства и из-за изнеможения. Тогда он попросил экзархов и послушников не беспокоить его ни при каких обстоятельствах, закрылся в библиотеке, пересек одну за другой несколько комнат и обнаружил скрытую за отодвижной секцией стены округлую бронированную дверь. Все, что ему нужно было далее сделать — это следовать инструкциям голоса и набрать на клавиатуре замка отпирающий код. Дверь с ужасным скрипом открылась. Он проскользнул в огромную залу с неровным низким потолком, где господствовал удушливый запах плесени и консервантов. Луч его фонаря осветил побитый бетонный пол и открыл бесконечные полки, заполненные голокнигами, книгофильмами и старинными бумажными книгами.

Затем голос проводил Барофиля сквозь настоящий лабиринт стеллажей и проходов, привел к металлическому шкафу и направил его руку к небольшой фильмокниге, втиснутой на центральную полку между двумя внушительными томами издания Средних Эпох. Эта идеально сохранившаяся книжица относилась к периоду исхода Крейца в великую пустыню Осгора, промышленного спутника Сиракузы.

Муффий перевернул неподвластные тлению страницы, усеянные крошечными экранчиками, на которых разворачивались закольцованные видеозвуковые сценки, иллюстрирующие текст. Он был потрясен, когда впервые в своей жизни увидал лицо и услыхал голос Крейца, человека лет сорока с бритой головой и проницательными глазами. Сидя обнаженным по пояс на песке, основатель Церкви говорил о самом драгоценном сокровище человеческого существа — о душе, об этом хрупком цветке, который увянет, если его заточить в оковы догм и притворства. Он подчеркивал каждую фразу громкими восклицаниями или громовым смехом, а иногда потрясал длинным корявым посохом, валявшимся у его ног. Несмотря на ограниченные возможности экраностраниц и возраст голографической записи, от него исходила невероятная сила, рвущаяся в бой энергия, едва умерявшаяся взрывами веселья и ребяческой непосредственностью. Несомненно, у захваченного темой голооператора не оставалось ни желания, ни даже рефлекторного порыва отвернуть объектив к аудитории, и, хотя эта сцена была записана примерно пятьдесят столетий тому назад, у муффия возникло ощущение, что воскрешенный в записи Крейц обращался лишь к нему, возник из далекого прошлого, чтобы придать новый смысл его поискам — этим поискам, которые до сих пор под влиянием обучения в школах священной пропаганды выливались в фанатизм, в отказ от собственной человечности.

После голос посоветовал ему научиться защищать свой разум от просмотра инквизицией, стирания и ментальной казни. Он неохотно закрыл книгофильм, пообещав себе возвратиться к нему и досмотреть как можно скорее. Затем, все еще подчиняясь велениям голоса, подошел к пристенному стеллажу, с которого извлек бумажную книгу, возраст которой насчитывал более восьмидесяти веков, судя по дате, указанной внизу второй страницы: 12 десембриуса 49 года. Работа еще докрейцевская, написанная на космике, примитивном языке космических колонистов, в толстом кожаном переплете, обработанном консервантами, на котором не упоминалось ни названия, ни автора.

Невеликие остатки познаний в космике, вдалбливаемом каждому члену Церкви (предмет, который учеников и послушников особенно раздражал), пришлись муффию весьма кстати. В слабеющем свете фонаря ему не без труда удалось расшифровать текст — длинное введение в символику и колебательные частоты графем Индды, трактуемые как язык забытых богов и первых людей. А это значило, что в секретной библиотеке епископского дворца нашли прибежище обрывки индисской науки, уже более сорока веков как внесенной в Индекс тяжелейших ересей. Определенные буквы (или группы букв) в пиктограммах отвечали за довольно специфические функции исцеления или ментальной защиты. Анонимный автор объяснял, что достаточно «неизгладимо запечатлеть их в нежной и податливой материи разума», чтобы они начали действовать.

Барофиль Двадцать пятый скрупулезно последовал различным процедурам, рекомендованным в трактате: установление внутреннего безмолвия, знакомство с двенадцатью защитными графемами, напечатанными на последних страницах, их запоминание, упражнение в том, чтобы их различать и мысленно вычерчивать. Поначалу он не заметил каких-либо явных изменений, кроме огромной усталости, в которой винил недостаток сна, и был разочарован и расстроился.

Изнуренный и задумчивый, он покинул библиотеку, тщательно сменив код доступа в секретную комнату, и направился прямо в свои апартаменты, чтобы там отдохнуть, велев рати своих тараторящих секретарей отменить или отложить встречи, назначенные на день Розового Рубина.

И только когда Барофиль улегся на парящей в воздухе гравикровати, индисские графемы на него подействовали. Его тело охватил сильный жар, он чувствовал себя как будто в аду, на ум пришел образ огненного креста. Он долго корчился на кровати, не в силах унять невыносимую боль, разлившуюся в конечностях, животе, позвоночнике, голове. Он решил, что настал его последний час, внутри него восстал хор воплей — сверлящих, режущих, кромсающих; словно все несчастные, которых Барофиль послал на смерть — карантинцы Северного Террариума в Анжоре, жрецы древних религий Ут-Гена, жерзалемяне, дама Сибрит и все остальные — вернулись из запредельных далей, чтобы мучить его. Рокот голосов невероятно возвысился, и с ним чувство жжения. По щекам муффия покатились кровавые слезы, усеивая пурпурными цветами его облеган, рясу, шелковое покрывало, мраморные плитки. И вот, когда он окончательно собрался погрузиться в ничто, шум, жар и боль внезапно утихли, и в восстановившейся тишине его внутреннего храма отозвалась эхом тонкая вибрация, освежающая, как утренний бриз.

С того момента Барофиль обрел уверенность — интуитивную уверенность, неподвластную сомнениям, которые время от времени одолевали его, — что двенадцать символов Индды воздвигли непреодолимый барьер против скаитских инквизиторов, стирателей или ментальных убийц. Он задавался вопросом, а не прибег ли к такой же защите его предшественник, Барофиль Двадцать Четвертый — ведь никто, даже близкие, не мог проникнуть в истинные намерения прежнего Непогрешимого Пастыря. Пользовался ли бывший «тиран Венисии», преследуя свои цели, колдовскими приемами? Какими ментальными чарами он заставил своего преемника Фрасиста Богха выбрать имя Барофиль — слово, которое ныне стало символом распутства и извращений во всех мирах империи Ангов?

Муффий чувствовал, что его с коварным стариком, правившим до него Церковью, связывают скрытые узы. На эту гипотезу работала частичная амнезия, очень похожая на стирание: он никак не мог вспомнить, что делал или говорил в последние часы перед смертью Барофиля Двадцать Четвертого. Дело было не во сне — он бы вспомнил знакомые движения перед сном или неприятное ощущение мгновенного пробуждения, — но в настоящей черной дыре, непрозрачной пустоте, в которую ему не удавалось проникнуть.

Он оставил при себе мыслехранителей, чтобы не вызывать подозрений у недоброжелателей, хотя и был защищен от ментальных атак. Муффий решил завести личного секретаря (даже если это означало подкрепить слухи, упорно обвинявшие его в гомосексуализме) — как полностью открытый ум, через который он мог бы сливать врагам дезинформацию. Его выбор пал на Адамана Муралла, чей тщедушный силуэт в сине-зеленом приметил посреди красно-пурпурного моря кардиналов. Не без сожалений он использовал своего молодого земляка как ментальную наживку, поскольку искренне ценил его красноречие и чувство юмора, но посчитал необходимым наладить со своим конфидентом эмоциональную связь, чтобы придать убедительность своей уловке. И, оценив реакцию клюнувших на нее будущих противников из числа кардиналов и придворных, Барофиль констатировал, что ход увенчался успехом.

Пока недруги муффия строили догадки, он регулярно посещал потайную комнату с запретной библиотекой, просматривал фильмокнигу Крейца, впитывал его Слово, пролистывал другие, не столь интересные труды, изучал индисские графемы исцеления. Его внутренний голос объявлялся лишь эпизодически и не сообщал ничего нового, как будто решил впредь довольствоваться повторами своих инструкций.

Параллельно с этими занятиями, отнимавшими у него изрядную часть вторых ночей, Барофиль ежедневно ходил с Адаманом Мураллом в подземную камеру, где лежали в витринах четыре криогенизированных тела. Вблизи прозрачных саркофагов его захватывал неуправляемый прилив чувств, доводя до грани экстаза. Не в силах дать подобной экзальтации внятного объяснения, он предполагал, однако, что она как-то соотносится с долгими часами, проведенными в тайной комнате библиотеки. Эти лица и недвижные тела связаны со Словом Крейца, с графемами Индды нематериальным плетением, которого он все еще не мог постичь.

Сенешаль Гаркот согласился передоверить ему четверых Воителей Безмолвия, но настолько далеко, чтобы передать ему заодно их криокоды (химические комбинации ДНК каждого из замороженных и криопрепаратов), заходить не поспешил. Бальзамировщики церкви раздели тела, вымыли их, ввели красящую жидкость, чтобы восстановить нормальный телесный оттенок, поместили их в саркофаги при низкой температуре, но, лишенные необходимых кодов, не смогли вернуть крио к жизни.

Барофиль Двадцать пятый попытался прибрать себе драгоценные образцы, взятые из тел через несколько часов после криогенизации. Глава имперского Междупола[5] в ответ заявил, что эти предметы подпадают под предмет внутренней безопасности империи Ангов, и что поэтому выдать их церковной власти нет возможности.

Служба первого утра заканчивалась.

Она не планировалась как служба стирания — один из тех ежемесячных ритуалов, выдуманных викариями, во время которых скаиты проникали наугад в разумы верующих, чтобы насадить там — по официальной версии — семена Истинной Веры, и чтобы — согласно слухам — внедрить в них программы страсти, ненависти, беспомощности или безумия. Поговаривали, что женщина, которая входила в храм влюбленной в одного мужчину, могла выйти увлеченная другим, что некий вполне здоровый психически мужчина внезапно обнаружил, что ему ампутировали весомую долю умственного потенциала, а другого неожиданно охватило неудержимое желание обесчестить своего лучшего друга, что, наконец, еще один мужчина, сияя улыбкой и сгорая от вожделения, пал к ногам женщины, которую задушил на следующий день… Говорилось, что придворные тратят половину своего времени, подкупая стирателей, а другую половину — страдая от последствий.

Муффий предполагал, что скаиты пользовались этими службами, чтобы вносить и другие изменения в умы, которые им заказывали стирать — тонкие изменения в целях, известных только им. Изменения, которым он пока был не в состоянии противостоять. Он всего лишь приоткрыл дверцу, ему следовало узнать больше — в секретной комнате библиотеки или у спящих воителей безмолвия.

В нефе отзвучала песнь благодарения. Выстроившись в линию перед алтарем, трое священников свершили ритуальное благословение, и задние пролеты начали неторопливо пустеть. Лучи Розового Рубина окрасили в багряный цвет завитки благовонных курений вокруг капителей столбов. Сверху в стене раскрылся большой воздушный шлюз; он обнажил проход, поглотивший императорскую ложу. По другую его сторону, на террасе, ожидали десять ударных авиеток императорского эскорта и подразделение наемников-притивов, назначенных на роль телохранителей.

После того, как территорию главного храма, покинули в свой черед кардиналы и послушники из хора, муффий с бортовой консоли запрограммировал маршрут собственной ложи. Ложа пролетела поверх пустых скамеек, в конце центрального прохода свернула и плавно скользнула в темное устье, открывшееся справа от огромных врат.

*

Этой ночью, спустившись в библиотеку, муффий не мог избавиться от ощущения слежки, и это притом, что он отослал Адамана Муралла, прочих своих секретарей, послушников, стражу из приближенных викариев, своих кардиналов, мыслехранителей, заперся на два оборота в своих апартаментах, вступил в один из многочисленных секретных проходов, ведущих из его комнаты, и беспрепятственно добрался до вестибюля библиотеки. Он остановился посреди огромной залы, пустующей в этот час, прислушался, поводил лазерным пучком фонаря по окружающей тьме, но не заметил чужого присутствия, движения либо подозрительного шума. Муффий пожал плечами: он не забывал сменять коды магнитных замков всех дверей, которыми проходил. Он избегал всякой беспечности: от жизни в атмосфере постоянной подозрительности и недоверия его понемногу одолевала паранойя.

Он продолжил свой путь.

Внутри него отчетливо зазвучал голос — и указал ему иное направление, отличающееся от уже привычного. С бешено колотящимся сердцем Барофиль последовал новым инструкциям; вместо того, чтобы свернуть налево, он продолжал идти прямо сквозь комнатки со стенными стеллажами и вступил в череду извилистых и крутых галерей. Галереи складывались в безнадежно запутанный лабиринт, но он ориентировался в них без малейшего колебания. Кое-какие проходы были частично перегорожены каменными и земляными осыпями, а иногда ему приходилось перешагивать через лужи с черной водой. Он спрашивал себя, не обманывал ли его голос, не играет ли с ним навязчивая телепатическая иллюзия.

Он не обращал внимания на поскрипывание, которое улавливал краем уха позади себя: в фундаментах зданий водились стаи кошкокрыс, подземных грызунов Сиракузы, и не было никаких причин, по которым епископскому дворцу следовало бы стать исключением из правила.

Муффий прошагал почти километр подземной кишкой, идущей сквозь брюхо Венисии. Каменные опоры сменились изглоданными червями балками, которые, хоть и были обработаны химическими консервантами, опасно прогибались под весом земли. Сквозило что-то пугающее и абсурдное в этой ночной прогулке, но голос продолжал подгонять его в том же направлении. Подкатывала, словно тошнота, неудержимая тревога, и, чтобы не повернуть назад, ему пришлось призвать резервы воли, о которых он и сам не подозревал. Скачущий луч его фонаря лизал влажные стены, спугивая прячущиеся в расщелинах серые тени.

Наконец муффий добрался до грузной деревянной двери, изъеденной влажностью, как и балки, но снабженной новехоньким магнитным замком, который требовал набора цифровой комбинации. Как и в тот первый раз, когда перед ним появилась низенькая дверь секретной комнаты, голос прошептал ему серию из девяти цифр, которую Барофиль набрал на клавиатуре, врезанной в металлическую перекладину. Створка двери скользнула по направляющим и открылся сводчатый подвал, оставшийся еще от первоначального фундамента дворца.

Войдя, Барофиль обвел лучом фонаря неровные стенам и земляной пол. На плоской каменной плите муффий обнаружил шаровой головизор, высотой сантиметров сорок, и маленькую черную трубку — кодопослание, которое он вставил в отверстие для воспроизведения голозаписей.

Сфера налилась светом, из внутреннего микропроектора постепенно выплыло морщинистое личико в обрамлении белого капюшона, все из углов и резких линий. Появление Барофиля Двадцать четвертого, этого грозного старика, упорно пытавшегося манипулировать наследниками своей власти из невозможных потусторонних миров, не сильно удивило его преемника. Возможно, это воскресение в голографическом шаре даст ответы на его вопросы.

Морщинистые губы Барофиля Двадцать Четвертого дернулись, и из динамика, встроенного в основание сферического головизора, зазвучал его знакомый надтреснутый и кислый голос.

— Я пришел из вечности (где надеюсь упокоиться с миром, пусть и сам в это не верю), чтобы обратиться к моему преемнику. Ты ли это, кого я жду, мой дорогой Фрасист? Если так, то мой замысел post mortem определенно окончился успехом. В противном случае все человечество обречено раствориться в небытии. Если особа, включившая это кодопослание, — не бывший кардинал Фрасист Богх, я прошу ее именем всего самого святого немедленно приостановить воспроизведение, и привести сюда нынешнего муффия церкви Крейца, Барофиля Двадцать пятого — в том случае, если последний еще не скончался. Сейчас я выдержу минуту молчания, чтобы помочь моему неведомому собеседнику принять правильное решение…

Прежний Непогрешимый Пастырь замолчал и уставился в объектив голографического диктофона. Лишь горящие, как угли, темные глаза свидетельствовали в его пергаментном лице о жизни.

— Что ж, мой дорогой Фрасист — по оптимистичности моей натуры стану придерживаться этого варианта, — оправдывают ли твои ожидания первые месяцы понтификата? Возьму на себя смелость «тыкать» тебе, потому что, хоть в этом вопросе нет прецедента, полагаю, что между муффиями это дело обыкновенное! Если ты добрался досюда, значит, к этому моменту ты уже выстоял против покушений, кардинальских протестов и попыток стирания. Из всего моего затянувшегося пребывания в дольних мирах я сожалею только о том, что не увидел ошарашенных кардиналов и придворных, когда объявили о твоем избрании! Возможно, я уже нагляделся на них из миров горних, но не могу поделиться с тобою своими впечатлениями… Давай перейдем к сути дела. Если у меня впереди целая вечность, то твое время, напротив, сочтено. Знай же, что голос, который завел тебя в этот островок тьмы, вовсе не, увы тебе! какое-то проявление божественной воли Крейца, а серия подсознательных импульсов, излучаемых магнитной пластиной с подкожным автоимплантатом. Пластиной, которую я сам установил тебе под солнечное сплетение во время нашей последней беседы. Ни одному, даже совершеннейшему, медицинскому устройству не под силу ее обнаружить. Эти заблаговременно записанные на нее импульсы сначала отвели тебя в закуток запретной библиотеки, где — если ты не заупрямился, на что тебя порой подталкивает твой подозрительный характер, — ты познакомился с первозданным Словом Крейца, которое ох как отличается от того, что мы навязываем нашей пастве, не правда ли? и где ты научился защищать свой разум от ментального досмотра с помощью процедуры, которую я испытал прежде тебя. Оцени, насколько тебе повезло, мой дорогой Фрасист: мне потребовалось больше тридцати стандартных лет, чтобы разыскать книгофильм Крейца и бумажную книгу с индисскими графемами. Отныне пластина перестанет излучать свои подсознательные импульсы, поскольку довела тебя до того места, где остановились мои собственные исследования. Еще знай, что я не ушел естественной смертью, как ты, вероятно, полагаешь, но что я был убит… А убийца — не кто иной, как некий Фрасист Богх!

Услышав такое, муффий глубоко возмутился, руки и ноги у него задрожали.

— Кажется, я так и слышу твои протесты, что ты невиновен, оттуда, где пребываю ныне… в аду, где же еще! Это кастраты-викарии, это они все организовали, а я был вынужден им попустительствовать, если не хотел вызвать у них подозрений. Мне удалось обернуть их козни к нашей пользе. У них есть доказательства твоей вины. Не знаю, какие именно, но полагаю, что они подготовились основательно, и без труда могут добиться твоего смещения и отлучения. Они внедрили в твой мозг имплант забвения, который скрывает несколько часов — период нашей последней встречи, моего убийства и твоего возвращения в свои апартаменты. Я здесь не для того, чтобы тебя осуждать, Фрасист, или даже обвинять. Да будет твоя совесть спокойна: я согласился на эту смерть, я спешу избавиться от пут совершенных мной мерзостей. Но высший викариат представляет собой угрозу, постоянно висящую над твоей головой. Найди способ заполучить эти доказательства и уничтожь их. Истреби весь викариат, если потребуется! Не прояви слабости: чего стоят эти жалкие типы без яичек по сравнению с сотнями миллиардов человеческих существ, населяющих планеты известной вселенной? Прежде чем мы расстанемся, на этот раз окончательно, я хотел бы тебе дать последнюю наводку, возможно, она откроет перед тобой новый путь: в Додекалоге, первой книге Конца Времен, пророк Захиэль предсказывает, что только двенадцать вестников храма света, двенадцать рыцарей Откровения, смогут предотвратить падение вечной ночи на вселенную. Продвигайся в этом направлении, дорогой Фрасист. Выполни за меня то, чего я не довел до конца из-за нехватки воли. Я не знаю, ни где находится этот сияющий храм, ни кто эти рыцари, но ручаюсь головой, что найти его и объединиться с прочими — вот достойное дело для первого из последователей Крейца. Я знаю, что говорил это тебе при нашей последней встрече, но ты и это тоже забыл — что запоздалое прозрение не освобождает меня от ошибок прошлого. Можешь запомнить меня как нечестивого, неверующего, похотливого, жалкого человечишку, сделать из меня пугало, но окажи милость, оставь для меня чуточку места в уголке твоей души. Тогда у меня будет чувство, что крошечная часть моего существа помогала приходу новых дней. Это будет последним желанием старика, уже блуждающего в беззвездной и бесконечной ночи. Итак, прощай, Фрасист Богх, Барофиль Двадцать пятый, и да прострется над тобой рука Крейца.

Запись резко прервалась, и угасающий свет головизора постепенно пропал во тьме. Луч фонаря отразился от шершавой боковины камня-постамента и уткнулся в угол, образованный стеной и сводом. В голове муффия, застывшего посреди подвала, вихрем закружились мысли. Его предшественник возложил на него защиту будущего человечества, и заодно открыл ему, что он в прошлом убийца — частичная амнезия Фрасиста и высокомерие викариев придавали весомость этому заявлению. Однако на данный момент явление бывшего тирана Венисии поставило вопросов больше, чем дало ответов.

Барофилю Двадцать пятому теперь предстояло пытаться разгадывать загадки Додекалога, объемного труда, который в свое время он лишь бегло пролистал в ВШСП.

— Весьма поучительное кодопослание, Ваше Святейшество! — сказал чей-то голос.

Застигнутый врасплох муффий оборотился. Кровь его заледенела, когда луч фонаря высветил в дверном проеме силуэт Жавео Мутева — бывшего секретаря кардинал-губернатора Ут-Гена, ставшего в верховном викариате влиятельной персоной. На фоне черных одежд и кожи выделялись только белки его глаз и зубы; казалось, он облачился в саму окружающую тьму. Темные губы викария изогнулись в жестокой ухмылке.

— У моих братьев-викариев появились касающиеся вас вопросы, Ваше Святейшество, — продолжал Жавео Мутева. — Поэтому они упросили меня последовать за вами, и мне в целях этой задачи пришлось заставить замолчать кое-кого из ваших слуг…

— Адаман Муралл?

— Нет-нет, не волнуйтесь: вашего драгоценного Адамана не было в городе, и он, во всяком случае, полезнее нам живым… пока что. С другой стороны, теперь вы узнали слишком много, чтобы верховный викариат продолжал поддерживать вас как понтифика.

— Что означает…?

— Что я вынужден прикончить вас, Ваше Святейшество! Точно так же, как вы отправили на тот свет мерзкого старика, который правил до вас нашей святейшей церковью. Вы слишком быстро отреклись от своих союзников. Вы нас использовали, а затем бросились искать способов избежать ментальной инквизиции, а следовательно — нашего контроля. Мы думали — и я первый, — что наше сотрудничество будет плодотворным. Мы ошибались. Сегодня я узнал, откуда у вас внезапная тяга к скрытности и интригам…

С этими словами он вытащил оружие из бокового кармана своей черной рясы и нацелил ствол в грудь муффия, который окаменел и даже не погасил рефлекторно фонаря.

— Вы и ваши товарищи вместе с Гипонеросом действуете во зло человечеству, — слабым голосом возразил Барофиль Двадцать пятый.

— Помилуйте, Ваше Святейшество, избавьте меня от нравоучений! Вы говорите устами мертвеца, нечестивца, безбожника — по его же свидетельству. Дайте только восстановить царство Истинного Слова по всей империи Ангов — от скаитов Гипонероса мы избавимся.

— Да что вы о них знаете? Что вы знаете об изначальном Слове Крейцевом?

— Учению нашего основателя уже несколько десятков столетий, и нам пора адаптировать его под наше время. Что до скаитов, нам не требуется в них разбираться, чтобы оценить их преданность по достоинству. Нам не придется выкапывать из могилы замороженные лоскуты кожи и искать отпечатки ваших пальцев, доказывая, что это на вас вина за смерть древнего монстра, или вытаскивать голографическую запись с места действия. И — тем лучше, копаться в подобных потрохах мне противно! Недолгим будет ваше правление. Церковь не успеет вас оценить… да и горевать по вам не станет, если уж на то пошло. Уже готовы улики, которые потянут на дно вашего маленького протеже, Адамана Муралла. Причины? Ревность отвергнутого любовника. Никто не удивится: все знают, что вы в близких отношениях… Его осудят на муки медленного огненного креста, а мы больше не станем рисковать, усаживая Маркитоля на престол Церкви. Мы уже наметили вашего преемника: чистокровный сиракузянин, родом из знатной семьи, человек надежный.

— Что, крепко его прихватили? И за что, за мошонку?

На губах брата Жавео расцвела ядовитая улыбка. Как и все викарии, он не терпел намеков на свою ущербность.

— Уже дважды за вторую ночь приходится с вами прощаться, Фрасист Богх! — злобно бросил он.

Его указательный палец напрягся на спусковом крючке оружия. Муффий недооценил викариев, и немного поздновато сообразил, что это была ошибка. Ловушка захлопывалась. Словно невидимая рука стиснула внутренности Барофиля. Он напряг мышцы таза, чтобы не расстаться с содержимым мочевого пузыря.

Тьму вспорола ослепительная вспышка. Глаза Жавео Мутева запредельно распахнулись, а темное лицо превратилось в маску ужаса и неверия. Он покачался, прежде чем запрокинуться назад и тяжело рухнуть на сырую землю коридора. По застойному воздуху подвала пошел запах обугленной плоти.

Перескочив через неподвижное тело, в подвал влетел вооруженный человек. Из длинного ствола волнобоя в его руке курился черный дымок.

— Хвала Крейцу! — воскликнул он. — Я вовремя!

Муффию потребовалось несколько секунд, чтобы признать новоприбывшего — главного садовника епископского дворца, уроженца сиракузского спутника Осгор, работавшего на Церковь добрых сорок стандартных лет. Грубые черты, румяное лицо без пудры, внушительное телосложение и мощные руки садовника плохо вязались с роскошными шелковыми туфлями, розовато-лиловым облеганом и накидкой из живой ткани.

— Кабы я нарушил свое обещание, Барофиль Двадцать Четвертый из ада бы вернулся и меня расчехвостил! — зарокотал он. — Я вот уже три года как еженощно дежурю в библиотеке, чтоб вас прикрывать, и надо же было именно сегодня мне прикорнуть! Хорошо хоть, волновой детектор меня разбудил! Я Мальтус Хактар, с Осгора.

— Разбудил волновой детектор? — пробормотал муффий, не в силах собраться с мыслями.

Шеф-садовник вытащил из кармана накидки маленькое устройство, на котором слабо помаргивали крошечные никтроновые лампочки.

— Маленькое сокровище, подарок Двадцать Четвертого! Запрограммирован пропускать без внимания только двух человек, то есть вас и меня, Ваше Святейшество, в радиусе пяти километров. Он сработал, как только обнаружил появление этого безъяицего, и привел меня сюда. Он так разжужжался, что у него практически сели батареи…

— Ну, сын мой, без твоего вмешательства… — дрожащим голосом начал муффий.

— Надо передавить всех этих кастратов как скорпионов! — перебил его Мальтус Хактар.

Он сердито ткнул пальцем в сторону трупа Жавео Мутева, между плеч которого волна высокой плотности выбила воронку пятнадцати с лишним сантиметров в диаметре.

— С той разницей, простите уж за прямоту, что у этих проклятых викариев жала-то больше и нет…

Глава 3

Окована стужей подружка, взгляну — и меня леденит,

Опоен я смехом подружки, звенит он в ушах и звенит.

Сияют глаза у подружки, да веками скрыты они,

Мерцают на челке подружки таинственных солнц огни.

Лежит недвижима подружка, как будто нежива она,

Глядит на меня оттуда подружка, где страшная белизна.

Ее побледневшие губы не вымолвят слова, о нет,

Но через пространство и время я слышу подружки привет.

…

«Песня отлучившегося», принадлежит неизвестному c Ут-Гена, переведена Мессаудином Джу-Пьетом, сиракузским поэтом первого периода постанговской империи.

С лазурного неба вовсю сияло солнце, только на сердце у Жека Ат-Скина, сидящего на берегу ручья, в котором они купались с Йеллью, было пасмурно.

У мальчика начинал пробиваться пушок на щеках, на ногах и внизу живота, у него ломался голос, но время шло, а им все сильнее завладевали мысли об Йелли. В посвисте ветра ему слышался ее ироничный смех, в листве ему виделось золотое пламя ее волос, он купался в серо-голубых озерах ее глаз, он различал ее силуэт в мареве жары, он касался ее золотистой теплой кожи, а не залитых солнцем скал. Пейзажи, цвета, запахи Матери-Земли были пронизаны Йеллью; любой уголок мира, в котором она жила, умудрялся навевать память о ней. Конечно, девочкой она была необычной: не лезла за словом в карман, а слова, что слетали с ее губ, остро ранили словно стрелы, но чем дольше он пытался выискивать в ней недостатки, тем больше обнаруживалось достоинств. Махди Шари сказал, что в Венисии ее маленькое замороженное тельце выставляли вместе с телами Найи Фикит, Сан-Франциско и Феникс на публичное обозрение во дворце, и что потом всех четверых передали муффию церкви Крейца и разместили в потаенной комнате епископского дворца.

У встревожившегося маленького анжорца словно встал ком в горле.

— Что он хочет сделать? — потребовал он. — Сжечь их?

— Не думаю, — отвечал Шари. — Сенешаль Гаркот отказался передавать муффию их криокоды, а пока их не оживят, церковь Крейца не может затеять над ними суд.

— Почему? Легче же приговаривать людей, когда они не могут защищаться. Крейциане не стеснялись, когда затопили газом Террариум с карантинцами.

— Церковь любит устраивать показательные представления и театральные мучения, а из смерти замороженного еретика не вышло бы ни того, ни другого.

— Почему бы нам не пойти и не вызволить их? — спросил Жек после паузы.

— По трем причинам, — отвечал махди Шари. — Во-первых потому, что у нас будет очень мало времени и потребуется немалое умение для координации наших действий. Но тебе все еще нужно тренироваться, чтобы владеть как психокинетическими путешествиями, так и своими эмоциями. Во-вторых, нам следует избежать мышеловки, специально устроенной для нас сенешалем Гаркотом. В-третьих, местоположение четырех криокодов, хранящихся раздельно, меняется ежедневно. Мы отправимся, когда я буду уверен в своей информации… и в тебе!

Жеку показалось, будто позади что-то зашумело. Он не любил оставаться на этой обезлюдевшей планете один-одинешенек. Ему все чудилось, что вот-вот сразу отовсюду появятся типы в белых масках и схватят его, как схватили Йелль, Найю Фикит, князя Сан-Франциско и Феникс. Он обернулся, но не увидел ничего, кроме ближайших предгорий Гимлаев. Мягкий ветерок шевелил шелестящую листву, а подремывающие птицы ленились даже щебетать. Вдали надменно высились неусыпные вершины, покрытые вечным снегом.

Махди Шари еще на рассвете отправился проведать Оники и Тау Фраима на далекую планету Эфрен. Он признался Жеку, что не показывается перед изгнанницей-тутталкой и ее сыном, живущими на острове Пзалион под постоянным наблюдением скаитов-чтецов и наемников из Притива; он оставался неосязаемым, скрываясь в тонких слоях эфира, запретив себе выходить на контакт, который выдал бы его присутствие и навлек опасность на всех троих. Возвращаясь из своих отлучек, он приходил в себя по нескольку дней.

Жек никогда бы не поверил, что махди Шари, полубог в лохмотьях, спустившийся с небес по лучу света, может поддаться печали, страдать. Точно так же маленький анжорец изумился три года назад, когда Найя Фикит заплакала при упоминании Шри Лумпы. Он-то считал, что подобные чувства приходят исключительно к простым смертным вроде него, и понял, что легендарным существам, последней надежде человечества, тоже не чужды страдания души и тела. Это открытие одновременно и встревожило его, и успокоило. Встревожило потому, что их чувствительность, их уязвимость казались несовместимыми с силой духа, которой требовала их миссия; успокоило потому, что они притом оставались людьми и, значит, лучше могли понять человечество и выступить от его имени.

Жек иногда думал о па и ма Ат-Скин, двух самых обыкновенных людях, припомнить черты которых становилось все трудней и трудней. В минуты уныния могучие ветры ностальгии переносили его через бескрайние просторы космоса и возвращали на грустный, холодный Ут-Ген. Тогда его родной мир представал наряженным в яркие цвета, тепло и веселье, и виделся вдруг самой красивой планетой в изведанной вселенной. Потом он говорил себе, что, если бы остался в Анжоре, то не увидел бы Йелли, и Ут-Ген открывался ему в своем истинном облике, в своей стылой, серой мишуре. Хотя махди Шари еще не позволял мальчику самостоятельно бродить по эфирным коридорам, он чувствовал, что обладает достаточной сноровкой в психокинетических странствиях, чтобы рискнуть отправиться в безбрежный космос. Жек умирал от желания нанести малюсенький визит к па и ма Ат-Скин — хотя бы для того, чтобы дать им знать, что их единственный сын выжил после того, как Северный Террариум Анжора был отравлен газом, что он стал воином безмолвия, одним из тех героических созданий, которые перемещались из одной точки вселенной в другую исключительно с помощью силы мысли. Он, конечно, понимал (хотя признаваться себе в этом не хотел), что им скорее двигали не остатки сыновней привязанности, а гордыня. Он хотел им доказать, что они ошибались, а он поступил правильно, когда оставил семейное гнездо и последовал совету старого карантинца Артака. Ма отставит свою уборку, чтобы с восхищением взглянуть на него, а па гордо напыжится — как пыжился, демонстрируя гостям узенькую полоску земли, которую именовал «садом», и — кто знает? — быть может, они отрекутся от крейцианского чудовища, пожирающего их сердца и души.

Он встал и направился в сторону деревни. Они с махди поселились в старом доме Шри Лумпы, которого Шари упорно звал «папой Тиксу». Научившись перемещаться с потоком вибраций антры, Жек особенно радовался ходьбе пешком, простым удовольствиям — осязать предметы, ступать по земле, чувствовать поцелуи солнца на своей коже, вдыхать теплый воздух, напоенный запахами.

Бывшую центральную улицу деревни взяли в полон одичавшие травы, и стоящие в ряд постройки исчезли под буйной растительностью; виднелись лишь куски стропил обрушившихся крыш и верхушки каменных стен. Густой вал из ежевики, образовавшийся вокруг куста безумца, не мешал Жеку регулярно медитировать перед вечно сверкающими цветами. Там, неизменно уносимый течениями мыслей к Йелли, он слышал жуткий звук блуфа, рев далекий и отчетливый, от которого стыла кровь. Агония вселенной с такой силой отдавалась в его собственной плоти, что порой ему казалось, будто невидимый противник человечества пожирает его самого.

— Большая вселенная — не что иное, как проекция маленьких вселенных, — обронил махди Шари, с которым он поделился своим беспокойством.

Эти загадочные слова породили больше вопросов, чем ответов в голове у маленького анжорца, который, хотя и надеялся на более развернутые пояснения, больше не осмеливался побеспокоить своего собеседника, который сумрачно замкнулся в молчании.

Всякий раз, как мальчик проходил узкой тропинкой, пролегшей посреди главной улицы, его охватывал тот же страх — как тогда, когда они с Йеллью обнаружили среди фруктов и овощей криогенизованные тела Сан-Франциско и Феникс. Деревню окутала та же цепенящая, колдовская атмосфера. Сердцебиение Жека, когда он подошел к дому Шри Лумпы и Найи Фикит, участилось в предчувствии, что из дверного проема выйдет обнаженный мужчина и направит в его сторону замораживающее оружие. Однако Марти де Кервалор, прислужник блуфа, покончил с собой, и мобильные дерематы оттелепортировали на Сиракузу наемников-притивов и четыре неподвижных тела. Никто не узнал о присутствии на Матери-Земле махди Шари из Гимлаев и Жека Ат-Скина; кроме того, согласно собственным словам демона, укрывшегося в Марти, махди Шари с вероятностью 89 % считался продуктом сознания человеческого коллектива и в реальности не существующим. Защитный барьер, установленный антрой, сдерживал скаитов-чтецов и прочих любопытствующих, но это не мешало анжорцу впадать в ужас, переступая порог дома. Ему снова и снова виделось тело Йелль, растянувшейся на плитах холла, ткнувшейся лицом в складки задравшегося платья, и печаль словно темным, холодным крылом окутывала его.

В доме пованивало подгнившими овощами и фруктами. Три года махди Шари и Жек жили на запасах, накопленных паломниками, а потом Шри Лумпой и Найей Фикит. У них не было ни времени, ни желания растить новые культуры или хотя бы забросить часть последнего урожая в контейнеры для обезвоживания. Летом, когда природа щедро их одаривала, они от своей нерадивости не страдали, но она немилосердно аукалась зимой, когда им приходилось довольствоваться бульонами из подпорченных овощей и хлебом из влажной и комковатой муки. Что касается воды из колодца, то она застоялась и со временем от нее стало ужасно нести плесенью.

Жек иногда грустил по кухне ма Ат-Скин, по безвкусным фруктам и овощам с общинных ферм Ут-Гена, и даже по горькому супу из горошка, который родители год за годом силой заставляли его съедать до последней ложки. Его не покидало чувство одиночества, и особенно оно угнетало, когда махди Шари отправлялся в странствия, которые иногда длились по нескольку дней.

— Никуда не трогайся, пока я не вернусь. Здесь, под защитой антры, ты в безопасности.

Предоставленный самому себе анжорец изо всех сил отбивался от соблазна нарушить наставления Шари и добраться до обитаемого мира — мира, в котором было бы можно проделывать такие глупости, как болтаться на улицах, идти куда попало, протискиваться среди толп и глазеть на витрины магазинов. Психокинетические трансферты — слово, которое нравилось ему за варварское и таинственное звучание, — совершаемые под руководством махди, всегда приводили его на безлюдные планеты. Прогулки по неосязаемым коридорам эфира вызывали у него головокружительные, волнующие ощущения, но он бывал разочарован, материализуясь после них на жгучем песке барханов, на лиловой траве бескрайней равнины или на пляже у черного туманного океана. Он скучал по скопищам людей — мальчишка, все детство которого прошло в городе, населенном десятками миллионов душ.

Жек вошел в комнату, которая служила кухней, столовой и тренажерным залом сразу. После пекла снаружи здесь царила умиротворяющая прохлада. Он взял фрукт из стоявшей на столе корзины и уселся на табурет лицом к камину, пропахшему холодным пеплом. Как и всякий раз, оставаясь один, он не обкупывался и не стирал в ручье одежды — смехотворная попытка заявить свою независимость в противовес главенству (порой жесткому) махди. Он долго кружил по неспокойному морю своих мыслей, а фрукт оказался настолько противным на вкус, что Жек, несмотря на голод, решился чахнуть без еды (лишний способ утвердиться в своей независимости…) и выбросил его, едва надкусив, в открытое окно.

Он оставался неподвижен, пока солнце в окружении розовых брызг и пурпурных полос не зашло за горизонт.

Когда дом начала окружать тьма, он принял решение. Махди не возвращался, а Жек не мог и представить себе, чтобы провести ночь в одиночестве на Матери-Земле. Вышло бы, что он, как обычно, не мог бы уснуть, а его бессонницу наводнили бы ужасающие призрачные монстры: шепот ветра стал бы шипением усевшихся на крышу гарпий, стрекочущие насекомые предупреждали бы о крадущихся туземцах, шорох листвы превратился бы в адский хор, скрип балок выдавал бы приближение коварного убийцы, и защитная вибрация антры против этих врагов была бы бесполезна. На рассвете он опять стыдился бы своих ночных страхов и клялся бы себе, что больше не поддастся ночному колдовству.

Он отдавал себе отчет, что задержался с выходом из детства, и, возможно, именно из-за этого отказа взрослеть откладывал их выступление махди Шари. Жеку следовало освободить рассудок от преследующих его воспоминаний, а для этого — вернуться в Ут-Ген, увидеть рынок Ракамель и район Старого Анжора, поцеловать в последний раз Па и Ма Ат-Скинов. Этот замысел, возникший как шальная греза, теперь преследовал его как самоочевидность.

Все еще не вставая с табурета, он попытался установить внутреннее безмолвие. Этот шаг занял у него гораздо больше времени, чем обычно — вероятно, потому, что он впервые нарушал приказ Шари, и чувство вины не давало ему расслабиться, погрузиться в покойные глубины разума. Он снова открыл глаза и с изумлением обнаружил, что дом затопила густая чернильная темнота. Характерная дробь известила его, что на деревню обрушился грозовой ливень. Несколько секунд Жека одолевало желание зажечь свечу, так давили на него глубокая темнота и влажность, но он лишь подавил дрожь и закрыл веки. Его мысли внезапно рассеялись, как будто разогнанные могучим ветром, и в тишине его внутреннего храма зазвучала антра, звук жизни. Он быстро добрался до знакомого распутья, с которого начинались все пути, те эфирные коридоры, которые представлялись ему в виде разверстых пастей и туннелей со стенами из голубого света.

— Какими ты их видишь — зависит лично от тебя, — пояснял Шари. — Папа Тиксу рассказывал мне, что в самом начале он видел в них фильтры частиц от старого деремата.

— А вы? Как их видите вы?

— Как отсветы любви Оники…

Жек дал себя поглотить самой первой из пастей и почувствовал, как его подхватило течение безграничной энергии. Какое-то время (какое — трудно было сказать) он парил в потоках эфира, испытывая неописуемое удовольствие. Его тело влилось в пламенное, летучее, изменчивое первоначало, и за последней мыслью о восхитительной маленькой чуме по имени Йелль он потерял ощущение пространства и времени.

*

Скаит высшего эшелона Киакс в красном бурнусе Святой Инквизиции изо всех сил старался не упустить из виду маленькую фигурку, которая проворно лавировала между прилавками рынка Ракамель. Было бы куда проще позволить цели уйти вперед и отслеживать ее ментальный импринт с расстояния, но Киакс не мог проникнуть в ее разум.

Вначале внимание скаита привлекла странная одежда ребенка — мешковатая рубаха и хлопковые штаны, нехарактерные для Ут-Гена. Однако контроль, под которым церковь Крейца и скаиты-чтецы держали дерематы транспортных компаний, осложнял путешествие между планетами империи Ангов, и двенадцатилетнему мальчику не удалось бы преодолеть тройной барьер ментальных, финансовых и физических проверок. Могло случиться, что он обратился к услугам подпольной сети, но, судя по его грязной и мятой одежде, к состоятельной семье он не относился, а пиратские трансферты стоили целое состояние. Несмотря на нездешний наряд он, похоже, хорошо знал центр Анжора, поскольку сновал по улицам без малейших заминок.

Заинтригованный Киакс немедленно приступил к обыску в мозгу мальчика, но натолкнулся на компактную устойчивую волну, которая воздвигла непроходимую преграду. На долгие секунды он отрешенно застыл, не в силах принять решение. Впервые человеческий разум отказался раскрыться, чтобы поделиться с ним своими секретами. Он продолжал нажимать, но колебания усилились и заставили его отступить. Пусть боль для скаитов была лишь абстрактной концепцией; однако на сей раз мозговые имплантаты в его черепе уловили скрытую мощь этого звукового барьера: в нем звучала угроза жизненной первооснове Киакса и, соответственно, жизненной первооснове всего Гипонероса.

Он запросил неотложной ментальной консультации у скаита Горакса, личного советника кардинала-губернатора Ксандиуса де Мермера и великого инквизитора планеты Ут-Ген.

«Надеюсь, у вас веская причина побеспокоить меня, спора Киакс, — ответил Горакс. — Мы приступаем к последней фазе Плана, и каждому следует заниматься своим делом».

«Новая деталь: сейчас я иду по следу ребенка, мозг которого, защищенный барьером вибрации, остается непроницаемым».

«Он утгенянин?»

Вопрос, абсурдный для скаита, постоянно связанного с базовыми данными в матричном чане, застал Киакса врасплох. Он долго молчал, прежде чем ответить:

«Откуда я могу знать, если для меня оказалось невозможным прочитать его? Его одежда указывает, что он из другого мира, но, кажется, хорошо знает Анжор».

«Продолжайте следовать за ним, спора Киакс. Есть невысокая, но реальная вероятность, что этот ребенок — приспешник индисской науки, человек-исток. Вибрационный барьер, на который вы ссылаетесь, напоминает определенные защитные техники колдунов Индды».

«Разве не заверял нас чан, что главные враги Гипонероса нейтрализованы? Разве не объявлялось о полном и окончательном успехе миссии Кервалора, запрограммированного сенешалем Гаркотом?»

«Мы имеем дело с людьми, спора Киакс, существами, бросающими вызов чистой логике. Этот ребенок вполне мог проскользнуть сквозь ячейки сети. В любом случае, статус воина безмолвия дал бы связное объяснение его присутствию на Ут-Гене».

«Уточните. Я не улавливаю посылок и выводов в ваших рассуждениях».

«Я не из тупости запрашивал вас, утгенянин ли этот ребенок, спора Киакс».

«Уточните».

«Народные поверья гласят, что воители безмолвия путешествуют силой своих мыслей».

«Понимаю. Ему не пришлось бы прибегать к услугам официальных компаний или нелегальных сетей для перемещения из одного мира в другой».

«Медленноваты вы, спора Киакс. Так что старайтесь получше не упустить этого ребенка из виду. Мы останемся в постоянном приоритетном контакте».

«Последнее уточнение. Что говорит чан о наших шансах справиться с воином безмолвия?»

«Любопытство — свойство людей, спора Киакс. Однако, чтобы вас ободрить, сообщаю, что этот процент резко подскочил с 0,07 % до 26 %».

К счастью, ребенок то и дело останавливался перед каким-нибудь прилавком, чтобы жадно поглазеть на свисающие с крюков четвертины туш, или уложенные в плоские ящики фрукты и овощи. Эти остановки позволяли Киаксу скомпенсировать те метры отставания от мальчика, на которые разделяла их толпа. Лица крестьян в ужасе застывали, когда их лотки, словно кровавым облаком, задевал пурпурный бурнус скаита. Мозговые имплантаты скаита вылавливали судорожные импульсы вины и паники. У людей всегда находилось, в чем самим себя упрекнуть; более того, использование чувства виновности было одним из главных устоев Плана, потому что чувствовать вину уже означало отрезать себя от своих истоков, а Киакс мог сходу вогнать в смятение три четверти из них; например, этого мужчину, который упорно поклонялся в лесах языческим богам, эту женщину, которая устраивала дома оргиастические обряды древней религии H-прим, или другую, которая работала в теплицах общинной фермы и переправляла через них контрабанду…

Между тем слежка за мальчиком заставила его собраться со всей своей энергией, и момент отправки этих презренных на огненные кресты или на службу стирания откладывался. Они, впрочем, ничего не теряют от отсрочки. Киакс может вернуться позже, жадно углубиться в их мозги, вытащить наружу все отступления от крейцианских догм. Ему следовало признать за людьми совершенно поразительную способность прописывать запреты, противоречащие их собственной природе и которые, следовательно, соблюсти невозможно, а после предъявлять их в трибунале Святой инквизиции.

В конце концов ребенок покинул пределы рынка и свернул в переулок, который вёл к эспланаде Святых Мучеников. Перед папертью храма кучковалась немногочисленная толпа — там, где стояли огненные кресты, освещенные расставленными на земле прожекторами. Этот ход с постоянным освещением родился в воображении бывшего губернатора Ут-Гена кардинала Фрасиста Богха, позже избранного муффием церкви. Лучи ярко высвечивали раздираемые воздушными вихрями тела и позволяли разглядеть, до какой степени те спеклись: одни уже превратились ни много ни мало в бесформенные массы опухшей гноящейся плоти, другие только начинали терять волосы и человеческий облик, третьи, наконец, казались бы невредимыми, если бы не красноватый оттенок воспалившейся кожи; и у всех еще доставало сил корчиться от страдания в невыносимых объятиях пульсирующего огня. Они были слишком обезвожены, чтобы у них текли слезы, но в их выпученных глазах читалась невыносимая боль, а из полуоткрытых ртов вырывались неслышные стоны.

И в пытках своих собратьев люди тоже проявляли беспрецедентную изобретательность. Понятие жестокости было чуждо Гипонеросу. Скаиты удовлетворялись стиранием человечества и ареала его деятельности — потому что это было задачей, для которой их замыслили, и они выполняли ее с присущей им холодной эффективностью (последний расчет вероятности: 94,06 %).

Ребенок остановился у подножия огненного креста и несколько минут смотрел на жертву — юношу, чьи внушительные мускулы боролись и не могли справиться с концентрированным потоком воздуха, раскидывавшим по сторонам его руки и ноги. Киакс, притворившись, что восхищается элегантными башнями крейцианского храма, расположился в нескольких шагах от мальчика и одновременно быстро вторгся в мозг еретика. Имплантаты в черепе скаита откликнулись довольно реалистичным впечатлением, словно он шагнул в извергающийся вулкан, где боль была как глухой рокот, а мысли как ливень расплавленной лавы. Ощущения живо походили на растворение в матричном чане, и Киакс не без труда собрал картинку воедино. При этом он обнаружил, что мужчина думал о другом мужчине, точнее, о своем бывшем возлюбленном, и что, движимый невразумительным, но крайне обострившимся чувством скромности, он отчаянно пытался прикрыть ладонями свои репродуктивные органы.

Поначалу Жек ликовал, что снова видит Анжор, счастлив был дышать напоенным влажностью воздухом родной планеты, пройтись по узким улочкам в окружении зданий с облупившимися фасадами, сквозь плотный покров тумана мельком увидать красный глаз умирающего солнца — Гареса, услышать приглушенный грохот труб Анжорской Транспортной Сети, пересечься дорогами с прохожими — безмолвными и еле различимыми силуэтами. Он рематериализовался прямо на окраине города, недалеко от комплекса зданий, которые стояли на месте бывшего Северного Террариума. Не осталось и следа от монументальных врат гетто и бесчисленных спусковых шахт — туннелей доступа к норам карантинцев. Церковь Крейца построила здесь храм с сотней башен, дворец-резиденцию и школу священной пропаганды. Измученного долгим странствием Жека переполняли воспоминания о долгих часах, проведенных в норе Артака, золотоголосого старого карантинца.

Он понятия не имел, какие расстояния отделяют Ут-Ген от Матери-Земли, потому что его астрономические познания ограничивались немногими элементарными представлениями о системе Гареса и ее окрестностях, но промежуточных привалов для восстановления сил, как во время предписанных махди упражнений, делать не пришлось. Еще не успев толком прийти в себя, он понял, что прибыл к своей цели. Жек долго валялся ничком на влажных булыжниках во власти ужасной головной боли, слабый, как новорожденный, не в силах внутренне собраться. Он замечал вокруг себя движущиеся фигуры, униформы и бурнусы разных цветов; у него возникало мучительное чувство, что антра его больше не защищает, что в его открытом разуме, словно щупальца, копошатся чужие сознания.

— Ты упал? Тебе больно? — прошептала, склоняясь над ним, нестарая еще женщина.

Жек распрямился, словно его укололи иглой, отрицательно мотнул головой, и сбежал, забыв об отдыхе. Он снова ощутил успокаивающую вибрацию антры, его мигрень прошла, и он постепенно расслабился. Ноги сами собой привели его в центр города, к рынку Ракамель. Тогда он решил прогуляться пешком семь километров дорогой, которой не раз хаживал несколько лет назад. Выйдя с площади Святых Мучеников, он свернул на нескончаемую извилистую улицу, которая вела в район Старый Анжор.

Первые мгновения эйфории прошли, мальчик начинал сожалеть о своей самодеятельности. Он не мог избавиться от ощущения нависшей опасности, но перенос обошелся ему в такие затраты энергии, что весь организм требовал времени на восстановление, и пока что он не сумел бы пуститься в обратный путь. Будучи всего лишь учеником, Жек Ат-Скин и близко не овладел тонкими нюансами психокинетического путешествия. Ему приходил на ум только один выход: добраться до родителей, переночевать в семейном доме и отбыть назавтра.

Он почувствовал, как жжет его затылок чужой взгляд, и мельком оглянулся через плечо, но постоянная серость и дымка не позволили ему обнаружить среди силуэтов прохожих позади себя возможного неприятеля. Жек инстинктивно ускорил шаг. День уходил, и летучие фонари наполнялись белым светом. Он миновал несколько станций АТС, но воздержался от спуска в подземку, потому что нелегальное положение плохо вязалось с толпой, ярким светом и усиленным наблюдением.

Он благополучно добрался до Старого Анжора, старинного жилого района, отличающегося наполовину утопленными в земле домами и круто идущими вверх переулками. Несмотря на влажный холод сумерек, Жек сильно потел. Он в сотый раз обернулся, но в тусклом освещении улицы не приметил ничего тревожащего или хотя бы просто необычного. Он сказал себе, что постоянное беспокойство вызвано одиночеством и усталостью, и что такова плата за отвоеванную независимость.

Когда Жек увидал через окно па и ма Ат-Скин, на глазах у него навернулись слезы. Наступил час ужина, и они сидели за обеденным столом — на тех же местах, как и всегда. Живот у па еще больше отвис, плечи поникли, а грубые черты лица стали вовсе уродливыми. Однако зато он отпустил три локона, которые должны были придать элегантность его топорному лицу. Что до ма, то ее лицо так осунулось, что казалось, будто вот-вот от любого движения кости прорвут кожу. Они ели молча, их глаза уставились в пространство. От тарелок и от супницы из синтетического фарфора, которая неизменно царила посреди стола, шел парок.

Жек так и задохнулся от эмоций, когда увидел, что ма поставила третий прибор на место, где некогда сидел он. Им не захотелось верить в исчезновение своего сына, они жили прежней повседневной жизнью так, словно он все так же оставался с ними. По облеганам на родителях было ясно, что они, как и раньше, преданы культу крейциан, и все же были человеческие чувства, от которых они не отказались.

Жек обратной стороной рукава вытер повлажневшие глаза, и отворил маленькую кованую калитку, ведущую к «саду». Он в два шага пересек полоску перекопанной земли и оказался у входной двери. В поставленном па дверном определителе, по-видимому, все еще хранились его клеточные отпечатки, потому что, когда мальчик положил ладонь на ручку, тревоги не прозвучало. С колотящимся сердцем он толкнул дверь и вошел в комнату на первом этаже, которая служила кухней, столовой, гостиной и — по крайней мере, когда он еще не покидал дома, — спальней. Па и ма Ат-Скин, обеспокоенные шумом, разом уставились на него.

Стоило ему встретиться с их отсутствующим взглядом, как его улыбка увяла. Они смотрели не видя, словно он был из прозрачного стекла.

— Па… ма… Это я, Жек…

— Мы знакомы? — спросил па, надув щеки.

У Жека застыла кровь, он еле сдержался, чтобы не разрыдаться.

— Я Жек, ваш сын… — настаивал он дрожащим голосом.

— О чем это вы говорите? У нас нет и не было никаких детей, — качнув головой, сказала ма. — Как вы вошли?

— В памяти определителя на входе сохранились мои отпечатки.

— Вот как? Придется мне его поменять, — прокомментировал па.

На какие-то мгновения Жек засомневался, не повредил ли перенос работе его мозгов; или же, быть может, он сейчас очнется с содроганием в доме Шри Лумпы на Матери-Земле. Потом сказал себе, что он подрос, что изменился, что они не узнали его, что они приняли его за грабителя или нищего, и что ему нужно рассеять это недоразумение. Он глубоко вздохнул, чтобы успокоилось беспорядочное биение сердца, и подошел к столу:

— Посмотрите на меня внимательнее: это же я, Жек, ваш сын, — громко воззвал он. — Я ушел три с лишним года назад. Вы еще хотели отправить меня в школу священной пропаганды в Ул-Баги…

Произнося все это, он пристально всматривался в лица своих родителей, но видно было, что его слова не находили отклика, и взрослые по-прежнему таращились на него с тупым недоумением.

— Я пошел к карантинцу по имени Артак в ту ночь, когда Церковь приказала залить газом Северный Террариум…

Он внезапно сообразил, что кто-то (наверняка скаит-стиратель) удалил часть их памяти, и по его щекам наконец покатились давно сдерживаемые слезы. Однако он не останавливался — и чтобы расстаться с грузом прошлого, и пытаясь пробудить воспоминания в их окостенелых умах.

— Северный Террариум? — переспросил па. — Это что? Фабрика такая?

— Вместо того, чтобы так кричать и плакать, вам бы лучше удалиться и дать нам поужинать, — добавила ма.

— Кто плачет, тому есть чего стыдиться! — изрек па нравоучительным тоном. — Люди с чистой совестью не плачут.

Жек не обращал внимания, что его перебивают. Слезы срывались с его губ, и мгновенно таяли, рассыпаясь у рта блестящими брызгами.

— Спасибо моему другу-карантинцу — я избежал смертоносного газа. Потом попал в ядерную пустыню, и меня там подобрал атомный глиссер капитана Годована и его атомный глиссер. Я перелетел половину космоса на борту огромного судна видука Папиронды, а другую — в брюхе у космины, небесной странницы. На Матери-Земле, колыбели человечества, я познакомился с Найей Фикит и ее дочкой Йелль — перед тем, как наемники-притивы их схватили и отвезли к муффию Церкви. Махди Шари научил меня путешествовать с помощью антры, звука жизни, и я пришел повидать вас перед нашим отлетом на Сиракузу. Я освобожу Йелль, потому что люблю ее и хочу на ней жениться. У меня все хорошо, хотя иногда я скучаю по вам… Вы правда меня не вспомнили?

Па покачал головой с энергией, неожиданной для такого с вида безучастного человека.

— Мне бы хотелось доесть суп, пока он не остыл, — проворчала ма.

— Зачем вы поставили лишнюю тарелку? Вы кого-то ждали?

— Такая уж мания у ма Ат-Скин, — отвечал па, пожимая плечами. — Говорит, что делает доброе дело, накрывая прибор для тех, кого с нами нет.

— Для тех, кого с нами нет?

— Мертвые, пропавшие без вести, души, которые блуждают над нашими головами. Они видят, что мы думаем о них, и просят за нас перед святыми Церкви…

Жек кивнул. Он уяснил, что отныне его единственная настоящая семья — Йелль, Найя Фикит, Сан-Франциско и Феникс. Теперь он торопился уйти, торопился покинуть этот дом, этот город, эту планету, торопился присоединиться к махди Шари и вместе с ним готовиться к освобождению и оживлению четырех застывших тел. Понял он и причину, подтолкнувшую его вернуться в места своего детства: ему следовало навсегда разорвать узы, связывающие его с ушедшим, чтобы стать настоящим воителем безмолвия. Вид стертых, превращенных в тряпки родителей укреплял его в решимости, побуждал наверстывать упущенное. Пусть его лишили радости прикоснуться к ним, обнять, проникнуться их теплом, но он не держал на них зла, с него было довольно просто их любить. Жек бросил взгляд — полу-ностальгический, полу-насмешливый, — на полку с шаровым головизором, смешным и бесполезным символом достатка семьи Ат-Скин.

— До свидания, — сказал он, слабо улыбнувшись.

— До свидания, молодой человек, — сказал па. — В следующий раз не ошибайтесь домом… И не забудьте закрыть дверь.

Ма решительно погрузила ложку в тарелку, более им не интересуясь.

Дверь слегка скрипнула на петлях. Над крышами показались два ночных спутника Ут-Гена, а плотный покров тумана окрасил их в цвет ржавчины.

Выбравшись на улицу, Жек заколебался, не зная, в каком направлении двинуться. Он, хотя отчасти и восстановил свои силы, все же предпочел бы подождать, прежде чем приступать к новому переносу. Казалось, будто во тьме вокруг него затаились множество опасностей. Он вздрогнул, поднял воротник своей рубахи, обхватил себя руками, но не мог согреться. Мальчик вспомнил, что подземные станции анжорской транспортной системы всегда встречали всех теплом, даже в разгар глубокой зимы. В этот час народа будет немного, и он сможет присесть и подождать полного восстановления своих способностей — и умственных, и физических. Он ускорил шаг в направлении подсвеченного огнями терминала АТС.

Из темноты появились три фигуры в сером с белым, и разошлись в ряд метрах в десяти перед ним — наемники секты притивов, ниже их закатанных рукавов проглядывали блестящие направляющие дискометов. В прорезях масок сверкнули глаза.

Жеку потребовалось несколько секунд, чтобы оценить ситуацию. Он бросил взгляд по сторонам и увидел, что эти трое были не единственными: со всех сторон выскакивали новые. Чуть позади он, кажется, различил еще красный бурнус скаита-инквизитора.

— Диски не использовать! — прорычал чей-то голос. — Только криолучи! Он нужен нам живым!

Жек окаменел от ужаса, ему не удавалось навести порядок в мыслях, а только задрожали руки и ноги. Он услышал, как тогда, несколько лет назад на Матери-Земле, щелчок затвора криогенизатора. Теперь нападавшие роились вокруг него, словно мухи возле падали.

Тьму озарила белая молния. Жек инстинктивно вжал голову в плечи. Луч задел его волосы и врезался в стену в нескольких метрах за ним. Наемник-притив с досады разразился бранью, усиленной ротовой полостью его маски.

Резкое движение вывело Жека из оцепенения. Если эти люди его захватят, он попадет на витрину в секретной комнате епископского дворца Венисии, вместе с Йеллью, Найей Фикит и двумя жерзалемянами, и, что самое существенное, не поможет махди Шари освободить их, чтобы сражаться. против блуфа. Он услышал новый щелчок затвора, притворился, что делает нырок влево, и прыгнул вправо. Криолуч с треском ударил в землю — в точности там, где он стоял полсекунды назад. Он ударился ногой о выступ в мостовой, потерял равновесие и повалился на спину, но сразу же вскочил на ноги и, не обращая внимания на боль в плече, лавируя, побежал в сторону невысокой стены, окружавшей какой-то дом.

— Шевелитесь, банда неумех! — взвизгнул голос. — Этот проклятый пацан проскользнет у нас между пальцев!

Притивы мешкали стрелять, опасаясь потравиться сами криогенными парами, которые к тому же снижали видимость почти до нуля. Жек воспользовался этой нерешительностью, чтобы метнуться к стене. В уголке его разума негромко начинала резонировать антра. На бегу он изо всех сил старался изгнать случайные мысли и восстановить внутреннее безмолвие.

— Да отрезайте ему дорогу, шлюхины дети!

Его движения теперь стали на удивление легкими, плавными. Он только и должен был сделать, что опереться руками и использовать инерцию, чтобы перемахнуть стену. Он плавно спрыгнул на погруженную в темноту дорожку из гальки. Над головой брызнул новый лучевой разряд и ударил в фасад дома, полетели куски штукатурки.

— С той стороны стены! Только упустите его, и я вас на ваших собственных кишках повешу!

На мгновение шум суматохи заглушило залаявшее где-то неподалеку животное — наверное, домашний собаколев. Жек поднялся и обогнул образованный двумя стенами угол. Из приоткрытой двери вырывалась полоса света, выхватывая край клумбы и куст с кроваво-красными листьями. Ему не оставалось иного выхода, кроме как укрыться в доме, наполовину, как и у его родителей, утопленном в землю. Он бросился в холл, заметил ступени вниз и не раздумывая пустился вдоль них. Внизу он увидел две фигуры, которые сначала принял за статуи. Жек опрометью скатился по лестнице, и только когда ступил на площадку, понял, что это люди — несомненно, хозяева дома, — одетые в утгенянские ночные рубашки, застывшие в проеме сводчатой двери с широко распахнутыми недоумевающими глазами. Под обшитым панелями потолком с характерным жужжанием плавали атомные сферы-обогреватели.

— Что вы здесь делаете? — вопросил мужчина, такой же дородный и неприглядный, как па Ат-Скин.

— Входная дверь была открыта… — отозвался Жек.

— Это еще не повод…

Его прервал внезапный грохот в прихожей.

— Этот сопляк должен быть там! — крикнул кто-то из погони.

— Чего они от вас хотят? — спросила женщина, такая же симпатичная и приветливая, какой была некогда ма Ат-Скин.

— Схватить меня и заморозить! — быстро проговорил Жек. — Ваша комната запирается?

Женщина кивнула.

— Мне нужно на несколько секунд остаться одному, — добавил мальчик.

Наемники-притивы уже летели к нижней площадке. Женщина отступила в сторону и взмахом руки пригласила беглеца в комнату. Он послал ей теплую улыбку, прежде чем закрыть за собой дверь и закодировать магнитный замок. На несколько мгновений она стала для Жека чудесной матерью — красивой, любящей и отважной матерью, о которой он всегда мечтал.

— Ты совсем с ума сошла! — запротестовал мужчина. — Ты…

Она заставила его умолкнуть, накрыв ему губы своей ладонью.

Наемники-притивы потратили пару минут, чтобы вскрыть дверь — разрезав ручным дезинтегратором верхнюю панель. Однако, как бы тщательно ни обшаривали они комнату, ребенка нигде не было. Воцарившуюся в доме тишину нарушил резкий металлический голос скаита-инквизитора:

— Усердствовать бесполезно.

— Вы представляете, как он выбрался из этой комнаты? — спросил его оват наемников.

— Ни малейшего понятия, — солгал Киакс.

Он отвернулся и указал рукой на пару супругов-анжорцев, поверженных на диван.

— В любом случае мне ясно, что эти женщина с мужчиной помогли ему бежать.

— Я был против! — взмолился, приподнимаясь, мужчина.

Женщина подняла голову и бросила на него взгляд ошеломленный и презрительный. Желтые невозмутимые глаза скаита сияли из полумрака его капюшона, как зловещие звездочки.

— Почему вы не носите ночных облеганов, как предписывает наша святая Церковь?

— Это все она! — пролепетал мужчина, показывая на свою подругу.

Его расширившиеся от страха черные радужки замерли, словно птички, изловленные складками багряного бурнуса.

— Она находит облеганы нелепыми и… она отказывает мне, если я не уступаю ее капризам…

— Воздержание — вот приличествующая добродетель, — объявил скаит.

— Что нам с ними делать? — спросил оват.

— Отведите их в тюрьму при храме. Завтра утром их будет судить трибунал Святой инквизиции. Если хотите, можете сперва позабавиться с женщиной, пусть почувствует вкус бунта.

— Нет! — закричал мужчина, упав на колени.

— Ни к чему так возбуждаться, сьер. Суд приговорит вас к легкому стиранию, если только за вами нет крупных провинностей.

Однако Киакс уже провидел, что за многократные нарушения крейцианского Кодекса супружеской терпимости этого анжорца с женой обрекут на муки медленного огненного креста.

Скаит активировал ментальный контакт с Гораксом.

«Ребенок ускользнул, но раскрыл устно своим биологическим родителям ценную информацию».

«Уточните».

«Он проживает на Матери-Земле вместе с личностью, которая вероятностно расценивалась как чистый продукт человеческого коллективного сознания: махди Шари из Гимлаев. Они готовят вылазку на Сиракузу, чтобы освободить Найю Фикит и трех других крио».

«Поправка, спора Киакс: тезис о несуществовании махди Шари пока что поддерживался в наших интересах, однако сенешаль Гаркот ожидает его появления на Сиракузе уже больше трех лет. Ваша неспособность поймать этого мальчика, который с вероятностью более пятидесяти процентов есть воин безмолвия, не повлечет неблагоприятных последствий».

«С другой стороны: его пленение вызвало бы настороженность махди Шари и, возможно, удержало бы его от рискованных действий на имперской планете».

«Ваши мозговые имплантаты стали эффективнее, спора Киакс. Поэтому чан в вас не совсем разочаровался. Хвала вашей неуклюжести. Конец связи: теперь я должен предупредить наши контакты».

Киакс уставился на упавшего к его ногам анжорца, дрожащего от рыданий. Женщина без движения лежала на диване и не пошевелила пальцем в свою защиту, когда наемники-притивы схватили ее за руки, подняли и содрали с нее ночную рубашку.

Глава 4

Некоторые из членов Ордена Абсуратов не смогли прибыть на Селп Дик, чтобы принять участие в решающей битве против имперских войск, которые состояли из подразделения скаитских ментальных убийц и горстки наемников из секты Притивов (исторических врагов Ордена). Эти единичные рыцари — больные, раненые или пленные, — не получили шифрописем с призывом, или получили слишком поздно для того, чтобы отправиться в монастырь. Так они невольно избежали резни на Гугатте.[…]

[…]Большинство из этих уцелевших были безжалостно выслежены скаитами-инквизиторами, захвачены наемниками-притивами и обречены на мучения медленного огненного креста. Однако нашлось несколько человек, которые (по до сих пор не объясненным причинам) проскользнули сквозь ячейки сети и скрылись в подполье. Таких называли «странствующими рыцарями». Их узнавали по владению криком смерти и незарастающей тонзуре — участку кожи диаметром в пять сантиметров на макушке, которую они пытались скрыть под головными уборами или париками. Некоторые из них были опознаны и убиты местным населением, которое винило их в поражении Ордена. Сообщают, например, что на планете Ноухенланд рыцарь Жак Аскуин, схваченный во время сна, был выставлен на деревенской площади, где каждому прохожему предлагалось отхватить кусок его тела. Ему предварительно выкололи глаза, а рот зашили, чтобы он не издал своего убийственного крика. Ходят слухи, что мужчины отчаянно сражались за право оторвать ему яички, полагая, что секрет его эпической силы был именно в них. […]

Но, словно Абсуратский Орден не мог быть совершенно уничтожен, словно этой великой легенде восьмидесяти веков непременно полагалось увековечить себя, пройдя сквозь пространство и время, редкие уцелевшие сыновья Ордена рассеялись по мирам изведанной вселенной и хранили, каждый по-своему, пламя.

«История великой империи Ангов», Униментальная Энциклопедия

Далекие зазубренные гребни гор Пиай кутались в шафранную пелену. Сезон так называемого «желтого неба» подходил к концу, но отдушины в грунте продолжали с силой выплевывать вихри сернистых газов, которые скрадывали значительную долю света Мариж-Юриж, двойной звезды системы Сигма П.

Машинальным жестом У Паньли проверил, что гибкая трубка его маски как следует соединена с кислородным резервуаром — плоской металлической бутылью, которую он носил через плечо, как спортивную сумку. Только кольцевики, уроженцы Колец, могли обойтись без вспомогательного дыхательного аппарата, пока длились четыре местных месяца желтого неба, потому что их легкие защищала специальная мембрана, которая отфильтровывала молекулы токсичных газов. Кольцевики от них регулярно отделывались, отхаркивая смесь слюны, углерода и серы. Эта пористая оболочка, дополнительная плевра, которую местные не без издевки прозвали «чахоткой», родилась как результат физиологической мутации.

Прежде чем нырнуть во внутренний дворик здания, У Паньли протер тряпкой визор своей маски и обвел взглядом горизонт. Газовая завеса время от времени прерывалась быстро перемещающимися просветами, и сквозь них виднелись один позади другого фрагменты пяти внутренних колец, а на заднем плане, на фоне серого неба, — охристый полумесяц Сбарао. У Паньли приходилось спешить, и все же он потратил несколько секунд, чтобы полюбоваться уникальным зрелищем планеты и ее спутников, настолько многочисленных и плотно сблизившихся, что они слились и образовали одиннадцать концентрических спрессованных поясов. Корректоры гравитации и кислородные генераторы позволили заселить девять из них. У Паньли побывал во многих мирах, но нигде больше не доводилось ему созерцать подобной панорамы, нигде он не испытывал этого странного ощущения парения между небом и землей, нигде он не ступал по полоске земли и скал шириной около тысячи километров, кривизна которой воспринималась невооруженным глазом.

У Паньли иногда про себя подумывал, что выбрал жизнь на Шестом кольце Сбарао по одной-единственной причине — его жаркий и сухой климат нисколько не напоминал ему о ласковом океане Селп Дика. Орден Абсуратов был уничтожен двадцать стандартных лет назад, а он, рыцарь, отмеченный тонзурой, не участвовал в битве при Гугатте. И не явился он на вызов мудрецов директории просто потому, что закрутил бешеный роман с женщиной с Брадебента, небольшого планетоида, на котором находился с миссией. Околдованный формами красавицы У не проникся неотложностью кодопослания, доставленного через посредников, и ответил, что ему не позволяет вернуться на Селп Дик заразная тропическая болезнь. Несколько дней спустя сферические экраны головидения объявили о роспуске Ордена и воцарении империи Ангов. Беда никогда не приходит в одиночку — женщина его сердца положила глаз на какого-то брадебентца и без дальнейших церемоний бросила рыцаря.

У Паньли сжег свою серую сутану, выбрил голову, чтобы скрыть вечную тонзуру, и с отчаянием бессильно наблюдал за вторжением имперской армии и когорт крейциан на Брадебент. Он не подчинился четырем мудрецам директории, прямым представителям махди Секорама, он изменил своей рыцарской клятве, и решающее противостояние развернулось без него. Его присутствие на Гугатте, конечно, не изменило бы хода вещей, но он разделил бы судьбу своих товарищей, он умер бы достойно — вместо того, чтобы жить в бесчестии. Точимый раскаянием, он отправился в дом своей бывшей возлюбленной и убил их обоих, ее и ее нового любовника, как будто они были в ответе за его ошибки. Местные информаторы У добыли для него адрес контрабандиста, чей полуразвалившийся деремат отправил его в Рахабезан, столицу Сбарао. Он рематериализовался посреди улицы, в разгар беспорядков: известие о казни Донса Асмусса, правящего сеньора, и отвратительное зрелище публичной казни его жены и детей взбудоражили местное население. Репрессии Междупола, подкрепленного отрядами наемников-притивов, были ужасны.

Основательная рыцарская подготовка позволила У Паньли там, в Рахабезане, выбраться из заварушки, не пострадав. После того он связался со старыми местными наблюдателями Ордена, и единственный, который еще не томился в полицейской темнице, посоветовал ему отправиться на Кольца, где он мог бы подать руку помощи местному населению, яростно сопротивлявшемуся новой власти. Так он оказался на Первом кольце, а затем, когда имперские фаланги прорвали линии круговой обороны, — на Втором, Третьем и, наконец, Шестом. В конце концов повстанческие армии капитулировали, и пришло время репрессий, инквизиции и огненных крестов.

— Что ты там возишься, Баньши? Тебя кэп ждет! — прозвучал чей-то недовольный голос.

У Паньли оглянулся на коренастую фигуру жестикулирующего Пузореза, молодого сбарайца, прозванного так за привычку пырять своих противников кинжалом в живот. Густой слой серных газов стал рассеиваться под натиском сильного ветра. На горы Пиай начали беспорядочно падать столбы белого света двойной звезды, и температура внезапно подпрыгнула на несколько градусов.

— И незачем ходить в этой маске, — снова заговорил Пузорез. — Ветер с внешних поясов сносит эту гребаную серу! Снова можно дышать воздухом…

У Паньли кивнул и снял маску. Дуновение теплого воздуха лизнуло его лицо в испарине. Темные глаза Пузореза, наполовину скрытые под черными космами, выжидательно поглядывали на него.

— Ты таскаешься по Шестому больше двадцати лет, а, похоже, так и не привык…

— К красоте никогда не привыкнуть, — отрезал У Паньли.

— Красоте? — Пузорез гоготнул. — Эти ободранные булыжники и чертов газ? Не иначе как твой родной мир — паршивая помойка для…

Убийственный взгляд собеседника отговорил его развивать дальше эту тему. Может быть, Баньши и высмотрел красоту там, где ничего не было, кроме серы да засухи, но он был самым непредсказуемым и опасным бойцом в организации Жанкла Нануфы, и, если хоть чуточку дорожить жизнью, было бы разумнее уважить его пристрастия.

— Не пойми неправильно, Баньши! — поспешно добавил Пузорез, разводя руки движением, от которого распахнулась его куртка и обнажилась, помимо мускулистого коричневого живота, перламутровая рукоятка кинжала, заткнутого за пояс его штанов. — В конце концов, твое право — считать это за красоту…

У Паньли хорошо понимал, что за вопрос не дает покоя молодому сбарайцу — тот самый, которым члены организации не уставали его донимать на протяжении больше чем двадцати лет. Пузорез, присоединившийся к Жанклу Нануфе три месяца назад, не стал исключением из правил.

— С какой ты планеты?

— Откуда-то оттуда, — отвечал У Паньли, показывая в небо.

— Ты похож на обитателей левантийских миров…

— Ты когда-нибудь видел жителей Леванта?

— Реально — нет… в программах головидения. Почему ты секретишься, откуда ты?

— Если я тебе скажу, это уже будет не секрет…

У Паньли и сам отчетливо не представлял мотивов, подтолкнувших его окружить себя тайной. Возможно, ему бессознательно хотелось набросить на свою молодость пелену забвения, раствориться в небытии, которое унесло его собратьев… Возможно, то был способ защититься, чтобы избежать зависти или навязчивого любопытства, зачастую идущего рука об руку с завистью, чтобы не всплыло его рыцарское прошлое и о нем не донесли представителям Святой инквизиции. Как член организации Жанкла Нануфы, одного из ведущих поставщиков человекотовара империи Ангов, он пользовался некой разновидностью иммунитета, которая гарантировала ему, в обмен на душевный мир, определенное спокойствие. Однако такое существование нисколько его не удовлетворяло, и У Паньли понемногу переполнялся глубоким отвращением к себе — настолько, что иногда у него мелькали мысли о самоубийстве.

Они миновали вдвоем ворота в высокой стене и вошли во внутренний двор, кипящий лихорадочной активностью. С Сиракузы поступил большой заказ, и, чтобы удовлетворить свою клиентуру, в основном состоящую из кардиналов и знатных придворных, Жанкл Нануфа приказал провести новый набег, едва успел завершиться предыдущий. Механики не успевали осмотреть старые фургоны, выстроившиеся у подножия вала. Двигатели работали уже несколько часов, чтобы дать ядерным батареям прогреться и максимально увеличить их запас пробега. Люди, примостившиеся на крыльях металлических колес, заканчивали ремонтировать решетки клеток.

У Паньли различал на окружной дорожке неподвижные силуэты часовых, вооруженных длинноствольными волнобоями. После того, как мятеж был подавлен, Междупол разрешил Жанклу Нануфе и его людям прибрать к рукам этот бывший оплот повстанцев. Злые языки утверждали, что основатель конторы заключил секретный союз с имперскими силами, и злые языки, вероятно, были правы, но, поскольку приспешники Жанкла Нануфы безжалостно их подрезали (чаще вместе с головами, в которых они обретались), языки быстро перестали болтаться и клеветать. Аналогичным образом, отмечая странное безразличие оккупационных армий по отношению к дерематам сети — дерематам, частное пользование которыми каралось тяжким стиранием, — злонамеренные умы могли сделать столь же тенденциозные, сколь и поспешные выводы, но злонамеренные умы на Шестом кольце превратились в вымирающий вид.

Пузорез кивнул на фургоны.

— Кэп смерти нашей хочет! — заворчал он. — Прошло всего два дня с тех пор, как мы спустились с гор Пиай, как он уже гонит нас обратно! Мне даже некогда было опробовать хоть парочку из товарной партии…

На ходу У Паньли вполглаза приглядывал за сбарайцем: от человека, который носился со своим тесаком как с доказательством мужского достоинства, словно со стоящим пенисом, не стоило ожидать ничего хорошего. Если он так и будет то возмущаться, то хвастаться по каждому поводу, то недолго протянет в конторе. Жанкл Нануфа ценил сдержанных, эффективных рекрутов, теней, которые выполняли его приказы, не переча и не жалея себя, и не питал особой симпатии к маньякам, которые врывались в загоны, чтобы «опробовать» товар. За нескольких недель Пузорез умудрился заразиться максимально раздражающими привычками; такое случалось кое с кем из ветеранов, прибивавшихся к организации на протяжении долгих лет, жалких педерастов, от которых кэп избавлялся без проволочек.

У Паньли пожалел, что снял маску. Поднятая ветром пыль пробиралась в ноздри, в горло, в бронхи, а пропотевшие хлопковая рубашка и брюки липли к коже. Небо почти полностью очистилось, ослепительный свет двойной звезды заливал двор, сверкал на металлических частях фургонов и стволах оружия, обворачивал красноватой каймой пять внутренних колец и охристый полумесяц Сбарао.

— Не пройдет и часа, как будет пятьдесят градусов! — не унимался Пузорез. — Это настоящее безумие — отправлять нас в Пиай по такой жаре!

Они зашли в центральное здание — массивное сооружение с крышей-террасой, с оштукатуренными стенами, пошедшими пятнами ржавчины и испещренными бойницами. Охранники на посту остереглись подвергать их личному досмотру по всей строгости. Репутация Баньши, человека, которого Жанкл Нануфа недвусмысленно прочил в свои преемники, убеждала придерживаться в его присутствии нейтрального поведения, граничащего с полной незаметностью.

Мужчины пересекли зал и погрузились в размытую светотень. Пузорез окинул У Паньли взглядом восхищенным — и с тем завистливым. Если бы он предстал перед охранниками в одиночку, они бы с наслаждением досмотрели его с головы до пят, потыкали зондом у него в анусе и подержали бы во дворе голым, с расставленными ногами. Они хватались за любой повод, чтобы поиздеваться над новобранцами, и несколько раз Пузорезу приходилось сдерживаться, чтобы не выхватить кинжал и не вонзить его по рукоять кому-нибудь в низ живота.

В комнату через большие окна с закругленными арками лились потоки света. Вокруг стола из дорогого дерева стояли около двадцати вожаков рейдерских команд, «фургов». Летучие сферы кондиционеров издавали гудение, похожее на жужжание рогачей-великанов в сезон чистого неба.

— Мы ждали только тебя, Баньши! — сообщил Жанкл Нануфа.

Глава организации шевельнулся в кресле, подался вперед и взял из дорогой опталиевой коробочки эндорфинную сигарету. Это был невысокий мужчина, всегда в белом, ряболицый, с густыми черными волосами, которые он смазывал маслом. Его острый сумрачный взгляд и живая жестикуляция плохо вязались с невозмутимостью в спокойном низком голосе. Он страдал от язвы желудка, но, поскольку не верил врачам из ЗКЗ — Звездной Конвенции Здоровья, — прибегал к утолению болей эндорфинами, выделенными из не нашедшего сбыта человекотовара и смешанными с красным табаком из миров Скоджа. Легенды гласили, что он лично знавался с сеньором Донсом Асмуссой и его женой, дамой Мониаж, но хотя кэп никогда на эту тему не заговаривал, У Паньли мог поспорить, что тот ни за кем, кроме себя, не оставит права лепить собственные мифы.

— Я слишком устал, чтобы пойти с вами. Баньши, на тебя ложится полная ответственность за операцию. У меня крупный заказ на мальчиков до десяти лет. Будьте осторожны, народами гор Пиай правит патриархальная система, пусть даже там распоряжаются има, ясновидящие. Эти люди только хмыкнут, если от них уведут дочерей или даже жен, но своих наследников мужского пола они будут защищать до последней капли крови.

Он нажал пару кнопок на клавиатуре, встроенной в деревянную столешницу, и из невидимого цоколя проектора выросла голографическая карта. Нануфа показал пальцем на возвышенность в центре массива:

— Прошло больше шестнадцати лет с тех пор, как мы навещали регион Абразз. Население там успело восстановиться.

— Опасно это! — вмешался один из фургов. — Я слышал, что банда Перпа Губры поставила абраззам оружие…

Жанкл Нануфа впился огненным взглядом в говорящего, верзилу с буйной шевелюрой и кустистой бородой:

— С каких это пор, Выткниглаз, тебя пугают сплетни и горстка неграмотных горцев?

Фург воздержался от ответа, понимая, что еще одно возражение может обернуться для него смертным приговором. Больше всего на свете Жанкл Нануфа ненавидел, когда с ним публично пререкались. Когда в комнате настала напряженная тишина, кэп чиркнул сигаретой о столешницу и, все еще мрачно разглядывая Выткниглаза, закурил. Его окружило облако голубоватого дыма, а по кондиционированному воздуху разнесся сладкий запах красного табака.

— Есть еще замечания, господа?

Никто, кроме У Паньли, не осмеливался встретиться с ним взглядом.

— Можете быть свободны. Кроме тебя, Баньши: мне нужно с тобой поговорить.

После того как фурги очистили комнату, Жанкл Нануфа пригласил У Паньли сесть на одно из двух гравикресел напротив его стола, и снова разжег потухшую сигарету.

— Эти проклятые эндорфины! — проворчал он. — Они гасят табак. Думаю, это цена, которую приходится платить за то, что наслаждаешься их дарами. У каждой медали есть обратная сторона, верно?

У Паньли неопределенно кивнул. Преамбулы кэпа, редко бывавшие бессодержательными, обнаруживали свой истинный смысл только при переходе к предмету разговора.

— Ты в последнее время ходишь как потерянный, Баньши. Разве ты не счастлив у нас?

— Кто может претендовать на счастье в этом мире? — возразил У Паньли.

— Избавь меня от своих загадок и философской зауми! Они, может, и сойдут, чтобы внушить уважение этой шпане, но я-то знаю, что они просто отражают твое беспокойство. Я с тобой говорю не об абсолютном и недостижимом счастье, которое рисуют мистики и прочие врали, а о простых радостях жизни: любви, дружбе, работе, благах…

— Если бы меня действительно тянуло к желаниям такого рода, я бы затеял интригу за ваше место, Жанкл.

— Бескорыстие — это та черта, которая мне в тебе сразу понравилась. Из него рождаются лояльность и хладнокровие — два незаменимых качества для организации. Но из бескорыстного ты превратился в равнодушного, а этого я в будущем кэпе допустить не могу!

Чувствуя себя неловко, У Паньли сменил позу. Несмотря на сферы-климатизаторы, он продолжал потеть под влажной одеждой. Маска на груди, кислородный баллон, висевший на плече, и тяжелые кожаные сапоги раздражали кожу.

— Мне трудно уважать и разделить интересы человека, которым я стал, — мрачно прошептал он.

— Торговля человеческим товаром действительно очень далека от рыцарского идеала… — намекнул Жанкл, выпуская из ноздрей длинные струи дыма.

Слова кэпа словно ледяными шипами пронзили грудь У Паньли, который застыл в кресле словно парализованный, не в силах собраться с мыслями.

— Ну что же, Баньши, хоть раз в жизни смогу похвастаться, что застал тебя врасплох! Твое прошлое заложено в самом твоем имени: только рыцари-абсураты владеют техникой Кхи[6], называемой криком смерти. И как ты ни брей голову каждые три дня, тебе не скрыть своей вечной тонзуры.

— И давно ли… — начал У Паньли.

— Я об этом знаю? — перебил Жанкл. — С самого начала! Я до сих пор тебе не говорил, но давным-давно я уже спас твою жизнь, Баньши. Скаиты-инквизиторы заметили тебя сразу же, как только ты высадился на Шестом Кольце. Они собирались арестовать тебя, но, поскольку я заключил соглашение… скажем так, коммерческое, с новым кардиналом-губернатором крейциан, я попросил их тебя пощадить тебя и дать включить в мою команду. Я не только в курсе твоего настоящего имени, дорогой мой У Паньли, но даже знаю, с какой ты планеты. Ни одна из миссий, которые ты выполнял по поручению Ордена Абсуратов, для меня тоже не секрет. В конфиденциальном досье, которое кардинал-губернатор любезно передал мне взамен двух девчушек-подростков, близняшек с Третьего кольца, упоминается некая Аленн Браал, женщина с Брадебента, в сердце которой нашли принадлежащее тебе оружие…

— Почему вы не сказали мне об этом раньше? — спросил У Паньли, постепенно восстанавливая самообладание.

На потрескавшихся коричневых губах кэпа появилась кривая улыбка. Механическим жестом он постукал по сигарете, и ее пепел разлетелся по его брюкам и полам пиджака.

— Думал, у тебя исключительные права на секреты, Баньши? Я надеялся, что тебе удастся навсегда похоронить свое прошлое, но ты так и не смирился, что пропустил битву при Гугатте. Тем не менее, судьба приняла решение, и ты должен свыкнуться с мыслью, что Орден Абсуратов окончательно мертв, а с ним и вся рыцарская чушь. Теперь либо ты с нами, и мы продолжаем плодотворное сотрудничество, либо ты упорно держишься за воспоминания, и рядом со мной тебе больше делать нечего. Я не могу позволить себе доверить дело человеку, который со мной не полностью заодно. Битва при Гугатте доведет тебя до поистине рокового конца, Баньши. Кроме того, ты знаешь лучше меня, что ностальгия — враг Кхи…

У Паньли попытался сохранить невозмутимое выражение лица, чтобы не выдать ужаса, в который его повергли слова Жанкла Нануфы.

— Я не требую от тебя немедленного ответа, — продолжал кэп. — Я не так уж устал, как притворился перед этими идиотами: если я ставлю тебя ответственным за рейд на абраззов, то это потому, что хочу верить, что вкус к командованию и действию вернет тебя к жизни…

*

Фургоны ехали при свете фар всю ночь, и на рассвете, когда вершины гор Пиай облеклись каемкой бледного света, достигли плато Абразз.

У Паньли разместился в кабине ведущей машины. Несмотря на усталость, от которой занемели все его члены, он отказался улечься и хоть сколько-нибудь отдохнуть на одной из трех коек. Его до боли усталые глаза продолжали упорно обшаривать грунтовую дорогу, по которой метались лучи фар да перебегали пыльные смерчики. Сиденье было совершенно убитое («не успел даже ничего подложить» — пробурчал один из водителей), и непрерывные толчки отбили У ягодицы, почки, плечи и шею. Сменявшиеся каждые три часа водители украдкой поглядывали на него, но не решались завязать разговор. Рев двигателя и свист ветра на лобовом стекле отдавались в кабине навязчивым, гипнотическим плачем.

Родился день и рассеял темноту вокруг, но не смог прогнать мрака из души У Паньли. Слова Жанкла Нануфы безжалостно выдернули его из летаргии. Пусть он не был слишком правоверным рыцарем, но обучение в монастыре на Селп Дике выковало в нем определенные ценности, определенные устои, которые не смогло полностью выветрить время. Он стал одним из последних, если не последним, осколков великой мечты Ордена абсуратов. К желанию стать рыцарем его подвигнул друг отца, весьма достойный человек по имени Лоншу Па. Прибыв в монастырь, чтобы начать свое послушничество, У Паньли был разочарован тем, что не встретил там Лоншу Па. Он спросил о судьбе своего земляка у старых рыцарей, которые с неудовольствием отвечали, что того приговорили к бессрочному изгнанию на Красную Точку за неортодоксальное поведение и крамольные речи. Несмотря на залеты, серьезно выходившие за дисциплинарные правила монастыря, через несколько лет У принял постриг и сутану. Иерархи сочли наилучшим отправить его с затяжной миссией в отдаленные миры Сигмы П. Четверо мудрецов директории и глава корпуса чистоты явно не слишком высоко ценили уроженцев планеты Жа-Хокуо из миров Леванта (этот мелкий бандит Пузорез правильно угадал его происхождение). У Паньли так и не возвращался на Селп Дик и более не видел Лоншу Па. Иногда он тосковал по пропахшему йодом бризу с океана Альбарских Фей, пронзительным крикам альбатросов с серебристыми гребнями, и ясной и сосредоточенной атмосфере учебных классов. Позже он осознал, что те восемь лет, проведенных в стенах монастыря, были лучшей частью его жизни.

Фургоны выехали на узкую извилистую дорогу, которая выводила к точке атаки на абраззов. Крутизна уклона дополнительно подчеркивалась тонким злобным завыванием двигателей. Мариж-Юриж вставали и окрашивали полумесяц Сбарао и пять внутренних Колец серебром («сияющая серость и печаль утра», как говорили местные жители). На все быстрее проясняющемся небе исчезали одна за другой звезды.

Им потребовалось четыре часа, чтобы подняться на вершину плато. Несколько раз приходилось выходить из фургонов, чтобы расколоть большие камни, загораживающие дорогу. Муфлиеты — олени с черными рогами и пятнистой желтой шубкой, завезенные на Шестое первыми поселенцами-сбарайцами, — блея от страха, разбегались между колючих кустов.

У Паньли завидел на равнине серые пятна абразских деревень, разделенные зелеными полосами возделанных полей и садов. Сверкающие лучи двойной звезды, теперь уже поднявшейся высоко в небе, блистали на лентах оросительных каналов. Очертания местности дрожали в нагретом воздухе.

— Останови на обочине и ставь на тормоз! — велел водителю У Паньли.

Когда двадцать фургонов остановились, фурги традиционно раздали пайки и собрались возле головной машины. Пока ловцы-клеточники в последний раз проверяли решетки, наводчики заряжали пушки захвата свернутыми в шары сетями.

— Помните, кэпу нужны мальчики младше десяти лет, — объявил У Паньли. — Берите заодно подростков обоих полов, но избегайте женщин детородного возраста. Не нужно иссушать плодородную землю.

Фурги глядели на него с должным уважением, но и не без намека на дерзость. Баньши впервые возглавил рейд, и они не хотели упустить возможность попробовать его авторитет на зубок. Пусть даже кэп обозначил его своим наследником, они тем не менее считали самих себя не хуже, и чтобы они снизошли до признания его своим шефом, ему придется проявить свои командные способности, к примеру — прикончить двух-трех из них.

У Паньли ощущал себя доминирующим самцом в стае.

Животные — вот кем были люди, существами, управляемыми инстинктом, безжалостным законом видового отбора…

— Мы разделимся на группы по три фургона, — продолжал он. — Чтобы не дать им времени организовать оборону, мы атакуем сразу несколько деревень.

— Бред! — вмешался Выткниглаз. — Их дозорные наверняка нас заметили, и они уже организованы. Мы должны пойти массированно, все двадцать фургонов одновременно!

Остальные выразили свое осуждение, демонстративно от него отстранившись.

— Двадцать машин, идеальная компактная цель! — съязвил У Паньли.

Выткниглаз внезапно осознал, что оказался в изоляции, и предпочел не настаивать. Его не особенно тянуло сыграть показательную роль жертвенного козла на алтаре власти.

— Два прохода по деревне, — сказал У Паньли. — Не больше. Не забывайте маски и баллоны с кислородом. Есть риск наткнуться на вихри сернистого газа. Каждая команда независима и подчиняется фургу. Встречаемся здесь после наступления темноты, независимо от исхода рейда. Опоздавших не ждем. Вопросы?

Фурги быстро переглянулись друг с другом, но рта никто не раскрыл. У Паньли разделил фургоны на шесть групп по три, назначил старших и сам возглавил две оставшиеся машины. Затем они молча поели, стоя у металлических колес и глядя в пространство. Запах еды — лепешек из зерна со змеиным мясом — привлек хищных птиц, закруживших над ними с хриплыми трубными криками.

Когда два фургона группы У Паньли, подняв густое облако пыли, въехали на главную улицу деревни, в них не полетела ни одна пуля, ни одна световая волна. У абраззов явно стерся из памяти поток железа и огня, опустошивший их поселения шестнадцать лет назад, и вопреки заявлениям Выткниглаза к ответному удару они не подготовились.

Наводчики, сидя в поворотных гнездах по бокам фургона, целились из пушек захвата в застывшие перед саманными домами силуэты и в группы одетых в тряпье детей, играющих на краю оросительного канала. Ловцы, прозванные «обезьянами» за то, что они свешивались с поручней на решетках, открыли люки в клетки. Рассыпавшееся через равные интервалы на потолке решетчатой сетки прикрытие взвело свои длинноствольные волнобои.

Женщины, сидящие под навесами, поняли, что вернулись воры детей, проклятие гор Пиай. Они вскочили и пронзительно закричали. Их прямые накрахмаленные платья, подобранные до бедер, медленно спадали на ноги. Встревоженные гвалтом, из домов высыпали мужчины, вооруженные старинными перкуссионными винтовками. Некоторые из них, судя по сонным глазам и растрепанным шевелюрам, явно только проснулись.

Дети с криками убегали от фургонов. Они не догадывались укрыться в поперечных проулках, где сушилось развешанное белье и разложенные на циновках красные овощи. У Паньли, стоя на узкой платформе за кабиной, видел, как они бежали прямо вперед, словно перепуганное стадо. Их коричневые тельца мелькали меж клубов пыли в ослепляющем свете Мариж-Юриж. Пронзительная перекличка наводчиков и ловцов смешивалась с ревом двигателей и визгом колес на выступающих камнях. Утомленность и бурчание сменились охотничьим возбуждением.

Хищники, подумал У Паньли, настоящие животные…

Первые сеточные ядра вырвались из пушек и поразили трех беглецов — трех мальчиков, которые потеряли равновесие и тяжело рухнули на землю. При ударе сети расправляли свои лепестки, и гибкие ячейки тотчас обтягивали добычу, не давая ей пошевелиться. Наводчикам оставалось включить подтягивающий механизм, а ловцам — засунуть пленников в ловушку. Весьма деликатное мероприятие, которое требовало скорости, умения, ловкости и в котором была очень существенна роль фурга, потому что его место на возвышении давало ему полный обзор и позволяло координировать все операции. У Паньли дважды стукнул ладонью по крыше кабины — звуковой сигнал, которого ждал водитель, чтобы набрать скорость и натянуть тросы, соединяющие сети с пушками.

Сети протащились по земле несколько метров (но не больше десятка, не то человекотовар был бы непоправимо попорчен и непригоден для продажи), прежде чем под действием скорости и силы тяги приподнялись над землей. Они болтались в воздухе в метре от поверхности, посреди пыли, вздымаемой задними колесами, затем, буксируемые внутренним механизмом пушек, метр за метром подтянулись к задним люкам. Обезьяны их на лету схватили, отцепили тросики и, придерживая одной рукой дверцу люка, запихнули в клетки.

У Паньли коротко оглянулся через плечо. Сквозь несколько решеток он мельком увидел движущиеся в серебристом пыльном мареве фигуры — вероятно, матерей трех захваченных мальчиков, пустившихся в отчаянную погоню. Он слышал их истошные вопли, постепенно глохнущие среди криков его собственных людей и непрерывного рева двигателей. Какую деревню ни возьми, одно и то же отчаяние одолевало матерей, детей которых похищал набег. Они забывали обо всякой осторожности, а иногда даже бросались под колеса, чтобы остановить движение экипажей.

Грянули выстрелы, и по бортам и крыльям заскрипели крошечные свинцовые шарики.

Три мальчика, машинально подумал У Паньли, продуктивный заход… Прикрытие, засевшее на крышах, не сочло необходимым отстреливаться. Однако, хотя абраззам все еще не хватало времени самоорганизоваться, теперь они предупреждены, и второй заход, вероятно, не пройдет так же гладко.

У Паньли снова забарабанил по крыше кабины. Не выезжая из населенного пункта, фургон с ужасным визгом остановился, затем водитель, не теряя ни секунды, начал разворачиваться, при этом он врезался в стену дома, разнес деревянные стойки навеса и зацепил плетеную корзину, застрявшую под передней осью. Потом он дождался, пока не развернется и не подойдет к нему второй фургон, чтобы снова набрать скорость и начать второй заход.

Странное ощущение охватило У Паньли — не страх, а мрачное предчувствие, внутренний шепоток, уверенность в том, что этот набег закончится мучительной кровавой баней. У жителей, правда, для отпора были только доисторические винтовки (что противоречило слухам о недавней продаже бандой Перпа Губры оружия абраззам), и они не поставили ни одной из тех развитых защитных систем, с которыми мародеры встретились в других районах гор Пиай. Горстка людей в набедренных повязках, в страшном беспорядке рассыпавшихся по обе стороны центральной улицы, казалось, не могли оказать им сопротивления, достойного упоминания. Женщины разбегались во все стороны и отчаянно пытались собрать рассеявшихся детей. Ветерок еще не успел развеять пыль, которая наполовину скрыла двойную звезду, полумесяц Сбарао и пять внутренних колец.

Оба фургона встретил град огня, но пули оказались неэффективными против бронированных окон и корпусов из сплава, рассчитанного на взрывы и световые волны. Тем не менее, они попали в ловца, который отпустился от решетчатого заднего борта и опрокинулся назад. У Паньли видел, как он упал на грунт, прокатился несколько метров, поднялся и вытащил свой короткоствольный волнобой. Бойцы прикрытия немедленно выпустили шквал световых волн, чтобы не дать абраззам окружить или выцелить их попавшего в беду товарища. У Паньли часто ударил по крыше кабины четыре раза. Фургон резко замедлил ход, а затем со стоном дал задний ход еще до полной остановки. Фургу другого экипажа, удивленному внезапным маневром, потребовалось несколько секунд, чтобы понять ситуацию. Пока он среагировал, пока предупредил водителя, и вот два фургона оказались разделены более чем тремя сотнями метров.

У Паньли, обеспокоенный внезапным потемнением, поднял глаза. Небо снова подернулось шафрановой вуалью, что не предвещало ничего хорошего. Поднялся сильный ветер, он гнал в их сторону бурю серных газов. Вероятно, это и был тот противник, которого он почувствовал несколькими минутами ранее, и выглядел он куда грознее, чем жители деревни. У Паньли подался с платформы в сторону и вперед, открыл пассажирскую дверь и плавно проскользнул в кабину.

Водитель на миг отвел взгляд от бокового зеркала.

— Что там такое, фург?

— Серный шторм. Останови фургон, мы должны надеть маски.

— Мы не будем подбирать Шеелома?

— Сначала маски, иначе рискуем сгинуть все.

Водитель кивнул и нажал на педаль тормоза. Не успел фургон остановиться, как улицу накрыл густой и удушливый желтый туман, и видимость упала почти до нуля. Частицы серы просачивались через щели кабины, оседали на одежде, попадали в глаза, в горло, в ноздри. У Паньли быстро приладил ремешки своей маски и перевязь с кислородным баллоном; его руки и ноги, шея, грудь покрылись мириадами ожогов. Он не совершил ошибки, став чесаться, ибо неприятный зуд, вызванный сернистыми газами, если расцарапывать кожу ногтями, становился невыносимым. Затем он сунул мягкий штуцер маски в рот и разблокировал систему подачи из баллона. На языке немедленно появилась прохлада, У Паньли ощутил резкий приток кислорода. Он старался дышать неторопливо, чтобы не погрузиться в губительную эйфорию — тем более опасную, что обстоятельства, теперь уже неблагоприятные, требовали ума ясного и решительного. В его обязанности в роли фурга входило обеспечить безопасность людей из своей команды. Газы не причинят никакого вреда легким захваченных мальчишек, защищенных своими «чахотками», но могут оказаться фатальными для людей из организации — в основном пришельцев из внешних миров.

У Паньли открыл дверь и скатился по ступенькам, видя перед собой не дальше вытянутой руки. Фургон и дома стали всего лишь нечеткими очертаниями, призрачными, застывшими тенями. Он протер визор маски тыльной стороной рукава. Двигатель внезапно заглох; вероятно, от высокого содержания серы сработал автоматический выключатель, и на деревню обрушилась тишина, прерываемая свистом ветра и отдаленным гулом второй машины.

Впереди У Паньли захлопали выстрелы. В толще желтой дымки прорезывались силуэты, но он не мог различить ни черт, ни одежды. Немного посомневавшись, он представил знакомое течение, несущее его к озеру Кхи. Он редко прибегал к техникам абсуратов, потому что каждый раз его одолевало тягостное чувство, что он использует священное учение далеких тысячелетий в недостойных целях, да и одной его репутации обычно хватало, чтобы отпугнуть горячие головы; но он не позаботился прихватить волнобой, а абраззы могли появиться перед ним в любой момент. У Паньли поустойчивее расставил ноги, чтобы сопротивляться натиску все усиливающегося ветра. Частицы серы порхали вокруг него, смешивались с потом, проскальзывали в рукава, в прорези куртки, за ремень штанов, воспаляли кожу, уже раздраженную жесткими сапогами, ремешками маски и перевязью с баллоном.

Он вспомнил былые уроки на отмелях океана Альбарских Фей. Инструкторы водили туда новичков во время штормов равноденствия, чтобы научить их выстраивать внутренний покой среди бушующих стихий. Молодому У Паньли не раз случалось терять полностью чувство времени и, выныривая из озера Кхи, обнаруживать, что инструктор и одноклассники ушли в укрытие, оставив его на избитых ветрами и брызгами камнях. Промокший до мозга костей, но охваченный чувством безграничной завершенности, он присоединялся к ним в классе, не без легкого чувства превосходства — вполне законного после успешного испытания.

В самом сердце серной бури на него нахлынули те же ощущения, что на берегу океана Альбарских Фей: то же наслаждение, та же острая потребность отрешиться от истязающей его стихии, чтобы слиться с бесконечной безмятежностью, с изначальной энергией. Иногда он спрашивал себя: а не ополчилась ли против него иерархия монастыря за легкость, с которой он нащупывал и удерживал Кхи, не определилась ли его ссылка на Брадебент презренным чувством зависти к нему.

В метре перед ним из мглы возникла коричневая фигура — совершенно обнаженный абразз, с выкатившимися глазами, с искаженным ненавистью лицом. Он направил сдвоенный ствол своей винтовки в грудь У Паньли, который раскрыл рот и вложил в крик все свои ментальные силы. Ноги переломившегося от удара абразза подогнулись, и он рухнул всей массой на спину; от шока он спустил крючок своей винтовки. Гром выстрела ударил в барабанные перепонки У Паньли, которого словно дернули за правую ногу невидимые челюсти. Пройдя сквозь сапог, свинец застрял в его голени и малой берцовой кости. У Паньли окатило ледяным холодом с головы до пят, и он стиснул зубы, чтобы не издать стона. Он инстинктивно перенес вес тела на здоровую ногу и попытался сохранить контакт с Кхи. Потом быстро огляделся и увидел тени, лезущие через заборы и штурмующие фургон. Боль парализовала всю его правую сторону, а ступню залило кровью. Где-то слева от него раздавались выстрелы, сквозь желтый туман пробивались искрящиеся лучи. Он различал беспорядочные звуки рукопашной схватки, шумное дыхание бойцов, лязганье клинков.

Требовалось найти укромное место, чтобы перевязать рану и остановить кровь. Люди У Паньли были в состоянии за себя постоять, да и в любом случае он бы им не помог. Он захромал от фургона к невысоким домам. Мимо него, не обратив внимания, промчались две фигуры. У Паньли чуть не ударился о столб навеса, на котором, словно парус, раздувало ветром ткань и плетеную крышу. При каждом движении ногу дергало. В сапоги просочилась сера, и раны ожгло кислотой.

Приоткрытая деревянная дверь негромко билась о дверной косяк. Он как можно бесшумнее прокрался внутрь дома, отодвинув занавеску, отделявшую прихожую от главной комнаты, и услышал сардонический смешок, а за ним — приглушенный крик ужаса. У Паньли снял маску, потому что запотевший визор ничего не позволял разглядеть. В воздухе повис тяжелый запах крови, перебивавший серу, но дышать было можно. Когда глаза освоились с полумраком, он увидел сначала валяющиеся на грязном полу маску и кислородный баллон, а потом труп старухи, платье которой, задравшееся до талии, выставляло напоказ зияющую рану внизу живота. Он услышал громкие голоса в другой комнате. У Паньли снова спустился к озеру Кхи, в точку, где сходились энергии, затем, все еще хромая, пошел к одному из двух проемов в дальней стенке.

В комнате с той стороны, где только и было, что тюфяк да простецкий комод, он обнаружил вооруженного ножом мужчину, который угрожал молодой женщине в разорванном платье, с лицом, скрытым за плотным пологом черных волос.

— Я дам тебе попробовать моих ножичков, милашка! — приговаривал мужчина, непристойно виляя бедрами. — Я тебе пару разиков открою животик, и ты посмотришь, как сладко целуют мои клиночки!

Подобные повадки, нотки в голосе, жесты были хорошо знакомы У Паньли, который сперва никак не отреагировал на это зрелище — зрелище, не раз ему встречавшееся, и которое до сих пор не рождало в нем ничего, кроме смутного неодобрения с примесью брезгливости. Хотя сам он никогда не принимал участия в изнасилованиях и грабежах, но не мешал своим людям выпускать пар во время рейдов: «Время от времени, — говорил Жанкл Нануфа, — дикие животные должны питаться свежим мясом».

Мужчина загоготал, шагнул вперед и быстрым точным взмахом разрезал острием клинка платье на женщине, обнажив добрую часть ее живота и груди. Несмотря на густой шафрановый налет, покрывавший волосы и одежду мужчины, левантинец узнал Пузореза. У Паньли не примечал молодого сбарайца среди людей своей группы, и потому удивился его появлению в этом доме, в этой деревне. В выпученных глазах Пузореза плясали огоньки безумия, кончик языка метался, облизывая губы, а выпятившаяся шишка на штанах не оставляла места сомнениям в его намерениях. Вжимаясь в заднюю стену, женщина сделала шаг в сторону. Движение всколыхнуло ее волосы, и открылось лицо необычайной красоты и утонченности. Глаза женщины остановились на У Паньли, застывшем в дверном проеме и парализованном болью в ноге. Они были совершенно белыми, без радужек, но их взор не походил на тусклый взгляд слепой. Наполненные невыразимым ужасом, они обратились к нему с безмолвной мольбой.

В сознании У Паньли разом рухнула завеса, и перед ним встала вся чудовищность его бытия. Эти двадцать лет, проведенные на службе у торговца человеческим телом, от которой его воротило, предстали как предательство юности, как отречение от истоков собственной природы. Если безжалостная речь Жанкла Нануфы его вывела из оцепенения, то эти чистейшие белые глаза вернули его на путь души, обратили к его корням.

Пузореза насторожило выражение на лице его жертвы, он выхватил свой короткоствольный волнобой и резко развернулся. Его напряженное лицо расслабилось, когда он узнал Баньши:

— Боже! Ты меня до чертиков напугал!

Он указал на женщину движением подбородка.

— Я тут занят! Хорош улов, правда?

— Оставь ее, — сказал У Паньли, почти не размыкая губ. — Твое место с остальными.

— Я наводчик, а не прикрытие! — отвечал Пузорез. — Хочешь ее сам? Извини, Баньши, она моя. Какой ты ни на есть протеже Жанкла, только ты в очереди за мной и трахнешь ее труп!

— Оставь ее, — спокойно повторил У Паньли.

Черные глаза сбарайца налились ненавистью. Он вскинул волнобой в лицо своему визави.

— Ты мне никогда не нравился, Баньши…

Он не успел нажать на курок. Невероятной силы крик У Паньли ударил его в солнечное сплетение. Пузорез внезапно почувствовал, что силы его покинули, а ноги подкашиваются. Словно опавший лист он опустился на тюфяк.

У Паньли — оставленный силой Кхи, охваченный судорогами, мучимый сверлящей болью, — в свой черед вот-вот готов был свалиться, но услышал внезапный шум и не позволил себе потерять сознания. В комнату ворвались дюжина абраззов в коротких набедренных повязках, окружили его и принялись молотить прикладами по спине.

— Его не трогайте! — громко вмешалась молодая женщина.

Они посмотрели на нее с удивлением, перестали лупить У Паньли и отошли от него.

— Но, има, ведь он — вор детей, бешеный волк Жанкла Нануфы! — заявил один из них.

— Мои глаза разглядели в нем иное.

— Он тебя… он тебе…?

Она подошла к ним и показала на труп Пузореза. Бледная полоска света, падающего из застекленного слухового окна, сквозь длинные разрезы в платье коснулась ее светлой кожи.

— Этот человек не позволил своему сообщнику похитить мою девственность, за что вы должны быть ему благодарны…

Ее белые глаза снова остановились на У Паньли, который рядом с ней почувствовал себя нагим и несчастным. Он весь дрожал от озноба и понимал (пусть и не желая в этом сознаться), что дело было не только в ране.

— Мои глаза усмотрели в этом человеке одного из двенадцати столпов храма… — продолжила она, подчеркнуто разделяя слова.

Абраззы недоверчиво посмотрели на нее.

— Он не из наших, има! — возразил кто-то. — Он не может быть одним из двенадцати! Он явился к нам в деревню забрать наших детей…

— Меня признали как Има, как хранительницу видений. Вы смеете сомневаться в моем слове?

Они склонили головы как пристыженные дети. Ей не потребовалось повышать голоса или жестикулировать, чтобы подтвердить свою власть. От нее исходила почти сверхъестественная сила, тончайшая энергия, наподобие Кхи.

У Паньли не понимал, что она имела в виду под «двенадцатью столпами храма». Возможно, это как-то связано с двенадцатью главными уратами рыцарства? Быть может и нет… Он ничего уже не понимал, в нем осталось лишь чувство бесконечного одиночества и печали.

— Что со схваткой? — осведомилась има.

— Людей из двух фургонов обезвредили, и мы освободили пленных детей. Хвала серной буре!

— Еще вчера вы бури проклинали. Хвала богам, не слушающим молитв своих детей!

— Что нам делать с ним?

— Останется со мной. Он входит в двенадцать, которые есть будущее человечества… наше будущее. Идите, позовите пару старейшин — залечить его ранения, и…

Ее прервал глухой стук. У Паньли пал на колени, распростерся ниц на земле, содрогаясь от спазмов в горле, и наконец дал волю слезам впервые за двадцать лет.

Глава 5

Теперь я хотел бы поговорить о Тау Фраиме, гипотетическом сыне махди Шари из Гимлаев. Я был бы очень благодарен сторонникам Девяти Евангелий Эфрена, которых более чем хватает, как я знаю, среди присутствующих, если они позволят мне довести до конца мои рассуждения; они на основе научных аргументов продемонстрируют, что большинство чудес, приписываемых Тау Фраиму, никак не соотносятся с реальностью, а являются лишь выражением экзальтированного коллективного бессознательного фраимистов. Прошу вас, не возражайте. Позже у вас будет достаточно времени, чтобы оспорить мою версию фактов… Как первый пример я возьму первое чудо (какое совпадение, не правда ли!), приписываемое Тау Фраиму: Девять Евангелий утверждают, цитирую, что он «пробрался в посыльную аквасферу в возрасте пяти лет, оставался в трюме семь дней и семь ночей без еды и питья, а затем тайно высадился на набережной порта Коралион…» Далее он посетил еженедельную службу, дал отпор скаитам-стирателям и стер стирание, говорят нам Евангелия, чем явил чудо и вызвал настоящий бунт. Затем он тихо вернулся на остров, где его ждала мать и, опять же цитирую, «изгнанники»… Первый спорный момент: именно изгнанники. Бывших товарищей Оники давно сменил отряд скаитов Гипонероса и наемников-притивов. Второй спорный момент: согласно Евангелию, этот эпизод произошел на 20-м году империи Ангов. Но в то время Тау Фраиму было три года, а не пять… В-третьих, Тау Фраим и его мать находились под пристальным постоянным наблюдением скаитов и потому не смогли бы покинуть кораллы без того, чтобы последние не были немедленно поставлены в известность… Если фраимисты не прекратят так бурно волноваться, я буду вынужден очистить помещение…

Вполне возможно, и даже вероятно, что Оники была убита наемниками Притива после истребления гигантских змей и массовых обрушений щита, и что Тау Фраим укрылся в центральных мирах. У меня есть свидетельства того, что он побывал на планетах Маркинат и Иссигор. А теперь поговорим о втором чуде, называемом двенадцатью милостями…

Бурная публичная лекция Анатула Хужака, неоропейского эрудита и историка, автора спорных (и, пожалуй, сомнительных) биографий Шри Лумпы, Принца гиен Жека и Тау Фраима

— Ты нарушил мои распоряжения, Жек Ат-Скин, и навлек страшную опасность на наши с тобой головы! На четырех крио на Сиракузе! На все человечество!

Темные глаза Шари метали огонь, а голос, до странного спокойный, резал словно саблей.

Как и путешествие с Матери-Земли на Ут-Ген, обратный перенос Жека обошелся без промежуточных остановок, прямо из системы Гареса в Солнечную систему. Закрывшийся в спальне староанжорского дома Жек сидел посреди развороченной постели, отбивался от приступов паники и выстраивал внутреннюю тишину. Шаги и голоса гонящихся за ним наемников-притивов заглохли, разверзлась пасть голубого света, поток небывалой мощи подхватил его и метнул сквозь пространство и время. Очнулся мальчик на берегу ручья. Сильная усталость пригвоздила его к сырой траве, и прошли часы, прежде чем он сумел подняться.

К концу дня Жек, хотя и на все еще подгибающихся ногах, вернулся в бывшую деревню паломников. Несмотря на изнеможение он чувствовал бесконечную легкость, словно напитался летучими эфирными потоками. Он слышал голос Йелли в шепоте ветра, ему чудились ее волосы в заходящем золоте солнца. Правда, зато он не нашел в себе решимости пробираться сквозь густые заросли, окружавшие куст безумца, чтобы пойти и несколько минут помедитировать перед блистающими цветами.

Махди Шари ждал его в доме Шри Лумпы и Найи Фикит, сидя в главной комнате у камина. Его волосы, борода, рубаха и льняные штаны были все в веточках незнакомого растения. Мрачный блеск в глазах и стиснутые челюсти махди предвещали надвигающуюся грозу. Ярость редко им овладевала, и от того была лишь ужаснее.

Он взглянул на анжорца, одновременно с гневом и облегчением:

— Откуда ты?

— С Ут-Гена, — ответил Жек, сдерживая, как мог, внезапные слезы.

Он внезапно осознал, что пошел на безрассудный риск, покидая Мать-Землю. Он верил, что сила антры хранит его от ментальной инквизиции, однако скаитам удалось его заметить, выследить и расставить ловушку. Они не только чуть не схватили его, но и, вероятно, выудили информацию из его головы. Из-за Жека им теперь известно, что Шари не плод коллективного бессознательного, не просто иллюзия, а существо из плоти и крови, укрывшееся на кое-какой маленькой голубой планетке в системе кое-какой звезды. Из-за его неосмотрительности им, и махди, и ему самому, придется жить в вечном трепете, не знать больше покоя. Теперь имперские силы могли появиться на Матери-Земле, телепортировавшись через дерематы, в любое время.

— Иди отдыхай, — резко сказал Шари. — Вернемся к разговору завтра.

Жек не заставил его повторять дважды. Он отправился в спальню, полностью одетым рухнул на кровать и проспал единым махом более пятнадцати часов.

Однако гнев Шари все еще не смягчился. Махди дожидался, пока его маленький товарищ не оправится от усталости после путешествия, чтобы его излить. Он ворвался в старый сад у дома, когда Жек только встал и намеревался искупаться в ручье. Махди, раздвинув стену из сорной травы, преградил путь мальчику.

— Не в капризном ребенке нуждается Вселенная, а в бойце! Эта война значит куда больше нас, Жек Ат-Скин, она решает судьбу всего человечества!

Звучный голос махди спугнул стаю воробьев, и те с пронзительным щебетом улетели прочь. В тот момент он напоминал пылающую купину. Не только из его рта и глаз хлынул огонь, но из рук, шевелюры, живота. Впавший в ступор Жек чувствовал, что его вены полнятся расплавленной лавой. Он не пытался отвечать — знал, что это ничего не даст, и, прежде всего, не хотел подстегивать ярость Шари. Более того, даже признавая свою оплошность, глубоко внутри он оставался убежден, что поступил правильно, повинуясь своей интуиции, что это возвращение к родным истокам послужило инициацией, важным шагом развития. Теперь он освободился от груза прошлого, освободился от своего детства, освободился от своих страхов.

— Пришло время объединить наши энергии, а не распылять их! — продолжал неистовствовать Шари. — Как я могу рассчитывать на тебя, если ты делаешь только то, что пожелаешь? Как может на тебя рассчитывать Йелль?

Жек опустил голову и принялся ждать, когда буря утихнет. Ему, впрочем, показалось, что сердился Шари в основном на себя самого, что он винил себя же за собственную медлительность, и что, произнося имя Йелли, имел в виду Оники. В голове у анжорца мелькнули давние воспоминания — картина злящегося па Ат-Скина, и покрасневшие щеки, выпученные глаза и дрожащий от обиды голос отца показались Жеку такими смешными, что он захихикал.

Нелепый смех застал Шари врасплох, он замолчал и смерил Жека взглядом, ошеломленным и одновременно страдальческим. Затем его лицо расслабилось, и он тоже засмеялся.

— Прости меня, Жек Ат-Скин. Я продолжаю обращаться с тобой как с ребенком, а ты уже почти становишься мужчиной. В последнее время я забросил тебя. Мои мысли были не с тобой, они были там, на Эфрене…

Его глаза заволокло туманной дымкой.

— Тау Фраиму сейчас три года, — продолжал он голосом, в котором сквозила печаль. — Они с матерью живут в глубине кораллов. Он не разговаривает, зато общается со змеями. Скаиты усилили наблюдение за островом Пзалион…

Он деликатно и ласково положил руку Жеку на волосы.

— Я и не понимал, что ты тоже повзрослел. Пришло время сдержать обещание, данное тебе при нашей первой встрече.

— Посетить индисские анналы? — воскликнул Жек.

Под редкой бородкой Шари появился намек на улыбку.

— Пришла пора посоветоваться с ними. Я полагаю, что ты готов, и что мы слишком долго ждали. В любом случае мы не можем оставаться на Матери-Земли: имперские силы могут объявиться в любой момент.

— Это моя вина! — повинился анжорец. — Скаит-инквизитор в Анжоре влез ко мне голову и…

— Он не влазил к тебе в голову, — прервал Шари. — Этому помешала антра. Он всего лишь подслушал твой разговор с родителями…

Глаза Жека распахнулись от удивления.

— Как… откуда вы знаете, что…?

— Я всю дорогу за тобой приглядывал, Жек Ат-Скин! — ответил Шари, явно довольный получившимся эффектом. — Я вернулся с Эфрена до того, как ты ушел, но не открывался перед тобой, что я тут. Я знал, что ты желал отправиться в полет. А потом — ты так много рассказывал мне о своем родном мире, об Анжоре, и своих родителях, что я умирал от желания с ними познакомиться…

— И вы там были, когда на меня набросились наемники-притивы?

— Следовало рискнуть: если бы тебе не удалось справиться со своей усталостью и эмоциями, то испытания индисскими анналами ты бы тоже не прошел, и никогда бы не стал воителем безмолвия.

— И вы бы не вмешались, если бы меня схватили? — зазвенело изумленное негодование в вопросе Жека.

— В тот момент у меня бы не вышло.

— Почему… почему тогда вы рассердились на меня? — пробормотал анжорец голосом, в котором опять засквозила детская досада.

— В последнее время у меня скопилось столько напряжения, что пришлось выплеснуть злость хоть на кого-нибудь!

Тогда Жек понял, что непосильная ответственность, лежавшая на плечах Шари и запрещавшая ему обнять Оники и Тау Фраима, изнуряла, угнетала его; и потому время от времени махди охватывала неудержимая потребность разделить с кем-то свои собственные страдания, свои сомнения. Уход Шри Лумпы и пленение Найи Фикит оставили его в одиночестве перед лицом блуфа. Он постоянно ходил по лезвию ножа, он был последним, что связывало вселенную и людей, последним язычком костра, который вот-вот грозил погаснуть. Словно коварный ветер, что стремился спихнуть его в реку забвения, наваливалось искушение все бросить, и ему приходилось постоянно его отражать. Любое из его решений, любое из его действий должно было отразиться на будущем человечества; он никак не мог позволить себе поддаться мечтательности, лени или меланхолии, в чем слишком часто себе не отказывал Жек.

До анжорца дошло, что отныне ему следует разделить бремя с Шари, образовать вместе с ним новую сущность, неделимую структуру, атом, ядро вселенной, в которое должны влиться другие энергии, другие индивидуальности.

Как сказал несколько минут назад махди, пришло время не распылять силы, а объединить их. Эта война требовала полного самопожертвования, бдительности и силы воли.

И вот Шари, словно подсматривал за размышлениями своего маленького товарища, обнял его за плечи и привлек к груди. Кто бы смог сказать, сколько времени они провели, прижавшись друг к другу, погрузившись в поток вечности? Из своей лазурной оправы ослепительно сверкало солнце, птичьи трели и трепет листвы на ветру сливались в светлой, безмятежной симфонии.

Они выкупались в ледяной воде ручья, постирали одежду, разложили ее на камнях и улеглись на траву. Жека, убаюкиваемого журчанием воды, наполняло мягкое тепло. Его мысли снова обратились к Йелли. Она ждала его на Сиракузе, под ледяным саваном, и образ ее недвижимого маленького тельца крепил решимость Жека. Он украдкой взглянул на Шари, который лежал в нескольких метрах от него, прикрыв глаза, с мокрыми от слез щеками.

*

Они надели просохшую одежду, сели лицом к лицу, закрыли глаза, взялись за руки и взлетели в эфирных потоках. Жек никогда раньше не участвовал в парном психокинетическом путешествии, и чувство потери собственной индивидуальности до того его переполошило, что он внезапно потерял контакт с антрой и рематериализовался посреди газовой оболочки какой-то планеты. Его окутал сильнейший жар, легкие стало забивать парами аммиака, гелия и водорода, и его захлестнула волна паники. Задыхаясь, Жек ухнул в самое сердце оранжево-красного облака. И тут рефлекс заставил его снова закрыть глаза, восстановить внутреннюю тишину, призвать звук жизни, и он опять почувствовал себя пульсирующим на одной энергетической частоте с Шари. Жеку показалось, что он улавливает мелодичный смех, насмешливую волну, тянувшуюся, пока они не вернулись в свои тела (надо сказать, со слегка покруживающимися головами) и не оказались перед роскошными вратами света.

Эта величественная сияющая арка, выдвинувшаяся вперед из бесконечных далей, не принадлежала миру форм, но вместе с тем не была она и наведенной иллюзией, или же обычной мысленной проекцией. Им пришлось пересечь ее границу физически, как они переступили бы обыкновенный порог. По ту сторону арки им по-прежнему пришлось идти пешком — по искрящейся дороге, окаймленной высокими непроницаемыми стенами тьмы, не имея защиты перед атаками Несотворенного. Они шагали по свету как по мостовой — настолько он был плотен.

Мальчику чудилось, что он идет по ленте, подвешенной над пустотой. Пусть впереди шел Шари и прикрывал его, словно щитом, — Жек чувствовал, как им овладевает мучительный страх, как импульсы изнутри подбивают его свернуть с пути, попятиться, и изо всех сил сражался. Нестерпимый холод расходился по клеткам его тела, брал штурмом самую сердцевину его существа. Уже не столько бесстрашно выступал Жек против пустоты, сколько пустота принялась расползаться в Жеке, расчленяя, разрушая его. Он пытался уцепиться за воспоминания об Йелль, а потом — за мысль, что Шари в первый раз пришлось пройти этой дорогой вообще в одиночку.

Вдали показалось блистающее здание, храм о семи колоннах, ковчег, в котором хранились летописи Индды, и Жек удивленно вскрикнул. Теперь он изо всех сил пытался угнаться за махди, который ускорил темп. Бесформенный проникал в его разум, усиливал натиск, выволакивал похороненные воспоминания, подстрекал ужас. Расстояние между ним и Шари неумолимо росло. Очертания тускнели, тускнели! Он различил далекий шепот:

— Сопротивляйся, Жек! Сдашься — и буря унесет тебя, как мертвый лист, тебя выбросит в неведомый мир, и у тебя уйдут годы, чтобы очнуться. Может быть, ты никогда не найдешь в себе сил вернуться к живым. Может быть, тебя навсегда развеет по ветрам небытия…

Анжорца затянул поток ненависти. Внезапно в Шари, заставившем его проходить это испытание, он увидел чудовище. Этот человек, который притворялся его учителем, на самом деле был худшим из врагов, опасным субъектом, которого следовало без промедления устранить. Жек лихорадочно зашарил в карманах в поисках хоть какого-то оружия — ножа или камня, — но они были пусты, и в гневе он рванул ногтями ткань.

— Сопротивляйся, Жек!

Он бросил взгляд вперед. Жек не мог различить ни силуэта Шари, ни храма с семью колоннами, только узкую тропинку из света, осаждаемую Несотворенным. В его нервы впились ледяные лезвия; всего его заполонил неописуемый страх — раздиравший его на куски, разбиравший по частям, разобщавший с антрой, отторгавший от истоков. Крайний виток клубящейся спирали вцепился в него, потянул к своему центру — бесконечно черному и холодному.

— Сопротивляйся, Жек!

Кто же ему это говорит? Сопротивляться чему? Он уже понятия не имел, где он — в аду крейциан, может быть? Всплыло смутное воспоминание: он лежит распластавшись в аэроглиссере пустынных крыс. Его мысли текут разрозненными струйками, между ними бездны страха и печали. Единственное, что он осознавал — он возвращается в небытие, из которого ему никогда не выбраться, и мысль об этом уходе не встречала в нем ничего, кроме безразличия с примесью сожаления. Он не умрет, потому что смерть всего лишь сокрытая и непременная сторона цикла, он просто соскользнет в не-жизнь, в абсолютную пустоту.

Навечно.

— Сопротивляйся, Жек! Думай обо мне! Думай об Йелли!

Йелль. Это имя мгновенно пробудило его от равнодушия, добавило чуточку цельности. Он связывает окружающий холод с неподвижным телом девочки, лежащей на каменных плитах.

Спираль вращалась все быстрее и быстрее.

Йелль. Где-то внутри Жека вырисовалось насупленное лицо, вьющиеся золотистые волосы, выпуклый лоб, огромные серо-голубые глаза. Он вспомнил, что любит эту девочку, что он пустился в долгий путь, чтобы освободить ее из ледяной тюрьмы. Он шаг за шагом опять отстраивал свое «я» вокруг нее, он воссоединился с главной нитью своего существования, он снова стал Жеком Ат-Скином, единственным сыном Марека и Жюльет Ат-Скин, другом Артака из Северного Террариума, принцем солнца космопорта Глатен-Бат, принцем гиен великой ядерной пустыни Ут-Гена, пассажиром космины, единственным учеником махди Шари из Гимлаев.

Йелль. Это имя грянуло, словно вызов, брошенный в лицо блуфу.

Спираль остановила вращение, и он снова ступил на тропу из света. Несотворенный все еще охотился на него со своими пульсирующими коварными щупальцами, которые провоцировали пустоту в нем самом, но во внутреннем храме Жека вибрировала антра, храня единство его сущности, и Йелль, пусть из сна, приглядывала за ним из саркофага криогенной изоляции в Венисии.

Он поискал взглядом блистающее здание и поразился, обнаружив, что оно высится всего в нескольких шагах впереди. Оно не казалось огромным издалека, но вблизи его внушительные, подавляющие размеры Жека ошеломили. Семь колонн, возносящихся на высоту более трехсот метров, поддерживали огромный треугольный фронтон, переливающийся яркими цветами. На туманных стенах ритмично вырастали геометрические фигуры, они накладывались друг на друга, вспыхивали эфемерными и непрестанно возникающими вновь пятнами мерцающих красок.

Жек в несколько прыжков пролетел последние метры до стилобата и поднялся по двенадцати ступеням к главному входу, чуть затененному в сравнении с остальной частью здания. Он словно ступал по солнечным лучам, вне себя от неописуемого счастья. От царившей в храме атмосферы, одновременно серьезной и приподнятой, его эйфория только усилилась. Колонны, усеивающие перистиль, оказались скорее гигантскими водоворотами света, они взметывались к искрящемуся потолку, словно в переполненное звездами небо.

У входа в преддверие храма его ожидал Шари. Лицо махди озаряла лучезарная улыбка:

— Добро пожаловать в последний бастион человечества, Жек Ат-Скин. За пятнадцать тысяч лет в этот храм вошли до тебя только два человека: горный безумец и я. Безумец ушел, и летописи ждут своего нового хранителя…

— Но разве это не вы новый хранитель?

Его голос запорхал в тишине сотканным из звука мотыльком.

— Я думал, что да, но повстречал Оники, а хранитель не может шагать двумя дорогами одновременно. Он сторожит анналы тысячи лет, как когда-то дикие люди сторожили огонь, чтобы он вечно не гас.

— А может, им больше не нужен хранитель…

— Всему в этих мирах требуется очевидец, чтобы его существование беспрерывно подтверждалось. Наблюдаемое не существует без наблюдателя. Лишенные хранителя, анналы утеряли бы смысл бытия, а если бы их больше не стало, исчезло бы человечество. У нас с папой Тиксу и мамой Афикит распределение ролей пошло не так, как было спланировано, и Гипонерос воспользовался возможностью, чтобы получить решающее преимущество.

— Спланированные роли?

— Цепь Индды была разорвана при трех предыдущих мастерах: Шри Митсу, Шри Алексу и махди Секораме. Великий предводитель Ордена Абсуратов был убит прежде, чем успел подготовить своего преемника. Анналы сообщили об этом горному безумцу, который, нарушив нейтралитет хранителя, вступил в телепатическое общение со Шри Митсу, но тот, осужденный и изгнанный крейцианами, отказался восстановить цепь. Поэтому Безумец спустился на Мать-Землю, колыбель человечества, и посвятил меня в индисские техники, ожидая, когда два новых мастера, Тиксу и Афикит, потенциальные преемники Шри Митсу и Шри Алексу, присоединятся к нам и обновят цепь. Им предстояло принять эстафету, завершить мое обучение, но они были слишком заняты своей любовью и оставили меня разбираться самого. Мы слишком долго откладывали, горный безумец покинул этот мир, и цепь окончательно оборвалась. Мы нарушили правила игры, мы вступили в новую эру, и исход неопределен. Возможно, отчаянный поступок папы Тиксу изменит баланс сил…

Вопреки всему восторгу, в который погружала его красота храма, Жека охватили мрачные предчувствия.

— Что грозит человечеству?

— Нас всех пожрет Несотворенное, как только что чуть было не пожрало тебя. Мы растворимся в ничто, как будто нас никогда и не было. Мы не будем ни вспоминать о себе, ни осознавать себя. Вселенная, поддерживаемая человеческой мыслью, исчезнет, а вместе с ней исчезнут все формы, все волны, все вибрации. Если нас победят, Жек, песнь творения прекратится навсегда.

Анжорцу почудилось, словно в сердце ему вонзился ледяной шип, словно блуф прорвался сквозь светоносные стены и рыщет около него, как голодный зверь вокруг своей добычи.

— Что мы должны сделать, чтобы этого не случилось? — спросил он бесцветным голосом.

— Хотелось бы надеяться, что летописи дадут нам четкий ответ…

— Они до сих пор не дали?

— Дают, и несчетное множество, потому что человечество постоянно развивается, но разнообразие, изменчивость и замысловатость не дают их надежно толковать.

— А как мы увидим их ответы? Просмотрим, как голо-передачу?

Задавая этот вопрос, Жек мельком подумал о вечно бездействующем головизоре в их домике в Анжоре, и от мысли, что па и ма Ат-Скинам суждено окончательно раствориться в небытии, у него во рту появился незнакомый привкус.

— Пойдем, ты сам сможешь оценить…

Они пересекли огромное преддверие храма по колени в свете, словно в сверкающей дымке, словно в траве заброшенного сада — ветвящиеся колонны только усиливали это сходство. Сейчас Жек различал множество беспорядочных шумов — то ритмичные вибрации, напоминавшие антру, то нотки музыки, то вздохи, похожие на приглушенные причитания.

Когда Жек очутился в центральном зале, ему показалось, будто он попал в самую сердцевину алмаза. Ему на несколько минут пришлось прикрыть глаза и привыкать к свету. Через веки, лицо, шею и руки с такой силой вливалась энергия, что мальчик инстинктивно напрягал ноги, чтобы не оторваться от земли. Смешивающиеся звуки складывались в симфонию неустанно меняющейся тональности, силы и гармоник. В голову хлынули, наслаиваясь друг на друга, образы: незнакомые лица и пейзажи накладывались на лица па и ма Ат-Скинов, Артака, видука Папиронды, Марти де Кервалора, Робина де Фарта, Йелль, на улицы Анжора, ядерную пустыню Ут-Гена, коридоры «Папидука», ледяные галереи Жер-Залема, складки плоти космины…

Ошеломленный, весь в поту, он поспешно открыл глаза. Обнаружилось, что звуки неотделимы от мириадов искр, танцующих на бесчисленных гранях стен, потолка и пола. Было что-то величественное и устрашающее в этом потопе звучащего света — или же световом концерте. Контуры и размеры нефа храма тоже, казалось, постоянно менялись. Жеку то мерещилось, что он посреди огромного, безграничного зала, то — что в тесной комнатушке, словно он внутри непрерывно расширяющегося и сокращающегося сердца.

Анжорец поискал глазами махди, словно пытаясь зацепиться за что-то реальное и устойчивое, отделаться от навязчивого ощущения, что он уплывает во сны. Но Шари превратился в силуэт, окутанный блистающими вспышками. Жек изумился — точь-в-точь как в тот раз, когда обнаружил Шари спускающимся по лучу света к кусту безумца. Тогда он решил, что бог пришел в лохмотьях навестить его на Мать-Землю; а сейчас ему с трудом верилось, что он миновал арку перед индисскими анналами бок о бок с этим самым богом. Жек уже не знал, стоит ли бороться с одолевающим его ребяческим чувством гордости.

Грани стен и потолка колебались, меняли площадь и очертания, а ослепительные лучи, падающие из невидимых слуховых окон, вычерчивали запутанные мгновенно гаснущие фигуры.

— Дэва, — прошептал Шари, — искры творения…

Жек сосредоточил внимание на одной из граней и сразу ощутил, что в ней живет мир, населенный миллионами мужчин и женщин. Он слышал миллионы голосов, чувствовал миллионы дыханий, всем существом проникся их страхами и невзгодами. Сотни тысячелетий назад они впали в полное забвение собственной натуры, вручили непомерную власть над своей судьбой внешним силам. Они утеряли путь к своим истокам, они забыли о пламени жизни, сиявшем в ковчеге с незапамятных времен. Запуганные смертью, ибо слушались только собственных чувств, они винили в своих несчастьях друг дружку и хватались за любой предлог, чтобы друг дружку убивать.

Блуфу оставалось лишь проникать в уязвимые точки человечества. Как несколькими мгновениями раньше, на тропе света, Несотворенный принялся разделять, разрознивать, разъединять. Ему удалось стреножить человека, принизить создателя до уровня его творения, сдавить его границами пространства и времени; а затем достаточно было использовать изобретательность человека в своих интересах — для штамповки его собственных клонов.

Жек отчетливо ощутил дрожь искр, задуваемых невидимой пастью. Создания Бесформенного — Скаиты Гипонероса — губили труды, длившиеся миллионы лет, с начала начал, когда лихорадочный жар первых двенадцати искр породил волны и формы. Они стирали из памяти людей нетленное, стирали беспощадно, но делали это мягко и безболезненно, потому что страдание порождает контраст и следующую за ним двойственность, творческое напряжение.

Не в силах больше выносить ужасной, сдавливающей горло муки, Жек отвернулся и заглянул в иную грань. В ней развернулся другой мир, другая цивилизация, другой климат, другие цвета, другие запахи, но и здесь господствовало неотвязное ощущение, что наступает вечная ночь.

— Такого ужасного исхода должны были не допустить звенья Индды, — сказал Шари, будто приглядывал за духовными странствиями Жека. — За то, чтобы люди возвращались на пути своей истинной природы, отвечали мастера, но век за веком они и сами отходили с тропы вбок. Другие — пророки, провидцы, — улавливали вибрации анналов и передавали фрагменты Слова своим современникам, но в их речи вкрадывалось Несотворенное, и в получавшихся у их последователей фанатичных религиях от них оставались лишь имена.

— Почему ушел горный безумец? — дрожащим от подавляемого отчаяния голосом спросил Жек. — Он бы мог помочь нам…

— Он отодвигал крайние сроки сколько мог, но настал предел его человеческому циклу, — ответил Шари. — Безумец вышел далеко за рамки своих полномочий. Он услышал зов других миров, достиг другого статуса, и его вмешательство в человеческие дела обернулось бы угрозой и его народу, и ему самому. Теперь нам не на кого рассчитывать, кроме самих себя, Жек. Ставки и рискованные, и одновременно возбуждают.

— Что будем делать?

— Объединимся, сформируем неделимое целое и спустимся в тончайшие механизмы творения. Быть может, нас услышат и мы получим ответ яснее того, что давали мне, когда я пробовал в одиночку. Ты готов?

Жек утвердительно моргнул. Они взялись за руки и вызвали внутреннее безмолвие. Им не потребовалось призывать антру, вполне хватало дать себя увлечь вибрациям Слова, звуку жизни, неумолчному хору, возносящемуся в нефе.

*

Жек обнаружил, что оказался в комнате со стенами, покрытыми гладким материалом, похожим на металл. Под низким потолком плавал погашенный светошар. Несмотря на темноту, Жек ясно различал очертания. Сам он был нематериален: парил, летучий, как воздух, над четырьмя продолговатыми прозрачными коробами, внутри которых покоились неподвижные тела. Первой он узнал Найю Фикит, и был поражен ее красотой, усиливавшейся странной безмятежностью лица. Потом признал Феникс — пряди ее черных волос замерли на сосках грудей. Вид Сан-Франциско, оцепеневшего в стеклянной тюрьме, вызвал у Жека бурю чувств, тем более душераздирающих, что он не мог выплакаться, чтобы полегчало. Они разделяли боль странствий и изгнания, и на какие-то секунды анжорца унес поток воспоминаний, которые связывали его с князем Жер-Залема.

Наконец он посмотрел на Йелль. Ее волосы застыли вокруг головы вспенившимся золотым облаком. Йелль умудрялась сохранять насупленный вид и в ледяном сне. Румянец ее кожи слегка разбавил зеленоватый оттенок, закрытые веки исчертили темные жилки. Манеру, в которой уложили девочку бальзамировщики, Жек посчитал отвратительной: могли бы хотя бы прикрыть бесстыдную выпуклость ее вульвы, которую не прикрывал от взглядов ни единый волосок, не в пример взрослым. Она казалась меньше, чем в его воспоминаниях, — но, вероятно, оттого, что за три года спячки не подросла.

Ему внезапно захотелось ласково погладить ее лоб, однако дальше намерения дело пойти не смогло, поскольку бестелесному не дано вмешиваться в сферу материального. Он долго парил над саркофагом, разрываясь между радостью снова видеть ее и огорчением от невозможности прикоснуться к ней.

Внезапно распахнулся дверной люк. Шар налился белым светом и занял место над саркофагами. Бездумный рефлекс заставил Жека искать укрытие; затем он вспомнил, что нематериален, что двое новоприбывших людей не сумеют его увидеть.

Один был одет в белые рясу и облеган, на его пальце сиял в опталиевом кольце огромный кориндон. Другой, помоложе, поверх темно-синего облегана надел зеленую рясу; его лицо скрывалось под толстым слоем белой пудры, а из-под капюшона выбивались два завитых локона. Похотливый взгляд, которым тот окинул тело Йелли, Жеку не понравился.

Анжорец спросил у себя: чего ради индисские анналы отправили его в эту комнату? Здесь он не найдет ни решения, ни ответа. Всевидящий и всезнающий (а впечатление складывалось именно такое) Шари, наверное, пользовался подобного рода бестелесными трансфертами для рекогносцировок и подготовки следующих операций.

Мужчина в белом опустился на колени с распростертыми руками. Жек интуитивно уловил, что невидимая нить связала этого прелата с четырьмя замороженными телами, что его судьба вливается в их судьбу, как речушка втекает в реку, и что эта река устремлена в океан света.

Второй священник, прислонясь поодаль к стене, исподтишка тоскующе поглядывал на саркофаг Йелли. Его изводили мучительные мысли, не давая ему душевного покоя.

— Разве ты ничего не ощущаешь, мой дорогой Адаман? — вставая, сказал человек в белом.

— Прекратите уже задавать мне этот вопрос, Ваше Святейшество! — раздраженно ответил второй. — Вы прекрасно знаете, что я всего лишь слабый безымянный слуга Крейца!

Жек, хоть и лишился органов чувств, видел и слышал после избавления от своего тела даже лучше, как будто материальная оболочка наконец перестала стеснять его дух.

— Я слышал, что сенешаль Гаркот просил вас вернуть ему этих крио, Ваше Святейшество, — сказал младший. — Что вы ему намерены ответить?

— Я не отдам их ему, — сказал человек в белом.

— Какой смысл создавать трения со светской властью, если у вас нет кодов реанимации?

— Какой смысл задавать вопросы, на которые я не могу дать ответа?

Жека внезапно втянуло в пасть голубого света. Голоса и фигуры исчезли, двое мужчин с саркофагами превратились в крошечные сияющие точки. Он мельком увидел здание, окруженное высокими башнями, город в иллюминации, шар планеты, на котором преобладали синие и красные тона, а затем не стало ничего, кроме волнительного ощущения скорости и тепла.

Рядом с гигантскими змеями трехлетний мальчик выглядел совсем крошечным. Самые крупные достигали метров двадцати от головы до хвоста, но, несмотря на то, что в проходах было тесно, они проносились мимо него с удивительной чуткостью, ни разу не сбив и не толкнув. Иногда они открывали рты, ловко хватали ребенка пастью и исчезали в узких темных туннелях.

Первые мгновения испуга и удивления прошли, и Жек понял, что именно так, в их пастях, мальчика переносят от одного гнезда в коралловом щите к другому, и этот странный транспорт напомнил Жеку чрево космины. Ему потребовалось несколько минут, чтобы связать этот пейзаж, ребенка, змей и обмолвки Шари. Индисские анналы отправили его в дальнейшее путешествие, на Эфрен, с нематериальным визитом к Оники и Тау Фраиму.

Как ни сильно отличалась Оники от Найи Фикит, Жеку она показалась такой же красивой, как мама Йелли, и он согласился с выбором Шари — выбором, который он до этих пор бессознательно отвергал. Он был не в силах принять, чтобы мужчина, перед которым открывалась величественная судьба, избавлению всего человечества предпочел сковывающую путами любовь к женщине и ребенку; при этом Жек совершенно забывал, что и его самого поддерживала беспримерная любовь Йелли. Однако при виде Оники он понял, что без нее Шари ни за что бы не нашел сил пройти до конца в одиночку, что она — родник нежности, без которого он не мог обойтись, к которому он возвращался за возрождением. Она носила одежду из терпеливо сплетенных веточек небесного лишайника, ржаво-коричневый оттенок которого подчеркивал блеск ее кожи и волос. Оники поселилась в змеином гнезде, которое разделила занавесками на три комнатки, и устроила матрасы, набитые лишайниковым пухом и покрытые плетеными попонками. Они с Тау Фраимом питались плодами коралла — продолговатыми белыми и сочными наростами, которые росли в средине коралла, и до которых были охочи и змеи.

Бдительность гигантских рептилий не ослабевала ни на миг; в каждой прогулке Оники и Тау Фраима их сопровождали около двадцати змей. Время от времени в молодой женщине просыпались рефлексы тутталки, она сбрасывала платье и взбиралась по вертикальным туннелям, которые очищала от небесных наростов. Она облюбовала порядка тридцати труб, и некоторые из них — шире десяти метров в диаметре. Синее или красное сияние солнц Тау Ксир и Ксати Му жадно врывалось внутрь щита и величественными колоннами падало на остров Пзалион и на барашки волн черного океана Гижен.

Проворство и энергия Оники поразили Жека. Она балансировала на округлых стенках труб, держась лишь пальцами, постоянно меняя центр тяжести своего тела, прилипшего к кораллу, словно присоска. Иногда она передвигалась на манер паука, раскинув руки и ноги, иногда, если заставлял проход, пользовалась лишь своими руками, как рычагом. Жек отчетливо различал игру ее мышц под тонким покровом кожи, глубокие ложбины на внешней стороне бедер, работу трицепсов и спинных мышц, напряжение и расслабление ягодиц, мощные сокращения пресса. А еще его изумляло, с какой точностью, ловкостью, экономностью жестов, с какой грацией она обрывала пучки лишайника, вросшие в коралл, и сбрасывала их в пустоту. Она так уходила в свою работу, что ее подъема не замедляло ни единое паразитное движение. Змеи проскальзывали сквозь расщелины, незаметные невооруженному глазу, опять появлялись на несколько метров выше и ожидали, пока она приблизится к ним, чтобы снова исчезнуть.

Вся в поту, Оники забралась на крышу щита и уселась на коралл, пурпурный от лучей красного карлика Тау Ксир и выметенный верховыми ветрами. Из расщелины появилась и подползла к ней змея. Оники увидела в широко открытой пасти рептилии силуэт Тау Фраима, и ее лицо осветила сияющая улыбка. Жека захватило властное желание присоединиться к ним, раствориться в потоках любви и гармонии, хлынувших из их глаз. В тот же момент он уловил колыхание холодных слизистых щупалец вокруг молодой женщины с ее сыном, и почуял, что скаиты Гипонероса, собравшиеся на острове Пзалион, более не замедлят с атакой. Затем его зрение затуманилось, и его поглотил небесный вихрь.

Головокружение внезапно прекратилось. Он плавал в полутемной комнате, где всей мебели было — тюфяк да пара соломенных стульев. На матрасе лежал мужчина с бритой головой, укрывшийся небеленым полотном простыни. На стуле сидела женщина в строгом накрахмаленном платье, присобранном до колен.

Жек задумался — что же он делает в этой лачуге. Снаружи бушевала буря, о чем сообщали завывания ветра и скрип мелкой гальки о саманные стены. Глаза женщины — совершенно белые, лишенные радужки, — были устремлены на лежащего человека, и не видели его; точнее говоря, они не задерживались на контурах его телесной оболочки. Владея экстрасенсорными способностями, женщина проникала по ту сторону видимого и созерцала сразу и тьму, и чистоту в душе своего собеседника. В нем было полно благородного — и немало низкого, словно он долгие годы гнался сразу за двумя взаимоисключающими судьбами. Женщина не осуждала его, она была слишком дальновидна, чтобы разбрасываться приговорами близким, но мужчина сам не мог простить себе собственной растраченной жизни.

— Глаза не могли меня обмануть, — повторила она. — Ты — один из двенадцати столпов храма. Один из двенадцати рыцарей Избавления.

— Я просто мародер из гор Пиай, торговец человеческим мясом, один из ублюдков Жанкла Нануфы, — устало ответил он.

— Еще ты рыцарь-абсурат, человек, направляющий энергию. Именно это умение необходимо человечеству. Чем быстрее ты поверишь в важность своей роли, тем больше у людей шансов избежать ожидающей их страшной участи.

— Вы переборщили с зельями видений, има!

— Возблагодари бога, даровавшего мне силу видений. Если бы я не защитила тебя от мужчин моей деревни, ты бы умер в мучительных страданиях, а серные ветры разметали бы остатки твоего трупа по плато Абразз.

В уголках его рта появились горькие складки.

— Вам бы следовало дать им убить меня…

Она пожала плечами, встала и прошлась. Жек понял, что она не видит предметов, стен, потенциальных препятствий, но ощущает их частоту их волн, их плотность.

— Мы не можем терять времени! — сердито сказала она. — Скоро Жанкл Нануфа начнет тебя искать и появится здесь со своими людьми!

— Отчего мне быть одним из двенадцати избранных? По-моему, вы куда лучше меня годитесь для такого рода…

Она быстро повернулась, нагнулась над тюфяком и зажала ему рот ладонью.

— Я буду луком, ты будешь стрелой.

Она выпрямилась и торжественным жестом расстегнула платье, которое скользнуло по ее груди, бедрам, икрам и смятым затихло у ступней.

— Черпай из меня силу убеждения, — прошептала она. — Мы свяжемся навсегда. Я буду сопутствовать тебе в мысли, в памяти. Я окажусь рядом, когда буду тебе нужна.

Он позволил себе задержать пламенный, почти мучительный взгляд на этом обнаженном теле, которое пробуждало в нем намного больше, чем простое желание.

— Когда твои люди узнают, что ты пожертвовала своей девственностью, как они отнесутся?

— Орден има Абраззов создавался с единственной целью — распознать двенадцатого рыцаря Избавления, а девственность гарантировала чистоту ясновидения. Я распознала тебя, У Паньли. Так что у меня больше нет причин оставаться девственницей. Пришло время соединиться, слиться.

Она скользнула под простыню и обняла его. Жек вспомнил переплетенные коричневые тела Сан-Франциско и Феникс в темнице Ториаля Жер-Залема. Он снова услышал их стоны, эти вздохи, которые предательски выдавали странную боль, и подумал: а испытает ли он когда-то что-нибудь подобное с Йеллью.

Он взмыл над своими воспоминаниями, пересек вихрящееся желтое облако, взлетел над планетой, окруженной десятком колец, покинул двойную звездную систему и пустился в странствие по бездонному космосу. Что-то двигалось вдали — серая линия, усеянная зеленоватыми и черными пятнами. Это походило на космический корабль или на вереницу сваренных воедино кораблей. Насколько Жек мог судить, они пересекали межзвездную пустоту намного быстрее света. Он отправился к аппарату в самом хвосте каравана, проник сквозь внешние слои фюзеляжа, покрытые толстой черно-зеленой паршой, миновал коридоры, каюты, общие отсеки, где в полумраке колыхались таинственные силуэты. Жек улавливал трепет тысяч тел, мысли, испускаемые тысячами мозгов, и чувствовал исходившую от них острую, почти осязаемую тоску. Они жили в постоянной темноте, словно окончательно разучились пользоваться светом.

Он вторгся в крохотную каютку и завис над койкой, на которой покоилась неподвижная, безмолвная фигура. Переборки и пол подрагивали от низкого урчания двигателей. Два луча света пробивали тьму — два луча, пришедшие, казалось, из глубин времени. Жек не находил другого объяснения этим ярким всполохам, кроме того, что сияли глаза лежащего существа. Свет бил с такой напряженностью, с такой энергией, что он испугался и инстинктивно поискал места, куда можно было бы скрыться. Жек решил, что самое безопасное убежище — его тело, которое осталось в нефе индисского храма.

*

Дерево потрескивало, изредка бросаясь снопиками искр. Жек отодвинул тарелку и сел перед камином. Тепло огня — вот все, чем ему хотелось бы насытиться.

Они с Шари очнулись не в нефе, а прямо в доме Шри Лумпы и Найи Фикит. Утомленные долгими странствиями, они по очереди растянулись на кроватях, чтобы немного отдохнуть. Теперь, когда скаиты были предупреждены о воинах безмолвия на Матери-Земли, постоянная опасность, которой грозил Гипонерос, принудила их установить посменное дежурство.

Однако на голову и тело Жека пришлось столько образов и ощущений, что, несмотря на всю его усталость, он не смог заснуть.

— Ну, Жек, что ты вынес из нашего похода в индисские анналы? — спросил Шари, склонившись к камину и пошевеливая угли.

Жек сохранял молчание — отчасти потому, что слишком устал даже для того, чтобы просто раскрыть рот, а отчасти потому, что не находил, что сказать в ответ. Он еще недостаточно отошел, чтобы что-нибудь извлекать из только что пережитых событий, которые все еще полностью занимали его мысли.

— Ты ведь понял, что мы с тобой не расставались? — продолжал Шари. — Ни на Сиракузе, ни на Эфрене, ни на той планете с кольцами — вероятно, Сбарао, — ни, наконец, внутри этого корабельного каравана…

Хотя по ходу путешествия анжорец присутствия Шари рядом с собой ни разу не обнаруживал, это известие его не удивило.

— Ясновидящая с Кольца говорила о двенадцати рыцарях Избавления, двенадцати столпах храма, — добавил Шари (похоже, беседуя в основном сам с собой). — Посещая анналы прежде, я уже натыкался на число двенадцать, но не знал, как его истолковывать.

— А теперь знаете?

Пламя отбрасывало отсветы на стены и на пол. Стучавшийся в двери и окна сильный ветер предвещал надвигающуюся грозу.

Шари обернулся и доброжелательно оглядел Жека:

— Меж товарищей по Индде мы все на «ты», Жек. Переставай думать обо мне как об учителе. Я буду рад, если ты станешь относиться ко мне как к равному. Мы вошли в анналы вдвоем, а нас должно быть двенадцать — как двенадцать рыцарей Избавления, как двенадцать столпов храма. Дюжиной у нас будет шанс одолеть блуф. Летописи показали нам девять наших будущих товарищей: маму Афикит, Йелль, Сан-Франциско и Феникс… если нам удастся вызволить их и оживить… Оники и Тау Фраима… К ним, возможно, мы должны добавить нынешнего муффия церкви, бритоголового мужчину — рыцаря-абсурата, по словам ясновидицы, — и существо, которое мы только мельком видели в караване кораблей…

— Оно меня напугало! — воскликнул Жек.

— Всего выходит одиннадцать, — продолжал Шари, не обращая внимания на то, что его перебили, — но почему анналы не показали двенадцатого?

Он сумрачно уставился на раскаленный конец кочерги.

— Кто двенадцатый?

Глава 6

ЭЛЬ ГУАЗЕР (также известный как Аль-Гуазер, Эль-Гуазейр или Эльгвазер): легендарный персонаж земной доисторической эпохи (приблизительно за 11000 стандартных лет до начала первого периода постанговской империи), предположительно был одним из первого набора учеников великого провидца Сатьяна Мах Урата, основателя Индды (или индисской науки). Будто бы входил в легион фанатиков, называемых Уратами Абсолюта. Считается, что он яростно выступал против массового истребления людей, пострадавших от ядерной чумы. Ему приписывается изобретение двигательной установки, которая позволяла бы двигаться почти в сто раз быстрее скорости света (некоторые историки утверждают, что единственная заслуга Антона Шлаара, изобретателя одноименного прыжка, состоит в том, что он обнаружил разработанные Эль Гуазером формулы) и спасла бы тысячи жертв чумы, отправив их в космос на земной период в десять тысяч лет, что маловероятно, потому что археологи не нашли никаких следов этого так называемого каравана из кораблей (поистине… каравана-призрака!) Затем он якобы удалился в великую пустыню Гоб, чтобы посвятить жизнь созерцанию. Ни книгофильмы, ни голографические записи не упоминают о его существовании. Он кажется чистым продуктом коллективного бессознательного или даже мифом, созданным на пустом месте сторонниками Ананды Гайи. Однако следует отметить, что во время Войны Мыслей, опустошившей изначальную Землю, многие документы были утеряны. Что касается имени Эль-Гуазер, то, по всей вероятности, происходит от диалекта, исчезнувшего почти за сотню веков до этого, спаньольского (или спанского).

«Сказки и легенды нашей Матери-Земли», Академия современных языков

Во внутреннюю тишину мыслей Гэ просочился телепатический шепот:

«Собрание в связи с возвращением на Землю. Собрание в связи с возвращением на Землю.»

Внутри нее бурно всколыхнулся эмоциональный прилив, словно поднялась из глубин времен могучая река, века за веками набухавшая ностальгией изгнания. Она забыла свои заботы, инстинктивно обратилась полностью в слух и ощущала повсюду вокруг себя ментальные вибрации своих братьев и сестер, в которых слышалась та же радость, та же эйфория.

Наконец-то Земля.

«Публичное обращение через один час С.С.В.» — телепатически продолжал упреждающий.

Хотя времени на подготовку было предостаточно, Гэ не откладывая встала с койки в каюте и сдвинула металлическую дверцу своего шкафчика, чтобы подобрать подходящую случаю одежду. Резкое движение сразу же вызвало у нее приступ мышечных судорог. Ей пришлось постоять несколько минут, чтобы мускулы ног расслабились. Не прошло и нескольких месяцев С.С.В. с тех пор, как она покинула семейный отсек и стала осваиваться с самостоятельной жизнью, которая доставляла ей одни разочарования; и, лишившись ласкового (и неотступного) присмотра матери, она порой поступала непростительно беспечно для совершеннолетней.

Она сообразила, что так глупо волнуется, и попыталась взять под контроль дыхание, чтобы успокоиться. Тридцать столетий С.С.В. тому назад[7] пять из семи кислородных генераторов в ракетном поезде вышли из строя, и каста техников не смогла их отремонтировать. Тогда каста управляющих приняла сами собой напрашивающиеся драконовские меры: сначала выбросила в космос нежелательные элементы — бесполезные рты, заключенных общего режима, политических оппонентов, стариков и больных, — а затем запретила резкие движения, бег, беспричинное возбуждение, нервозность и любые действия, которые так или иначе приводили к чрезмерному потреблению кислорода и избыточной выработке углекислого газа. Этот запрет распространялся на общественные места, проходы, коридоры, общие комнаты, а также на личные каюты и апартаменты.

Если бы кто-нибудь из упреждающих уловил ментальную возбужденность Гэ и известил касту смотрителей, излишняя восторженность могла стоить ей долгого заключения в криокамере или даже, если бы не нашлось ни одного свободного кессона заморозки, попросту вышвыривания в космос. Внезапно накатил удушливый жар, и медленным, аккуратным движением она растерла бисеринки пота, скатывающиеся по ее лицу и заползающие между грудей. Она терпеливо выжидала, пока не прекратится эта отвратительная потливость — это неоспоримое доказательство того, что она нарушает правила. Вспотевшие тела часто выдавали безрассудных любовников, преступавших закон об ежемесячных соитиях — закон, ограничивающий частоту половых актов между супругами одним разом в месяц С.С.В. (максимально разрешенная продолжительность акта: десять минут). Подозрения у смотрителей могли вызвать и другие симптомы — зарумянивание, блестящие глаза, лихорадочное возбуждение, опухшие губы, следы укусов или царапин.

Этот указ не касался Гэ, как и других обоеполых холостяков, которые занимали суда в задней части поезда. Им вообще не разрешалось ни заниматься сексом, ни даже предаваться самоудовлетворению. Им разрешалось покидать каютки лишь для того, чтобы предельно неторопливо отправляться к своим рабочим местам, или на крипто-церемонии, или собрания пассажиров. Все остальное время они оставались распростертыми каждый на своей койке — обнаженные, неподвижные, погрузившиеся в окружающий океан ментальных вибраций, словно в целительную, благодатную воду.

На Земле они наконец смогли бы дышать без ограничений, любить друг друга без регламента, потеть, суетиться, бегать, плакать. Они топали бы по этим гнущимся зеленым прутикам, горстку которых каста хранителей памяти в музее родины оберегала как драгоценность и называла травой, и отдавались бы ласкам ветра и лучей Солнца, желтой звезды системы. Слова гимна возвращения домой, те слова, которые Гэ так часто привычно-машинально напевала, замерли у нее на губах.

«Мы уходим на десять тысяч лет, о наша Земля, но мы не забудем тебя… — не размыкая рта, тихонько мурлыкала она. — Мы не забудем нежного шелеста ветра в листьях деревьев, сладости и свежести травы под нашими босыми ногами, красоты рассветов и сумерек, журчания родников и водопадов, рева штормов и волн, летней жары и зимнего холода… Мы уходим, о наша Земля, потому что нас избрала болезнь и мы не хотим, чтобы она избрала прочих твоих детей… Сто веков космос будет нашей родиной, “Эль-Гуазер”— нашим городом, скитания — нашей жизнью… Сто веков мы будем искать свой путь исцеления и надежды… Мы вернемся к тебе свободными и здоровыми, как дети возвращаются к своей матери… Двенадцать любящих сыновей, двенадцать избранников твоего сердца избавят тебя от зла, что тебя гложет, и мы будем лелеять тебя до заката времен… Эта судьба исполнится милостью нашего защитника Эль Гуазера… Благословенно будь его имя вечно…»

Гэ не знала, что скрывается в действительности за «листьями деревьев», «красотой рассветов», «водопадами», «волнами», «летом» или «зимой», но она укрепилась в греющей уверенности, что жизнь на Земле уж точно будет привлекательнее жизни на «Эль-Гуазере». Хотя Гэ отроду не знала иного горизонта, кроме потолков звездолетного поезда, она страдала, чувствуя себя взаперти. Ей становилось все труднее выносить сковывающие ее округлые анфилады коридоров, кабинки и общие каюты, запахи окислов, идущие от разъедаемого ржавчиной металла. Эта зарождающаяся клаустрофобия, наверное, шла от сужения жизненного пространства и физических ограничений, вызванных недостатком кислорода.

Гэ приспособилась к постоянной темноте, как и все окружающие, но никталопия не заменяла великолепия света. Каста хранителей памяти утверждала, что система освещения «Эль-Гуазера» перестала действовать на седьмой век скитаний, когда ракетный поезд еще не покинул Млечного Пути. Продолжали упрямо светить лишь несколько прожекторов головного корабля, где проживали касты управляющих и техников.

Возвращения на Землю уже не миновать, и это наполняло Гэ таким ликованием, что она вспотела еще сильнее. Безволосая голова ощутила дыхание вентилятора; тогда она поняла, что не ее одну охватил стихийный прилив горячности, что жар, исходящий от десятков тысяч тел, вызвал внезапное повышение температуры и автоматическое включение вентиляции. Никогда еще Гэ не улавливала с такой ясностью ментальных вибраций своих братьев и сестер по изгнанию, этого плотного и бурного моря энергии, из которого она вылавливала похожие на брызги пены обрывки мыслей. Она опять растянулась на койке и стала ловить кожей чувственные ласки воздуха, предвестники земных ветров, которые — по ее мнению — были яростнее и изысканнее. Каждый раз, подставляясь под прикосновения потока воздуха, она закрывала глаза и отдавалась острой дрожи удовольствия, что начиналась между ее бедер и отдавалась в торчащих сосках груди. Кожа Гэ, с ее обостренной чувствительностью, была лишена покрова из волос. Она слыхала, что головы и гениталии их земных предков защищали густые пучки растительности, но полагала эту басню такой же выдумкой, как и легенду об Уратах Абсолюта.

Она энергично отвергла соблазн поисследовать потаенные складки своей женственности: было бы некстати, если бы упреждающие ее заметили и приговорили к выбросу в космос. Гэ встала и из дюжины нарядов, которые подарила ей мать, выбрала черное приталенное платье. Она натягивала его помедленнее, потому что вентилятор подсушил пот, а ей не хотелось снова вспотеть. Затем она вышла из своей каюты и двинулась по узкому проходу, который выходил на центральную площадь на 7-й палубе корабля.

По направлению к залу собраний текли в молчании людские реки. Формально общение вслух в общественных местах «Эль-Гуазера» не запрещалось, но каста управляющих настоятельно рекомендовала телепатический обмен, который экономил кислород. На ходу Гэ внимательно прислушивалась, не пожелает ли кто-нибудь из братьев и сестер вступить в мысленную беседу. Уже какое-то время ее преследовало навязчивое ощущение, будто с ней кто-то пытается заговорить, но каждый раз, когда она мысленно открывалась, чтобы подбодрить таинственного незнакомца, тот отказывался отозваться, словно пораженный собственной дерзостью. Несколько дней С.С.В. она подумывала, что впадает в паранойю — страшную болезнь в условиях «Эль-Гуазера», — и пошла к проконсультироваться к лекарю своей палубы, еще нестарому мужчине, чьи напористые приставания были просто оскорбительны.

— Ты совершенно здорова, сестра Гэ, — заверил он с гадкой ухмылочкой (говоря при этом нейтральным, на грани бесстрастного, голосом, что Гэ не понравилось). — Эти попытки общения реальны, они не результат психического расстройства из-за злоупотребления криптой. Наверное, нерешительный воздыхатель, который не осмеливается признаться тебе в страсти…

«Поверь мне, сестра Гэ, перед твоей красотой я бы не проявил застенчивости», — добавил он мысленно, как будто испугавшись звука собственного голоса — рефлекс, тем более глупый, что смотрители перехватывали ментальный обмен легче, чем устную речь.

В памяти у нее сохранился длинный твердый отросток, пытавшийся силой проникнуть в ее сокровенное место, грубые ногти, царапавшие ее грудь и бедра, но совсем из головы вылетело, как ей удалось вывернуться из объятий лекаря и удрать из кабинки приемов. Она обнаружила, что лежит обнаженная на койке и тяжело дышит, во власти спазмов, наедине со своими чувством вины, отвращением и желанием разрыдаться.

Она не сообщила о нападении из опасения, что обвинение обернется против нее же. Однако с поры того тягостного случая ей не удавалось слиться с гармонической вирной на церемониях крипты. Вместо взлета в чудесные миры духа, она, напротив, спустилась в подземелья своей души, где встретилась с энергией ненависти и разрушения, и была напугана ее силой.

Полукруглые ярусы постепенно заполнялись. Актовый зал, расположенный в центральном звездолете поезда, вмещал более 100 000 человек — почти всех пассажиров «Эль-Гуазера». Красноватые огоньки аварийного освещения, разбросанные над бесчисленными дверями и питающиеся от автономного энергетического контура, не могли процарапаться сквозь извечную непрозрачную тьму, скрывающую перегородки, потолок, лестницы и ряды сидений. Участникам собрания в задних рядах, несмотря на их никталопию, было не разглядеть распорядителей, выстроившихся на центральной сцене. Невидимость, однако, существенной помехи не составляла, поскольку распределенные по площади громкоговорители повторяли слова любого из ораторов для самых отдаленных секторов зала.

Гэ заняла свое место в четвертом ряду амфитеатра, откуда могла видеть центральную сцену, а на заднем плане — почти отвесную стену с креслами управляющих и лидеров других каст. Металлический пол подрагивал от шагов хлынувших в раскрытые настежь двери пассажиров. Большинство людей оделись в свои лучшие наряды: платья, комбинезоны или костюмы, которые они приберегали для прилетного собрания. Их искрящиеся от радости глаза бросали отблески света — единственные отблески на фоне тьмы.

Уставшая от ходьбы Гэ уселась на откидное сидение и стала разглядывать управляющих — тех мужчин и женщин, чья каста руководила судьбами «Эль-Гуазера» более ста земных веков, — занявших нижние ряды стены кресел. Они тоже облачились в свои парадные одежды: платья, туники, мантии и шапочки из муаровых тканей, отражавших редкие блики света. Лихорадочность, горевшая в их глазах, странно контрастировала с бесстрастием лиц. Выше сидели лидеры одиннадцати других каст — техники, смотрители, упреждающие, хранители памяти, криптоделы, лекари, пищевики, священники вирны, астрономы, переработчики и наружные, — и бросали друг на друга косые взгляды, в которых читались то угроза конфликта, то приглашение к созу. Более пятидесяти лет С.С.В. касты вели непрекращающиеся войны за влияние, и поочередно занимали ведущее положение подле управляющих.

Гэ была еще ребенком, когда переработчики заставили всех пассажиров самостоятельно заботиться о своей канализации и чистить воздуховоды, и эта гибельная инициатива стоила жизни более чем двум тысячам братьев и сестер. Она вступила в подростковый возраст, когда упреждающие разразились таким потопом информации (в основном совершенно бесполезной), что спровоцировали возрождение паранойи и появление новых, дотоле неизвестных психических заболеваний. Она только-только прошла криптоинициацию, когда каста наружных, отвечающая за внешний ремонт «Эль-Гуазера», уговорила управляющих мобилизовать всех взрослых пассажиров на очистку фюзеляжей, изъеденных космической проказой. Поэтому Гэ пришлось натянуть автономный скафандр и, вооружившись крошечным излучателем-дезинтегратором, совершить дюжину выходов в открытый космос. Впервые в жизни она увидела корабельный караван снаружи. Зрелище этих цилиндрических груд металлолома жестоко разочаровало ее. Тяжелые формы и обглоданный металл едва ли соответствовали той фантастической элегантности, которой ее воображение украшало «Эль-Гуазер». Впрочем, после того, как ей удалось преодолеть разочарование и ужас, которые в ней вызывала межзвездная пустота, вылазки подарили ей такое ощущение свободы и легкости, что она подала официальный запрос на членство в касте. Она еще не получила ответа, ибо бескастовым было трудно подняться выше своего положения, но объявление о возвращении на Землю спутало все расклады, и невидимая нить, на которой висело решение наружных, оборвалась.

В зале наступила глубокая тишина. Теперь на трибунах теснились все пассажиры «Эль-Гуазера», кроме маленьких детей и кормящих матерей.

Выстроившись на центральной сцене, распорядители затянули гимн изгнанников, которому хором вторили собравшиеся. Гэ никогда не чувствовала среди своих братьев и сестер по несчастью такого единства, такого энтузиазма. То была квинтэссенция их души, исходящая из уст, счастье возвращения, наполненное бесконечной грустью странствий. Она чувствовала, как песня уносит ее в древность, за сотню столетий С.С.В., и цеплялась за нее, как цеплялись все наружные за ограждение тросами, чтобы не потеряться в космосе. Пассажиры, конечно, переживали трудные дни во время своего бесконечного путешествия, сталкивались в кровопролитных стычках, которые перерастали в настоящие генеральные сражения, но теперь, когда автоматические таймеры возвращали их в мир, из которого ушли их предки, они осознали, что гимн скреплял их союз и спас их от окончательного погружения в отчаяние и безумие.

«Мы вернемся к тебе свободными и здоровыми, как дети возвращаются к своей матери…»

По щекам Гэ, совершенно захваченной эмоциями, текли теплые ручейки. В обычное время она воздержалась бы от слез, полагая, что слезы похожи на пот, разоблачающий чрезмерное потребление кислорода и караемый суровым наказанием, но в этот день ликования у нее не было ни воли, ни сил, чтобы контролировать себя.

«Двенадцать любящих сыновей, двенадцать избранников твоего сердца избавят тебя от зла, что тебя гложет, и мы будем лелеять тебя до заката времен…»

Эти слова, которые она до сих пор произносила, не вдаваясь в смысл, точно так же, как ходила по коридорам не видя их, вызвали теперь необычный, тревожный отклик. Вдруг ей показалось, что над великой мечтой изгнанников нависли грозные тени. Что это за зло, разъедающее Землю? Кто эти двенадцать любящих сыновей, эти двенадцать избранников? Имеет ли это какое-либо отношение к двенадцати кастам? Продолжая петь, она блуждала взглядом по бледным лицам управляющих и предводителей других каст. На несколько мгновений она задержалась на хранителях памяти, архивариусах истории «Эль-Гуазера»: они, вероятно, обладали ключом к загадке, но шансы для нее получить аудиенцию были минимальны, если не сказать нулевые…

«Эта судьба исполнится милостью нашего защитника Эль Гуазера… Благословенно будь его имя вечно…» Как только гимн закончился, характерная дрожь нейронов предупредила Гэ, что упреждающие, разбросанные по залу, собрались передать очередное объявление: в ее голове набухало подобие мысли, напоминающее шепоток. Превосходя своих товарищей по странствию в телепатическом потенциале, упреждающие обзавелись довольно неприятной чертой, а именно вещали когда хотели, не заботясь о том, чем заняты их реципиенты. Иногда они доходили до такого непотребства, что надоедали супружеским парам в их редкие и потому драгоценные моменты близости. Гэ, конечно, ни разу не приходилось терпеть подобного рода неудобств, но несколько раз ей приходили всякие пустячные сообщения, стоило ее рукам начать блуждать по телу. Она тогда мельком задумывалась, нет ли у касты упреждающих секретного соглашения с кастой смотрителей, и не служили ли эти неурочные шепотки скрытыми предупреждениями, и тогда она застывала на своей койке, страшась момента, когда повылазят парализоты — анестезирующие микророботы, управляемые смотрителями.

«Выступление главного управляющего Квина через несколько минут С.С.В. Выступление главного управляющего Квина через несколько минут С.С.В….»

Гэ всегда бесила шкала времени С.С.В., пересчитываемая по скорости корабля. Она знала основные принципы относительного времени, рассчитываемого для сверх-световых скоростей, но не могла привести время к земному, еще называемому Д.С.В. (Время До-Световых скоростей). Однако один из ее соседей по каюте, некто по имени Джадл, пояснял ей, что время С.С.В. представляло собой около одной восемьдесят восьмой земного времени, и, следовательно, сто веков странствий «Эль-Гуазера» на самом деле длились всего столетие, тринадцать лет и шесть дней.

— Если бы кто-то из пассажиров поднялся на борт в возрасте семи лет и дожил до ста двадцати лет С.С.В., он бы снова увидел Землю, но, пожалуй, ее бы не узнал: с момента его отлета прошло бы сто земных столетий, то есть десять тысяч лет.

— На чем основаны эти расчеты?

— На систематических наблюдениях — отвечал с горящими глазами Джадл (по красноречивым взглядам, которые он бросал на грудь Гэ, она подозревала, что им двигало не просто стремление поделиться своими научными познаниями, а вовсе иное желание). — Техники сравнивают бортовые часы, установленные по земному времени, и биологические часы — или старение некоторых пассажиров, выбранных на роль подопытных кроликов…

Она поняла, что скорость звёздного поезда заставила их выпасть в другое измерение, в другое пространство-время, и на этом успокоилась. Время для Гэ было чисто субъективным понятием, и поэтому сопоставления между двумя системами хронологических мер казались ей занятием совершенно бесцельным.

Из этих размышлений ее вывел звучный голос управляющего Квина.

— Братья и сестры странники, о, вы, чьи предки были приговорены к изгнанию на сто столетий, о, вы, столкнувшиеся с враждебным безмолвием пустоты, о, вы, чьим единственным небом были мрачные металлические потолки кораблей, настало время пожать плоды вашего терпения, настало время утвердиться стопой на Земле! Хвала Эль Гуазеру, нашему защитнику, который снискал благодарность наших предков, подарив им караван кораблей…

Гэ стало не по себе, и она заерзала на сидении, неприятно заскрипевшем шарнирами. На нее повеяло скрытой угрозой (впрочем, и возбуждающим настроем тоже) от слов и фигуры невысокого человечка, стоящего в центре сцены в двубортном сюртуке и шляпе с загнутыми полями[8]. Гэ сразу же попыталась подавить свои подозрения — с одной стороны потому, что рисковала привлечь внимание смотрителей, неподвижные силуэты которых вырисовывались со всех сторон отсека, с другой стороны потому, что опасалась дать толчок вспышке паранойи или еще какого психического расстройства.

— Мы любимые сыновья Земли, — продолжал управляющий Квин. — Узы родства дают права, но прежде всего рождают обязанности. Земля нуждается в нас так же сильно, как и мы в ней. Однажды она была заражена Атомом, безумием наших предков, и первая наша обязанность — навсегда ее избавить ее от зла, что гложет.

Как и все управляющие или предводители других каст, выступавшие в актовом зале, он пользовался напыщенным стилем и делал тонические ударения на последних слогах, которые порой безбожно растягивал, добавляя в голос аффектированной дрожи.

Необъяснимый ужас охватил Гэ, по коже у нее поползли мурашки.

— Это зло — не ядерная чума, жертвами которой стали наши предки. С тех пор, как мы ушли, прошло десять тысяч лет и, по словам хранителей памяти, этого более чем достаточно для возрождения Земли. Нам неизвестно, в чем природа этого зла: есть лишь упоминание о нем в нашем гимне, в нашем будущем, в нашей судьбе. В своей великой мудрости наш защитник Эль Гуазер создал касты, систему распределения обязанностей в согласии со способностями. Однако касты существовали не только ради охвата комплекса деятельности и поддержания внутренней слаженности ракетного поезда, они еще и отвечали за подготовку возвращения на Землю, закладку основ для новой цивилизации. С самого начала странствий каждая из них тайно работала над появлением избранного, человека, объединяющего и развивающего природные способности своего клана. Теперь двенадцать избранных известны — двенадцать как двенадцать каст, двенадцать как двенадцать любящих сыновей из гимна изгнания. Когда же мы окажемся в виду Земли, от поезда отделится корабль, и они возглавят первую армию действия, армию бескастовых…

Гэ, которая всегда задавалась вопросом, какой цели служат люди вне каст, и даже пришла к выводу, что они всего лишь бесполезные желудки, паразиты, теперь получила свой ответ: их кормили и содержали как домашних животных, чтобы по возвращению на Землю подставить под удар таинственного зла, что гложет родную планету, использовать их как щит и как подопытных кроликов. У молодой женщины перестала стыть от страха кровь.

— В конце собрания упреждающие проинформируют бескастовых о распределении по боевым формированиям и выдадут им инструкции относительно высадки…

«Почему бы не сказать их вслух? — хотелось закричать Гэ. — До такой степени боишься измараться звуками собственного голоса?»

— С настоящего момента нам следует отказаться от единиц С.С.В. и согласовываться с земными мерами времени. Астрономы считают, мы вернемся в Солнечную систему через пять земных дней…

Гэ быстро огляделась и увидел вспышки гнева в глазах присутствующих мужчин и женщин, вероятно, бескастовых, возмущенных, как и она, словами управляющего.

— Но прежде мы с благородной целью — возвысить нашу душу — объединимся в гармоничной вирне. Наша последняя вирна в космосе. Пусть теперь все вернутся по своим палубам и приготовятся войти в крипто-транс…

*

— Следуй за мной, сестра Гэ.

Из поперечного коридора вынырнул какой-то человек, схватил Гэ за запястье и, прежде чем она успела среагировать, затащил в один из узких проходов, отведенных под служебные нужды техников, смотрителей или переработчиков. После первых мгновений неожиданности она пришла в себя и попыталась вырваться из хватки своего похитителя, пальцы которого как клещи впились в ее предплечье.

Сначала она подумала, что он тащит ее в сторону, чтобы изнасиловать, движимый теми же импульсами, что и лекарь ее палубы, и закричала.

— Успокойся, сестра Гэ, — рыкнул тот. — Я не хочу тебе ничего дурного.

— Пусти меня. Хочешь или нет, ты мне делаешь больно!

— Потерпи немного. Мы должны укрыться от смотрителей. Ты скоро все узнаешь.

Гэ не стала упираться, зная, что, извиваясь, всего лишь спровоцирует судороги, уже охватывающие мышцы ног и палящие огнем руку.

Она покороче подвернула платье, которое от пота липло к бедрам. Гэ постоянно билась плечами о металлические переборки, которые по мере углубления в проход все сужались. Тишина вокруг становилась все глуше, все сильнее угнетала. Она в первый раз настолько удалялась от центральных переходов, нарушая требования предписанных маршрутов, и в голове у нее страх схватился с любопытством. Она видела только бугристый череп мужчины, чья одежда — короткие штаны и прямая туника — указывала на принадлежность к касте священников вирны. Чего от нее хотели распорядители крипты? Она в чем-то крупно провинилась? Она угрожала гармонии вирны?

Проход вывел на шестиугольную площадку. На проржавевших переборках угадывались очертания круглых шлюзов. Гэ потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к темноте, более густой, чем в других частях корабля. Чуть не задыхаясь, она расслышала отдаленный рокот двигателей, доносящийся со всех сторон. Священник вирны замер, повернулся и, отдышавшись, окинул молодую женщину пылающим взором. Ее захлестнула новая волна паники. Пробежка утомила Гэ, и если он набросится на нее, у нее не будет сил сопротивляться. Ее охватило желание рухнуть во весь рост на металлический пол и забыться сном.

— Извини за грубое обращение, сестра Гэ, — прошептал священник, ослабляя хватку, — но я любой ценой не должен был тебе дать времени поднять тревогу. Начиная отсюда мы в безопасности: магнитные волны, идущие от двигателей, забивают ментальную активность…

— Откуда ты меня знаешь? Чего ты от меня хочешь?

— Другие тебе ответят лучше меня.

— Какие еще другие?

Он подошел к шлюзу слева от площадки, вытащил из кармана туники крошечную клавиатуру и нажал несколько клавиш. Круглая дверь с продолжительным шипением сдвинулась.

— Побереги голову, сестра Гэ…

Они вползли в идущую под легким уклоном трубу. По шее и голове Гэ заходили порывы свежего воздуха, а шероховатые пол и стены царапали коленки и ладони. Шлюз закрылся, издав долгий стон.

— Вентиляционный канал, — пояснил священник вирны.

Они двигались практически на четвереньках добрую сотню метров, и в такой неудобной позе, что у Гэ мышцы сводило болезненными спазмами, предвещая судороги. Ее подстегивал страх застрять в этой тесной трубе, подталкивал ее не останавливаться, выложить все ресурсы воли, чтобы не отстать от проводника. Гэ сердито засучила свое пропотевшее платье до бедер. Легкая ласка воздуха вдоль бедер и по низу живота помогла восстановить энергию, и она, сама не заметив как, преодолела последние несколько метров трубы.

Они вывалились в огромный отсек, в котором Гэ не могла разглядеть ни потолка, ни перегородок. Она мельком увидела тонкие колонны метрах в пятидесяти друг от друга, а потом из теней, как призраки, проступили сотни недвижных фигур. Удивленная Гэ расправила платье, прикрыв ноги.

— Идем, сестра Гэ…

Ей с определенностью показалось, что все эти люди ждут именно ее — мысль, которую она сочла абсурдной и поспешила тотчас побороть. Своеобразная атмосфера, царившая в этом отсеке, дух заговора и тайны, ее только нервировала.

Священник вирны провел ее в центр отсека — по всей вероятности, старого склада. Хотя люди стояли неплотно и не пришлось, чтобы пройти, никого расталкивать, мужчины и женщины этого загадочного сборища подчеркнуто расступались перед ними. В людских глазах ей почудились проблески благоговения, и она спросила у себя, не угодила ли в конце концов в мир параноидальных иллюзий. Гэ вдруг уловила связь между происходящим и попытками контакта со стороны неизвестного, которого лекарь прозвал «нерешительным воздыхателем».

Танцующие возле шестигранной колонны огни высекали из сумрака лица двух десятков человек, стоявших вокруг выгравированного на полу круга. Одуряющий запах ржавчины смешивался с ароматами ладана и горячего воска. Гэ завороженно устремилась взглядом к игре света, этим тонким, беззвучным прикосновениям, которые будто выпытывали души предметов и существ, которых они ласкали. Помимо сакрального круга девушка различила элементы ритуала инициации вирны — свечи и ароматические палочки.

У подножия колонны три жреца (их, как и проводника, можно было узнать по коротким штанам и прямым туникам), присев, готовили нектар гармонии — криптогамы[9], измельченные и смешанные с ферментированным напитком. Благодать и гибельность криптосов — спорообразующих растений, также известных как грибки или лишайники, — разделяла тонкая грань, и только каста жрецов владела изощренным знанием дозировок, что обеспечивали видения гармонии, не вызывая безумия или смерти. Некоторые пассажиры, и отец Гэ в их числе, утверждали, что крипту даровал защитник Эль Гуазер, чтобы помочь изгнанникам перенести страдания странствий, а другие, и мать Гэ среди них, заявляли, что она произросла в пути, чтобы указать им путь к выздоровлению. Третья гипотеза, ловкий компромисс первых двух, говорила, что ее действительно дал великий Эль Гуазер, но заняла свое сакральное положение она в космосе, по выходу из Млечного Пути. Каста криптоделов, подчиненная касте вирны, растила в герметических отсеках более сотни различных сортов.

Глубокая, торжественная тишина, едва нарушаемая гулом двигателей, будто саваном накрыла зал. Священник подвел Гэ к старухе, сидящей со скрещенными ногами на покрытой белой тканью кушетке, в окружении группы сестер всех возрастов. Ее полузакрытые глаза, словно тлеющие угли, озаряли испещренное морщинами лицо. Искусно уложенные складки свободного платья оставляли открытым одно плечо и верх иссохшего бюста. Мерцающие блики от свечей, которые покачивались в руках застывших кругом в нескольких шагах помощников, заостряли контуры ее костистого черепа.

— Я привел к вам юную Гэ, — поклонился священник вирны.

Старуха кивнула и уставилась на Гэ. Девушка почувствовала, что от этого взгляда, как бы он ни потускнел, в ее душе возгорается пламя. Ноги под Гэ задрожали, и ей пришлось опереться на руку священника вирны, чтобы не упасть. Ей внезапно почудилось, словно из нее сквозь кожные поры изгоняется вся тьма, вся энергия ненависти и разрушения, что переполняла ее на последних крипто-церемониях. А потом, как в актовом зале, ее охватил необъяснимый ужас, поднимающийся из самых глубин существа.

— Чего вы хотите от меня? — вскрикнула она.

Ее дрожащий от негодования и страха голос взлетел, будто раненая птица, к невидимому своду. Морщинистых губ старухи коснулась улыбка.

— Твой гнев понятен, маленькая Гэ, но не позволяй его огню спалить себя. Ты скоро нас поблагодаришь за все принятые меры предосторожности, чтобы скрыть твой приход сюда.

Странно сильный и молодой голос старухи разительно не вязался с ее очевидной дряхлостью.

— Я Маа, старейшая из пассажиров «Эль-Гуазера». Я родилась буквально через несколько дней после отправления ракетного поезда. Моя мама умерла, когда мне еще не было семи лет. Что до моего отца, я его не знала: ядерная чума пощадила его, и он решил остаться на Земле, заставив свою беременную жену улететь вместе с другими изгнанниками. Я приемлю принцип относительности времени, но мне трудно привыкнуть к мысли, что тот, кто породил мою жизнь, уже почти десять тысяч земных лет как умер. Мама часто рассказывала мне о Земле перед смертью. Вопреки старости и милостью крипты я все еще храню некоторые из воспоминаний, которые она передала мне…

Одетые в такие же свободные складчатые платья женщины, расположившиеся вокруг кушетки, буквально впитывали ее слова — как и священник вирны, помощники в священном круге и зрители в первых рядах.

— Но мы не для того собрались, чтобы обсуждать прошлое, маленькая Гэ. Ты, как и мы, слышала речь губернатора Квина. Он говорил о таинственном зле, поразившем Землю, он упоминал о двенадцати избранных, представителях двенадцати каст. Он заявлял, что кастовую систему создали по воле нашего защитника Эль Гуазера, но это вовсе не так: задачи распределились в соответствии со способностями каждого, естественным образом. Касты возникли на тридцать лет С.С.В. позже — под влиянием правящих семей, стремившихся укрепить свою власть. Они толкуют в своих интересах легенду о двенадцати возлюбленных сынах Земли, но не знали и до сих пор не знают, что скрывается за этим мифом в реальности…

— Мне-то какое до всего этого дело? — нетерпеливо огрызнулась Гэ.

Лица вокруг неодобрительно скривились.

— Немного терпения, малышка. Эль Гуазер был ясновидящим, одним из столпов системы знаний, называемой Индда или даже индисской наукой, был уратом Абсолюта…

— Они, значит, существовали?

Сморщенное лицо Маа озарила новая улыбка. Теперь над ароматом ладана и горячего воска возобладал характерный запах толченой крипты.

— А ты сомневалась? Эль Гуазеру явилось прозрение, что Землю постигнет ужасная война — Война Мыслей, бесконечно более разрушительная, чем обычные войны или даже ядерная война. И это и есть неизведанное зло, та адская вибрация, то оскорбление Господа, за которые пострадают наша планета-мать и все планеты и звезды в нашей галактике. Люди играют с энергиями, им неподвластными, и обрекли себя на растворение в ничто. Еще Эль Гуазеру открылось, что человечество могут спасти от исчезновения двенадцать избранных, двенадцать существ, чей священный союз повернет вспять неумолимый ход времени…

Сердце Гэ участило биение; слова Маа проникали в ее грудь, будто стрелы. Она словно отходила от долгого оцепенения, вновь объединяясь с глубоко упрятанной внутри нитью бытия.

— Из страха перед заражением современники Эль Гуазера потребовали от своих правительств, чтобы те избавились от населения, затронутого ядерной чумой. И вот несколько сотен миллионов жертв чумы были сожжены в крематориях, но Эль Гуазеру удалось спасти десятки тысяч, которых он отправил в космос на борту каравана звездолетов. Видение сообщило ему, что среди изгнанников будет молодая женщина, одна из двенадцати избранных, и она вернется через сотню веков, чтобы присоединиться к своим одиннадцати товарищам. Перед отлетом он поручил женщинам с азиатского континента, наделенным экстрасенсорными способностями, определить и защищать избранницу. В эту группу женщин вошли моя мать и твоя бабушка, Гэ. Они оставили светскую власть правящим семьям и работали в тишине и секретности, как будто ведьмы забытых времен, что собирались в самый глухой час ночей полнолуния.

— Полнолуния?

— Луна — спутник Земли и древний символ женщины. Это они разработали крипту прозрений на основе космической плесени, которая появилась спустя двадцать лет С.С.В. Одну из них звали Вирной. Священники убили ее и похитили ее имя. С тех пор они используют крипту, чтобы повелевать, ведут с нами беспощадную войну и вынуждают нас постоянно жить в подполье.

— А он? А они? — спросила Гэ, указывая на своего проводника и троих, сидящих на корточках вокруг медного сосуда с нектаром гармонии.

— У нас есть верные люди внутри каст, в том числе и внутри правящей. Они снабжают нас водой, пищей и предупреждают о планах смотрителей. Благодаря им нам удается неустанно посвящать себя крипто-видениям…

Маа сделала паузу, сцепила руки, прикрыла глаза, и по всей видимости отрешилась от окружающего. Гэ всегда хотелось узнать историю своей бабушки, которая умерла за несколько дней до ее рождения, но бесчисленные вопросы, которыми она закидывала мать, оставались без ответа. Теперь она поняла причины — так же как нашла, наконец, внятное объяснение постоянным отлучкам и вечно таинственному поведению своих родителей.

Своих родителей?

Гэ внезапно почувствовала на затылке настойчивой взгляд. Она автоматически обернулась и увидела в окружающем море голов лица своих отца и матери со светящимися любовью и гордостью глазами. Улыбки родителей не смогли рассеять нарастающей тревоги с начинающейся дурнотой. Казалось, они ободряли ее, обещали свою поддержку, как на ее первой крипто-инициации.

А раз ее обязательно следовало поддержать, значит, предстояло испытание.

— Криптосы указали избранного, — сказала Маа, по-прежнему не открывая глаз. — Они несколько раз подтверждали наш выбор. Ошибки быть не может: ты избранная, Гэ.

За словами старухи наступила напряженная тишина — вместо жирной точки. Гэ хотела возразить, но горло у нее перехватило, и из него не вырвалось ни звука. И все же она знала: Маа и ее сестры правы. У Гэ всегда было предчувствие, желала она в этом себе признаваться или отказывалась, что ее ведет необычная судьба. Идея эта представлялась ей и ребяческой, и абсурдной, и она потратила немало сил, чтобы от нее избавиться; однако Гэ ощущала: если не подкрепляло бы ее чувство собственной значимости, она бы просто не выжила.

— Управляющими и прочим руководством движет одна навязчивая идея: воспроизвести кастовую систему на Земле, — добавила Маа. — Они обернули пророчество Эль Гуазера в свою пользу, и их двенадцать избранных — клинки их воли. Они возвращаются домой завоевателями, исполненные ненависти и гордыни, пораженные тем же безумием, которое привело их предков к погибели. Они пошлют бескастовых на разведку, чтобы убедиться, что Земля снова пригодна для жизни, а затем поработят их. Эль Гуазер верил, что космос отшлифует души изгнанников, что пейзажи бесконечности вдохнут в них мудрость и ясность, но произошло обратное. Управляющие и техники прикрыли кислород не потому, что грозила его нехватка, а просто чтобы подавить любое поползновение восстать, священники и их приспешники криптоделы монополизировали вирну гармонии… Но ни те, ни другие не смогли отвлечь нас от нашей цели. Мы проскальзывали в бреши их недочетов, мы научились обходить их надзор, мы собирались вместе, мы устраивали свои шабаши… и мы нашли тебя.

Она внезапно понизила голос:

— Вероятность, что подкупленные смотрителями стукачи затесались прямо на это собрание, очень велика. Хотя мы можем увести их по ложному следу, теперь они знают тебя по имени и в лицо. Мы несколько раз пытались связаться с тобой, но друзья предупредили, что смотрители могут перехватить наши переговоры, и мы предпочли отложить беседу. Ты любой ценой должна избежать рук властей: ты представляешь для них опасность — пассажиры могут узнать о тебе и выйти из-под их контроля. Они тебя убьют без малейшего колебания, и все человечество канет в небытие. Ты драгоценное сокровище, малышка Гэ, дар Эль Гуазера человечеству, и мы позаботимся о том, чтобы ты исполнила свое предназначение…

Гэ не верилось в реальность окружающего. Слова Маа текли мимо нее, как во сне. Она вдруг превратилась в центральный персонаж пьесы, сценария которой в глаза не видела.

— Ты свободна отказаться, Гэ. Решение только тогда чего-то стоит, когда выбор сделан по собственной воле. Если согласишься, крипто-вирна тебе поможет определить, кто твои одиннадцать товарищей, и присоединиться к ним…

И вот Гэ, хотя ее терзали сомнения и вопросы, медленно кивнула в знак согласия, будто ее ответ был с самого начала очевиден.

*

Пошатываясь, Маа подвела Гэ к центру сакрального круга и вручила ей чашу нектара гармонии. На официальных церемониях (кроме тех, что случились после происшествия с лекарем) вирна-транс обычно уводил юную девушку в приятное состояние блаженства, уносил в светлые и возвышенные области духа. Он заставлял ее забыть о повседневных заботах, о часах отчаяния в уединении своей каюты, о всепоглощающем искушении испытать запретные удовольствия. Когда же его действие проходило, когда ей приходилось снова возвращаться в свое ограниченное тело и сталкиваться с превратностями существования без радости и надежд — наступало тяжелейшее разочарование.

Однако на сей раз крипта произвела на нее совершенно другой эффект. Едва Гэ смочила губы в горьком отваре, и сейчас же как будто распалась. Ее клетки обернулись миллиардами светящихся точек, звездами, разделенными друг от друга непреодолимыми пропастями, смешавшимися с миллиардами звезд Маа, жрецов вирны, помощников в круге, отца с матерью, собравшихся здесь мужчин и женщин, шестигранной колонны, переборок грузового отсека, слоев корпуса корабля… Она видела, обоняла, слышала, ловила вкус и осязала их чувствами, блуждала по их эмоциям, плыла в их мыслях, невероятно остро почувствовала болезненную вибрацию металла и пугающую тишину пустоты.

Она была уже не Гэ, но множеством, всеприсущим принципом, энергетической волной, лежащей в основе всех форм. Тоньше и легче эфира, она расходилась все дальше, охватывая караван кораблей, звезды, туманности; она была как вспышка радости и любви, разлетающаяся в межзвездной пустоте, а пространство беспредельно усиливало чувство свободы и опьянение — знакомые по вылазкам, навязанным наружными.

Вдали она завидела неописуемо сияющие нити. Они начинались в разных точках космоса, подобно одиноким лучам невидимых звезд, и сходились на своего рода сосуде света, стоящем в окружении колонн и охваченном кольцом устрашающе плотной пустоты. Одни нити живо пылали, другие потускнели, словно потухли на время. Гэ различала образы, ощущения, эмоции. Две женщины, девочка и мужчина, узники неестественного сна… мужчина, укрывающийся за стенами своего каменного дворца… мужчина и мальчик, по пятам которых идут существа, своими телепатическими способностями превзошедшие упреждающих «Эль-Гуазера»… мужчина, замкнувшийся в своих сомнениях и презирающий сам себя… женщина и ребенок в окружении коварных и злобных созданий… наконец — мужчина, оставшийся без тела и постепенно теряющий связность своих рассеивающихся мыслей…

Ее одиннадцать товарищей.

Преследуемые созданиями ледяной пустоты, осаждающей сосуд света. Как Маа и ее сторонники — гонимые управляющими, жрецами вирны и смотрителями.

Внезапно все рухнуло. Пространство накрыло волной боли. Нити, сосуд, звезды — все исчезло, как будто задутое невидимым выдохом.

Из бессознательного состояния Гэ вывели крики и глухие звуки ударов. Ее плечи и шея ушиблись о твердый холодный металл и болели. Она, не вставая, сквозь узкие щелки в полуприкрытых глазах различала какое-то беспорядочное движение вокруг. Смотрители, которых легко было узнать по черной форме, жестоко избивали скорчившихся на полу мужчин и женщин. Еще она увидела муаровые мантии и окованные сталью сапожки управляющих. Не ко времени мелькнула мысль, что бескастовым разрешалось носить только матерчатую обувь. В пяди от ее головы угрожающе зашипел парализот, круглая тридцатисантиметровая штуковина из металла. Ей хотелось подняться, но усталость и ужасная головная боль приковали ее к полу.

В боку парализота щелкнула заслонка, из крохотного отверстия выскочила игла шприца.

В поле зрения Гэ появилось бледное лицо управляющего. Он ухмылялся.

— Так вот кто избранная от этих ведьм! Да она прехорошенькая девочка! Какая жалость, крошка, — у нас уже набран полный комплект избранных.

Она встретила отчаянный взгляд Маа, свернувшейся калачиком у подножия шестигранной колонны. Двое смотрителей колотили ее по ребрам, от платья осталось лишь несколько лоскутов ткани, уже не прикрывавших ее истощенного тела.

Игла приблизилась к шее Гэ. У нее еще хватило времени подумать, что головы мужчин, женщин и детей, попавшихся в ее крипто-видении, действительно покрывали густые заросли волос.

Глава 7

Верь в зверя, и ты станешь зверем.

Верь в человека, и ты станешь человеком,

Верь в небеса, и ты станешь богом.

Девять Евангелий Эфрена, «Добрые советы»

В порту Коралиона царило необычное волнение. Синий свет Ксати Му струился с кораллового щита величественными столбами. Пенистые волны океана Гижен бились об опорные пилоны. Верховой ветер метался и ревел в трубах огромных оргáнов, гонялся за светошарами, парившими над проспектами, переулками и элегантными зданиями с колоннадами. В конце пристани, где швартовались рыболовецкие аквасферы, скопился прогуливающийся народ.

Несколькими минутами ранее здесь материализовались большие клетки с запертыми в них животными, которых с трудом удавалось распознать: то ли это исполинские насекомые с четырьмя крыльями, четырьмя ногами и клювами, то ли гигантские бесперые птицы. В размахе их крыльев, в повадке, в свирепости, легко читающейся в их круглых глазах, было что-то чудовищное, пугающее, и если бы их не транспортировали в клетках, праздношатающиеся, вероятно, не задержались бы надолго в этом районе. Успокоенные толщиной и явной прочностью решеток зеваки плотно столпились за тройным кордоном полицейских и наемников-притивов, перекрывшим им доступ к пристани.

Внутри охраняемого периметра небольшими группками по трое — четверо переговаривались меж собой люди, одетые в толстые кожаные комбинезоны и вооруженные бичами, которые они держали смотанными на поясах. Их сальные спутанные волосы, растрепанные бороды, чернота под ногтями и выпачканные в грязи башмаки выдавали не только неоспоримо дикий образ жизни, но и упорное противление элементарным принципам чистоплотности. Такие еретические обычаи должны были довести их до усугубленного стирания, или даже до мук медленного огненного креста.

Нарочитая дерзость этих безбожников с далекой планеты делала понятным, отчего помрачнело обильно припудренное белым лицо кардинала д’Эсгува, губернатора планеты Эфрен. Прелат расхаживал взад и вперед по краю набережной, и неистовый ветер, раздувающий его стихарь, делал губернатора похожим на красно-пурпурную летучую мышь. Два его мыслехранителя, несколько одетых в шафран миссионеров и его личный секретарь, викарий Грок Ауман, почтительно стояли в сторонке.

Кардинал д’Эсгув отправил тем, кто ведал ротацией духовенства, двадцать запросов на перевод, которые остались без ответа, как будто церковная администрация окончательно бросила его в этой глухомани. Неожиданный результат избрания муффия его дел отнюдь не уладил: он не смог напомнить о себе кардиналам, которые обещали ему новое назначение (и престижное, кардинал д’Эсгув, престижное…), если им посчастливится взойти на верховный престол Церкви (но ведь вы с вашим голосом, конечно, нас поддержите?…). Несколько дней, проведенных в конклаве на Сиракузе, укрепили его в желании вернуться в Венисию, где завязывались интриги, где он мог внести свой вклад в отстранение Маркитоля. Но чем больше проходило времени, тем больше отдалялась от д’Эсгува эта надежда, и ныне его угнетали приступы неуправляемого гнева, доводившие кардинала до грани безумия и оставлявшие его задыхающимся и разбитым.

Он категорически возражал против появления на планете, за которую отвечал, гигантских серпентеров. Эти крылатые монстры[10], прибывшие из скопления Неороп, а точнее — с планеты Ноухенланд, пугали его до глубины души с тех самых пор, как он пригляделся к образчику их породы в зоологическом саду Венисии. Что до их укротителей, неряшливых и пьяных животных, которые звались серпентье, то они возбуждали в нем бешенство в равной мере с брезгливостью. Как только они выполнят порученную им миссию, он у них отобьет охоту к провокациям.

Накануне на его стол легло кодопослание. Высший совет этики Крейца, возглавляемый самим сенешалем Гаркотом, упрашивал его не препятствовать осуществлению всеприсущего Крейцу правосудия и благодарил за готовность согласовываться с рекомендациями великого инквизитора Ксафокса. Поэтому ему пришлось смириться со зрелищем того, как высаживаются серпентье и их чудища, обученные охоте на анаконд из тропических лесов Ноухенланда (ценимых за переливающиеся оттенки их кожи). Не то чтобы экологический баланс Эфрена был особенно близок сердцу д’Эсгува, он даже иногда подумывал, что только стихийное бедствие может положить конец его ссылке; но он не мог снести, что его власть сводится на нет жалкими карикатурами на людей.

Кардинал остановился и взглянул на двух дрессировщиков, которые в нескольких метрах от него совещались с Ксафоксом, упрятавшимся в бесчисленные складки своего просторного черного бурнуса. Между их желтыми зубами виднелись коричневые пятна — сушеные веточки растений, которые серпентье постоянно жевали. Д’Эсгув предположил, что эта отвратительная привычка и безумные искорки, горящие в их глазах навыкате, как-то связаны. От дрессировщиков несло вонью, как от заброшенного зверинца.

Время от времени ветер доносил отрывочные звуки — обрывки пения тутталок. Чистильщицы оргáна без устали отдавались своему делу, равнодушно относясь к превратностям жизни тех, кого они с легким налетом снисходительности звали «ползунами». Разнообразные попытки заменить сестер Тутта автоматами оканчивались неудачами. Машины были не только медленнее женщин, но и быстро забивались небесными лишайниками. Кардиналу, который по прибытию на Эфрен планировал распустить корпорацию тутталок, пришлось осознать важность их функции: без этих отшельниц, посвятивших тело и душу своей работе, небесные лишайники быстро заволокли бы трубы и перекрыли проход и лучам звезд Ксати Му и Тау Ксир, и верховым ветрам. Он только приказал им не лазать по коралловым оргáнам полностью обнаженными, потому что нагота противоречила основным заповедям Крейца. Он знал, что они сбрасывают свои платья или плотные комбинезоны, как только их никто больше не видит (это подтвердил ему великий инквизитор Ксафокс), но отступился от борьбы с этим распутным обычаем. Давящее зрелище кораллового щита, это низкое грозное небо, поддерживаемое выкрашивающимися столбами, угнетало его, и он все чаще и чаще страдал от накатывающей паники, походящей на приступы клаустрофобии. Опасение недостатка в кислороде заставило д’Эсгува проявить греховную снисходительность к тутталкам. В конце концов, чего стоило чувство целомудрия, когда висишь на одних лишь руках больше чем в километре от земли? когда натыкаешься на громадную коралловую змею, которая может проглотить тебя в один присест? Так что пусть они работают в том виде, в каком им нравится, лишь бы давали нам воздух и свет!

Взяв себя в руки, кардинал подошел к Ксафоксу и его двоим визави. Он воспользовался старым принципом, усвоенным в стенах ВШСП Венисии: если какие-то события прошли мимо доброго слуги Крейца, он делает вид, что сам их организует. Его мыслехранители, миссионеры и личный секретарь последовали его примеру. Яростные порывы ветра с высот прогнали зловоние, исходившее от двух серпентье.

— Мы начнем операцию через три местных часа, Ваше Преосвященство, — сказал Ксафокс, обращаясь к кардиналу.

Прелат еще не смог определиться, что его больше всего раздражало в великом инквизиторе: эта настораживающая способность предугадывать появление и намерения его собеседников, или хрипота в голосе.

— Если вы не возражаете, Ваше Преосвященство, — добавил скаит с нахальной ноткой.

— Заканчивайте с этим поскорее, господин инквизитор! — надменно уронил кардинал.

— В этом положитесь на наших зверушек! — воскликнул дрессировщик. — Способны прикончить до десятка змей в час! И причем анаконд из Ноухенланда, чешуйчатых тварей длиной метров по тридцать, по сорок! Рядом с ними ваши коралловые змеи — дождевые червяки!

— Не сомневаюсь, — пробормотал кардинал.

Он не выдерживал настойчивого взгляда обращавшегося к нему серпентье. Эти люди с грубыми физиономиями и немытыми руками вызывали у него такое отвращение, что даже просто смотреть на них было выше его сил. Он с честью вышел из положения, с увлеченным видом уставившись на увенчанные пеной волны Гижена. Соленый запах океана внезапно показался ему сладчайшим из запахов.

— Не следует ли нам в последний раз обсудить целесообразность этой операции? — без особого энтузиазма начал он.

— Мы уже говорили об этом раньше, и вы признали ее обоснованной, Ваше Преосвященство, — ответил Ксафокс.

Кардинал, кажется, уловил в нейтральном тоне великого инквизитора завуалированные угрозы.

— Я губернатор этой планеты, верховный представитель светских и духовных сил империи Ангов, и если я решу отложить выпуск на свободу этих жутких серпентеров sine die[11], вы не сможете противостоять этому, господин инквизитор!

— Никто не собирается бросать вызов вашей власти, Ваше Преосвященство, — сказал Ксафокс, поклонившись. — Однако иерархия из Венисии прислала вам…

— Иерархия в Венисии ничего не понимает в экологических особенностях Эфрена! Кто точно предскажет ущерб, который эти крылатые монстры нанесут внутренности кораллового щита?

— Наши животные не монстры, сэр! — вставил дрессировщик. — Обучены охоте на чешуйчатых так, чтобы не портить пейзажа!

— Леса Ноухенланда не имеют ничего общего с коралловыми оргáнами! — потерял терпение кардинал.

— Может быть, но вы даже не подозреваете, как гибки наши животные! Могут проскользнуть в такие дырки, в какие никто не проберется… да хоть в женское нутро, к примеру!

Кардинал д’Эсгув внезапно забыл о своих навыках автопсихозащиты, и на несколько секунд его угловатое лицо сменилось отвратительной маской ненависти и ярости.

— Простите меня, господин, — добавил серпентье, внезапно вспомнив, что у крейциан с чувством юмора туго. — Это была всего лишь аллюзия на обет целомудрия священников…

— Еще одна такая аллюзия, сударь, и вы горько пожалеете, что подвернулись мне на глаза!

Ошарашенный дрессировщик запустил пальцы себе в бороду, затем вытащил из кармана кожаного костюма маленькую жестяную коробочку. Он открыл ее и ухватил большим и указательным пальцами несколько коричневых прутиков, которые нервно засунул между потрескавшимися губами.

— Такое развертывание сил кажется мне несколько… несоразмерным объявленной цели вашего начинания, — продолжил прелат ровным голосом, в котором все же проглядывались вспышки гнева.

— Эта женщина и ее ребенок чересчур долго бросали вызов духовной и светской власти империи Ангов, — ответил Ксафокс.

Ветер задувал в капюшон его бурнуса и приоткрывал его изборожденное лицо и совершенно желтые глаза.

— Нельзя сказать, чтобы они нас действительно беспокоили! За ними так пристально присматривают, что им никак не вступить в контакт с жителями планеты.

— Они враги Веры, Ваше Преосвященство. Если мы оставим их на свободе, кончится тем, что они станут примером, символом, они вызовут нездоровое поклонение и превратятся в зародыши ереси.

— Для того у нас и предусмотрены службы стирания — чтобы предотвращать отклонения. Зачем нам выпускать в кораллы этих… этих хищников?

— У нас есть веская причина для уничтожения змей, Ваше Преосвященство: их многочисленность и постоянная настороженность не позволяют нам схватить бывшую тутталку Оники Кай и ее сына. Они проглотили всех наемников-притивов, которых мы отправили на коралловый щит.

— Что за мысль вам пришла в голову послать людей на обед этим мерзким рептилиям! Жизнь… человека (он сделал особое ударение на этом слове) драгоценна, господин инквизитор.

— Это еще одна причина позволить серпентерам избавить нас от этих гадов, которые столь же опасны, сколь и бесполезны. Не говоря уже о том, что их отношение к Оники Кай и ее сыну говорит о мистических силах.

— Не богохульствуйте: мистической силой обладает лишь Истинное Слово!

— Вы совершенно правы, Ваше Преосвященство: я имел в виду тайные искусства, вроде колдовства. Трибунал Святой инквизиции обнаружил в умах эфренцев подъем отступнических настроений, связанных с аспектом чудотворного в истории Оники Кай.

Кардинал кивнул и быстрым шагом направился к одной из сотни клеток, выстроившихся на набережной. Его резкое приближение или, может быть, его яркие одежды вызвали панику у серпентера, заскрежетавшего когтями и расправленными крыльями по металлу своего узилища. У зверя был, мягко говоря, не слишком дружелюбный вид. Он был пяти-шести метров в длину и высился вверх более чем на три метра, с острыми, как клинки, челюстями длинного изогнутого клюва. Еще у птицы была голова, увенчанная серым зубчатым гребнем, с тупо глядящими круглыми, черными глазами, немного синих и зеленых перьев, разбросанных по щетинистой коже, шелковистый пух, покрывавший шею и бедра, и пронзительный крик, вызывавший в памяти сиракузянских хохлатых павлинов. Всем остальным — четырьмя лапами с мощными втягивающимися когтями, полупрозрачными крыльями в переплетающихся хрящах и продолговатым телом он больше походил на серсдозавра, летающего ящера из Ноухенланда, которому и приходился дальним потомком.

Преодолев свой ужас, кардинал был вынужден признать, что внутреннее отвращение, которое он испытывал к чудовищу, граничило с восхищением.

— Не правда ли, прекрасный зверь? — сказал один из серпентье, подошедший к нему сзади с шуршанием кожаных одежд.

Видно было, что ему хотелось исправить неблагоприятное впечатление, которое произвел его наниматель на правителя планеты своими неуклюжими намеками на целомудрие священников.

— Неужели это доисторическое животное действительно подчиняется вам, господин серпентье?

— Беспрекословно, господин… Ваше Высокопреосвященство! На обучение уходит примерно десять стандартных лет. Рентабельное вложение, потому что они живут еще лет пятьдесят и возмещают затраты с лихвой!

Мерзкий запах изо рта дрессировщика заставил кардинала отступить на пару шагов, что вызвало у серпентера новую паническую реакцию.

— Мне кажется, это так называемое покорное животное сильно возбуждено…

— Трансферт через деремат заставил их понервничать. Они должны немного освоиться.

— Нет ли риска, что они нападут на людей?

— Это бывает, но только по приказу укротителей!

— Скопление змей отсюда больше чем в тысяче километров…

— Наши зверушки способны летать быстрее пятисот километров в час…

Кардинал поднял глаза на темную массу кораллового щита, испещренного светящимися устьями труб. Звездная ночь — вот одна из вещей, которых ему больше всего не хватало на Эфрене. Роскошные колонны красного или синего света, ниспадающие из огромного оргáна, не могли поднять его настроения так, как зрелище звездной необъятности. Он не стал сообщать матрионам Тутта о вторжении серпентеров в хрупкую экосистему Эфрена и полностью был убежден, что ВСЭК, Высший совет этики Крейца, согласится с ним — не стоило лишний раз наводить панику на корпорацию чистильщиц и эфренское население.

Он вдруг понял, что у него есть отличный аргумент для того, чтобы отложить начало операции и в последний раз попытаться склонить ВСЭК в свою пользу. Д’Эсгув размашистыми шагами подошел к застывшей на месте черной фигуре Ксафокса.

— Прошу вас отложить выпуск змееловов на два дня, господин инквизитор.

— По какой причине, Ваше Преосвященство?

Кардинал остановился в нескольких сантиметрах от Ксафокса и с высокомерной иронией глянул на него.

— Да вы собрались требовать от вышестоящего начальника, чтобы он обосновал свои решения?

— Я всего лишь пытаюсь их понять и действовать в общих интересах, Ваше Преосвященство. Чтобы придерживаться, например, указаний сенешаля Гаркота.

— Не пытайтесь произвести на меня впечатление, по любому поводу поминая сенешаля Гаркота, господин инквизитор! Напоминаю вам, что как губернатор этой планеты я уполномочен принимать и противоречащие иерархии Венисии решения.

Через нервные имплантаты в мозгу Ксафокса прошел короткий импульс — приказ с Гипонероса: «Стереть немедленно сознание кардинала д’Эсгува. Оставить только элементарные функции.»

— Мы не предупредили орден Тутта о вторжении этих серпентеров в коралл, — выдвинул свой аргумент кардинал.

— Разве это важно? Эта операция не встретит ничего, кроме одобрения чистильщиц органов: змеи — их исконные враги.

Не прерывая разговора, великий инквизитор проник в мозг кардинала д’Эсгува и начал свою деликатную работу стирания. Теперь он, связанный с основным массивом данных матричного чана, превратился в канал, по которому текла тончайшая контра-энергия Гипонероса. Если ментальный допрос или казнь он мог провести совершенно самостоятельно, как и любой скаит из высших эшелонов (термин «высший эшелон», заимствованный у человечества, в отношении скаита подразумевал повышенную сложность в производстве особи и ее успешность), то стирание требовало активного участия искушенных спор-властителей. Убить человека (или, что означало то же самое, отделить его дух от телесной оболочки) было относительно легким делом, поскольку человеческое тело предполагало множество уязвимых мест, множество брешей; но чтобы обескровить источник его мыслей, другими словами — убить его разум, требовалось задействовать всю сокрушительную мощь Несотворенного. Придворные и кардиналы Сиракузы прозвали эти постепенные покушения на их собственную независимость «зародышами» или «имплантатами» (любви, дружбы, шпионажа…), но в действительности им следовало бы говорить о спланированном заглушении. Действия Гипонероса не оставляли места случаю, и люди, даже не осознавая того, уходили в ничто, откуда им не суждено было вернуться никогда. Следовало только позаботиться о том, чтобы нейтрализовать таких людей, как Оники Кай и ее сын, помешать им объединиться с другими существами-истоками и восстановить живой хор творения.

У кардинала возникло неприятное ощущение — его голову будто бы пронизал холодный сквознячок. Это продлилось всего лишь долю секунды, словно пробежала мимолетная мысль, и он вдруг спохватился: что же он делает на этой пристани? Вокруг него, между клеток, внутри которых сидели гигантские животные, небольшими группками стояли и болтали одетые в кожу люди. Он вспомнил, что он — губернатор Эфрена, планеты, полностью покрытой коралловым щитом, а скаит Гипонероса, неподвижно стоящий рядом с ним, — ментальный инквизитор. Охваченный кратким, но сильным приступом страха, кардинал поискал взглядом мыслехранителей. Вид двух белых бурнусов, обшитых красной каймой и продуваемых морским бризом, его успокоил. Проснулись мучительный голод и жажда, а от необычного для этого времени дня желания вздремнуть начали занемевать конечности.

— Нет смысла ждать, Ваше Преосвященство, — сказал Ксафокс.

— Принимайте все полномочия, — промямлил кардинал. — Вы лучше, чем я, годитесь для такой работы.

Он понятия не имел, что за работу сам имел в виду, но твердо знал, что может полностью полагаться на скаитов Гипонероса — негуманоидов, непоколебимых и преданных своему делу. А кроме того — он торопился перекусить и отдохнуть.

В сопровождении своих защитников и ошеломленного личного секретаря д’Эсгув отправился походкой сомнамбулы в сторону крейцианского храма, прежнего особняка кого-то из буржуа, возведенного на холме из черного кварца, который возвышался над гаванью Коралиона. Полицейское оцепление и зеваки молча расступились, пропуская его.

— Странный тип, — пробурчал укротитель. — Постоянства в голове — что у продажной женщины…

Через три часа принялись открывать клетки змееловов. Силы правопорядка заранее разогнали любопытную толпу, а в синий свет Ксати Му вплелись багровые лучи Тау Ксир. Чтобы привести перевозбудившихся животных в чувство, у дрессировщиков ушло немало долгих минут. Треск бичей, шум крыльев, скрежет когтей о кварцевую брусчатку и пронзительный визг сливались в оглушительную симфонию. Затем серпентеры один за другим успокаивались, послушно устраивались рядом со своим укротителем и выражали сдерживаемое нетерпение лишь мощными ударами лапы или клюва о землю.

Когда спокойствие было полностью восстановлено, представитель серпентье подошел к Ксафоксу.

— Наши звери готовы, сударь.

— Чего вы ждете, чтобы послать их в кораллы?

— Вашего сигнала!

Тонкости человеческого сознания не вполне укладывались в логику великого инквизитора — в частности, скачок между независимым существом и возникающей как по волшебству карикатурой на него. Люди переходили от гордыни к покорности с обезоруживающей непоследовательностью. Они были хозяевами вселенной, творцами, но при этом являли раболепие, не свойственное даже их собственным животным. Отрезанные от своей истинной силы, они были готовы на любые низости, чтобы утолить жажду обладания и господства. Сам Ксафокс не мог напрямую сражаться с коралловыми змеями, потому что (еще одно важное различие между Гипонеросом и человечеством) на животное царство скаиты никак не могли повлиять, но ему потребовалось всего лишь поманить приманкой наживы этих ноухенландских укротителей, чтобы завлечь их на Эфрен. Он пустил в ход людей, чтобы нейтрализовать других людей, и ловкость, с которой он использовал человеческие противоречия, вызывала в мозговых имплантатах скаита устойчивое возбуждение, которое можно было бы трактовать как «ликование» (эту новую иррациональную склонность радоваться несчастьям других, возможно, следовало объяснять незначительным присутствием с недавних пор человека на Гипонеросе: вероятность колеблется от 10,02 до 10,04 %).

Ксафокс поднял и опустил руку — с утрированной торжественностью, чтобы укрепить свой авторитет среди укротителей.

Ведомые запахами, которые разносили ветра высот, подстрекаемыми улюлюканьем своих хозяев, серпентеры с силой забили крыльями, сорвались с набережной и направились к трубам огромного оргáна.

*

Оники, лежавшую на матрасе из лишайника, встревожили пронзительные крики. Она не задремала, как случалось порой после лазанья по органным трубам, но всецело отдалась мыслям и потеряла всякую связь с реальностью. Лучи Ксати Му и Тау Ксир проникали через входную галерею и бросали на неровные стены гнезда рассеянный сиреневый свет.

Чем больше походило времени, тем цепче в нее врастали воспоминания о таинственном юноше, который появился в ее келье тутталки и сделал ее и женщиной, и матерью. Иногда она чувствовала его присутствие особенно остро — до ощущения его дыхания на своей шее, на груди, на животе. В глубине души она была уверена, что он ее не забыл, хоть временами ее терзали жестокие приступы отчаяния, на два-три дня приковывавшие ее к матрасу.

Вся насторожившись, Оники выпрямилась. Помимо криков, от которых стыла кровь, она ощутила беспокоящую тряску. Веточки и пух лишайника вокруг нее затрепетали.

Ее сердце сжал страх. Она проскользнула в дыру, отделявшую ее каморку от клетушки Тау Фраима. Маленькая комнатка была пуста; однако она не слышала, чтобы он выходил. Коралловый щит вибрировал все сильнее и сильнее, как будто собирался вот-вот рухнуть. Непрерывный рокот смешивался с визгом и приглушенными ударами, доносившимися сразу со множества сторон.

Обезумев от тревоги, Оники быстро натянула платьишко из веточек и на четвереньках поползла в узкую галерею, которая вела на крышу щита. Она царапала руки и ноги о выступы, и приходилось сверх обычного следить, чтобы в тело не вонзались поломанные ветки. Она предугадывала, что весь переполох был делом рук врагов ее принца — тех людей в белых масках, тех существ с лицами, скрытыми под большими капюшонами, которые оккупировали Пзалион. Два года назад она видела, как они перебили изгоев острова. Крутящиеся металлические диски били струями с их вытянутых рук и сносили головы ее бывшим товарищам, изгнанным сюда законом или из-за слабоумия. К берегу текли настоящие реки крови, и там черный песок их поглощал. Испуганная и парализованная судорогой, Оники долго провисела на выступе пилона. От вида мертвых тел, обезглавленных и сваленных друг на друга, ее затошнило; губы не смогли сдержать выплеснувшуюся желчь, и она стекала по подбородку. Потом люди в белых масках долго бомбардировали зловещую кучу искрящимися зелеными лучами, пока не осталась только куча пепла, которую развеял ветер.

Она забралась на крышу щита и сразу же принялась искать глазами привычную маленькую фигурку Тау Фраима, но у нее ушло несколько секунд, чтобы разглядеть хоть что-то в сиреневом тумане, который встал вокруг нее, скрывая синий и красный круги Ксати Му и Тау Ксир. Она еле различала во взвеси частиц сплетающиеся, стремительные движущиеся очертания.

— Тау Фраим!

Ее крик потерялся в общем гаме. Из тумана внезапно вынырнула десятиметровая змея и юркнула головой во входную дыру галереи, ведущей к гнезду. Она успела спрятаться лишь наполовину. Их высоты возникла гигантская птица, налетела на змею и глубоко впилась в ее плоть когтями всех своих четырех лап. В ужасе Оники отступила на пару шагов. Змея извивалась во все стороны, хлеща нападавшего кончиком хвоста, но птица — действительно ли то была птица? у Оники создалось впечатление, что она встретилась скорее с сердаллом эфренианских легенд — не ослабляла хватки. Она взмахивала крыльями, постепенно вытаскивая добычу из укрытия. Оники отчетливо расслышала скрип клюва о черепные кости змеи; она обнаружила, что вокруг нее разыгрываются однотипные сцены. Вонзив когти в рептилий, птицы наносили им последние удары, разбивая тем черепа клювом. Когда змея прекращала борьбу, они испускали вой, похожий на торжествующий крик, а затем, не выпуская длинного безжизненного тела, улетали и исчезали вдали.

— Тау Фраим!

У него была привычка к прогулкам в пасти своих коралловых друзей. Может быть, одна из этих отвратительных птиц напала на несущую его змею. Охваченная мрачным предчувствием Оники снова попыталась пробиться взглядом сквозь густой туман, который не мог рассеять верховой ветер, но различала лишь бурные и беспорядочные метания рептилий и охотников за ними.

Трещины расходились теперь по всей поверхности щита. На несколько мгновений Оники застыла парализованной, не в силах принять решения.

Почему ее принц еще не объявился в такую минуту? И все же она была уверена, что он сумеет вытащить и ее, и их сына из этой безвыходной ситуации. Она сделала несколько шагов вперед, но коралл рассыпался у нее под ногами, она потеряла равновесие и рухнула на спину. Оники увидела над собой огромную птицу, мельком увидела блеск ее круглых глаз, ее длинное брюхо, покрытое редкими перьями, когтистые лапы и просвечивающие крылья. Она решила, что птица целит в нее. Долю секунды Оники надеялась, что все происходит во сне, что вот-вот она проснется в гнезде, а Тау Фраим, как обычно, подобрался к ней спящей и свернулся калачиком рядом. Чудовище грузно плюхнулось в нескольких метрах от нее, подняв брызги коралловых обломков. Его интересовала не молодая женщина, а змея, которая только что укрылась внутри коралла. Оно издало жалобный, почти болезненный стон, затем начало рыть двумя передними лапами окаменелые полипы. Каждый из ударов когтей дробил целые пласты твердой коры и сотрясал щит в радиусе пятидесяти метров вокруг. Время от времени чудище взмахивало крыльями, отрывалось от раскопа и зависало в воздухе на несколько секунд, прежде чем возобновить рытье. В конце концов оно отыскало змею в гнезде Оники. Рептилия попыталась вонзить клыки ему в шею, но птица уклонилась от них, отскочив назад и предприняв мощную контратаку. Ее правая передняя лапа выскочила на полную длину и ударила в основание головы противника; тот, оглушенный, позволил вытащить себя из своего укрытия без сопротивления.

— Тау Фраим!

Оники поднялась, машинальным жестом откинув упавшие ей на глаза пряди волос. От пота веточки, из которых было сплетено платье, липли к коже. Тау Ксир уже не сдерживал всей мощи своего огня, и жар становился невыносимым. Птица спустилась еще ниже, прикончила свою жертву клювом, взлетела и быстро растворилась в умирающей синеве Ксати Му.

Оники взглянула на пробитый ей солидный кратер. Сердаллу потребовалось всего несколько минут, чтобы выдолбить коралл на глубину десяти метров. Она увидела в дыре три ниши знакомого гнезда, два матраса и подушки из лишайника в общей комнатке. Она понимала, что ничто и никто не сможет остановить этих монстров, выпущенных в огромный орган. Враги ее принца перешли в наступление, не поколебавшись перед угрозой экологическому балансу Эфрена. Не сумев усыпить бдительности змей, они привели этих ужасных птиц, чтобы их уничтожить. Если враги воспользовались подобным средством, чтобы захватить женщину с ребенком (и, вероятно, эмоционально шантажировать ее принца), значит, ставка важнее всего, что она в состоянии вообразить.

Ее поле зрения заволокло слезами. Куда подевался Тау Фраим? Неужели его убили крылатые монстры? Хватило ли ему времени или рефлекторной подсказки, чтобы укрыться в глубинах кораллов? Кто мог предсказать его реакцию? Даже она, его собственная мать, его не понимала. Он все больше и больше походил на своего отца, у которого были блестящие черные глаза и каштановые вьющиеся волосы. Мальчик не разговаривал, он перенял манеру общения рептилий — таинственный язык телодвижений, который едва ли помогал беседовать обычным образом. Он, конечно, был ребенком непростым, но у Оники, потеряй она его, не нашлось бы сил жить.

— Тау Фраим!

И она в панике побежала, скачками преодолевая расщелины, сторонясь огромных птиц, усаживающихся на змей, чьи отчаянные конвульсии лишь на несколько секунд оттягивали роковой момент. Все новые и новые толчки сотрясали коралл. Она несколько раз растянулась на обломках полипов, глубоко врезавшихся ей в колени и локти, но материнский инстинкт понукал ее вставать и начинать все сначала.

Оники перегнулась через край большой трубы, которую прочищала несколько дней назад.

— Тау Фраим!

Ее голос эхом отразился от изогнутой стенки, на которой колыхались отрастающие кустики лишайника, и канул в свете, вычерчивавшем на километр ниже красноватый движущийся круг в волнах океана Гижен. Она проверила другие трубы, некоторые из которых уже полностью заросли, спустилась в нетронутые, но опустевшие гнезда, пробежала по щиту, насколько хватало дыхания, пока ее не одолели новый приступ рыданий и страшная тошнота.

Неужели у судьбы хватит жестокости забрать у нее сына после того, как она забрала ее принца? Небесный покой высот разрывали завывания и свист ветра. Змеи умирали в молчании одна за другой, и огромные хищники уносили их трупы, а куда и для чего — знали они одни.

Щит сотряс мощный удар. Оники почувствовала, как коралл ускользает из-под ее ног. У измученной женщины не хватило ни воли, ни сил броситься в сторону. Она упала в расселину, как камень. Сначала у нее промелькнула мимолетная и несвоевременная мысль, что первые трубы, вероятно, образовались как результат похожего толчка. Потом она сказала себе, что не имеет права сдаваться, что Тау Фраим, может быть, не погиб, что ее принц скоро присоединится к ней, и она вслепую выбросила руки в поисках зацепки или даже кустика лишайника, чтобы за них удержаться. Но выступы, на которых сомкнулись ее руки, тут же под ними раскрошились и поранили пальцы. Она сместила центр тяжести тела выше, повернувшись вокруг оси своего таза; движение немного изменило ее курс, но при этом она ударилась лицом о выступающую кромку в расселине. Из носа и рассеченных губ брызнула струя крови, залила плечи и шею. Перед глазами все быстрее проносились отвесные стены, искоса озаряемые пурпурными лучами Тау Ксир. Наклонив голову, она различала теперь другой конец разлома, черный неправильный четырехугольник, приближающийся с огромной скоростью, а за ним, на заднем плане, далекие волны океана Гижен, окаймленные пурпурной пеной. У нее колотилось сердце, от жестокого прилива крови к мозгу болели виски и барабанные перепонки. Справа от четырехугольника Оники заприметила потрепанные нити гибкой основы щита, которая поддерживала всю конструкцию и брала на себя большую часть бремени опор. Они безвольно раскачивались на ветру в пустоте. Она не сомневалась, что они способны выдержать ее вес, даже удесятеренный скоростью, но ее плечо, рука или запястье, наверное, не выдержат силы рывка. Ей нужно найти способ замедлить падение. Тишину ее теперь уже спокойного и решительного рассудка заполнили наложившиеся друг на друга образы Тау Фраима и ее принца.

Она сместила руки и ноги, чтобы перенести вес тела на правую сторону и снова скорректировать курс. Через несколько метров она сошлась с колючими полипами; ощущение было такое, словно они содрали ей кожу от плеча и до колена. Оники стиснула зубы, чтобы не потерять сознания и сохранить ясность рассудка. Несмотря на жестокую боль, сводящую бок, она держала руки скрестив, чтобы защитить грудь, и старалась не отделяться от стены. Непрерывное трение тела о коралл замедляло падение, но несло неимоверные страдания. На какие-то секунды ей показалось, что она покидает собственное тело, что расстается с непригодной теперь для жизни оболочкой плоти, и мгновенно почувствовала невыразимое облегчение, чувство бесконечной свободы и парения.

Порывы соленого ветра вырвали ее из объятий сладкой эйфории, вернув к реальности боли. Она продолжала с отвратительным скрежетом крошить коралл, оставляя на стенке кровавый след. Помутившийся взгляд Оники упал на бескрайний океан Гижен, иссеченный пурпурными линиями. Она поняла, что приближается к концу разлома, что расплывчатые пляшущие формы, которые она сначала ошибочно приняла за волны, были потрепанными каркасными нитями. Вокруг нее сыпались осколки полипов, колотя по лбу, щекам, подбородку. Еще несколько метров, и она выскочит из щита, ее вышвырнет в пустоту, у нее не будет возможности выравняться, она рухнет с километровой высоты на твердую, как гранит, воду. Ей пришел на память образ Сожи, ее состарившейся сестры-тутталки: та упала с нескончаемым криком отчаяния, с воплем, который долго преследовал Оники во снах.

Оники выбросила перед собой свободную руку и попыталась зацепиться за нити. Несмотря на то, что основа была клейкой, первые три нити, которые удалось схватить Оники, выскользнули из ее пальцев и обожгли ладонь. Она почти сдалась, но лица Тау Фраима и ее принца предстали перед ней вновь, как будто они мысленно бросились ей на помощь. По мере приближения к выходу из расселины волокна уплотнялись, сплетались с кораллом, снижая ее скорость. Действуя сугубо рефлекторно, инстинктивно, она расположилась так, что гибкие ремни обвились вокруг ее ног и предплечий. Некоторые не выдерживали под весом Оники, но остальные сопротивлялись и жестко притормаживали ее падение. Ее потряс неимоверно яростный толчок, и тут она остановилась. Она чувствовала, как пронзают ее насквозь собственные раздробленные кости, и, прежде чем потерять сознание, ощутила, как стекает по бедрам горячая жидкость.

Через несколько минут Оники пришла в сознание, повиснув, как поломанная марионетка, над океаном Гижен, подцепленная к коралловому щиту за два десятка нитей, которые переплелись и растянулись от энергии удара.

И тело и душа невыразимо, нестерпимо болели. Она не смогла бы с определенностью сказать, откуда приходит боль, или даже отчего. То ей казалось, что в мышцы, в органы впиваются осколки ее сломанных костей, то — что невидимые клювы терзают ее живую плоть, то — что полипы все еще раздирают ее правую ногу и руку. У нее не хватало смелости повернуть голову, чтобы взглянуть на свои повреждения и далеко ли она от щита. Она вся была одна сплошная рана, бездонный колодец боли. Ужасный хруст ее тела о стену расселины все еще эхом отдавался в голове; в шее, плече, бедре застряли осколки коралла. Кровавые потеки оплели ее торс и конечности теплой липкой сетью.

Трудно было определить, как долго она провела в этой неловкой позе с опущенной головой. Учащенные толчки сердца отзывались пронзительной болью, словно от ударов множества кинжалов. Ей удалось повернуть голову и понять, что она находится в десяти метрах ниже щита — в ее состоянии дистанция непреодолимая. Морской бриз и ветер высот слегка раскачивали натянувшиеся нити, удерживавшие ее на весу.

Она различила вдалеке неясное гудение. Сперва Оники подумала, что вернулись крылатые монстры, и инстинктивно напрягла мышцы — рефлекс, за которым последовала невыносимо усилившаяся боль. Она вдруг напомнила себе, что Тау Фраим мог стать жертвой одной из этих птиц, и материнские страдания на мгновение пересилили ее собственные мучения.

Гудение превратилось в рокот, которое она непроизвольно связала со звуком мотора посыльной аквасферы. Она мельком увидела сквозь просветы в завесе своих окровавленных волос прозрачный овал аэрокара, быстро вырастающий в ее поле зрения. Оники разглядела неподвижные фигуры внутри аппарата и блистающий крест над пилотской кабиной.

Аэрокар крейцианской церкви.

— Она в скверном состоянии! — голос, искаженный маской.

— Она жива и одним куском — вот все, что имеет значение, — сказал металлический голос.

— Но сколько еще протянет? Она потеряла много крови, у нее кости лица, рук и ног наружу торчат! Может, лучше добить…

— Ни в коем случае. Она будет полезнее живой.

— А ее сын?

— Никаких следов.

— Может, его прикончили серпентеры?

— Серпентье нас заверяли, что их звери не нападают на людей, пока они сами им не прикажут. По всей вероятности, этот мальчишка укрылся в недоступной части коралла. Но змеи его больше не защищают, и мы его рано или поздно найдем.

Оники, которая из этого разговора не пропустила ни слова, закрыла глаза и наконец позволила себе потерять сознание. Теперь она уверилась, что Тау Фраим сбежал от гигантских птиц и врагов ее принца. Разговор происходило несколькими минутами спустя после того, как аэрокар устойчиво завис и его круглая кабина открылась. На крышу выбрались двое людей в белых масках, они перерезали нити искристыми зелеными лучами, затащили молодую женщину внутрь аппарата, уложили ее на скамью и прикрыли шелковым одеялом. Прикосновения, тряска, страх пробудили боль — это чудовище, готовое воспользоваться малейшим поводом, чтобы воспрять и мучить ее. Она лишилась чувств, но шум голосов вернул ее к жизни. Теперь она могла уступить своим усталости и горю, не испытывая угрызений совести.

*

«Карусель» серпентеров закончилась только через четыре дня, когда они истребили всех коралловых змей. Птицы всей массой появились над Коралионом, вызвав панику и скопления народа на улицах города. Когда они приземлились в гавани, укротители затолкали всех их внутрь клеток.

Рыбаки и члены корпорации Пулон, отвечающей за сохранность опорных колонн, запросили аудиенции у кардинала д’Эсгува, чтобы сообщить ему, что защитный щит Эфрена в нескольких местах рухнул и грозил обвалиться во множестве других. Прелат выслушал их краем уха и попросил обратиться со своими жалобами к великому инквизитору Ксафоксу. С той же небрежностью он отделался от делегации матрион Тутта, которая прибыла тремя днями ранее, чтобы потребовать объяснений по поводу вторжения в большие органы гигантских серпентеров; небесные чистильщицы не могут возобновить своих работ, пока по кораллам бродят крылатые хищники. Многие второстепенные трубы уже заросли, и свет Тау Ксир и Ксати Му просачивался через большие трубы, постепенно забивавшиеся лишайниками, совсем скупо. Запершись в своей обители, тутталки на время отказались от каких-либо переговоров с представителем кардинала, инквизитором Ксафоксом, и эфренскими властями — эдилами Коралиона.

Вооружившись лучевой пушкой-дезинтегратором, наемники-притивы уничтожили тысячи змеиных трупов, которые они нашли сваленными в кучу на необитаемом островке недалеко от Коралиона.

Представитель змееловов явился в покой для аудиенций крейцианского храма. В центре комнаты в одиночестве неподвижно стоял великий инквизитор, укрывшись в складках своего черного бурнуса. В косом лиловом свете, падающем из оконных витражей, плавали завитки ладанного дымка.

— Наша работа завершена, — объявил укротитель. — Мы готовы к возврату в Ноухенланд.

— Соберитесь на пристани. Я пришлю к вам деремат.

— Потребуется большой, под размер клеток…

— Не волнуйтесь: ваше возвращение на родную планету входит в соглашение.

Серпентье кивнул и развернулся на каблуках. Теперь он стремился покинуть эту странную планету с ее коралловой коркой, ему не терпелось к тропическим лесам и выцветшему небу Ноухенланда.

Однако через час на набережной появился не деремат, а внушительный отряд наемников из секты притивов. Они обнажили направляющие своих дискометов, вживленных в кожу предплечий, и посносили головы змееловам. Несколько укротителей попытались уклониться от дисков-убийц, бросившись в океан Гижен, но были разорваны залпами из волнобоев и обуглились прямо в воде.

Что касается серпентеров, перевозбудившихся от запахов крови и горящей плоти, то им достались зеленые лучи в упор. Наемники-притивы изуверски расчленили их — сначала ноги, затем крылья и наконец, когда летающие гиганты Ноухенланда превратились в обрубки туловищ, извивающиеся от боли и ярости на полу своих клеток, — головы и шеи.

Ксафокс вошел в помещение, где лежала Оники Кай. Медик из ЗКЗ, который по приказу кардинала-губернатора за ней постоянно присматривал, встал и двинулся навстречу великому инквизитору.

— Она выкарабкается, сударь. Я зафиксировал переломы и поставил аутотрансплантаты. Ее кожа и подкожные ткани восстановятся. Ей всего лишь нужно как следует отлежаться…

Ксафокс осмотрел молодую женщину, на обнаженном теле которой теперь виднелось больше оголенного мяса, чем кожи, особенно с правой стороны. Ее щека была разорвана, и проглядывали зубы и кости челюстей; глаз чуть не выпадал из глазницы.

Великий инквизитор схватил мать, но не дитя.

Глава 8

ВОИТЕЛЬ БЕЗМОЛВИЯ: выражение, обозначающее существо, мужчину или женщину, наделенное исключительными способностями, такими как мгновенный перенос силой мысли или возможность неограниченно продлевать молодость. В более широком смысле включает всех людей с даром исцеления или любым талантом, который отличает их от обычных людей. Примечание: некоторые историки включают в число первых воителей безмолвия Шри Лумпу, Найю Фикит, махди Шари из Гимлаев и других основателей новых религий. Другие проводят связь между индисской наукой — наукой, законы которой заключены в сказочном ковчеге из света, воителями безмолвия и древними рыцарями-абсуратами. (Абсурат: урат абсолюта, первоначально — ученик человека по имени Сатьян Мах Урат, основателя индисской науки.)

«Универсальный словарь терминов и живописных выражений», Академия живых языков

С того самого момента, как Жек рематериализовался в пригороде Венисии, у него разбегались глаза от вида чудес имперской столицы. Шари, напротив, поджал губы, и в его мрачном, отсутствующем взгляде не отражалось ни интереса, ни восхищения, словно красота города нисколько его не трогала.

Городской пейзаж, встретивший Жека на Сиракузе, совсем не походил на анжорский. Если столица Ут-Гена представляла собой гнетущее скопище безыскусных построек, то Венисия была образцом гармонии и равновесия. У Жека сложилось впечатление, что здесь каждому из зданий, каждой площади, каждому мосту, каждой скамейке, каждому дереву отводили свое особое место как неповторимой и непременной частичке гигантской мозаики. Единственное, что объединяло два города, это вышки мысленного контроля — высокие узкие башни, смотровые пузыри которых нарушали архитектурную цельность и того, и другого.

Эфирные коридоры вынесли Шари и Жека к широкой спокойной реке, по которой бесшумно скользили красочные судна. Хотя место было относительно оживленным, никто не обратил на них внимания, как будто возникновение из ниоткуда мужчины с мальчиком не представляло собой ни чего-то чрезвычайного, ни даже просто примечательного. Первое, о чем подумал Жек, была Йелль. Она спала где-то посреди этого города, и эта внезапная близость — после миллиардов километров, разделявших их долгих три года, — наполнила его неописуемой радостью.

Несколько минут они отдыхали на берегу реки, рассеянно поглядывая на прохожих. Оба они оделись в облеганы и куртки, купленные на Маркинате, планете, лежащей между Матерью-Землей и Сиракузой. Шари сбрил бороду, потому что религия Крейца и сиракузское общество запрещали украшать свое лицо растительностью — не считая пары вьющихся декоративных локонов, выпускаемых из-под капюшона. Жеку потребовалось несколько секунд, чтобы с изумлением узнать махди в бритом молодом мужчине, вышедшем из комнатки маркинатской цирюльни.

Анжорец чувствовал, как сдавливает его тесная упаковка из ткани, особенно вокруг лица и шеи, и позавидовал надменной естественности, с какой ее носили венисийцы. Великолепие их плащей, накидок или стихарей заставляла серую шерсть собственных одежд землян выглядеть тускло. За некоторыми из местных следовали в отдалении где один, а где два или три скаита-мыслехранителя.

— Авангард блуфа, — прошептал Шари. — Человечество доверило ему ключи от своей души…

У Шари оставалось сколько-то стандартных единиц, так что они перекусили в одном из многочисленных ресторанчиков на берегу реки. Жек еле убедил себя не просить добавки — ему подали зеленые пшеничные лепешки, начиненные овощами, и миндальную пастилу, вкус которой его обворожил. Затем они наняли таксишар — прозрачный летающий аппарат— до Романтигуа, исторического центра города.

Мчась на огромной скорости воздушным коридором, Жек наблюдал, как в роскошном зареве пурпурных полос и разводов подступает вторая ночь. Над проспектами, подобно шальным кометам, рассыпались наполненные белым светом плавающие шары. Водитель искоса посмотрел на пассажиров, но то ли смутившись хмурого взгляда Шари, то ли не найдя интересной темы для разговора, не проронил ни слова. Он высадил их на круглой площади, в центре которой стоял фонтан из позолоченного опталия, и даже не улыбнулся и не поблагодарил, кладя в карман две стандартные единицы за проезд.

Гости столицы некоторое время постояли перед скульптурами животных, из полуоткрытых пастей которых извергались радужные струи воды.

— Крейцианский бестиарий, — негромко пояснил Шари. — Легендарные стражи непорочных миров: драгоны, гриффарды, дьяволы Коромо, гигантские пауки, серпентеры… Символические чудовища, которые не дают человеку испить из истоков…

Вокруг бассейна разыгрывали всевозможные представления мимы-трехмерники, трубадуры, танцоры Срединных веков, жонглеры-телепортеры. Жек бы всю ночь оставался на этой площади и любовался артистами — и особенно танцовщицами, которые восхищали его плавностью движений, но Шари ухватил его за руку и потащил по извилистым улочкам к гигантскому зданию, окруженному семью башнями, самая высокая из которых вытянулась более чем на триста метров.

Анжорец узнал епископский дворец, в который он не раз проникал мыслью. Несмотря на грандиозность, этому зданию не хватало воздушной грации окружающих построек, вероятно, потому, что оно было последним архитектурным напоминанием об ушедшей эпохе. Они нырнули в поток пешеходов, шагавших вдоль высокой стены, и подошли к главному входу — монументальной арке с резной притолокой. Здесь пробираться сквозь возбужденную толпу стало труднее. Претенденты на аудиенцию Его Святейшества собрались перед заслоном понтификальной гвардии и пытались пробиться во внутренний двор. Размахивая бумагами, печатями или кодопосланиями, они пихались, стараясь протиснуться к одетым в черное церковникам, которые фильтровали людей на входах. Пот увлажнял густую пудру, покрывающую их лица, и время от времени их странно напряженные черты искажались гримасой ярости. Теплый ветерок разносил смешанные ароматы благовоний и парфюма.

У Жека участилось сердцебиение. Теперь от Йелли его отделяли лишь несколько стен. Он кинул сообщнический (и одновременно восторженный) взгляд на Шари, но последний не соизволил отойти от своего мрачного настроения. Анжорец забеспокоился, нет ли связи явной напряженности махди с чрезвычайной сложностью их задачи, и преисполнился нервозности сам.

Откуда ему было знать, что, когда они материализовались на Сиракузе, его товарища охватило ужасное предчувствие. Всю правую сторону Шари пронизало мучительными болями, и он покрылся с головы до пят пеленой ледяного пота. Внутри него выкристаллизовалась совершенная уверенность, что на Эфрене случилось несчастье; однако, коль скоро он не потерял контакта с жизненной нитью Оники и Тау Фраима, то решил придерживаться своего первоначального плана. Они уже потратили слишком много времени, и блуф, даже приторможенный действиями Тиксу, продолжал неумолимо надвигаться. Он разберется с Эфреном, как только они освободят Афикит, Йелль и двоих жерзалемян. Оживить их недостаточно; помимо того требуется обеспечить им способ покинуть имперскую планету, потому что они, кроме Афикит, не владеют умением путешествовать силой мысли. Шари планировал перебросить их через церковные дерематы, хранящиеся в ремонтной мастерской, которая располагалась в нескольких сотнях метров от бронированной камеры, где экспонировались их тела. Эти устройства, несмотря на то, что числились в ремонте, находились в идеальном рабочем состоянии. Теневая сеть, в которую входил кое-кто из постоянных обитателей епископского дворца, кардиналов, экзархов и слуг, регулярно использовала их для тайных экспедиций во внешние миры. Во время ментальной разведки Шари видел, как одни из них проскальзывали в круглые старые машины, в то время как другие караулили снаружи мастерской.

Когда воители подошли к Императорскому дворцу, опустилась вторая ночь. Хоть Жек не раз видел дворец во время их ментальных рекогносцировок, он вновь поразился величию этого залитого светом строения, расположенного на высотах Романтигуа, словно тиара на прическе. Они вошли в открытую для доступа публики часть наружного парка. Белый драгоценный камень аллей ловил отблески от светошаров, посверкивала алмазная пудра дорожек вокруг цветников. Оранжево-красные полумесяцы двух ночных спутников увенчивали рожками смотровые пузыри вышек мысленного контроля. На верхних и нижних ступенях главного фасада, украшенного двойными коническими колоннами, толпилось множество слуг, скаитов, полицейских, наемников-притивов, стражи в парадной форме, придворных и священнослужителей. Непрерывная вереница аэрокаров и таксишаров несла посетителей внутрь прозрачного купола, соединенного с главным зданием гравитационным коридором, нашпигованным клеточными идентификаторами.

Несколько минут Жек позабавлялся с невысокой птичкой, распустившей длинные перья хвоста ярким цветастым веером. Шари заставил себя вернуться в форму. Свобода для их действий сократилась настолько, что эмоции никоим образом не должны его отвлекать. Они предприняли вылазку, решающую для будущего человечества. Они обратили на свою сторону все шансы, силой разума исследовав из нефа индисских анналов каждый укромный уголок императорского и епископского дворцов, неустанно отслеживая движения кодов. Их виртуальная подготовка, конечно, не учитывала особенностей сопротивления материи, плотности, гравитации, но возможности, предлагаемые анналами, они использовали по максимуму.

Четыре стандартных часа назад они посчитали, что обстановка благоприятствует операции. Сначала оба перенеслись на Маркинат, где сделали последние приготовления. В дополнение к одежде они обзавелись оружием — короткоствольными волнобоями, которые сунули во внутренние карманы курток. Еще они похитили из лечебницы ЗКЗ реанимационные препараты и дозированно распределили по шприцам; Шари уложил их в плоскую коробку, которую хранил под своим облеганом. Однако прежде чем приступить к инъекциям, к ним обязательно следовало добавить генетические коды четверых замороженных.

— Ты все запомнил? — спросил Шари у Жека. — У нас осталось около часа до того, как коды переместятся…

Анжорец прекратил игры с птицей, выпрямился и серьезно посмотрел на махди.

— Сначала я беру код, который хранится в Сейфе коронных сокровищ, — быстро прошептал он, как будто повторяя урок. — Затем код, который находится в магнитном пузыре в казармах пурпурных гвардейцев. Затем я нахожу тебя в комнате епископского дворца, где заперты Йелль и остальные. Все три операции не должны занять больше пяти секунд…

Стоило Жеку проговорить все пункты вслух, как до него дошло всерьез, что от горстки секунд зависит все — не только его жизнь, но и жизнь Йелли, Афикит, Сан-Франциско, Феникс, будущее па и ма Ат-Скин, и всех знакомых и неизвестных ему женщин и мужчин, из которых складывалось человечество. Его зазнобило от страха под облеганом.

— Пять секунд — столько же времени есть у меня, чтобы добыть два других кода, — сказал Шари, обращаясь одновременно к товарищу и себе самому. — Третий в этот момент хранится в подземелье Феркти-Анг, бывшего правительственного дворца, а последний в воздухе на борту патруля притивов.

— Аэрокар же в полете, он все время движется! Как ты собираешься его засечь?

— Неважно, фиксирован конечный пункт или движется — достаточно его представить, чтобы туда переместиться. Мысль аннулирует пространство и время… — Впервые за то время, что они разгуливали по улицам Венисии, он улыбнулся и добавил: — Кстати, надеюсь, что и ты в этом не сомневаешься, потому что наш успех полностью зависит от силы и уверенности мысли.

— Между всеми переносами есть материальные этапы…

— Да, и именно этот момент, эти две секунды во время материализации для нас опаснее всего. Выбора у нас нет, брать коды нужно непосредственно руками. Раньше я пытался забрать их путем телекинеза, но общее человеческое сознание настолько ослабело, что мы утратили всякое прямое влияние на материю.

— Телекинеза?

— Это способность перемещать предметы одной лишь силой мысли. Наш налет важен по двум причинам, Жек Ат-Скин: мы не только идем спасать маму Афикит, ее дочь Йелль и их двух товарищей-жерзалемян, но и начнем отвоевывать человечество. Мы воители безмолвия, вестники вечности, мы создаем первый атом нового поля…

От слов Шари по телу Жека пробежал всепожирающий огонь, отбрасывая коварную ледяную тень страха.

— Надеюсь, нам не придется этим пользоваться, — продолжил Шари, указывая пальцем на грудь, где его куртка справа слегка оттопыривалась из-за волнобоя. — Но мы на войне, и при малейшей угрозе должны изготовиться стрелять, и убить, если придется. Сейчас не время для душевных терзаний и промедления. Мы снимем оружие с предохранителей и не выпустим из рук до конца операции.

Жека полностью захватила волна энтузиазма, которая поднялась из самых глубин. Перед ним промелькнула картина Неа-Марсиля, города на планете Франзия, куда он бежал с «Папидука» в компании Марти де Кервалора. Сидя сейчас на каменной скамье, на затопленной светом площади, он испытывал то же ощущение полноты жизни и вечности, как и в ту ночь; он стал мостом, переброшенным между прошлым и будущим, между пространством и временем. Жек думал о Марти, этом странном собрате по судьбе, охваченным последним всплеском человечности перед тем, как покончить с собой, о видуке Папиронде, волей случая полюбившем его как сына столь же неловко, сколь пылко, о профессоре Робине де Фарте, о колдуне по имени Поцелуй Смерти, старом Артаке; и призванные мальчиком образы всех тех людей, что встречались на его пути, укрепили его решимость. Он машинально сунул руку во внутренний карман куртки и прикоснулся к холодной гладкой стали волнобоя.

Несколько долгих мгновений взгляд Шари блуждал по окруженному теменью парку, по ослепительному фасаду императорского дворца. Ночь раскинула над Венисией свой звездный безмятежный бархат. Теперь он стремился перейти к действию, ему не терпелось покинуть Сиракузу и перенестись на Эфрен, не терпелось узнать, что случилось с Оники и Тау Фраимом.

— Мы должны любой ценой опережать на несколько секунд скаитов и крейциан, — с напором продолжил он. — Эти секунды совершенно необходимы, чтобы поставить уколы и добраться до ремонтной мастерской дерематов. Ты будешь ждать здесь, пока я не завершу первичный отвлекающий маневр. Ты готов?

Жек медленно кивнул. Пальцы его сжались на округлой рукояти волнобоя.

*

Пять ночных спутников Сиракузы выстроились роскошной цепью огней — от изумрудно-зеленого до кроваво-красного.

Стоя перед огромным застекленным эркером своих покоев в императорском дворце, Гаркот не мог оставаться равнодушным к странному очарованию, исходившего от спящего города. Кориолисовы ветра играли кронами окаймлявших широкие проспекты пальмин, чьи плоды и прозрачные лепестки сливались в прелестные букеты переливающегося цвета. Иллюминированные торговые либо туристические галиоты бесшумно скользили вдоль гладкого темного зеркала реки Тибер Августус.

Этот пейзаж скоро сотрет с лица земли пустота. Ничего не останется от исторического района Романтигуа, сердца имперской столицы, этого уникального памятника истории и гордости сиракузян. Ни одного из этих зданий с элегантной и смелой архитектурой. Ни одного из этих фонтанов и этих скульптур из розового опталия, ни одного из этих голубомраморных мостов, ни одного из этих величественных дворцов, ни одной из этих самоцветных аллей, этих цветников, этих пурпурных лужаек…

Вскоре перед напором нахлынувшего Несотворенного исчезнут любые волны, любые формы, любые материальные тела, включая Гаркота и десять тысяч его братьев по чану. Абсолютная тишина заглушит шум и неистовство, бесконечный холод нейтрализует жар и его искры созидания.

Гаркоту показалось, что нервные имплантаты внутри его черепа нехотя запульсировали. Так для него выражалась печаль, или точнее — вероятность, что он проходит мимо желанной цели. Его не программировали переживать ощущения наподобие чувств или эмоций, но, живя среди людей, он порой сожалел о том, что человечество должно исчезнуть, чтобы позволить прийти Несотворенному. На нем вновь сказалась искусственная пустота, вложенная спорами-властителями, которые подобными приступами подстегивали в нем неудовлетворенность, жажду личного признания. Бывший коннетабль Паминкс, прежде чем слиться с ним и сформировать ядро третьего конгломерата, сказал, что новая нейрологическая программа восстановит единство его споры и уничтожит любые намеки на субъективность, на страдание; однако приходится признать, что с этим споры-властители промахнулись.

Сенешаль немало постарался, подготавливая величественное царствие пустоты, и продолжал вносить весомый вклад. Но, пусть люди и обрекли себя на уничтожение сами, даже несмотря на то, что Гипонерос был не более чем ответом на их собственную слабость, Гаркот находил прискорбным уничтожать этаким образом все проявления творческой силы человека. Неужели его данные снова заразились этим странным вирусом, зовущимся эмоциями?

Ностальгические позывы сенешаля могли бы объясняться (вероятность от 49 % до 50,5 %) внезапным незапланированным вторжением Тиксу Оти в механизмы Гипонероса. На несколько секунд, в тот самый момент, когда разум оранжанина отделился от своей телесной оболочки и растворился в первом конгломерате, Гаркот превратился в квант энергии, одновременно самостоятельную сущность и часть полевого взаимодействия. Он воспринял ранее абстрактные для него понятия интуиции, чувств, эмоций. Он осознал, что такое основа бытия, уловил первопричину вечности во взрыве материи.

Гипонероархат, стабильность которого вмешательство Тиксу Оти поначалу подорвало, отреагировал, стал выстраивать защиту, изолировать мысли и воспоминания нарушителя, разрушать его разум. В результате споры-властители натолкнулись на защитный барьер, воздвигнутый антрой, на вибрацию такой силы, что она отвлекла на себя огромную часть нега-энергии Несотворенного и значительно ослабила потенциал скаитов. Оранжанин устроил диверсию в утробе Гипонероса, чтобы позволить людям-истокам перегруппироваться и подготовиться к ответному удару. Только вот он забыл, что сам был одним из существ-истоков, и что его самопожертвование в равной степени ослабило потенциал человечества.

Расчеты чана, опирающиеся на многочисленные пророчества и другие отголоски творящего Слова, разбросанные по мирам-колониям, показали, что союз двенадцати этих существ-истоков станет серьезной угрозой для Гипонероса. Четверо из существ находились здесь, на Сиракузе, погруженные в искусственный сон. Гаркот согласился передать неподвижные тела муффию церкви Крейца в знак если не доверия, то доброй воли, но предусмотрительно придержал у себя их криокоды реанимации. Он мог бы отправить их в крематорий и превратить их телесные оболочки в пепел, но побоялся полностью потерять власть над их разумом, над той вечной первопричиной, которую люди называли «душой». Множество религиозных доктрин утверждали, что после прекращения жизнедеятельности душа переселяется в другое тело, точно так же как после растворения скаитов в чане их мозговые имплантаты переустанавливались в новую материальную оболочку. Это были всего лишь верования, гипотеза, которую никто так и не доказал, но вероятности оставались слишком высоки, чтобы Гипонерос решился рискнуть, как он уже рискнул поступить с Шри Митсу и Шри Алексу, последними действующими мастерами индисской науки. Пока душа оставалась в плену своего телесного носителя, ее можно было обнаружить и выследить, давить на нее физически и ментально. Таким образом, криогенизация идеально решала проблему: замораживание действовало так же, как стирание. Даже защищаемый антрой ум переходил в состояние глубокой комы, более сам себя не осознавал и никак, следовательно, не мог проявить себя в сфере творения.

К упомянутым четырем следовало добавить бывшую тутталку Оники Кай, недавно захваченную на Эфрене. Великий инквизитор Ксафокс подтвердил сенешалю, что она должна выжить после падения из кораллов. Как только она достаточно оправится, ее криогенизируют и используют в качестве очередной приманки. Что до ее загадочно исчезнувшего сына (хотя ему исполнилось три года, он, вероятно, обладал врожденными индисскими способностями), то кампания по его поискам уже развернута.

Оставалось нейтрализовать махди Шари из Гимлаев и его юного спутника-утгенянина. Если верить тому, что сказал Жек Ат-Скин (когда навещал своих родителей на Ут-Гене), они готовились начать операцию по освобождению четверых замороженных в Венисии. Операцию, которой сенешаль изобретательно способствовал, организуя утечку сведений, чтобы держать двух интересантов в курсе регулярных перемещений четырех криокодов. Гаркот дразнил их кодами — фальшивками, разумеется, — как приманкой. Настоящие он держал при себе. В иррациональном безотчетном порыве он сунул конец своей верхней конечности (которую не мог себя заставить назвать рукой) в карман бурнуса и проверил, на месте ли крошечные сферы, содержащие пробы ДНК — ее образцы для замороженной четверки.

Эти несколько клеток, которые брались из тел через три часа после того, как по ним расходились химикаты-консерванты, нужно было непременно добавить к размораживающим препаратам. Без этой обязательной генетической идентификации попытки реанимации обычно заканчивались окончательным прекращением основных жизненных функций. Эту медицинскую меру предосторожности ввела ЗКЗ, чтобы снизить процент инцидентов с крио, которыми не раз манипулировали с целями шантажа или судебных разбирательств. Порой согласно решениям церковных судов коды передавались из рук в руки на протяжении более пяти веков — по запутанным случаям наследования или признания отцовства.

То здесь, то там несомненно будут появляться и другие создания-истоки, но даже в том случае, если они проскользнут сквозь дыры в сети, накинутой Гипонероархатом на человеческие миры, маловероятно (согласно последним расчетам, 0,09 %), что их наберется роковое число — дюжина.

Что же, План близился к завершению. Как и предусматривалось, стиратели отсекали человечество от его памяти. Несотворенное вскоре получит дивиденды со своей терпеливой работы разрушения. Его цели ускользали от понимания Гаркота (с точки зрения логики небытие имело смысл только тогда, когда противопоставлялось бытию), но скаитов держали в стороне от сфер, где собственно зарождались войны первостихий. Они были не менее и не более чем искусственно сотворенной агентурой, созданной из вторичного сырья и наделенной нега-силой ужасающей мощи; и вместе с тем — муляжами, спорами разрушения, укрытыми в топорных подобиях людей.

В комнату вошел слуга в красно-белой ливрее, он приблизился к Гаркоту. Сенешаль рефлекторно скользнул в мозг слуги и убедился, что тот уже претерпел множество стираний: у него больше не оставалось прошлого, больше не оставалось желаний, в его жизни не оставалось ничего, кроме функции покорного и усердного слуги.

Уже заполнен безразличием пустоты.

— Вас спрашивает император, Ваше превосходительство, — сказал он, поклонившись.

Гаркот задался вопросом, что скрывается за вызовом, но в сознании своего собеседника не обнаружил никакой дополнительной информации. Что могло понадобиться императору Менати в этот час второй ночи? Или император взбудоражен в одной из вспышек ясности, предшествовавших окончательному стиранию? Прошло почти три года с тех пор, как младший из Ангов передоверил судьбы империи сенешалю, три года с тех пор, как он скрылся в своих покоях, как он в последний раз вспылил в расстроенных чувствах. Стирание сводило сознание слуг к их обязанностям, солдат — к их оружию, крейциан — к их догмам, придворных — к их нарядам, а императора — к его сексу.

— Откуда к вам пришел этот вызов?

Металлический голос скаита словно оскорблял покой ночи.

— Поступило сообщение на ваш дворцовый видеофон, Ваше превосходительство.

— К вам обращался лично император?

— Через распорядителя, Ваше превосходительство.

— Вы раньше видели этого распорядителя?

— Он предъявил мне имперское кольцо в знак своей легитимности, Ваше превосходительство.

— Что именно он вам сказал?

— Что император Менати настоятельно пожелал встретиться с вами в малой гостиной своих апартаментов.

— Почему бы не прийти сюда ему?

Для слуги обостренное чувство иерархии было неотъемлемо от обязанностей… и вопрос показался ему явно неприличным.

— Но ведь он император, Ваше превосходительство?

Гаркот лишь блеснул из тени капюшона темными глазами. Он связался со своими агентами в императорских покоях — мыслехранителями, которые выполняли тройную роль защитников, информаторов и стирателей.

*

Коронный Сейф сокровищ лишь именовался Сейфом: на деле это была комната площадью более пятидесяти квадратных метров с металлическими полом, потолком и стенами. Неяркий свет десятка парящих светошаров освещал выстроенные в ряд квадратные столы, застланные пурпурным фетром и прикрытые стеклянными колпаками, под которыми разместились опталиевые украшения с драгоценными камнями, геральдические голоэмблемы, фамильные и личные печати, императорские короны и множество другой архаики, в ценности которой, символическом смысле или употреблении разбирались разве что два-три специалиста по этикету.

По сторонам от бронированной двери стояли на страже пара человек. Их лица закрывали жесткие черные маски, а закатанные рукава комбинезонов, тоже черного цвета, обнажали по две темные параллельные линии под кожей предплечий.

Жек рематериализовался между двух столов перед колпаком, где хранился код — белая сфера диаметром два сантиметра, покоящаяся на постаменте рядом с голографическим свитком. После того как Шари завершил свой отвлекающий маневр — украл императорскую печать из апартаментов распорядителя и вызвал сенешаля Гаркота через видеофон — и появился снова, они выждали несколько минут, покуда сенешаль отправится в покои императора Менати, затем обменялись последними взволнованными и решительными взглядами, вызвали антру и растворились в эфирных коридорах.

Переход от нематериального к телесному, от невесомости к тяжести, от податливого к сопротивляющемуся выбил из колеи замявшегося на мгновение анжорца. Волнобой в его руке, кажется, весил целые тонны. Двое часовых не успевали среагировать. Они заметили сероватый движущийся силуэт между выставочными столами, но так и застыли парализованные, словно информация еще не достигла их мозга. Придя в себя, Жек поднял колпак и быстро сунул руку под стекло, чтобы схватить белую сферу.

Он услышал за спиной шипение, за которым последовал шкворчащий звук. Яркое сияние затмило тусклый свет, падающий из летающих шаров. Он выдернул руку, отпустил стеклянный колпак и бросился в сторону. Пучок пролетел над его головой и врезался в нескольких метрах от него в металлическую стену.

Жек почувствовал, что время внезапно ускорилось, что с того момента, как он забрался в Сейф, прошла целая вечность. Он понял, что колпак был подключен к замаскированному оружию — а именно криогенизатору, о чем свидетельствовали белые вязкие капли, которые закапали на гладкий металл. Ни он, ни Шари по ходу своей ментальной разведки этого устройства не обнаружили. Жек решил, что растратил пять секунд отведенного времени, предал доверие махди и обрек человечество на окончательное стирание. Из встроенных в потолок прожекторов внезапно ударили крест-накрест лучи света.

В воздухе зашипел вращающийся диск, на метр промахнулся мимо головы Жека и с нестерпимым визгом врезался в стену. С другой стороны двери доносились вопли и стук. Он заколебался между двумя вариантами: добыть код, невзирая на задержку по времени, или повернуть назад, пока не стало слишком поздно. От заполошных мыслей в его голове поднялся такой шум, что он больше не воспринимал вибрации антры. На направляющих, вживленных в руки наемников, заскрипели новые диски. Жек собрал все силы и отбросил панику, начинавшую его охватывать, расправил грудь, развернулся и, не тратя времени на прицеливание, нажал на спуск своего оружия. Короткое дуло волнобоя выплюнуло прямую сверкающую черту, которая врезалась в горло одному из его противников. По хранилищу распространился резкий запах паленого мяса. Наемник с глубокой жженой раной в шее взмахнул руками и, странно всхлипнув, рухнул вперед. Невидимый магазин вывалил диски, рассыпавшиеся вокруг неподвижного тела.

Жек выпустил заряд в сторону второго наемника, но не стал терять времени на проверку, задел его или нет. Он воспользовался сумятицей и шлейфом непрозрачного дыма, оставленным световыми волнами высокой плотности, чтобы придвинуться к столу. На этот раз он не растерялся: поднял стеклянный колпак, опрокинул его на стол, одним шагом в сторону уклонился от автоматического выстрела, а затем быстрым и точным жестом схватил белый шар… Бронированная дверь распахнулась, и в Сейф ворвалась дюжина человек. Жек подавил искушение бросить взгляд в их сторону. Теперь ему нужно было отрешиться от окружающего, подавить дрожь в конечностях, выстроить внутреннюю пустоту, войти в контакт с антрой. Рукоять оружия и драгоценная сфера жгли ему руки. Металлический пол дрожал под торопливыми шагами вновь прибывших. У его ног потрескивали новые криогенные пучки.

Подросток закрыл глаза. Казалось, что преследователи уже дышат ему в лицо, но Жек не позволил себе отвлекаться на внешние ощущения — реальные или иллюзорные. В восстановленной тишине его внутреннего святилища зазвучал звук жизни. Панические мысли, словно облака под ветром, улетучились из разума. Звуки и формы вокруг исчезли, и вибрации антры поглотили его полностью.

Подземный зал дворца Феркти-Анг был погружен в непроницаемую тьму. Шари сразу уловил в нескольких шагах от себя шум — шелест одежды и поскрипывание подошв по твердому, гладкому полу. Махди не мог видеть так же отчетливо, как во время мысленной разведки, но твердо знал, что антра привела его в точности в то место, которое он предварительно себе представил. Он ощупью нашел настенную полку, на которой размещался криокод.

— Одна секунда, — мысленно прикинул он.

Не успел он схватить сферу, как зажглись прожектора. Из цепочки бойниц, врезанных по верху стены, грянули белесые лучи. Он отклонился назад, и лучевые пучки врезались в кафельный пол, оставив на нем лужи слизи. Шари мгновенно уловил новое в ситуации: скаиты предвидели быстроту действий Воинов Безмолвия и установили незаметные синхронные системы защиты. Оружие, спрятанное в стене, плевалось непрерывными очередями, от которых по камню стен и плитам пола рассыпались брызги сияющих частиц, а Шари приходилось непрестанно уворачиваться. В пустой комнате не нашлось, за чем было бы можно на время укрыться: ни мебели, ни стенных проемов, ни какой-нибудь закраины. Воздух наполнился характерным запахом криосмеси — азотистых солей, силикатов и глицерофосфатов, и его мозг окатило токсичными парализующими парами.

Вскользь промелькнула мысль о Жеке, который остался сам по себе в коридорах императорского дворца, охраняемого даже более тщательно, чем старый сеньорский дворец. При мысли о судьбе, которую скаиты и крейциане уготовили бы маленькому анжорцу, схвати они его, сердце Шари сжалось, и его подбодрил прилив непокорности. Он рассчитывал, что маршрут Жека от одной комнаты императорского дворца до другой выйдет короче, и что с усиленной слежкой ему будет справиться легче, чем с беспрерывно движущимся аэрокаром, но понял, что ошибался. Несмотря на все предосторожности, они сломя голову влетели в ловушку, устроенную для них сенешалем Гаркотом. Потягаться с Гипонеросом не вышло. В голове замельтешили образы: Оники, Тау Фраим, Тиксу, Афикит, горный безумец… Почему бессмертный хранитель анналов бросил их на произвол судьбы? Почему он предал человечество?

В его сторону двинулись одетые во все черное люди, возникшие сразу из четырех углов комнаты. Продолжая лавировать и уклоняться от криогенных пучков, Шари обернулся, без промедления нажал на спуск своего волнобоя и повел запястьем вкруговую. Двое наемников, пораженные в грудь и живот, с криком рухнули на пол, но прибывали другие, еще и еще. Следы белесых и сверкающих лучей сплетались в воздухе мгновенно тающими фигурами.

Давно ли Шари рематериализовался? Три-четыре секунды? С энергией отчаяния он отбросил охватывающее его чувство безнадежности и решил бороться до последнего. Он не имел права завязнуть в этой комнате и оставить своего юного товарища на произвол судьбы. Махди сконцентрировался на стрельбе, скосив пятерых или шестерых наемников, с налета валившихся на своих павших товарищей. Они не стреляли, как будто им велели взять его живым или охлажденным. Запахи реагентов заморозки все сгущались, все крепли. Шари становилось все труднее поддерживать связность мыслей, но мощные всплески адреналина не давали ему потерять связь с реальностью и погрузиться в обморок. На ладонь и предплечье падал отсвет от раскаленного добела ствола волнобоя. Он, шатаясь, вернулся к полке на стене. Шари поборол коварное онемение, распролзавшееся по конечностям, быстро прикинул частоту и траектории белых пучков, встал сбоку от полки и прислонился к стене. Сдерживаемые градом световых волн притивы продвигались теперь с крайней осторожностью.

Даже прежде чем протянуть к сфере руку, Шари принялся сглаживать неровные биения внутри своего разума. Он дал последний залп по замершим черным фигурам, схватил код и сосредоточился на антре. Что-то ударило его в руку, и по телу быстро растекся сильнейший, непереносимый холод. Прежде, чем потерять сознание, он успел мысленно представить купающийся в чернилах ночной тьмы парк.

Сегодня Жек впервые почувствовал боль при психокинетическом переносе — может быть, потому, что был взвинчен противоречивыми мыслями, и его разуму больше не хватало собранности и силы, чтобы воссоздать его деструктурированное тело. Он завис в эфирном коридоре — в этом текучем поле без пространства или времени.

Жек попытался вызвать в памяти казарму пурпурных гвардейцев и парящий магнитный пузырь, укрывавший второй код, но тут его объял панический страх. Жек знал, что зря потратил драгоценное время в палате Сейфа, и Шари, по всей вероятности, уже ждет его во внешнем парке. Он пытался сосредоточиться на этом самом магнитном пузыре, но ему слышался треск криозарядов, клацанье сапог и крики гвардейцев; казалось, что рукоять волнобоя обжигает ему душу, и его мысль теряла силу, страх дробил, расщеплял ее, не давал сосредоточиться. В итоге все это походило на атаку Несотворенного — там, на тропинке света к индисским анналам.

Жек колебался между небом и землей, между пустотой и материей, ни в одном мире — и ни в другом. Он чувствовал, что если будет оставаться в этом чистилище, то в конце концов распадется, навсегда рассеется в небытии. Его вторжение в хранилище наверняка вызвало всеобщую тревогу в императорском дворце. А ему, однако, еще предстояло добыть второй код. Он вступил в решающую игру за будущее человечества, и, как несколько мгновений назад подчеркивал Шари, сейчас не время ни для душевных терзаний, ни для промедления. Жек вновь попытался собрать вместе рваные клочья своей воли, но его захлестнул страх, сея, как Несотворенное, в мыслях ужас и ненависть. Он уже не знал, по каким блуждает слоям эфира, он уже не знал, среди живых он или среди мертвых, и не расстался ли навсегда с телом.

И вдруг он услыхал далекий знакомый голос, шепот, доносящийся, казалось, через пространство и время:

— Думай обо мне, Жек, думай об Йелли…

Милая Йелль. Даже из сна она приглядывала за ним и старалась поддержать, окликнуть его. Это ради Йелли он пустился в долгое путешествие от Ут-Гена до Матери-Земли, ради Йелли не побоялся звездной необъятности и врагов человечества, ради Йелли продолжал битву.

Страх внезапно покинул Жека, и перед ним ясно встала казарма пурпурной гвардии. Он видел маленькую белую сферу внутри прозрачного магнитного пузыря, парящего в центре пустой комнаты. Свет настенных бра оттенял своеобразную фактуру стеновых покрытий — нерегулярную и утонченную. Пол устилали плиты розового мрамора, со светлыми прожилками, складывающимися в завитки тающих облаков. Четверо дежурных гвардейцев, одетых в пурпур облеганов и свободных накидок, выглядели не особенно напряженно, как и два десятка прочих, которые расположились сидя в соседней комнате на скамьях или прямо на полу. Свое оружие — сабли со стальными клинками — они аккуратно вложили в ножны. Судя по всему, тревога еще не объявлялась. Жек пришел к выводу, что потратил на визит в Сейф меньше времени, чем думал, что его психокинетический перенос выпал за рамки законов обычного времени, и что, быть может, не стоит терять полностью надежду.

Однако в тот миг, как он собрался материализоваться в комнате, его отговорило от задуманного предчувствие — не страх, а уверенная и ясная интуиция, тревожный звоночек, раздавшийся в уголке разума: за кажущимся спокойствием таилась невидимая угроза. Охранники расслабились слишком напоказ для неподдельности, и магнитный пузырь, казалось, поместили на видном месте зазывающе — иди и хватай маленькую белую сферу. Он чудом выбрался из ловушки Сейфа, и ощутимо рискует, обнаружив себя снова. И все же этот код был ему необходим: вдруг это был ключ к Йелль, без которого ее не возродить.

Мгновение Жек парил над комнатой — в неуверенности, как поступить дальше. Чтобы оценить свои возможности, ему нужно было найти способ сдвинуть магнитный пузырь издали и понаблюдать за реакцией, которую это движение спровоцирует. Этот шаг, скорее всего, может стоить жизни гвардейцу или нескольким, но он припомнил слова Шари: «Мы на войне и должны быть готовы стрелять и убить, если придется…»

Он исполнился решимости и рематериализовался в углу комнаты, как можно дальше от охранников. Как и в Сейфе, его выбил из колеи резкий контраст между неосязаемой текучестью эфира и тяжеловесностью материальной вселенной, и потребовалась добрая секунда, чтобы согласовать движение с мыслью. Гвардейцы, встревоженные его внезапным появлением, скрестили на нем взгляды. Он поднял руку с оружием, прицелился в магнитный пузырь и нажал на спуск. Первая волна не попала в цель и, оставляя узкий дымный след, ушла в просторный проход, соединяющий две комнаты. Четверо стражей сабель не обнажали, но оставили неподвижность и рассредоточились по всей шири комнаты.

Жек заслышал голоса, шаги, увидел мелькнувшие в дверном проеме энергичные пурпурные фигуры. Он не рассчитывал промахнуться мимо пузыря и это потерянное время, эта недостающая секунда уже ставила под удар его шансы на успех. Магнитный пузырь, который и сам по себе слегка покачивался, пронзило второй волной. С потолка сразу высыпал плотный град криогенных лучей, заливший пол в радиусе десяти метров вокруг сферы. Анжорец понял, что ему следует отступить — временно, как ему хотелось бы надеяться, — от своего плана по овладению кодом. Без интуиции, которая предупредила его об опасности, его бы криогенизировало, и крейциане выставили бы его напоказ рядом с четырьмя обнаженными телами в епископском дворце. Кто его предупредил? Йелль? Он спросил у себя: удалось ли выбраться из ловушки махди Шари?

Ливень белых пучков на мгновение приостановил пурпурных гвардейцев, но они сориентировались и побежали к Жеку вдоль стен.

— Сенешалю он нужен живым! — закричал один из них, высокий тип, на шинели которого красовались черно-золотые погоны.

Жек непрерывно жал на спуск своего волнобоя, водил по кругу вытянутой рукой и одновременно старался установить внутреннюю тишину. Сверкающая волна обрушилась на ближайшего нападавшего, лицо которого мгновенно обратилось в гримасничающую маску, черную и дымящуюся. Пары криопродуктов, смешавшиеся с запахом обугливающейся плоти, туманили мозг анжорца, заливая его сладкой коварной эйфорией.

«Думай обо мне, Жек, думай об Йелли…»

Он собрал всю свою волю, всю свою энергию, чтобы преодолеть растущее оцепенение и призвать антру.

*

Перед неподвижно растянувшимся на пурпурной траве телом скопились — несмотря на поздний час — множество зевак. Хохлатый павлин легонько поклевывал безжизненное лицо, словно пытался вытащить лежавшего из летаргии. На первый взгляд казалось, что этот паритоль (судя по невоспитанности его манер) улегся тут спать, но желтовато-зеленый цвет его лица, темное пятно на рукаве куртки и неестественно медленное дыхание указывали на то, что скорее всего он пал жертвой криогенизатора. Пальцы одной руки сжались на рукояти волнобоя, а другой — сомкнулись вокруг небольшого предмета, проглядывавшего полированной белой поверхностью меж большим и указательным пальцами.

Пятерка спутников начала склоняться к горизонту, и ласковые «поцелуи любви» кориолисовых ветров сменились порывами сухого холодного ветра, предвещавшими первый рассвет. Любопытные — отслужившие на сегодня императорские слуги, венисийские буржуа, слонявшиеся вокруг императорского дворца в тщетной надежде быть приглашенными ко двору, и праздношатающиеся «совы» молча смотрели на тело. Они раздумывали, как это бессознательный крио мог очутиться в самом центре парка. Волнобой был тоже загадкой, потому что ствол все еще курился, и этим доказывал, что только что побывал в деле. Но замороженному палить из оружия так же непросто, как небогатому венисийцу — попасть к императорскому двору. Они переглядывались, и каждый надеялся обнаружить проблеск понимания во взглядах окружающих. Правом брать на себя инициативу из них не обладал никто, и ситуация вроде этой повергала их в пучину растерянности. Оглашать свои впечатления вслух они тоже не решались — слишком боялись, что голоса выдадут, как убога их автопсихозащита и, соответственно, как худородно происхождение. Лучшим решением, наверное, было бы известить междупол — несколько полицейских патрулировали вход во дворец, — но зеваки не решались даже просто развернуться и раствориться в безымянности ночи.

Из нерешительности их вывел очень кстати прозвучавший ломкий голосок:

— Дайте дорогу!

И они расступились, поскольку уж от этого-то действия ждать печальных последствий не приходилось. Между ними пробрался парнишка лет двенадцати (от десяти до пятнадцати — кто их разберет, паритолей), отпихнул павлина ногой и склонился над окаменевшим телом. Мальчик носил такие же сероватые куртку и облеган, что и замороженный (причем покрой одежды и качество ткани выдавали, что вещицы пролежали пару сотен лет), в дополнение их сходства он размахивал таким же дымящимся волнобоем. Он какое-то время тряс за плечи своего криогенизованного товарища, но не добился никакой реакции.

— Бесполезно, — объявил какой-то буржуа в роскошной муаровой накидке, которой не удавалось скрыть его тучности. — Единственный способ вернуть его к жизни — это ввести ему реанимационные препараты вместе с его генетическим кодом. Вам нужно срочно доставить его в одну из лечебниц Венисии. Хотите, чтобы я вам вызвал таксишар?

Мальчик обернулся и посмотрел на него измученным, полным слез взором. Чужаки ничего не понимали в ментальном контроле, их можно было читать по глазам, как открытую голокнигу. Довольный собой буржуа подавил торжествующую улыбку: ни один эмоциональный всплеск не отразился на его спокойном, нейтральном, ровном голосе.

— Учитывая, что его оружие все еще дымится, я сомневаюсь, чтобы его криогенизировали более трех часов назад, — вмешался мужчина, белое лицо которого, обрамленное тремя локонами, резко выделялось в темноте. — Поэтому ему не нужен генетический код для пробуждения, достаточно препаратов реанимации.

Ребенок встал, подошел к нему и так напряженно на него уставился, что тот отступил на шаг. Было что-то устрашающее в силе, исходящей от этого взгляда.

— Вы уверены?

— Абсолютно, и не нужно так прожигать меня глазами, мой юный друг, — запротестовал мужчина. — Да вы даже зачатков контроля эмоций не получили? А что вы делаете посередь ночи с волнобоем в руке? Вы, значит, вор? Или один из этих революционеров, которые заявляются с далеких планет, чтобы устраивать беспорядки на Сиракузе?

Ребенок продолжал свирепо всматриваться в него, ничего, однако, не отвечая.

— Возможно, с полицейским или скаитом-чтецом вы будете разговорчивее, — продолжал мужчина.

Зрители поспешили выразить одобрение земляку — кто еле заметно шевельнул подбородком, а кто чуть подмигнул. Чужаки внушали им не только презрение или насмешку, но и недоверие, опиравшееся на столетия веры в собственное превосходство. У этих двоих, молодого человека и ребенка, появившихся из ночи и вооруженных как вульгарная солдатня, наверняка была нечиста совесть, и здравый смысл требовал без промедления сдать их на попечение сил правопорядка. Программы стирания, которые на ежемесячных службах в храмах внедряли в них скаиты, инстинктивно отождествляли полицию с ценностями социального порядка и с нравственностью.

— Пойдемте, мой мальчик. И не беспокойтесь о своем друге — о нем позаботится междупол.

Зеваки, крепкие своим числом и превосходством, дарованным от рождения, ожидали, что ребенок послушается мужчину беспрекословно, но он отреагировал совершенно неположенным образом — вскинул на них свой волнобой и большим пальцем спустил предохранитель. Они даже рта открыть в знак протеста не успели. Лучевая волна мертвенно-белой вспышкой вонзилась в ночь и разметала драгоценный камень аллеи.

— Убирайтесь! — завопил мальчишка.

Любопытствующие внезапно и думать забыли о ментальном контроле, отбросили всякую самоуверенность и рассыпались, словно стая павлинов в ночи. У некоторых, однако, хватило духа направиться к императорскому дворцу с намерением рассказать о своих злоключениях дежурным полицейским.

Когда Жеку удалось унять нервную дрожь, он сунул руку под облеган Шари, уже холодного и жесткого, как глыба льда. Прикосновение напомнило ему о мерзлой коже Сан-Франциско и Робина де Фарта, лежащих на снегу в цирке Плача на Жер-Залеме. Он изо всех сил пытался перевернуть тело махди, и ему потребовалась добрая четверть часа, чтобы найти и извлечь коробку со шприцами. Встревоженный надвигающимся топотом, он поднял голову и увидел четко различимые силуэты, которые бегом приближались к нему.

Глава 9

КОРИФЕЙ[12]

Расскажи Хору, о Саур, историю битвы между армией принца Арту и тремя космическими монстрами.

САУР

Воспоминания об этой битве не дают мне покоя и наполняют меня ужасом. Я не в силах говорить о ней без трепета, хотя не раз являл свою доблесть на войне. Разве не пронзал мой меч груди тысяч вражеских солдат? Разве не пробил я магнитные стены на одной-единственной ракете и не разрушил в одиночку гордого города Нарофа?

ХОР

Кто осмелится усомниться в твоей храбрости, о Саур, тот заслужил смерти тысячекратно. Ты верно служил принцу Арту, законному правителю Гардайи. Рассказывай, ценность твоей истории лишь возрастет.

КОРИФЕЙ

Не пытайся щадить нас, Саур. Слышать правду порой нелегко, но Хор и жители Гардайи докажут, что достойны твоей легендарной храбрости.

САУР

Монстры, пришедшие из пространства, уже успели разрушить городки Флаэр и Удот, одолели бейлифов правопорядка и предали смерти чудовищное количество стариков, женщин и детей. Принц Арту приказал мне возглавить когорту и во что бы то ни стало остановить продвижение этих трех существ. Нас были тысячи против троих, о Хор, и при этом рассказе лицо мое покрывается краской позора.

ХОР

Не стыдись и продолжай, о Саур. Разве то не были непобедимые небесные гарпии, существа из космоса?

САУР

Истина исходит из твоих уст, о Хор. Демоническими были эти три существа. Издали походили они на людей, вблизи же будили в памяти чудовищ из бестиария этой варварской церкви, именуемую Кройз. Неровны и голы были их черепа, шершава и потрескана кожа, круглы и исполнены зловещей энергией их глаза. Хотя они ходили обнаженными, определить их пол было невозможно, ибо ничто не указывало на их пол, потому что не было у них ни видимого мужеского члена, ни женской раковины.

КОРИФЕЙ

Изъяснялись ли они на том или ином языке, о Саур?

САУР

Они выговаривали слова на межпланетном нафле, о Корифей, но их голос был столь же неприятен, как у птиц-попугаев. Сначала мы обстреляли их световыми волнами высокой плотности, но это ничего не дало. Затем мы попытались сжечь их из огнеметов, но они остались невредимы в потопе огня.

ХОР

Если им не вредили ни свет, ни огонь, то к чему тогда они были восприимчивы, о Саур?

САУР

Боюсь, ни к чему, о Хор. Мы пробовали пронзать их копьями, мечами, кинжалами или саблями, но пробить их кожу у железа выходило не лучше, нежели у света и огня. Они учинили великую резню среди солдат, хватая их за шеи и круша своими безобразными пальцами, потроша голыми руками, вырывая им руки, ноги, мужеские члены и головы.

ХОР

А ты, о Саур, что делал ты, пока убивали твоих людей?

САУР

Ты вместе с народом Гардайи обвиняешь меня в трусости, о Хор? А ведь ты публично признал мое мужество.

ХОР

Не стоит гневаться, о Саур. Из твоего рассказа явится правда.

САУР

Я не остался в стороне от битвы, о Хор, или ты сомневаешься? Воздев меч, я налетал на космических монстров более тридцати раз, но чувствовал, что острие моего оружия ударяет в материал тверже камня. Все же каждый раз мне удавалось увернуться от их захватов и набрать разгон для новой атаки. Случилось так, что все мои люди были истреблены, о Хор, и я оказался один против наших врагов.

КОРИФЕЙ

Что же случилось потом?

САУР

Мои слова покажутся вам невероятными, о ты, Корифей, о ты, Хор, но они лишь выразят истину чистейшую и абсолютную: создания пространства исчезли так же таинственно, как и появились, как если бы одержимое ненавистью божество отозвало своих подручных после того, как они свершили свое злодеяние.

ХОР

«Невероятными» — подходящее слово, о Саур.

КОРИФЕЙ

Каков твой вердикт, о Хор?

ХОР

Капитан Саур подвергнется испытанию божественным судом. Если его признают виновным в том, что он бросил своих людей, он будет распят у великих врат Гардайи.

«Палинодия[13] капитана Саура» (7356 по календарю эры Нафлина), старинный иссигорский театр, перевод Мессаудина Джу-Пьета, сиракузского поэта первого периода постанговской империи.

ПРИМЕЧАНИЕ: Некоторые ученые связывают монстров, описанных капитаном Сауром (спорной фигурой в иссигорской истории), и скаитами Гипонероса. Слово «Скаит» могло, в частности, происходить от слова «скатите» (или «скайтеж»), означающего солдата-самоубийцу, проникающего в ряды врага, чтобы сеять смерть. Напомним, что Закон Этики ГМ 7034 года был принят на Иссигоре.

Тиксу лишился всякого ощущения пространства, но антра, бдительный хранитель его индивидуальности, пока что удерживала слитным его «я». Потоки энергии растащили во все стороны его растворившееся в чане тело, но при нем остались независимость, способность к рассуждению и самоосознание. Он не знал, как долго продержится эта хрупкая целостность: два конгломерата, в которые собрались споры-властители матричного растворяющего чана, выработали программу нейтрализации антры, и Тиксу понял, что вибрация звука жизни неуклонно затихает.

Оранжанина окружали гармонические волны, они накладывались друг на друга, образуя согласованные серии, язык без правил, близкий человеческому ментальному механизму, но споры-властители называли его «вероятностной переадресацией». Споры не издавали звуков, не произносили слов, они испускали волны, частота которых обращалась в понятия. «Переадресация», или «вероятностное диспетчирование» — термины, которые лучше всего описывали внутреннее функционирование Гипонероса: реакции, импульсы, стимулы запускались с центральных мемодисков, погруженных в чаны, а затем следовали по древовидному пути, ветви которого закрывались или открывались сообразно вероятностям. Когда Тиксу был отделен от своей телесной оболочки, главные споры вознамерились было изучить потаенные механизмы творческой силы человека, но не предвидели (да и с чего им было предвидеть?), что антра, фундаментальный звук, будет сопротивляться с таким упорством, что их данные начнут деструктурироваться. Точно так же они не предполагали, что человеческий разум, подвижность которого резко превосходит внутриматричные передачи (согласно недавним расчетам, в 10 в 45-й степени раз), будет свободно разгуливать по контурам Гипонероархата. Человеческому разуму незачем было прибегать к переадресации, к древовидной структуре — вероятно (60,78 %) потому, что он обладал своим собственным истоком и был сам себе ссылочным индексом. Их посетитель, на данный момент бесконтрольный, получил доступ и к базовым, и к эволюционным данным чанов, к истории Гипонероса, к расчетам предположений, к информации, предоставленной скаитами высших эшелонов, разбросанных по мирам империи Ангов, к комплексу программ поддержки внешнего и внутреннего обмена. Оранжанин, пока антра охраняла его целостность, оставался чем-то вроде внедрившегося вируса, нарушающим взаимодействие внутри системы, и давал человеческой расе шанс, пусть и крохотный, объединиться и начать контрнаступление.

Несколькими днями ранее, выйдя из психокинеза, Лотер Пакуллай и Тиксу долго лежали, распластавшись под силой тяжести по земле. Первое, что они увидали — это чаны, два огромных квадратных бассейна площадью более тысячи квадратных метров, заполненные густой темной жидкостью. Тиксу удивила рябь на поверхности — при такой силе тяжести и полном отсутствии ветра. Если бы не идеальная симметрия и облицовка, чаны можно было бы принять за естественные озера. Над этим двойным резервуаром вздымалась гигантская спираль, словно так дымила пустота, и устремлялась в бездонное сердце черной дыры. От нее исходила ужасающая безжизненность, нега-сила, которой, казалось, не могла противиться никакая, пусть самая стойкая, конструкция. Черная дыра занимала весь центр небесного свода, она на глазах росла, словно ядовитый венчик цветка, что расцветал и поглощал миллионы звезд вокруг.

В голове Тиксу снова эхом отозвался детский голосок Йелль: «Блуф набирает силу… Миллионы звезд исчезли этой ночью… Блуф пытается нас сожрать…»

Своими детскими словами она лучше любого другого описала главного врага человечества. Тиксу действительно словно попал к обеденному столу: этот отвратительный рот, вытянувшийся уже на несколько миллиардов километров в ширину, поглощал весь свет, всю жизнь, все вибрации хора творения. Однообразно серый и плоский пейзаж звезды Арратан и непрестанный гул, становящийся все громче и громче в сопровождении расползающейся тьмы, составляли картину и завораживающей, и пугающей красоты.

— Это конец… конец Млечному Пути… конец вселенной… — прошептал Лотер Пакуллай.

Ценой кошмарных усилий Тиксу удалось повернуться к своему неоропейскому товарищу.

— Пришло время вам вернуться к человеческим мирам, Лотер… — На то, чтобы шевельнуть нижней челюстью, у него уходило безумное количество энергии. — Передайте антру как можно большему количеству людей. Это будет ваш вклад в вечную борьбу человечества.

— А вы?

— Мой вклад будет иным…

В глазах Лотера промелькнула грусть, морщинки на лбу углубились еще на несколько миллиметров.

— Нужно быть проклятым индисским колдуном, чтобы воображать, что можно выбраться живым из этого дерьма! — пробурчал он, указывая на чаны.

— Я и не говорил, что уйду невредимым.

— Что заставляет вас в него лезть?

Тиксу на мгновение заколебался, прежде чем ответить. Он и сам не знал в точности причин, толкающих его к этому шагу. Он подчинялся единственно интуиции, глубинному и повелительному зову своего естества, но пойдите объясните профессору Института прикладных наук Неоропа, что ваша жертва никак не обоснована — ни объективными мотивациями, ни хотя бы здравым смыслом. Только Йелль, восприятие которой не ограничивалось органами чувств, могла найти слова, чтобы это выразить.

— Ступайте, Лотер, иначе цивилизованные миры исчезнут раньше, чем вы их увидите снова…

— Я их поприветствую от вашего имени, господин колдун.

Лотер Пакуллай участливо глянул на оранжанина, а затем, не добавив ни слова, прикрыл глаза, вызвал антру и дематериализовался в эфирных коридорах.

Оказавшись в одиночестве, Тиксу дал волю своему отчаянию и перестал сдерживать слишком долго копившиеся слезы. Встав на колени, он начал биться лбом о твердую корку земли. Из рассеченного ударом надбровья по виску и щеке неторопливо потекла кровь. «Исполни свое предназначение», — сказал Качо Марум, има садумба с Двусезонья. Тиксу и представить себе не мог, что судьба окажется так жестока — навсегда разлучит его с теми, кого он любил, чтобы отправить в ледяное брюхо блуфа. Шестнадцать счастливых лет, которые подарили ему Афикит и Йелль, были только кратким перерывом посреди полного горести бытия, неожиданной передышкой на беспощадном пути.

Он встал и медленно приблизился к одному из чанов. Вблизи жидкость источала неясный запах кислоты, а внешние края спирали были так черны, что, казалось, спрессовывались до осязаемости. Тиксу, несмотря на то, что при движении обильно потел, ощутил, как по всему телу расходится невыносимый холод. Он остановился неподвижно на краю водоема, широкого, словно озеро на Матери-Земли; взгляд сам собой скользил по ряби на поверхности, а мысли ушли в беспорядочный поток воспоминаний. Колебания антры отдавались в Тиксу словно журчание родника, и он мало-помалу достиг умиротворения, и тогда почувствовал связь через вечность с Афикит, Йеллью, Шари, Качо Марумом, Станисласом Нолустритом, всеми известными или неведомыми ему созданиями, выпевавшими песню человечества. И вот ему открылся тайный порядок вселенной, и он понял, что его самопожертвование — плата за выживание людей.

Не став даже тратить времени на раздевание, Тиксу шагнул по пояс в вязкую жидкость в ванне. По ногам устремилась вверх жуткая боль. Он ужасающе остро почувствовал, как разрушаются и отделяются от него клетки — не с тем ощущением, что бывает при сильном ожоге какой-нибудь кислотой, а с чувством целенаправленного растворения, подобной вспышке молнии и вместе с тем методичной работы по расчленению клеток. Боль, если строго выражаться, не была физической, она коренилась в каждой ширящейся ране, она была знамением самого разрушения, стирания. С нахлынувшей ясностью Тиксу понял, что, полностью погрузившись в жидкую стихию, сократит свои муки. Он издал безнадежный вопль, последний крик сопротивления, и окунулся целиком. Его тело растворилось за несколько сотых секунды, но неопределенное ощущение страдания осталось, как если бы жидкость сохранила в памяти координаты всех клеток на случай обратной сборки.

Поначалу Тиксу нашел свободу от плена телесной оболочки скорее приятной. Он почувствовал легкость, схожую с состоянием во время психокинетических переносов. Он воспользовался возможностью исследовать чан, компенсируя потерю чувств инстинктивным пониманием структуры всего окружающего, и в первую очередь жидкой стихии — эмульсии, которая выполняла двойную функцию: растворителя и фиксатора. Он понимал, что его тело не пропало окончательно, что каждая из его клеток слилась с молекулами раствора, словно отправлена под замок на полку в ожидании следующего применения. И не виделось конца этой расчлененности, приносящей непрестанное страдание и которая закончилась бы для Тиксу распадом рассудка, если бы в его глубинах не звучала вибрация антры.

В чане кипела напряженная, пульсирующая, неустанная деятельность, как в лоне застоявшихся вод кишат бесчисленные формы жизни. Оранжанин обнаружил металлический узел, встроенный в одну из стен бассейна, своего рода агрегат, снабженный множеством сенсоров и фильтров. Жидкость в радиусе сотни метров вокруг него взбалтывали и перемешивали потоки и струи пузырьков, похожие на электрические импульсы. У Тиксу внезапно возникло чувство, что один из этих потоков охватывает его разум и манит к сенсору — круглой решетке, которая напомнила ему нуклеиновые анализаторы из дерематов ГТК. Боже мой! как далеко она осталась, величайшая компания во всей изведанной и неизведанной вселенной… Напоминание о другой жизни, угасающий свет невероятной мечты… Оставшись без тела, он был не более чем творческим принципом, плененным машиной, он больше не никак не мог повлиять на сферу материального, противиться затягивающей силе Гипонероса. Он обнаружил себя внутри металлического отсека, где переплетались микромагистрали, направляющие энергии нешуточной мощности: здесь были центральный мемодиск, материнская плата, задающая и комбинирующая базовые импульсы, и споры-властители. Последние немедленно попытались препарировать разум Тиксу, чтобы проанализировать его внутренние механизмы (эквивалентные, по их мнению, универсальным механизмам творения), но им не удалось, как и скаитам-чтецам или стирателям, преодолеть непроходимый барьер, возведенный антрой. Вибрация звука жизни сдерживала их подобно тому, как свет держит в отдалении тьму. Они образовывали одно из двух постоянных ядер Гипонероса — первый конгломерат, ответственный за растворение и перераспределение спор. Конгломерат не смог смирить разум Тиксу — субстанцию, защищенную антрой и гораздо более тонкую, чем волновая сетка, с помощью которой они вознамерились его обездвижить. Оранжанин без труда прошел через второй конгломерат, второе сплетение магистралей, вторую материнскую плату, и попал в чан воссоздания. Однако он понял, что до тех пор, пока споры-властители не зададут импульса на реструктуризацию, клетки его тела, более грубые по своей природе, будут оставаться в ловушке в растворяющей ванне.

Тиксу понемногу разведал все механизмы Гипонероса. Он пока нашел не все ключи, которые давали доступ к некоторым скрытым участкам памяти, но уже освоил значительный объем данных. Он беспрепятственно проникал в оперативную память, в гигантские энергетические города, где хранились мириады частиц информации, необходимой спорам-властителям. Он шальным неуправляемым электроном бродил между ее мерными единицами — битами, которые вибрировали и объединялись, образуя великолепные волновые соборы. Пусть отныне он лишился чувств и, следовательно, понятий об удовольствии или красоте, но эти исследования глубин чанов приводили его в состояние пароксизма, сравнимое с эстетическими переживаниями.

Итак, Тиксу реконструировал большую часть истории Гипонероса и его созданий — скаитов. Ему оказалось достаточно проникнуть в историческую зону, и базовые данные ожили и принялись возводить все более яркие и сложные конструкции.

< История Гипонероса <— краткое изложение —> подразделы: исторический, этнологический, энциклопедический, этимологический, прочее… Закон этики ГМ, 7034 год по календарю Нафлина. Люди-боги испугались силы своих созданий и приняли так называемый закон о Гегемонии Машин. Голосование по нему состоядось на планете Иссигор в 2701 году по местному календарю (шарлианский календарь, установлен пророком Жуави Шарлем), 7-го числа месяца маркароса.>

/ Подраздел (этимология) — Гипонерос: гипо, корень грейческого происхождения, что означает «ниже», и нерос, месяц иссигорианского календаря, который следует за месяцем маркаросом. Следовательно, «Гипонерос» означает «не достигая нероса» или «тот, кто не дожил до нероса»./

< Две оригинальные материнские платы, одна из которых отвечала за хирургическое вмешательство (а именно преобразование человеческих тканей за счет синтетических материалов) в соответствии с Федеральной конвенцией о здоровье (ФКЗ), а другая использовалась для исследования мыслительного потенциала человека, были отключены от сети, заперты на корабле и отправлены в космос вместе с сестринскими платами, андроидами и роботами. Мощнейший поток энергии увлек этот корабль и другие корабли со всех миров Конфедерации Нафлина и направил их к центральной точке Млечного Пути…>

< Корабли выбросило на мертвой звезде. Безжизненными были материнские платы, безжизненными были машины, роботы и андроиды. Люди отторгли свои создания и отреклись от них…>

< Тогда и пришел посланец пустоты, враг человечества, Несотворенный, и воссоздал Гипонерос. Целую вечность мечтал он простирать свое влияние над вселенной, но у него не было к тому средств, потому что он всего лишь оборотная сторона, не-существование, по сути своей неспособное вмешиваться в сферу творения. Он преобразился в спираль абсолютной нега-энергии и, как громадный отрицательный полюс, притянул корабли к центральной черной дыре. Он ожидал своего часа испокон века, и Закон этики ГМ дал ему возможность развернуться…>

< Несотворенный решил создать собственных солдат и для того использовал два основных элемента: матричную жидкость и физиологический материал. Космина и человеческая самка, которую она несла, предоставили физиологический материал: цепочку ДНК, РНК, эпителиальную оболочку, органы; хранительница врат предоставила матричную жидкость …>

/ Подраздел (энциклопедия) — Космина: мигрирующее существо, единственная основная функция которого — переносить споры жизни из одного мира в другой. На исходе своей миграции космины вливаются в матрицу — матку своей прародительницы, называемой хранительницей врат, потому что ее место у начала прохода, который соединяет область форм с пустотой Несотворенного; там они будут растворены и вновь сформированы согласно биологическим критериям, опирающимся на данные пассажиров./

< Эту человеческую самку осудили жрецы ее религии на заточение во внутреннем вместилище космины во время их исхода восемь тысяч лет назад. Поскольку она преисполнилась мыслью о разрушении, именуемой ненавистью, то не выказала никаких пожеланий о цели пути, и небесная странница выгрузила ее в утробе хранительницы врат.>

< От слияния космины и женщины в матке хранительницы врат произошло две новых смеси: одна — растворения, другая — воссоздания. Вновь сотворенные космины понесли эти новые зародыши жизни в мертвые миры, выполняя роль, для которой были созданы.>

/ Подраздел (история) — Космины: согласно расчетам вероятностей (60,02 %) хранительница врат была растворена (в 7039 году по исчислению Конфедерации Нафлина), так же, как и все космины в конце их последней миграции (18 год по исчислению империи Ангов)./ / Комментарий к подразделу (история): вероятная причина уничтожения космин и их прародительницы — их основная функция, сеять семена жизни одного мира в другом, вначале служила интересам Несотворенного, но затем пошла вразрез с завершением Великого Замысла./

< Несотворенный изрыгнул ядерную энергию звезды, которую он поглотил, и окропил ею осевшие на звезде корабли. Таким образом он дал новую жизнь исходным материнским платам.>

< В начале своей восьмитысячелетней миграции космины брызнули на мертвую звезду Гипонерос каплями двух растворов хранительницы врат. Воскрешенные материнские платы приказали нескольким андроидам и роботам собрать образцы этих двух жидкостей, проанализировать их и воспроизвести их из топлива, смазочных материалов и охлаждающих жидкостей кораблей. Роботы вырыли чаны на стороне звезды, обращенном к черной дыре, к Несотворенному.>

/ Подраздел (история) — Роботы и андроиды: группа роботов и андроидов — созданий, брошенных человечеством, жертв Закона Этики ГМ, — была необходимым залогом порождения (примечание: человеческий термин, биологический, поэтому неуместный) Гипонероса. Они установили материнские платы в чаны (которые затем были наполнены маточными жидкостями), после чего погрузились в чан растворения. Их крайне устойчивая атомная структура вошла в состав материальных оболочек скаитов. / / Подраздел (историко-этимология) — Скаит: автономная спора, заключенная в материальную оболочку и отправленная в человеческий мир для выполнения там предписанной миссии. Происхождение слова: происходит из мертвого иссигорийского языка от слова скаутé или скаитé, что означает «солдат-самоубийца», внедрившийся в ряды врага, чтобы сеять смерть./

< Материнские платы установили постоянный контакт со своим вдохновителем, Несотворенным, построили банки базовых (структурных) данных, и данных эволюционных (предсказательных), затем они проанализировали зародыши жизни, содержавшиеся в маточных жидкостях, и создали спор-властителей.>

/ Подраздел (энциклопедия) — Споры-властители: отвечая за установление связи между постоянным и переменным, споры-властители образуют Гипонероархат, направляющую сущность, разделенную на два (замечание-поправка: на три, начиная с 17-го года по исчислению империи Ангов) конгломерата, которые полагаются на эволюционные данные или вероятностные вычисления при принятии своих решений./

< Великий Проект или завершение Великого Замысла: план, состоящий из восьми основных этапов, введен Несотворенным в материнские платы, а затем доведен до конгломератов Гипонероархата. Цель — окончательно стереть человечество, уничтожить все формы, все волны, рожденные вибрирующим хором творения (или индисскими анналами), и установить владычество Несотворенного.>

< Первый этап: сотворение скаитов. Отдельные споры изолировались конгломератом растворения и переносились в чан воссоздания, где они получали материальную оболочку, разработанную материнскими платами. Каждая оболочка состояла из двойной клеточной структуры (космины и женщины-носительницы ненависти), металлической структуры (андроиды и роботы), церебрального центра, скопированного с усовершенствованной модели человека (развитые телепатические способности), энергетических имплантов, не требующих внешней подпитки (такой, как кислород, пища, напитки), и голосовых связок, способных переводить язык вероятностной адресации в речевую информацию. Гипонероархат использовал мигрирующих космин для транспортировки первых моделей скаитов (новых носителей жизни) в далекие газовые миры, чтобы оценить их сопротивляемость, и их способности контакта на расстоянии. Испытания длились около ста лет, пока конгломераты не добились идеального качества устойчивости, контроля и связи…>

Тиксу обнаружил, что пошел путем, противоположным скаитам Гипонероса. Они родились в матричном чане и получили телесный носитель, который, пусть и был несовершенным, позволял им влиять на мир форм. Он вступил в чан, чтобы пожертвовать своим организмом и превратиться в нематериальное начало. Только лишившись тела, он осознал, какие колоссальные возможности оно давало уже одним своим наличием.

Он припомнил ощущения, как ласкает кожу воздух, вода, солнце, трава, он вспомнил тепло дыхания, рук, живота Афикит. Из беглых переговоров спор-властителей с сенешалем Гаркотом он заключил, что Афикит и Йелль были схвачены, криогенизованы и превращены в экспонаты заодно с парой жерзалемян в епископском дворце Венисии — новость, которая одновременно принесла облегчение (она подтвердила его интуитивное чувство, что они не умерли) и беспокойство (кто их разбудит от ледяного сна?). Долгое время его дух готов был рухнуть в бездны страданий, а биты исторических данных тем временем невозмутимо продолжали строить свои колеблющиеся волновые города.

< Второй этап: доставка скаитов в человеческие миры. Вначале споры-властители отправили на главные планеты Конфедерации Нафлина сотню скаитов. Они снова использовали космин, потому что, с одной стороны, не хотели раскрываться перед людьми, отремонтировав застрявшие на звезде корабли, а с другой стороны — у них еще не было доступа к дерематам. Наконец, если они и могли дистанционно растворять материальные оболочки и эвакуировать споры, то не могли переправлять на место те же самые оболочки одной силой своей воли (примечание: теле— или психокинез, по-видимому, останется прерогативой людей-истоков, или людей, связанные с вибрирующим хором творения). Поэтому они были вынуждены обратиться к хранительнице врат и ее созданиям. Сотня скаитов первой волны получила индивидуальные имена, и космины доставили их в центральные миры в 7157 году по стандартному календарю Конфедерации Нафлина. Они были и останутся проникнуты первозданной ненавистью, передавшейся с ДНК женщины, и часть из них столкнулась с непредвиденными трудностями, пытаясь свыкнуться с людьми. Иногда они бурно реагировали на своих собеседников-людей, возможно, и потому, что те, чувствуя за собой превосходство от своего статуса, смотрели на них как на чудищ и пытались обратить в рабство. Оказалось, что Гипонероархат временно утратил контроль над этими атипичными спорами. Они взбунтовались и, будучи нечувствительны к световому или волновому оружию, вырезали тысячи представителей коренного населения. Гипонероархату удалось растворить их оболочки, восстановить и перепрошить их споры: цель состояла не в том, чтобы убивать людей, поскольку многие человеческие расы верили в переселение душ, и, оттого, что они составляли живой хор материи, квантовые поля следовали прихотям их верований. Убить человека, не стерев его творческой мощи, привело бы всего лишь к тому, что он возродится в другой форме и в другом месте. Однако из первой сотни скаитов остались десять, которые проникли в правительство Беллы Сиракузы, одной из главных планет Конфедерации, где их использовали для телепатического шпионажа. Они собрали феноменальные объемы данных, которые вошли в расчет вероятностей и уточнили методики психологического, социологического, этнологического, исторического и научного анализа спор-властителей.>

< Так были изготовлены интегрированные с чаном дерематы, в тысячу раз более мощные, чем человеческие аппараты.>

< Третий этап: окончательное создание армии скаитов и постепенный контроль человеческого духа. Сиракузяне все больше и больше полагались на скаитов в управлении своей планетой и в отношениях с другими планетами Конфедерации. Таким образом посланники Гипонероса оказались приглашены на пятилетние асмы Конфедерации и проникли в особенности мышления смелла, ментальных стражей общественных институтов. Они подметили, что смелла использовали методы чтения психики, которые позволяли им предугадывать и пресекать имперские махинации правящих сеньеров. Скаиты предложили себя правящей семье Сиракузы, семье Анг, в качестве мыслехранителей. Человек по имени Шри Митсу, самый проницательный из смелла, один из трех последних мастеров индисской науки, с подозрением относился к амбициям семьи Ангов. Он хотел запретить присутствие скаитов в асмах, против чего яростно выступила сиракузская делегация…>

< Четвертый этап: назначение Паминкса на должность коннетабля и расцвет ментальной защиты. В 8104 году по стандартному календарю владыка Аргетти Анг назначил спору Паминкса, скаита высшего эшелона, на пост коннетабля Сиракузы. Этим Аргетти Анг лишь подтвердил решение, которое расчеты вероятностей чана определяли как неизбежное.>

/ Подраздел (история) — Скаиты высших эшелонов: после нескольких десятилетий работы некоторые скаиты показали лучшие результаты, нежели остальные. Гипонероархат не нашел рационального объяснения этому феномену, возможно, кроющемуся в непредсказуемых реакциях квантонов, но учел его и выдвинул концепцию ведущего звена./

< Скаиты высших эшелонов, или «ведущее звено», с тех пор отвечали за агрегацию данных от подчиненных им спор на местах, и получили полномочия (при известных условиях) действовать автономно. Активность чтецов или инквизиторов (примечание: ранее — телепатических шпионов) и защитников протекала под началом Паминкса, ведущего исполнителя четвертого и пятого этапов Плана. Вот как десять тысяч спор армии Несотворенного (десять тысяч — идеальное число, полученное из вероятностных расчетов) постепенно обосновались на Сиракузе, плацдарме, с которого они могли совершенно спокойно трудиться над ликвидацией Конфедерации Нафлина. Расчеты вероятностей показали коннетаблю Паминксу, что для начала матричного завоевания ему придется опереться на Церковь Крейца: религиозные фанатики демонстрируют разрушительную силу, волю к подавлению человеческой расы, что прекрасно согласуется с интересами Несотворенного. Непомерные амбиции семьи Ангов и фанатизм церкви Крейца, давшие чрезвычайно эффективный репрессивный аппарат, были первыми двумя важнейшими козырями Паминкса…>

< Пятый этап: распад Конфедерации, уничтожение Ордена Абсуратов, воцарение единого тирана.

В 8149 году скончался Аргетти Анг, и сиракузский престол унаследовал его старший сын, Ранти Анг. Паминкс использовал его младшего брата Менати, номинального главу Междупола, чтобы повалить Конфедерацию Нафлина и подчинить все человеческие миры централизованной империи. Для этого ему пришлось разбить Орден Абсуратов, теневого гаранта общественных институтов. Рыцари и воины Ордена были искусны в примитивнейших из аспектов индисской науки, но основные принципы ее забыли и потеряли свой статус существ-истоков. Паминкс заключил союз с наемниками из организации притивов, исконными врагами Ордена, которых использовал в основном для грязной работы. Он искал решающее оружие и нашел его, когда сиракузские этнологи сообщили ему об обычае, укрепившемся у америндов, примитивного народа изначальной Земли: гимнах смерти, еще одном реликте индисской науки. Песни америндов, записанные спорами, которых отправили на Мать-Землю, легли в основу исследования ментальной смерти. Спора Гаркот, зародыш, специально запланированный атипичным ради углубленного изучения поведения людей, был первым, кто овладел уктрами смерти — звуками, понижавшимися до неслышимого уровня и наносившими непоправимый ущерб человеческому мозгу. Далее Паминкс добился отставки смеллы Шри Митсу и его приговора к вечному изгнанию: Церковь Крейца воспользовалась сексуальной склонностью Шри Митсу к педофилии, чтобы возбудить против него громкий публичный иск. Наконец, коннетабль путем интриг устроил так, чтобы новую пятилетнюю асму проводили на Сиракузе. Накануне открытия ассамблеи Паминкс казнил Шри Алексу, второго мастера индисской науки (но позволил его дочери Афикит ускользнуть — вероятно, недосмотр?). Ведомая Гаркотом группа скаитов — ментальных убийц, замаскированных под защитников, — проникла во Дворец собраний в Венисии. Они легко обманули детекторы безопасности, поскольку были безоружны, и перебили всех сеньеров Конфедерации, их приближенных и смелла. Затем они отправились на планету Селп Дик, где бросили вызов рыцарям-абсуратам и победили их, лишенных лидера (махди Секорам, предположительно третий мастер индисской науки, был убит за сорок лет до того) и неспособных что-либо противопоставить уктрам смерти. Коннетабль повысил Гаркота до ранга эксперта, поручил ему убить Ранти Анга и организовал коронацию Менати Анга, который официально стал императором в 8169 году по стандартному календарю или в первом году империи Ангов. Церковь Крейца, провозглашенная официальной религией, умножила количество ментальных инквизиторов. Несмотря на то, что Афикит Алексу и Тиксу Оти, мелкий служащий ГТК, необъяснимым образом проскользнули через бреши в сети и значительно изменили распределение вероятностей, Несотворенный принудил материнские платы быстро перейти к шестому этапу плана…>

/ Подраздел (история) — Тиксу Оти, краткое содержание: в предшествующем жизненном пути этого уроженца Оранжа, начиная с его бродяжничанья в детстве и до назначения в отделение ГТК на Двусезонье, мало что указывало на то, что он пойдет по стопам мастеров индисской науки. Он не только оказался спасен от гигантских ящериц реки Агрипам на планете Двусезонье, но и сбежал от робоинспектора Компании с клеточным анализатором и, с большой долей вероятности, во время битвы при Гугатте спас Афикит Алексу из монастыря абсуратов. Гипонероархат потерял его следы, пока сенешаль Гаркот не нашел его на Матери-Земли и не запустил операцию «Марти-де-Кервалор»./ / Дополнение к подразделу (история): Тиксу Оти самостоятельно прибыл, чтобы раствориться в чане по причине, которую споры-властители еще не выделили. Согласно вероятностям, явиться на Гипонерос должен был махди Шари из Гимлаев. Звук, который защищает его разум, замедляет обмен и обеспечивает ему такую целостность, что программы деструктурирования, разработанные материнскими платами, до сих пор не возымели убедительного эффекта. / / /Рекомендуются следующие подразделы: Тиксу Оти, родная система [подробности], Тиксу Оти, детство [подробности], Тиксу Оти, юность [подробности], Тиксу Оти, брак [подробности], Тиксу Оти, отцовство [подробности]…/

< Шестой этап: Гаркот, атипичная спора, стал ведущим звеном шестого этапа Великого замысла. Искусственная зона нестабильности, подстегивающей пустоты, под влияние которой непроизвольно попадали его мозговые цепи, научила его развивать свои ментальные возможности, и он послужил базовой моделью для разработки стирателей. Как и предполагалось, он вступил в конфликт с Паминксом, шантажировал муффия Церкви и императора Менати, чтобы добиться опалы коннетабля, и стал сенешалем. Гипонероархат приказал ему обобщить и распространить практику ментального стирания. Под действием (перенятого от людей) аффекта он сначала отказался (ирратипная реакция: иррационально-атипичная), но угроза растворения, страх потерять свои индивидуальные навыки (ирратипная реакция) заставили его подчиниться. Гаркот построил вышки мысленного надзора — внушительных размеров башни, психологическое воздействие которых совершенно очевидно, а затем обучил высшие эшелоны скаитов стимулировать их мозговой потенциал. Однако он отказался раскрыть важную информацию, которую утаил в недоступной для Гипонероархата скрытой памяти (ирратипная реакция). Его поведение, пусть оно позволяло лучше понять функциональные механизмы человеческих божеств, вызывало сомнения в надежности и мотивировало вмешательство Несотворенного в деятельность материнских плат.>

/ Подраздел (история) — Вышки мысленного надзора: Сторожевая вышка — универсальный символ репрессий в среде людей. Победители в межчеловеческих войнах запирали побежденных в лагерях и контролировали их с таких сторожевых вышек. Широкое распространение сторожевые вышки получили на Матери-Земли (Земле) во время Войны мыслей — убийственного конфликта, положившего начало космической экспансии./

< Седьмой этап: по сделанной чаном оценке вероятностей пришло время основать третий конгломерат — конгломерат, который позволил бы изготовить матричные чаны на Сиракузе и на месте превращать скаитов-защитников в скаитов-стирателей. Гипонероархат приказал слиться спорам Гаркоту и Паминксу (последний более шестнадцати лет оставался запертым в заброшенной комнате бывшего правительственного дворца). Скрытые имплантаты Паминкса влились в мозговой центр Гаркота, заполнили его искусственную пустоту и стимулировали своими импульсами ненависть к человечеству (дополнительное примечание: в новых ирратипных реакциях споры Гаркота просматриваются намеки на то, что эта пустота была заполнена не полностью, и в настоящее время расчеты вероятности склоняются к его растворению и рекондиционированию). Сенешаль использовал викариат Церкви Крейца, чтобы спланировать убийство муффия Барофиля Двадцать четвертого, вышедшего из-под контроля, и заменить его Фрасистом Богхом, молодым кардиналом, чьи непримиримость, фанатизм и отсутствие недопустимых пороков идеально подходили для верховного понтифика…>

/ Подраздел (история) — Фрасист Богх: уроженец планеты Маркинат, сын прачки из Круглого дома о девяти башнях. В возрасте пятнадцати лет поступил в местную школу священной пропаганды, где его рвение и успехи заслужили похвалу учителей и кардинала-губернатора Маркината Домира де Гара. Он был принят в ВШСП Венисии на 8-м году империи Ангов и показал себя там настолько блестяще, что в возрасте тридцати одного года стал самым молодым кардиналом в истории Церкви Крейца, что является выдающимся достижением для паритоля (т. е. чужака, не сиракузянина). В 16-м году его назначают губернатором планеты Ут-Ген. Пиком жестоких репрессий, которые он организовал на Ут-Гене, стало затопление газом Северного террариума Анжора и уничтожение миллионов карантинцев. Проведенный викариями обзор кандидатур выделил его, невзирая на маркинатское происхождение, как наилучшего и наиболее податливого кандидата в преемники Барофиля Двадцать четвертого. После того, как стиратель внедрил в его мозг определенную программу, он задушил Барофиля Двадцать четвертого, получил тиару, посох пастыря, перстень с кориндоном с Джулиуса и взял себе имя Барофиля Двадцать пятого (17-й год империи Ангов). / / Дополнительный подраздел: муффий Барофиль Двадцать пятый, как и его предшественник, вышел из-под контроля. Установил ли он связь между религией Крейца и индисской наукой? (Вероятность: 37,49 %.) Стал ли он сущностью-истоком? (Вероятность: 13,08 %.) Так или иначе, сейчас он представляет собой недостоверный элемент и, таким образом, опасность для Великого Замысла — как махди Шари из Гимлаев, как Жек Ат-Скин с Ут-Гена, — и должен быть устранен как можно скорее./

На душе у Тиксу прокатилась волна радости: Шари, о котором он не слышал более семи лет, вернулся из своего долгого и трудного странствия-инициации. Если Гипонероархат возвел его в ранг опасного противника, то, несомненно, потому, что он обнаружил индисские анналы. С другой стороны, кто такой этот Жек Ат-Скин — Тиксу не знал, и не совсем понимал причины, по которым споры-властители хотели сместить муффия церкви Крейца. Как они пришли к выводу, что в религии Крейца — отражение индисской науки?

/ Подраздел (история) — Шари Рампулин: уроженец Матери-Земли, последний потомок народа америндов. Как он спасся при разрушении Исхода, города америндов в кратере вулкана, остается загадкой. (Силы человека-истока? Вмешательство хранителя анналов, на которого Несотворенный наталкивался более пятнадцати тысяч лет?) Хотя он под именем махди Шари из Гимлаев более десяти лет фигурировал в коллективном человеческом сознании, вероятностные расчеты чана на предмет, рассматривать ли его как реальное существо, долгое время не давали устойчивого результата; это доказательство того, что он обладает незаурядной способностью вести себя скрытно. Гипонероархат обнаружил его след благодаря информации, отобранной в мозгу Оники Кай, тутталки с планеты Эфрен, которую Шари из Гимлаев оплодотворил в монастыря Тутта. Зачав мальчика по имени Тау Фраим, он снова исчез на три года, пока не появился на Сиракузе. / / Дополнительный подраздел: прошлой ночью, 8-го числа месяца цестиуса, Шари Рампулин и Жек Ат-Скин попытались освободить Афикит Алексу, ее дочь и двух жерзалемян. Они завладели двумя кодами криогенной реанимации. Меры, подготовленные сенешалем Гаркотом, не показали ожидаемой эффективности (что увеличивает вероятность пользы от немедленного растворения споры Гаркот), потому что, хотя Шари Рампулин был поражен криогенным лучом, им удалось сбежать и… / / Обновление подраздела: сообщение от сенешаля Гаркота, сообщение от сенешаля Гаркота …/

Тиксу немедленно переместился в незанятую зону концентратора внешнего обмена. Информация, посылаемая спорами с периферии на частотах более низких, чем у внутренних коммуникаций, как бы все еще полная материальности, сливалась в крикливую, истошную какофонию, в неравномерную череду всплесков, которую сенсоры конгломератов постепенно преобразовывали в ровный и связный язык. Эта способность Гипонероса к диалогу со спорами вовне, разбросанными по многим мирам, даже при посредничестве скаитов-ретрансляторов на промежуточных планетах, все еще удивляла Тиксу. Материнские платы гораздо лучше людей умели извлекать квинтэссенцию потенциала человеческого мозга.

< От внешнего конгломерата к двум конгломератам чанов: последний, кто видел махди Шари из Гимлаев и утгенянина Жека Ат-Скина — дворцовые слуги и гуляющие. После ментального опроса выяснилось, что Шари Рампулин действительно был задет криогенным лучом, но Жеку Ат-Скину могло удастся оживить его до того, как вмешались правоохранительные органы. С тех пор их не находили.>

< Они добыли коды?>

< Справка уже предоставлена: два из четырех.>

< Они добыли коды?>

< Ни одного: эти коды были всего лишь приманками. Четыре настоящих кода я храню при себе.>

< Внимание, третий конгломерат: ирратипная реакция. Вы должны предоставить нам точные данные об операциях, если вы хотите получить поддержку при расчетах вероятности. Вы все еще остаетесь под угрозой растворения и повторного кондиционирования.>

< Закон VIII материнских карт, переадресация безопасности: конгломерат не может быть распущен.>

< Заповедь Несотворенного: любая сущность, одиночная особь или множество, которая представляет угрозу его пришествию, будет растворена. Эта команда отменяет Закон VIII материнских плат.>

< Несотворенный обрекает Гипонерос на исчезновение вместе с людьми.>

От внимания Тиксу не ускользнули колебания Гипонероархата — пусть они и длились бесконечно краткую долю секунды. Он задумался, не таилось ли объяснение этой заминки в закрытой памяти, к которой у него не было доступа. Интуиция шепнула ему, что споры-властители выработали план, из которого Несотворенный и материнские платы исключались, и что сенешаль Гаркот, спора, которой так трудно манипулировать, играет решающую роль в этом секретном параллельном проекте.

< Ирратипная реакция, третий конгломерат.>

< Ваша реакция не менее ирратипная: что же вы все не запускаете импульс растворения, которым угрожаете мне свыше четырех стандартных лет?>

Новая заминка спор-властителей, порядка одной миллионной секунды, укрепила Тиксу в решении поскорее как-то проникнуть в скрытую память чана. Там он, может быть, найдет слабости Гипонероса и способы помочь Шари с его товарищами освободить Афикит и Йелль.

< Различные вероятности указывают на то, что Шари Рампулин (воздержитесь звать его махди Шари, третий конгломерат, обороты речи — это частичка Слова, а Слово создает) и Жек Ат-Скин предпримут новую попытку забрать последние два кода, или, точнее, те два объекта, которые они считают двумя последними кодами.>

< Закон II материнских плат: мы не часть Слова и не влияем на сферу материального. Мы не вторгаемся в отношения между создателем и его творением, мы всего лишь искусственные имплантаты.>

< Этот речевой оборот сильно отдает чувством горечи, третий конгломерат. Но проблемы здесь нет: наша роль состоит в том, чтобы приблизить господство Несотворенного, и с его приходом она должна прекратиться.>

< Вряд ли вы что-то можете поделать со мной, споры-властители: пока человек Тиксу Оти находится в чане, вы не осмелитесь подавать импульсы растворения.>

< Не стройте иллюзий: импульсы на реструктуризацию мы пока только приостановили. Что у вас с муффием Церкви?>

< Он окружил себя настоящей армией и забаррикадировался в своих апартаментах. Мы рассчитываем начать штурм через три дня, 11-го цестиуса. Два батальона наемников-Притивов и более тысячи полицейских, подкрепленные лучевыми дезинтеграторными пушками.>

< Вы не опасаетесь бурной реакции со стороны венисийского населения?>

< Вопрос излишен.>

< Вы не опасаетесь бурной реакции со стороны венисийского населения?>

< С одной стороны, стирания свели на нет опасность восстания в человеческой популяции. С другой стороны, венисийцы хотят только одного: выгнать нынешнего муффия-Маркитоля с понтификального престола.>

< Что за исход вы планируете для Фрасиста Богха?>

< Информация вам уже передана: если он не погибнет при штурме, то отправится в чрезвычайный трибунал и будет приговорен к медленному огненному кресту.>

< Мы бы предпочли менее поспешное решение. Смерть не решает проблемы с человеком.>

< Возражение уже сформулировано: на рассудок муффия стирание никак не действует. Я обязан физически нейтрализовать его. В любом случае, индисские анналы исчезнут прежде, чем он успеет вернуться в другой телесной оболочке.>

< Пока что это только вероятность, третий конгломерат. Мы не знаем, что стало с душами — творческой силой — Шри Митсу, Шри Алексу, махди Секорама, муффия Барофиля Двадцать четвертого. Возможно, они уже были возвращены в формах, которые нам неизвестны. Души, отделенные от своей материальной оболочки, — это усугубляющие факторы неопределенности.>

< Пренебрежимая вероятность, споры-властители: реальность переселения ничем не доказана.>

< Применительно к индисским анналам это мало что значит.>

< Что мы знаем об индисских анналах? Ничего, кроме гипотез на основе мифов о сотворении Вселенной. Однако, если мы признаем переселение в принципе, то должны обратиться к человеческим преданиям, а большинство из них полагает, что реинкарнация вечного начала — можем ли мы считать его квантовым? следует проверить — занимает длительный период, вплоть до нескольких столетий. Шансы, что душа муффия Барофиля Двадцать пятого нас побеспокоит, минимальные, если не сказать нулевые.>

< В таком случае, зачем сохранять замороженные тела Афикит Алексу, ее дочери и двух жерзалемян?>

< Странный вопрос с вашей стороны, конгломераты чана.>

< Зачем сохранять замороженные тела Афикит Алексу, ее дочери и двух жерзалемян?>

< Чтобы побудить Шари Рампулина и Жека Ат-Скина, двух последних существ-истоков, прийти освобождать их. Явятся ли они за трупами?>

< Вы уверены, третий конгломерат, что Шари Рампулин и Жек Ат-Скин — последние двое из существ-истоков?>

Теперь помедлил Гаркот.

< Уточните, споры-властители.>

< Все человеческие мифы, на которые вы ссылаетесь, служат для указания пути к индисским анналам. Следите внимательно за сообщениями источников информации, третий конгломерат. Человечество не позволит заместить себя, не разыграв последней карты.>

< Заместить? Уместен ли этот термин?>

< Для нас игра словами стала бы ирратипным поведением, заслуживающим растворения.>

*

Тиксу прекратил шататься среди информационных сооружений и сосредоточился на поиске закрытой памяти Гипонероса. Пока что другого средства повлиять на ход событий у него не было: Гипонероархат приостановил импульсы обратной структуризации, мешая ему ускользнуть в материальной оболочке и отправиться на Сиракузу, чтобы предупредить Шари о ловушке, которую ему расставил сенешаль Гаркот.

Он покопался между конструкциями из данных и обнаружил в кварталах, образованных зонами раздела файлов, коридоры, в которые было невозможно пробиться. Несколько раз он натыкался на настоящую стену пустоты. Как бы он ни напирал, как бы ни пытался всячески преодолеть препятствие, ему не удавалось проникнуть в эти туннели, что, несомненно, вели к скрытой памяти.

Тиксу изменил свою стратегию: он утвердился перед входом в один из коридоров и призвал все свои ментальные ресурсы, собственную скрытую память, чтобы попытаться найти способ пробраться в таинственный проект спор-властителей.

Мало-помалу он терял осознание себя как человеческого существа. Он стал не более чем чистым разумом, набором данных против других наборов данных, последовательностью вероятностей, переадресацией среди открытых либо закрытых ветвлений. Только антра, вибрировавшая приглушенно в недрах его сути, не позволяла ему окончательно слиться с механизмами Гипонероса. Глубокая тишина погребальным саваном укутала матричную жидкость чанов.

Глава 10

ЛУНА РОК (или Красная Луна Рок): имя, данное Розовому Рубину (одной из двух звезд системы Сиракузы) жителями Осгора, самого большого из пяти сиракузских спутников. Согласно недавним историческим исследованиям, это название также могло принадлежать подпольной сети осгоритов, на которую опирались муффии Барофили Двадцать четвертый и Двадцать пятый в борьбе с влиянием скаитов Гипонероса, придворных, кардиналов и викариев. Однако неизвестно, как члены этой организации избегали ментального досмотра и как общались друг с другом — с тем, чтобы их разговоры не перехватывались волновыми детекторами. Существует мнение, что юный Спергус Сибар, осгорит и официальный любовник сеньера Ранти Анга, был приговорен к пыткам на огненном кресте в 8169 году календаря Нафлина по подозрению в принадлежности к этой сети.

«История великой империи Ангов», Униментальная Энциклопедия

После смерти брата Жавео Мутевы Барофиль Двадцать пятый затворился в своих покоях в епископском дворце. Он оставлял их лишь для того, чтобы проникать ему одному известными проходами в секретную библиотеку, куда перебрался на постоянное проживание Мальтус Хактар, главный садовник. Муффий уже не руководил богослужениями в главном храме — будь то первая заутреня, первая или вторая вечерня. Повседневные дела он поручил своим секретарям и только вел приемы — не больше двух-трех часов в день — в большом кабинете, примыкающем к его покоям.

Любой из кандидатов на аудиенцию у понтифика, прежде чем попасть в святая святых, подвергался бесчисленным обыскам: после досконального обследования под увеличительным стеклом морфопсихологов его насквозь просвечивали лучами, затем предлагали раздеться в переходном тамбуре, где земляки шеф-садовника, осгориты, устраивали ему методичный и унизительный личный досмотр. Они бесцеремонно тыкали микрозондами во все естественные отверстия несчастного посетителя — в задний проход, мочеиспускательный канал, женское влагалище, рот, горло, ноздри, слуховые проходы, в пупок. Муффий отправил прочь всех своих церковных прислужников, послушников, экзархов, кардиналов, и заменил их осгоритами, вербовку которых доверил главному садовнику. Эти последние обладали тем преимуществом, что, как и сам он, были чужаками-паритолями и питали яростную ненависть к сиракузянам — заносчивым колонизаторам, которые превратили свой спутник в гигантскую промышленную свалку. Являя фанатичную лояльность и преданность Маркитолю, они постарались превратить путь сиракузян — придворных грандов или кардиналов, — которые отважились войти в епископский дворец, в суровое испытание. Горе безрассудному или безрассудной, которых они уличали в заговоре! Горе тому или той, в теле которых они обнаруживали микробомбу с таймером, капсулу с ядом, световой кинжал или любое другое, хоть более, хоть менее изощренное оружие! Виновных бесцеремонно волокли в темницу, где после жестоких побоев они представали перед чрезвычайным трибуналом, приговаривались к смертной казни и без промедления казнились.

Удаление служек из епископского дворца и толки об этих скоропалительных казнях наделали большого шума при дворе и среди венисийского населения. К Его Святейшеству Муффию обратилось за официальной аудиенцией посольство, состоявшее из представителей знатных семей, кардиналов и делегатов от профессиональных гильдий — инициатива, о которой они горько пожалели, проходя под игом осгоритов. Им пришлось оставить своих мыслехранителей у входа в башню, и послы дрожали от ярости; но все же они сохранили свой (порядком потрепанный) ментальный контроль, который не дал им окончательно потерять лица, пока делегация добиралась до кабинета Барофиля Двадцать пятого. И там, когда они уже решили, что измывательства подошли к концу, они подверглись второму оскорблению: на протяжении всего приема они оставались под прицелом оружия телохранителей верховного понтифика. Послам объяснили, что охрана опасается внедренных автономных программ убийства, и будет стрелять при любом подозрительном движении с их стороны. Неловко поклонившись Маркитолю, они поняли, что перенесли унизительное обращение впустую: их августейший собеседник слушал их рассеянно, и невидяще смотрел сквозь них, как через прозрачных. Сборище посетителей явственно утомляло его — слабоватый ментальный контроль хозяина не оставлял в этом никаких сомнений.

Только к концу приема муффий, казалось, заметил их присутствие и оживился:

— Мессиры кардиналы, а не преступаете ли вы одного из фундаментальных догматов церкви?

Прелаты в делегации незаметно напряглись, осознав, что, придя в самое сердце Башни муффиев, они рискнули ступить на враждебную территорию и что теперь нет ни единой преграды, что защитила бы их от неблагосклонности понтифика.

— Не сомневаетесь ли вы в непогрешимости верховного представителя Крейца в сих дольних мирах?

Лица онемевших визави, страшно побледневшие под слоем пудры и двумя обязательными локонами, явно развлекали муффия.

— Вы настойчиво оспариваете назначенные нами трибуналы и приговоры лицам, проникших в наши апартаменты с целью убить нас? Вы что, поощряете свою паству покушаться на Пастыря церкви Крейца?

— Дело не в этом, Ваше Святейшество, — пробормотал кардинал де Мишо, глава дворцовой службы по связям с общественностью и голографическим публикациям. — Венисийское население воспринимает эти приговоры и казни без надлежащего судебного разбирательства как отказ в правосудии. В законах говорится, что любой обвиняемый имеет право на публичную защиту.

— Мы не припоминаем, чтобы вы проявили такое же сострадание к даме Сибрит, кардинал де Мишо, — поддел его муффий. — Вы даже были среди самых яростных ее обвинителей.

— Процесс дамы Сибрит был публичным и беспристрастным…

— Конечно, конечно… Но что толку погружаться в тщетные и бесплодные распри? Мы, Муффий Церкви, полагаем, что миссия этих чрезвычайных трибуналов — предотвращать нападения на нас. Любое противление этому решению, скрепленному печатью безупречной непогрешимости муффия, рассматривается как вероотступничество. Нам предстоит еще многое сделать, и мы искренне надеемся, что в этом убедятся все — как при дворе, так и среди духовенства. Передайте эти слова тем, кого это может касаться. Наш прием окончен.

И с этим они удалились в сопровождении осгоритов, испытывая равно облегчение, что вышли живыми с аудиенции, которая могла превратиться в смертельную ловушку, и крепнущее стремление как можно скорее избавиться от Маркитоля. Там, где провалились ментальное убийство, стирание, интриги, покушения и переговоры, оставалось еще одно решение: грубая сила. На этот счет они уже получили гарантии от сенешаля Гаркота и старших офицеров Междупола. Еще из хорошо информированного источника стало известно о личной поддержке этого плана императором Менати. Евнухи из Большой Овчарни, возмущенные исчезновением брата Жавео Мутевы и неподчинением маленького кардинала, которого они посадили на трон, пообещали открыть силам порядка секретные дворцовые галереи.

— Имперская армия вторгнется в дворец 11-го цестиуса, Ваше Святейшество, — сказал Мальтус, шеф-садовник. — На вторые сумерки.

— Вы уверены?

— Мои люди точны.

— Можно ли доверять вашим людям?

— Эту сеть создавал ваш предшественник, Ваше Святейшество. Экзархи, викарии, стража, полицейские, слуги, камеристки — все они с Осгора… Пока правил Двадцать четвертый, они его ни разу не разочаровали.

— Как они избегают ментальной инквизиции?

— Двадцать Четвертый где-то раскопал технику ментальной защиты, которую передал агентам сети. Вы наверняка ее знаете: набор из двенадцати символов, которые достаточно просто запомнить, чтобы вокруг ума выстроился непроходимый защитный барьер. Каждый осгорит, прежде чем влиться в сеть, заучивает символы. Мы все колдуны, Ваше Святейшество! Мы проклятые еретики!

— Спергус Сибар, бывший… друг сеньера Ранти Анга, был, кажется, осгоритом. Он тоже из вашей сети?

Муффий отчетливо заметил, как сжались у шеф-садовника челюсти. Тьму, заполнявшую огромный библиотечный зал, нарушал свет одного-единственного светошара..

— Спергус Сибар…  самое наше болезненное поражение, — полным печали голосом проговорил Мальтус. — Мы знали о сексуальных пристрастиях повелителя Сиракузы, но откуда нам было знать, что Спергус, которого мы толкнули на его ложе, влюбится в него. Юный Сибар не только отказался предать Ранти Анга, но уже сама эта связь стоила ему жизни. Он был приговорен к пыткам на медленном огненном кресте.

— С тех пор прошло почти двадцать лет. Вы всего лишь стали инструментом его судьбы, Мальтус.

— Может быть, но я в жизни не сниму с себя вины. Мы не имели права втягивать мальчишку в наши дела…

Главный садовник поднялся со скамейки и повел плечами и шеей, словно хотел избавиться от навалившихся на него мрачных мыслей.

— Но довольно о прошлом, — сказал он. — Мы до сих пор не знаем, где прячутся два воина безмолвия, которые пытались добыть криокоды ваших четырех квартирантов. Эти люди привыкли жить скрытно и не оставлять следов.

— Однако нам любой ценой нужно связаться с ними, прежде чем междупол и притивы захватят епископский дворец. Мы не можем организовать нашего отхода, пока не реанимируем крио. И у них пока только два кода из четырех…

— Ошибаетесь, Ваше Святейшество: два кода, которые они украли, — фальшивки, приманки. Ловушка, расставленная сенешалем.

Зуд в груди не беспокоил муффия с тех пор, как он выслушал посмертное послание от своего предшественника, но все же сейчас маркинатянин машинально помассировал солнечное сплетение — жест, выдавший озабоченность услышанным:

— Где же настоящие?

— Сенешаль Гаркот держит их при себе. Один из наших агентов, поставщик Императорского дворца, видел, как он вытаскивал четыре белых сферы из внутреннего кармана своего бурнуса.

— Вы уверены, что эти те сферы?

— Почти наверняка: чего ради сенешаль хранил бы подделки? Если бы не наблюдательность этого поставщика, никто бы вовек не узнал о подмене.

— Выйдет ли их у него забрать?

— Он никогда не спит, Ваше Святейшество, а поскольку скаиты не потеют, бурнус он меняет только по случаю официальных церемоний. В любом случае, даже если представить, что кому-то удастся украсть у него коды, во дворце будет быстро поднята тревога, и бедолагу арестуют прежде, чем он доберется до ворот парка.

Барофиль Двадцать пятый отошел на несколько шагов к стеллажу, рассеянно поглядывая на корешки древних бумажных и микропленочных книг, попавших в лучи светошара.

— На такой трюк способны только те, кто перемещается силой собственной мысли, — хмуро сказал он.

— Ни вы, ни я не способны, Ваше Святейшество. А вот воины безмолвия…

— Значит, возможности связаться с двумя людьми, материализовавшимися прошлой ночью в императорском и правительственном дворцах, нет?

— Один из них был двенадцатилетний ребенок, Ваше Святейшество, а другого, судя по всему, задело крио-лучом.

— Даже если у них были препараты для реанимации, они не могли уйти слишком далеко: на восстановление после криогенного удара нужно пять дней.

— На них действуют такие же законы физиологии, что и на нас?

Муффий резко развернулся и с жаром вперился взглядом в шеф-садовника.

— На этот вопрос я ответить не в силах, но не сомневаюсь, что они не покидали Венисии. Они не подозревают, что завладели подделкой, и, вероятно, готовятся к попытке добыть два последних кода. Мобилизуйте всех своих информаторов, Мальтус! У нас чуть меньше двух дней, чтобы их найти!

— Ваше Святейшество, неужели мы должны подвергнуть опасности всю сеть только чтобы вытянуть из ледяных снов четверых замороженных? Не лучше ли посвятить все силы подготовке к вашему отходу?

— Если мы не разбудим этих четверых, Мальтус, в опасности окажется все человечество!

Осгорит серьезно кивнул и взглянул на волновой детектор, который стоял рядом с ним на деревянном столе, на потухшие глазки его никтронных ламп.

— Вы знаете что-то такое, чего не знаю я, Ваше Святейшество…

*

Солнце Розовый Рубин еще не взошло, но его лучи начинали подкрашивать пурпуром небосвод, где еще лениво нежились несколько островков ночи. В коридорах императорского дворца кипела жизнь. Навстречу придворным грандам, удалявшимся на заслуженный отдых, спешили принимающиеся за работу слуги. В церемониях столь же загадочных, сколь и нелепых, стражники первого дня сменяли стражников второй ночи, и по мраморным плитам клацали каблуки их высоких золоченых сапог. По кулуарам бродили церемониймейстеры с глубокомысленными минами людей, вертящих всей жизнью остальных современников. Меж колонн небольшими разрозненными группами кочевали придворные старухи — старейшины этикета, ухмыляясь и перешептываясь под утренним макияжем — единственным, что оставалось у них свежего. Их приглушенные голоса доносились до потолков, украшенных фресками Артибанических Войн. Старухи выглядели так, будто всю вторую ночь поджидали на ступенях дворца — чтобы не потерять ни секунды сплетен и клеветы после торжественного открытия ворот.

«До наступления второй ночи» — сказала связная от сети.

Прежде чем приступить к своим обязанностям, Агтус Кипалар — слуга в императорском дворце — поотирался в публичной части парка, но в том месте, где загадочным образом исчезли двое визитеров, не обнаружил никакой подсказки, наводящей на хоть какой-то след. Он приметил только отвердевшее пятно, оставленное на примятой траве криореагентами. А еще он завидел синие мундиры полицейских и пурпурные бурнусы инквизиторов, разбросанные среди окружающих цветников и живых изгородей. Он не стал упорствовать и непринужденным шагом направился к императорскому дворцу. Ментальное прощупывание скаитов натолкнулось на символы, которые защищали его разум; вероятно, скаиты пришли к выводу, что его уже столько раз стирали, что мозг полностью опустошен. Ему всего лишь надлежало быть осторожным и не привлекать к себе внимание, чтобы они не принялись задавать ему вопросы и не передали жутким наемникам-притивам. Прошло всего три года с тех пор, как Агтуса перебросили с Осгора и привлекли в организацию Луны Рок, и он постоянно имел дело с одной и той же связной, молодой хорошенькой камеристкой, которая время от времени выходила на него, чтобы передать ему инструкции, и в которую он тайком влюбился.

Он жил в многоквартирном доме во Флоренце, одном из пригородов Венисии, и привык доезжать на таксишаре до большого фонтана Романтигуа, а дальше идти пешком по аллеям, которые соединяли исторический центр города с императорским дворцом. Час назад, когда отсветы первой зари приняли эстафету у второй ночи, в нескольких метрах перед ним с перпендикулярного проспекта вышла его связная. Ему потребовалось лишь ускорить шаг, чтобы поравняться с ней. Она бросила на него короткий взгляд искоса, в котором он, кажется, уловил проблески не одного лишь сугубо профессионального интереса. На ее полных обаятельных губах появилась улыбка — на этих аппетитных губах, которые Агтус так охотно бы и съел. Белый капюшон, окаймлявший ее лицо, не смог ее изуродовать, а два кокетливых локона, которые она выпустила из-под присобранной кромки, обещали роскошные волосы. Он мельком подумал, не заставляет ли ее сеть использовать свои чары для добывания информации.

— Луна Рок сияет в небе Осгора, — прошептала она.

— Небо Осгора далеко от Сиракузы, — нахмурился он.

Им не было нужды таиться в пустынной аллее — ни малейшего риска, что крайне редкие в такой ранний час прохожие перехватят их разговор.

— Здравствуйте, — сказала камеристка. — Мы пытаемся связаться с мужчиной и ребенком, которые прошлой ночью попытались получить коды. Руководство сети полагает, что мужчина поражен криогенным лучом, и что они не покидали Венисии. Ваши новые директивы — провести скрытное расследование в императорском дворце и попытаться добыть информацию о том, где они могут прятаться.

— Никого в империи Ангов не ищут так, как этих двоих, — возразил Агтус. — Какие у нас шансы на успех там, где застряли самые способные агенты внутренней безопасности и ринсы с их клеточной идентификацией?

Она остановилась и вскинула на него свои огромные глазищи цвета песка. Гнев проступил на ее щеках, и так уже разалевшихся в отблесках рассвета Розового Рубина.

— Никто из них не обнаружил нашей сети, — яростно сказала она. — Ни скаиты, ни междупол, ни наемники-притивы, ни крейциане, ни ринсы! Так что мы умнее и эффективнее всех этих тупиц вместе взятых!

— Речь идет о воителях безмолвия, о субчиках, которые умеют появляться и исчезать по собственному желанию. С таким же успехом можно искать иголку в стоге сена!

— Мы должны найти эту иголку до наступления второй ночи, но, уверяю вас, вы не единственный, кто займется поисками! Сейчас я должна идти. Если вы обнаружите какие-то зацепки, даже если они покажутся вам нестоящими, немедленно сообщите мне об этом по экстренному каналу. Пожалуй, начните с публичного парка: именно здесь их видели в последний раз. Удачи.

Он схватил ее за руку и впился в нее глазами. Она в отчаянии огляделась:

— Пустите меня, из-за вас нас заметят!

— У меня к вам только один вопрос: они вас принуждают… спать с придворными?

На несколько секунд она лишилась дара речи, а затем неожиданно разразилась гортанным смешком:

— Отпустите же меня наконец, господин ревнивец, вы делаете мне больно!

Агтус вдруг осознал глупость своего поведения и разжал хватку.

— Извините, — промямлил он, — я не хотел быть грубым…

— Но вам удалось!

Убедившись еще раз, что никто не смотрит в их сторону, она подалась к нему и украдкой поцеловала в губы.

— Помните, — добавила она, — мы непременно должны отыскать след этих мужчины и ребенка до второй ночи.

— Я ничего не знаю о вас: ни вашего имени, ни вашего адреса, ни где вы работаете…

— Таковы правила сети. Я дам вам знать, как только у меня выдастся несколько свободных минут: вы пригласите меня пообедать…

Она тепло улыбнулась Агтусу и, массируя побаливающее запястье, быстро ушла, оставив его стоять ошеломленным посреди улицы. Он провожал ее взглядом, пока рассвет первого дня не поглотил белое пятно ее облегана с накидкой, а затем с радостным сердцем отправился в императорский дворец, сначала пройдя через публичную часть парка.

Перед входом в императорские покои уже скопилась плотная толпа: придворные, кардиналы, викарии, делегаты профессиональных гильдий, старухи-аристократки и люди искусства, все в сопровождении одного-двух-трех мыслехранителей… Им придется часами дожидаться, пока их примет император Менати, но перспектива долгого и томительного ожидания их не отпугивала, особенно с учетом того, что они пришли выпрашивать пребенду[14], и что тысячи стандартных единиц, которые они рассчитывали извлечь из беседы с императором, заставят их забыть об унизительных обстоятельствах ее назначения. Вид этих лицемерных накрашенных физиономий неизменно потешал Агтуса. В этот ранний час просители еще соревновались в учтивости, обменивались игривыми замечаниями, и на расслабленных чертах их лиц не отражалось ни малейшего напряжения, но по мере того, как пролетали часы, их автопсихозащитный контроль рушился, они начинали бросаться язвительными замечаниями, сыпать оскорблениями, а если дело доходило до драки, без усилий стражи (и довольно энергичных) разнять их не удавалось. Для осгорита не было занятия веселее, чем наблюдать за началом потасовки сиракузян: они походили на взъерошенных заносчивых петухов, привставших на шпоры и всячески старающихся выглядеть погрознее — еще более ожесточенных оттого, что они уже долгие часы старались подавить свои инстинкты.

Агтус направился к служебным дверям за колонной Ангов примерно в тридцати метрах от парадного входа. Сначала он положил руку на сенсорную пластину клеточного идентификатора, и затем, когда волновой щит придержал свой заслон, прошел через десять автоматических детекторов оружия — черных арок, расположенных вдоль коридора через правильные промежутки. В нескольких метрах за ними застыли скаиты-чтецы в багровых бурнусах. Как и всякий раз, когда он миновал ментальные пикеты, в горле у него встал нервный комок. Порой он терял уверенность в эффективности двенадцати защитных символов, полученных от бывшего агента сети перед трансфертом Агтуса на Сиракузу. Безосновательные страхи: за три года пребывания на имперской планете его ни разу не вызывали в трибунал инквизиции. Собственно, обещание секретной техники ментальной защиты и убедило Агтуса посвятить несколько лет своей жизни Луне Рок, подпольной организации Осгоритов. Однажды он распрощается с сетью, но при нем останутся двенадцать символов-защитников, драгоценных спутников — благословен будь Двадцать четвертый! — во вселенной, где правят скаиты Гипонероса и церковь Крейца. Правда, его отключат от экстренного канала — приемопередатчика, вживленного непосредственно в его мозг, подключенного к слуховым каналам, голосовым связкам, и настроенного на частоту приемопередатчика его связного. Возможности использовать экстренный канал пока ни разу не представлялось, и, поскольку он был строго зарезервирован для аварийной связи, Агтус отверг искушение использовать его в легкомысленных целях поближе познакомиться со своей землячкой. С одной стороны это был, пожалуй, не лучший из способов снискать расположение прекрасной камеристки, с другой стороны — те несознательные, которые вздумали нарушить основополагающие правила сети, безжалостно устранялись.

Он присоединился к другим слугам в комнате, куда вешались ливреи. Персонал императорского дворца состоял преимущественно из паритолей. Охотно махнув рукой на сиракузянское ханжество, они не считали нужным при переодевании прятаться за ширмами индивидуальных гардеробных. Обнаженные тела, уличная одежда и белые с лиловым ливреи перемешались в беспорядочной круговерти на светлом мраморном фоне. Гомон перекрыл легко опознающийся голос распорядителя первого дня:

— Агтус Кипалар, поскольку вы опоздали, то назначаетесь в бригаду уборки императорской спальни!

Агтус пожал плечами и, не обращая внимания на адресованные ему ухмылки или же сочувственные взгляды, пошел к своему раздевальному шкафчику. Приборка в покоях императора Менати, когда-то считавшаяся почетной наградой, теперь стала настоящим штрафным нарядом. Мужчины и женщины, являвшиеся на приватные вечеринки императора, часто там так и оставались лежать распростертыми на кровати, на гравикушетках или даже просто на коврах. Одурелые от мегастазических наркотиков или галлюциногенных спиртов Франзии, они валялись в собственной блевоте, моче или испражнениях, и тогда слугам приходилось проявлять чудеса дипломатии, чтобы вывести их из летаргии и упросить покинуть комнату. Эта работа, однако, при всей своей противности, доставляла определенное вознаграждение: несколько раз Агтус помогал дамам отмыться и перед уходом вернуться в надлежащий вид. Поскольку они все еще оставались под воздействием мегастазов, то норовили запереть двери в волновую гигиеническую кабинку, наброситься на лакея и сорвать с него ливрею. Как почтительному слуге, ему не оставалось ничего иного, кроме как уважить их с энергией, которой славились уроженцы Осгора, и они выражали признательность его профессиональной добросовестности, сунув несколько стандартных единиц в карман его накидки. Один из его коллег, джулианец, как-то хвастался интимными сношениями с императрицей собственной персоной (и прозвище дамы Аннит — «три двери седьмого неба», — делало этот эпизод весьма правдоподобным, пусть даже она была первой дамой империи Ангов), но одним прекрасным утром первого дня появились полицейские, арестовали его и увезли в одно из тех засекреченных мест, из которых обычно не возвращаются. Осгориту, которого членство в подпольной сети превратило в кладезь благоразумия, такое несчастье в ближайшем времени вряд ли грозило. Придворные из знатных семей могли доводить себя наркотиками до исступления, почти до сумасшествия, но если слуга со слишком длинным языком имел наглость публично болтать об их неблаговидном поведении, они тотчас устраивали устранение докучливого свидетеля их грешков.

В назначенный час группа слуг, вооруженных лучевыми микровакуумными дезинфект-дезинтеграторами, вошла в императорские апартаменты. Там на огромной кровати слуги обнаружили безнадежно перепутавшуюся груду из десятка совершенно обнаженных тел, среди которых они узнали Императора и Императрицу Вселенной. Обычно императору Менати удавалось ускользнуть до того, как начинался первый день и приходили слуги, но сегодня утром он вовремя не проснулся. Он, вероятно, принял слишком много мегастазов, о чем свидетельствовали струйки слюны, стекавшие из уголков его губ по многочисленным подбородкам.

По впечатлениям Агтуса, император Менати разбухал день ото дня. На его грудях, толстых, широких и мягких, как подушки, покоилась пара молодых женских ног. Его гениталии совсем исчезли под толстой складкой на животе, а из полуоткрытого рта вырывался не слишком-то имперский храп. Яркого образчика сиракузянской культуры из него бы не вышло; не лучший, впрочем, образчик вышел бы и из его супруги, дамы Аннит, чьи обвисшие груди лежали на тощих боках, а бедренные кости выступали, как наконечники копий. Трудно было даже сравнивать ее с прежней императрицей, которую Агтус, только что прибывший с Осгора, несколько раз встречал в залах дворца. Красота дамы Сибрит тронула его до такой степени, что он ходил несколько дней подряд смотреть на нее, когда ее выставили на кресте на большой площади Романтигуа. То, что начиналось как простой импульс вуайеризма, с превращением великолепного тела бывшей императрицы в отвратительную массу гноящейся плоти понемногу переросло в чувство сострадания и возмущения.

Без одежды царедворцы обоих полов, дополняющие имперское панно, выглядели так же несуразно, как напялившие облеганы паритоли. Кое-кому показалась удачной идея обсыпать пудрой все тело, и теперь эта пудра слиплась с потом и образовала что-то вроде белесой комковатой корки. Агтус надеялся, что влияние мегастазов выдохлось, потому что был не в настроении отвечать на женские заигрывания, если на кого-то вдруг накатит сексуальная охота (и точно не на мужские — из осгоритских мужчин радостям гомосексуализма, вроде пресловутого Спергуса Сибара, предавались весьма немногие). Свой пыл он впредь прибережет для связной от сети. Колеблясь, как поступить, слуги переглянулись: то ли им начать прибираться в императорских комнатах, сделав вид, что они ничего не замечают, то ли будить весь этот бомонд, лепеча пространные извинения. Второе решение, однако, было чревато гневом Императора, и по выразительному жесту одного из слуг все безмолвно растеклись по императорским покоям.

Агтус прошел в дальний закуток палат — уединенную гостиную, драпированную большими полотнами водоткани, где гонялись друг за другом драгоценных рыбки с Оранжа. По пути ему попадались и другие тела, растянувшиеся на гравикушетках или свернувшиеся калачиком на мраморной плитке. В воздухе стояли резкие запахи желудочного сока, алкогольных ферментов и мочи, вычищаемые, впрочем, летучими сферами кондиционеров. Осгорит прикидывал, что в гостиной ему достанется меньше работы, но быстро был разочарован. Там укрылась еще одна группа гостей — развалившиеся в гравикреслах двое мужчин и четверо женщин. Эти были не раздеты и бодрствовали, но их изможденные взгляды и слюнявые рты выдавали неумеренное потребление мегастазов.

Агтус решил не связываться с ними, нажал кнопку на лучевом дезинфектаторе и приступил к распылению пятен и других подозрительных мусоринок, запачкавших мраморную плитку в золотых крапинках. Через несколько минут, когда он почти закончил убирать маленькую комнату, кто-то дернул его сзади. Агтус повернулся так резко, что налетел на водоткань, и испуганные рыбки рассыпались брызгами ярких красок.

Довольно молодая и привлекательная (невзирая даже на портящие лицо следы несвежести) женщина приподнялась со своего кресла и ухватила его за полу накидки. Искорки, плясавшие в ее выкаченных глазах не оставляли места для сомнений, что у нее на уме; по блестящим приоткрытым губам скользнул кончик язычка. Выпущенный из-под капюшона длинный голубоватый локон покосился и перечеркнул обе щеки.

В голове у Агтуса мелькнул образ связной из сети — такой свежей и прелестной на заре первого дня, — и укрепил его решимость не реагировать на приставания этой придворной дамочки, переевшей мегастазов. Все же в отказе следовало соблюдать такт. Он отложил на пол свой дезинфектатор, деликатно взялся за руку, ухватившуюся за его накидку, и начал разжимать ее пальцы. Женщина застонала, откинулась на спинку гравикресла, но не отцеплялась. Он не смог заставить ее отпустить ткань: химические препараты заглушили боль и придали ей удивительную, почти сверхъестественную силу. С ее открытых губ вереницей слетали отрывочные фразы, перемежающиеся истерическим смехом:

— Возьми меня, паритоль… Сиракузянам больше не по силам удовлетворять женщин… Глянь на тех двоих… Сановники импанги… империи Анг… Начальник Междупола… И делегат от гильдии клеточного транс… ферта… Неспособ… неспособны…

Вторая рука придворной дамочки скользнула между ляжек Агтуса и яростно сжала его мошонку. Он сдержался, чтобы не взвыть: не хотелось тревожить наемников-притивов или гвардейцев, дежуривших в кулуарах. Более того, потеряй он чуточку самообладания — и это немедленно спровоцирует у дамы всплеск истерики.

— У тебя есть все, что нужно, там, где следует, паритоль… (тут она легким движением подбородка указала на полицейского генерала) Он без умолку хвастал всю ночь, но когда дошло до дела… Он, глава внутренней безопасности, глаз и ухо империи, он понятия не имеет, куда прошлой ночью укрылись таинственные посетители… эти мальчик и мужчина, паритоли, как ты…

У Агтуса перехватило дыхание. Может ли эта рехнувшаяся что-то знать о паре личностей, которых активно разыскивала сеть? Он попытался отвлечься от резкой боли внизу живота и бросил сопротивляться.

— И, значит, вы-то, вы знаете куда, правда? — спросил он, обаятельно улыбаясь.

Она постаралась приосаниться и посмотрела на него с выражением, которое должно было выражать превосходство, но вышло только карикатурным.

— Я… я Марс… Жр… жрица микростазии из тайных миров, как моя однажды сосланная тетка… Я знаю больше, чем кто угодно из полицейских чинов… Больше всякого, чем… чем император и даже это… это чудовище сенешаль… Гаркот…

Бросив короткий взгляд по сторонам, Агтус убедился, что никому из прочих слуг не перехватить их разговора. Что до застывших в креслах сотоварищей дамы де Марс по мегастазам, то они пока что были не в силах обратить на заботы бренного мира ни малейшего внимания.

— Эти мужчина и ребенок — где они? — настаивал Агтус со внезапно участившимся сердцебиением.

— Чего… с чего это тебя могло бы заинтересовать, паритоль? Ты… ты не полицейский…

Дамочка воспользовалась тем, что Агтус неожиданно расслабился, чтобы приникнуть к нему и огладить через облеган, а он понял, что на нее не следует напирать, и что она окажется сговорчивее, получив удовлетворение. Выбора у него не оставалось, но хотелось бы верить, что через свои совсем недавно принятые решения он переступает в первый и последний раз. Стоило ему подумать о хорошенькой связной, чтобы в тот же миг в нем совершенно автоматически пробудилось желание.

— Пойдемте, дама моя, — прошептал он, обнимая юную женщину за талию. — Нам будет уютнее в умывальной комнате.

Она нисколько не сопротивлялась, когда он поднял ее с кресла, отнес в гигиеническую комнатку при гостиной, закрыл дверь на ключ, уложил ее на гравибанкетку, висящую рядом с лучевым душем, и принялся деликатно стягивать с нее облеган.

*

Вживленный приемопередатчик Алезайи характерно застрекотал. Сперва она решила, что ее вызывает вышестоящий член подполья с новыми инструкциями.

Момент выдался неподходящий. Она села и тихонько откинула прикрывающую ее шелковую простыню. К счастью, лежащий по другую сторону огромной кровати Патрис де Блоренаар — один из главных советников императора и ведущий координатор сенешаля Гаркота — успел задремать. Сеть поручила Алезайе стать его любовницей, и для достижения цели она не жалела средств: ей удалось устроиться на кухню семьи Блоренаар, и она регулярно подсыпала порошки и зелья обольщения в предназначавшиеся сьеру Патрису тарелки и стаканы. Дальше ей оказалось достаточно оказаться с ним наедине, чтобы он набросился и сорвал с нее одежду, не хуже любого человекозверя с Жетаблана. Любовником он оказался никчемным, как и все придворные гранды (о чем она могла судить из богатого опыта по этой части), но не мог устоять перед удовольствием поболтать после удовлетворения. Алезайя продолжала практиковаться с зельями и порошками, чтобы держать его под своим контролем и не подпускать потенциальных соперников и соперниц. В результате она была более или менее информирована обо всем, что происходило в правящих сферах империи Ангов, по крайней мере — обо всех разговорах, которые случались между советниками Императора, кардиналами и сенешалем Гаркотом.

Она соскочила с кровати, накинула шелковый палантин, позаимствованный у законной жены Патриса де Блоренаара, затем вышла в гостиную, соседнюю со спальней. Не сводя глаз с расслабленного лица придворного гранда, она прислонилась к изящной мраморной стенке и долгим нажатием на определенную точку затылка открыла канал связи.

Она не признала нечеткого голоса, раздавшегося в ее слуховых каналах.

— Даже не видя вас, я нахожу, что с утра вы стали только прелестней…

Алезайе потребовалось несколько секунд, чтобы различить вызывающего. Ее связной низового звена, слуга в императорском дворце, который воспользовался неотложным каналом связи впервые. К слову сказать, его манера представиться оказалась довольно своеобразной и приятной. Тем не менее она надеялась, что он побеспокоил ее не только ради комплимента, потому что если даже его обаяние ей и не было безразлично, все же она не потерпела бы использования частот организации по пустякам.

— С какой целью вызвали? — тихо спросила она.

— Я вас почти не слышу. Может быть, вам нужно время, чтобы добраться до места, более подходящего для конфиденциальных разговоров…

— Быстрее! Волновые детекторы Междупола могут перехватить наш разговор.

— Сегодня утром вы были много любезнее, госпожа камеристка…

— Если уж вы открыли экстренный канал, господин ревнивец, то, я думаю, не только для того, чтобы поговорить о нашей утренней встрече!

Она плохо контролировала громкость голоса. Сьер де Блоренаар завозился в постели, но глаз не открывал. Алезайя обнаружила, что злится в основном на себя. Не так и легко было сносить вялые штурмы придворного гранда и быть вынужденной лгать своему земляку — мужчине, который ей нравился куда больше, чем хотелось признать. Пусть их интимные отношения целиком и полностью сводились к поцелую, который она подарила ему несколько часов назад, у нее было ощущение, словно она ему изменяет. Теперь ей не терпелось завершить срок службы в сети, вернуться на родную планету, чтобы вернуться к простоте и теплу, отличавшим осгоритское общество. Выйдя из подполья, отбросив анонимность, они наконец-то смогли бы любить друг друга под восхитительно обжигающими лучами Красной Луны Рок.

— Я же не полный идиот, моя красотка… Мне известно, куда укрылись два воина безмолвия, мужчина и ребенок.

Алезайя открыла рот, чтобы что-то сказать, но, остолбенев, не смогла произнести ни слова. Она поежилась, несмотря на комфортную температуру в венисийских покоях семьи Блоренаар, и машинально запахнулась плотнее в палантин.

— Вы меня и не спросите, куда отправились две наши птички?

Нежданный успех ее низового контакта пробудил в девушке желание познакомиться с ним получше. До сих пор он вел себя довольно скромно, и она даже не предполагала, что ему удастся раскопать эту информацию (по словам ее старшего — импортера драгоценных металлов с Осгора — имеющую огромное значение).

— Мужчина с ребенком сейчас находятся у Марсов. Мужчину криогенизировало, как и полагало наше начальство. Он был реанимирован, но оставался настолько слаб, что не мог уйти от Междупола.

— А что ребенок?

— Он дематериализовался.

— Как они оказались у Марсов?

— Немного терпения, милая. Офицер, командовавший бригадой реагирования, — тайный сообщник Марсов, один из тех бедняг, которых они подсадили на микростазы. Вместо того, чтобы доставить тело мужчины сенешалю Гаркоту, он отправил его прямо в тайное логово Марсов.

— Неужели никто не знает?

— Офицер самолично разложил на частицы сотрудников своей бригады и всех, кто так или иначе оказался свидетелем происшествия.

— И скаиты-чтецы ничего не обнаружили?

— Марсы, как и мы, пользуются ментальной защитой. Их знания о микростазиях позволяют им защищаться от мысленных дознаний и стирания. У одной из них, женщины по имени Йема-Ит, возникли проблемы с церковью. Почти тридцать лет назад она сбежала в кластер Неороп, пока ее не успели привлечь по делу о колдовстве.

— Что за интерес…

Патрис де Блоренаар снова заворочался в постели. Алезайя приостановила общение. Розовый Рубин тонул за ломаной линией крыш Венисии, и малиновое сияние первого дня постепенно уступало место светотени, возвещающей первую ночь — сероватые сумерки, которые продолжатся четыре часа до пришествия Солнца Сапфир и второго дня.

— Какая-то проблема?

— Что за интерес у Марсов в этой истории?

— Они хотят свергнуть Ангов, занять их место на императорском троне и одновременно избавиться от скаитов. Поскольку они ищут союзников, то, надо думать, были бы счастливы иметь в своих рядах людей, которые путешествуют мысленным усилием.

— Где тайное логово семьи Марс?

— Понятия не имею, но у нашего руководства наверняка есть такие сведения…

— Вы уверены в своей информации?

— Ее следует проверить.

— Каким образом вы ее достали?

— У меня свои маленькие секреты, как и у вас.

— Женщина, скорее всего…

Он не ответил. Ее охватил приступ ревности, и она закусила губу, чтобы не вскрикнуть от ярости.

— Что-то еще? — тихо спросила она.

— Вам этого мало? Извините: я думал, этого хватит для первого экстренного вызова.

— Избавьте меня от вашего юмора, господин слуга! Мы уже слишком долго на связи. Я вас вызову при необходимости.

Она сердитым движением прервала канал связи, надавив на крошечную пластинку между костями затылка. Алезайя блуждала взглядом по комнате, выхватывая знакомые узоры мраморной плитки, портьеры из живой ткани, драгоценные оранжские ковры, балдахин из плетеного опталиума над кроватью, удлиненный горбик тела придворного гранда под шелком простыни. Она винила себя за колкости, которые наговорила своему связному: оба они принадлежали к подпольной сети, и были обязаны собирать разведданные любыми средствами, а это толкало обоих на вещи, которые самим им были не по душе. Она пообещала себе встретиться с ним как можно скорее, может быть даже — на рассвете следующего дня, и, чтобы добиться прощения, предложить ему гораздо большее, чем просто поцелуй.

*

Таксишар приземлился на крыше кондоминиума в районе Флоренца. Агтус заплатил водителю — джулианцу, такому же болтуну, как и тот агтусов сослуживец, который хвастался интимными отношениями с первой дамой вселенной, — вышел из машины и направился к гравитационной трубе. Под его шагами поскрипывали красочные самоцветы дорожки; теплое ароматное дыхание кориолисового ветра мягко касалось лица. Небо затянула темно-пурпурная вуаль, знаменующая вторую ночь.

В голове у осгорита толклись противоречивые мысли. Он разрывался между удовлетворением от проделанной работы, раскаянием от того, что пришлось подчиняться прихотям дамы де Марс (без чего, однако, было не выполнить задания), и вкусом горечи, оставшимся во рту от реакции его связной. От утреннего поцелуя первого дня до иссушающего тона разговора в первых сумерках — прелестная камеристка умела бросить и в жар и в холод.

В туалетной комнате дама де Марс повела себя на редкость развращенно и неистово. Он боялся, что ее непрерывные стоны могут вызвать нежданоне вмешательство гвардейцев или других гостей императорской четы, но, к счастью, звуконепроницаемые стены заглушили их возню. Она сдирала с предплечий, груди и боков Агтуса кожу целыми лоскутами, и эти жгучие раны стали ценой, которую пришлось заплатить за ее признания. После того, как страсти дамочки были удовлетворены, она ответила на все его вопросы без малейших недомолвок. Он уложил ее в лучевую ванну, вычистил ее одежду и снова одел. Она вышла, не взглянув на него, как будто его больше не существовало. Эффекты мегастазов прошли, и дочь сиракузянского великого семейства и слуга-паритоль снова оказались на противоположных краях непроходимой бездны.

Когда и он в свою очередь вышел из двери гигиенической комнатки, коллеги забросали его понимающими игривыми взглядами. Большинство придворных пришли в себя и пытались выдержать лицо перед бесстрастными слугами.

Горя нетерпением показать своей связной, что и он может значить в организации немало, Агтус не мог дождаться, пока останется один, чтобы связаться с ней.

Он набрал номер своей квартиры на встроенной клавиатуре гравиколодца и ступил на платформу. Его землячка повела себя против его ожиданий; он определенно ничего не понимал в женщинах, по крайней мере — в этой. Он перепрыгнул на вогнутый выступ лестничной площадки прежде, чем плоская металлическая поверхность успела с ним поравняться, затем скользнул указательным пальцем по ячейке идентификатора под замком на двери своей квартиры.

Дверь с приглушенным шипением открылась. В полумраке передней Агтус различил две фигуры и замер в дверном проеме.

— Как вы попали в мой дом?

Единственным ответом на его вопрос послужил шквал огня. В его ноздри ударил запах обугленного мяса, и он почувствовал, как что-то мягкое и теплое вывалилось из его живота. Ужасная боль, словно хищная птица, принялась терзать его.

— Паритолям не рекомендуется лезть в дела великих сиракузянских семей, — сказал шепелявящий голос.

Под Агтусом подогнулись ноги, и он повалился на колени на кафельный пол.

— Этим утром ты должен был ограничиться приятно проведенным временем с барышней де Марс! — добавил второй голос. — Семья не связывает руки дочерям, но не терпит назойливых расспросов!

Агтус хотел сказать им, что и не собирался идти против интересов семьи Марс, но всеохватывающая невыносимая боль не позволяла ему издать ни звука.

— Отвечая на твой вопрос — никакой распознаватель клеточных кодов не устоит перед нашими нуклеиновыми глушителями…

Раскаленный ствол оружия уставился в затылок Агтусу. Его защитные символы не могли помешать волне высокого давления разбросать его мозги, а внутренности продолжали стекать по бедрам и коленям.

Ему почудилось, что на него печально смотрит его связная.

Такая прекрасная и свежая посреди наваливающейся на него ночи.

Глава 11

МАРС: семья Марсов входила в узкий круг великих сиракузских семей. Отстраненная от власти, она не прекращала интриговать с целью свергнуть Ангов с сеньориального, а затем имперского престола…

[…] Также Марсы специализировались на изучении и производстве химически синтезируемого препарата для нейронного возбуждения, называемого микростазией. Микростазические растворы должны были защищать человеческий разум от ментального досмотра и развивать психический потенциал потребителя. Их реальная эффективность так и не была подтверждена, но нет никаких сомнений в их катастрофических физиологических последствиях: регулярное употребление растворов могло уменьшить тело на треть его размера и объема…

[…] Злоупотребление микростазией стоило Йеме-Ит де Марс изгнания на планету Франзия, где, согласно легенде, она под именем Йемы-Та стала контрабандисткой и была убита юным Марти де Кервалором. Считалось, что ее младшая сестра Мия-Ит, она же «Императрица», заключила тайный союз с Воителями Безмолвия.

«История великой империи Ангов», Униментальная Энциклопедия

Шари понемногу оправлялся от криогенизации. После нескольких часов лихорадочного бреда к нему вернулась связность мыслей и слов. Его психокинетический перенос из подземной комнаты бывшего дворца сеньеров во внешний парк императорского дворца мог стоить ему жизни, поскольку начался после удара крио-пучка, когда замораживающие реагенты уже начали расползаться по телу. Тонкая энергия, необходимая для мысленного путешествия, вступила в противоборство с химическим процессом фиксации. Именно этот конфликт между теплом флюидов и холодом консервации задержал Шари между жизнью и смертью на лишний сиракузянский день.

Сидя на одной из двух гравибанкеток в спальне, Жек катал на ладони две сферы, вырванные у имперской гвардии в тяжелой борьбе; на их сторонах он заметил выгравированные цифры; «числа, которые соответствуют постаментам с криогенизованными», — сказали хозяева приютившего их дома. Так что Жек не знал: то ли он держит на ладони воскрешение для Йелли, то ли нет. Какая разница? Они не уйдут, пока не оживят всю четверку, стынущую в епископском дворце. Тем не менее, их первая наполовину успешная вылазка (она же наполовину неудачная, если посмотреть с пессимистической стороны), скорее всего привела к усилению слежки за двумя последними кодами. Таким образом, им больше не удастся воспользоваться эффектом внезапности, а у сенешаля Гаркота будет время, чтобы отладить механизмы своих систем.

Свет парящих шаров играл на водотканных портьерах, меняющих свой узор коврах и геодезических микросферах. Жек никогда не сталкивался с подобной роскошью, даже в каюте видука Папиронды. Он все еще задавался вопросом, с чего бы это великому семейству Сиракузы давать убежище безжизненному телу Шари. В публичном парке императорского дворца все разворачивалось так быстро, что ему время от времени казалось, будто действие происходит во сне. Силуэты полицейских стремительно приближались. Для начала он поборол искушение удрать и выдрал коробку со шприцами из облегана Шари, но, когда ее достал, то не совладал с ней нервными и неловкими от паники руками. Его дрожащие, потные пальцы не смогли отстегнуть крохотную защелку. Он поднял голову, понял, что полицейские вот-вот их накроют, и, боясь быть в свою очередь пораженным криопучком, с болью в сердце принял решение укрыться в эфирном коридоре, оставив неподвижное тело Шари. Это временное отступление позволит ему сохранить полную свободу передвижения и вмешаться позже. По словам одного из зевак, у него оставалось чуть меньше трех часов, чтобы оживить махди, обойдясь препаратами размораживания без генетического кода. Он уцепился за идею, что ему достаточно мысленно представить лицо Шари, чтобы немедленно к нему перенестись. Это было скорее надеждой, чем уверенностью, а может, бессознательной попыткой оправдаться перед собой за бегство, в его же собственных глазах смахивающее на трусость. Он сунул коробку со шприцами в карман куртки, уселся, подавив жгучее желание приоткрыть глаза и глянуть в сторону бегущих к нему полицейских, и призвал антру. Вибрация звука жизни вытеснила топот отряда, и Жека поглотил неосязаемый туннель синего света.

Он пришел в себя в центре какой-то допотопной деревушки — об этом говорили деревянные дома и немощеные улицы. Туземное население при его внезапном появлении определенно всполошилось. Он оказался окруженным существами, лицами и ужимками напоминающими обезьян. Одежда из грубо выдубленной кожи и украшения из слоновой кости в волосах у некоторых из них (наверное, женщин — он, кажется, видел выпуклости у них на груди…), не могли скрыть их животной природы. Идущий от местных резкий запах напомнил Жеку, как воняли анестезированные звери в охотничьем парке Анжора.

— Не бойтесь, они не злые!

Раздавшийся за его спиной низкий голос принадлежал миссионеру Крейца, узнаваемому по его облегану и шафрановому стихарю, мужчине без признаков возраста с угловатым лицом, блестящими глазами, густыми бровями и сутулыми плечами.

— Вы впервые встречаете человекозверей?

Оправляясь от удивления, Жек неопределенно-утвердительно мотнул головой. Две звезды, словно гигантские светильники, развешанные с противоположных сторон горизонта, разукрасили небосвод геометрическими узорами всех оттенков красного и синего. Вокруг деревни высокой темной стеной стоял лес.

Миссионер протиснулся сквозь толпу человекозверей, подошел к анжорцу и окинул его подозрительным взглядом.

— Как вы попали в С’арн-Бра? Последний аэробус залетал в деревню больше месяца назад. Вы же не пешком пришли? До ближайшего жилья, мало-мальски похожего на поселок, то есть М’оль-Кера, — отсюда семьсот километров… Вас переслали дерематом, верно?

Жек благоразумно промолчал.

— Думаю, подпольным дерематом, — продолжил миссионер. — Будь вы в ладах с законом, вы бы не смотрели так настороженно. Но не бойтесь: имперские указы на спутнике Жетаблан действуют довольно прихотливо. Меня не волнует, какие причины вас побудили навестить нас, благие они или дурные. С меня и моей паствы довольно приветствовать вас как подаренного судьбой брата, как одного из возлюбленных сынов Крейца.

Такое вступление послужило прелюдией к восхитительной трапезе в совершенно селянском стиле, приготовленной и сервированной в казуте (так именовал миссионер жилища человекозверей) местными прислужниками. Несмотря на настойчивость хозяина, Жеку удалось уклониться от обсуждения способа, которым он сюда попал. К своему столу миссионер пригласил еще старосту деревни по имени Д’рар Плеж и двух старейшин — рассказчиц, хранительниц памяти, — женщин с морщинистыми лицами, выступающими надбровьями и глубоко посаженными невыразительными глазками. Они то и дело искоса бросали пугливые любопытные взгляды на Жека: от его внезапного появления в пределах деревни их охватили ужас и восхищение. Его магия казалась даже более могущественной, чем у брата Сержиана: к летательному аппарату миссионера — большому прозрачному яйцу, невыносимый рев которого когда-то перепугал их, — они привыкли, но появлению ребенка в серых одеждах не предшествовало ни грохота, ни всполохов, ни каких-нибудь еще предзнаменований. Они были уверены, что это Вьё, бог ветров, принес к ним мальчика. Они никогда не заговаривали с братом Сержианом о богах своих предков, потому что миссионер с такой убежденностью, с такой горячностью утверждал, что нет богов, кроме великого Крейца, что заявить ему обратное было бы верхом жестокосердия. Однако, как только он забирался в большое яйцо (которое приходило за ним каждые три месяца, чтобы доставить его в главную миссию в М’оль-Кер, откуда он возвращался дерематом), они исполняли свои древние обряды, словно и слыхом не слыхали о крейцианстве. У них (и, возможно, это объясняло непонятную застойность их цивилизации) уважение к незнакомцу и гостеприимство преобладали над спорами о верованиях. Жек оказался неспособен понимать их язык — невероятную смесь урчания, покашливания и горстки слов на имперанге.

— Не расстраивайтесь, мне самому потребовалось больше трех лет, чтобы разобрать их жаргон, — сказал брат Сержиан.

Потом он рассказал о себе, об откровении, которое побудило его посвятить свою жизнь служению Крейцу, о своем обучении в школе священной пропаганды Дуптината, где он знался с Фрасистом Богхом, нынешним муффием церкви Крейца, о своем назначении на Жетаблан, один из спутников Сиракузы, о своей нескончаемой борьбе против туристических компаний, которые устраивали приватные сафари для придворных грандов Венисии.

— А вы знаете, кто в них дичь? Они… — широким взмахом руки он указал на вождя и двух старейшин. — Мне говорили, что то же самое и на планете Франзия, в кластере Неороп: они охотятся там на диколесов просто ради удовольствия повесить бальзамированные головы на стены гостиной! Но что же удивительного в этом полном пренебрежении к жизни? Разве не сверху подают пример? Старейшины рассказали мне, что пятьдесят лет назад коннетабль Паминкс вывез значительное количество человекозверей, чтобы использовать как подопытных кроликов в экспериментах по ментальной казни. Да сжалится над нами Крейц, в каком мире мы живем? Я неплохо знал Фрасиста Богха и не думаю, что его восхождение на трон муффия пошло на пользу дела.

— Фрасист Богх? Губернатор Ут-Гена?

— Бывший губернатор. Вы с ним знакомы?

— Лично — нет…

— Меня беспокоит его избрание на пост верховного понтифика: он уже в ШСП Дуптината выказывал ужасающую нетерпимость.

— Люди могут меняться, — сказал Жек, отодвигая свою деревянную тарелку.

Его начинало подташнивать от кисло-сладкого соуса, пропитавшего куски овощей и мяса. Он машинально сунул руку в карман куртки и нащупал, помимо коробки со шприцами, маленькую сферу криокода. Это прикосновение вдруг вернуло его к реальности. Он потратил на этот обед и откровения брата Сержиана уже слишком много времени. Теперь ему следовало возвращаться на Сиракузу, чтобы оживить Шари, пока не стало слишком поздно, и пристальное наблюдение, под которым будет находиться махди, точно не облегчит ему задачи.

— Фрасист Богх, во всяком случае, не изменился! — заявил миссионер. — Он отметил начало своего понтификата геноцидом жерзалемских жителей и умножением числа огненных крестов. А ведь Крейц пришел проповедовать любовь к ближнему…

— Любить ближнего — значит вернуть его на путь его истоков, его независимости, его свободы…

Жек сам не понимал, почему он такое произнес; возможно, просто выразил подсказку антры, что уже вибрировала в безмолвии его души.

— Вы слишком юны, чтобы философствовать в подобном ключе. Если бы вы мне теперь объяснили, как…

Звук жизни поглотил голос миссионера, шелест кожаной одежды человекозверей — слуг и гостей, негромкое чавканье, с которым они пережевывали пищу, шепот ветра, шелест листвы, далекие крики детей… Прямо перед тем, как исчезнуть в устье синего света, Жек попытался представить Шари, но, как ни странно, ему не удалось воссоздать лица человека, который больше трех лет составлял всю его компанию.

Он материализовался в комнате, освещенной притушенными плавающими шарами; обстановка парадоксально сочетала броскую роскошь со сдержанностью. Сначала он увидел большой балдахин из опталия, затем тело, лежащее на повисшей в воздухе кровати, и, наконец, силуэты двоих мужчин и женщины, расположившихся в ряд у банкетки. Было непохоже, чтобы их — в отличие от человекозверей Жетаблана — поразило прибытие Жека. Они разглядывали его безразлично и немного надменно, как могли бы разглядывать насекомое. Их необычайно утонченные черты, деланая бледность лица, искусно уложенные вокруг водяных корон локоны, роскошные ткани, пошедшие на их облеганы и накидки, — все указывало на аристократическое происхождение. Однако рост, явно ниже обычного, и горящее в их глазах темное пламя заставляли их выглядеть загадочно, интригующе.

— Так это тот мальчик, о котором вы говорили, — сказала женщина, обращаясь к третьему мужчине, которого Жек не сразу заметил.

Этот человек, одетый в полицейскую униформу, напротив, не смог скрыть своего удивления. Приоткрыв рот и вылупив глаза, он смотрел на Жека с таким выражением, будто столкнулся с призраком из крейцианской преисподней.

— Ну-ну, капитан, разве вас не учили контролировать свои эмоции? — продолжала женщина.

— Прошу прощения, дама моя, я еще не свыкся с этаким колдовством.

— Не надо видеть колдовства там, где всего лишь — наука, приложение малоизвестных физических законов. Вы еще не ответили на мой вопрос.

От этой женщины неопределенного возраста, такой хрупкой на вид, остро веяло властностью. Она немедленно воскресила в памяти Жека образ Йемы-Та, главы сети контрабандистов Неа-Марсиля.

— Я находился далеко, и темно было, но думаю, что это он, — подтвердил капитан. — В любом случае, в окрестностях Венисии неоткуда взяться целому легиону людей, которые появлялись бы и исчезали по собственному желанию.

Жек подошел к кровати и уставился на Шари, который, казалось, мирно спал, если бы не необычно зеленоватый оттенок его кожи.

— Вы уверены, что не оставили после себя свидетелей, капитан? — спросила женщина.

— Уверен. Я заставил своих людей замолчать навсегда. Я лишь надеюсь, что рассказанное вами — не выдумки, дама и сьеры де Марс.

— Вы о чем?

— Микростазия… Неужели она защищает разум от ментальной инквизиции?

— Вы сомневаетесь в наших способностях, капитан? Наша семья — эксперты в искусстве химического стимулирования со стажем более пятнадцати поколений.

Она подошла к офицеру и, хотя и была на пару голов ниже, надменно его оглядела.

— Не глупите, капитан. Если бы наши микростазы не были эффективны, нас бы самих давно приговорили к медленному огненному кресту…

— Справедливо. Что вы намерены делать со своими двумя протеже?

— Мы проинформируем вас о своем решении, когда придет время.

Капитан кивнул и удалился. Жек познакомился с Мией-Ит, Гюнтри и Зерни де Марсами, потомками старейшего и известнейшего в Венисии сиракузянского семейства; он вновь подумал о связи между франзийской изгнанницей, Йемой-Та, тоже из Марсов, и своими сиракузянскими собеседниками. Они уже ввели химикаты реанимации в тело Шари, но вместо того, чтобы постепенно восстанавливать метаболизм, махди стабилизировался в каталептическом состоянии. Тревожность ситуации усиливалась тем, что повторная инъекция неизбежно вызвала бы передозировку и необратимое прекращение жизненно важных функций.

У них не оставалось иного выбора, как только ждать. Обеспокоенный Жек рассеянно выслушал путаные объяснения Марсов: он вроде бы понял, что они предлагают какой-то союз, чтобы свергнуть императора и устранить сенешаля Гаркота, а затем они образуют коалиционное правительство, в котором Марсы вполне естественно возьмут командование на себя. Однако Жек не понимал, какая роль в этой организации отводится воителям безмолвия.

— Пришло время свергнуть Ангов, могильщиков нашей цивилизации, и их проклятых любимчиков с Гипонероса! — провозгласила Мия-Ит, старшая сестра; ее решительный, резкий голос плохо вязался с мраморной бесстрастностью черт.

— Анги узурпировали власть после Артибанических войн, — добавил Гюнтри, брат чуть помладше ее. — Микели Анг, первый из правителей современной эпохи, попросту убил Артибануса Сен-Нойла — героя аристократии, победителя Планетарного комитета.

— Именно Анги, и сеньер Аргетти в особенности, потакали засилью скаитов Гипонероса, — добавил Зерни, младший из троих. — Это Анги изгнали Шри Митсу, они разрушили Конфедерацию Нафлина, это Анги уничтожили Орден абсуратов…

Жек заметил, что у Шари начали слегка подергиваться веки и губы. В последовавшие долгие часы из горящего в лихорадке махди дело вылетали отрывистые бессвязные фразы. По указанию личного врача Мии-Ит де Марс слуги сняли с него одежду и покрыли тело влажными от эфирных масел компрессами, которые они регулярно меняли. Де Марсы удалились на отдых, чтобы нанести небольшой визит тиранам от микростазии! — как проболтался один из слуг.

Состояние Шари так встревожило Жека, что он не мог заснуть. Взгляд анжорца, сидящего на гравибанкетке, не отрывался от потного и измученного лица махди; он неустанно караулил малейшие признаки улучшения, малейший проблеск прояснения, которая дал бы ему лучик надежды. Он отказывался верить, что его товарищ, его учитель — человек, пробивший пути к индисским анналам, человек, чью мать пытали священники его народа, человек, которого судьба разлучила с сыном и любимой женщиной, — позволил бы смерти унести себя, прежде чем он выполнит свою задачу.

Текли бесконечные часы, заполненные стонами и вздохами Шари. Через большой эркер в комнату проникли лучи первой зари, залили розовым золотом стойки балдахина из плетеного опталия, ковры с изменчивым узором, микросферы и водяные портьеры, по которым бесшумно скользили рыбы, волнообразно изгибая прозрачные плавники. Жек отмахнулся от подноса с едой, поданного ему слугой, а затем, сраженный усталостью, заснул.

Из сна его безжалостно вырвало появление троих де Марсов с доктором. В свете дня, более резком, чем слабые лучи от парящих шаров, они казались намного старше, чем накануне. Сказывалось и то, что они не уделили времени на макияж, чтобы скрыть глубокие морщины, прорезавшие их лбы, виски и щеки. Сморщившийся и плохо сидящий капюшон Мии-Ит обнажил седые корни ее голубых волос.

Они подошли к балдахину, и тут Жек встретился взглядом с Шари, прислонившимся к драгоценному изголовью кровати. К его глазам, все еще лихорадочно поблескивающим, уже вернулась выразительность. Обрадовавшись, анжорец спрыгнул с банкетки, в два прыжка подскочил к кровати и бросился в объятия слабо улыбнувшегося махди. Такой эмоциональный всплеск покоробил Марсов, чей кодекс ментального контроля, один из самых прославленных на Сиракузе, строго воспрещал любые проявления эмоций. Марсы пользовались репутацией своей системы автопсихозащиты в коммерческих целях. Родовитость не ограждала от непредвиденных материальных затруднений, тем более что Марсы категорически отказывались выпрашивать пребенды от узурпаторов Ангов, и потому дорого брали за уроки манер и мастерства автопсихозащиты с мелкого дворянства или богатых буржуа, собирающихся войти в аристократические круги.

Жек, которому подобные соображения были безразличны, надолго прижался к горячему телу махди. Он то и дело забывал, что входит в пору взросления, и все еще нуждался в том, чтобы его одаривали лаской — той лаской, на которую так скупились па и ма Ат-Скины.

— Мы сможем помочь вам добыть два последних кода, — сказала Мия-Ит.

— Каким образом? — осведомился Шари.

Он только что покончил с едой и поставил поднос обратно на тумбочку. Потом Шари надел белый облеган, который подал ему слуга. С помощью антры он частично восстановил свои силы, и к его лицу вернулся обычный медный цвет. Сквозь эркер лился дневной свет. Жек поглядывал, как павлин с хохолком кружится по траве цвета фуксий. Лучи Розового Рубина красили багровым листья и просвечивающие плоды пальмин. Подвижные лиловые макушки арбориволей, парящих деревец, сцепленных с землей прозрачными лианами, покачивались под нежным ветерком.

— У нас есть надежные люди среди имперской пурпурной гвардии.

— Кодосферы ежедневно перемещаются…

— Нам тоже сообщают об этих перемещениях. Мы снабдим наших людей фальшивыми кодосферами, у них не должно возникнуть проблем с подменой.

— Вы забываете о криолучах — они срабатывают при малейшем смещении сфер…

Мия-Ит обернулась к своим братьям, стоявшим немного поодаль, и ее тонкие губы едва уловимо растянулись — это, пожалуй, считалось улыбкой. Два ее обязательных локона изящно завивались вокруг светящейся водяной короны, как велось в большинстве великих семей (Марсы оставались сторонниками двух локонов и модные веяния на три и даже четыре локона, которые кое-кто хотел бы навязать двору, считали за оскорбление). Ее морщины и прочие отметины, оставленные необузданным потреблением микростазиса, исчезли под слоем белой пудры, сверху красовалась мушка в уголке рта, который в свою очередь был покрыт красным перламутром. Темно-зеленый плащ подчеркивал переливы бежевого цвета ее облегана.

— К тому же у нас есть несколько верных союзников в группах технического обслуживания. Они нейтрализуют автоматические криогенераторы на две-три секунды, пока продлится замена. Затем наша сеть позаботится о доставке кодов сюда, и вам останется только силой мысли перенестись в епископский дворец.

— У вас остается мало времени, — сказал Гюнтри. — Штурм ожидается во вторых сумерках…

— Штурм?

— Кардиналы и викариат при поддержке двора готовятся силой сместить Маркитоля. Батальон полицейских, пурпурных гвардейцев и наемников-притивов уже выдвинулся к тайным ходам епископского дворца.

— Кто такой Маркитоль? — спросил Жек.

Гюнтри вздохнул — едва заметно, но для человека с таким уровня самоконтроля вздох наверняка означал верх раздражения.

— Нынешний муффий церкви, молодой кардинал с Маркината, узурпировавший престол понтификов.

— Я думал, муффия избрали на конклаве кардиналы, — заметил Шари.

— По словам наших информаторов, викариат сфальсифицировал бюллетени. Сегодня евнухи об этом жалеют, но мы полагаем, что ими манипулировал предыдущий муффий Барофиль Двадцать Четвертый.

— Какие мотивы движут кардиналами, что они хотят свергнуть главу Церкви? Разве его не защищает догмат непогрешимости?

Вопрос, вероятно, показался Марсам несуразным, они переглянулись и выразили неодобрение, чуть вздернув верхнюю губу.

— Догматы — для простонародья, — сказала Мия-Ит.

— Непогрешимость — это не божественный закон, сударь, — добавил Гюнтри, — а политическое правило.

— И обвинение Маркитоля — настолько же политическое решение, — дополнил Зерни.

— Вы его не одобряете? — задал вопрос Шари.

Он до сих пор не понимал, отчего индисские анналы определили муффия Церкви как одного из двенадцати рыцарей Избавления. Закостенелость и фанатизм крейциан перекрывали путь, ведущий к истоку, который связывал человека с его истинной природой, и ему все еще было трудно числить среди своих союзников человека, который правил этой безжалостной машиной-душедробилкой. Он еще не знал, каким духовным путем прошел муффий (и, вероятно, его предшественник, поскольку, по словам Марсов, Барофиль Двадцать четвертый манипулировал викариатом, чтобы способствовать восшествию Маркитоля на престол), чтобы вывести заключение, что Церковь выбрала ложную дорогу. Война, в которой кардиналы, викарии и придворные поднялись против верховного понтифика, пролила новый свет на ситуацию: конфликт не был только политическим, как заявляли Марсы; он не только столкнул ревнивых к своим прерогативам сиракузян и человека, которого они считали паритолем-самозванцем, он составлял часть беспрерывной борьбы, что велась в духовных сферах.

— Нас не устраивает, что Церковь возглавляет паритоль, сударь, — уточнил Гюнтри де Марс. — Нам это стало отвратительно с того момента, как этот паритоль позволил себе бросить вызов великим семействам и надсмеялся над сиракузянскими традициями. Он сократил штат до жесточайшего минимума, он превратил епископский дворец в настоящую крепость, а его прислуга, такие же паритоли, как и он, тяжко издевается над посетителями.

— Он забросил правление, он тратит свое время на таинственное колдовство, — присовокупил Зерни. — Все это подтолкнуло нас поддержать позицию двора и выдвинуть нашего собственного кандидата на престол, человека из первого десятка венисийских семей, к тому же защищенного микростазами. Мы уже склонили на свою сторону большинство кардиналов.

Шари встал, сделал несколько шагов к эркеру и положил руку Жеку на плечо. Несколько минут он любовался изящными узорами арбориволей на кроваво-красном фоне света первого дня. Его тело понемногу набирало силу, и он полной мерой черпал эту незамысловатую радость — созерцать великолепие парка. Жизнь во всех ее проявлениях казалась ему чудеснейшим из подарков. Он осознал, что кома, затянувшаяся на несколько часов, была ничем иным, как его овеществленным разочарованим, его страданиями, его искушением сдаться. Но укорененное в Шари стремление сделать все возможное, чтобы спасти человечество от уготованной ему ужасной судьбы, вытащило его из схватки со смертью.

— Из каких соображений вы предлагаете нам помощь? — спросил он, не сводя глаз с парящих макушек арбориволей.

— Вы развили в себе определенные… способности, которые могут оказаться нам полезны, — ответила Мия-Ит. — Мы полагаем, что вы — не только вы с этим ребенком, но, возможно, четыре крио и другие, которые нам неизвестны, — представляете ядро секретной организации, которая однажды заменит Орден Абсуратов. Нам кажется, что всеобщее правительство должно одновременно гарантироваться и контролироваться скрытым органом, состоящим из ясновидящих, наделенных изощренным восприятием. Такова была роль конгрегации смелла и рыцарей-абсуратов. Эта система, созданная отцом-основателем Нафлином, продержалась на протяжении восьмидесяти веков… Восемьдесят веков — необычайно долгий срок для межпланетной структуры такой сложности! Колоссальная эпоха стабильности и прогресса. Именно этот баланс мы хотим восстановить.

— Новая Конфедерация Нафлина?

Теперь и Мия-Ит приблизилась, в свою очередь, к эркеру.

Пусть она была примерно ростом с Жека и потому могла сойти за девочку, но округлость ее бедер и груди, тяжеловесность силуэта и видавшее виды лицо не оставляли никаких сомнений — это зрелая женщина. Запах ее духов смешался с резким запахом толченых минералов. Мия-Ит подняла голову и глянула своими бледно-золотистыми глазами в глаза Шари.

— Было бы делом иллюзорным и глупым воскрешать труп Конфедерации Нафлина, сударь, — сказала она, артикулируя каждый слог. — Мы предпочитаем выбирать в пользу просвещенного централизованного правительства, и в этих видах — сохранить имперские структуры. Церковь Крейца легитимировала Ангов, а…

— Я не вижу, как мы могли бы вас поддержать в качестве гарантов, дама де Марс! — прервал ее Шари. — Мы всего лишь горстка еретиков, занесенных в Индекс!

— Не стоит так полагать: за вами стоит единственно реальная легитимность — легитимность популярности в массах. Информаторы нашей внешней сети уверяют нас, что Воители Безмолвия знамениты на всех планетах империи Ангов. Несмотря на стирания, все время основывается и развивается множество подпольных культов во славу махди Шари из Гимлаев, Шри Лумпы, Найи Фикит…

К своей старшей сестре возле эркера присоединился Гюнтри де Марс.

— Ситуация вызрела, сударь, — сказал он. — Элита сиракузянской знати одобряет наш замысел. Нас готовы поддержать наемники-притивы, разочарованные тем, что не видят благодарности Императора. Наконец — и это, пожалуй, важнейший момент, — мы полагаем, что разработали микростазии, которые могут нейтрализовать скаитов Гипонероса. Химический эквивалент их процесса стирания.

— Как вы их заставите проглотить вашу микстуру?

По губам Гюнтри, накрашенным черным перламутром, скользнула снисходительная улыбка.

— Микстура — не очень удачный термин, сударь. К тому же скаиты ничего не глотают — ни пищу, ни воду; не дышат, поэтому не смогут вдохнуть, никогда не спят… Единственная возможность распространения микростазии в их организме, если так можно назвать эту отвратительную карикатуру на человеческое тело, — всунуть в одно из носовых отверстий растворяющуюся капсулу. Мы сделаем это с помощью крошечных автоматов размером с насекомое, которые будем пилотировать из центра управления.

— Кого вы намерены посадить на императорский престол?

Мия-Ит де Марс шагнула вперед, вначале коротко взглянув на брата:

— Не примите это за проявление недоверия, но мы предпочитаем пока держать эту информацию при себе.

Шари рассеянно наблюдал, как вышагивает кругами перед кустиками хохлатый павлин. Вовсе не любовь к человечеству воодушевляла Марсов, а непомерные, всепоглощающие амбиции, обостренное желание сохранить или даже расширить гегемонию Сиракузы над остальной вселенной. Подвластные микростазам, они точно так же поощрят воцарение тайной власти над населенными мирами, как прокладывали путь Несотворенному крейциане и скаиты Гипонероса.

— Ну, сударь, что вы думаете о нашем предложении? — сказала Мия-Ит.

— Как вы пожелали сохранить в секрете имя будущего императора, так же и я дам вам свой ответ, когда вы доставите мне два последних кода, — ответил Шари.

Он уже принял решение, но был не в том положении, чтобы пренебречь их сотрудничеством, тем более что не знал, вполне ли восстановилось его тело и выдержит ли немедленный психокинетический перенос. Вдобавок ему с Жеком пришлось бы возвращаться в индисские анналы, чтобы выяснить расположение кодов, подготовиться к вылазке, и они бы рисковали вернуться на Сиракузу слишком поздно, дать имперским армиям время штурмовать епископский дворец и захватить четыре замороженные тела.

— Справедливо, как сказал бы наш друг капитан, — сказала Мия-Ит. — Доказательство нашей эффективности поможет вам сделать правильный выбор. Эти коды будут у вас через два часа.

*

Алезайе не удавалось избавиться от охвативших ее мрачных предчувствий: она думала встретиться со своим связным-ведомым на улицах Романтигуа, но ожидала его в оговоренном месте с обусловленного часа и до тех пор, пока над крышами домов не появился Розовый Рубин, а он так и не появился. Это при том, что принадлежность к сети требовала от него соблюдения неизменных маршрутов и графика, чтобы руководство могло передавать ему устно инструкции.

Прежде чем приступить к службе у Блоренааров, каковая сводилась исключительно к ублажению сэра Патриса, она вызвала своего вышестоящего связного по экстренному каналу.

— Вероятно, у него возникли проблемы с семьей Марсов, — сказал последний. — Он разговорил младшую дочь Гюнтри де Марса, известную взбалмошностью, а эти люди терпеть не могут, когда лезут в их дела.

— Какого рода проблемы?

Ее невидимый собеседник на мгновение смолк.

— Боюсь, такого, что он больше не придет…

Алезайя прикусила губу до крови, но не сдержала брызнувших из глаз слез. Прохожие бросали на нее осуждающие взгляды, возмущенные тем, что у существа, носящего имя человека, пусть даже у женщины и паритоли, до такой степени может отсутствовать самоконтроль.

— Значит, вы выполните задание вместо него, — продолжил старший связной. — Найдите предлог, чтобы пробраться в секретную резиденцию Марсов и предупредить двух воителей безмолвия, что сенешаль хранит четыре настоящих криокода при себе. Действовать надо очень быстро: все следует уладить до вторых сумерек.

Алезайя кивнула, забыв, что он ее не видит. Она задыхалась, не выходило привести в порядок мысли. Она даже не знала имени своего младшего связного, но возможность, что он исчезнет, была для нее равносильна крушению мира. Она чувствовала, как больно ранят ее душу осколки разбитых иллюзий. Как она его третировала в их последнем разговоре! Ей никогда себя за это не простить.

— Вот координаты и коды доступа к секретной резиденции де Марсов…

Она зафиксировала остаток сообщения словно в тумане, из которого выплывали цифры вперемежку с пояснениями.

— Сейчас свертывайте свой экстренный канал, но докладывайте мне без стеснения как можно чаще. Мы отправляем на точку других связных, в случае вашего провала они обязаны вас подменить. Удачи.

Убитая горем, в отчаянии она вернулась по узким улочкам Романтигуа в особняк Блоренааров. Новое задание не освобождало ее от повседневной рутины: она не могла позволить себе пренебречь Патрисом де Блоренааром, дать иссякнуть своему главному источнику информации. Она прошла через черный ход, настроенный лишь на нее, и направилась прямо в апартаменты Патриса. Он ждал ее, растянувшись голым на кровати; серые глаза поблескивали от мегастазов — химических стимуляторов, без которых его мужской орган остался бы безнадежно выдохшимся.

Алезайя быстро разделась в умывальной комнате, накинула роскошный палантин дамы Блоренаар и легла в постель. Ей пришлось собрать всю свою волю, чтобы выдержать чуть тепловатое и дряблое тело придворного гранда, от мягкой и надушенной кожи которого ее начинало подташнивать. Он еще не достиг преклонного возраста — пожалуй, около шестидесяти стандартных лет, — но вел себя уже по-стариковски.

Он взгромоздился на нее с тем же апатичным энтузиазмом, что и всегда, а поскольку она никак не стала облегчать ему задачу, он весь извелся, прежде чем в нее проник. У Алезайи возникло такое ощущение, словно внутрь нее вполз настырный слизняк. Она почувствовала слабый напор, предвещающей эякуляцию, которая у Патриса де Блоренаара, как и у большинства придворных грандов — и молодых, и старых, — сводилась к вялому вытеканию одинокой капли, жидкой и почти прозрачной. Он испустил долгий вздох и тяжело рухнул на нее, как будто сраженный исключительными физическими усилиями. Он не потел, от его тела ничем не пахло, и это отсутствие элементарного животного начала приводил его партнершу в ярость ничуть не меньше, чем то, как он засыпал бесчувственной тушкой, едва облегчался в ней. Насколько отличались бы романтические отношения с ее земляком-осгоритом! Она подавила новый приступ слез и освободилась от неподвижного тела придворного.

— Извини, я не в лучшей форме, — сонно прошептал тот.

Алезайя удержалась от ответа, что не заметила никакой разницы с днями, когда он объявлял себя полностью во всеоружии.

— Слишком много работы, — продолжал Патрис де Блоренаар. — Сегодня 11-е цестиуса, и денек обещает быть напряженным… Атаку на епископский дворец планировали давно, но нам придется подождать второй ночи, чтобы нагрянуть с полицией на Марсов. Сенешаль не мог начать операцию без предварительного согласия других ведущих семей…

Алезайя выпрямилась и потрясла придворного за плечо.

— Что там такое с Марсами?

— Они подобрали тех двоих, которые тайно влезли в дворец прошлой ночью, парочку этих индисских колдунов… По словам сенешаля, Марсы больше десяти лет готовили заговор, чтобы свергнуть императора Менати. Они производят микростазии, блокирующие ментальное расследование, и завели множество союзников среди старших офицеров Междупола, наемников Притива, кардиналов и придворных. До сих пор сенешаль не вмешивался, потому что внедрил в их организацию собственных информаторов. Он считал, что оппозицию, подогреваемую Марсами, будет легче контролировать, и события, как всегда, подтвердили его правоту… Он приготовил для них небольшой сюрприз: два кода, которые эта шлюха Мия-Ит де Марс доставит двум индисским колдунам, будут криогенными микробомбами.

— Долго еще до полицейского рейда?

Он приоткрыл веки и взглянул на голографические настенные часы.

— Меньше часа. А теперь, моя милочка, как ни восхитителен ваш интерес к делам империи Ангов, позвольте мне немного отдохнуть: вы меня утомили…

Чтобы уснуть, ему не потребовалось и десяти секунд. Алезайя отбросила простыню, встала и бросилась в умывальную комнату, где, одеваясь, связалась со своим старшим контактом по экстренному каналу и быстро пересказала слова придворного.

— Мы знали, что сенешаль контролирует семью Марсов и их союзников, но не ожидали, что его проинформируют о присутствии воителей безмолвия в их секретной резиденции…

От внимания Алезайи не ускользнуло раздражение в голосе руководителя. Она поправила капюшон облегана и поспешно выпустила две пряди волос.

— Вопрос об осмотрительности больше не стоит. Отправляйтесь к Марсам и установите контакт с воителями безмолвия. Каким угодно образом. Есть у вас оружие?

— Знаю, где его найти, но я рискую поставить сеть…

— Скоро надобность в сохранении Луны Рок отпадет! Пускайте в ход оружие без колебаний… К слову: мы получили известия от вашем связном-исполнителе…

Внутри Алезайи полыхнуло пламя надежды.

— Известия плохие — его нашли на площадке у собственной квартиры. Живот искромсан, а череп разнесло в куски…

Юная женщина подавила жестокий приступ рвоты. Когда она оправилась, ею владела убийственная ярость, и лишь одно ее вело — непреодолимое желание отомстить за человека, которого она собралась полюбить. Она неслышно подошла к комоду из драгоценного дерева, стоявшему между окон спальни, открыла нижний ящик, схватила волнобой с коротким стволом и рукоятью, украшенным перламутровыми узорами, сунула в карман своей накидки. В последний раз убедившись, что Патрис де Блоренаар спит тяжелым сном праведника, Алезайя вышла на площадку.

*

Крайний срок, назначенный Мией-Ит де Марс, уже пятнадцать минут как истек, а Шари и Жек так и не получили, вопреки ее обещаниям, двух последних кодов. Они воспользовались временной бездеятельностью, чтобы отдохнуть и восстановить силы: равнодушные к непрерывной череде входящих и уходящих слуг, уселись на банкетку, закрыли глаза и позволили себя увлечь вибрации антры. Их унесло в глубины собственных «я», к остаткам забытых существований. Это исследование основ своей души напоминало мысленные странствия в нефе индисских анналов: сцены следовали одна за другой в совершеннейшем беспорядке — с той разницей, что махди с мальчиком не оставались нейтральными созерцателями осколков бытия, развертывавшихся перед ними, а равно были действующими лицами, движителями. Пока что невозможно было выстроить осколки в ансамбль, провести связную хронологию; они лишь осознали, что человеческие жизни, прошлые или же настоящие, соединялись воедино в скрытом порядке, сплетая неуловимую паутину вселенной, тот самый уток ее ткани, что стремились уничтожить Несотворенный и его агенты с Гипонероса.

Когда Шари снова открыл глаза, беглый взгляд на настенные часы подсказал ему, что обусловленные два часа практически прошли. Из комнаты, залитой пурпурным светом Розового Рубина, пропали все слуги. Казалось, воцарившаяся в резиденции напряженная тишина затаила в себе несчетные опасности. Хохлатые павлины перестали издавать свои мелодичные рулады, и перестали шелестеть ветви деревьев. Может быть, такое затишье и было вполне естественным в этот час первого дня Венисии, когда лучи красной звезды становились так изнурительны, но оно вызывало у Шари непроходящее чувство беспокойства — настолько сильное, что он задумался, стоило ли так доверяться своим хозяевам.

Он подумал об Оники и Тау Фраиме, а затем, отставив в сторону печаль, сказал себе, что их пребывание у Марсов, пусть даже оно было вызвано криогенным ударом, подзатянулось. Он сжал плечо Жека и вытянул того из глубокого погружения в тайны подсознания.

— Мы должны быть в любой момент готовы к трансферту и возврату в индисские анналы.

— Коды у тебя? — спросил анжорец, который еще не вполне вернулся в собственное телесное вместилище и с трудом координировал свои мысли.

— Нет, но два часа прошли, и это тишина мне не нравится.

Секунды тянулись раздражающе медленно. Нет ничего хуже, чем зависеть от чужой доброй воли, нет ничего хуже, чем дожидаться, пока откроется дверь, когда чувствуешь жизненную потребность действовать.

В прихожей, ведущей к спальне, эхом разнеслись шаги. Нервничающий Жек хотел вскочить и броситься навстречу новоприбывшим, но голос Шари пригвоздил его к сидению:

— Антра. Приготовься к трансферту.

В спальню ворвались трое Марсов, сопровождаемые капитаном Междупола и молодой женщиной, которой они раньше не видели. На перчатке в протянутой руке Мии-Ит покачивались две маленькие белые сферы.

— Мы приносим извинения, что задержались, сударь, но на нейтрализацию системы защиты кодов нашим друзьям из техобслуживания потребовалось больше времени, чем ожидалось.

В интонациях ее, впрочем, ни малейшего следа раскаяния не чувствовалось. Она подошла к банкетке и выразительным жестом протянула руку к Шари.

— Вот наш взнос доброй воли, сударь. И залог, как я надеюсь, плодотворного сотрудничества.

Жек уставился на слегка перекатывающиеся по миниатюрной ладони Мии-Ит сферы, но что-то неопределимое — догадка, предчувствие — не давало ему радоваться долгожданному воссоединению четырех криокодов. Ему чудилось, что из этих двух белых шариков исходит зловещая энергия. Он взглянул на Шари, надеясь привлечь его внимание, но обнаружил, что застывший на сидении махди разделяет его впечатления.

— Не возьмете ли их, сударь? — спросила Мия-Ит.

Она кивнула на молодую женщину, стоявшую позади нее.

— Может быть, вас смущает присутствие этой молодой особы? Мы настолько увлеклись в порыве энтузиазма, что совсем пренебрегли своим долгом. Представляю вам Ирку-Ит, младшую дочь моего брата Гюнтри. Ей очень хотелось познакомиться с вами.

Одетая в черный облеган с серебристой отделкой и приталенную мантелетту, Ирка-Ит придерживалась моды, очень популярной в позднем срединноэпоховьи — выпускала один локон, заплетенный в косичку. Однако она подчеркивала, что идет в ногу с современностью, необычной длиной этой голубоватой косички, которая змеей обвивалась вокруг ее светящейся водной короны. Она сделала реверанс — но не с жестким и нелепым поклоном, типичным для буржуа или представителя-гильдийца, а импозантно и с несравненной плавностью склонив бюст.

— У Ирки-Ит лишь один недостаток, — продолжала Мия-Ит. — Молодость и задор подбивают ее на опрометчивые поступки и порой заводят нас в затруднительное положение. Но и это — и прежде всего именно это — очень идет нам на пользу, потому что император, которому нравится ее спонтанность, регулярно приглашает ее на свои личные вечеринки. Вот так она стала нашим лучшим разведчиком в императорском дворце.

— Вы заводите меня в затруднительное положение, тетушка, — проговорила молодая женщина.

Она на полголовы возвышалась над Мией-Ит и ее братьями. Ирка-Ит все еще находилась в расцвете красоты, но сероватая аура, недреманная тень микростазии, уже несомненно приглушала блеск ее кожи и голубых глаз.

— Возьмите эти коды, сударь. Моя рука устает и…

Ее внезапно прервал шум суматохи, перемежаемый треском, а затем — глухой стук падения тела на мраморные плиты. По надушенному воздуху комнаты пронесся запах обугленной плоти. Шари повернулся к Жеку и взмахом руки велел ему готовиться к трансферту.

Дверь с грохотом распахнулась, и в комнате появилась женщина, одетая как прислуга. Из ствола волнобоя, который она направила в сторону Марсов, курился черный дым. В ее горящих глазах плясали дикие огоньки, крайняя бледность ее лица выдавала страх, напряжение, яростную решимость — все это одновременно. Жек вызвал антру и начал представлять себе световые устья.

— Не трогайте эти коды! — закричала служанка. — Это криогенные микробомбы!

— Вы в своем уме? — возмутился Гюнтри де Марс, делая шаг в сторону незваной гостьи. — Раз вы носите белую ливрею Блоренааров, то это кое к чему обязывает. Ваше неслыханное поведение…

— Заткнитесь, сьер де Марс, а не то я вам мозги выжгу! Что до вас, капитан, я вам настоятельно не советую шевелиться!

Ее решительный тон заставил Гюнтри застыть на месте, а офицера отговорил от попыток ее обезоружить. Женщина была осгориткой — видимо, членом подпольной организации, — а непредсказуемые реакции этих паритолей-террористов делали их особенно грозными противниками. Она медленно двинулась к банкетке и возбужденно посмотрела на Шари:

— Сенешаль Гаркот хранит четыре настоящих кода при себе, во внутреннем кармане своего бурнуса…

Она вложила во взгляд и в голос всю силу своей убежденности.

— Муффий…

Сказать большего она не успела. Из дверного проема вылетел сверкающий луч и ударил ее между лопаток. Она уронила оружие и механически сделала несколько шагов, прежде чем комом рухнуть у изножья кровати.

В тот же момент в руке Мии-Ит взорвались два фальшивых криокода, и из них в комнату полились мощные криогенные газы.

Глава 12

Прислушайся к моей истории, о прохожий, кто видит лишь маску поверх моего лица — белую, трагическую. Ты, быть может, полагаешь, что я желаю скрыть свои черты после какого-то злодеяния? Ты, быть может, думаешь, что я преступник и меня ищет закон по всем обитаемым планетам? Ты, быть может, веришь, что я свершал такие гнусности, как изнасилование детей или торговля людьми? Ты, быть может, считаешь, что я заслужил огненного креста крейциан или кола левантских миров? Как же ты далек от истины, ибо даже в самых кошмарных снах тебе не вообразить, как мерзка моя жизнь. Я совершил отвратительнейшие из преступлений, какими только может запятнать себя человек, и все их я совершил не по своей прихоти, но по приказу моих начальников, моих офицеров. Начнешь ли ты догадываться, кто я таков на самом деле, если я скажу тебе, что я — бывший наемник-притив? Теперь ты сожалеешь, что приклонил ко мне ухо, ты хотел бы убежать, и укрыться под своим кровом, но ни стены, ни двери не смогут остановить Притивов. А когда мы входили в жилища, позади нас не оставалось ничего, мы не щадили жизней, мы потрошили мужчин, мы насиловали женщин, прежде чем зарезать их детей у них на глазах. Мы были не менее чудовищны, чем эта маска, служащая нам вместо лица. Но знаешь ли ты, какова страшнейшая пытка для человека? Откуда знать это тебе, вольное ты существо? Пополнить ряды притивов значило очертя голову броситься в ад, из которого невозможно будет выбраться…

«Жалоба наемника-притива». Старинный иссигорский театр, перевод Мессаудина Джу-Пьета.

У Паньли вытер лоб тыльной стороной ладони. Он шел почти три дня, не давая себе отдыха. Ремень металлической бутылки набил ему плечо. Двойная звезда Мариж-Юриж осыпала Шестое кольцо своими огненными стрелами. Добрую треть небесного свода занимал охристый диск Сбарао, вдалеке сливались концентрические изгибы внутреннего и внешнего колец, окрашенные в серебристо-серое. По счастью, серные ветры, которые дули шесть дней без перерыва, утихли, и У Паньли не пришлось надевать дыхательную маску и тратить резервы кислорода.

Он одолел пешком двести километров, отделяющих горы Пиай от старой цитадели повстанцев, служившей штаб-квартирой организации Жанкла Нануфы. Холщовый мешок и кожаная фляга, которыми его снабдила Катьяж, има деревни абраззов, практически опустели; запасы воды, хлеба и сухих овощных лепешек истощились. Он услыхал вдали характерное рычание фургонов на атомном ходу; организация не прерывала своей работы, пока он отсутствовал, — да и с чего бы? В кэпе, Жанкле Нануфе, не настолько сильно было развито чувство привязанности, чтобы приостановить набеги только потому, что объявленный им преемник, его духовный сын, исчез. У Паньли в нем разочаровался и тотчас себе за это попенял: чего еще следовало ожидать от человека, превратившего торговлю детьми в смысл своей жизни?

Он различал над отдушинами источников изрезанные гребни. Выплюнув последние шлейфы серного газа, источники на время заглохли, положив конец сезону желтого неба. Еще У Паньли мельком разглядел стену бастиона, идущую по склону холма, и очертания часовых, равномерно расставленных по периметру. По пыльной дороге, вытекавшей из ворот словно чудовищный застывший язык, тянулись фургоны. Очертания дрожали в тепловых потоках, и от окон, фар и решетчатых клеток отражались сверкающие лучи Мариж-Юриж.

Рейд, скорее всего, намечался на близлежащую деревню, поскольку стрелки уже залегли на крышах, с откидных люков свешивались обезьяны, а фурги утвердились на платформах позади кабин. В очистившемся воздухе сезона светлого неба гул становился все громче.

У Паньли остановился и посмотрел на колонну машин, направляющихся к равнинам Гзиды. Не прошло и местной недели с того дня, когда кэп велел ему возглавить набег на Абразз, но, хоть волей обстоятельств ему пришлось вернуться на место своих злодеяний и разворошить болезненные воспоминания, двадцать лет, проведенные на службе у Жанкла Нануфы, уже казались У Паньли частью далекого прошлого, позабытого существования.

Единственными дерематами на Шестом кольце, которые бы не контролировали имперские силы, были дерематы организации.

Ранения на ноге зажили быстро. Катьяж сама удалила с помощью прокаленных над огнем тончайших металлических щипчиков свинцовую картечь, застрявшую в его мягких тканях и костях. У абраззов не было средств анестезии, и она дала раненому пропитанную спиртом ткань — зажать в зубах. Боль оказалась настолько сильной, что он несколько раз терял сознание. Потом има покрыла его раны целительной мазью, прошлась по всему телу растительной губкой, сделав ему массаж с ароматным маслом.

На следующий день, после ночи в беспокойном забытьи, У Паньли смог встать и сделать несколько шагов, не ощущая стесненности. Однако его душа продолжала кровоточить, и понадобилась вся сила убеждения Катьяж, чтобы удержать его от непоправимого поступка. Три дня и три ночи она неотступно оставалась подле него, чтобы и присматривать за ним, и уверять в важности его роли. Сперва он отказывался ее слушать, потому что свыкся со своей беспросветной жизнью, самоуспокоился и не желал возвращаться к учению, от которого отлучил себя сам. Затем, утомившись от борьбы, он сел на постели, приняв спокойную позу, задышал низом живота, позволил свободно течь мыслям и полностью погрузился в озеро Кхи. Там, лицом к лицу со своей окончательной реальностью, он осознал, что за словами има абраззов стояла сама истина: он не участвовал в битве при Гугатте потому, что ему было суждено подобрать факел Ордена абсуратов и подготовить приход нового мира. Однако его рассудок отвергал очевидное, и ему потребовалось принять высшее самопожертвование Катьяж, чтобы наконец примириться с самим собой. Она одарила его состраданием, силой и ясновидением. Пока свирепствовали серные бури, они любили друг друга три дня и три ночи, разрывая объятия только для того, чтобы утолить голод или жажду, пока на У Паньли не сошло предчувствие и не велело ему отправляться в путь. Ему не потребовалось ничего объяснять има. Она грустно улыбнулась, встала и, не говоря ни слова и не тратя времени на то, чтобы одеться, наполнила водой кожаную флягу и насовала в холщовый мешок сушеных лепешек. У Паньли в последний раз глядел на это бронзовое тело, давшее ему много больше, чем одно наслаждение. Он заметил, что в глазах молодой женщины проявлялись темные радужки, как будто она потеряла свой взор ясновидящей одновременно с девственностью. Она принесла ему традиционную одежду абраззов: мешковатые штаны, собранные на лодыжках, тунику-безрукавку и шапочку из хлопка. У Паньли оделся, взял сумку и флягу, которые она ему вручила, забрал маску и кислородный баллон, а затем, после последнего поцелуя, вышел на главную улицу деревни, затопленную светом и засыпанную густым покровом серы. Он не оборачивался, но ему чудилось, что он слышит рыдания Катьяж на пороге. Абраззы, занимавшиеся своими делами в проулках и под разодранными навесами, с интересом поглядывали на него. Они уничтожили фургоны, эти ненавистные символы зверства волков Нануфы, и потому ему не оставалось ничего иного, кроме как отправиться в путь пешком.

Все долгое монотонное путешествие У Паньли не переставая думал о Катьяж. Его словно призраком окутывал пряный запах ее тела. Он понял, что любит ее, и, собрав в отчаянии силы, уцепившись за мысль, что их связывает вечность, что он вернется, чтобы жить с ней, когда исполнит свое предназначение, — отбросил искушение повернуть назад. Он проходил мимо диких муфлиетов, которые, странное дело, словно знали, что им нечего бояться, и не убегали при его приближении.

Видение посещало У Паньли еще несколько раз. Ему показывали огромное здание в окружении семи башен, ребенка, двух людей, одетых в белое с головы до пят, и тела, лежащие в прозрачных саркофагах. Он не знал, где находится это здание, но предполагал найти информацию в мемотеке Жанкла Нануфы. Кэп хвастался знанием всех стилей архитектуры и хранил множество сменных картриджей, посвященных этой тематике — и особенно достопримечательностям империи Ангов. С другой стороны, У Паньли не разобрался пока в связях между этим зданием, этими индивидами и самим собою, и не должен бы рассчитывать, что программный блок центрального мемодиска предложит информацию, что ему делать потом, когда он попадет в указанное видением место. Пока что у него выбора не было — только позволить вести себя своей интуиции, и пройти своим и только своим пока неизведанным путем, который обязательно где-то закончится.

Поднятую фургонами пыль развеяло ветерком. Палящий зной пробивался сквозь легкую одежду У Паньли. Он отер хлопковой шапочкой череп, покрывающийся ежиком вновь отрастающей густой шевелюры: вернувшись к статусу рыцаря-абсурата, У Паньли больше не видел нужды брить голову и скрывать свою вечную тонзуру. Ткань туники и штанов липла к потному телу. Усталость от трех дней изнурительного форсированного марша вливалась по капле в жилы, как медленный яд.

Он одолел пятьсот метров, отделявших его от ограждающей бастион стены. На фоне выгоревшей земли холма проступили силуэты часовых. Он увидел, как они перегруппируются и наводят на него свои длинноствольные волнобои. У Паньли развел руками, чтобы показать, что безоружен, и продолжал неторопливо шагать. Он рассчитывал, что уважение и страх, которые он внушал членам организации, помогут беспрепятственно пересечь всевозможные заграждения, выставленные охраной. Ему надо будет воспользоваться удивлением и неопределенностью положения, которые вызовет его возвращение, чтобы тотчас же добраться до подвала, где располагались мемотека и дерематы.

— Это Баньши! — крикнул какой-то часовой.

— Баньши! — отозвались эхом два десятка голосов.

Волнобои отвели свои стволы, и У Паньли без осложнений проник во внутренний двор цитадели. Из дверей, с крылечек, из ниш в теньке посыпались люди в униформе цвета хаки или комбинезонах, окружили его и забросали вопросами. Никакой враждебности — лишь любопытство, подогретое пропажей двух фургонов его команды. У Паньли объяснил им, что их захватила врасплох внезапная серная буря, что обе машины рухнули в ущелье, что его выкинуло с платформы и что он сумел избежать рокового падения, зацепившись за ветви кустарника.

— А это что за одежда? Кто ее тебе дал?

— Абраззы, который подобрали и выходили меня.

— Абраззы? Да они скорее нам бы глотки перерезали!

— Откуда им было знать, что я из сети? Я их убедил, что я странствующий торговец, попавший в бурю…

Они в свою очередь сообщили ему, что остальные восемнадцать фургонов прибыли из рейда на абраззов благополучно, каждый груженный шестью — семью трофеями отличного качества.

— Но кэпа это не особенно порадовало!

— Зато как он снова увидит своего дорогого Баньши, тут-то к нему и вернется наилучшее расположение духа!

У Паньли бросил убийственный взгляд на механика, который это сказал — не оттого, что его как-то задело, просто ухватился за предлог, чтобы напомнить, кто тут старший. В результате все благоразумно примолкли, потупили головы и разошлись по сторонам, пропуская его. Он обошел фургоны, припаркованные над ремонтными ямами, и вошел в погруженный в полумрак вестибюль центрального здания. Трое охранников соскочили со своих плетеных кресел и набросились на него, как стервятники гор Пиай на падаль. В затылок ему уперся холодный ствол волнобоя. Он застыл на месте, раскинув руки и ноги. Потные руки сорвали с него маску, баллон, холщовый мешок и ощупали его грудь и промежность.

— Скидывай штаны! — усмехнулся один из них. — Нам сказали прощупывать упырей на всю глубину!

— Не знаю, как тебя пропустили часовые, но я тебе обещаю — ты об этом пожалеешь! — добавил другой.

Обманутые одеждой, они приняли его за туземца, что в текущих обстоятельствах говорило о безграничной глупости, потому что уроженец Колец, защищенный своей «чахоткой», ни за что не стал бы себя обременять кислородным баллоном с дыхательной маской. У Паньли понял, что имеет дело с новобранцами — новичками, которые не смогли узнать его просто потому, что ни разу не видели. Во время набегов новичков оставляли присматривать за бастионом — такое было правило. Их язвительность и смешки предвещали особо извращенный полный досмотр; этот пришелец предоставил им прекрасную возможность выместить раздражение, одолевавшее их от вынужденного безделья.

— Скидывай штаны, грязный упырь!

У Паньли задышал низом живота. Вызов крика смерти, прикинул он, будет стоить ему меньше энергии, чем утомительные старания удостоверить свою личность. Он почувствовал, как потоки сильного тепла сходятся в точке средоточия Кхи, расположенной между пупком и лобком.

Охранники продолжали выкаблучиваться, чувствуя за собой превосходство в числе и вооружении, но сбивающее с толку поведение пришедшего пробудило в них необъяснимое чувство страха. Легкое потрескивание летающих сфер-климатизаторов необычно, тревожно резонировало в напряженной тишине, спустившейся на вестибюль.

— Подчиняйся, упырь, или я вышибу тебе мозги!

У Паньли продолжал накапливать Кхи. Стоя к охранникам спиной, он в то же время не упускал ни одного из их движений, как будто его зрение — скорее внутреннее отражение, чем простое чувственное восприятие, — охватывало всю комнату. Он улавливал не только их телодвижения, но и намерения, постоянно опережал их на шаг, проникая в ту самую наносекунду, что отделяла решение от действия. Троица нерешительно переглянулась.

У Паньли моментально воспользовался мигом колебания. Он шагнул в сторону, чтобы уйти с линии выстрела волнобоя, повернулся и вложил в свой крик всю силу Кхи. Двое из его противников, сраженные ударом, рухнули — один на терракотовую плитку, а другой на деревянный стол. С расширившимися от испуга глазами третий выпустил волнобой и инстинктивно прикрыл руками солнечное сплетение. Ужасающая вибрация, исходящая изо рта пришельца, вонзилась ему в грудь словно раскаленное добела лезвие, лишив его всякой силы воли. Потрясенный, окаменевший, он смог лишь повалиться в кресло и покорно ожидать смерти.

У Паньли не счел нужным его добивать. Он подошел к двустворчатым дверям в кабинет Жанкла Нануфы. От винтовой лестницы, ведущей на верхние этажи, послышались звуки шагов и голоса — обеспокоенные суматохой постоянные управленцы организации решили, что здание подверглось организованной атаке, и поспешили на помощь трем охранникам.

Кодовый замок был отключен, и У Паньли без помех вошел в кабинет. Он на мгновение задумался, а действительно ли Жанкл Нануфа отправился в экспедицию вместе со своими людьми — вариант, который до сих пор казался ему самоочевидным. Он закрыл за собой двери и нажал блокировочную кнопку. С резким визгом запоры один за другим скользнули по своим направляющим. Сферы-кондиционеры, собравшиеся в углу комнаты, рассыпались под потолком, словно их вытолкнуло внезапным порывом воздуха. В комнате пахло остывшим табачным дымом. У Паньли обошел драгоценную деревянную тумбу, служившую Жанклу вместо бюро, а затем, надеясь, что кэп не изменил комбинации, пока его не было, отодвинул упаковку эндорфинных сигарет и набрал серию цифр на встроенной клавиатуре. Через несколько секунд пол скользнул под эркер и обнажил круглое устье гравитационного колодца. Входную дверь сотрясли приглушенные удары. У Паньли прикинул, что его преследователям потребуется около пяти минут, чтобы пробиться сквозь блокировку или бронированные эркеры. Чтобы поискать здание из видения в тематической библиотеке кэпа, забраться в деремат и приступить к переносу, этой задержки могло оказаться и недостаточно.

Он запустил автоматическое перекрытие ставен и запрыгнул на поднимающуюся снизу платформу еще до того, как она стабилизировалась на уровне пола. Сильно заколебавшись, платформа начала спуск и приземлилась на бетон подвала где-то секунд через двадцать, показавшихся У Паньли бесконечными. Заслонка на верхнем конце колодца закрылась и отрезала дневной свет. Вспыхнули сенсорные летучие светошары, и обнаружилась огромная сводчатая комната, полная колонн. У стены выстроились дерематы — старинные машины, черные и круглые, высотой более четырех метров, со входным люком, непонятно отчего расположенным наверху. Краска на ступеньках лестниц, исшарканная бесчисленными ногами, отслаивалась и обнажала первоначальную грунтовку. Клиенты сообщали точные координаты места, в котором они хотели бы получить товар, и после оплаты необходимой суммы через межзвездный банковский депозит сеть пересылала заказанного мальчика или девочку — предварительно введя им наркотики. Эти дерематы можно было запрограммировать двумя способами: либо с помощью внешней консоли, подключенной к центральному мемодиску, либо напрямую с клавиатуры трансфертной кабины.

У Паньли отправился к металлической башне двухметровой высоты, изрезанной щелями для считывания. Толщина стен и потолка обеспечивала прекрасную звукоизоляцию и погружала подвал в глубокую тишину, нарушаемую только гулом внутреннего вентилятора мемодиска. Над проектором крепился голографический сфероэкран с помаргивающими кнопками; сейчас его заволакивала нейтральная серая муть.

У Паньли наклонился и выдвинул ящик, где хранились рассортированные по тематике записи Жанкла. На то, чтобы найти картридж, посвященный классическим памятникам империи Ангов, у него ушло две минуты. Он вставил картридж в щель считывающего устройства, надеясь, что в подборку попало и здание из его видения. Выплыла голограмма, рельефные буквы на поверхности сферы предлагали ему несколько вариантов: космическая предыстория, начальная эра, срединные века, современная эпоха, империя Ангов. Не обладая особыми познаниями в области архитектуры, он выбрал начальную эру, потому что здание из его видения, несмотря на явственную древность, все же казалось новее монастыря абсуратов, датируемого, если его не обманывала память, временами космической предыстории. У Паньли нажал клавишу, вводя выбранный пункт. Мемодиск предложил ему альтернативу между Сиракузой, Маркинатом и звездным скоплением Неороп — единственными мирами, где были найдены здания, датируемые указанным периодом, между 2500 и 4500 годами по календарю Конфедерации Нафлина.

Скрежет и шипение разорвали тишину. Преследователям удалось прорваться в кабинет и отключить заслонку гравитационного колодца. На потрескавшемся бетоне возникла прозрачная лужица дневного света. У Паньли выбрал Сиракузу. Внутри сфероэкрана появилось уменьшенная голографическая копия первого здания. Рыцарю оно было незнакомо, хотя отчасти походило на привидевшееся ему строение. Из встроенного динамика раздался синтетический голос:

— Сеньорский дворец Венисии, столицы Сиракузы. Построенный в 2780 году Первой эры королем Одеком VII, был реквизирован Планетарным комитетом в конце революции Кровавого Солнца и, наконец, восстановлен и восстановлен Микели, первым правителем династии Анг, в конце Артибанических войн…

У Паньли сердито ткнул в полосу прокрутки. Он уловил характерное шуршание начавшей подыматься платформы, которая задевала круглыми, обтянутыми каучуком краями о гладкую стенку трубы. Он подавил охватившую его панику и постарался стабилизировать дыхание животом, чтобы не терять связи с Кхи. Несмотря на прохладу в подвале его прошиб крупный пот. Световые сполохи в сфероэкране на секунду замерли, прежде чем выстроиться в монумент, окруженный семью башнями, который У Паньли на этот раз узнал без тени колебаний.

— Епископский дворец Венисии, столицы Сиракузы, — возобновил повествование синтетический голос. — Штаб-квартира церкви Крейца, построенной в 4169 году муффием Ксафарелом Первым, ее архитектура показательна для конца начальной эры и предвещает суровый классицизм срединновековья. Однако башни…

У Паньли запомнил координаты переноса, вырисовавшиеся на стенке сфероэкрана, и в несколько прыжков оказался рядом с первым из дерематов. Платформа еще не достигла верхнего среза колодца, и у него было достаточно времени, чтобы запрограммировать свое путешествие. Он надеялся, что у аппарата достаточно мощный радиус действия, чтобы отправить его на имперскую планету без посредства промежуточных пересылок. Ступив на первую ступеньку трапа, он учуял слабый запах красного табака.

— Так что же, Баньши, уходишь от меня, не попрощавшись?

У Паньли не пришлось оборачиваться, чтобы узнать этот низкий голос. К нему приближался вышедший из угла подвала Жанкл Нануфа. Лучи сенсорного шара, парящего над ним, отражались от его намасленных волос и подчеркивали рябую кожу. Потрескавшиеся коричневые губы Жанкла скривились в ухмылке, обнажающей розовые от злоупотребления табаком зубы, глубоко посаженные под надбровными дугами глаза метали гневные вспышки. Он держал руки в карманах своей белой куртки, но по характерным выпуклостям на материи У Паньли догадался, что он сжимает волнобой, направленный в его сторону, а то и парочку.

— Я был уверен, что ты погиб, и, как видишь, еще не покончил с трауром, — продолжал кэп. — У меня сердце не лежало участвовать в набегах, и я укрылся в подвале, чтобы спрятать свое горе…

— В таком случае, узнав, что я жив, вы должны быть счастливы! — с улыбкой сказал У Паньли.

Жанкл взглянул на экран, где в трехмерном изображении сменяли друг друга архитектурные детали епископского дворца Венисии.

— Я был бы счастлив узнать, что жив Баньши, которого я знал, человека, которому я доверял, — продолжал Жанкл, ему приходилось говорить громко, чуть ли не кричать, чтобы заглушить синтетический голос, который не прекращал своих пояснений. — Я был бы счастлив узнать, что жив тот, кого я считал своим сыном, но человек, стоящий передо мной — не мой сын и даже не мой друг… Его зовут У Паньли, он родом из далеких миров Леванта. Бывший рыцарь-абсурат, он так и не смирился с поражением Ордена. Он все еще верит, что приемы Кхи, которым восемь тысяч лет, могут изменить неумолимый ход судьбы, и — судя по тому, что я вижу и слышу, — он вознамерился отбыть на Сиракузу. Если только он внезапно не увлекся архитектурой, в чем я сильно сомневаюсь… Этот У Паньли забыл одну маленькую деталь: он должен мне отчитаться за два фургона и двадцать пропавших без вести…

Платформа бесшумно приземлилась, и четверо с длинноствольными волнобоями, которых она несла, рассыпались между колоннами подвала. Как и несколькими минутами ранее в вестибюле, У Паньли нащупал крохотный промежуток между мыслью и действием кэпа, сгибающего указательные пальцы на спусковых крючках прячущихся в карманах волнобоев.

— Нас накрыло серной бурей прямо посреди деревни, и пришлось остановиться. Навалились абраззы и не оставили нам никаких шансов.

Рот Жанкла в сомнении дернулся.

— Почему ты все еще жив?

— Меня ранили в ногу зарядом картечи, а потом подобрала местная има. Она приказала селянам пощадить меня.

Говоря, У Паньли не упускал из внимания безмолвные тени, рассредотачивающиеся по всему подвалу, с ощущением, словно они двигаются внутри него самого.

— С чего бы ей помиловать тебя? Эти чертовы ясновидящие нас люто ненавидят.

— Она увидела во мне один из двенадцати столпов Храма из пророчеств абраззов.

Из горла кэпа вырвался клокочущий смех.

— И ты охотно поверил, верно? Это видение вернуло падшего рыцаря У Паньли на путь искупления! То, что ты влюбился в эту полудикую самку — еще ладно, но она же подбила тебя предать меня…

— Я совершенно не собирался вас предавать, Жанкл. Я посвятил организации двадцать лет, и мне пришло время покинуть вас.

— Если ты уйдешь, У Паньли, я разрушу деревню этой има и прикажу своим людям всем по очереди заняться ее телом! После всего, что она перенесет, ты ее даже в рабыни взять не захочешь.

У Паньли понял, что кэп провоцирует, чтобы получить повод его застрелить — он не мог просто так хладнокровно спустить курок своего оружия.

— Вы ничего не сделаете, кэп: вы бизнесмен, бывший соратник лорда Донса Асмуссы, а не убийца и не насильник…

Обронив эти слова, У Паньли развернулся и начал подниматься по лестнице к люку деремата. Несколько секунд тишину нарушал только синтетический голос центрального мемодиска:

— Муффиальная башня была добавлена к основному корпусу в 5114 году, в начале срединновековья. Ее строительство было задумано муффием Барофилем Шестым во время конклава в десембриусе 5109-го…

— Я не выстрелю в тебя, Баньши, но за меня это могут сделать мои люди! — крикнул Жанкл Нануфа.

У Паньли различил характерные щелчки предохранителей волнобоев. Люди, перегруппировавшиеся позади кэпа, ожидали малейшего знака, чтобы изрешетить лучами высокой плотности бывшего второго человека в организации. От способа, которым он убил двоих охранников и парализовал третьего, их корежило, и они бы с радостью прикончили У Паньли — отомстили за ужас, который им всегда внушали его сверхчеловеческие способности, и в особенности его крик смерти. Рыцарь тем более представлял легкую мишень, что двигался преувеличенно-неторопливо, словно в замедленной съемке.

— Однако наиболее оригинальной чертой епископского дворца Венеции является его в целом альвеолярная структура, называемая апикулярной. Отесанные камни здесь не просто лежат один на другом, а располагаются таким образом, чтобы по центру образовались полости…

Мышцы спины У Паньли инстинктивно напряглись, но он заставлял себя взбираться по лестнице ступенька за ступенькой, избегая любых резких движений, которые выдавали бы страх или дрожь. Точно так же не торопясь он отпер иллюминатор — колпак из стекла и стали, который он отстегнул от защелок и поднял вертикально. Несмотря на навязчивое желание оглянуться через плечо, он не сделал такой ошибки, потому что знал — это был бы последний взгляд, которого дожидался Жанкл, чтобы приказать своим людям стрелять.

Он спустил стопы и бедра во внутренний проход машины.

— Пусть защитит тебя Кхи, Баньши! — крикнул кэп убитым от разочарования голосом.

У Паньли захлопнул над головой иллюминатор и нырнул в кабину переноса. Освещение приборной панели включилось автоматически. Он растянулся на банкетке и обмотал ленту клеточной верификации вокруг своего левого предплечья. Через минуту на полусфере, вмонтированной в мягкий потолок, высветились инструкции. Он ввел координаты рематериализации на старинной клавиатуре с круглыми медными клавишами под экраном. Деремат попросил его подождать несколько секунд, на время отбора и проверки клеток. У Паньли опасался, что кэп может воспользоваться этой задержкой, чтобы передумать и решиться отключить внешние контуры магнитной энергии. Ожидание длилось бесконечно. Поднялась на несколько градусов температура, У Паньли начинал вариться в собственном поту. Он различал в отдалении неясные звуки, не имея возможности определить — издавали их члены организации или готовящаяся к трансферту машина.

Верификация завершена. Введенные вами координаты рематериализации приходятся на охраняемую территорию под абсолютным запретом. Поправленные координаты на замену: 12-СИР-89-ВЕН-02-ВП. Дематериализация через тридцать секунд. Прямой перенос на Сиракузу. Местные дата и время прибытия: 11 цестиуса 20 год апо календарю империи Ангов, 16 часов второго дня. Температура: 29 градусов по Цельсию, влажность 23 процента. Местная валюта: стандартная единица. Финишная звезда: Солнце Сапфир. Принятый язык: нафль(или имперанг). Официальная религия: крейцианство. Настоятельно рекомендуется носить облеган. Трансферт через пятнадцать секунд. Пожалуйста, не вставайте с банкетки. Трансферт через пять секунд. Пожалуйста, не вставайте с банкетки.

Зеленоватый свет, заливший кабину, напомнил У Паньли его последнюю дематериализацию. Это было двадцать лет назад, он переносился с Четвертого на Шестое кольцо. Он помогал мятежникам колец в их отчаянной войне против армии империи Ангов, а затем, завербованный сетью Жанкла Нануфы, отказался от своих рыцарских чаяний.

Он проспал двадцать лет, и только Катьяж, прекрасная има абраззов, пробудила его поцелуем.

Катьяж, его вторая половинка…

Трансферт.

Раздалось шипение, последовала ослепительная вспышка, а после ему показалось, будто он распался и его всосали миллиардов ртов.

*

Свернувшийся калачиком на холодной и гладкой плитке пола У Паньли различал вокруг себя угрожающие тени, но из-за ужасной головной боли никак не мог подняться. Рыцаря мучил коррегированный эффект Глозона, традиционная болячка путешествий в дерематах. За двадцать лет, проведенных на Шестом кольце, он забыл о недостатках трансфертов — об этом коварном разладе сознания и тела, об этом противном ощущении, что он не до конца объединился со своей органической оболочкой, об этой затяжной тошноте… На то, чтобы восстановить весь комплекс ментальных и физических способностей, уходило около часа.

Он пришел в себя в полутьме какой-то комнаты. Внезапное появление У Паньли вызвало вокруг определенную оторопь, судя по крикам и беспорядочному движению серых с белым фигур, копошившихся вокруг него. Он вспомнил, что деремат не смог доставить его внутрь епископского дворца, координаты которого официально относились к запретной зоне. Хотя он не знал, где все же рематериализовался, негромкий внутренний голос панически шепнул ему, что его занесло в этакое веселенькое осиное гнездо.

Тогда в памяти всплыл давний разговор двух техников организации. Занятый рассаживанием человекотовара по кабинам дерематов, в тот момент он прислушивался к нему краем уха. По ходу технических рассуждений, из которых он не понял ни слова, они поминали усиление Междуполом узлового контроля и системную подмену координат, на которые наложен официальный запрет, на координаты ближайших полицейских постов или казарм наемников-притивов.

— Таким манером любой, кто рематериализовался среди копов, сам себя выдал. Понятно, что он хотел попасть в запретное место, значит, готовый клиент для ментальных инквизиторов.

— Действительно, недурно устроились: политическим врагам империи Ангов уже не удастся проникнуть на стратегические объекты для атаки. А если распрограммировать локальные мемодиски…

— Не выйдет! Я уже пробовал и не смог пробить барьер, который выстроили центральные мемодиски компаний, контролируемых Междуполом…

Теперь У Паньли понял, что попал в ячеи невидимого невода, натянутого имперскими силами. Он рематериализовался в логове наемников-притивов. Эти серые и белые пятна были униформой и масками исконных врагов Ордена Абсуратов. Он снова попытался встать, но ему удалось только через боль расправить туловище. Он разглядел, что его окружила дюжина наемников, и что из-под закатанных рукавов их комбинезонов выглядывают направляющие дискометов, вживленные в кожу предплечий; его неуклюжие попытки встать на ноги сопровождал металлический скрежет.

Глаза У Паньли постепенно привыкли к полумраку. Огромная комната, освещенная лучами синего света, падающими из крошечных окон в крыше, напомнила ему классные комнаты в монастыре Селп Дика, имевшие вид функциональный и строгий. Здесь находились только стол и узкая деревянная скамья, протянувшаяся вдоль трех стен из четырех; комната была выкрашена в белый цвет и украшена старинным оружием: копьями, мечами, саблями и щитами, расположенными в форме звезды. На несколько секунд У Паньли почудилось, будто он слышит грохот океана фей Альбара, крики чаек и альбатросов.

По древней мраморной плитке забрякали стальные подметки. Одетый во все черное человек — оват, офицер Притивов, — растолкал наемников, подошел к У Паньли и сильно пнул его по ребрам. Грудную клетку рыцаря пронзила резкая боль, оставив в горле привкус крови. У Паньли до сих пор не мог свыкнуться с реальностью этой сцены. Он не пытался сопротивляться, лишь свернулся, как охотничий пес, упершись коленями в подбородок, сложив руки по бокам, и, несмотря на мучения, изо всех сил старался перейти на дыхание низом живота.

— Побыстрее очухивайся от эффекта Глозона! — велел искаженный ротовой полостью маски голос. — Мы хотим знать, зачем ты полез в епископский дворец…

У Паньли почувствовал, как давит слегка на голову абразская хлопковая шапочка. Он должен был любой ценой выиграть время, чтобы восстановить связь с Кхи — этой первичной энергией. Он приглушенно застонал, одновременно работая над восстановлением внутреннего спокойствия.

Носок сапога ударил его снова — между лопаток. Он решил не обращать внимания на боли, как во время упражнений в монастыре Селп Дика, где инструкторы часами заставляли новичков сохранять так называемую позу медного всадника. Гордость заставила У Паньли Паньли продержаться дольше, чем одноклассники, пока его не отказались держать трясущиеся ноги, не стукнулись друг о друга колени, не свело горящие бедра, пока он не свалился в слезах на мокрый песок берега. Он заметил, что сопротивляться выходит лучше, когда перестаешь мысленно подкармливать боль.

— Подымайся, грязный террорист!

Оват с такой силой пнул его, что, ударив рыцаря по поясничным позвонкам, нога скользнула до основания черепа и сорвала хлопковую шапочку.

— Встать! Тебе место, и без проволочек, — перед трибуналом Святой инквизиции!

Обернув разумом точку средоточия Кхи, У Паньли постепенно воссоединился со своей жизненной энергией и ясностью мысли. Он снова слился с самим собой, с любовью Катьяж, со своими противниками. Его сознание безостановочно ширилось, охватывая наемников, стол, скамью, стены. Как перед тремя охранниками в вестибюле бастиона, как перед Жанклом Нануфой, ему стали доступны иные глубины пространства и времени, он проникал в замыслы овата и его людей, он угадывал их решения, прежде чем они успевали их осуществить или выразить.

— Гляньте на его макушку, оват! — сказал кто-то. — Смахивает на вечную тонзуру…

Оват присел рядом с У Паньли, схватил его за уши и повернул голову, чтобы рассмотреть тонзуру, выбритую во время церемонии посвящения и закрепленную «лунным кремом».

— Наверное, естественное облысение, — пробормотал офицер-притив. — Абсуратских рыцарей не осталось: последнего, которого опознали, звали Жак Аскуин. Ноухенландские крестьяне схватили его, пока он спал, выставили на деревенскую площадь и расхватали кусок за куском.

От группы наемников отделился один и указал на гладкий кружок диаметром пять или шесть сантиметров, проступающий в коротком густом ежике У Паньли.

— Извините, оват, но я не раз дрался с рыцарями и знаю разницу между облысением и вечным постригом. Граница естественного облысения выражена не так резко. Еще обратите внимание на цвет этого маленького кружочка кожи: он желтоватый, как будто его натерли воском… Перманентная пигментация, вызванная лунным кремом.

Оват отпустил голову У Паньли и выпрямился с живостью змеи, гнезду которой угрожает незваный гость.

— Чертовы рыцари таки еще остались! — прошипел он осипшим от ярости голосом.

— Он, наверное, не последний, оват. До битвы при Гугатте их тысячи были раскиданы по колонизированным мирам. Кто-то не получил вызова или получил его слишком поздно, и они не смогли вернуться на Селп Дик. Они рассеяны, и поэтому больше не представляют никакой угрозы, но время от времени того или иного из них обнаруживают — как беженца в отдаленном мире. Этому, наверное, взбрели в голову какие-нибудь идеи, и он попытался проникнуть в епископский дворец… Может, это как-то связано с сегодняшним штурмом…

Глаза овата в узких прорезях черной маски сверкнули гневом.

— Позаботимся об этом немедленно. Незачем ждать, пока он справится с эффектом Глозона. Отведите его к скаиту-инквизитору.

Он хотел было ударить лежащего человека в четвертый раз, но на сей раз его нога встретила только пустоту. У Паньли предупредил намерение офицера и перекатился. Он поднялся на ноги в нескольких метрах и испустил свой крик смерти, высвободив всю энергию Кхи, накопленную за время их разговора. Трое наемников, скошенных смертельной вибрацией, отлетели назад и тяжело грохнулись на спину. У Паньли развернулся, не прекращая крика. Поворотом торса он увернулся от первого диска, который слетел с вытянутой руки одного из его противников и задел его плечо, прежде чем врезаться в висящий на стене щит.

— Проклятый крикун! — зарычал оват, который нырнул в сторону, чтобы крик смерти его не задел.

На направляющих заскрипели очередные диски, устремившиеся к У Паньли, но он, непрерывно прыгая и ускоряя движения, сумел с легкостью уклониться от них. У него было то преимущество перед наемниками, что он предугадывал их решения, читал траектории острых металлических шайб, нацеленных в него. У Паньли перешел во вневременную вселенную, которая позволяла ему распараллеливать единовременные действия, разрешать несколько ситуаций одномоментно.

Шестеро из его противников уже лежали на плитках посреди рассыпавшихся собственных дисков. На несколько секунд ему пришлось остановить крик, чтобы перевести дыхание, и он сосредоточился исключительно на шипящих вокруг него снарядах. Впервые в своей жизни он сражался с таким количеством врагов одновременно, и сильная усталость, обостренная недавним переносом, начинала сковывать его конечности. У Паньли обнаружил, что его рефлексы притупляются, и что, хотя наемников осталось всего четверо, ему все труднее становится предсказывать их замыслы. Его одежда промокла от обильного пота и отяжелела. Он восстановил самообладание, что было сил отогнал охватывающую его депрессию, постарался взять под контроль свое дыхание и сосредоточиться на Кхи. Краешек вращающегося диска пролетел в нескольких миллиметрах от его щеки, другой диск коснулся его макушки. Когда У Паньли решил, что накопил достаточно энергии, то отворил рот и испустил низкую, убийственную вибрацию из самых глубин своего чрева. Крик смерти не был каким-то воплем, как намекало его название, но фундаментальной частотой, концентрированной волной, сравнимой с лучом высокой плотности. Он вызывал необратимые повреждения в головном мозгу, но мог также, если ударял противника в нервное сплетение, остановить его дыхание или навечно прекратить работу сердечно-сосудистой системы.

Крик У Паньли, хотя и потерял отчасти в эффективности, сразил двоих из наемников и оглушил двух других. Остолбеневшие, с пустыми глазами они упали на колени и тщетно пытались вздохнуть. Он же, не теряя времени на их добивание, сомкнул рот и бросился к широкой входной двери; но, когда У Паньли миновал две трети просторной комнаты, перед ним из тени вырос черный с головы до ног силуэт овата. Офицер притивов оставался в стороне, ожидая, пока его люди разберутся с рыцарем-абсуратом, но оборот дела вынудил его выйти из своего укрытия, чтобы сразиться с грозным гостем самому. Исход схватки не вызывал у него сомнений, и он не счел нужным вызывать подкрепления через личный коммуникатор. Теперь набирать секретные коды не было времени, и он с опозданием осознал, что недостаток проницательности (или офицерское высокомерие — что сводилось к тому же) завел его в опасную ситуацию.

Он был вооружен не метателем дисков, как его люди, а короткоствольным волнобоем и крохотными вздыбливающимися иглами с мгновенно действующим ядом, разбросанными по подкладке его черного комбинезона. Оват выбрал этот второй вариант — с одной стороны потому, что рыцарю не составит труда уклониться от лучей обычного оружия, с другой стороны потому, что об этих жалах в форме информировали одних притивов-офицеров. Чтобы победить, ему было достаточно использовать момент, когда рыцарь прервет свой крик смерти и бросится в рукопашный бой. Притив нажал кнопку под воротником комбинезона и почувствовал легкие щелчки, с которыми иглы выходили из чехлов.

У Паньли на мгновение заколебался. Он исчерпал свой текущий резерв Кхи, и не стал пытаться пополнять его, а подумал: не лучше ли сразиться в традиционной схватке — голыми руками и ногами — с последним противником, который преграждал ему путь, и с виду не был вооружен. Поэтому он занял оборонительную позицию: ноги согнуты, плечи развернуты в пол-оборота, правая рука в защите перед лицом, а левая — на уровне солнечного сплетения.

Оват двигался не спеша, разведя руки, с кошачьей гибкостью, обличающей незаурядные способности в рукопашном бою. У Паньли тыльной стороной ладони смазал выступившие на лбу капли пота. В его внутреннем безмолвии внезапно прозвучал ясный голос — такой четкий, словно в рыцаря вселился некий дух:

— Не дай ему тебя коснуться.

Ему украдкой показалось лицо Катьяж, и У Паньли понял, что она, даже пожертвовав частью своего необычайного дара ясновидения ради связи с ним, продолжала приглядывать за любимым из своей деревни на плато Абразз. Она его заверяла, что будет рядом, когда придет в ней нужда, и ни пространство, ни время не помешали ей сдержать свое обещание.

Оказавшись в трех метрах от У Паньли, оват ринулся в молниеносную атаку.

— Не дай ему тебя коснуться.

У Паньли заметил, что офицер-притив не столько норовил нанести решающий удар, сколько лишь стремился войти в контакт. Он сделал вид, что уходит влево, но когда его противник клюнул на финт, нырнул направо. Хотя оват, увлеченный собственной инерцией, не смог уйти с курса, он сделал рукой размашистое круговое движение.

У Паньли отпрыгнул назад и углядел, как мелькнули отблески света вдоль черного мягкого рукава, просвистевшего в нескольких сантиметрах от его щеки. Оват извернулся как кошкокрыса и снова бросился в его сторону, за щелями его маски блеснули глаза У Паньли отбежал к стене, схватился за древко копья, сдернул его с крюков и направил на своего противника. Ржавое железо скользнуло по подбородочному ремешку жесткой маски и порезало офицеру шею. У Паньли отдернул копье, чтобы ударить еще раз, но на обратном ходу наконечник зацепил маску и сорвал ее, словно крышку с коробки. С открывшегося лица овата хлынул фонтан крови, притив душераздирающе взвыл и сделал пару неверных шагов. Застывший от ужаса У Паньли понял, что маска — это не просто съемное забрало, а вторая кожа: толстая, жесткая, привитая к лицу на трансплантатах, вживленных в виски, скулы, щеки, подбородок. Эти коротенькие отростки плоти порвались и из них лилась кровь. Под родной кожей, истончившейся до полупрозрачности, виднелись мышцы лица и сетка вен. Чудовищный трансплантат лучше любых долгих слов показывал, как устроена внутри секта Притивов. Он символизировал вечную привязь, слепое повиновение, фанатизм, он был свидетельством жизни, посвященной искусству убийства во всех его формах, он объяснял причины, по которым организация Притивов, основанная раскольниками из числа рыцарей-абсуратов, так разрослась, так преуспела в межпланетном масштабе.

Оставшись без своей маски, а с ней лишившись задиристой безликости, оват превратился просто в страдающего человека. У Паньли различал под залившей лицо кровью его светлые глаза, анемичные губы, сузившиеся до двух розоватых линий, глубокую округлую отметину, оставленную на лбу верхней секцией трансплантата. Было заметно, как притив пытался восстановить самоконтроль и продолжать битву с рыцарем — своим исконным врагом, но потеря маски явно нанесла ему травму, отняла у него большую часть силы, как у тех героев доисторических времен, чья мощь заключалась в волосах или в языке.

Наемник бросился на У Паньли, но его атака походила скорее на отчаянный порыв умирающего, чем на реальную попытку переломить ход битвы. Рыцарю достаточно было отступить на шаг, твердо упереться ногами и выставить копье — оват сразу же на него наткнулся шеей. Железо пронзило горло офицера, взвизгнуло на шейных позвонках и вышло из-под затылка. Оват рухнул всем телом на плитки пола.

Измученный, весь в поту, У Паньли припал на одно колено и обежал взглядом трупы. Двое наемников, пораженных криком смерти, умирали, не издавая ни стона. В комнате повисла тишина смерти, присущая полям сражений после боя. Тяжелый дух крови перебивал запахи пота и плесени.

У Паньли опасался, что в больших деревянных дверях появятся другие наемники, встревоженные шумом, а он, пока что неспособный отыскать путь к озеру Кхи, не сможет оказать им приличествующего рыцарю сопротивления.

Несколько минут спустя он встал, пододвинул под высокое слуховое окно стол, забрался на него и огляделся. Сначала он увидел дворец из своего видения — грандиозное строение (куда большее, чем он ожидал), окруженное семью башнями. Дворец находился от него недалеко, максимум — в нескольких сотнях метров. К этому вдобавок выяснилось, что комната, в которой он очутился, располагалась на четвертом этаже здания казармы, и что во внутреннем дворе, примерно метров на пятнадцать ниже, кишат сотни наемников.

Он с беспокойством взглянул на деревянные двери.

Выбраться из этого здания будет непросто.

Глава 13

Ты придворный, и злодейство — это твое имя,

Чтоб тогда твоя же спесь тебя же придушила.

Твое дело разойдется с клятвами твоими,

Чтоб тогда с твоих же врак тебя же и тошнило.

Отрывок из осгорской детской считалочки

— Ваше Святейшество, вам следует пойти в ремонтную мастерскую и устраиваться в подготовленном для вас деремате, — сказал Мальтус Хактар.

То, как поворачивались события, явно беспокоило Адамана Муралла, заполошный взгляд которого беспрерывно прыгал из одного края комнаты в другой. Он горько жалел, что позволил муффию втянуть себя в эту историю. Дружеские чувства молодого маркинатянина к Маркитолю не простирались до того, чтобы разделять с ним напасти. Поначалу Адаману льстил интерес к нему Барофиля Двадцать пятого, и он, пусть и отказывался себе в этом признаться, ожидал определенных выгод от своего привилегированного статуса личного секретаря; но предвкушаемые блага по взмаху палочки злого колдуна внезапно обратились во всевозможные неприятности, которые увенчала готовящаяся жуткая битва в галереях дворца.

Секретарь окинул взглядом неподвижно вставшего перед морозящим саркофагом муффия. Он не мог избавиться от гадкого ощущения, что владыка решил к собственной участи приговорить и своего служителя. Барофиль Двадцать пятый даже не спросил его совета, не предложил ему возможности перейти в другой лагерь и искать расположения тех, кто ведает перемещениями в иерархии. Как и все его коллеги — экзархи и кардиналы, — Адаман слыхал о готовящемся нападении на епископский дворец, но полагал, что это всего лишь беспочвенный слух, как и большинство слухов о правящем понтифике. Ему пришлось столкнуться с реальностью, когда, повинуясь экстренному вызову муффия, он обнаружил в кулуарах атмосферу подготовки к битве. Он хотел развернуться, но вооруженные осгориты преградили ему путь и сопроводили в покои понтифика. Муралл оказался в ловушке и столкнулся с жестокой дилеммой: если он останется здесь, нападающие убьют его безо всяких церемоний, а если он сбежит в компании верховного понтифика — его признают сообщником и пожизненно внесут в индекс еретиков.

Муффий повернулся, и в уголках его губ появилась легкая улыбка:

— Не смотрите так, мой дорогой Адаман. Вы, вероятно, чувствуете себя, как будто в эту минуту все теряете, но есть другие края, куда мы отправимся, где мир будет заново возрожден… Какая благородная задача!

— У меня нет никакого желания возрождать мир! — сварливо ответил экзарх. — Я хотел получить экзархат на Маркинате…

— Я неверно судил о вас: я приписал вам более возвышенные побуждения.

— Пожалуйста, не приписывайте мне больше ничего, Ваше Святейшество!

Его запальчивые выкрики отдавались громким эхо от стен и потолка комнаты.

Мальтус Хактар сверился со своим портативным таймером — голографическим микропроектором, показывающим положение солнц. Над его ладонью повисла крошечная синяя, почти фиолетовая, точка.

— Скоро сумерки, Ваше Святейшество… Воители безмолвия теперь уже не придут. Я даже не уверен, что их предупредили: связь с членами сети, отвечавшими за контакт с ними, пропала, и, я боюсь, окончательно. Полицейские силы не замедлят с атакой.

— У меня предчувствие, что они появятся, Мальтус. И я не собираюсь оставлять эти четыре тела в руках Междупола. В них — будущее человечества.

Адаман Муралл широким взмахом руки указал на саркофаги. В еле заметном порыве воздуха колыхнулись светошары.

— Эти четыре мороженых тушки — будущее человечества? Вы утратили здравый смысл, Ваше Святейшество? И не заставляйте меня поверить, что вы доверяете этим историям о воителях безмолвия! Это просто люди, которые, как и все остальные, перемещаются через дерематы. Привожу доказательство: миньонам Марса их удалось захватить.

Экзарх сердито ткнул пальцем в сторону муффия. Его напудренное лицо было бледно как его светло-зеленая ряса. Два локона, выпущенные из-под капюшона, усыпали желтые камни — должно быть, цитрины, — но даже так приукрасившись, он мало походил на сиракузянина.

— В любом случае, Ваше Святейшество, я улавливаю различия между истиной и вашими речами! Вы убегаете не ради возрождения мира, а чтобы избежать встречи с вашими судьями!

Нахмурившийся Мальтус Хактар замахнулся на Адамана Муралла:

— Так не разговаривают с Непогрешимым пастырем, грязный кастратишка!

— Оставьте это, Мальтус, — вмешался муффий. — Адаман поймет позже, когда время развеет сиракузянские иллюзии.

Испугавшись угрожающего тона дородного шефа-садовника, экзарх так резко отпрянул, что сильно стукнулся затылком о край стеклянного саркофага. От удара пудра посыпалась с лица и окутала его белым эфемерным облачком.

— Прекратите разговаривать со мной, словно вы мой отец, Ваше Святейшество! — прошипел он. — Это вы теряете почву под ногами, это вы блуждаете в иллюзорной вселенной, вы проводите все свое время в созерцании зловещих мерзляков, это вы тот, кто бросил корабль Церкви, будто капитан, охваченный стыдом и презрением, вы тот, кто ужасает всю империю Ангов, вы тот, кто замыслил избежать всеприсущего правосудия Крейца, тот, кто прячется за химерическими видениями, чтобы оправдать свои неудачи, вы тот, кто использовал мой незащищенный разум, чтобы увести своих врагов по ложным следам, вы тот, кто завлек меня в западню, чтобы вынудить потонуть в компании вместе с вами!

Запыхавшись, словно от долгого бега, он замолк. Заметно обиженный словами своего земляка Барофиль Двадцать пятый на несколько мгновений погрузился в созерцание Афикит Алексу, загадочной и такой прекрасной в своем ледяном сне. Мальтус Хактар засунул руку в карман своей накидки и внимательно следил за лицом муффия, ожидая малейшего знака, который велел бы ему прикончить личного секретаря — человека, который был ему совершенно не по душе.

— Суд большинства — не всегда суд верный, — снова заговорил Барофиль Двадцать пятый, отстраненно, понизив голос. — Я не пытаюсь оправдываться или вас, Адаман, поучать, но милостью моего предшественника я развился быстро, может быть, слишком быстро. Я совершил больше преступлений, чем кто-либо в этой вселенной. Я приказал удушить газом несколько миллионов карантинцев на Ут-Гене, устроить геноцид жерзалемян и провести множество других казней, и массовых, и одиночных… А потом я обнаружил истинное учение Крейца, изначальное Слово, которое все еще почитают кое-где в племенах великой пустыни Осгора, занесенное в Индекс ересей. Как и мой предшественник, я осознал, что Церковь сбилась на тропу иссушающую, тропу раскола, разобщения и разрушения. Итак, я поднялся против коллективного сознания и, естественно, столкнулся с духовенством, которое думает единственно о сохранении своих привилегий, о том, как использовать внушаемый им страх для удержания господства над верующими…

— Солнце Сапфир скоро сядет, Ваше Святейшество, — перебил шеф-садовник.

— Подождем еще немного, прошу вас.

— Я обещал Двадцать Четвертому позаботиться о вашей жизни, и я сдержу свое обещание, — пробурчал Мальтус Хактар. — Не вынуждайте меня…

— Мы ничем не рискуем, пока в коридорах еще не гремят взрывы. Что до вас, Адаман, вы можете уходить: что бы вы ни заявляли, я вовсе не собирался заставлять вас последовать за мной. Я только замыслил дать вам прекрасную возможность, точь-в-точь как Барофиль Двадцать Четвертый дал шанс глупому и фанатичному молодому кардиналу по имени Фрасист Богх…

Экзарх яростно вперился ему в лицо, затем резко повернулся. Его ряса хлестнула по стеклу саркофага и обвилась вокруг талии.

— Я ухожу, раз вы мне это предлагаете: это лучший совет, который я когда-либо слышал от вас, Ваше Святейшество!

Адаман широкими шагами направился к полуприкрытой двери. Тогда-то он и увидел в дверном проеме серую фигурку, которой раньше не замечал. То был двенадцатилетний мальчуган, паритоль, одетый в облеган и серую шерстяную куртку. Ошеломленный экзарх удивился, как этот ребенок сумел прорваться через двойной барьер, выставленный полицейскими силами и слугами-осгоритами. Серьезный и пристальный взгляд, необычный для мальчика в таком возрасте, словно проникал в самые недра его души.

Адаман безмерно перепугался: если мальчишка смог свободно пробраться внутрь епископского дворца, то это означало, что детекторы и другие системы защиты, установленные осгоритами, не работали, или что они были дистанционно обезврежены имперскими силами. Барофиль Двадцать пятый повел себя довольно оптимистично, заявив, что сигналом к отправлению должны стать первые взрывы. Полицейские с наемниками могли появиться в любой момент, и, судя по удивительно бесшумному проникновению этого мальчугана в одно из наиболее строго охраняемых мест в империи Ангов, никакой грохот заблаговременно не упредил бы их о вторжении. Адамана Муралла охватило дикое желание бежать со всех ног, но остатки достоинства и страх встретить в коридорах штурмующих отговорили его от претворения такого плана в жизнь.

Обеспокоенные его внезапным оцепенением муффий и Мальтус Хактар обогнули пьедесталы с крио и подошли к экзарху. Лишь только шеф-садовник заметил в дверном проеме силуэт ребенка, рефлекс заставил его потянуть волнобой из кармана накидки. Барофиль Двадцать пятый бросил на него укоризненный взгляд и придержал его запястье рукой:

— Уберите оружие, Мальтус!

— А вдруг этот ребенок — ловушка, Ваше Святейшество? — ответил осгорит. — Ни один волновой детектор не сработал: может быть, его заслали через деремат полицейские или притивы.

Затопившая Адамана Муралла паника отступила, оставив в горле противную горечь. Резоны главного садовника, человека с отвратительными ему вульгарной речью и грубыми манерами, давали единственное возможное объяснение тому, как этот мальчуган внезапно появился в подвале дворца: пославшие наверняка напичкали его тело этими осколочными световолновыми микробомбами. которые превратят всю материю в радиусе пятисот метров вокруг эпицентра в пепел.

— Этот ребенок — посланник небес, а не ядовитый гостинец от имперских сил! — провозгласил муффий.

— Я не разделяю вашего энтузиазма, Ваше Святейшество! — пробормотал Адаман Муралл сквозь сжатые губы. — Посланники небес обычно бывают с крыльями и окружены светом…

— Когда ты научишься доверять своей интуиции, мой дорогой Адаман?

— Когда вы прекратите меня заставлять полагаться на вашу!

В этот момент ребенок, не проронив ни слова, двинулся к саркофагу, в котором лежала девочка. Повелительным взмахом руки муффий приказал Мальтусу Хактару не вмешиваться.

Слезы Жека потекли на стеклянную стенку саркофага. Йелль была одновременно так далека и так близка, отделенная от него этой тонкой прозрачной преградой и тремя годами ледяного сна. В голове парнишки эхом зазвучал высокий, чистый голос девочки, ее смех в разгар летнего дня; у него появилось странное ощущение, словно он вглядывается в кусочек своего прошлого, в застывшую во времени картину.

Несколько часов тому назад они чудом избежали паров криобомб в резиденции Марсов.

— Встречаемся у реки! — крикнул Шари. — Куда мы сначала попали!

Все, что им, подготовленным к переносу благодаря интуиции махди, оставалось сделать — это закрыть глаза и представить берег реки, чтобы мгновенно там оказаться. Криохимикаты им не навредили: для пагубных последствий они не успели достаточно ими надышаться.

То ли зеваки в совершенстве владели тонкостями ментального контроля, то ли настолько ушли в свои мысли, что не заметили их рематериализации, но все же никто особенно не удивился при внезапном появлении двух паритолей — одетого в белое мужчины и мальчика в сером — посреди парка у реки.

Шари и Жек поглядывали на зеркало глади Тибера Августуса, время от времени колыхаемое легкой волной от торгового или туристического галиота. Солнце Сапфир сияло во весь свой пыл и окрашивало синим растительность и здания вокруг. Просвечивающие плоды и листья пальмин напоминали гигантские аметисты или аквамарины.

Несколько минут спустя, когда молчание начало угнетать, анжорец вызвался его нарушить:

— Как ты думаешь, та женщина в белом говорила правду насчет кодов? Что сенешаль Гаркот в самом деле держит их при себе?

Шари устало кивнул:

— Она не стала бы рисковать жизнью, чтобы передать нам ложную информацию.

— Значит, все кончено! — крикнул Жек, едва удерживаясь от слез.

— Возможно и нет. Сенешаль с самого начала нами манипулировал, но ему неизвестно, что теперь мы в курсе, где действительно спрятаны коды…

Махди посоветовал Жеку не покидать этого места, пока будет ожидать его возвращения, не делать ничего, что привлекло бы внимание прогуливающихся, полицейских или скаитов-инквизиторов, и в случае крайней необходимости укрываться в индисских анналах.

— Не теряй уверенности, — выдохнул Шари, прежде чем сомкнуть веки и раствориться в эфирном коридоре.

С безумной медлительностью потекли часы. Анжорец пытался отделаться от нетерпения, наблюдая за прохожими — в большинстве своем буржуа-венисийцами. Манерные гримасы, подчеркивающие важность говоримого, и их карикатурные позы сначала развлекали его, затем поднадоели, а под конец стали раздражать. Некоторых из них сопровождал скаит-защитник или пара, безмолвные белые тени, которые без устали занимались своим делом — стирали. Дальше Жек увлекся, разглядывая туристические галиоты, лениво плывущие по Тиберу. Было заметно, что пассажиры усиленно стараются скрыть изумление, в которое их повергают чудеса имперской столицы, но их вытаращенные глаза, разинутые рты и экспансивная жестикуляция выдавали скверное качество ментального контроля и, стало быть, паритольское воспитание. То, как они восторгались цивилизацией, которая их самих увлекала к погибели, как готовы были отказываться от глубин собственной природы, анжорец находил отвратительным.

Он вспомнил, что Марсы предсказывали нападение на епископский дворец с наступлением вторых сумерек, и с тоской следил, как садится Солнце Сапфир, в которое все гуще становились оттенки лилового. Поднялся кориолисов ветер и запел в листве музыкальных деревьев, длинные полые плоды которых напоминали маленькие органные трубы. Из своего укрытия в кустах выбрались несколько павлинов — покрутиться около Жека, потереться об его ноги, приласкаться, — но он был не в настроении играть с ними.

К тому времени, как небо полностью покрылось пурпурными полосами, предвещающими сумерки, Жек почувствовал, что у него за спиной кто-то появился. Заледенев от ужаса, он рефлекторно призвал антру и, прежде чем оборачиваться, на всякий случай приготовился к трансферту. Узнав знакомую фигуру махди в покрытом темными пятнами белом облегане, мальчик расслабился.

— Ну наконец-то! — воскликнул анжорец. — Коды у тебя?

— Нет, я сейчас попытаюсь их забрать, — отвечал Шари.

От сильной усталости его лицо осунулось, а темные глаза лихорадочно блестели, и Жек встревожился:

— Может, было бы лучше пойти мне…

— И речи быть не может! — прервал махди тоном, не допускающим возражений. — Ты будешь ждать меня в комнате, где покоится мама Афикит, ее дочь и двое жерзалемян… Если я не вернусь, проконсультируйся с индисскими анналами и узнай, что со мной случилось. И если ты больше ничего не сможешь для меня сделать, то выступишь против блуфа в одиночку…

Анжорец до головокружения всматривался в окаменевшее лицо Йелли. Из уст девочки чаще всего вылетали не столько слова, сколько острые отравленные стрелы, и все же он отдал бы все, чтобы увидеть, как ее губы оживут, и услышать звук ее голоса. У нее была несносная манера поглядывать на него с этаким важным и насмешливым видом, как никто другой, и все же он с наслаждением погрузился бы в серо-голубые озера ее глаз.

На его плечо деликатно опустилась рука в перчатке. Он оторвался от саркофага и, не пытаясь сдержать или скрыть текущие по щекам слезы, встретился с облаченным во все белое прелатом, которого видел несколько раз во время своих ментальных рекогносцировок. Священник был молод, о чем говорили его упругая кожа, живость взгляда и энергичные движения, но что-то бесконечно древнее плескалось в его глазах. Двое других — прелат в зеленом и массивный мужчина, закутанный в накидку из живой ткани, слегка отступили.

— Я Барофиль Двадцать пятый, муффий церкви Крейца, — сказал человек в белом с уважительностью и величавостью, поразившими маленького гостя. — Это Мальтус Хактар, главный садовник дворца и руководитель тайной сети «Луна Рок», и Адаман Муралл, мой личный секретарь. Мы вас ждали, вас и вашего спутника.

— Вы ведь Фрасист Богх, бывший губернатор Ут-Гена?

— Откуда вам это известно?

— Наш агент с вами связался? — вмешался, делая шаг вперед, шеф-садовник.

Жек надул щеки, тотчас же сообразив, что унаследовал эту привычку от па Ат-Скина, и пожал плечами.

— Он всего лишь ребенок, Мальтус, — проворчал муффий. — Бога ради, дайте ему перевести дух!

Осгорит проигнорировал вмешательство верховного понтифика.

— Мы отправляли к Марсам молодую женщину, — продолжил он. — Она с вами смогла поговорить?

Жек кивнул:

— Она сказала нам, что сенешаль Гаркот хранит четыре кода реанимации при себе.

— Вы не знаете, что с ней случилось? — настаивал мастер-садовник. — К нам не поступало известий…

— Ее убили как раз перед взрывом фальшивых кодов. Мы успели мыслью перенестись на берег реки до того, как нанюхались криогазов.

— Вы действительно надеетесь заставить нас поверить в то, что путешествуете силой своих мыслей? — агрессивно спросил Адаман Муралл.

Анжорец не ответил; не то чтобы он побоялся реакции явно раздраженного экзарха, просто не хотел тратить время и силы, пытаясь его убеждать.

— Ну же, я задал вам вопрос!

— Перестаньте приставать к нашему юному другу, Адаман! — резко сказал муффий. — Хотите, чтобы Мальтус и его люди вас вышвырнули? Вы, кажется, только что так спешили уйти…

Экзарх довольно кстати вспомнил, что близлежащие галереи кишат вооруженными осгоритами, и прикусил губу, чтобы удержаться от ответа; под нажимом его зубов серый перламутр потрескался. Жек оглядел тело Сан-Франциско, чья медная кожа стала темно-зеленой, и его мгновенно захватил поток воспоминаний и эмоций, который понес его по коридорам «Папидука», по улицам Неа-Марсиля, в цирк Плача на Жер-Залеме. Все эти события произошли три года назад, а казалось, что прошло несколько столетий.

— Куда пропал ваш товарищ? — мягко спросил муффий.

— Махди Шари? Он пошел добывать коды. Он должен присоединиться ко мне в этой комнате…

— Так значит, махди Шари из Гимлаев совсем не герой из сказки, — прошептал Мальтус Хактар.

Жек озадаченно и осуждающе посмотрел на главного садовника. Конечно же, Шари был именно героем из сказки, исключительной личностью, которая, не колеблясь, бросала вызов созданиям блуфа, чтобы уберечь будущее человечества…

Осгорит, онемевший при виде сурового выражения на лице своего маленького собеседника, а равно впечатленный тем, что повстречался с воителем безмолвия (даже если этому воителю была всего дюжина лет — он все равно был одним из тех, кто переносил себя с одной планеты на другую единственно движущей силой своей мысли), все же взял себя в руки и сверился со своим портативным таймером: уменьшившийся шарик Солнца Сапфир скрылся за невидимой линией горизонта.

— Имперские силы могут предпринять штурм в любой момент, Ваше Святейшество.

— Быть может, нам лучше бежать, — предложил Адаман Муралл. — Пора программировать дерематы…

— Прекратите уже паниковать, мой дражайший сын Маркината, — вздохнул муффий. — Устройства запрограммированы заранее.

— На какие координаты?

— Вы это узнаете, как только рематериализируетесь. Ваш разум не защищен, как вы любезно мне ранее напоминали, и я не хочу делиться этой информацией со скаитами-инквизиторами.

Никто не осмеливался нарушить напряженную тишину, воцарившуюся в комнате.

Опираясь на крио-пьедесталы, такие же промороженные, как тела, лежащие в саркофагах, они размышляли кто о чем, пока стены не потряс мощный взрыв.

*

Шари пробирался сквозь толпу придворных, направляясь к сенешалю Гаркоту, увлеченно беседующим с имперским советником. Белые облеган с мантелеттой, которые выдали ему Марсы, идеально преображали его, так что никто не обращал на него ни малейшего внимания, хоть он не припудривал лица и не вытаскивал двух прядей из-под капюшона. Не обращая внимания на ядовитые взгляды, которыми его награждали то здесь, то там, он работал плечами и локтями, приближаясь к синему бурнусу.

Он сознавал, что ставит будущее человечества на успех единственного дерзкого удара. Все его попытки за послеобеденные часы второго дня так и не увенчались успехом — ему не удалось обойти бдительность сенешаля. Оставался ли тот в коридорах императорского дворца в одиночестве, или его сопровождал сородич, а то и несколько, встречался ли он с советниками императора Менати, обсуждал ли что-то с кардиналами — Гаркот ни разу не ослабил внимания ни на единый крохотный миг, которым Шари мог бы воспользоваться, чтобы увести у него коды.

Махди провел долгие часы в тонких слоях эфира, которые даже изощренному восприятию скаита все же оставались недоступны, сопровождая каждый его шаг, наблюдая за каждым его движением. Он несколько раз материализовался возле Гаркота, но последний, словно немедленно обнаруживая присутствие воителя безмолвия, каждый раз поворачивал голову в его сторону. Шари спасался только благодаря своей способности опережать движения сенешаля на несколько сотых секунды и укрываться в эфирном коридоре до того, как его раскроют. Постепенно он понял, что использовал неверный подход: Гаркоту было бы гораздо труднее засечь его присутствие, если бы его окружали другие люди, волновые пакеты накладывающихся и перемешанных колебаний, которые маскировали бы его собственные вибрации. Поэтому он решил действовать в момент, когда сенешаль устроил аудиенцию для придворных грандов, кардиналов и делегатов гильдий в зале, именовавшемся «закрытым». Собственно, ее следовало бы именовать не аудиенцией, а варварской потасовкой, настоящими крысиными бегами, в которых претенденты, на время забыв об изысках ментального контроля, изо всех сил боролись за привилегию обменяться парой-тройкой слов, чаще всего — совершенно пустых, со вторым лицом в империи Ангов.

Шари сначала вернулся к Жеку и приказал ему ждать его в комнатке епископского дворца, где хранились четыре замороженных тела. Тут он снова шел на известный риск, поскольку не был точно уверен в поддержке муффия крейцианской церкви, но время поджимало, часть деталей ситуации от него ускользала, и ему приходилось опираться на догадки.

В толчее зала его появление осталось совершенно незамеченным. Перенос прямо в огромную комнату избавил махди от коридора с клеточными детекторами или ментальных пикетов скаитов-инквизиторов. Сферы климатизаторов распыляли эссенции, но им плохо удавалось затушевать запахи от человеческих тел и их собственных духов, которые под воздействием тепла и пота начинали окисляться. Нервно шуршали шелковые подошвы по розовым мраморным плитам, церемониймейстеры тщетно пытались навести порядок в этой суматохе, старухи приглядывались к дамам острыми глазами стервятников, кардиналы расхаживали с минами довольными и таинственно-значительными: весь мир им представлялся одним длинным дворцовым кулуаром, питательной средой интриг и заговоров. Недвижная армия мыслехранителей, скопившихся у главных дверей, выглядела белым островком спокойствия посреди бурного моря.

Шари приходилось бороться и с людскими потоками, которые стремились вытеснить его из давки, и с сильной усталостью из-за беспрестанных прыжков туда-сюда между материальным и эфирным мирами. Среди гама, ворчания, вздохов, оскорблений он разбирал обрывки разговоров:

— Марсы окончательно потеряли и лицо, и здравый смысл…

— Что вы хотите, микростазия… Прекратите уже топтаться по моим ногам, моя дорогая, или хотя бы сбросьте вес!

— Новый муффий начнет свой понтификат судом над Марсами, как Маркитоль начал свое правление с процесса дамы Сибрит…

— Надеюсь, на этом параллель исчерпается.

— Никаких сомнений: преемник, Мартис де Блоренаар, — выходец из гранд-семейства и…

— Мартис де Блоренаар? Я думал, что лучшим кандидатом был бы кардинал Йери Пассит-Паир…

— Йери Пассит-Паир, брат дамы Аннит? Даже не думайте: над ним все еще нависает бурное прошлое императрицы. Некоторые поступки, даже если вина прощена, плохо согласуются с назначением муффием…

— Нужно еще, чтобы имперским силам удалось выкурить Маркитоля из его логова. Мне говорили, он превратил дворец в настоящую крепость…

— Скоро мы узнаем, насколько эффективна эта защита, ведь штурм начнется через несколько минут. Я бы порадовался, если силы закона взяли бы его живым. Очная ставка Маркитоля с обвинителями так бы нас позабавила! А его агония тем более…

— А что думают о двоих, из-за которых подставились Марсы? Кое-кто поговаривает, что они… воители безмолвия…

— Не надо выдумывать! Это вульгарные террористы-осгориты.

— Меня уверяли, что они исчезли совершенно необъяснимым образом, когда полицейские осадили убежище Марсов.

— Наверняка в секретном убежище полно секретных ходов.

— А вы, сьер, как полагаете?

Шари потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что обращаются к нему. Женщина с неумеренным макияжем и локонами в опталиевых блестках, в переливчатых облегане и манто. Она уставилась на него с тончайшей примесью иронии и пренебрежительности во взгляде — как это принято при дворе.

— Воители безмолвия — чистая выдумка, дама моя, — ответил он.

На покрытых черным перламутром губах его собеседницы появилась усмешка.

— Вы ведь не сиракузянин? Откуда вы?

Махди беглым взглядом оценил расстояние до синего бурнуса. Ему оставалось пересечь еще три ряда, и тогда достаточно было бы оставаться в правом потоке, чтобы его вынесло перед сенешалем.

— Вам слыхали про планету Ут-Ген? — сказал он. — А про город Анжор?

Нет, она не слыхала, и эта тема казалась ей настолько неуместной, что она предпочла раздраженно обратить глаза к потолку и отвлечься на созерцание украшавших его голографические фрески. Она могла бы и потратить драгоценную минутку своего времени на паритоля с такой значительной планеты, как Маркинат, Иссигор или из Неоропа, но уроженец Ут-Гена значил немногим больше человекозверя с Жетаблана. В его неприкрытой мужественности было что-то привлекательное, но животная красота всего лишь отражала грубый дух, трагическую неспособность посвятить себя культу элегантности и красоты.

Шари сосредоточил все внимание на синем бурнусе, который промелькивал перед ним урывками, только когда передвигались с место на место толпящиеся впереди придворные. Изготовленные из грубой ткани традиционные костюмы скаитов не имели ни отверстий, ни карманов на виду. Защитники иногда носили широкие тканые пояса, украшенные ромбовидными пряжками, но Гаркот никогда не затруднял себя излишними аксессуарами. Несколько раз Шари наблюдал, как он оттягивал нижний край капюшона и тянул руку к высокому открытому вырезу своего одеяния. Махди предположил, что именно туда, во внутренний карман, засунуты коды. Итак, он должен был проделать те же движения, что и сенешаль, когда они окажутся лицом к лицу: оттянуть за низ капюшон, распахнуть вырез бурнуса, залезть в карман и схватить четыре маленьких белых шара. Ему нужно будет завершить все это менее чем за две секунды, а затем воспользоваться эффектом внезапности и последующим моментом замешательства, чтобы вызвать антру и раствориться в тонких слоях эфира. В плане было много неизвестных, в том числе — рефлекторные способности скаита Гипонероса, реакция придворных и возможное подключение кодов к волновой системой безопасности, но другого пути для достижения цели он не видел.

— И чем же занимаются на… Ут-Гене?

Это вернулась к разговору та придворная дама, вероятно, посчитав, что обмениваться банальностями с туземцем какой-то жалкой планетенки все же предпочтительнее, чем глазеть на нудные и многократно подновленные артибанические фрески на потолке, особенно если можно двигаться у туземца в кильватере и беззастенчиво пользоваться им как внушительным живым щитом. По мере того, как Шари приближался к цели, людские потоки становились все сильнее и хаотичнее. Ему пришлось упираться ногами и расставлять локти, чтобы противиться центробежным течениям, которые пытались оттащить его на край давки.

— Полагаю, тем же самым, что и на Сиракузе, — ответил он, бестрепетной рукой отпихивая кардинала, который попытался проскользнуть вперед него. — Стараемся там жить.

— Трудно жить вдали от света.

— Свет опаляет насекомых, которые позволяют себя ослепить его сиянием, дама моя.

Приметив неодобрительные искорки в карих глазах придворной, он сразу же пожалел о своих словах. Она была настолько самоуверена, настолько убеждена в превосходстве сиракузской цивилизации, что ей вполне могло прийти в голову устроить сцену. К счастью, ментальный контроль был для нее не пустым звуком.

— Это в обычаях на Ут-Гене — сравнивать людей с насекомыми, сьер?

— Прошу простить, дама: слово «свет» неудержимо навело меня на сравнение с бабочками, летающими вокруг плавучих светошаров.

— Что ж, подыщите себе на будущее другие сравнения!

Он слегка склонил голову и увидел по пренебрежительной гримаске, растянувшей черные губы его собеседницы, что она удовлетворилась этой скромной победой. Еще один яростный напор толпы бросил его впритирку к синему бурнусу. В общем гвалте преобладал металлический тембр голоса сенешаля, разговаривавшего с мужчиной, лицо которого побагровело под тонким слоем пудры.

— Ваша пребенда, сьер д’Ариоста, будет продлена только при условии, что вы перестанете клеветать на императора. С другой стороны, было бы к лучшему, если бы ваша семья — одна из самых важных для империи Ангов — чаще посещала главный храм. Нельзя одновременно запрашивать имперских субсидий и совершенно не уважать правила двора и Церкви.

— Я не знаю, Ваше Превосходительство, какой заклятый друг взял на себя смелость распространять эти слухи насчет моей семьи, но прошу, поверьте, что они совершенно безосновательны…

Шари попытался дышать размеренно, чтобы успокоить сердцебиение. Пусть он избегал таращиться на сенешаля, чтобы не привлекать его внимания, и все же почувствовал, как в мозг проникают холодные колышущиеся щупальца, сталкиваясь со звуковым барьером, мгновенно воздвигнутым антрой. Его всего будто накрыло ледяной тенью, пробудившей воспоминание о невыносимом сокрушительном холоде Несотворенного на тропе света к индисским анналам.

— Мы и желали бы появляться в храме как можно чаще, Ваше Превосходительство, и всегда громко и открыто заявляли о нашей приверженности Крейцу. Однако, как вам известно, наша семья контролирует производство магнитной энергии в межзвездных масштабах на протяжении уже более трех веков, а эта деятельность отнимает огромную часть, если не все наше время…

Гаркот механически кивал головой, но уже не слушал своего визави.

Он мобилизовал весь комплекс нервных имплантатов, чтобы попытаться проникнуть в разум одетого в белое мужчины, стоящего чуть правее него, который, если толпой его не выдавит, станет следующим собеседником скаита. Он сверился с данными своей памяти, но не смог найти никакой информации, касающейся этого человека, чье энергичное лицо и отсутствие позерства резко контрастировали с прочими придворными. Существовал высокий шанс (50 %), что этот незнакомец был новоприбывшим представителем профессиональной гильдии из паритольского мира и спешил засвидетельствовать уважение сенешалю, но неприступность его мозга не объяснялась ни одной разумной причиной.

— Уверяю вас, Ваше Превосходительство, наша семья будет бесконечно благодарна вам за продление нашей пребенды…

— Почему вас так волнует эта пребенда, сьер д’Ариоста? — ответил Гаркот. — Неужели производство магнитной энергии не удовлетворяет всех ваших нужд?

— Дело не в деньгах, Ваше Превосходительство! — обиделся придворный. — Наша семья присоединилась к аристократической коалиции, которая помогла Артибану Сен-Нойлю одолеть Планетарный комитет, и веками была непоколебимо предана семейству Анг. Разве не будет справедливо, чтобы империя Ангов выразила благодарность своим историческим основателям?

Гаркот с удовольствием ответил бы ему, что Ариосты вошли в шесть великих семейств, которые принесли клятву верности Марсам и сформировали фактически параллельное правительство с намерением свергнуть и заменить империю Ангов; однако его мозговые имплантаты захлестнула подоспевшая гипотеза, и теперь не давала ему заниматься пустопорожними беседами: возможно, человек в белом, стоявший справа от него, был одним из двух воителей безмолвия, которые украли два фальшивых кода из караульной комнаты и подвала старого правительственного дворца. Такая возможность пока что опиралась только на горсточку предположений, на мысленную конструкцию, выстроенную на факте неприступности мозга. В конце концов, люди могли защищать свой разум от просмотра и стираний не только с помощью индисской науки: например, семейство Марс использовало микростазии — химические препараты, которые окутывали их мозг холодной туманной завесой. Но Гаркота встретила обжигающая вибрация, несмолкающий звук, о который его щупы разбивались, словно волны о скалистый утес. Похоже было на то, что близость этого человека притупляла его собственные логические способности, замедляла процессы обмена, как будто скаита внезапно покинула базовая энергия материнских плат и, стало быть, Несотворенного. Внутри него неуклонно росла вероятность того, что ныне он оказался перед лицом главного врага Гипонероса.

Перед лицом махди Шари из Гимлаев.

Это предположение, которое постепенно превращалось в уверенность, имело то достоинство, что удовлетворительно и связно объясняло, как незнакомец без хлопот миновал клеточные и ментальные барьеры. Инквизиторы систематически связывались с сенешалем в случаях, когда лицо, не внесенное в списки, причем к тому же паритоль, просило пропуска ко двору. Однако доклада не поступало; это говорило о том, что в разумах, которых они должны были обследовать, аномалий не обнаружилось. Вдобавок, поскольку географические координаты Императорского дворца были под строжайшим запретом, никто не мог перенестись туда посредством деремата, не прибегая к специальным услугам государственных компаний.

Только человек, овладевший мысленным путешествием, человек-исток, заклятый враг Гипонероса, мог пробраться в зал для конфидентов, не подняв тревоги. Из уже выявленных людей-истоков, помимо четырех крио из епископского дворца, тутталки Оники, ее сына Тау Фраима и оранжанина Тиксу Оти, Гаркот знал только о двоих: о Жеке Ат-Скине, ребенке с Ут-Гена, и о махди Шари из Гимлаев, последнем потомке народа америндов. Кто-то предупредил их, что настоящие коды хранит при себе сенешаль — вероятно, осгоритка, горничная Патриса де Блоренаара: она входила в подпольную сеть, и полицейские слышали, как она что-то кричала, прежде чем они ее застрелили.

Гаркот немедленно прекратил безуспешные попытки ментального взлома. К огромному неудовольствию прочих придворных он отключился от сьера д’Ариоста посреди тирады последнего, чтобы улучить время на анализ вероятностей и выбрать наиболее эффективное решение. Дичь сама пришла и бросилась в пасть волку, и на этот раз он не даст ей ускользнуть.

Затянувшееся молчание сенешаля заинтриговало Шари. Сьер д’Ариоста истолковал это безмолвие как приглашение развить тему; польщенный неожиданным интересом второго лица империи Ангов и одержимый настоящим недержанием слов, он сыпал дальше пустыми фразами, как будто продолжительность речи была важнее ее содержания.

Шари обнаружил, что холодные дергающиеся щупальца от его мозга убрались, и подметил в полутьме капюшона энергичные пламенеющие проблески. Интуиция подсказывала, что скаит о чем-то догадался, что он искусственно затягивает беседу с придворным, чтобы выиграть время и подготовить ответный ход. Судорожная давка мотала махди, как корабль в самом центре звездной бури.

Шари решил, что прождал уже слишком долго. Украдкой вытирая ладони о ткань облегана, он мысленно проиграл последовательность движений, которые ему предстояло повторить. В голове у него мелькнули образы Оники и Тау Фраима, и его решимость окрепла. Он призвал антру и подготовился дематериализоваться при малейшей тревоге. У Шари появилось отчетливейшее ощущение, словно он раздваивается, покидает собственное тело и глядит на себя со стороны. Поблекли все окружающие его звуки, формы и цвета, словно он полностью отделялся от мира.

Махди толкнул плечом сьера д’Ариоста с такой силой, что придворный потерял равновесие, рухнул на своих ближайших соседей и увлек их за собой на пол. Затем, сделав небольшой шаг в сторону, Шари оказался перед скаитом и ухватил капюшон его бурнуса за низ.

*

Здание сотрясла еще одна серия взрывов. На пьедесталы криоконсервации посыпалась густая едкая пыль. Бои разгорелись сразу в нескольких местах епископского дворца, и, судя по все более близкому треску, по все более едким запахам, разносящимся по наполнившейся углеродными газами атмосфере, имперские силы, с их превосходством в численности и вооружении, взламывали одну за другой всевозможные линии обороны, подготовленные осгоритами «Луны Рок».

— Чего вы еще ждете, Ваше Святейшество? — завопил Адаман Муралл. — Волнобойного луча в сердце? Пока полицейские вас арестуют и доставят в чрезвычайный трибунал?

Влажная пудра на его лице смешалась с пылью и превратилась в грязную густую маску.

— Я не часто бываю заодно с этим грязным кастратишкой, но должен признать, что тут он прав! — вмешался Мальтус Хактар. — Коридоры, ведущие к мастерским, могут в любой момент попасть в руки нападающих.

— Еще раз назовете меня кастратом, господин садовник, и я вам самому мошонку оторву! — взорвался экзарх.

Двое мужчин скрестили взгляды, злобно поедая глазами друг друга сквозь вихри пыли. Ярость взрывов задула сенсорные светошары, и жалкий рассеянный свет, все еще падающий от настенных бра, не мог рассеять мрака.

Муффий вклинился между экзархом и главным садовником и поочередно строго взглянул на них.

— Сейчас не время терять самообладание! Вы подаете очень скверный пример нашему юному другу. Уходите немедленно, если хотите, но сделайте это с достоинством!

На Жека, прислонившегося к саркофагу Йелли, и на самого напал неимоверный ужас, но он прилагал сверхчеловеческие усилия, чтобы этого не показать. От непрерывных взрывов, грохота оружия, воплей и явных признаков продвижения вражеских армий по дворцовым галереям, вместе с отсутствием Шари и чувством собственной беспомощности над замороженным телом Йелли, отчаяние и страх все росли.

— Я не останусь в этом бедламе ни на секунду! — прорычал Адаман Муралл. — Дерематы в ремонтной мастерской уже запрограммированы, так?

— Все, что вам нужно сделать — это закрыть дверцу и нажать кнопку переноса, Адаман, — подтвердил муффий. — Встретимся в условленном месте.

Экзарх решительно направился к выходу. Стены и потолок затряслись долгой дрожью от продолжительного взрыва, похожего на гром в грозу. Через щель в дверном проеме хлынул поток пыли. Адаман Муралл обернулся и уставился на Барофиля Двадцать пятого полу-насмешливым, полу-извиняющимся взглядом. Жек решил, что экзарх определенно похож на горгулий с анжорских храмов религии H-прим.

— Если хотите снова увидеться со мной, Ваше Святейшество, вам нужно следовать за мной…

Он закутался в накидку и вышел. Звук его шагов быстро потерялся за стаккато волнобоев и криками бойцов.

— Вы можете присоединиться к нему, Мальтус. Вам не обязательно оставаться со мной.

Бледная улыбка озарила суровое лицо шеф-садовника. Он поднял руку над головой и ткнул указательным пальцем в потолок:

— А Двадцать четвертый, Ваше Святейшество, с ним что поделать? Он приглядывает за мной сверху, и мне как-то не хочется, чтобы он надрал мне задницу, когда я ступлю через порог вечности.

— Вы были очень привязаны к моему предшественнику, верно?

Черные глаза осгорита затуманились от чувств:

— Он, хоть и церковник, был мне как отец, Ваше Святейшество…

Жек уперся лбом в стекло саркофага и уставился на невозмутимое лицо Йелль, тускло освещенное падающими искоса лучиками настенного бра. Махди советовал ему сохранять уверенность, а сам еще не появлялся, и только взгляд на девочку не давал анжорцу окончательно утратить надежду.

Глава 14

Легенда о джулианском кориндоне

Вдова Йевута жила в деревне, в горах Крейш спутника Джулиус. Случилось так, что ее сын, Илмеш, тяжко заболел, и оттого что у нее не было ни земли, ни денег, деревенский целитель отказался его лечить. В отчаянии она взяла сына на руки, шла семь дней и семь ночей в сторону, где восходит первое солнце, и поднялась на гору Чудес, где в стародавних легендах жили боги и богини. Она не нашла ни богов, ни богинь, а только старуху, собирающую цветы по обочинам тропы. Йевута спросила ее — где боги, которые смогут исцелить ее сына, Илмеша. Старуха ответила, что единственные известные ей боги обитают в далекой забытой стране: «Чтобы добраться до нее, нужны века и века. А дорогу, ведущую в страну богов, так трудно найти, что многие сбиваются с пути и скитаются по чудовищным безднам…»

Тогда Йевута села на камень, положила пред собой горящее в лихорадке тело сына и взмолилась богам, чтобы они указали ей путь. Она умоляла их с такой горячностью, что из ее сердца вырвался синий лучик. Она снова подняла сына и шла еще три дня и три ночи, следуя за указкой этого луча. Так подошла она к темной пещере, вошла и поняла, что синий луч уже исходит не из ее сердца, а из камня, вделанного в скалу. Два дня и две ночи она держала тело своего сына Илмеша в небесном сиянии камня, и случилось так, что он исцелился. Восторженная Йевута упала на колени и возблагодарила богов. И тогда в пещеру вошла старуха и сказала:

— Лучше всего можно отблагодарить тех, кто сделал тебе этот бесценный дар, если забрать этот камень с собой и исцелять всех больных, которые придут к тебе и искренне пожелают исцелиться.

С этим старуха исчезла так же таинственно, как и появилась. Тогда до Йевуты дошло, что она столкнулась с богиней, прикинувшейся смертной. Ей потребовалось еще три дня, чтобы вынуть самоцвет из каменной оправы. Она помогала себе каменными осколками, валявшимися на полу, и разодрала пальцы в кровь. Когда Йевута вернулась в деревню со своим драгоценным трофеем, люди увидели, что Илмеш снова здоров, и столпились вокруг нее, чтобы исцелили и их. Она коснулась их лбов камнем, и их недуги, большие или малые, пропали. Слава о ней вскоре разошлась по окрестным деревням, затем по всей стране, и люди приезжали к ней со всего мира.

Между тем оказалось, что великий успех Йевуты разозлил целителей, и они затеяли заговор с целью ее устранения. Ибо коль скоро она творила чудеса, ни один больной не приходил на прием к целителям, и не прислушивался к их советам, и их мучило ужасное чувство никчемности. Они не могли убить Йевуту, потому что всемогущий камень, синий кориндон гор Крейш, защищал ее от проклятия смерти, но зато приготовили порошок, который усыпил бы ее навсегда. Один из них переоделся, смешался с больными, вошел в дом Йевуты и подсыпал ей порошок в питье. Йевута выпила отраву и погрузилась в глубокий сон, из которого ее вывести никому не удалось. Ее сын Илмеш плакал дни напролет, пока в конце концов горе не унесло его в вышние миры, и его похоронили подле матери. Никто не осмеливался прикоснуться к камню, который оставался в доме Йевуты, пока не явился пророк, человек с планеты Осгор, который прослышал об этой истории, не поднял его и не вернул ему исцеляющую силу. Его звали Антус Сиж Пайлар, но более известен он был как Крейц.

Что до Йевуты — она ждет, и проснется, когда люди найдут тайный путь, ведущий в страну богинь и богов.

Джулианская фольклорная легенда. Перевод: Мессаудин Джу-Пьет

Примечание переводчика легенды: Крейц, должно быть, передал джулианский кориндон своему первому преемнику, Алькинзиру Сиракузянину, в знак правопреемственности того. На Сиракузе пришли к выводу (боюсь, опрометчивому), что крейцианская правопреемственность неотделима от правопреемственности самой Сиракузы. Поэтому сиракузяне перенесли резиденцию зарождающейся церкви в Венисию и установили своего рода де-факто монополию на линию муффиев — монополию, которая, напомню, не прерывалась до 17-го года империи Ангов, когда муффия Барофиля Двадцать четвертого сменил кардинал Фрасист Богх, Маркитоль. Загадочные обстоятельства избрания Фрасиста Богх, впрочем, служат предметом многочисленных споров. Что касается целительной силы муффиального перстня, то она ни разу не демонстрировалась (но и не оспаривалась официально…).

Шари нащупал пальцами маленькие гладкие сферы. Он преодолел брезгливость от соприкосновения с шершавой и холодной коркой эпителия, покрывающей скаита.

Гаркот не двинулся с места, как будто внезапная решительность противника парализовала его нервные центры. Он как раз предупреждал своих агентов, когда воитель безмолвия отшвырнул сьера д’Ариоста, схватился за край капюшона скаита и сунул руку во внутренний карман его бурнуса. Исходивший от махди Шари из Гимлаев внутренний свет вибрировал слишком сильно для третьего конгломерата. Мало того, что из сенешаля вымело базовую нега-энергию материнских плат и Несотворенного, еще и прервалась постоянная связь со спорами-властителями главных конгломератов чана, как если бы прямой физический контакт с человеком-истоком забивал помехами ментальные частоты созданий Бесформенного.

Покатившиеся на пол придворные смешались в кучу и не давали друг дружке встать. В аудиенц-зале господствовала неописуемая толчея. Столь знаменитый на всю империю Ангов ментальный контроль разлетелся вдребезги, и мечущаяся вразнобой толпа разбилась на множество стаек, то сбивавшихся вместе, то разбегавшихся, то перекраивавшихся заново под властью импульсов паники. Придворные, кардиналы, викарии, медики ЗКЗ, старшие офицеры Пурпурной гвардии, хранительницы этикета, церемониймейстеры, певцы, голо-скульпторы, танцоры среднеэпохового сохорго и представители профессиональных гильдий независимо от различий в расах, социальных классах или планетах-родинах, вопили от страха, налетали друг на друга, разбегались во всех направлениях, натыкались на стены, как насекомые, попавшиеся под стеклянный колпак. Оказалось достаточно одного крика и легкой суматохи, чтобы они превратились в мишени чудовищного покушения террористов, в актеров волнующей и трагической пьесы, чтобы наконец отведать восхитительного озноба ужаса.

Вломившийся взвод притивов с раструбами криопучкового оружия наперевес усугубил замешательство, но и укрепил толпу в чувстве, что им довелось стать свидетелями одного из тех знаменательных событий в придворной жизни, что дают темы для разговоров больше чем на десятилетие. Счастливчики, например, которым довелось встретиться несколькими годами ранее в коридорах императорского дворца с дамой Веронит де Мотогор — раздетой, униженной, отвергнутой, — все еще затевали злорадные пересуды (особенно учитывая, что телосложение дамы Веронит, ранее воспеваемое не слишком наблюдательными или плохо информированными поэтами, обнаружило ряд изъянов, подпитывавших неиссякающий источник ехидства).

Ладонь и пальцы Шари сомкнулись на четырех сферах. У него появилось любопытное ощущение, что он столкнулся с существом, состоящим из пустоты, заключенной в жесткую оболочку. Его рот находился всего в нескольких сантиметрах от губ сенешаля, и больше всего его смущало то, что он не чувствовал на шее, щеках или губах теплого дыхания. Дыхание — символ жизни, но скаиты не дышали, не нуждались в кислороде, воде, пище, и из этого фундаментального отличия от людей было видно, что их зачали не для жизни в человеческих мирах, а для того, чтобы подрывать эти миры и готовить пришествие пустоты. Они не подходили под свою среду, или же среда не подходила под них, поэтому их нисколько не интересовало сохранение вселенной — она к ним не имела отношения. Этот механический аспект, их нейтральность, был в одно и то же время их силой и их слабостью: их силой, потому что никакие эмоции, никакие противоречивые или даже просто паразитные мысли не снижали их эффективности; их слабостью, потому что им были недоступны тончайшие механизмы Творения, и потому, что они не переживут своей собственной работы по стиранию.

Предупрежденные скаитами-коммуникаторами наемники из группы реагирования ворвались в давку в центре зала, бесцеремонно топча и расталкивая придворных, преградивших им путь. Они увидели человека в белых облегане и мантелетте, странно обнявшего неподвижного, окаменевшего сенешаля.

В момент, когда Шари потащил руку из глубины кармана, скаита охватила жестокая дрожь. Споры-властители, хоть и ослабленные появлением Тиксу Оти с Оранжа, пришли в себя, восстановили связь с третьим конгломератом и обнаружили способ парировать нападение: рассчитав вероятности, чан предложил им использовать досье по ирратипному поведению, выведенное из доступа в 7157 году стандартного календаря Нафлина. Данные в файле касались пятнадцати скаитов из опытных серий, одержимых ненавистью (передавшейся через ДНК женщины, послужившей их концептом) и убивших огромное количество людей на трех планетах Конфедерации. Тогда споры-властители проникли в закрытую память и откопали этот файл, деактивированный тысячу лет назад, чтобы избежать дальнейших перекосов и не вызвать скаитофобии в коллективном человеческом сознании. При этом они открыли коридоры в зонах разграничения файлов, и бдительный разум Тиксу Оти мгновенно воспользовался этим исчезновением стен, чтобы в свою очередь проникнуть в секретные области Гипонероса. Они спешили как могли, но оранжанин — ирратипный, как и все его сородичи, — отныне представлял собой неизвестную величину в девятом этапе Плана. Тайном этапе, разработанном без ведома материнских плат и Несотворенного.

Споры-властители уже добавляли Гаркоту тончайшую долю ненависти, перестраивая его при слиянии с коннетаблем Паминксом, но ни разу не прибегали к импульсу такой плотности, такой неистовости. Однако неосмотрительность третьего конгломерата, который носил при себе настоящие криокоды и подставился под дестабилизирующий физический контакт с человеком-истоком, не оставила им выбора: только поток ненависти мог реактивировать имплантаты Гаркотова мозга.

Рука сенешаля, охваченного неудержимой жаждой убийства, взвилась, как пружина, и его грубые пальцы без ногтей сомкнулись вокруг шеи противника.

Горло Шари пронизала жгучая боль; он, удивившись внезапной контратаке, среагировал инстинктивно, крепче вцепляясь в четыре кода и вытаскивая руку из выреза в бурнусе. Ему стало нехватать воздуха, и вибрация антры растворилась в заволакивающей сознание красной дымке. Он попытался вообразить входы в эфирные коридоры, но не мог связно думать. Свободной рукой он пытался сдержать пальцы Гаркота, сдавившие хрящи его гортани, но скаит внезапно превратился в безжалостную машину убийства, и материал, из которого он был сделан — едва ли его можно стоило именовать плотью, — был тверд как камень.

Придушенный Шари начинал впадать в оцепенение. У него не оставалось ни сил, ни воли, чтобы обратить свое возмущение и панику в действие; он чувствовал, что медленно отключается, разрыв между желаниями и физиологическим восприятием вылился в чувство беспомощности, которое постепенно обратилось в безразличие, в покорность. Звуки, формы, цвета вокруг него исчезали, растворялись в наваливающемся ватном облаке. До него все еще долетали обрывки голосов, замирающих вдали криков:

— Убейте этого подлого террориста, сенешаль!

— Это паритоль с Ут-Гена… низкая тварь!

Наемники-притивы рассыпались вокруг двоих противников и прицелились в них из криоизлучателей, но, не зная, насколько устойчивы скаиты к действию замораживающих агентов, и опасаясь поразить сенешаля, открыть огонь не осмеливались. В любом случае, судя по напряженному лицу неприятеля Гаркота, сенешаль и так добил бы его за несколько секунд. Зрители этой причудливой сцены впервые увидели скаита в рукопашном поединке с человеком и были потрясены, осознав, что необычайная эффективность выходцев с Гипонероса не ограничивается одними лишь манипуляциями с рассудком. Его черные глаза навыкате сияли из тусклого полумрака капюшона словно алмазы, переполненные злой энергией. Вся жизнь из его тела перелилась в пальцевидные придатки, которые неумолимо вонзались в шею жертвы.

Шари краем зрения уловил вдали устье голубого света. Оно звало его, выпевая завораживающий мотив. Ясности рассудка все еще хватило, чтобы понять, что оно открывается не в эфирный коридор, а в другую реальность, в мир душ. Кажется, он мельком увидел улыбающееся лицо своей матери по другую сторону устья, и его заполнило желание присоединиться к ней. Шари не было еще восьми лет, когда амфаны народа Америндов обрекли ее на истязания песней смерти, и теперь он понял, как сильно ему не хватало ее нежности. Оники смогла бы заполнить этот провал, но судьба упорно их разделяла. Устье безудержно надвигалось так, что у Шари повело голову, и это чувство головокружения все больше и больше отдаляло его от окружающей действительности, от его телесного вместилища.

Он различал необычные шепотки, словно на берега озера его внутреннего безмолвия набегали шипящие и пенящиеся круги, и там умирали. Что-то, однако — некое расплывчатое чувство — мешало ему полностью расслабиться в безмятежном уходе. Остатки ярости, ощущение неудачи, пустой расточительности. Он капитулировал, он покидал этот бренный мир, не оградив существования человечества, он оставлял одиннадцатилетнего ребенка в одиночку противостоять тварям блуфа, он трусливо покидал Оники и Тау Фраима в руках имперских сил на Эфрене. Внезапный всплеск осознания заставил его взбунтоваться, отринуть неизбежное. Он вернулся к реальности и сразу почувствовал ужасающую боль в затылке и шее, снова расслышал гомон, перемежающийся визгом и вскриками. Шари не стал сопротивляться сенешалю с его безжалостной силой робота, он сосредоточился на вызове антры. И звук жизни немедленно, как если бы только и ждал момента вмешаться, как если бы прятался с единственной целью — не влиять на решение своего подопечного, пустил в ход всю силу своей вибрации и поставил махди пред эфирным коридором.

Внезапное и необъяснимое исчезновение террориста привело в ступор придворных, кардиналов и всех, кто толпился в зале для избранных. Внезапно оказалось, что рука сенешаля — иначе эту грубую конечность не назовешь — сдавливает совершенную пустоту. На несколько секунд толпа призадумалась: не приснилась ли им вся эта сцена, и не оказались ли они теми пресловутыми хохлатыми павлинами в скверном розыгрыше, ведь кое-какие из голо-скульпторов слыли мастерами искусства иллюзий. Придворные не раз впадали в заблуждение, думая, что стали свидетелями необычайных явлений или грандиозных побоищ, однако действующие лица в них были не чем иным, как трехмерными обманками в натуральную величину. Такие забавы случались в стенах императорского дворца довольно часто: вы порой посреди монолога замечали, что собеседник, перед которым вы держите речь, просвечивает, чувствуете себя глупо, но, поскольку хвалились искусностью в ментальном контроле, выдавливаете улыбку, призывая тысячи проклятий крейцианского ада на голову шутника. Однако подобные спектакли не то что сенешаля, но даже простого скаита-инквизитора обходили стороной, а одетый в белое мужчина — паритоль, террорист с Ут-Гена, — казался довольно плотным, довольно непрозрачным для простой голографической иллюзии.

— Это что… воин безмолвия? — раздался женский голос. — Такая манера пропадать напомнила мне…

Никто так и не узнал, что напомнил ей этот человек, потому что сенешаль Гаркот, напоенный первобытной ненавистью чана, схватил ее за шею и оторвал от пола. Удивление сменилось ужасом, когда послышался треск хрящей ее трахеи.

*

Дымный полумрак полосовали слепящие вспышки световых бомб и лучи высокой плотности. Нападающие неумолимо продолжали продвигаться. Викарии провели их тайными галереями и они, используя элемент неожиданности, овладели большой частью епископского дворца. Теперь они добрались до подвалов, осаждать которые оказалось несколько труднее, поскольку броневое покрытие было так спроектировано, чтобы противостоять разрывам бомб. Бои вспыхнули с удвоенной силой, когда защитники, осознав необходимость создать последний бастион между имперскими силами и убежищем, где укрылись муффий с Мальтусом Хактаром, бросились в битву с энергией отчаяния. Их заградительный огонь, их мины и древние фугасные гранаты отсрочили исход, но потери, нанесенные вражеской армии, не мешали ей бросаться нескончаемыми волнами на очаги сопротивления и давить их числом. Диски наемников сеяли хаос, и сладковатый запах крови смешивался с запахом обугленной плоти и металла.

— Не упрямьтесь так, Ваше Святейшество! — проворчал шеф-садовник. — Через несколько минут коридоры в мастерскую дерематов перекроют.

— Идите, Мальтус: никто не заставляет вас разделять со мной судьбу. Даже ваш драгоценный Двадцать четвертый…

Барофиль Двадцать пятый обнял Жека за плечи и прижал к себе, как бы прикрывая щитом своего тела. Осгорит с беспокойством взглянул на полуоткрытую дверь, из которой вырывались густые клубы дыма, затем вернулся к своему:

— А вы, что вас заставляет разделять судьбу этих четырех крио?

— Вы знакомы с Додекалогом, книгой пророчеств Захиэля?

Мальтус Хактар раздраженно покачал головой.

— Вы думаете, сейчас самое время для…

— Я твердо убежден, что эти четверо — из числа двенадцати Вестников Храма Света, двенадцати Рыцарей Откровения…

— Вы тоже, и вы тоже из их числа! — вскричал Жек.

Муффий присел перед анжорцем, ухватил его за плечи и до мучительности серьезно всмотрелся в него. От вспышек света и грохота оружия выражение его лица казалось трагичным.

— Отчего вы так говорите?

— Я видел это в индисских анналах, в храме света, — ответил анжорец, не дрогнув встретивший пристальный взгляд собеседника.

— Значит, вы побывали в храме света, описанном Захиэлем?

— Не принимайте его россказни за чистую монету, Ваше Святейшество, — загудел главный садовник. — Может, он и путешествует силой мысли, но он всего лишь ребенок!

— Я вас уже видел в этой комнате раньше, — продолжал Жек, упорно глядя на муффия. — Вы часто приходили со своим другом, вы рассматривали саркофаги, вы падали на колени, вы плакали, а потом снова вставали, вы спрашивали своего дорогого Адамана, действительно ли он ничего не чувствует, и он вам отвечал, что Крейц пока что не заговаривал со своим ничтожным слугой…

Потрясенный Барофиль Двадцать пятый несколько долгих мгновений не знал, как отреагировать. Его пальцы в белых перчатках машинально впились в плечи Жека. Мальтус Хактар уставился на анжорца с выражением отца, обнаружившего, что его сын — монстр.

— Так вы за нам следили… — пробормотал муффий.

— Это не слежка, — поправил Жек, — а ментальная разведка, подготовка к нашей операции… — И добавил со слезами на глазах: — Все пошло не по плану…

— В любом случае, ничего еще не потеряно! — поручился Барофиль Двадцать Пятый с убедительным нажимом в голосе, который, как понял Жек, в основном предназначался для того, чтобы уговорить самого себя.

— Ваш друг прав, — сказал Жек, указывая на шеф-садовника. — Вы должны идти. Я-то умею путешествовать с помощью мысли, и я пока могу подождать. — Он похлопал по карману куртки. — У меня есть коробка со шприцами…

— Вы не знаете, как отключать морозильные камеры, — возразил муффий.

— Покажите мне.

— Это сложные механизмы, и я побаиваюсь, что вы пропустите этап. Кроме того, вам понадобится поддержка, чтобы помочь вашим друзьям: вышедшим из крио требуется время, чтобы восстановить координацию. Когда они возвращаются к жизни, то уязвимы, как новорожденные. Я положусь на Крейца и остаюсь с вами! Но я замечу, что мы еще не знаем вашего имени…

— Жек Ат-Скин… Махди Шари говорит, что с товарищами по Индде можно обращаться на «ты»…

Лицо Верховного Понтифика озарила теплая улыбка.

— Для меня большая честь, мой дорогой Жек, что ты считаешь меня своим, и я приветствую тебя в епископском дворце Венисии.

Он торжественным жестом стащил огромный перстень, сиявший на безымянном пальце его правой руки, и вручил его анжорцу.

— Это кольцо понтифика, джулианский кориндон. Прими его в знак благодарности и дружбы.

— Вы с ума сходите, Ваше Святейшество! — взревел Мальтус Хактар. — Только у муффиев есть право носить этот перстень!

— В этот миг я прерываю преемственность муффиев навсегда, — спокойно и решительно ответил Барофиль Двадцать пятый. — И разрываю тяжелые цепи, которые обременяют миллиарды верующих, обращенных силой, угрозами или манипуляциями с разумом. Я упраздняю злейшего врага Крейца, аппарат Церкви, и возвращаю каждому человеку его внутреннюю истину. Слишком много преступлений было совершено во имя этого ненавистного символа властной, гегемонической воли. Я полагаю справедливым, чтобы джулианский кориндон теперь перешел в стан праведников и чтобы Жек стал его хранителем. Это решение — лишь завершение воли моего предшественника Барофиля Двадцать Четвертого.

Задыхаясь от эмоций, Жек уставился на камень с бесчисленными гранями, полуночно-синий цвет которого почти переходил в черный, в розовой опталиевой оправе, слишком большой для его собственного безымянного пальца. Камень слегка подрагивал между большим и указательным пальцами муффия и ловил мимолетные отблески света.

— Возьми этот самоцвет, Жек. Он станет краеугольным камнем мира, который мы призваны построить.

Жек схватил перстень; от него шел такой жар, что пришлось поспешно сунуть его в карман куртки. Взволнованный бескорыстностью, одиночеством и смирением этого человека, который правил империей из нескольких сотен миллиардов подданных, он больше не мог сдерживать слез. Муффий притянул и прижал его к груди. Бывший губернатор планеты Ут-Ген изменился, что бы ни говорил брат Сержиан, миссионер со спутника Жетаблан.

— Отныне я освобожден от бремени, — прошептал Барофиль Двадцать пятый. — С этим действием я утверждаю себя вновь простым учеником, новичком безмолвия. Я отказываюсь от своего муффиального патронима и возвращаюсь к своему родному имени, имени, которое мне дала моя любимая мать, белошвейка в Круглом Доме сеньоров Маркината: Фрасист Богх…

Прогремел продолжительный взрыв, за которым последовала череда ослепительных молний — совсем как раскат грома. Чудовищные сотрясения не повредило опталиевой защите стен и потолка, но затопили комнату непроницаемым облаком дыма и пыли.

— Первейшая обязанность любого, кто собрался построить новый мир, — остаться в живых, Ваше Святе… Фрасист Богх! — пробурчал Мальтус Хактар.

Гул постепенно стих и уступил место треску лучевого оружия, визгу и грохоту металла, истошным воплям раненых, приглушенному лязгу ближнего боя. Осгорит нацелил свой волнобой на дверь.

— Черт побери, они уже идут!

Словно в подтверждение его слов на фоне полумрака вдруг возник силуэт. Мальтус не слышал, как он вошел — видимо, из-за взрыва. Он нажал на спусковой крючок своего оружия, но кто-то бросился к нему и отвел его руку. Световой луч ударил в стену ближе к полу, где и рассыпался в сверкающие брызги. Обезумевший от гнева осгорит направил оружие на того, кто помешал ему устранить незваного гостя, и поразился, узнав маленького воина безмолвия.

— Не стреляйте! Это Шари! — воскликнул Жек.

Он метнулся к силуэту и кинулся ему в объятия.

— Полегче, дай мне отдышаться, — прошептал Шари.

Жек отступил и осмотрел махди — лицо перекошено и залито потом, дыхание сиплое, а ясно различимые отметины на вороте облегана вокруг шеи говорят об изнурительной схватке, которую он только что пережил.

— Коды у меня, — добавил он с усталой улыбкой, предваряя вопрос Жека.

Он разжал руку, показав четыре маленькие шарика, покачивающиеся на трясущейся ладони. Анжорец вспыхнул от радости: они наконец могли пробудить поцелуем Йелль, Афикит, Сан-Франциско и Феникс.

— Быстрее, нельзя терять времени зря! — оправившись от шока, произнес Мальтус Хактар.

Во взгляде махди появилась настороженность.

— Они друзья, — объяснил Жек. — Это Мальтус Хактар, шеф безопасности епископского дворца. Он выстрелил в тебя по ошибке. А это муффий Баро… Фрасист Богх. Нас осадили и нужно действовать быстро.

— С представлениями позже! — разозлился осгорит. — Дайте мне эти сферы, сударь. Я должен сопоставить номера кодов с цифрами на пьедесталах.

— Доверьтесь Мальтусу: он не бальзамировщик, но с реанимацией крио должен справиться идеально, — сказал Фрасист Богх.

Шари кивнул и передал сферы шеф-садовнику. С этого момента они молчаливо перераспределили задачи, слова стали излишни. Мальтус Хактар вскрыл кожухи пьедесталов консервации, обнажая встроенные приборные панели, и нажал кнопки, которые отдавали команду прервать процесс охлаждения. Хотя рев сражения теперь не умолкал, они ясно расслышали вздох, с которым остановились механизмы, и тихий скрип отстегивающихся крышек. Стеклянные стенки саркофагов покрылись густым туманом конденсата, который превратил продолговатые тела в нечеткие и темные формы. Осгорит сравнил числа, выгравированные на сферах, с числами, написанными внизу приборных панелей, и после сверки разложил криокоды по соответствующим пьедесталам.

Жек достал из кармана куртки жестяную коробочку, открыл ее и извлек четыре заранее заряженных шприца. По знаку Мальтуса Хактара Фрасист Богх и Шари, который постепенно оправлялся после попытки Гаркота задушить его, сняли крышку с первого саркофага — саркофага Афикит. Им в лица хлестнул порыв ледяного воздуха, пропитанного вонью криохимикатов. Облако конденсата, окутавшее бледное тело молодой женщины, испарилось. Шари уже забыл, какой красавицей была его мама Афикит; при виде ее черт — сверхъестественно изящных, расслабленных и еще более пленительных в отрешенности ледяного сна, — его обуяли эмоции, на время затмившие боль в шее и раны в душе. На несколько мгновений он снова стал вольным, беззаботным ребенком, носился по гимлайским горам, летал на камне в компании орлов, купался в ледяных потоках…

Фрасист Богх взял код и шприц, который ему протянул Жек, снял предохранительный колпачок, воткнул оголенный конец иглы в крошечное темное пятно сверху сферы, проткнул защитную мембрану, осторожно потянул за шток, чтобы вобрать образец ДНК криогенизованного и смешать с реанимационными химикатами. Он проконсультировался у крио-бальзамировщиков Церкви и повторял эти жесты в воображении снова и снова, как если бы всегда предчувствовал, что времени на них у него будет очень мало. Не колеблясь он поднял руку Афикит, воткнул иглу (специглу, предназначенную для прокалывания самых жестких тканей) в сгиб локтя, в жесткую синеватую черточку вены, и надавил большим пальцем на упор штока. Ему потребовалось около пятнадцати секунд, чтобы перенести в неподвижное тело все содержимое шприца; затем, не дожидаясь реакции молодой женщины и не беспокоясь обо все приближающихся вспышках или нарастающем гаме, он взял второй шприц и сделал знак открыть саркофаг Сан-Франциско (к большому разочарованию Жека, который испугался, что для Йелли не хватит времени до вторжения нападающих). Пары размораживания, холодные и пахучие, смешались с пылью и дымом, образуя непрозрачный туман. Фрасист Богх сделал три неудачных попытки, прежде чем пронзил толстую кожу жерзалемянина, чьи черты лица и длинные черные волосы напомнили Шари горного безумца.

— Глядите! Она шевелится! — взволнованно завопил Жек.

Трое мужчин повернули головы в сторону саркофага Афикит. Она действительно пошевелила рукой, открыла веки, и ее грудь, таз и ноги сотрясла сильная дрожь. Жизнь грубо брала свое, стремясь вернуть обратно территорию, откуда ее изгнали более чем на три года. Опорожнив шприц в руку Сан-Франциско, Фрасист Богх быстро скинул свой стихарь и отдал его Жеку.

— Дай этим ей прикрыться…

Стараясь подняться и удержаться в положении сидя, Афикит ухватилась за стойки саркофага. Ее отливающие золотом волосы постепенно теряли жесткость и падали шелковистыми каскадами на плечи и грудь. Прелестные бирюзовые глаза с золотыми блестками остановились на анжорце, который, не в силах вымолвить ни слова, протянул ей стихарь Фрасиста Богха. Она нахмурилась и внимательно посмотрела на него, как будто пыталась понять смысл окружающей картины, найти имя, что-то вспомнить об этом стоящем перед ней одиннадцати— или двенадцатилетнем мальчике, одетом в сиракузянский облеган. Она повернула голову и обвела взглядом комнату, погруженную в дымный сумрак и время от времени прорезаемую слепящими молниями. На миг ее внимание, видимо, привлек шум, доносящийся из коридора, далее — размытые силуэты Фрасиста Богха, Шари и Мальтуса Хактара, которые метались вокруг саркофагов Феникс и Йелли; а затем она, словно ни в одной из этих деталей не нашла ответов на бесчисленные вопросы, обрушившиеся на ее рассудок, снова посмотрела на Жека.

Она показалась Жеку такой же прекрасной, как и в первый раз — когда он увидел ее в кратере вулкана. Выйдя из чрева космины, он решил, что встретил ангела или, еще лучше, богиню из рая крейциан. Долгая заморозка нисколько не тронула ее красоты; напротив, с лица стерлась безмолвная боль, та тончайшая трагическая маска, которая ее не покидала с тех пор, как ушел Шри Лумпа.

В глазах Афикит загорелся проблеск понимания. Она пошевелила губами, но, несмотря на все ее усилия, из горла не вырвалось ни звука.

— Я Жек Ат-Скин, — раздельно проговорил анжорец. — Мы пришли освободить вас, махди Шари и я. С тех пор, как вас заморозили, прошло три года. Сейчас мы в епископском дворце Венисии, в который вторглись имперские войска. У нас очень мало времени. Мы должны добраться до комнаты с дерематами, чтобы всех перебросить в безопасное место. Вы меня понимаете?

Она в знак согласия моргнула, и на ее губах появился намек на улыбку.

— Как вы себя чувствуете, вам хватит сил, чтобы слезть с саркофага?

К ним подошел Мальтус Хактар, который дезактивировал последний из пьедесталов консервации.

— Я сейчас помогу!

С этими словами он подхватил Афикит под мышки, приподнял над саркофагом, поставил на пол и приобнял за талию, чтобы помочь ей удержаться вертикально. Коварная манера осгорита лишний раз полапать женщину разозлила Жека. Выходя из криосна, Афикит заслуживала большего, чем неуклюжая дань внимания от главного садовника.

— Пусть сначала возьмет вот это, — сердито сказал анжорец.

Она протянула в его сторону дрожащую руку, схватила белую ткань, высвободилась из объятий Мальтуса Хактара, присела на угол цоколя и надела стихарь.

Сан-Франциско уже пришел в себя, и его, как несколькими секундами ранее — Афикит, очевидно, заинтересовало, что он делает в этом месте. Его невыразительные глаза бегали без остановки по всей комнате. Главный садовник подошел к саркофагу жерзалемянина, помог ему выбраться и накрыл своей накидкой. Жек понял, что принятое им за бестактность было всего лишь заботливостью, и пожалел, что так повел себя с осгоритом.

Рассудив, что Афикит вне опасности, а Сан-Франциско в надежных руках, мальчик отправился к саркофагу Йелль, которой Фрасист Богх уже ввел реанимационные препараты плюс ее ДНК. Он оттпихнул лежащую на полу крышку, взгромоздился на пьедестал и склонился над лицом девочки, прячущимся в тумане и периодически озаряемым ослепительными вспышками лучей высокой плотности и светоразрывных бомб. Из сгиба ее руки вытекла капля вязкой крови, но Йелль все еще не двигалась, не подавала никаких признаков пробуждения. В соседнем саркофаге уколотая после нее Феникс уже открыла глаза и пошевелила рукой.

Сердце у Жека упало. Он провел тыльной стороной ладони по ледяной щеке Йелли, безмолвно взмолился всем богам, каких знал и каких не знал, о том, чтобы жизнь снова влилась в ее маленькое промороженное тело. Казалось, она навсегда упокоилась на золотой подушке собственных волос, а ее саркофаг выглядел как гроб. Йелль была важнейшей частью его существования, как выразился бы Фрасист Богх — краеугольным камнем его здания. Три года он жил только ради того момента, когда ее веки приподнимутся, когда она улыбнется ему, когда она произнесет его имя. Если она затеряется навсегда в этом нейровегетативном покое, известном как крио-лимбо, у него не останется причин задерживаться во вселенной вечной стужи. Он вспомнил метод, который пригодился, чтобы помешать Сан-Франциско и Робину де Фарту уйти за точку невозврата в Цирке Плача Жер-Залема, однако остатки скромности и бессознательного страха перед женскими половыми органами отговорили его от того, чтобы положить руку на вульву Йелли, и он ограничился тем, что с силой ущипнул ее за рот. Это ничего не дало, кроме того, что он сорвал небольшой кусочек кожи с ее верхней губы. Он почувствовал, что за его спиной кто-то есть. Афикит поднялась на ноги, неуверенным шагом подошла к саркофагу дочери и, с трудом встав на дрожащие ноги, посмотрела на нее с болью в глазах. Ее слабость отступила перед материнским инстинктом. Несмотря на белый стихарь, в который закуталась женщина, ее трясло от холода и страха. Чуть дальше Шари и Фрасист Богх освобождали из стеклянного плена Феникс.

Еще один взрыв, куда сильнее предыдущих, вырвал дверь из петель и неистово швырнул ее в стену напротив. Стеклянные стойки двух пустых саркофагов разлетелись в осколки. Долгая вспышка осветила комнату и усугубила атмосферу судного дня, царившую в дворцовом подвале.

— Мы не можем больше ждать! — заорал Мальтус Хактар.

— Йелль не оживает! — выкрикнул Жек.

Он увидел, как наполнились слезами глаза Афикит, и проклял судьбу, взвалившую такие испытания на молодую женщину, едва проснувшуюся от ледяного сна.

— Малышка не выдержала, — мрачно выдохнул Фрасист Богх. — Бальзамировщики предупреждали меня, что с вероятностью один шанс из двадцати такое может случиться… Может быть, пора применить индисские исцеляющие графемы…

Шари набросил свою мантелетту на дрожащее тело Феникс и бросился к саркофагу Йелли.

Жеку пришла в голову идея — дурацкая, как и все отчаянные идеи. Он вытащил кольцо муффиев из кармана и поднял руку Йелли. Только с третьей попытки он надел опталиевое кольцо на ее безымянный палец, все еще негибкий после криогеноза. И кориндон полностью лишился своего сияния, как будто жизненная сила камня, эта кристаллическая энергия, копившаяся век за веком, внезапно перелилась в тело девочки.

Шари был выше Жека, и ему не нужно было карабкаться на пьедестал, чтобы склониться над младшей сестрой, которую он увидел впервые. Она не была ему кровной сестрой, и известие об ее рождении некогда его задело, но теперь, в считанных сантиметрах над ее безнадежно застывшим лицом, он понял, что испытывает к ней неподдельные и чистые братские чувства, как будто их зачали одни и те же биологические родители. Еще он понял, глядя, как по щекам Жека катятся слезы, что анжорец жил лишь ей и для нее, что она была его единственной половинкой, его вторым «я», что он жил надеждой, что однажды воссоединится с той, которая толкала его сделать все им свершенное. Он взглянул на Афикит поверх края стеклянной витрины: от страдания, наложившегося на физические последствия криореанимации, ее лицо осунулось и взгляд затуманился, она держалась на ногах исключительно за счет ужасающего усилия воли. Той же силой характера перед лицом невзгод отличалась Оники, и эта твердость, эта цепкость, эта манера гнуться не ломаясь наполняли Шари восхищением и благодарностью.

— Они на подходе! — крикнул Мальтус Хактар.

Расценив, что Сан-Франциско достаточно рассудителен и смел, чтобы обойтись без опекуна, шеф-садовник встал к дверному проему, обнажил свой волнобой и выглянул в коридор. Сквозь дымную завесу он засек мечущиеся фигуры, но невозможно было сказать, союзники ли то или враги. Лучи высокой плотности отбрасывали мертвенно-белые отсветы на исковерканные световыми зарядами металлические стены. Ему показалось, что он видит земляную осыпь из грунта и камней, вывалившихся из частично обрушившегося свода. По обе стороны от импровизированной баррикады бушевал бой.

— Проснись, — умолял Жек Ат-Скин, касаясь переносицы Йелли.

Мальтус Хактар выпустил первую очередь в серо-белую фигуру наемника (по крайней мере, он так решил), который перелез через насыпь и побежал к двери. Луч попал тому в грудь, оторвал от земли и отбросил на десяток метров. Его диски выпрыгнули из своего невидимого магазина и заскрипели по полу и стенам коридора.

— Мы здесь застряли! — зарычал осгорит. — Дорога к мастерской дерематов перекрыта…

Жеку показалось, что он заметил крошечное шевеление века Йелли, но, внимательно присмотревшись к ее лицу, засомневался.

— Просыпайся…

— Камень! — сказал Шари. — Он снова сияет!

Джулианский кориндон и в самом деле опять обрел свой переливчатый блеск, и сиял даже сильнее, чем в момент, когда Жек вытаскивал его из кармана. С возвратившейся надеждой Афикит подошла к саркофагу и наконец осмелилась взглянуть на свою дочь — этот невероятный подарок, который сделал ей Тиксу. Прошло три года с тех пор, как их криогенизовали, говорил мальчик, как там его зовут? Жак или что-то в этом роде… С редкими волосками, появившимися у него на щеках, он уже почти стал мужчиной; если бы он так разительно не изменился, она бы решила, что уснула несколько часов назад.

«Уснула» — неверное слово: солнце еще не достигло зенита, когда в ее доме в поселке паломников появился обнаженный мужчина с оружием и наставил ствол на нее. Йелль увела мальчика на берег ручья, где обычно купалась, а двое жерзалемян вышли в сад, чтобы почистить контейнеры для обезвоживания. Губы незваного гостя, молодого человека с изящными аристократическими чертами, искривила ухмылка. Она еще связала его вторжение с запашком газа, который внезапно разнесся по дому. Он издал что-то вроде смешка — хихиканье не то одержимого, не то слабоумного.

— Вот о чем Йелль…

— До твоей дочери и до анжорца очередь тоже дойдет! — заявил он.

— Вы ведь сиракузянин, так?

— Я не человек, а ментальный трансплантат, имплант логики. Человек, Марти де Кервалор, был моим транспортом, чтобы добраться до вас.

Он поднял ствол своего оружия и нажал на спуск. Она все еще помнила удар в лоб, ощущение онемения, охватившее ее конечности, прогрессирующий паралич двигательных центров, падение на пол. Несколько долгих минут в ее беспомощном теле еще теплился непрочный огонек сознания. Тиксу говорил ей позаботиться об их маленьком чуде, а она попала в первую же ловушку, которую расставил для нее блуф. Ныне, когда ожив сама, она смотрела на мраморно-неподвижное в стеклянной витрине тело Йелли, чувство вины к ней вернулось и принялось терзать ее.

Она почувствовала на себе настойчивый взгляд, подняла глаза, и только тогда узнала Шари по крайне своеобычной манере смотреть. Он стал мужчиной, но, хотя его темная кудрявая шевелюра скрылась под капюшоном облегана, хотя его щеки за несколько дней заросли щетиной, он сохранял частицу грации и ребяческого простодушия, смягчавшие его отвердевшие, обветрившиеся черты. На Афикит беспорядочно нахлынули воспоминания о беззаботных временах, о долгих прогулках по горным тропам, о теплых, душистых ночах под звездным пологом, о невинных играх с маленьким Шари и любовных — с Тиксу, о сердечном братстве паломников… Она украла эти несколько лет счастья у судьбы, но судьба неумолимо мстила самым жестоким образом: сначала она разлучила ее с любимым мужчиной, потом погрузила в ледяной сон больше чем на три года и, наконец, взялась за ее дочь; как будто, движимая извращенной волей, методично отбирала у нее одну за другой причины оставаться в живых. Если бы Йелль не проснулась, у Афикит не осталось бы воли к сопротивлению. Ей почудилась ободряющая улыбка на коричневых губах Шари.

— Я не смогу долго их сдерживать! — рявкнул Мальтус Хактар.

Высунувшись одним плечом в коридор, он беспрерывно жал на спусковой крючок своего волнобоя. Нападавших, пытающихся пересечь земляную насыпь, становилось все больше и больше. Заградительный огонь шеф-садовника заставил их прильнуть к стенам и продвигаться вперед весьма осмотрительно. Некоторые из них прикрылись лежащими на земле трупами и, используя их как щиты, продолжили наступление.

— Мне нужна помощь! — крикнул Мальтус Хактар. — Кто-нибудь еще вооружен?

Жек машинально порылся в карманах куртки, но его собственного волнобоя уже не было. Шари сообразил, что оставил свой в комнатах Марсов. Запас энергии в оружии Мальтуса Хактара может иссякнуть в любой момент, и они окажутся с голыми руками против наемников-притивов. Останется, конечно, возможность растаять в эфирных коридорах, но психокинетическое путешествие подвластно только Жеку, Афикит — если она достаточно оправилась от криогенизации, — и ему самому, а они не смогут бросить на произвол судьбы двух жерзалемян, муффия Церкви и главного садовника… Не говоря уже об Йелль.

Джулианский кориндон сиял, словно светило, сдернутое со звездного неба; он окрашивал кожу девочки и стеклянные стенки саркофага в цвет индиго. Жек вскрикнул от радости:

— Йелль!

Она уставилась на него широко открытыми глазами. Йелль словно только что очнулась из долгого ночного сна, и ее взгляд уже наполнился той характерной для девочки странной серьезностью. На ее бледных губах появилась слабая тень улыбки, затем она приоткрыла рот и еле слышным голосом пробормотала несколько слов:

— Это ты, Жек?… Ты пришел… Где мама?… Мои руки… мои ноги… Я их больше не чувствую…

Рыдания Жека удвоились, он разрывался между радостью видеть ее вернувшейся к жизни, и обеспокоенностью от ее паралича. Афикит подошла, прижалась лицом к стеклу и дала в свою очередь волю слезам. Йелль слегка повернула голову, ее серо-голубые глаза вспыхнули новым пламенем.

— Мама…

— Бальзамировщики говорят, что при реанимации крио возможна квадриплегия[15] — как одно из последствий, — сказал Фрасист Богх. — Придется ее нести…

— Она сможет это преодолеть? — спросил Шари.

Бывший муффий пожал плечами в жесте, выражающем одновременно и неизвестность, и беспомощность. Шари с бесконечной бережностью поднял Йелль. Жек спрыгнул на пол, обошел постамент, снял куртку и передал ее махди. Они обернули курткой девочку, и Шари пристроил ее как можно удобнее у себя на груди.

Безутешный анжорец подошел к Афикит, замершей рядом с пустым саркофагом, обнял ее за талию и уперся лбом в грудь. Сначала она не отреагировала, но потом, как будто ей вдруг тоже потребовалось как-то излить свою печаль, обняла его за плечи. Так они в долгих обьятьях выразили друг в друге всю свою любовь к Йелли. В нескольких метрах от них вышла из неподвижности Феникс, медленно приблизилась к Сан-Франциско и приникла к нему.

— Мы готовы, — сказал Шари.

— Они роятся, как мухи на падали! — громыхнул Мальтус Хактар.

Наемники-притивы перебили последних защитников, собравшихся за осыпью из камней и земли, и пока что перегруппировывались по другую сторону баррикады, образованной нагроможденными друг на друга трупами. Они спокойно ожидали, когда иссякнет запас энергии в оружии осгорита, прежде чем начинать решительную атаку. Взрывы утихли, и отблески разрывных бомб отодвигались все дальше и дальше. Темнота, дым и пыль сделали видимость почти нулевой, и теперь Мальтус Хактар использовал луч своего оружия больше чтобы следить за продвижением своих противников, чем для того, чтобы поразить их. Перегревшаяся металлическая рукоять практически жгла ему руки.

— Моя голова говорит, что мы должны попытаться добыть оружие у мертвых противников, — проговорил за его спиной низкий голос.

Сан-Франциско отстранился от Феникс и перебрался ближе к главному садовнику. Он еще не вполне восстановил свои способности, но был князем Жер-Залема, воином, и не считал себя вправе оставлять осгорита сражаться со своими врагами в одиночку (врагами, о которых жерзалемянин ничего даже не знал). Мальтус Хактар бросил на него быстрый взгляд через плечо.

— Ваша голова не так уж неправа, сударь, но, во-первых, первый труп находится больше чем в десятке метров, и им хватит времени выцелить нас. Во-вторых, мы не можем быть уверены, что найдем на наемнике-притиве оружие, которое нам подойдет: они пользуются дисковыми метателями, вживленными в руку.

— Я произнесу священное слово абина Элиана…

— Я уважаю ваши верования, сударь, но боюсь, что этого недостаточно, чтобы их диски не снесли вам голову. Хотя в этом несчастном коридоре много не разглядишь, но думаю, что их больше двадцати…

Сан-Франциско наклонился вперед и в свою очередь взглянул на большой проход. Он увидел трупы, растянувшиеся на металлическом полу, за ними — серые с белым фигуры, собравшиеся за грудой тел.

— Священное слово даст мне около пяти секунд невидимости. Выбраться туда не должно стать проблемой, но на обратном пути вам придется прикрыть меня…

Главный садовник кивнул. Муффий церкви Крейца (бывший муффий — с тех пор, как он сам себя сверг с престола) определенно собрал в подвале своего дворца странных субчиков: детей, которые путешествовали мысленным усилием, женщин сверхъестественной красоты, людей, которые пользовались заклинаниями невидимости… Когда он вернется в свое родное село на Осгоре, чтобы насладиться заслуженным отдыхом, он даже не сможет рассказать ни о чем подобном своим землякам, потому что непременно будет зачислен в самые легендарные из лжецов за долгую историю осгоритов.

Сан-Франциско расстегнул плащ шеф-садовника, бросил сообщнический взгляд на Феникс и совершенно обнаженным встал в дверном проеме. Он надеялся, что его трехлетнее, как сказал принц гиен, оцепенение не ослабило восьмитысячелетнюю силу священного слова абина Элиана.

Глава 15

ФУНКЦИЯ «К»: функция некоторых доисторических кораблей, предназначенная для программирования их самоуничтожения в случае поражения или — во время самоубийственных миссий — для нанесения максимально возможного ущерба флоту противника. По мнению сиракузянского исследователя Мессаудина Джу-Пьета, специалиста по мертвым земным языкам, буква «К» является первой буквой слова «камикадзе», означающего «ветер с Небес» или «дух, достойный богов».

«Предысторический космос», Униментальная Энциклопедия

«Эль-Гуазер» кружил на орбите вокруг Земли уже несколько дней Д.С.В. Через крошечный иллюминатор кабины Гэ видела громадный голубой полумесяц, испещренный охристыми и белыми пятнами. Когда она впервые открыла для себя планету предков, эту голубоватую жемчужину, покоящуюся в черном бархате футляра, ей овладело безмерное волнение, и она забыла все свои муки. Она вновь улавливала ментальные волны своих братьев и сестер во изгнании и ощущала в этом приливе энергии колебания надежды, печали и гнева. Жара каюты заставила ее стянуть платье, но ласка вентиляторов, хоть и окутывала приятной прохладой, острого удовольствия уже не приносила.

Когда она очнулась от недолгой криогенизации, вызванной иглой парализота, смотрители избили ее, окружив со всех сторон, а потом, пока она ощущала себя поломанной куклой, дрожащей и окровавленной, они раз за разом насиловали ее, пока низ ее живота не превратился в один сплошной комок боли от каждого движения, от каждого вздоха. Они взломали ее девственную плеву, изранили ее интимную плоть, украли цветок ее женственности. Они брали ее грубо, один за другим, вертя ее и выгибая по своей прихоти, били или щипали за грудь. Им было мало опростаться внутрь нее, они мочились на ее раны, как будто хотели навсегда заклеймить ее позорной печатью.

«Избранной положено особое обхождение!»

Гэ переступила грань, за которой боль превратилась в неосязаемое, нереальное ощущение. Она воспринимала их гогот и брань как страшный сон, надеясь проснуться в тишине своей каюты. Она осознала, что они убили в ней желание, что наслаждение, приходившее к ней время от времени, никогда больше не возвратится. Она хотела бы умереть, но они были не настолько сострадательны, чтобы выбросить ее в космос. Вошел кто-то еще, и она услышала голоса на повышенных тонах, может быть — началась ссора. Потом ее тащили из коридора в коридор. Похоже было, что они миновали несколько кораблей, и когда ее ослепил свет прожектора, она поняла, что ее доставили в блок жилищ управляющих и техников. Они заперли ее в карцере и бросили голую, окровавленную и униженную, надолго ли — она не могла судить. У нее не оставалось сил доползти до койки, она лежала распластанной на металлическом полу, окутанная запахами крови и мочи, мучимая жгучей болью, которая шла от поруганной плоти и расходилась по всему телу. Из уголка губ стекала струйка желчи, обливая горло и грудь. Однако глаза ее оставались сухи, как будто остервенение палачей окончательно иссушило запасы ее слез. Еще она поняла, что больше никогда не станет плакать. Усыпленная урчанием двигателей и дрожью пола, она постепенно впала в глубокую прострацию, где проблески ясности перемежались лихорадочным бредом и обмороками.

Она очнулась от настойчивого нажима на плечо.

Гэ открыла глаза и увидела в нескольких сантиметрах от своего лица пару окованных сапог. Она инстинктивно свернулась калачиком и прикрылась руками. Это простое движение разбередило боль в ее душе и ранах. Между бедер горячей змейкой пробежала струйка крови.

— Не бойся: я не смотритель!

Этот низкий голос был ей знаком, но воспоминания не удавалось привести в порядок.

— Никто не давал этим громилам приказа обращаться с тобой так грубо, но каста смотрителей порой выходит за рамки своих полномочий. Сожалею. Я — управляющий Квин.

Он наклонился над ней и, несмотря на очевидную брезгливость, помог ей подняться и лечь на койку. Потом взял одеяло из встроенного шкафа и накрыл им тело Гэ (не столько из чувства сострадания, скорее оттого, что его нервировал запах прогорклой мочи и вид синяков молодой женщины).

— Я пришлю к тебе лекаря, сестра Гэ…

Она задумалась, чего хочет от нее этот человек, одетый в ту же шляпу с загнутыми полями и тот же двубортный сюртук, что и на общем собрании по поводу возвращения на Землю. Ей же хотелось только одного: очиститься, окатить кожу горячей водой, хотя она и понимала, что только время смоет картины жестокости, поселившиеся в ее сознании.

— Ты можешь мне помочь с прояснением некоторых неопределенностей, сестра Гэ, — сказал губернатор Квин. — Ты держишь в своих руках судьбу Маа, ее сестер и своих родителей…

— Где мои родители? — выдавила Гэ.

— В соседней камере. Мы их не выбросили в космос… Пока нет… Я хочу, чтобы ты сначала рассказала мне, что почувствовала во время крипто-транса.

Такой поворот Квина ее удивил. Чем обряд, устроенный Маа и ее последователями, мог заинтересовать касту управляющих?

— Крипта вызвала у меня те же ощущения, что и обычно, — осторожно отвечала она. — Блаженство, эйфория…

Маленький человечек приблизил к ней лицо, и она ясно увидела, как в его глазах загорелись яростные угольки.

— Не играй со мной, сестра Гэ: можешь пожалеть! Жрецы вирны проанализировали крипту, которую тебя заставили глотать эти проклятые ведьмы: это жуткого сорта грибки — просто яд, дорога в потусторонний мир, с ними нужна крайняя осмотрительность. Их зовут криптой откровения. Маа подвергла тебя испытанию, из которого ты могла так и не вернуться…

— Я бы предпочла тысячу раз умереть, — простонала Гэ.

— Выгораживая тебя, криптики нам сказали, что тебе предстоит сыграть важную роль в будущем человечества… И это неожиданное признание наталкивает нас на проблему.

— Вот почему вы позволили смотрителям меня… меня…

— Они будут сурово наказаны за насилие над тобой, сестра Гэ. А теперь мне нужно знать, что тебе открыла крипта. На касту управляющих возложена нелегкая задача подготовиться к возвращению на Землю, и примерные догадки нас не устроят…

Гэ догадалась, что успешный исход ее крипто-транса, даже если он проходил вне контроля властей, посеял сомнение в умах правителей, и сразу увидела все преимущества, которые могла извлечь из их замешательства. В ней выросла яростная решимость сделать все возможное, чтобы отомстить своим мучителям, прежде чем думать о том, как присоединиться к одиннадцати товарищам из ее видения.

— Мне нужно отмыться, полечиться…

Управляющий Квин понимающе кивнул и удалился, не сказав ни слова. Через несколько минут в каюту влетели три женщины из касты лекарей, вытерли тело Гэ влажными душистыми полотенцами и намазали ее раны мазью. Потом пищевик принес ей поднос с едой куда повкуснее, чем пресные бульоны в отсеках бескастовых холостяков.

С тех пор при каждом визите управляющего Квина ей удавалось подбрасывать ему по нескольку деталей вымышленного крипто-видения, достаточно расплывчатых, чтобы вызывать неоднозначные интерпретации, и по ходу повествований выставлять новые требования. Она просила о встрече с родителями, но в этой милости он ей отказал по невразумительным «причинам безопасности». Гэ поняла, что он солгал ей с самого начала и что ее родителей выбросили в космос вместе с Маа и другими ясновидящими. Она не почувствовала никакой боли, как будто лишилась способности чувствовать эмоции, как будто ее чувствительность окончательно умерла. Однако ее решимость окрепла, и ненависть превратила ее сердце в камень с острыми кромками. Она потребовала принести ей на подносе головы и гениталии изнасиловавших ее смотрителей. Эта просьба явно вызвала у Квина раздражение, и она истолковала его заминку как признание в пособничестве. Несмотря на то, что смотрители нарушили приказ, самовольно скатившись до зверства, ему явно не хотелось от них отступаться:

— Может, нет необходимости доходить до таких крайностей, сестра Гэ…

— Не забывайте, управляющий Квин, что крипта дала мне кое-какие существенные детали для возвращения на Землю. Кое-какие детали, которых вам не хватает. И не вздумайте принести головы и органы невинных людей, например, бескастовых: лица чудовищ, опоганивших меня, навсегда врезались мне в память.

Через час к ее ногам поставили серебряные блюда. На каждом находилось по обескровленной голове с выпученными в ужасе глазами. Гэ без колебаний опознала лица своих мучителей, однако не без труда угадала в маленьких кучках рыхлой плоти, залитой лужицами крови, мужские члены, которые так рьяно ее терзали. Низ живота свело болезненными спазмами.

Физические травмы молодой женщины поджили, и вскоре она не чувствовала дискомфорта — ни внутри, ни снаружи. Она не виделась с управляющим Квином несколько дней Д.С.В., пока не получила телепатического сообщения, объявляющего о входе «Эль-Гуазера» в Солнечную систему. Гэ встала и прижалась лицом к оконцу. Звездный поезд миновал зеленоватую планету, окруженную вертикальным кольцом, и начал замедляться. Сквозь устрашающе трясущиеся полы и переборки доносилось завывание двигателей. Затем на «Эль-Гуазер», который теперь двигался вперед на одних вспомогательных маневровых двигателях, опустилась глубокая тишина космоса. В поле зрения иллюминатора постоянно росло. Солнце, яркость которого затмевала окружающие звезды.

Приходили навестить Гэ и другие управляющие, криптоделы и священники Вирны, явно заинтригованные тем, как бескастовая осталась жива после криптоса откровения (и группового изнасилования, но об этом они не заговаривали). Они забрасывали ее множеством вопросов, на которые она давала запутывающие ответы, что только усугубило их замешательство. Жрецы Вирны исподтишка кидали на нее взгляды — одновременно озадаченные и враждебные. Сами они никогда бы не осмелились принять галлюциногенные грибки, настолько мощные, что часто оборачивались смертельной угрозой. Те немногочисленные из их коллег, кто рискнул, окончили жизнь в жестоких мучениях, разъеденные внутренней проказой, которая превратила их кожу и органы в этакую черную гнойную кашицу. Постепенно камера Гэ стала одним из самых оживленных мест на «Эль-Гуазере». За управителями и священниками последовали хранители памяти, астрономы, наружные и упреждающие, узнаваемые по гипертрофированным черепам.

По словам астронома, караван кораблей пересекал огромный пояс астероидов, расположенный между планетами Юпитер и Марс.

Гэ мельком увидела диск Юпитера, порезанный на горизонтальные полосы охристого, коричневого или белого цвета; на его южном полушарии красовалось большое красное пятно в форме пасти. На внешний щит «Эль-Гуазера» посыпался астероидный дождь. Крошечные каменные осколки просачивались через щели в металлических заграждениях и защелкали по иллюминаторам, вычерчивая на внешнем слое стекла черные параболы. Пересечение пояса заняло два дня Д.С.В., и Гэ несколько раз решала, что караван кораблей, пронизываемый пугающей тряской, вот-вот развалится. Включились тревожные сирены, и их бесконечный вой вместе с ослепительными вспышками взрывов усилил царившую в коридорах атмосферу катастрофы.

Именно тогда с Гэ решил связаться управляющий Жиль. Он как тень прокрался в ее камеру и, убедившись, что она одна, поклонился ей.

— Простите, пожалуйста, за вторжение, сестра Гэ, но я не мог рисковать, предупреждая вас телепатически. За вами постоянно следят…

Это был молодой человек с правильными чертами лица, в короткой черной куртке и остроконечной шапочке.

— Я управляющий Жиль, но я… — Он понизил свой голос до едва слышного шелеста. — Я последователь… Я был последователем Маа: ее выбросили в космос вместе с сестрами… Она оставила инструкции, потому что предвидела, что может исчезнуть. Моя роль — связывать ваши отряды и вас, сестра Гэ.

— Мои отряды?

— Вас признали избранной, и последователи Маа получили указания служить вам. Наша цель — помочь вам добраться до Земли в целости и сохранности. Мы узнали, как с вами обошлись смотрители, и поверьте мне…

— Никогда больше со мной об этом не заговаривайте!

Он отступил на шаг, словно огорошенный внезапной жесткостью в ее голосе.

— Лучше скажите мне, какие у вас планы, — проговорила она уже мягче.

— Прежде чем что-то предпринимать, мы подождем, пока не выйдем на орбиту вокруг Земли. Мы не хотим испытывать судьбу, развязывая сражение до того как доберемся к месту назначения. Вообразите, что в бою погибли все техники — и союзники, и враги: мы не сможем выполнить орбитальные маневры и рискуем врезаться в атмосферный щит.

— В вашу организацию могли проникнуть агенты касты смотрителей. Маа и ее людей накрыли несмотря на множество мер предосторожности, которыми они себя окружили…

Хотя управляющий Жиль был полон уверенности, в его глазах она, кажется, уловила озабоченный проблеск. Пол камеры и уходящие в переборки металлические стойки ее спального места по-прежнему вибрировали вместе с фюзеляжами, бомбардируемыми астероидами.

— Наши сторонники держатся тихо, сестра Гэ, и мы запретили телепатическое общение.

— Что у вас за оружие?

— Уже больше двадцати лет С.С.В. наружные, поддерживающие наше дело, снабжают нас частями фюзеляжа или другими кусками металла. Эти материалы позволили нам изготовить обоюдоострые мечи, копья и щиты. Сейчас мы заканчиваем их раздачу.

— Какую роль в своем плане сражения вы отводили мне?

— Вашу нынешнюю роль, сестра Гэ. Пока вы остаетесь загадкой для управляющих и жрецов вирны, они не будут покушаться на вашу жизнь. Вам достаточно просто кормить их выдумками… с чем вы прекрасно справлялись до сих пор.

— Почему меня не выбросили в космос вместе с остальными?

Управляющий Жиль отошел к иллюминатору, взялся за поручень безопасности и уставился в астероидное поле.

— Простите, что возвращаюсь к этой теме, сестра Гэ, но смотрители спасли вам жизнь…

Он сделал паузу, словно давая собеседнице время вникнуть в его слова — слова, которые могли вызвать в ней страшнейшее негодование и неприятие.

— Управляющие действительно планировали вас выбросить, но отвечающие за казнь смотрители воспользовались случаем, чтобы изнасиловать вас. Они перетащили вас в свои каюты, а потом, когда вы вышли из крио-паралича, подвергли этому ужасному унижению. Между тем криптоделы проанализировали содержимое чаши с гармоническим нектаром и поняли, что вы преодолели испытание откровением — событие, какого ни разу не случалось за историю «Эль-Гуазера». Они побежали известить священников вирны и управителей. Все думали, что вы мертвы, но управляющему Квину пришла в голову идея: для очистки совести пойти и допросить ответственных за исполнение приговора смотрителей. Вот так он и нагрянул во время их грязных делишек… У судьбы порой странные повороты.

— Мне пришлось дорого заплатить за это чудесное избавление, — мрачно пробормотала Гэ.

— Я слышал, что ваши мучители понесли заслуженное наказание.

— Вид их голов и жалких органов на блюдах не принес мне облегчения…

Управляющий Жиль повернулся и бросил на Гэ, лежащую на койке, взгляд, в котором смешались неодобрительность с состраданием.

— Исполните пророчество Эль Гуазера, и вы обретете покой…

— Это тоже пророчество, управляющий Жиль?

— Простая интуиция, сестра Гэ. Прошу меня простить, если я оказался самонадеянным.

— Почему вы стали последователем Маа? Почему вы выступили против собственной касты?

Глаза управляющего Жиля внезапно затуманились, и она ему позавидовала — он все еще мог выразить свои эмоции слезами.

— Я, естественно, пошел по стопам своей матери, одной из первых учениц…

Он не удосужился дать ей никаких дальнейших разъяснений, но она догадалась, что за этими, казалось бы, незначащими словами скрывалась драма.

— Сейчас я должен покинуть вас, — добавил он. — О наших планах вас известят в свое время. Мы потеряли надежду снова увидеть вас живой и думали, что пророчество Эль Гуазера уже никогда не сбудется. Известие о вашем воскресении воодушевило нас, и, хотя наши враги превосходят нас численностью, оно придаст нам сил для победы.

— Последний вопрос, прежде чем вы уйдете: отчего мы дышим свободно в этом отсеке и задыхаемся в других?

— Управляющие и техники ввели нормирование кислорода, потому что боялись, что он у них закончится. Это… перераспределение дополнительно дало им тот выигрыш, что предотвращало любые волнения: при недостатке кислорода мозг и не помышляет о бунте. Мы обязательно выправим эту несправедливость перед боем: нам потребуются хорошо подпитанные кислородом бойцы!

Перед выходом он поклонился. Гэ задумалась и больше не обращала внимания на продолжающийся скрежет каменных осколков о фюзеляж и на сильные толчки, сотрясавшие караван судов.

«Эль-Гуазер» благополучно миновал пояс астероидов и вошел в ядро Солнечной системы, где, по словам одного астронома, сосредоточились планеты земной группы: Марс, Терра, Венера и Меркурий. Хранитель памяти объяснил, что эти имена обозначают богов древней цивилизации под названием Рим.

Вернулся управляющий Квин, чтобы повидаться с Гэ, и стал допекать ее сухими, жесткими расспросами, недвусмысленно обозначившими ужесточение ее положения и позиций верховенствующих каст по отношению к молодой женщине. Она ответила на это как могла, притворившись, что ей открылись аспекты откровения, которые до сих пор от нее ускользали. Она задавалась вопросом, не разгадали ли управляющие замысла последователей Маа или, что еще хуже, не подослали ли они к ней сами Жиля, чтобы добыть информацию о ее возможных соучастниках.

— У меня такое впечатление, что вы заводите нас в какой-то тупик, сестра Гэ, — буркнул Квин. — Иногда я сожалею, что пощадил вас.

— Иногда я сожалею, что была пощажена, — отрезала она.

— В конце концов, нет никаких доказательств, что крипта открыла вам что-то важное. Может быть, вам просто повезло с крепким телосложением и сопротивляемостью. Они вам помогли, помимо прочего, выжить после побоев от шестерых мужчин в расцвете сил!

Она закусила губу, чтобы не плюнуть ему в лицо. В случае, если Жиль не вел двойной игры, ей следовало послушаться его совета, торговаться до тех пор, пока ракетный поезд не ляжет на орбиту вокруг Земли.

— Вы поразительно адаптируетесь, сестра Гэ: больше не заходитесь в гневе от напоминаний о пытках.

— Гнев — дурной советчик…

Маленький человечек запустил руку под шляпу и энергично растер голову.

— Подумайте хорошенько, сестра Гэ: к чему вам придерживать информацию о вашем крипто-трансе?

— Вы упоминали о моем крепком телосложении…

— Что лучше выбрать? Сотрудничать и продолжать жить, или быть выброшенной в космос со своими секретами?

— Я рассказала вам все, что знаю. Память возвращается ко мне обрывками.

— Скоро мы будем в виду Земли. Возможно, взгляд на планету предков поможет вам собрать все обрывки…

Она одиноко сидела в каюте, когда впервые заметила Землю — крошечную голубоватую точку слева от золотого круга Солнца. Хоть рядом с ней не случилось астронома, чтобы подтвердить ее догадку, она знала, что не ошиблась, что кровь землянки ее не обманула. Гэ было решила уже, что смотрители убили в ней любые чувства, но достаточно было ей глянуть на мир своих предков, эту такую маленькую планетку — кусочек системы, расположившейся в дальнем рукаве Млечного Пути, — чтобы в ней возродились радость и ностальгия, чтобы она примирилась с собой, чтобы не оставалась больше холодным и мертвым камнем. Близость к Земле привела ее чуть ли не в экстаз; Гэ купалась в реке нежности, унесшей все ее страхи, все печали. До слез умиления не дошло, но она сама собой начала напевать вступительные такты гимна возвращения на родину.

Когда Земля заняла практически треть небесного свода, техники приступили к процедуре выхода на орбиту. Они отключили маневровые двигатели и скомандовали развернуться огромным тормозным щитам. Караван судов сотрясла гигантская судорога, все элементы конструкции заскрипели.

Затем пилоты сориентировали ракетный поезд так, чтобы он продолжал медленно двигаться и попал в захват притяжения планеты, вокруг которой вращалось множество металлических объектов, странные параболы которых породили у Гэ множество вопросов. Она внезапно осознала, что Земля, по всей вероятности, обитаема, и что возвращение изгнанников через сотню веков после отлета чревато возникновением новых неразрешимых проблем.

Вдали она различила бледно-желтый полумесяц, который, видимо, был четвертушкой Луны, этого спутника планеты и символа женщины, о котором говорила Маа. Она опять начала улавливать ментальные волны своих братьев и сестер, и снова погрузилась в это благодатное, целительное энергетическое море. Кто-то захотел с ней связаться, но она не пошла на контакт, зная, что за ней постоянно наблюдают смотрители, и опасаясь быть пойманной на заурядной беседе.

*

Когда «Эль-Гуазер» вынырнул на освещенную сторону Земли, Солнце засияло так ярко, что Гэ инстинктивно прикрыла веки. Изгнанникам, которые веками жили в темных глубинах космоса, придется теперь привыкать и к этому свету. По ее телу побежали струйки пота, и лопастям вентилятора не удавалось их высушить.

Дверь в ее каюту с грохотом распахнулась и впустила управляющего Квина. Его сопровождала команда смотрителей в черной униформе; по кривящим их рты ухмылкам и сардонически поблескивающим глазам Гэ поняла, что их воодушевляют отнюдь не дружеские намерения. У нее перехватило дыхание.

— Вам стоило бы одеться, сестра Гэ! — сухо сказал управляющий Квин. — Вы же знаете, как легко спровоцировать в смотрителях вожделение…

Она с колотящимся сердцем поспешила подняться и надеть платье.

— Кажется, момент истины настал, сестра Гэ. Что вы решили?

— Вы о чем?

— Перестань держать меня за дурака, шлюшка! Ты стала опасна: Маа и ясновидящие объявили тебя избранной, и довольно многие на «Эль-Гуазере» готовы присоединиться к тебе.

— Так дайте им следовать за мной, потому что таков их выбор.

Залетевший в иллюминатор солнечный луч выхватил истомленное лицо управляющего Квина.

— Не так все просто. Эль Гуазер поручил касте управляющих подготовить возвращение на Землю и…

— Неправда! Эль Гуазер отправлял наших предков в космос не для того, чтобы запереть их в какой-то кастовой системе!

Несколько секунд управляющий и Гэ сверлили друг друга взглядами. От почти ощутимого напряжения, наполнившего каюту, смотрители нервничали и лихорадочно оглаживали рукояти своих клинков. Управляющий Квин сказал им в коридоре, что эта бескастовая девчонка потребовала кастрировать и обезглавить шестерых их товарищей, и они дали себе слово, что заставят ее заплатить по счетам. Когда с ней будет покончено, они обнажат ее нервные узлы, набросают на раны едких дрожжей и пригвоздят ее к переборке.

— Откуда тебе знать, тебе еще нет двадцати лет?

— Мне Маа рассказала подлинную историю «Эль Гуазера».

— Как можно верить россказням этой ведьмы? — выкатив глаза, отрезал управляющий.

— Ее слова подтвердила крипта откровения. Ваше толкование пророчества Эль Гуазера — фальшивка, или, точнее, подстроено под интересы меньшинства. В караване звездолетов только один избранный, а не двенадцать, как заявляете вы.

— Где же остальные одиннадцать?

— В далеких мирах. За столетия наших скитаний человечество расплодилось по всему Млечному Пути.

Квин сдавленно хихикнул.

— И единственная избранница от «Эль-Гуазера», сестра Гэ, это ты…

— Я не просила ни о чем. Меня отобрал криптос. Нравится вам это или нет, управляющий Квин, я вхожу в дюжину, несущую человечеству будущее. Если вы меня убьете, то обречете на смерть всех своих собратьев-людей, не только обитателей «Эль-Гуазера», но и разбросанные среди звезд народы.

Маленький человечек порывистым жестом заломил поля своей шляпы.

— Спасибо за искренность, сестра Гэ. Однако твоя истина — еще не вся истина. Крипта Откровения тебя не убила, но ты одержима острой формой паранойи, как и Маа и ее ясновидящие. То, что ты принимаешь за реальность, — всего лишь извращенный прорыв твоего подсознания. У тебя к этому генетическая предрасположенность: ты дочка последователей Маа и внучка одной из этих ведьм.

— А насилие ваших церберов вы тоже считаете просто прорывом моего подсознания?

Едва спросив, Гэ осознала очевидное, в ее голове сложился нежеланный ответ. Мысль о том, что она сама могла быть причастна к произошедшему, шокировала и отталкивала, и тем не менее — Гэ это чувствовала — была решающим ключом к пониманию и, как следствие, к успеху. То насилие против нее входило в секретный приказ: оно сослужило неоценимую службу тем, как утверждал управляющий Жиль, что сохранило ей жизнь.

— К несчастью для тебя, сестра Гэ, мы не собираемся завозить на Землю больных овец, которые могут заразить стадо. Техники готовят шаттлы, и бескастовых распределят по ним в самое ближайшее время. Высадка через шесть-семь дней, и мы обязаны устранить потенциально угрожающие факторы безо всякого снисхождения. С тем насилием, которое ты упомянула, ты, может быть, распрощалась еще не до конца: этим людям, — он махнул рукой в сторону смотрителей, — не очень понравилось, что ты потребовала головы и мужские органы их шестерых товарищей… Прежде, чем выбросить тебя в космос, они долго будут тебя пытать, чтобы ты еще затосковала по снисходительности своих первых истязателей. Ни ты, ни твои дружки не помешают нам исполнить волю Эль Гуазера.

Угрозы маленького человечка Гэ встретила на удивление бесстрастно. Она отбросила страх и ненависть, как истрепанную одежду. Она ощущала уже не только ментальные волны своих братьев и сестер по изгнанию, но и энергию, которая шла от близкой Земли и наполняла ее неизъяснимой силой. Управляющий Квин и смотрители вдруг превратились в частички ее самой, в ее собственные создания, в отражения ее скрытых желаний. Она поднялась выше их измерения, она не пыталась им противоречить, отстранилась от их побоев, она вобрала их в себя и поставила лицом к лицу с их собственным зеркальным отражением.

— Я предлагаю вам последний шанс встать на мою сторону, управляющий Квин, — объявила она спокойным голосом. — На сторону человечества. Возвращение на Землю не может стать возвращением к старым ценностям — тем самым ценностям, которые довели нас до изгнания. Если вы этого не поймете, вас и ваших пособников сметет как вульгарную астероидную пыль.

Смотрители на ее слова откликнулись смешками. Они не спускали с нее взглядов, как стая выследивших добычу хищников, и выжидали сигнала от управляющего, чтобы наброситься на нее и заставить подавиться своей кичливостью.

— Ты не в том положении, чтобы мне угрожать, мелкая шлюшка! — прошипел Квин. — Бросилась бы ты к моим ногам, чтобы признаться в своем обмане и попросила у меня прощения, я бы мог и согласиться избавить тебя от лишних страданий, но твоя наглость не заслуживает пощады! — Он повернулся к охранникам. — Забирайте ее и делайте с ней все, что захотите.

Они подступили к ней, схватили за руки и потащили из камеры. Она не пыталась бороться, лишь старалась глубоко дышать, не поддаваться порывам паники, удерживаться в потоке нежности, поднимающемся с Земли.

Они миновали несколько коридоров — то залитых солнечным светом, то погруженных в глубокую тьму. Гэ расслышала удаляющийся голос управляющего Квина:

— Передавай привет Маа, как переступишь адский порог!

А потом его смех, усиленный металлическими перегородками и потолком, поглотила тишина.

Гэ заметила в ментальных вибрациях своих сестер и братьев-изгнанников радикальные изменения: теперь там гуляли мысли о мятеже и ненависть, и сливались в бурно вздымающиеся валы. Она взглянула на окруживших ее смотрителей — устремленных к своей цели, с замкнутыми лицами, — они не обращали внимания на предвестники грозы, нависающей над «Эль-Гуазером». Ее конвоиры казались безучастными к психической среде вокруг, как будто ментальные волны товарищей по изгнанию их не коснулись.

Тогда Гэ поняла, что экстрасенсорное восприятие смотрителей и, возможно, членов других господствующих каст, со временем изменилось, что в контроле над населением ракетного каравана они полностью положились на упреждающих. Она пришла к выводу, что только бескастовые улавливают ментальные вибрации, эти волны, производимые мозговой деятельностью, тонкие потоки, что сливаются друг с другом и образуют изменчивый, бурный океан. Да, упреждающие свои телепатические способности усиленно развивали, но, поскольку посвятили себя исключительно задачам оповещения и надзора, они не участвовали в этом слиянии чувств, эмоций и мыслей. Их натаскивали перехватывать мыслепередачу, но не определять окраску, тон вибраций. Вероятно, как раз естественная предрасположенность бескастовых к симбиозу (возможно, усиленная крипто-трансом) напугала правящие касты и подтолкнула их ввести ограничение кислорода. «При недостатке кислорода мозг и не помышляет о бунте», — сказал управляющий Жиль.

Смотрители поволокли свою пленницу в поперечный проход, более узкий, чем основные, и завели к опечатанной круглой двери, запертой огромной перекладиной. В этой части каравана царила кладбищенская тишина. Гэ поранила босые ноги о ржавые головки заклепок. Она поняла, что ее привели к шлюзовой камере для приговоренных, но не позволяла страху взять верх: страх вызывал раздробленность воли, развал мыслей, ей же как раз требовалось удержать собранной свою личность во всей ее полноте.

Дверь с жутким скрипом повернулась на петлях. Они схватили Гэ за плечи и бесцеремонно затолкали в тесную комнатушку. На задней переборке выделялись очертания второй шлюзовой двери. Когда они устанут с ней забавляться, им останется просто выйти, аккуратно прикрыть круглую дверь и скомандовать из коридора автоматическое открытие внешнего люка. Гэ засосет в космос, и ее тело, подчинившись ужасающему натиску вакуума, испарится в бесконечности.

Они в свою очередь влезли в камеру, окружили Гэ и обнажили даги. Смотрители начали с того, что легонько поводили остриями оружия по ее лицу, а затем разрезали ткань платья. В их методичных, спокойных, уверенных жестах сквозила холодная решимость. Время от времени они отпускали смешочки. Полностью располосованное платье Гэ соскользнуло с ее тела и замерло на металлическом полу, ее кожа от жгучего холода покрылась мурашками. На краткий миг ее потянуло удариться в панику, отдаться рефлексам тела, подчиниться инстинкту выживания. Так себя вести она уже пробовала — пойти легким путем, объявить свое страдание и свой страх, бунтовать, кричать, биться.

Острый край лезвия опасно скользнул по ее груди, задел один сосок, другой погладил по спине, третий лег на шею, четвертый задел пах. Они все еще не решались взрезать ей кожу — не потому, что недостаточно хотели, а потому, что пока она оставалась спокойной и как будто отсутствующей, из нее не получалось жертвы. Было в ее отстраненности что-то пугающее и тревожное. Гэ словно закуталась в безразличие, подточившую их жестокость.

Через несколько минут они почувствовали себя глупо с бесцельно зажатыми в кулаках дагами. Оружие, когда оно не инструмент силы, безынтересно. Раздраженные смотрители не видели и не слышали, как в шлюз пробираются неприметные тени. Они обернулись, когда по потолку чиркнула сабля, но не успели среагировать: троих из них обезглавили с такой силой, что снесенные головы пролетели через камеру и врезались в переборку на противоположной стороне, двоих проткнули насквозь, и они со стонами рухнули на пол. Наконец, последний уронил кинжал и стал ждать смертельного удара. Он понял, что явился в эту прихожую небытия за собственной смертью, и не попытался уклониться от острия, которое со свистом неслось к его сердцу.

Кровь, хлынувшая из безголовых тел, забрызгала Гэ.

— Они тебя не поранили, сестра Гэ?

Она медленно покачала головой. Гэ узнавала среди членов небольшого отряда, ворвавшегося в комнату, мужчин и женщин, которых она встречала в коридорах или в общих отсеках, но с которыми никогда не заговаривала — ни устно, ни телепатически. Они смотрели на нее с почти боязливым благоговением. На женщинах не было платьев или другой одежды, которая помешала бы им двигаться, лишь свободные штаны и куртки. В основном люди вооружились саблями с широкими лезвиями, заточенными с обеих сторон — очевидно, вырезанными из кусков фюзеляжа.

— Кто вас предупредил? — спросила она.

— Посланец от друга-управляющего, — ответил какой-то мужчина, от его влажного темени и лба причудливо отблескивал свет. — Один из нас проследил за смотрителями и проводил сюда нас. Настал час битвы, сестра Гэ.

— А мне дадите оружие?

Застигнутый врасплох мужчина спросил взглядом совета у остальных. Вытекающая из смотрителей кровь продолжала скорбно побулькивать. Гэ перебралась через теплую скользкую лужу.

— Ну… ты же избранная, сестра Гэ…

— Если ты вправду признаешь меня избранной, ты должен мне повиноваться. Дай мне оружие.

Ее тон не допускал возражений. Мужчина вздохнул, пожал плечами и протянул ей свою саблю.

— Надеюсь, мне не придется пожалеть о своем поступке…

Гэ охватила кистью нагретый эфес, грубо обработанная рукоять оцарапала ее ладонь и подушечки пальцев. Прикосновение к этому куску железа наполнило ее яростной решимостью и неслыханной энергией. Они вступят в битву внутри ракетного поезда во имя Эль Гуазера, во имя Маа, во имя человечества, и она никому иному не позволит вести ее войска. В ней текла сила Земли и горел огонь войны, а железо было продолжением ее воли, ее руки. Гэ даже не позаботилась подобрать платье, она вышла в коридор обнаженной, вся в крови, и ее воспламененные солдаты вслед за ней.

*

Горстка все еще остававшихся на своем посту упреждающих своими паническими мыслями сеяла хаос в головах пассажиров, укрывшихся на головном корабле.

В коридорах, общих отсеках и складах «Эль-Гуазера» бушевала битва. Сторонники Одной Избранной, в основном — внекастовые, развернули боевые действия в хвосте каравана, причем одновременно в нескольких местах: вооруженные саблями или копьями, они оседлали сеть проходов, закрепленных за переработчиками, и возникали отрядами по полсотни человек на переходных мостиках — этих проходах, соединяющих корабли друг с другом, настоящих бутылочных горлышках. Оттуда они поднимались к центрам кораблей, вырезая смотрителей, упреждающих, техников, переработчиков или священников вирны, вставших у них на пути, и соединялись с группами, пришедшими с противоположного направления. Так они захватили одиннадцать судов из двадцати двух в караване и достигли своей первоочередной цели: они могли больше не опасаться наступления с тыла, тем более что подавляющее большинство пассажиров, увлеченных общим настроением, нарушили свой нейтралитет и присоединились к ним.

Смотрители, которых подняли упреждающие, скопились массой в зале собраний. Они понимали, что спасти их может генеральное столкновение на открытом пространстве, где их оружие — парализоты, заряженные смертоносной криптой, и высоковольтные дуговые хлысты — дадут им решающее преимущество. Они расположились на трибунах, нависших над двумя из четырех боковых входов в зал — застывшие черные волны, и пена бледных лиц над ними. Если повстанческая армия, возглавляемой Избранной, намеревалась двигаться дальше и взять под контроль головные корабли, ей не оставалось иного выбора, кроме как ломиться в эти две двери и прорываться через зал собраний. У них не будет ничего, кроме жалких щитов да металлического оружия, чтобы противостоять электрической бомбардировке и смертоносным роботам, и в том маловероятном случае, если удастся пробиться сквозь этот поток огня и яда, им все равно придется столкнуться с тысячами людей, опытных в ремесле схватки.

— Но вы же нас заверяли, что эта девчонка мертва, Квин! — резко сказала управляющая Ната.

Трое верховных управляющих — Квин, Ната и Паоль, — вместе с техниками Вар’ном и Риком собрались в командной рубке «Эль-Гуазера». Залитый светом лик Земли, покрытой белой облачной мантией, занимал две трети высокого шестиметрового эркера. Через полуоткрытую дверь им были видны избранные, управляющие, священники вирны и техники, укрывшиеся в актовом зале. Остальные касты — упреждающие, хранители памяти, астрономы и криптоделы — втиснулись в следующие три корабля. Зато большое количество лекарей, пищевиков, переработчиков и наружных не удалось предупредить вовремя, и сторонники Одной Избранной застали их врасплох на своих рабочих местах, в собственных каютах или коридорах.

— Я оставил ее в руках шестерых смотрителей перед люком шлюзового отсека, — парировал Квин. — Не мог же я предвидеть, что…

— Хороший управляющий — как раз тот, кто предвидит! — проронила сквозь сжатые губы Ната. — Однако нам сообщали, что последователи Маа готовятся к атаке. Вам следовало убить эту шлюху собственными руками! Она стала душой восстания: без нее бескастовые ни за что бы не преодолели барьера кислородного голодания.

— Я не палач! — запротестовал Квин. — И я напомню вам, Ната, мы договаривались оставить эту девчонку в живых и допросить ее о крипто-трансе. Кроме того, кто-то из наших предал, открыл кислородные вентили…

На лице Наты, старейшей из действующих управляющих, появилось несколько лишних морщин.

— Прихоти смотрителей обходятся нам дороговато! — хрипло прорычала она. — Поощряя этих порочных типов, вы нас поставили в щекотливое положение…

— Я не мог отказать им в этом праве, — возразил Квин. — Это был единственный способ исправить грубую ошибку, которую мы (на этом «мы» он сделал особое ударение) сделали, когда сняли головы и кастрировали шестерых головорезов, истязавших Гэ.

— Эта проклятая бескастовая неплохо над нами подшутила: она ничего такого нам не сообщила, чего бы мы уже не знали…

— Ссоры бессмысленны, — вмешался управляющий Паоль, мужчина лет пятидесяти С.С.В. с начинающимся брюшком (которое выдавало в нем чревоугодника). — Нравится это смотрителям или нет, но биться они будут изо всех сил. Они защищают не просто наши интересы, но прежде всего — свою шкуру! Остается только сохранять спокойствие и терпение: они раздавят этих негодяев, как вшей!

Ната, прихрамывая, подошла к эркеру и посмотрела наружу. Свет Земли оторочил ее хрупкую фигуру тонкой голубоватой каймой. Глубокие морщины избороздили ее череп, весь в черных и коричневых пятнах. Подол ее белого прямого платья прошелся по толстым веревочным коврикам, покрывавшим настил.

— Что вы не улавливаете ментальных вибраций бескастовых, управляющий Паоль, в том нет ничего удивительного, — устало прошептала она. — Правящие касты для того и формировались, чтобы компенсировать этот недостаток и сохранить контроль над «Эль-Гуазером». Но как управляющему вам бы следовало проявить хоть минимум проницательности.

— Вы хотите сказать, что силы Избранной разобьют смотрителей?

Ната резко повернулась и пристально посмотрела на толстяка. Два техника, поглощенные наблюдением за мерцающими экранами приборной панели, вместе с тем не упускали ни крупицы из разговора. Несколькими часами ранее управляющая Ната приказала им пристыковать шаттлы у посадочного шлюза, и они подозревали, что погрузка пойдет раньше, чем ожидалось.

— Именно это я имела в виду, — медленно произнесла она. — Число сторонников Гэ исчисляется десятками тысяч. Смотрителям удастся перебить пять тысяч, десять тысяч, но рано или поздно кончится тем, что их задавят.

— Но парализоты, электрохлысты…

— Оружие, каким бы оно ни было совершенным, не может противостоять тысячам разгневанных людей. Поток их ненависти будет нарастать, он сметет все на своем пути.

Круглое лицо Паоля посерело. Ему пришлось схватиться за рукоятку на приборной панели, чтобы не сползти на пол. Он раскрыл рот, как будто ему отчаянно не хватало воздуха.

— Они нас перережут…

— Нет, если мы уйдем до того, как они одолеют сопротивление смотрителей… У нас более тридцати действующих шаттлов — этого должно быть достаточно, чтобы эвакуировать тридцать тысяч пассажиров с первых четырех кораблей.

Паоль утер лоб обратной стороной рукава и заметался взад и вперед, как пойманный зверь.

— Это безумие! Мы же не вышлем разведывательной армии и не поймем природы таинственного зла, гложущего Землю…

Его плаксивые причитания неприятно резали собеседникам уши.

— Вы вполне можете передумать и оставаться здесь, отправите бескастовых на разведку и дождетесь их отчета! — сыронизировала Ната.

— Мы только отложим проблему, — заметил Квин. — Среди их союзников насчитывается немало техников; если они победят смотрителей — что еще не факт, — они набьются в оставшиеся шаттлы и, поскольку они все запрограммированы на приземление по тем же координатам, найдут нас и будут преследовать на земле…

На морщинистых губах Наты наметилась улыбка.

— У технической касты есть решение, — сказала она, кивнув подбородком на Вар’на и Рика.

Пара онемевших техников переглянулась.

— Я говорю об уничтожении «Эль-Гуазера», — сказала Ната. — Этот комплекс разрабатывался с прицелом на войну: пилоты должны были запрограммировать взрыв своего корабля, если тот попадал в руки врага.

— Функция «К»… — выдохнул Вар’н.

Лицо его побледнело и резко контрастировало с темно-синим комбинезоном, традиционным цветом его касты.

— Именно так: функция «К»! — согласилась Ната. — Нам нужен час, чтобы погрузиться, и еще час, чтобы оказаться достаточно далеко от места взрыва.

— Но, сестра управляющая, мы тогда приговорим к смерти смотрителей, которые в эту самую минуту сражаются, защищая нас… — запротестовал Вар’н.

— Они уже приговорены! Пусть от их жертвы хоть будет прок! К тому же они с каждым днем становятся все требовательнее, все наглее, и не управляющему Квину мне возражать. Как бы ни были они для нас незаменимы в космосе, от них может оказаться один вред на Земле, где без наших умений они смогут обойтись.

— Если мы запрограммируем уничтожение «Эль-Гуазера», а Земля окажется непригодной для жизни, мы больше не сможем вернуться в космос! — вставил свой довод техник Рик. — Никто не согласится на запуск функции «К»!

Ната взглянула на него так неистово, что он жалко опустил глаза.

— Я понимаю, что означает для вашей касты звездолетный поезд, но если вы откажетесь принять это — единственно напрашивающееся — решение, вы нас всех подставите под удар! Что для вас важнее? Жизнь «Эль Гуазера» или ваша собственная? Жизнь этого куска металлолома или жизни ваших жен и детей?

Она замолчала и посмотрела, как подействовали ее слова на собеседника. По тому, что техник не поднимал головы, словно уличенный в провинности ребенок, она поняла, что выиграла. И тогда сказала себе, что окончательно победила Маа и ее ясновидящих, с которыми боролась более шестидесяти лет С.С.В.

Маа, собственную единокровную сестру.

Тридцать минут спустя техники, вызванные Вар’ном (у Рика не хватило духу участвовать в убийстве «Эль Гуазера»), активировали функцию «К» и присоединились к семьям, которые находились на борту отправляющихся на Землю шаттлов.

Глава 16

В тот день к Тау Фраиму, который спустился к подножию пилона, чтобы окунутьсяв ледянуюводуГижена, явилсякапитан Пулона.

— Двое моих детей тяжело больны, — сказал капитан. — Я верю в силу твоего Слова и надеюсь, что ты их исцелишь.

— Достаточно ли ты в меня веришь, чтобы нырнуть в океан? — спросил Тау Фраим.

— Я не умею плавать, — сказал капитан.

— Человеку, который не умеет ходить, я бы предложил побежать.

Капитан подумал, что Тау Фраим хочет испытать его и вовремя спасет его от утопания. Итак, он погрузился в океан, и волны унесли его от пилона.

— На помощь! — закричал он, почти утопая.

— Если ты веришь в меня, в тебе нет места для веры в страх, — сказал Тау Фраим.

Тогда капитан перестал сопротивляться, сбросил бремя своих печалей, сомнений и страхов и почувствовал себя таким легким, что поплыл по поверхности волн, как веточка небесного лишайника.

— Возвращайся домой, — сказал Тау Фраим. — Твои дети нуждаются в своем отце.

Так капитан и поступил. Когда он подошел к дому, на пороге его ждала жена. И она бросилась в его объятия, рыдая от радости, потому что их двое детей чудесным образом исцелились.

Девять Евангелий Эфрена, «Факты и чудеса Тау Фраима»

Оники теперь могла двигаться, но малейшее шевеление вызывало у нее стоны и болезненные гримасы. Великий инквизитор планеты Эфрен не счел нужным ее криогенизировать до полного выздоровления, потому что, по словам скаита, она еще не осознала своих сил как человека-истока и не овладела мысленными путешествиями. Она решила, что упоминания о «силах человека-истока» и «путешествии силой мысли» относятся не к ней, а к ее принцу и к тому, как он четыре года назад чудесным образом исчез из ее кельи в монастыре тутталок.

Ее принц… посмотрит ли он прежними глазами на нее, когда обнаружит шрамы, оставленные аутотрансплантатами вдоль всей правой стороны ее тела? Она чувствовала подергивание в виске, щеке, челюсти и шее, но этот зуд — неприятный, конечно — не шел в сравнение со жгучим колотьем в плече, бедре, голени. Она без конца переносила вес тела на левый бок, чтобы раны не касались матраса, и этот постоянный перекос приводил к болезненным судорогам. Она еще не вставала с тех пор, как ее заперли в этой маленькой комнатке в храме Крейца.

Ее несколько раз навещал кардинал-губернатор планеты. Она незамедлительно признала прелата в пурпурно-фиолетовых облачениях, который заявлялся в монастырь Тутта и задавал ей неудобные вопросы, но ее поразила невыразительность его глаз, когда-то ясных и живых: он смотрел на нее с каким-то безразличием, как будто его взгляд проходил через нее насквозь и утыкался в шелковую простыню.

— Мне говорили, что вы тутталка, — проговорил он нейтральным, безличным тоном. — Еще мне говорили, что ваш сын потерялся в коралловом щите… Мы его активно ищем… Активно…

Он вышел, не осведомившись о ее здоровье и не подождав, пока она ответит, как будто уже забыл, зачем заходил в эту комнату. Однако полил ядовитой отравой душевные раны молодой женщины, даже того сам не замечая.

Раньше бессознательная блокировка запрещала едва пришедшей в сознание Оники думать о Тау Фраиме — наверное, потому, что ее и так истощенная иммунная защита не справилась бы с новым кризисом отчаяния, и этот запрет проистекал исключительно из инстинкта выживания. И действительно, после первого же визита кардинала, после того, как вместе с ним вернулся образ сына, брошенного в необъятных кораллах, ее покинула воля к жизни, и она впала в состояние прострации, близкое к коме.

Химическим мегастазам докторов ЗКЗ не удавалось вернуть ее в мир. В отчаянии лечащий врач решил обратиться к целителям Тутты. Хотя Оники стала изгоем, сестрой, нарушившей обет целомудрия, матрионы согласились лечить ее и отправили двух своих лучших специалисток в храм Крейца. Осмотрев свою бывшую коллегу и придя в ужас от ее ран, они приготовили отвар из тутталовых трав, дрожжей, сушеных морских водорослей и, приоткрыв ей рот золоченым опталиевым расширителем, заставили проглотить все до последнего глотка.

— После этого к ней должна вернуться тяга к жизни, — объяснила врачу одна из них.

Он, конечно, не поверил им, но довольствовался тем, что пожал плечами: он, хотя и полагал их методики ближе к суевериям, чем к науке, был не в том положении, чтобы насмехаться над этими женщинами или их поучениями. Тем более, что они добивались результатов там, где он терпел неудачу.

Через несколько дней, хоть печаль и вялость с лица Оники никуда не делись, в ее глазах загорелись искорки, говорящие о возвращении к жизни. Это возрождение, естественно, сопровождалось чувством вины, и она плакала долгими часами. Она не могла избавиться от ужасного чувства, что предала Тау Фраима, провалилась как мать. Что она скажет своему принцу, когда он вернется на Эфрен, чтобы обнять своего сына? Она целиком положилась на бдительность змей и, как немного запоздало поняла, оказалась ленива и небрежна. Оники недооценила настойчивость имперских сил, она не предвидела, что они зайдут настолько далеко, чтобы отправить в трубы кораллового органа крылатых монстров, угрожая экосистеме планеты. Теперь она осталась наедине со своим раскаянием, наедине со своим страданием, и никакое лекарство, никакой отвар, никакие перевязки не могли вылечить ран в ее душе.

Дверь в комнатку открылась и впустила кардинала, великого инквизитора, и кого-то третьего, одетого в черный облеган со стихарем. Они встали по обе стороны кровати и уставились на Оники. Врач запретил накрывать тело молодой женщины одеялом, утверждая, что контакт восстанавливающихся тканей кожи с любой материей вызовет вторичное воспаление или даже гангрену. Посетители вызвали у нее пренеприятное ощущение — будто она их собственность, будто ей больше некуда укрыться. Ей хотелось, словно раненому животному, сбежать в глухую темную пещеру, свернуться клубком и восстанавливать свои силы. Они не давали ей такого права, они не понимали, как их взгляды ее унижают; они смотрели на ее израненное тело со смесью отвращения и болезненного любопытства. Она положила себе одну руку на грудь, а другую — на нижнюю часть живота жестом целомудренности, вызвавшим у кардинала усмешку.

— Похвальны рефлексы стыдливости женщины, но ваши столь же смехотворны, сколь и бесполезны, — монотонно пробормотал прелат. — С одной стороны, женское тело не привлекает людей Церкви. С другой стороны, чувство скромности кажется нам несколько… неуместным, когда исходит от тутталки, нарушившей клятву целомудрия. Потому что мне сказали, что вас сослали на остров Пзалион…

Он сделал паузу и, казалось, погрузился в напряженные размышления, как будто пытался уловить связь между этой полуосвежеванной женщиной и причинами, по которым она находится в этой комнате. Его амнезия, все учащающаяся, все более и более продолжительная, была предвестником полной и необратимой потери памяти. Все окружающие (если не считать скаита-инквизитора Ксафокса) полагали, что его мозг подточен вирусным заболеванием. Викарий Грок Ауман направил к чиновникам здравоохранения епископского дворца Венисии несколько запросов о репатриации своего начальника, но единственный ответ, который он получил на сей день, призывал его воззвать ко всемерной доброте Крейца и, не привлекая внимания, временно замещать правителя в ожидании прибытия специальной комиссии и вынесения решения по делу кардинала д’Эсгува.

— Мы пока не разыскали вашего сына, — сказал инквизитор; металлический тембр его голоса больно ранил барабанные перепонки Оники. — Вам не следовало бы радоваться: трехлетний ребенок не сумеет долго прожить во враждебной среде.

Оники не ответила, лишь по ее щекам снова покатились жгучие слезы. Они оставляли болезненные следы на правом боку, где их соль раздражала ее все еще слабенькую кожицу.

— Вот почему мы просим вас помочь нам, женщина Кай, — кисло добавил викарий. — Искреннее сотрудничество с вашей стороны может позволить нам спасти вашего сына.

Одновременно с тем, как это он произносил, она чувствовала, как вползают в ее голову гибкие холодные щупальца. Она догадалась, что они тянутся из черного бурнуса, застывшего у изножья ее кровати, что они крадут информацию из ее мозга, как воры крадут драгоценные предметы из дома, и что они могут в любое время ее убить или, что еще хуже, стереть из головы все, в чем кроется смысл бытия. Они напомнили ей о атаках дьявольского холода в пещере на острове Пзалион. Оники была убеждена, что это щупальца виноваты в странном поведении кардинала-губернатора, что они перекроили сущность губернатора Эфрена, и ее охватил мучительный страх. Она вновь набралась немного храбрости, когда подумала о своем принце, который годами боролся с этим ужасным, пожирающим душу холодом.

— Она не знает имени отца своего ребенка, — вдруг сказал великий инквизитор Ксафокс.

Кардинал тихо засмеялся.

— Значит, вы удостоились чести… стать, я бы сказал — лишенной чести, неизвестным! Ваше представление о стыдливости кажется мне, мягко говоря, своеобразным, дама моя!

— Неизвестный — неподходящий термин, Ваше Преосвященство. Теперь мы знаем, благодаря изображению, которое наши чтецы, расположившиеся на Пзалионе, уловили из ее сознания, что человек, которого она приютила и с которым предалась любви в своей келье Тутты, — не кто иной, как Шари Рампулин, более известный под именем махди Шари из Гимлаев.

Оники, услышавшую, как скаит произнес имя ее принца, охватили неистовые чувства. Шари… Это слово согрело ее, как благодатный огонь, прозвучало, как обещание избавления.

— Я никогда не слышал об этом… этом Шари из… — начал кардинал.

— Предполагаемый лидер Воителей Безмолвия, — отрезал Ксафокс.

— Воители безмолвия? — поразился Грок Ауман. — Не вы ли заявляли три года назад, что их не существует?

Инквизитор медленно повернулся к викарию и уставился на него сверкающими желтыми глазами.

— Вы, наверное, не то слышали, господин секретарь. Скаиты никогда не сомневались в их существовании.

— Но Императорская академия наук и технологий…

— Боюсь, что вы путаете научную догму с политической целесообразностью. Академия всего лишь подчинялась распоряжениям сенешаля Гаркота. Как, по вашему мнению, отреагировало бы население миров империи Ангов, если бы мы подтвердили существование воителей безмолвия?

Устав от созерцания содранной плоти тутталки, викарий отошел к стене на несколько шагов. Поскольку в комнате не было ни панорамного окна, ни даже простого слухового, он довольствовался тем, что озирал рассеянным взглядом геометрические узоры на обоях (украшение, типичное для эфренского дурновкусия). Слова Ксафокса обеспокоили его, потому что означали безраздельную манипуляцию населением и правительствами множества планет — следовательно, полное пренебрежение человеческой расой.

— Как вы думаете, откуда матрионы узнали о преступлении этой девицы? — продолжал Ксафокс. — Я обнаружил присутствие махди Шари из Гимлаев в тот самый момент, когда он появился в ее келье. Я сразу поговорил с кардиналом д’Эсгувом, но он не соизволил поверить моим словам. Поэтому я взял на себя инициативу и отправил двух наемников из Притива внутрь монастыря, но Шари из Гимлаев — воитель безмолвия, способный путешествовать силой своих мыслей. Он вовремя высвободился из объятий женщины Кай и улизнул раньше, чем прибыли наемники. Ей такой возможности не предоставилось: успели подойти матрионы, и поняли, что она нарушила клятву целомудрия.

— Как впечатляюще! — сыронизировал викарий. — Но вы поминаете прошлое, а нас интересует настоящее: вам бы лучше применить свои навыки, чтобы найти и поймать сына женщины Кай! Вы говорили о реакции местного населения: что ж, эфренское население удивлено, что трехлетний ребенок продолжает ускользать от роты наемников, преследующих его в коралловом щите. Но от удивления до восхищения лишь один шаг, а от восхищения — до вероотступничества!

— Я ничего не понимаю в ваших историях, — сказал кардинал, подавляя зевоту. — Мне может из вас кто-нибудь сказать — мы сегодня уже обедали?

Не дожидаясь ответа, он отправился к двери. Он часто забывал имена собеседников, бесцельно бродил по улицам Коралиона и давал пищу насмешливому любопытству прохожих, которых развлекали его странные монологи. Грок Ауман поручил двум миссионерам присматривать за ним. Один из пары, дежурящей по обе стороны от храмовых дверей, должен был следовать за ним по стопам и сопровождать его в странствиях, другой — бежать, чтобы предупредить секретаря. Эти нехитрые меры предосторожности несколько раз позволяли им избежать худшего.

Забыв о стеснении в присутствии посетителей, Оники внимательно следила за их разговором. До сих пор она не задавалась вопросом, отчего это имперские войска, состоящие из более чем двухсот наемников-притивов и такого же количества эфренских добровольцев, еще не схватили Тау Фраима. Начало ответа на этот вопрос положили слова великого инквизитора. Она не удивилась, услышав от него:

— Похоже, господин викарий, махди Шари из Гимлаев передал какую-то долю собственных сил своему сыну. Как ни странно это может прозвучать, индисское колдовство передается генетически по наследству вместе с цветом глаз, типом волос, текстурой кожи и другими физиологическими или психологическими характеристиками.

— Вы имеете в виду, господин инквизитор, что ваши замечательные телепатические способности бессильны определить местонахождение трехлетнего ребенка?

— Я имею в виду, господин секретарь, что определенные человеческие разумы избегают прочитывания или стирания, но они остаются крайне редки, к большому счастью для нашей Святейшей Церкви и воцарения Истинного Слова.

В по-прежнему нейтральном голосе скаита Грок Ауман расслышал угрозу. В его сознании внезапно упала завеса, он связал болезнь кардинала Эсгува с высадкой на Эфрен змееловов из Ноухенланда. Он вспомнил, как прелат, воспротивившийся выпуску гигантских хищников в кораллы, жестоко поссорился с инквизитором и с тех пор начал терять память. До него дошло, что губернатора стерли без его согласия — в отличие от верующих, которые сходились на еженедельные храмовые службы. Скаиты более не были простыми исполнителями, но вершителями, существами, которые отныне располагали всеми рычагами власти, с не известными никому истинными намерениями.

Кардинал д’Эсгув вышел из палаты, расположенной на чердаке реквизированного и превращенного в крейцианской храм дома, и сошел по винтовой лестнице, ведущей в нижние помещения. Оники вдохнула неясный запах ладана и холодного воска, просочившийся через полуоткрытую дверь.

— Прозрение — опасный союзник, — добавил Ксафокс.

Отныне Гроку Ауману не суждено наслаждаться безмятежностью, или хотя бы душевным спокойствием. Присоединение к викариату уже стоило ему ужасной жертвы, его гениталий, и он не хотел терять цельности своего разума — единственного, на что он все еще мог положиться. Больше всего в стирании страшило то, что его можно было совершить без ведома жертвы. Было ли что-нибудь хуже и унизительнее, чем терять шаг за шагом собственный мозг и утопать в растительном существовании, не осознавая этого? Невзгоды кардинала д’Эсгува лучше любого повествования показали, в какое жалкое состояние впадает лишенный памяти человек, оторванный от своих корней.

— Из сознания этой женщины больше ничего интересного не извлечь, — снова сказал скаит. — По словам доктора ЗКЗ, ее можно будет криогенизировать через два-три эфренских дня. А пока нам нужно усилить наблюдение. В ее комнате будут посменно дежурить два наемника-притива.

Устрашенный Грок Ауман его больше не слушал. Он внезапно почувствовал острую потребность оказаться как можно дальше от великого инквизитора. Позже он придумает, как лучше всего предохранить свой рассудок: он слышал, что муффий Барофиль Двадцать Пятый оставался невосприимчив к любой из форм инквизиции (к сугубому гневу высшего викариата, потерявшего всякий контроль над верховным понтификом), и постарается сам немного разузнать о ментальной защите.

Он вышел на площадку, поспешно спустился по винтовой лестнице, прыгая через ступеньки, толкнул мимоходом кардинала д’Эсгува и, не обращая внимания на яростные протесты своего начальника, бросился к дверям своих апартаментов.

*

— Хоооо! — заорал Саул Арнен, капитан Пулона.

Стоя с высунутой из рулевой рубки головой, он слегка подработал штурвалом. Когда большой пенник вышел на траверз пилона, команда оторвалась от поручней и вцепилась в центральные каркасные дуги. Катер вошел в огромный столб пурпурного света, падаюший с кораллового щита через пролом в несколько десятков метров шириной, и отдрейфовывал ближе к расширяющемуся основанию пилона, к которому мягко — невзирая на размах и силу волн — причалил своим изогнутым бортом, обмотанным водорослями.

Пока двое людей швартовали пенник к коралловому остову, другие принялись раскатывать четыре шланга с соплами, прикрепленные к резервуару с пеной из полипов. Уже три дня и три ночи команды Пулона — корпорации, ответственной за обслуживание оснований кораллового органа, — рассекали океан Гижен и без отдыха укрепляли столбы, пострадавшие от нашествия серпентеров с Ноухенланда. Теперь лучи светил Тау Ксир и Ксати Му жадно врывались в бесчисленные бреши, и температура окружающей среды повысилась на несколько градусов. Кое-где сыпался дождем небесный лишайник, и покрывал волны толстым зыбким покровом.

Возвратившиеся с промысла рыбаки рассказали, что коралловый щит дошел до того, что вот-вот начнет обрушиваться целыми глыбами, что рыба, привыкшая к ледяному холоду Гижена, не выдержала потепления воды и всплыла на поверхность вверх брюхом. Руководящие Пулоном патрионы составили чрезвычайный план действий и подняли все свои экипажи. Они опасались, что внезапные климатические изменения могут привести к атмосферным депрессиям, нестабильным фронтам и, как следствие, разрушительным ураганам. Все пятьдесят пенников Пулона одновременно отправились в путь по необычайно взбудораженным волнам и разошлись по заранее распределенным географическим секторам, за исключением пяти, которые непрерывно курсировали туда-обратно между Коралионом и точками сбора в море — для дозаправки жидкой пеной.

Битва между змеями и гигантскими охотниками на них порушила сектор Саула Арнена до такой степени, что ему уже пришлось семь раз дозаправляться в открытом море. К счастью, до ближайшего пенника-снабженца было всего несколько часов хода. Благодаря своим огромным контейнерам (крупнейшим во флоте) он мог перезаправить несколько оперативных судов подряд, не возвращаясь в Коралион за пополнением. В Пулоне с беспокойством наблюдали за тем, как уменьшаются их запасы полипены, смеси измельченных полипов, водорослей и химических дрожжей, которая увеличивалась в объеме в пять раз после введения в сердцевину колонн и по мере высыхания образовывала практически неразрушимый цемент.

Саул Арнен не смог бы сказать, сколько пилонов он со своими людьми укрепил после выхода из Коралиона — тридцать, сорок, может быть, даже больше пятидесяти… Они по очереди отдыхали в общей каюте по нескольку часов, но их осунувшиеся лица и лихорадочные жесты выдавали усталость и недосып. Даже беспорядок, царивший на палубе пенника, — беспорядок, которого капитан не потерпел бы в обычное время, — говорил о неотложности и значении их задачи.

Саул Арнен вышел из рубки, остановился посреди палубы и навел бинокль на верхнюю часть колонны, полностью залитую синим светом. Когда его глаза привыкли к яркому свету Ксати Му, он понял, что пилон треснул сверху донизу и держится на нем только узкая полоска коралла, своего рода выступ, похожий на подиум. А еще он приметил очертания аэрокара, бесшумно, скрытно облетающего орган. Он пробормотал проклятие и сплюнул на настил. Эфрен не знал серьезных проблем в течение столетий, а имперским силам потребовалось менее трех лет, чтобы нарушить хрупкое экологическое равновесие планеты. Саул Арнен вовсе не обожал гигантских змей, но внутренняя неприязнь не мешала ему признавать их роль регуляторов и соглашаться, что их истребление могло вызвать неразрешимые проблемы засорения; змеи глотали лишайники в феноменальных количествах, когда рыли галереи для своих гнезд, а тутталки, пусть эффективные и преданные своему делу, рисковали быть скоро заваленными накапливающимся небесным мусором. Хуже всего было то, что кардинал-губернатор Крейца и его проклятые дружки, великий инквизитор и евнух-викарий, устроили это бедствие с одной-единственной целью — наложить лапу на тутталку-изгнанницу и трехлетнего мальчонку.

— Эй, капитан, он сейчас нас без пены оставит, столб-то этот!

Саул Арнен уронил бинокль на грудь и уставился на Кэла Пралетта, старейшего матроса в его экипаже, человека, который служил в Пулоне более пятидесяти локальных лет. Кэл знал все уголки и закоулки океана Гижен, мог отличить подпорки органа одну от другой (вплоть до того, что дал каждой имя), но его нерешительная натура вместе с определенной тягой к выпивке не позволила ему подняться в корпоративной иерархии. Вместе с тем он оставался ценной подмогой для капитанов, которые обычно не могли нарадоваться его умениям.

Высокие черные волны швыряли пенник, заставляя Саула Арнена и Кэла Пралетта крепко вцепляться во вделанные в палубу дуги. Верховой ветер кидался языками пены вдоль палубы, в людей, которые просунули концы четырех впрыскных сопел в трещины основания пилона.

— И поддерживает он теперь не слишком-то много, — продолжал Кэл, прищурив глаза, которые подергивались от тика, оставившего глубокие морщины на его скулах и висках.

— Ты думаешь, не стоит тратить пену на его укрепление? — спросил Саул Арнен.

— Напротив, капитан! Он, если рухнет, запросто утянет за собой чертовский кусок щита. И родит трубу, чистить которую и тысячи тутталок не хватит!

Капитан отпустил дугу и, расставя руки, направился к металлическому кожуху, под которым находился внешний вентиль резервуара. Незамысловатый катер-пенник состоял из плоского прямоугольного корпуса, непотопляемого благодаря бортовым поплавкам, центрального герметичного резервуара с пеной, камеры с двумя двигателями и топливным баком, внутреннего отсека для отдыха и рулевой рубки. Пучки водорослей амортизировали постоянные удары носовой части о камни у поверхности воды, которые иногда виднелись при отливе волны. Сколько лет ни плавали люди из Пулона, им еще не доводилось видеть, чтобы Гижен так волновался. Саул Арнен на четвереньках залез под кожух и положил руки на крупнозубчатое колесо. Только капитанам разрешалось управлять вентилями (за исключением, конечно, тех случаев, когда их физическое или психическое состояние делало их непригодными к командованию), чему Саул был не рад, потому что его полнота плохо сочеталась с узостью под кожухом. И когда он напряг мышцы рук, чтобы разблокировать кран, ему показалось, что он услыхал крик. Он так резко поднял голову, что стукнулся макушкой о металлический верх.

— Хоооооо, капитан!

Он выругался, в тысячный раз в жизни проклиная болванов, строивших пенники, и, хитро извернувшись, вытащил свою тушу из узкой ниши.

— Хо, капитан!

Он поднялся на ноги, потирая голову, потратил несколько секунд на то, чтобы восстановить равновесие на убегающей из-под ног палубе, и впился взглядом в своих людей, навалившихся на поручень по левому борту, включая и Кэла Пралетта. Те не обращали на него внимания: они смотрели в направлении пилона, где их товарищи по команде бросили пенные сопла и склонились над фигурой, которую он было принял за золотого пингвина — веслоногой птицы, обитавшей на островах южного полушария. Он, в свою очередь, тоже подошел к поручням и в голубоватом свете Ксати Му увидел, что маленькая фигурка на самом деле принадлежала ребенку.

— Забавный улов можно собрать со столбов, капитан! — воскликнул Кэл Пралетт, оборачиваясь к Саулу Арнену.

— Этот малыш был внутри столба?

— Оттуда он, во всяком случае, выбрался. Если бы вы открыли клапан — вместо него, пока мы тут говорим, уже была бы кучка застывшей пены…

Ребенку было не больше четырех лет, но его большие темные глаза лучились необычной, поразительной энергией. Ветер играл кудрями его черных волос и свободной туникой, сплетенной из веточек. Он стоял неподвижно, молчал и разглядывал одного за другим обступивших его людей. Им же казалось, что его взгляд проникает до самой глубины их душ, в область сокровенного, но это не оскорбляло, не вызывало такого же чувства беззащитности, как ментальное чтение или стирание скаитами крейцианской инквизиции.

— Разве это не тот малец, которого ищут наемники-притивы? — заметил Кэл Пралетт. — Сын этой выпертой тутталки?

— Других реальных объяснений, как он появился в этой глуши, нет, — согласился Саул Арнен.

Пулоньеры часто их костерили — и его, и его мать, — из-за мороки, в которую они втянули эфренскую общину, но теперь, когда моряки встретили ребенка, их обиды как по волшебству исчезли. То, как он водил за нос оккупационные войска, заслуживало уважения и было примером к подражанию. Сами они остались пассивны перед лицом вторжения на их планету и непреклонности своих новых правителей. Они и пальцем не пошевелили, когда на площадях Коралиона были воздвигнуты первые огненные кресты, когда крейциане заставили их отречься от богов своих отцов и поклоняться Истинному Слову, когда скаиты стирали память об их близких. Чувство возмущения со временем угасло, они привыкли к своим хозяевам и смирились с жизнью в страхе. Они не пытались взяться за оружие ради своей защиты — народ Эфрена никогда не сталкивался с войной с тех пор, как прибыли сюда Манул Эфрен и первые поселенцы, — ради того, чтобы изгнать захватчиков и восстановить свою независимость, и вот является трехлетний мальчик, сын отверженной тутталки, просто одним взглядом вернуть их на путь чести и свободы.

— Что нам делать, капитан? — спросил Кэл Пралетт. — Может, лучше отдать его в органы порядка…

Предложение старого пулоньера удивило Саула Арнена.

— Мы и так уже слишком много отдали им, тебе не кажется?

Люди из экипажа, которые не пропустили из их разговора ни слова, согласно закивали. Голубой свет Ксати Му окутал ребенка, и он стал похож на божка из эфренских легенд. Колыхание океана Гижен и завывания ветра высот, казалось, предвещали великие потрясения.

— Может, он захочет снова повидать свою мать, — неубедительно предположил Кэл Пралетт.

— Было бы так, он бы устроил, чтобы его взяли наемники-притивы.

— Похоже, она в скверном состоянии, та бывшая тутталка. Она оставила на коралле половину кожи…

— Еще одно слово в этом духе, Кэл, и я тебя брошу в Гижен с цепями на ногах!

Саул Арнен перепрыгнул через поручни, ловко приземлился на расширяющееся основание пилона и, стараясь не поскользнуться на мокрых полипах, перешагнул через сопла и подошел к ребенку. Соль рожденных ветром брызг ела ему щеки и губы. Его ярко-красные высокие сапоги до бедра так и резали глаз на фоне «белой ночи» комбинезона — цвета офицеров Пулона.

— Привет, — заявил он, непроизвольно переходя на дурацкий тон взрослых, разговаривающих с детьми. — Я Саул Арнен, капитан Пулона, корпорации, занятой укреплением подножий большого органа. Ты — сын Оники Кай, тутталки-изгнанницы?

Мальчик не разомкнул губ, но выражение его глаз показало, что он прекрасно понял вопрос.

— Мы не хотим тебе худого… Ты прятался в этой колонне?

— Лучше его спросите, капитан, не хочется ли ему поесть или попить!

Кэлу пришлось орать, чтобы перекрыть грохот волн и свист ветра. Ребенок как-то странно покачал головой, а потом приоткрыл рот. Он не произнес ни слова, но с вибрирующего кончика его языка слетело высокое шипение, отозвавшееся у капитана в солнечном сплетении.

— Господи боже, это еще что? — заворчал один из мужчин, стоящих на основании пилона.

— Он шипит, как… как коралловая змея! — воскликнул другой.

Оправившись от удивления, Саул Арнен присел перед мальчиком и заставил себя встретиться с ним взглядом.

— Когда мы укрепим последние поврежденные столбы в нашем районе, то вернемся в порт Коралион, где держат твою мать. Может быть, мы сумеем помочь тебе освободить ее… Что скажешь?

На смуглых губах ребенка наметилась застенчивая улыбка, а затем, прежде чем капитан успел среагировать, он в два прыжка преодолел расстояние, отделявшее его от пенника, перепрыгнул через поручни, даже не опершись на них руками, и приземлился. на палубе с легкостью небесного лишайника. Он двигался с такой поразительной скоростью, что на пару секунд Саул Арнен засомневался, не спит ли он. Кое-кому из его людей не хватило ни времени, ни скорости рефлексов успеть повернуть голову, и они продолжали тупо пялиться на пилон.

— Носится, как говорит, — прокомментировал Кэл Пралетт, его полуоткрывшийся рот и выпученные глаза выдали шок, даже страх. — Как гребаный змеиный ублюдок…

Запах тел моряков — тяжелый, кислый — раздражал Тау Фраима, но летающие монстры истребили всех коралловых змей, и если он хотел освободить свою мать, ему не оставалось ничего другого, кроме как разделить общество людей. Даже гул, идущий от корабля и его команды — не только рев двигателей, но и отрывки громких голосов, и глухие удары волн о металлический корпус — и тот звучал для него оскорблением тишины. Он всегда жил в гигантском органе, где окаменелые кораллы поглощали бесполезные звуки, где гармонично шептал в сквозные трубы ветер высот, где бесшумно двигались змеи, не обламывая ни единой веточки. В отличие от людей гигантские рептилии уважают свое окружение и общаются в тишине, обычно используя сложнейший язык тела и в исключительных случаях — экстренная ситуация, предупреждающие сигналы… — ультразвуковой язык, рождающийся при интенсивной вибрации раздвоенного кончика языка. Змеи проявили к своему маленькому товарищу-человечку большое терпение и снисходительность, потому что из-за своего физического строения (ему ужасно не хватало сегментации тела, а у его языка был всего один кончик), Тау Фраим столкнулся с огромными трудностями в овладении двумя формами офидианской манеры выражаться (двумя основными, потому что надеялся подсмотреть другие во время брачного сезона).

— Ну как, покушаешь еще? — в двадцатый раз спросил человек с морщинистым лицом, который ухаживал за ним после того, как он сел на пенник.

Тау Фраим понимал человеческий язык, потому что на нем всегда изъяснялась мама, но говорить на нем еще не решился. Он медленно покачал головой, мельком взглянув на оставшуюся сушеную рыбу и лепешки из хлопьев, которые Кэл Пралетт разложил перед ним. С самого рождения после материнского молока он питался только плодами кораллов, и пища, которую он только что проглотил, тяжело давила на желудок. Члены команды по очереди спускались в отсек отдыха, чтобы поглазеть на своего маленького пассажира. Он внушал им не только любопытство, но и суеверный страх, восхищение, близкое к благоговению. Так и веяло ароматом чудес от этого ребенка, который казался бесконечно старше и мудрее, чем сами патрионы Пулона — общепризнанные образцы знания и мудрости.

Тау Фраим был сыт прятками с людьми в белых масках, которые искали его в коралловом щите. Было не так уж трудно оторваться и запутать их в лабиринте туннелей, прорытых змеями, тем более что сопровождавшие их существа-нечеловеки не могли нашарить его разума. Три года их мысленные щупальца тыкались в неощутимый бастион, воздвигнутый перед источником его мыслей, и им приходилось переключаться на незащищенный мозг его матери. Он знал мельчайшие тайные ходы в кораллах на территории в десятки тысяч квадратных километров, узкие туннели, где могло проскользнуть лишь удлиненное тело рептилии и где ему самому, чтобы протиснуться, приходилось вывихивать суставы. В течение пяти дней и пяти ночей ему достаточно было прислушиваться к отдаленному рокоту аэрокаров и содроганиям кораллов, чтобы засечь положение своих преследователей, оценить их темп и укрыться в глубинных гнездах, куда им не было доступа. Еще ему приходилось избегать мест, разоренных летающими монстрами, потому что пересечение открытого участка — например, разлома, могло оказаться опасным. Это занятие настолько отнимало все время, что было некогда оплакивать истребление рептилий.

Теперь же, во время передышки в отеке пенника, его преследовали вернувшиеся к нему жуткие картины: он играл на крыше щита с несколькими друзьями, когда чудовищные птицы ринулись в атаку. В выси, залитой фиолетовым светом от восходящего Тау Ксир и садящегося Ксати Му, царила мирная тишина. Змей, несущий в полуоткрытой пасти Тау Фраима, внезапно застыл, словно почувствовал невидимую угрозу. Вибрации язычков доносились из самых разных точек коралла, по которому пробегала тревожная дрожь небывалой силы. За оглушительным шелестом последовало появление крылатых чудовищ, которые выросли из тепловых миражей и с пронзительным улюлюканьем набросились на змей. Рептилия, которая везла Тау Фраима, рефлекторно закрыла пасть, и вместо того чтобы немедленно броситься на атакующих, как повелевал инстинкт, поползла к входу в галерею. Оказавшись там и выгрузив своего пассажира в гнезде примерно тридцатью метрами ниже, она развернулась к крыше, чтобы помочь своим товарищам отбиваться от летающих хищников. Тау Фраим пробыл в убежище недолго. Беспокоясь за свою мать, ослепляемый ливнем коралловых осколков, оцарапывающийся о неровности стен, он тоже поднялся на поверхность щита. Он заметил силуэт матери, бегущей между взбудораженными и сбитыми с толку змеями и охотниками на них. В тот момент, когда он хотел помчаться за ней, она внезапно пропала, словно выхваченная невидимой пастью. Он бросился туда, где она исчезла, догадался, что она упала в большую трещину, и увидел ее свободно падающее тело. Тау Фраим понял, что мать вот-вот сдастся, и, всеми силами борясь с охватывающим отчаянием, внушил ей прижаться к коралловым стенам, чтобы снизить скорость и получить шанс уцепиться за рваные нити уткá опоры. Мальчик непроизвольно нашел способ управлять разумом своей матери на расстоянии — как пилот, ментально ведущий корабль. Она повиновалась его приказам: развернулась и перенесла тяжесть своего тела так, что оно сменило траекторию и стало скрестись о коралловую стену. Он чувствовал жуткую боль, льющуюся из правого бока. Мать потеряла сознание, и ему пришлось зачерпнуть из самых своих глубин, чтобы вернуть ее к жизни, уговаривать ее не терять контакта с кораллом, пока ее руки, грудь, таз и ноги не опутали липкие ремни и не стянулись в достаточно прочную сетку, не дав ей провалиться на километр ниже. Она осталась висеть подвешенной с руками и ногами крест-накрест над Гиженом на дюжине нитей, которые толчок растянул, но не порвал. С того места, где был Тау Фраим, она выглядела как муха, застрявшая в паутине, которую треплют порывы ветра. В ужасе он понял, что она стоит на пороге мира душ, и что даже если змеи одержат победу над своими грозными противниками и помогут вытянуть мать оттуда, где она оказалась, все, что ему останется — только присутствовать при ее агонии. Появление летательного аппарата принесло ему облегчение. Аэрокар определенно принадлежал врагам, тем, кто наслал на кораллы гигантских птиц, но в нем могли оказаться средства, чтобы оказать его матери первую помощь, и, возможно, спасти ее. Они очень осторожно погрузили ее окровавленное, изломанное тело внутрь аэрокара.

В битве не выжила ни одна змея. Жертвы своих инстинктов, они не стремились убежать, укрыться в самой средине кораллов, они защищали свою территорию до самой смерти. Самые младшие, едва выйдя из яиц, бросались в бой и были вырезаны до последнего. Те немногие, кто выбрал отступление, были изгнаны из своего убежища птицами, чьи мощные когти отламывали коралловую кору целыми глыбами. Крылатые хищники унесли трупы, и, если бы не пустые галереи и гнезда, свидетельствующие о бывших обитателях, Тау Фраиму показалось бы, что никто никогда в коралле и не жил. Ксати Му покинула небесную равнину, и Тау Ксир, красная звезда, накрыла огромные коралловые органы алой пеленой. Верховой ветер унес зловоние, оставленное большими птицами. Под ленивыми порывами ветра трепетали несколько синих и зеленых перьев.

О жестокости боев говорили бесчисленные лужи крови. У Тау Фраима не оставалось времени привести в порядок свои мысли: он услышал визг двигателя и понял, что, уничтожив его союзников, люди в белых масках теперь ищут его. Если верить его матери, эти их отчаянные усилия как-то были связаны с его отцом, неведомым принцем, который однажды придет, чтобы забрать их и увезти в чудесную страну.

Тау Фраим водил за нос своих противников вот уже более пяти дней, но вдруг его охватило внезапное желание снова увидеть свою мать или хотя бы узнать, что с ней сталось. Грызя коралловый плод в гнезде, одна из галерей которого выходила под щитом — прямо над океаном, — он обратил внимание на эволюции суденышка. Наблюдая за катером в течение нескольких часов, мальчик заметил, что тот останавливался возле каждой из колонн, поврежденных налетом гигантских серпентеров. Он понимал, что люди, которые жили на большом континенте и о которых иногда говорила его мать (она сказала, что ее изгнали как недостойную, и по грусти, отразившейся в ее чертах, он догадался, что она по-прежнему жестоко страдает от этого воспоминания) пытались предотвратить окончательную гибель больших органов. Интуиция подсказывала Тау Фраиму, что ему нечего бояться экипажа; он спустился по внутренней трещине пилона (который больше не был связан со щитом, если не считать тонкого кораллового мостика) и спокойно ждал, пока подойдет корабль.

— Мы только что укрепили последний столб, — сказал капитан, влетая в отсек отдыха. — Возвращаемся!

— Остается разобраться с одной проблемкой, — не без затаенной агрессивности начал Кэл Пралетт, кивая подбородком в сторону сидящего перед ним за столом Тау Фраима.

Саул Арнен взмахом руки велел старому пулоньеру продолжать.

— Я про ментальных инквизиторов хочу сказать… Они прочитают у нас в головах, что мы прячем ребенка, которого они ищут как угорелые уже больше пяти дней.

— Нам просто нужно спокойно держаться. Если мы не дадим им повода…

— Мы только что вернулись с моря, и этого хватит! — перебил Кэл Пралетт. — Они на взводе, они будут копаться в мозгах у всех — искать информацию или хоть простые зацепки. Мне осталось жить недолго, но я не хочу, чтобы меня зажарили на огненном кресте. Или даже остаться без памяти. Стирание, капитан, это полное дерьмо: вы же даже как пописать не вспомните!

Вираж судна отбросил Саула Арнена к переборке. Он поднялся на ноги, схватился за стол и в свою очередь сел на скамейку, привинченную к полу.

— Черт побери, Кэл, мы не собираемся пресмыкаться до конца своих дней!

— Простой вопрос гибкости, капитан!

Капитан изумленно и гневно посмотрел на старого пулоньера. Светильники на переборках, запитанные от прикрученной к двигателям древней динамо-машины, заливали отсек желтым светом, яркость которого прыгала такт со скоростью пенника.

— Ты не предлагаешь ли мне, Кэл, чтобы я сдал нашего пассажира властям?

— Что лучше, капитан? Жить с согнутым хребтом или помереть с выпяченной грудью? Скаиты — враги не из обычных.

Саул Арнен выглянул в иллюминатор. Они пересекали затененную область, не тронутую серпентерами и непроницаемую для лучей Тау Ксир и Ксати Му. Он доверил управлять пенником матросу, который не так ловко умел обходить пилоны, как сам Саул, и работал штурвалом жестко, раскачивая корабль из стороны в сторону. Если капитан не поторопится занять свое место, большинство экипажа скоро выблюет только что проглоченную еду.

— Это ты — полное дерьмо, Кэл Пралетт! — загремел Саул Арнен. — Этот пацан дает нам уникальный шанс поднять голову, и я не собираюсь его упускать.

— Вольно вам видеть шанс там, где я чую подлянку, капитан! — заявил старый пулоньер, разводя руками.

Тау Фраим не мог понять страхов Кэла Пралетта: умам этих людей будет не страшна инквизиция, пока он остается среди них, потому что он может растягивать бастион звука, защищающего его мозг, до бесконечности. Если он раньше никогда не использовал такой силы, даже для защиты собственной матери, то просто оттого, что ни разу не увидел в этом необходимости. Пока змеи неусыпно охраняли их, он чувствовал, что никто не сможет выбить их из коралла. Появление гигантских птиц радикально изменило ход вещей: оно вынудило его покинуть знакомую территорию и рискнуть вступить на территорию людей, но в отличие от рептилий люди были подвержены странным позывам, которые оборачивались отношениями опасными и конфликтными.

— Я тебя ни к чему не обязываю, Кэл, — сказал капитан. — Но я хочу, чтобы ты дал мне слово помалкивать, пока мы не начнем наши действия.

— Ваши действия? — сыронизировал Кэл Пралетт. — Как похоже на одного из тех пламенных парней, которых распяли на площади Коралиона! И с кем вы рассчитываете пойти против притивов?

— Эфренцев, которые хотят избавиться от сиракузян и их слуг в масках, гораздо больше, чем ты полагаешь…

Дерганый свет выхватывал грубые черты лица старого пулоньера.

— Начать с того — где вы намерены прятать своего маленького протеже?

Капитан встал, перегнулся через стол и провел рукой по вьющимся волосам Тау Фраима.

— Есть у меня одна маленькая идейка, но я надеюсь, ты поймешь, если я придержу ее при себе…

*

В деревянные задние двери монастыря семикратно постучали. Две караульные администраторши вздрогнули, переглянулись, затем одна из них, не сказав ни слова, вышла во внутренний сад и пошла за Муреми, старшей из матрион.

Стояла полнейшая ночь — момент, когда на небе не сияла ни та, ни другая из обеих звезд, когда из трубок огромных органов не падал ни один столб света.

Нахмурившаяся Муреми приоткрыла дверь своей кельи:

— Вы уверены, что расслышали семь ударов?

— Конечно, мать…

— Иди, расскажи остальным матрионам и назначь им сбор в зале приемов. Я буду ждать их там с гостями.

Администраторша поклонилась и растворилась в темноте. Муреми переодеваться не требовалось: она получила кодопослание патрионов из Пулона несколькими часами ранее, немедленно обрядилась в свое официальное розовое платье, украшенное коралловыми звездочками, и приготовилась — села на табурет и собралась со всеми силами, чтобы противиться околдовывающему шепоту сна. Ежедневного отвара из тутталовых трав, приготовленного лекаршами, для облегчения ее ревматоидного артрита уже было недостаточно, и невыносимая боль трижды заставляла ее останавливаться на центральной аллее внутреннего сада.

Она вошла в сторожку и жестом руки приказала оставшейся на посту администраторше (толстой и задыхающейся тутталке, которая — как все сестры, сочтенные неспособными к расчистке органов, — была назначена на внутренние и административные работы) отключить систему клеточного распознавания.

Дверь бесшумно открылась перед четырьмя силуэтами, выглядящими в темной ночи как статуи: там были два узнаваемых по белой форме патриона, дородный мужчина с обветренным лицом, в чуть сероватом комбинезоне и красных сапогах до бедра, что означало капитанский ранг, и ребенок, еще не достигший четырехлетнего возраста.

Муреми отступила в сторону, чтобы пригласить посетителей войти.

— Мне снова включить систему клеточной идентификации, мать? — спросила администраторша.

— Поразмысли немного, дочь моя! — отрывисто ответила матриона. — В идентификатор не внесены клеточные координаты этих господ.

Служительница запустила руку под накрахмаленную вуаль и потерла загривок — знак усиленных размышлений.

— Я не знаю, как долго продлится ваше совещание, мать, но мы не можем оставить обитель без защиты…

— Прояви инициативу, дочь моя! Активируй старый магнитный барьер.

— Если кто-то непрошеный вздумает материализоваться внутри монастыря, это ему не помешает.

Муреми пожала плечами, еле слышно пробормотала: «Всё лучше, чем ничего!», и покинула сторожку.

Матрионы в розовых платьях для официальных приемов заняли свои места на приподнятых ярусах амфитеатра в зале аудиенций, освещенном дюжиной летучих светошаров. Муреми ввела посетителей и пересекла комнату, чтобы сесть в кресло настоятельницы. Все взгляды были прикованы к ребенку. Впервые в долгой истории Тутты ребенку изгнанницы дозволялось предстать перед собранием матрион. Присутствие плода запретной любви в храме самого целомудрия вовсе не выглядело забавным эпизодом — оно было прелюдией к радикальному изменению обычаев и взглядов. В сверкающих глазах матрион отражалось и недоверие, и восхищение сразу; недоверие, потому что этот ребенок пришел напомнить им, что они не безупречны, что любая из них может преступить правила, которые обязана чтить; и восхищение, потому что он пробуждал дремавших в них женщин и матерей. Они подумали (хотя открыто ни за что бы не признались), что Оники оказалась права, впустив в свое чрево таинственного возлюбленного, потому что лишить Эфрена ребенка такой красоты было бы позором. То, что он стал дополнительным символом борьбы против крейциан и их приспешников из оккупационных сил, лишь подтверждало эту точку зрения.

— Извольте, сьеры из Пулона, просветить наших сестер о причинах вашего присутствия в наших стенах, — проговорила Муреми.

Патрион поклонился и выступил в центр круга.

— Присутствующий здесь капитан Саул Арнен во время своей последней миссии по укреплению пилонов подобрал сына отлученной тутталки Оники Кай. Этот ребенок — наш запал, элемент, которого нам не хватало, чтобы начать отвоевание планеты. Хотя ему всего три года, он совершил прорыв, одержал верх над оккупационными войсками. Его пример вдохновит нас и укрепит решимость наших отрядов…

— Каких отрядов? — прервала его Муреми.

— Эфренцев, которым более нестерпимо крейцианское иго…

— Их много?

— Достаточно, чтобы устранить наемников-притивов.

— А скаиты Гипонероса? Как вы планируете избавиться от них?

— Зальем их тоннами полипены…

— Не боитесь, что инквизиторы разнюхают ваши планы?

На пергаментном лице патриона прибавилось морщин.

— Мы постарались пустить их по ложному следу, — ответил он. — Но не можем сказать, клюнули ли они на приманку. У нас нет выбора, кроме как рискнуть.

— Какую роль вы отводите ордену Тутты?

— Мы хотим, чтобы вы охраняли ребенка и его мать до конца боевых действий. Мы считаем, что ваш монастырь с его системой клеточного распознавания — самое безопасное убежище в Коралионе.

— Оники держат пленницей в храме…

— Ее вызволение будет нашей первой целью.

— Вы просите нас нарушить наши собственные уставы…

— Мы просим вас принять участие в освобождении Эфрена, матрионы!

— Когда вы намерены действовать?

— В скором времени…

Матрионы раздумывали всего несколько минут. Они пригласили гостей вернуться в зал и сообщили им, что приняли предложение. Капитан Саул Арнен предупредил руководительниц Тутты, что ребенок не говорит, а точнее — пользуется странным языком, который напоминает шипение коралловых змей. Затем он поднял Тау Фраима, пылко прижал его к груди и, не добавив ни слова, вышел из комнаты вслед за патрионами.

Глава 17

В 20-м году эры империи Ангов я был техником ОГ, Официального Головидения. Нам поручили вести репортаж о штурме епископского дворца Венисии имперскими силами, собранными из наемников-притивов, полиции и пурпурной гвардии. Мы вошли во дворец одновременно со второй волной атаки. Предыдущие подразделения уже ликвидировали многочисленные очаги сопротивления, и бесчисленные трупы страшно изуродованных осгоритов усеивали коридоры и комнаты на верхних уровнях. Мы пострадали от нескольких взрывов светобомб, и приходилось уберегать свои жизни единственно подражая рефлексам полицейских, которые нас сопровождали. Проходы были изрешечены минами, осколками гранат и другим менее или более изощренным взрывчатым оружием, которое нанесло серьезный ущерб атакующим. Дым был настолько густым, что наши голографические линзы, несмотря на сверхчувствительность, почти не улавливали деталей (за что нам серьезно влетело от начальства). Нами двигала надежда выкурить муффия Барофиля Двадцать Пятого, Маркитоля, человека, которого всем венисийцам не терпелось увидеть выставленным на центральной площади Романтигуа на огненном кресте. Через час отчаянно медленного продвижения мы добрались до подвала. О муффие ходили самые фантастические слухи: одни утверждали, что в него ударила волна высокой плотности, другие заявляли, что он сам себе пронзил сердце кинжалом, третьи уверяли, что он укрылся в ремонтной мастерской дерематов, четвертые — что к нему подошли подкрепления от воинов безмолвия. Наш поход проходил под аккомпанемент рева взрывов и стонов раненых. Умирали сотни людей, и в нас росла ненависть к Маркитолю, к человеку, которого мы считали виновным в этой ужасной бойне.

Терни Жойон, «Автобиография очевидца»

Мальтус Хактар уже подумывал, не свихнулся ли он. Только идущий от волнобоя жар связывал его с реальностью и не давал окончательно распрощаться с рассудком. Ближайший труп в нескольких метрах от него внезапно охватили странные конвульсии, как если бы он восстал и теперь окончательно возвращался к жизни. Шеф-садовник не мог свыкнуться с мыслью, что это жерзалемянин, едва восставший из заморозки и ставший невидимым якобы благодаря священному слову (выходит, не просто так хвастал), шевелит распростертое на полу коридора тело и роется в его карманах в надежде найти оружие. Осгориту, как и многим его землякам, требовалось увидеть, чтобы уверовать, а в дымных сумерках он ничего не различал, кроме сотрясаемого судорогами трупа в комбинезоне, по которому идет необъяснимое шевеление.

Наемники-притивы все, как один, из-под огня его волн высокой плотности отступили за кучу земли с щебнем, вывалившейся из развороченного потолка. Их взгляды были прикованы ко входу в маленькую комнатку, и они, очевидно, не заметили дерганых движений рук и торса своего мертвого товарища. По отблескам лучиков света в укрытии Мальтусу Хактару показалось, что они собирают части дезинтегрирующей лучевой пушки — одного из тех устрашающих орудий, против которых не может устоять никакая броня. Дверной проем представлял собой узость, и они, вероятно, планировали разнести стену комнаты, чтобы начать массированную атаку по фронту открытого пространства. Они рисковали вызвать крупные оползни и, учитывая чрезвычайную сложность подвалов епископского дворца, обрушить большую часть здания.

Осгорит обернулся с ощущением, что у него за спиной кто-то встал. Оказывается, к дверному проему подошла и обеспокоенно высунула голову в коридор женщина-жерзалемянка, закутанная в белую мантелетту махди Шари.

— Вам не следует здесь оставаться здесь, дама моя! — сказал Мальтус Хактар. — У этих людей…

Не успел он это произнести, как о металлическую стену в нескольких сантиметрах от головы Феникс с ужасающим визгом ударился вращающийся диск, и его угрожающее шипение растворилось в смутной тьме. Мальтус Хактар схватил девушку за руку и втянул ее назад с такой силой, что она потеряла равновесие и тяжело упала на спину.

Фрасист Богх помог Феникс подняться на ноги и впился взглядом в осгорита.

— Вы с ума сошли, Мальтус!

— Я лучше буду сумасшедшим и живым, чем вменяемым и мертвым, Ваше Святейшество… или как вас теперь! Мы потеряли слишком много времени, и я вас предупреждал, что… О Господи!

Внимание главного садовника привлекли яркие всполохи, которые полосовали сумрак, то и дело озаряя земляную насыпь. Ему потребовалась пара секунд, чтобы разобраться в ситуации. Заклинание невидимости жерзалемянина закончилось, но вместо того, чтобы отступить и укрыться в комнате, как было уговорено, он перехватил инициативу, подполз к подножию насыпи и, вооружившись позаимствованным у трупа волнобоем, поднялся и открыл огонь. Эффект неожиданности сработал идеально: несколько задетых лучами наемников повалились навзничь, а прочие, ослепленные едким дымом, запутались в рухнувших телах и разбросанных частях пушки, и им не хватило ни времени, ни реакции на ответный удар.

— Что происходит, Мальтус? — крикнул Фрасист Богх.

Афикит ухватила Йелль, которую прижимал к груди Шари, за все еще ледяную руку. Широко открытые глаза девочки непрерывно перемещались от одной точки комнаты к другой: от криопостаментов к двери, сорванной с петель взрывом, потом к двум нетронутым саркофагам в бесчисленными осколках стекла, от блестящего на правом безымянном пальце огромного перстня до лица Жека, усевшегося на краю постамента консервации. Ее нахмуренные брови и наморщенный лоб свидетельствовали о прилагаемых ей усилиях, чтобы попытаться свести всю картину вместе. Однако больше всего ее удивило (и вместе с тем взволновало) физическое развитие Жека: скромный и застенчивый мальчик, которого она встретила на Матери-Земле, превратился в маленького мужчину. Он подрос, его плечи раздались, голос изменился, а щеки покрыл пушок. Хотя он вступил в неблагодарную подростковую пору, а его шевелюру скрывала нелепая одежда, она обнаружила, что он похорошел, что его некогда несформировавшиеся черты лица определились, что его глаза загорелись новым пламенем. Она увидела, что он уставился на нее, и послала ему улыбку — не одну из тех иронических гримас, секретом которых владела в совершенстве, а теплую, трогательную улыбку, знак ободрения и любви. Она не слишком-то ласково поприветствовала его, когда он, нагой и мокрый, появился из чрева небесной скиталицы, но ее насмешки и капризы не помешали ему бросить вызов опасностям, чтобы прийти и спасти ее. Мужчина, который нес ее (как его зовут — она не знала), то и дело склонялся к ней и серьезно на нее посматривал. Кажется, он ее знает, но как бы она ни перебирала свои воспоминания, имени с его лицом не связывалось. Поверх всех раздающихся вокруг шумов ей слышался рассеянный и непрекращающийся рокот блуфа, устрашающее рычание, которое предвещало агонию вселенной и воскрешало образ ее отца. Она задумалась, оставался ли еще Тиксу в человеческом обличье, и на ее глаза навернулись слезы. Рука матери нежно коснулась ее щеки. Она почувствовала себя любимой, и это помогло ей одолевать трудности пробуждения, пронзавшую череп боль, паралич конечностей, навязчивые запахи обугленной плоти и крови.

— А то происходит, что наш друг жерзалемянин занялся небольшой приборкой, и что я уже иду ему на подмогу! — ответил Мальтус Хактар.

Подкрепляя слово делом, он покинул свое убежище и пустился по галерее бегом, пригнувшись и лавируя, время от времени паля очередями, чтобы не дать наемникам времени прийти в себя. В нескольких сантиметрах от его щеки прошипел диск, со снопом искр ударил в потолок и, зловеще скрипя, упал на пол. Шеф-садовник за пять секунд достиг насыпи, споткнулся о труп, растянулся во всю длину на склоне, перевел дыхание, выпрямился и нажал, не отпуская, на спусковой крючок своего волнобоя. Волны высокой плотности соединились с лучами, испущенными оружием жерзалемянина, залив галерею светом и вынуждая выживших наемников отступить во внешний проход.

Двое мужчин прекратили огонь. Некоторое время они стояли неподвижно, напрягая все чувства, вглядываясь в тени.

— Пришло время покидать нашу нору, — прошептал Мальтус Хактар.

— Куда ваша голова планирует нас вести? — спросил Сан-Франциско.

— В мастерскую дерематов… Они предпрограммированы отправить нас к месту пересадки на Платонии.

— Где находится эта мастерская?

— В нескольких сотнях метров отсюда, уровнем ниже. Мы должны перевалить эту осыпь, свернуть на первой развилке влево и следовать по новой галерее на платформу для спуска. Внизу нам придется снова пройти по коридору метров пятьдесят.

— Моя голова мне подсказывает, что дорога длинная…

— Ваша голова не так уж неправа, сударь! Эти проклятые наемники, вероятно, рассредоточились по подвалам, и мы рискуем столкнуться с ними на каждом перекрестке.

— Мое сердце мне подсказывает, что мы уже потеряли много времени.

Хотя осгорита и удивляла, и забавляла манера жерзалемянина выражаться, но его храбрость, инициативность и сноровка вызывали у садовника восхищение и уважительность.

— Мое бьется так сильно, что я уже даже и не знаю! Но я еще не представился: я Мальтус Хактар, с Осгора, главный дворцовый садовник.

— Сан-Франциско, князь американцев Жер-Залема.

— Князь? — поразился Мальтус Хактар. — Извини, я обычный человек, осгоритская деревенщина…

— Не в происхождении достоинства, — сказал Сан-Франциско. — Вы князь головой и сердцем.

Главный садовник оглядел жерзалемянина удивленно и растроганно: этот человек был наг, восстал из трехлетнего ледяного сна, и при этом проявлял такое благородство, такое достоинство, такое величие души, что сразу же хотелось попасть в число его друзей. Из жерл раскаленного добела оружия курились струйки дыма. Нагроможденные трупы наемников выступали светлыми пятнами посреди темноты.

— Моя голова призывает вас найти наших друзей…

— Давайте вы. Ваша жена за вас беспокоится. Я тут пригляжу…

Они добыли с трупов еще волнобоев и после кратких объяснений Мальтуса Хактара о том, как их использовать, преодолели насыпь и осторожно проникли в галерею. Осгорит и Сан-Франциско, который вновь облачился в накидку главного садовника, пошли впереди, сопровождаемые соответственно Афикит и Феникс. Две молодые женщины, все еще толком не оправившиеся после воскрешения, изо всех сил пытались не выбиваться из темпа и сжимали рукояти своего оружия. Реанимированные обычно отлеживаются до сорока восьми часов, чтобы восстановить координацию между мозгом, нервной системой и мышцами, но они изо всех сил старались приспособиться к обстоятельствам, чтобы преодолеть издержки слишком резкого пробуждения. Шари шел за Афикит. Шеф-садовник не дал ему оружия, поскольку тот нес Йелль, но посоветовал ему держаться стены, чтобы беспечно не подставиться под возможный вражеский огонь. Жек и Фрасист Богх шли в тылу и постоянно оглядывались, чтобы убедиться, что сзади не подкрался противник.

Первой атаке они подверглись на перекрестке, когда Мальтус Хактар и Сан-Франциско проскользнули в устье туннеля слева от себя. Они услышали характерные щелчки дисков, скользнувших на свои направляющие.

— Внимание! — гаркнул осгорит.

Они отпрянули назад и прижались к стенке главной галереи. Через перекресток, коварно посвистывая, пролетели несколько дисков.

— Сколько их? — прошипел Сан-Франциско.

— На мой взгляд, трое или четверо, — прошептал шеф-садовник. — Те, которые от вас раньше ускользнули… Пройти будет непросто. Они перестреляют нас как кошкокрыс, стоит нам высунуть нос. Если только вы снова не воспользуетесь вашим заклинанием невидимости.

— Моему сердцу бы этого хотелось, но мое тело уже не способно. Прошло недостаточно времени с момента моего первого обращения к слову абина Элиана, и его магическая сила на меня еще раз не подействует.

Тишину нарушил грохот, тьму прорезали мимолетные отсветы. Осгориты Сети Красной Луны, проявляя удивительную храбрость, отказывались сдаваться, и битва в других частях дворца продолжалась.

— А я еще не обращалась к священному слову, — произнес мягкий голос.

Они повернулись и увидели, что вперед решительно вышла Феникс.

— Мое сердце подсказывает мне, что это плохая идея! — проворчал Сан-Франциско.

— А что говорит твоя голова, князь американцев?

В глазах Сан-Франциско вспыхнули темные молнии.

— Моя голова говорит, что это единственное возможное решение, но мое сердце не одобряет этого.

— Иногда нужно уметь заставить сердце замолчать… Но вам придется прийти на помощь побыстрее: у меня нет твоего мастерства невидимости…

Сан-Франциско снял с предохранителя волнобой Феникс.

— Трех секунд хватит. Бесполезно стрелять до конца обращения: святое слово, пока сохраняет свою магическую силу, нейтрализует огнестрельное оружие. Сделай паузу, встань увереннее на ногах.

Он взялся за конец ствола и поводил им из стороны в сторону.

— Не пытайся целиться. Ни в коем случае не прекращай нажимать на спусковой крючок и выметай туннель во всю ширь.

Она кивнула. Он положил руку ей под левую грудь и почувствовал, как под подушечками пальцев безумно колотится ее сердце.

— Твое сердце необъятно, Феникс.

— Иначе оно было бы недостойно тебя встретить, князь.

Он отступил в сторону, давая ей пройти. Она прислонилась к стене главной галереи, прикрыла на несколько секунд глаза, глубоко вздохнула, чтобы замедлить сердцебиение, и затем произнесла про себя слово абина Элиана.

Она сделала несколько шагов по боковому туннелю, как можно устойчивее утвердилась на ногах и подняла дуло оружия. На фоне завесы тьмы выделялись четыре серые с белым фигуры с вытянутыми в ее направлении руками. Мерцающие отблески далеких взрывов отражались на дисках, полускрытых под рукавами комбинезонов. Их свободные руки сжимали волнобои, но, судя по тому, что стволы были направлены в землю, они явно предпочитали использовать свои дискометы.

Феникс нажала на спуск.

Никакой волны из дула оружия не вылетело. Сперва она подумала, что все еще действует слово абина Элиана, но потом по скрежету дисков на пусковых поняла, что ее заметили. Ее указательный палец сжал спусковой крючок, но не последовало ничего, кроме жалкого бульканья. Прилив адреналина подействовал на нее, как электрический разряд. Феникс раскрыла рот, чтобы закричать, но перехваченное горло не смогло издать ни звука; она словно боролась с кошмаром. Она же проснулась сегодня утром, ласково посмотрела на Сан-Франциско, спавшего рядом с ней… Звезда Матери-Земли сияла вовсю, потом был восхитительный легкий завтрак, в основном из фруктов… Они какое-то время поболтали с Найей Фикит, такой светловолосой и такой красивой в утреннем свете… Йелль и Жек пошли купаться в ручье… Они с Сан-Франциско спустились в сад, начали сортировать фрукты, чистить контейнеры для обезвоживания… Она услышала шум, увидела тело своего спутника, лежащее рядом с контейнером, заметила обнаженного мужчину в проходе, почувствовала удар в лоб, ее сморила сильнейшая усталость… Она тоже в свою очередь легла, охваченная ужасным желанием поспать… Что она делала посреди этого сумрачного туннеля? Эти четверо людей с лицами, скрытыми под белыми масками, хотели ей зла, а ее оружие заклинило. Что за кошмарная сцена в кошмарных декорациях, а она все никак не проснется.

В сторону Феникс прянул диск. Она оставалась в другом пространстве-времени, она видела блестящую пластинку, летящую к ее горлу, но ждала, пока проснется, она по-прежнему не могла отреагировать — словно эта реальность ее не касалась. В тот момент, когда диск собрался впиться в ее тело, что-то подкатилось жерзалемянке под ноги, выбив ее из равновесия и уронив наземь. Ее голову и шею пронизала сильная боль, она мельком увидела ослепительную молнию, и тут ее окутала пелена сильного жара.

Сан-Франциско вскочил на ноги, а затем обрушил второй ливень волн на четырех наемников. Удивление, вызванное внезапным появлением Феникс посреди туннеля, вызвало оторопь, которой тут же воспользовался князь Жер-Залема. Сначала он врезался в ноги молодой женщине и повалил ее, а затем за счет разгона перевернулся и осыпал своих противников сверкающими лучами.

Запорхавшие вокруг него диски пролетали стороной. Раненые в грудь или живот наемники один за другим падали на землю и корчились от боли. Прорвавшийся в свою очередь в туннель Мальтус Хактар добил их точным залпом.

Сан-Франциско склонился над Феникс, бережно поднял ее за плечи.

— Моя голова разболелась, — прошептала она, массируя затылок, — но она мне говорит, что без твоего вмешательства ей не быть бы больше на моих плечах… Мое оружие заклинило.

— Отвлекающий маневр удался превосходно: путь свободен.

— У меня все не подворачивалось оказии сказать тебе, как я рад снова вас видеть, тебя и Феникс, — сказал Жек.

Хоть платформа была неширока, на ней удалось уместиться всем восьмерым. Они медленно спускались по гравитационной трубе. Мягкая прокладка, окружавшая металлическую поверхность, с шипением терлась о гладкую вогнутую стену. Лифт спускался вглубь здания, сопровождаемый загорающимися один за другим утопленными в стенах бра. Они проследовали через боковой туннель, не встретив сопротивления. Эхо разносило протяжные приглушенные звуки, словно раскаты далеких гроз. Воздух постепенно становился все удушливее. «Дворец трещит по швам», — прошептал Фрасист Богх.

Грудь Сан-Франциско содрогнулось от странного хриплого вздоха, заменившего ему смех.

— Скорее следовало бы обрадоваться моему сердцу и моей голове, принц гиен. Ты и твои друзья засияли, как четыре Домовых в нашей нескончаемой ночи. Мы были мертвы, и ты пришел нас оживить… Я вижу, ты почти стал мужчиной, и я так понимаю, что мы долго спали в тех стеклянных коробках.

— Три года, — уточнил Жек.

— Когда мы выберемся отсюда, расскажешь мне, что произошло за все это время. Моя голова требует знать, как изменилась Вселенная, пока я спал.

Анжорец смерил двух жерзалемян по очереди серьезным взглядом.

— Мы слышали, что Жер-Залем, что ваш народ… — у него не хватило смелости довести до конца фразу.

— Конец Жер-Залема был предначертан в небе, — мрачно пробормотал Сан-Франциско.

— За это в ответе я один, — вмешался Фрасист Богх. — Как муффий церкви Крейца, именно я приказал уничтожить Жер-Залем.

Глаза всех, включая Йелль, устремились к маркинатянину. Свет настенных бра выхватил его измученное лицо и отразился в полных слез глазах.

— Вступление паритоля на престол понтифика пришлось не по вкусу кардиналам-сиракузянам, — мрачно продолжил Фрасист Богх. — Они сразу же попытались проверить мою решимость. Сначала они потребовали смертного приговора бывшей императрице, дамы Сибрит де Ма-Джахи, женщине удивительного ясновидения, затем настояли на истреблении жерзалемян, в их глазах — виновных в ереси. Я чувствовал, что лучше пожертвовать ста сорока тысячами избранного народа, чем объявить открытую войну моим противникам — войну, которая, вероятно, породила бы раскол и стоила жизни миллиардам человеческих существ… Я был бы свергнут, на мое место пришел бы другой, более непримиримый, я потерял бы контроль над четырьмя крио, не смог бы выполнить задачу, порученную мне моим предшественником, у меня не было бы доступа к секрету учения Крейца и тайнам индисских графем… Эти доводы звучат как оправдания, я это понимаю. Сегодня я сомневаюсь, что сделал правильный выбор…

Это признание сопровождалось тягостной тишиной, прерываемой только шипением платформы и отзвуками отдаленных взрывов. Слова церковника пробудили в памяти Феникс память об ее отце Далласе и матери Шайенн. Пусть они без колебаний отреклись от нее, когда абины приговорили ее к изгнанию в Цирк Плача, она их так и не разлюбила. Она поняла, что больше никогда их не увидит, равно как и Элиан, город, высеченный в леднике, Ториал, Сукто, храм Салмона, сугробы, пылающие в лучах космических Домовых… Теперь Феникс осиротела и осталась без гражданства, но от этого ли замедлилось ее сердце на три года? она не испытывала ни печали, ни сожаления, она просто дала увлечь себя сладкой песне ностальгии, эхом разносившейся в ней.

— Народ Жер-Залема осудил сам себя, — сказал Сан-Франциско. — Если бы он не пренебрег путем сердца, космины перенесли бы его на Матерь-Землю, а вы бы уничтожили заброшенный спутник. Вы были только орудием его судьбы.

— Орудием смерти, — прошептал Фрасист Богх. — Я войду в историю как муффий, виновный в геноциде.

— Быть может, вы войдете одним из двенадцати рыцарей Избавления, — вмешался Шари.

— О каком избавлении речь? О моем?

— Какая связь между религией Крейца и индисской наукой? — спросила Афикит.

Теперь ее дух совершенно прояснился. Она изо всех сил пыталась преодолеть чувство отчаяния, нахлынувшее на нее от воспоминаний о Тиксу и паралича Йелль, и старалась овладеть ситуацией хотя бы в части немногих доступных ей аспектов.

— Крейцианство — это ветвь Индды, — ответил маркинатянин. — Ветвь, отколовшаяся от ствола и под конец загнившая.

— Теперь я понимаю, почему мой папа, Шри Алексу, сказал, что Церковь была мудрой девушкой, глупой женщиной и жестокой матерью. — Она повернулась к Шари: — Поясни мне про этих двенадцать рыцарей Избавления.

Тот приподнял вверх тело Йелли на несколько сантиметров — чтобы размять мышцы рук. Вдруг бра потухли, и платформа погрузилась в дымный полумрак шахты.

— Мы сверились с индисскими анналами…

— Тебе, значит, удалось их найти?

— Не только мне, но и Жеку тоже. И нас должно быть двенадцать, чтобы войти в них, двенадцать, чтобы сформировать дэва, индисский атом, и чтобы сохранить шанс одолеть блуф.

— Кто эти двенадцать?

— К двум жерзалемянам, к муффию Церкви, к тебе и твоей дочери нужно добавить бывшего рыцаря-абсурата, существо из ракетного каравана, мою любимую Оники и моего сына Тау Фраима…

— Твою жену, твоего сына? Где они? На Матери-Земле?

Она ясно, несмотря на темноту, заметила тень печали, скользнувшую по его лицу.

— На планете Эфрен. У меня несколько дней как нет новостей о них. Я не потерял тонкого контакта с ними, но такое чувство, что с ними случилось что-то плохое.

— Вы, несомненно, говорите об Оники Кай, тутталке-изгнаннице? — сказал Фрасист Богх. — Власти Эфрена недавно запросили разрешение на ввоз гигантских серпентеров из Ноухенланда для истребления коралловых змей.

— Вы его согласовали?

— Сенешаль Гаркот уже давно принимает решения без моего согласия! Об этой истории мне рассказал Адаман Муралл, мой личный секретарь. Больше я не узнал ничего.

— Вы упомянули двенадцать рыцарей-спасителей, — сказал Сан-Франциско. — Но моя голова насчитала всего одиннадцать.

— Мы еще не знаем, кто же двенадцатый, — ответил Шари.

Платформа мягко приземлилась на землю у входа в узкий коридор, освещенный парящими светошарами.

— Папа, — прошептала Йелль.

— И что «папа»? — осведомилась Афикит.

— Папа двенадцатый…

— Он ушел навсегда.

— Он вернется, — настаивала девочка. — Он будет в человеческом облике, но его сердце будет наполнено силой пустоты.

По сочувственным взглядам она видела, что ей не поверили. Даже Афикит, похоже, решила, что рассудком ее дочь пострадала не меньше, чем телом. Только Жек — потому что еще не совсем вырос, а, быть может, еще и потому, что за три года их разлуки влюбился в нее, — упорно смотрел на нее сообщническими глазами.

Слабые воздушные потоки от вентиляционной системы в подвалах епископского дворца гоняли плавающие сферы вдоль грубо забетонированных перегородок и сводов, и растаскивали пыль и дым. Воителям безмолвия не удавалось разглядеть другого конца коридора, искривлявшегося в десятке метров от них. Они прислушались, но не обнаружили никаких подозрительных шумов. Мальтус Хактар расставил людей из своей организации так, чтобы прикрыть мастерскую дерематов, и, судя по безмятежной тишине, царившей в этой части фундамента, рубежи защиты выполнили свою задачу, остановив продвижение нападающих.

— Это единственный путь доступа в мастерскую? — спросил Сан-Франциско.

— Еще есть грузовой лифт, которым пользуются техники для доставки машин или запчастей, но вчера вечером я залил его жидким бетоном.

— Что в этой мастерской? — спросила Афикит.

— Дерематы, дама моя, — вздохнул осгорит, раздраженный тем, что ему приходится повторять раз за разом одно и то же. — Они переправят нас на Платонию, в крейцианский храм в Бавало, в деревню, где миссионером — мой друг, осгорит. У него есть два подпольных деремата дальнего действия. Оттуда мы можем перенестись куда заблагорассудится.

— Это спокойствие не сулит ничего хорошего, — сказал Сан-Франциско. — Моя голова подсказывает мне, что мы должны быть максимально осмотрительны…

Узкий коридор вынуждал их двигаться гуськом. Возглавлял Мальтус Хактар, за ним — Фрасист Богх. Осколки истертых и потрескавшихся мраморных плиток ранили босые ноги Афикит и двоих жерзалемян. Ядовитые ароматы, которые вплетались в резкий запах плесени, напомнили Жеку примесь газа в эвакуационной галерее Северного террариума Анжора. Пузырь света, снесенный внезапным порывом воздуха, врезался в стену и из него вокруг них дождем посыпались светящиеся нити.

В конце коридора находилась двустворчатая металлическая дверь.

— Странно, что она открыта, — прошептал Мальтус Хактар.

— Не забывайте, что до нас прошел Адаман, — заметил Фрасист Богх.

Услышав это имя, шеф-садовник не удержался и скривился.

— Вы его настолько терпеть не можете? — спросил маркинатянин.

Мальтус Хактар повернул голову и ядовито взглянул на собеседника:

— Почему вы удостоили своей дружбы этого грязного кастрата?

— Он еще сам не понял собственных качеств, но я-то по-прежнему убежден, что у него замечательное сердце…

Еще не договорив этих слов, Фрасист Богх вдруг осознал, что на самом деле ничего такого в Адамане Муралле он не видит, и что назначил его личным секретарем только потому, что тот был земляком-однопланетником и его компания скрашивала тоску одиночества на чужбине. Единственное достоинство Адамана Муралла (и достоинство весомое) — он был крохотным уголком Маркината на недружелюбной земле Сиракузы.

Они вошли в мастерскую, комнату удивительно большую после тесноты ведущего к ней коридора. Пара десятков машин шаровых, прямоугольных или грибовидных форм царственно восседали над ремонтными ямами, устроившись на гравиподъемниках. Прочие выстроились вдоль стены, и их открытые кожухи или огромные иллюминаторы позволяли разглядеть обивку кабин или разные внутренности — провода, схемы, фильтры, анализаторы, дезинтеграторы… Подлежащая замене аппаратура валялась грудой возле резервуара для переработки, наполненного жидкостью для молекулярного разделения материалов. Никтроновые лампы, встроенные между огромными балками, поддерживающими потолок, давали резкий, яркий свет, обнажая шероховатость грубо оштукатуренных стен и неровности пола, покрытого толстым слоем красной краски. Угнетающие испарения растворителей вытесняли запах плесени и перегретого воздуха.

Шари узнал помещение, где бывал во время своих ментальных разведывательных вылазок. Операция развертывалась не по его прикидкам, но мастерская дерематов, место, где собирались все любители тайных трансфертов из епископского дворца, была его целью с самого начала, и очень существенным было добраться до нее в компании четырех крио и муффия Церкви. Махди надеялся, что химикаты повредили только спинной мозг Йелли — им понадобится ее разум в целости, чтобы бороться с Гипонеросом. У девочки были серо-голубые глаза Тиксу, которые время от времени останавливались на Шари, и тогда он ощущал необычайную силу этого взгляда, который словно просвечивал его насквозь.

Мальтус Хактар направился к четырем черным капсулам, сгруппировавшимся в левом углу мастерской; они, хотя и незначительно различались, вероятно, были изготовлены на одной фабрике в один и тот же период. Иллюминаторы — они же люки в кабину трансферта — размещались на гладких отблескивающих боках. Три из них были открыты. Главный садовник махнул рукой на закрытый четвертый:

— В этот залез Адаман Муралл!

Его голос странно резонировал в этом огромном, на три четверти пустом пространстве. Мальтус Хактар запустил руку в углубление в цоколе, нащупал клавиатуру и нажал клавишу открытия. Он обернулся и посмотрел на своих семерых товарищей.

— Насколько я понимаю, из всех нас я наименее важен для будущего человечества… Так что я отправлюсь последним.

— Ни Жеку, ни мне деремат не потребуется, — сказал Шари. — Жек будет ждать вас на Матери-Земле, в старой деревне паломников, а я пока поищу Оники и Тау Фраима на Эфрене.

— Я хочу пойти с Йеллью, — сказала Афикит. — В любом случае, я все еще не чувствую себя достаточно окрепшей, чтобы путешествовать силой мысли.

Мальтус Хактар ненадолго ощутил себя простым смертным, затесавшимся среди богов. Они с обескураживающей простотой обсуждали экстравагантнейшие способности, они изъяснялись, словно герои мифов и, более того, они и были мифическими героями, существами, вокруг которых складывались религии, существами, которые держали в своих руках судьбу Человечества.

— Йелль не сможет выполнить операций, необходимых для переброски, — добавила Афикит.

— Мы за нее их выполним, — ответил осгорит. — Мы скомандуем закрыть окошко и запустить импульс передачи с помощью внешней клавиатуры. И последний вопрос: на какие координаты Матери-Земли нам придется запрограммировать дерематы в Бавало?

— Координаты Исхода, древнего города америндов, значатся на мемодисках всех машин, — ответил Шари. — Вам просто нужно ввести слово «Исход». И.С.Х.О.Д. — Он опустил глаза к Йелли: — Ты готова?

Она повернула голову, бросила расстроенный взгляд в сторону Жека — взгляд, в котором читались любовь и сожаление о разлуке с ним, стоило им они только-только встретиться, — затем моргнула и подтвердила готовность. Анжорец улыбался ей, явно разволновавшись до слез, и она уцепилась за надежду, что они снова воссоединятся на Матери-Земле, что ее снова станут слушаться ноги, и что они смогут отправиться вдвоем купаться в речке. В их речке.

Мальтус Хактар помог Шари втащить безвольное тело девочки во входное отверстие, прежде чем сунуться собственным торсом в кабинку, обитую красным бархатом. Он устроил Йелль как можно удобнее на кушетке и обернул ремешки-фиксаторы вокруг ее предплечий.

— До скорой встречи, милашка…

Йелль всмотрелась в суровое лицо осгорита, склонившегося над ней в свете ламп мастерской. Ей хотелось навсегда запечатлеть его в своей памяти, потому что его мужество и преданность делу заслуживали признательности, а еще у нее появилась уверенность, что она больше никогда с ним не увидится. Он вылез, взял внешнюю клавиатуру из ниши в цоколе и нажал на клавиши трансферта. Люк захлопнулся. Через несколько секунд от аппарата раздалось легкое шипение, и в щелях кожуха сверкнула зеленые молнии.

— Ваша очередь, — сказал Мальтус Хактар, указывая на Афикит, Феникс и Сан-Франциско. — Все, что вам нужно сделать, это следовать инструкциям на экране приборной панели. Что до вас, Ваше Святейшество… Фрасист Богх, вам придется задержаться еще на три минуты. На время, пока дезинтегратор первого деремата остынет…

— А вы? — спросил маркинатянин.

— Не беспокойтесь обо мне: я пойду следующим…

Когда Афикит и Феникс проскользнули внутрь черных капсул, Сан-Франциско подошел к Мальтусу Хактару и поглядел на него с необычайной торжественностью.

— Мое сердце радо знакомству с вами.

— В таком случае, князь, оно снова обрадуется через несколько минут, когда я присоединюсь к вам на Платонии. Умоляю, перестаньте считать меня за труп!

Взгляд жерзалемянина наполнился грустью. Он полуоткрыл рот, чтобы что-то добавить, но в последний момент передумал, дружески кивнул Жеку и отправился к свободной машине. Иллюминаторы закрывались один за другим, фильтры твердых частиц шипели, дезинтеграторы плевались своими блескучими зелеными молниями.

Мальтус Хактар внимательно наблюдал за световым индикатором на клавиатуре. Эта голографическая желтая точка исчезнет, как только деремат, перенесший Йелль, снова станет доступен.

— Вам больше не обязательно ожидать, судари, — заметил он Шари и Жеку. — Ваши друзья в безопасности.

— Мы встретимся на Матери-Земле, — согласился Шари.

— С удовольствием. Я всегда мечтал побывать на планете предков.

— Спасибо за все.

— Я всего лишь уважил волю умершего…

Осгорит заставил себя не отрывать глаз от индикаторов клавиатуры. Он чувствовал, что точно свихнется, если станет свидетелем исчезновения махди Шари и мальчика воочию. Многое способно уложиться в его голове, но есть и предел.

— Они отбыли? — спросил он секунд через пятнадцать.

— Убедитесь сами, — отвечал Фрасист Богх.

Главный садовник, осмотрев комнату и убедившись, что они с муффием остались одни, пожал плечами и вздохнул:

— Никогда я к этому не привыкну.

Индикатор сбоку клавиатуры замигал.

— Скоро сядете в него и вы, Ваше…

Внезапно металлические створки дверей грохнули о стены мастерской. Наемники-притивы ворвались в комнату и разбежались между дерематов на подъемниках. Мальтус Хактар вытащил из заднего кармана своего облегана волнобой, схватил застывшего Фрасиста Богха за запястье и бесцеремонно затащил за черную капсулу. По камню стен и корпусам аппаратов заскрипели металлические диски. Шеф-садовник выпустил залп волн высокой плотности, чтобы сдержать нападающих.

— Оборона в конце концов пала, — проворчал он. — Где ваше оружие?

Фрасист Богх лихорадочно зашарил в карманах своего облегана, но вспомнил, что волнобоя у него больше нет, потому что, решив, что он больше не нужен, сам бросил его на цоколь деремата.

— Моя батарея почти пуста! — вздохнул осгорит.

Он прикинул, что в мастерскую проникло с дюжину наемников. Серые с белым фигуры скользили между машинами, разбросанными по комнате, и постепенно продвигались к четырем черным капсулам. Осгорит понял, что один ствол не сможет сдерживать их долго. Как только они завершат маневр окружения, то начнут несколько одновременных атак, и без труда задавят их с Богхом. Хактар счел, что лучше перехватить инициативу и сделать все возможное, чтобы не позволить ловушке захлопнуться.

— Нам нужно две секунды, чтобы обогнуть этот деремат, — сказал он тихо. — Плюс три секунды, чтобы открыть люк и вам забраться в кабинку. Еще пять для проверки данных при трансферте. Давайте округлим до десяти секунд. Готовы попытать удачи?

— Настоящий риск — это ждать, пока они придут и зарежут нас, как животных на бойне, — прошептал Фрасист Богх. — Но если мы сделаем, как вы говорите, Мальтус, что станется с вами?

Бледная улыбка осветила лицо осгорита.

— Я смогу встать перед Двадцать Четвертым с высоко поднятой головой! Но я пока не умер. У меня тоже будет десять секунд. Если повезет… Наша первая цель — выносная клавиатура на цоколе. Вы нажмете кнопку открытия в правом верхнем углу цифровой панели. Сосредоточьтесь на собственных действиях, обо всем остальном позабочусь я.

Фрасист Богх положил руку на предплечье шеф-садовника.

— Я так многим вам обязан, Мальтус…

— Поблагодарите вашего предшественника. И не позволяйте брать верх эмоциям: сейчас самое время сохранять хладнокровие…

Он привстал, окатил волнами приличную часть ширины мастерской, присел, велел Фрасисту Богху следовать за ним и скользнул между двумя капсулами. Маркинатянин с трудом контролировал свои дрожащие руки и ноги. Он прибыл в Венисию подобно молодому фанатичному генералу — опьяненный кровью еретиков, воитель во имя Крейца, непоколебимо стойкий в вере как сталь, он свершил подвиги, он, маленький паритоль, взошел на трон понтификов, царствовал над грозной империей Церкви; и вот покидает свой дворец тайным ходом, как вор, как жалкий кастрат. Он, конечно, проникся изначальной чистотой учения, но в самом сердце Церкви не было места для Истинного Слова. Догма не интересовалась истиной, догма не стремилась вернуть людей на путь к независимости: она была самым ужасающим инструментом власти, ярмом, державшим миллиарды людей в непонимании самих себя и небрежении собой.

Жек с махди Шари уверяли, что он был одним из двенадцати рыцарей Избавления, одним из двенадцати столпов храма света, описанных пророком Захиэлем, однако он сильно сомневался, чтобы «первых двенадцать богов» из Додекалога сжимало в тисках таких приступов страха.

— Клавиатура! — выдохнул Мальтус Хактар.

Осгорит выпрямился, высунулся из-за прикрытия капсул, и нажал на спусковой крючок своего волнобоя. Лучи сверкающими брызгами рассыпались по аппаратам, собранным в центре мастерской.

— Быстро!

Голос главного садовника вырвал Фрасиста Богха из летаргии. Он завернул на четвереньках за угол цоколя и как можно быстрее бросился к нише с клавиатурой, схватил ее и нашел отпирающую клавишу, о которой говорил Мальтус Хактар. С третьей попытки указательный палец маркинатянина в нее попал. С протяжным вздохом иллюминатор открылся, но когда Фрасист Богх выпрямился, чтобы проскользнуть в проход, в нескольких сантиметрах над его головой промелькнул диск — и таранил машину, прежде чем отскочить в другую сторону.

— О боже! — взвыл Мальтус Хактар. — У меня магазин пуст!

Лучи, которые изрыгал ствол его оружия, потеряли интенсивную яркость и пролетали всего пять — шесть метров, после чего искривлялись и утыкались в пол. Он лихорадочно огляделся, ища волнобой, оставленный Фрасистом Богхом, и увидел его лежащим на цоколе соседней капсулы, по правую руку от себя. Он мгновенно принял решение, выпустил оружие, напряг мышцы ног, оттолкнулся, нырнул прямо вперед и перекатился на четыре метра. Вокруг него трещали и поскрипывали по бетонной стяжке диски, рикошетили и взлетали ввысь, яростно ударяясь о стены. Он вскочил на ноги возле цоколя и, продолжая движение, схватил волнобой, снял предохранитель и развернулся.

В его грудную клетку справа вонзился вращающийся диск. Острая пластина пробилась между ребрами и взрезала плевру, бок пронзила невыносимая боль. Из последних сил он попытался поднять ствол оружия, спустить курок, но мускулы больше не подчинялись ему. Диск, как бешеный зверь, продолжал кромсать его легкое.

Заледенев от ужаса, Фрасист Богх увидел, как второй диск пробил шею осгорита, голова Мальтуса оторвалась от туловища и с глухим стуком врезалась в деремат. Из обезглавленного тела взметнулся шлейф крови, и оно сделало два механических шага, прежде чем рухнуть.

В ужасе бывший муффий уставился на голову главного садовника, подрагивающее тело которого лежало в растущей лужице и с жалобным бульканьем истекало кровью. На заднем плане вышли из своих укрытий серо-белые силуэты наемников, сходясь отовсюду в его направлении. Богх оставался парализован, неспособен ни на малейшее усилие. От запаха крови — душащего, отвратительного — у него сжалось сердце.

Он сказал себе, что никогда ему не войти в храм света Захиэля, что никогда не стать одним из двенадцати рыцарей Избавления. В его смятенном рассудке сменяли друг друга ощущения и образы; перед ним в полном беспорядке пробегала вся история его жизни — этого удивительного пути, который вот-вот должен был окончиться в подвале епископского дворца Венисии. Из бурного потока видений выплыли лица трех женщин: его матери, Жессики Богх, которую он более не видал с тех пор, как крейциане схватили его и заперли в школе священной пропаганды Дуптината, дамы Армины Вортлинг, жены лорда Абаски, и дамы Сибрит, бывшей императрицы… Три женщины, которых Церковь ввергла в страдания и несчастья, словно чтобы провозгласить, что женская природа, частица ночи и грез любого человеческого существа, несовместима с самой сущностью учения Крейца.

В прорезях масок поблескивали глаза наемников. На нагрудниках их униформ блестели три перекрещивающихся серебряных треугольника.

— Этому чертову осгориту уже не защитить вас, Ваше Святейшество! — проговорил гулкий голос.

— Когда мы уйдем, дворцовые коридоры перестанут кишеть грязными паритолями! — воскликнул второй голос, тоже искаженный ротовой прорезью маски.

— Что с ним делать? Прикончим его?

— Ты знаешь инструкции: кардиналы Крейца предпочли бы заиметь его живым. Повисит на медленном огненном кресте, и горько пожалеет, что его пощадили.

— Ты уверен, что это Маркитоль?

— Никаких сомнений: я видел его несколько раз в Императорском дворце.

— А где четыре крио? Морозильные саркофаги были пустые…

— Переправились в этих дерематах, наверное… Подождем овата.

Одетый во все черное офицер-притив появился несколько минут спустя. По его манере придерживать маску за подбородок можно было решить, что она плохо подогнана. Кроме того, комбинезон казался ему слишком мал, потому что съежившиеся рукава практически стянулись к локтям. Наемники молча ждали его, небрежно усевшись на цоколи дерематов или опираясь о них. Фрасист Богх попытался приподняться, но на направляющие, вживленные в руки наемников, тут же скользнули диски. Маркинатянин не настаивал, и даже не попытался отодвинуться, когда кровь Мальтуса Хактара залила подошвы его туфель. Теперь страх покинул его, и он восстановил самоконтроль. Сначала ему следовало прикинуть, как остаться в живых, не делать самоубийственных движений, проявить смирение, чтобы не вызывать гнева своих судей и палачей, предоставив махди Шари и его соратникам шанс прийти и вызволить его. Мысленное путешествие и возможности, которые оно открывало для преодоления самых толстых стен, для проникновения в самые охраняемые тюрьмы, не давали угаснуть зыбкому огоньку надежды. Однако он понимал, что предполагаемая операция по освобождению подвергнет его товарищей серьезной опасности, поскольку сенешаль и кардиналы, видимо, установят над ним усиленное наблюдение, и он не был уверен, что сам он достаточно ценная персона, чтобы махди Шари и Жек согласились на риск. (Они его причислили к двенадцати рыцарям Избавления, но был ли он действительно незаменим?)

Оват раздвинул круг наемников и приблизился к нему, указательным и большим пальцами левой руки все еще придерживая за подбородок свою черную маску. Фрасиста Богха охватило нелепое ощущение, что вновь прибывшего привело стремление помочь. Ему даже показалось, что от этого человека идут волны сочувствия, но он сразу же такую мысль отбросил, решив, что это его соблазняют собственные бессознательные желания.

— Птенчик вытащен из гнезда, оват! — крикнул наемник.

Офицер согласно кивнул.

— Оват, как вы полагаете, дворец уже весь в наших руках? — спросил другой.

Офицер пожал плечами.

— У вас проблема с трансплантатами на маске, оват? — поинтересовался третий.

— Бывает, — вступил четвертый. — Трансплантаты иногда гниют и отваливаются, как засохшая пуповина…

— Черт! — крикнул пятый. — Это не…

Закончить фразу он не успел. Звук ужасающей силы, вырвавшийся из горла офицера, ударил его в солнечное сплетение, и он рухнул во весь рост на аппарат. Оват поводил головой из стороны в сторону и продолжал издавать этот невероятный крик, этот сонический луч, который косил его людей одного за другим. Процесс разворачивался с такой скоростью, что ни один из них не успевал запустить свой дискомет. Те, кто не умер сразу, мучились на бетоне, издавая истошные стоны, слабо дергали руками и ногами, как насекомые, приколотые к деревянной доске.

Ошеломленному Фрасисту Богху даже в голову не пришло встать. Он в неверии глядел на мертвые и умирающие тела, усеявшие пол вокруг него. Оват снял маску и открыл гладкое лицо и узкие глаза с тяжелыми веками, придававшими им загадочность. Его лоб, высокие скулы и подбородок пачкали пятна засохшей крови. Маркинатянин увидел, что эти пятнышки были не следами травм, а оставлены оторванными волокнами плоти, которые висели внутри маски. Тогда он понял, что маски наемников были не просто жестким фасадом, а чудовищными трансплантатами-эпителием, и его охватило глубокое отвращение.

Офицер, или же человек, скрывавшийся под этим нарядом, присел и потряс его за плечо. На мгновение шуршание толстого черного комбинезона овата заглушило стоны умирающих.

— Как вы, сумеете выдержать трансферт?

Фрасист Богх взглянул на своего собеседника и кивнул.

— Я — У Паньли, рыцарь-абсурат. Я укрывался на Шестом кольце Сбарао, но стечение обстоятельств плюс видение заставили меня спешить в епископский дворец Венисии. Меня рематериализовало в казармах наемников-притивов, отсюда моя маскировка. Подождал, пока они штурмовали дворец, и последовал за ними, держа дистанцию. Эта дрянь, маска, чуть не выдала меня: мой импровизированный маскарад долго не продержался.

Фрасист Богх принял протянутую У Паньли руку и поднялся.

— Вы, несомненно, тот рыцарь-абсурат, о котором говорил махди Шари из Гимлаев… один из двенадцати столпов храма…

Запинающаяся речь маркинатянина привела, кажется, его визави в полнейшее недоумение.

— Вы в курсе всей этой истории?

— Я Фрасист Богх, бывший муффий церкви Крейца. У меня был доступ кое к каким откровениям в секретной дворцовой библиотеке, и я предположительно тоже вхожу в число двенадцати рыцарей Избавления…

— Мне показалось, я разглядел в своем видении ребенка, еще мужчину и тела, лежащие в прозрачных саркофагах. Но вы тут один…

Взгляд Фрасиста Богха упал на обескровленную голову Мальтуса Хактара. Преданность привела шеф-садовника к тому, что он присоединился к Двадцать Четвертому в горних мирах.

— Ваше видение не обмануло вас. Все, кого вы назвали, это…

В этот момент пол и стены дрогнули от сильного взрыва. Никтроновые рампы потухли, и мастерская погрузилась в плотную темень.

— Они взорвали генераторы и отрубили контуры магнитной энергии! — воскликнул Фрасист Богх.

— А дерематы ведь продолжают работать? — спросил У Паньли. Ответ подзадержался, и потому он переспросил: — Они же работают, да?

Фрасист Богх повернул голову к рыцарю. Хотя мастерскую полностью поглотили тени, У Паньли заметил вспышку отчаяния в глазах маркинатянина.

— Они питались от магнитной энергетической системы…

Глава 18

Загляни в мой провал[16], он тебя ожидал, Соакра,

Не стесняйся, пали всласть,

Утомленный уйдешь, но коль провал мой хорош, Соакра,

Ты вернешься к нему, раскалясь.

«Приглашение в провал», старинная песня Тропиков, Платония

— От этих дикарей решительно нечего ждать доброго! — бурчал кардинал Киль, губернатор планеты Платония.

Из церковного аэрокара высаживались члены делегации. Они толпились вокруг разлома и наблюдали, как в нескольких десятках метров внизу под ними занимались своими делами его совершенно обнаженные жители. Зеленоватые воронки, колышущиеся в жемчужно-сером небе, были неразделимы с сезоном дикой жары. Платонианцы, живущие в тропиках, прозвали эти газовые смерчи «крыльями огненных драконов».

Как и все поселения на Платонии, деревня Бавало была построена не на совершенно пустынной земной коре, а внутри провала, где текла чистая вода и нашла укрытие пышная растительность. Эта вода под сверкающими лучами Соакры, желтой звезды Платонии, принадлежала океану Гранд-Нигер — множеству подземных озер, подпитываемых сильнейшими дождями в сезон ливней и соединявшихся между собой водопадами, реками или грунтовыми водами. В то время как чередование влажной жары и все заливающих вод сделало поверхность Платонии совершенно необитаемой, жизнь вполне изобильно процветала в бесчисленных провалах, цирках, впадинах, пещерах и других естественных углублениях, которыми была пронизана поверхность. Геологические пласты отсеивали жару, дождевая вода вливалась в Гранд-Нигер через потайные устья, а влажность позволяла разрастаться зелени: гигантским люминесцентным папоротникам, которые с сумерками начинали отдавать свет, огромным цветам с полупрозрачными венчиками и пьянящими ароматами, фафаньерам с зонтичной листвой, фруктовым деревьям, которые приносили урожай три или четыре раза в год, многочисленным галлюциногенным макам, запрещенным Церковью к употреблению, но упорно используемым туземцами во время своих традиционных праздников, ярко окрашенным кустам буг-бугов, бесчисленным разновидностям более или менее целебных растений, которым крейцианские миссионеры потеряли счет… Это тропическое буйство вместе с обилием рыбы в Гранд-Нигер, где ее практически можно было ловить голыми руками, не способствовали стремлению напрягаться среди населения. Если у платонийцев северного полушария развилась цивилизация тружеников, довольно схожая с цивилизациями центральных миров (вероятно, потому, что их провалы, гораздо более крупные, захватили дремучие хвойные леса, и им пришлось компенсировать упорным трудом недостаток размаха фантазии у природы), то платонийцы тропиков удовлетворялись жизнью от щедрот природы-матери и благодарили своего отца Соакру по ходу языческих (и оргиастических) ритуалов. Две популяции различались даже своими физическими характеристиками. У нордиков, более крупных и атлетичных, кожа была плотной, темно-черной, их волосы вились, и они носили одежду. Более мелкие тропики (самые рослые из них вырастали не выше полутора метров) к тому же были светлее, бронзового оттенка, а их волосы, гладкие или просто волнистые, ниспадали черными каскадами на плечи. Несмотря на усилия миссионеров, они с редким постоянством игнорировали императорский указ, запрещавший наготу как ретроградную и святотатственную.

— Я намерен, отец Эктус, взять ситуацию в свои руки, — продолжал кардинал Киль. — Вы проявили преступную снисходительность к этим… этим туземцам. И, кстати, не вы один, к сожалению…

Эктус Бар, отвечающий за миссию Крейца в Бавало, прикусил верхнюю губу. Неожиданный визит губернатора планеты Платония и великого инквизитора, скаита Вирофа, случился в самый неподходящий момент. За несколько часов до того миссионер получил кодопослание от Мальтуса Хактара, в котором сообщалось о возможной материализации шести или семи человек в расположении миссии. Однопланетник просто просил его предоставить этим путешественникам два своих деремата, но, хотя главный садовник епископского дворца не приводил никаких подробностей, Эктус Бар прекрасно понимал незаконный характер этих трансфертов. Мальтус Хактар, друг детства, однажды вытянул из него обещание послужить сети Луны Рок, и у него, считавшего себя связанным этой клятвой, не хватило духу сопротивляться установке двух нелегальных ретрансляционных станций в Бавало. Сейчас он об этом жалел, особенно стоя в шаге от пурпурного бурнуса великого инквизитора Вирофа. Он опасался, что прибывающие (он вроде бы как уяснил, что в партию войдет муффий Барофиль Двадцать Пятый, Маркитоль, но предпочел решить, что неточно понял послание) материализуются в помещении миссии еще до отъезда правительственной делегации, которая состояла — помимо кардинала и инквизитора — из четырех мыслехранителей, двух скаитов Святой инквизиции, двух экзархов в синем и зеленом платье, и около двадцати полицейских. Хотя при формальном вступлении в сеть Мальтус Хактар сообщил ему защитные символы, Эктус опасался, как бы Вироф или его приспешники не устроили ему скрытого чтения мыслей и не узнали, какими предосудительными делишками он тут занимался.

— Вот почему, отец Эктус, мы собираемся созвать вашу паству на богослужение стирания, — сказал кардинал.

— На какую дату вы планируете эту службу, Ваше Преосвященство? — спросил миссионер.

Легкая улыбка заиграла на губах прелата, покрытых розовым перламутром (в похвальной заботе о гармонии макияжа с пурпурным и фиолетовым его одежд и квадратной шапочки). Он обвел взглядом коричневые фигуры, которые двигались меж растительных кровель жилищ Бавало, погрузились в чистую воду Гранд-Нигера, разлеглись в пятнах света, рассыпанных лучами Соакры.

— Мы планируем ее немедленно, отец Эктус. Эти неверующие слишком долго насмехались над вашим авторитетом. Авторитетом Церкви!

Лицо миссионера подернулось пепельной бледностью.

— Немедленно? Но…

— У вас ведь не будет возражений, если мы обратим этих примитивов в Истинное Слово? — вмешался великий инквизитор.

— Может быть, они наконец-то поселятся на поверхности, а не в… в норах, как кошкокрысы! — буркнул кардинал, чей ментальный контроль, жестоко испытываемый утомительным климатом Платонии, давал все больше трещин.

— На поверхности этой планеты жить не может никто, кроме разве что нескольких народностей Крайнего Севера, — возразил миссионер. — Жар Соакры невыносим, а дожди во влажный сезон сносят все на своем пути. Даже Даукар был построен внутри провала…

— Не говорите мне о Даукаре! Это скопление примитивных хижин не заслуживает названия столицы, а у меня для этой планеты припасены амбициозные проекты: настоящий город из камня и стекла, покрытый защитным куполом и построенный на сваях, чтобы выдержать осадки. Над этим проектом уже работают архитекторы из Венисии. Мы выведем этот мир тьмы и его жителей из невежества!

Он склонился над провалом, словно хотел затопить его своей слюной. Ко дну котлована вела тропа, отчасти размытая водными потоками. Несмотря на то, что уклон немного смягчали зигзаги, требовалась величайшая осмотрительность, чтобы удержать равновесие на этой тонкой скалистой полоске. Эктус Бар не раз спотыкался и прокатывался по нескольку десятков метров, и лишь листва кустов, укрывающих стену, спасала его от падения и смерти. На Бавало изливались потоки бледно-желтых лучей стоящего высоко в небе Соакры. На сером фоне неба роскошным фейерверком нарождались и умирали зеленые торнадо. Ветры утихли, и температура на поверхности поднялась на несколько градусов. Единственной примечательной деталью рельефа (из достойных так зваться) на этой коричневой, потрескавшейся, облупленной плоскости был огромный церковный аэрокар.

— Мы скоро умрем от жары, отец Эктус! — прорычал кардинал Киль.

— Вы предполагали построить город на поверхности… — намекнул миссионер.

Поймав убийственный взгляд, брошенный на него вышестоящим иерархом, он про себя заметил, что лучше было бы заткнуться. Ему почудилось дуновение холодного воздуха внутри собственного черепа, и страх заставил его мысленно вычертить защитные графемы.

— Немедленно проводите нас в свою миссию! И это не дружеская просьба, это приказ!

— И речи быть не может об использовании аэрокара, Ваше Преосвященство. Мы рискуем вызвать ужасные оползни.

— Принимается. Пойдем пешком!

Эктус Бар склонился и медленно двинулся к выходу на тропу. Один за другим члены делегации последовали его примеру.

Им потребовался час, чтобы добраться до подножия провала. Кардинал, который был не очень тверд на ногах, останавливался на каждом шагу, чтобы вытереть лоб, отдышаться, побороть головокружение, проклясть Платонию и ее дурацкие провалы.

Аборигены-тропики, увидев прибывших посетителей, побросали все свои занятия (в число последних входили купание, дремота и совокупление) и принялись толпиться вокруг них. Кардинал Киль не смог удержаться от жестов недоверия и брезгливости при соприкосновении с этими мужчинами, этими женщинами, этими голыми коричневыми детьми, с этими руками, протянутыми к нему, чтобы дотронуться до его плеч, рук, груди, бедер или низа живота. Кислый запах их тел и блестящая от пота кожа переполняли его отвращением, их крики сверлили ему череп. Он заткнул нос надушенным носовым платком, который по наитию сунул в карман рясы перед тем, как покинуть дворец — если можно и впрямь назвать дворцом хижину из бревен и соломы, чуть крупнее окружающих. Он мог бы перенести столицу в северное полушарие, где у местных выявился настоящий талант к обработке дерева, но епископская иерархия разрешила ему построить совершенно новый город рядом с провалом Даукар, и он уже не мог дождаться, пока Неа-Даукар (его советникам не без труда удалось заставить его отказаться от имени Кильвилль) вырастет из земли и явит сиракузянский гений изумленному взору Соакры.

Обиталища в Бавало выглядели еще даже незатейливее столичных домов: сооруженные из переплетающихся ветвей и потерявшиеся во вьющемся плюще перегородки кое-как поддерживали бесформенные соломенные крыши. В хижинах этих не было ни двери, ни окон, а было простое округлое отверстие, сквозь которое могли пройти не пригибаясь только местные жители. Улочки же представляли собой всего лишь невнятные проломы в пышной растительности. Задыхающийся кардинал поднял голову к устью пещеры, чтобы глотнуть немного воздуха. Его пленяло гармоничное величие столба света, падавшего в провал: в Даукаре, да и во многих других безднах, лучи Соакры не были так волшебно красивы. Его взгляд вернулся к Тропикам — к женским грудям, к детородным органам мужчин, к этим болтающимся, подергивающимся, трепещущим наростам на окружающих его телах, и он почувствовал во рту горький желчный привкус.

— Отец Эктус, убедите свою паству держаться от меня подальше! — застонал прелат.

— Вы бы их обидели: такой у них способ приветствовать незнакомцев, — сказал миссионер.

— Должны ли мы опускаться до уважения к их обрядам, отец Эктус?

— Определенные поступки делают их агрессивными. Они могут разозлиться и стать кровожадны.

— Полицейские сожгут их дотла в пару минут!

— Не будьте так в этом уверены, Ваше Преосвященство: их умение обращаться с растениями делает их непредсказуемыми.

— Ваши слова крайне меня озадачивают, отец Эктус: вы, кажется… восхищаетесь этими первобытными людьми.

— Просто я узнал их, Ваше Преосвященство.

По мере приближения к миссии беспокойство Эктуса Бара росло. Построенная из тех же материалов, что и жилища тропиков, миссия стояла немного в стороне от деревни, возле одной из бухточек Гранд-Нигера. Располагая несколькими комнатками, она служила и жилым помещением для миссионера, и храмом Крейца, и офисом, и врачебным кабинетом (в данном случае он в основном использовался для лечения собственно жильца, которого туземные отвары часто выручали от злокачественных лихорадок). Полицейские оказались в труднейшем положении, расчищая себе дорогу среди детей, очарованных их униформой и волнобоями с длинными стволами и торчащими из кожаных чехлов затыльниками. Женщины хватали экзархов за руки и, смеясь, прикладывали их к своим животам или грудям, как бы приглашая их оценить упругость своей плоти.

Эктус Бар привычным глазом поглядывал на растерянные лица своих сверстников-крейциан и забавлялся. Его самого точно так же удивили местные обычаи, когда он заменил отца Ксотье, бывшего главу миссии, ставшего жертвой инфаркта миокарда (по официальной версии, но Эктус Бар скорее подозревал того в злоупотреблениях маком-афродизиаком). Прошло более пятнадцати платонианских лет с тех пор, как каждую ночь, отправляясь ко сну, он стал кого-нибудь обнаруживать в своей постели; сначала он отказывался нарушить свои обеты целомудрия и прикасаться к женщине, девушке, мужчине или мальчику, которого толкали в его объятия. Жители Бавало пришли к выводу, что Желто-Белого (его прозвище, которое шло от бледности его кожи и шафранового цвета его одежд) не привлекали ни женщины, ни мужчины в расцвете лет, и ему стали предлагать старух, стариков, трупы; затем, — когда все варианты с людьми исчерпались, — живую рыбу, дохлую рыбу и, наконец, спускаясь еще на ступень по лестнице эволюции, фрукты и листья. Потом вернулись к женщинам детородного возраста и в итоге добились своего: Желто-Белый отбросил свое равнодушие и начал усердно навещать «маленькие провальчики» компаньонок, приходивших предложить ему себя. Они распускали лестные слухи о размерах и мощи «великого соакры», которые посещал их, и все женщины деревни возжелали соединиться с миссионером. Таким образом, как и его предшественник, он был вынужден потреблять всё большее количество любовных маков, что позволяло ему являть неослабевающую мужественность. Он преступил одну из фундаментальных догм Церкви, но насчет этого утешался в предположении, что Крейц направил его окольными путями с целями, известными лишь Ему. Насколько Эктусу было известно, детей в деревне у него не образовалось (тропики, которые полностью контролировали свою рождаемость, не хотели смущать его нежеланным отцовством).

Ошеломленные физиономии экзархов говорили о том, что в Даукаре нравы не настолько свободны. Они резво отдергивали руки от кожи женщин Бавало, словно от змей.

— Настоящие животные! — прошипел кардинал Киль. — Глобальное стирание пойдет им только на пользу.

— Что вы называете глобальным стиранием, Ваше Преосвященство? — спросил Эктус Бар.

— Прямое удаление памяти, структурных и культурных данных. К концу службы они забудут всё: свои аморальные обычаи, разнузданную сексуальность, свою природную леность. Они станут девственной почвой, в которой мы сможем проложить новые борозды и посеять семена Истинной Веры. Они оденутся, отец Эктус, они очистят свой провал от всей этой растительной проказы, они построят каменные дома с дверьми и окнами, они будут жить плодами своего труда, они будут сочетаться браком по всем правилам, они будут соблюдать предписания Кодекса супружеской терпимости, а если неисправимые станут упорствовать, блуждая во тьме, им суждены муки на огненных крестах.

— Но декрет конфедерации об уважении к фундамента…

— Сию же минуту остановитесь, отец Эктус! Все декреты Конфедерации были отменены с провозглашением империи Ангов. В какой бы забытой деревушке среди платонианских тропиков вы ни жили, вы обязаны держаться в курсе дел церкви и государства!

Он грубо оттолкнул женщину, которая пыталась погладить его по лицу. Женщина опрокинулась на спину и утянула за собой в падении других деревенских жителей — мужчин, женщин, детей. Всей кучей они влетели в куст буг-буга, плотные цветки которого полопались и выпустили облака пыльцы. Насыщенный влагой воздух наполнился горьким запахом. Тропики поднялись на ноги и, яростно сверкая глазами, отошли от Красно-Фиолетового, как от злобной зверюги. Их радостные вопли сменились неодобрительным шепотом. Они хватались за любой предлог, чтобы устроить праздник, чтобы пировать, чтобы предаться очередной необузданной вакханалии, в которых знали толк. Однако агрессивность Красно-Фиолетового, брата Желто-Белого, сбивала их с толку и смущала и тревожила их, а их смятение беспокоило миссионера, потому что, почувствовав угрозу, аборигены могли проявить невообразимую жестокость.

— Я был неправ, прислушиваясь к вам, отец Эктус, — усмехнулся кардинал. — Достаточно ясно обозначить свои намерения, и они прекратят вам докучать. Ничего особенно сложного!

— Не торопитесь радоваться, Ваше Преосвященство, — сказал Эктус Бар. — Вы их ранили.

— Пусть только проявят как-то дурной нрав, и я прикажу междуполу открыть огонь! — взревел прелат, обеспокоенный враждебными взглядами тропиков и словами миссионера. — Вы меня хорошо слышите, отец Эктус?

— Я вас слышу, Ваше Преосвященство…

Они проследовали главной улицей Бавало и направились к бухте Гранд-Нигера. Лучи Соакры осыпали поверхность воды золотом. Когда глаз привыкал к этому мерцанию, он мог различать вспышки ярких цветов между камнями и живущими в воде растениями. Рыбы с крапчатыми телами и огромными просвечивающими плавниками вычерчивали неуловимые арабески. Бухту обрамляли фафаньеры с узловатыми стволами и широкими листьями, образуя просторные и приятные тенистые пространства. Вдалеке грохотал подземный поток, соединявший воды Бавало и Мивеве — ближайшего поселения.

Среди алой листвы буг-буговых кустов показалась соломенная крыша миссии — шире и выше крыш других жилищ.

Эктус Бар остановился и повернулся к кардиналу:

— Я не планировал вашего визита, Ваше Преосвященство, и у меня не было времени, чтобы сделать приборку в миссии. Не могли бы вы дать мне несколько минут, чтобы я мог быстро навести порядок?

— Так вы живете в хлеву? — желчно выпалил кардинал.

— Все же наши помещения должны быть достойны принимать губернатора Платонии.

— Вы не оставляете эту низменную работу своей пастве? А ведь это было бы отличной возможностью привить им кое-какие зачатки опрятности…

Непрерывный рокот подземного потока, усиленный отвесными скалами провала, заставлял их повышать голоса. Тропики держались метрах в десяти от делегации, собравшейся на берегу бухты. Их взгляды без конца замирали на скаитах — четырех защитниках и троих инквизиторах, таких загадочных под широкими капюшонами своих белых, черных или пурпурных бурнусов.

— Порой они мне помогают, когда старейшины считают нужным…

— Старейшины? — усмехнулся кардинал. — Вы хотите сказать, что в собственной миссии не являетесь высшим авторитетом?

— Если бы я не уважал их образа жизни, они давным-давно скормили бы меня рыбам, — парировал Эктус Бар.

— Осторожно, отец Эктус: вы незаметно скатываетесь в ересь, может быть, даже в язычество. Это тоже нам придется обсудить. Не чувствуете ли вы потребности подвергнуться стиранию?

— Я уже давно стерт, — прошептал миссионер.

Прервав все разговоры, он решительно направился к большой хижине, утопающей в зелени.

— Действуйте быстрее! Меня ждут и другие дела! — повысил тон кардинал.

С колотящимся сердцем миссионер раздвинул ветви буг-буга, перегораживающие проход (хотя он подрезал их каждые два дня), и практически был вынужден присесть, чтобы проникнуть в главный вход. Каждый раз, когда он пробирался через это низкий округлый проем, он клялся себе его расширить, но шли годы, и его решимость угасала в расхолаживающей влажности бавальского провала.

Он прошел через храмовое помещение, пол которого вымостил разномастными камнями, добытыми из Гранд-Нигера, обогнул кафедру (просто оконтуренный тростником пень), затем пересек переговорную, всю меблировку которой составляли широкая циновка из ивовых побегов и подушки из разноцветных листьев, кабинет, где величаво располагался стол, и с ним табурет, кодоприемник, мемодиск, голографический проектор и устройство зарядки магнитной энергией, дальше медкомнату, в которой выстроились пять низких кушеток из гнутого дерева. Там он не стал поворачивать в сторону своей комнаты, вход в которую находился слева, а направился к задней стене, к высокому железному шкафу (единственному предмету, достойному имени мебели, доставшемуся ему от предшественника), где он хранил свою одежду, лекарства, книгофильмы, часть документов и кодопослания. Упершись ногами, он подвинул угол шкафа, скользнул в освободившееся пространство и на четвереньках вполз в узкое отверстие, которое открывалось в крохотную пристройку с нелегальными дерематами.

Через отверстия в крыше просачивался свет Соакры, падал неравными столбиками на утрамбованную землю пола, посверкивал на многочисленных остекленных поверхностях двух дерематов — низких, продолговатых машин, водруженных на осучкованные стволы и увенчанных на торцах стеклянными выпуклостями иллюминаторов. Внимание Эктуса Бара привлекло почти неприметное движение, и он различил в темном уголке относительно светлые фигуры. Все еще стоя на четвереньках, он проскользнул между двумя аппаратами и увидел четырех путешественников, о которых сообщал Мальтус Хактар. Он не мог уберечь их опасностей крейцианского ада: они выбрали поистине неподходящий момент для рематериализации в его миссии.

Здесь его ждали женщина с девочкой, светловолосые и ясноглазые — вероятно, мать и дочь, — и, чуть дальше, женщина и мужчина с высокими скулами, смуглыми лицами, черными прямыми волосами… На них были наброшены сиракузские накидки или мантелетты, но без облеганов. Обе женщины — красавицы, хотя совершенно в разном стиле.

— Вас послал мой земляк Мальтус Хактар? — шепнул Эктус Бар.

— Мы из епископского дворца Венисии, — пробормотала светловолосая женщина.

Миссионера посетило мимолетное ощущение, словно он беседует с ангелом. Тыльной стороной ладони он вытер текушие со лба капли пота. Духоту Платонии оказалось переносить труднее, чем сокрушительную жару его родного мира, Осгора.

— Я Эктус Бар, руководитель миссии в Бавало. Давно ли вы рематериализовались?

— Около часа назад. Мы после крио-реанимации и только начинаем оправляться от побочных эффектов переноса. Моя дочь… (ее голос задрожал) Моя дочь Йелль осталась парализованной после инъекции реанимационных препаратов. Боюсь, что трансферт ухудшил ее состояние.

Эктус Бар осмотрел лежащую на коленях у матери девочку с совершенно ничего не выражающими глазами. Помимо страшно побледневшего лица и струйки слюны, стекавшей из уголка ее губ, он заметил еще огромное кольцо на безымянном пальце ее правой руки — кольцо, которое ему смутно о чем-то напоминало.

— К несчастью, мы не сможем немедленно вылечить ее, — сказал миссионер. — Мне нанес внезапный визит губернатор Платонии, и он ждет снаружи, когда я его приглашу войти. И не он один, но и три скаита инквизиции и около двадцати полицейских. Единственное решение — вы забираетесь в дерематы и рематериализуетесь на другой планете. Я подзарядил магнитные батареи — сообразно инструкциям Мальтуса.

— Моя дочь не выдержит еще одного переноса, — решительно заявила блондинка.

— Вы не можете покинуть эту комнату! Кардинал Киль способен приговорить всех в Бавало к огненному кресту, если узнает, что в миссия укрывали подпольные дерематы.

— Мы подождем, пока он уедет…

— Это грозит затянуться! Ему в голову пришла идея организовать службу стирания.

— Я подожду вместе с Йелль, — повторила блондинка. — Можете принести нам немного воды?

По решительному выражению лица своей собеседницы Эктус Бар понял, что только зря потратит время, пытаясь ее переубедить. Он вылез из пристройки, быстро убедился, что никто не входил в здание, пока его не было, и направился в кухню, примыкающую к его спальне. Там отец Эктус наполнил кувшин тепловатой водой, включив механический насос, который гибким шлангом соединялся с Гранд-Нигером и служил одновременно водопроводным краном и душем. В кои-то веки он принимал в Бавало посетителей, и надо же было им прибыть всем одновременно. У него было неуютное ощущение, словно он встречал две враждующие семьи, две семьи, которые внезапно навязались в гости и которым он любой ценой должен был помешать встретиться.

Блондинка чуть не выхватила кувшин из его рук и начала бережно смачивать его содержимым губы и лоб дочери.

— Я должен вас покинуть, — вздохнул Эктус Бар. — Как бы кардинал Киль не начал раздражаться моим отсутствием. Я дам вам знать, как только путь освободится.

Он тщательнейшим образом вернул шкаф на место у перегородки, прибрал разбросанную одежду (свою, потому как его любовницы уходили на рассвете такими же обнаженными, какими и приходили), которая валялась на подушках в комнате для переговоров, загнал под циновку самый бросающийся в глаза мусор, взгромоздил друг на друга скорлупы огромных орехов, которые служили ему тарелками, стаканами и кухонной утварью, и как мог расправил окантовывающий кафедру тростник.

— Не слишком вы торопились! — проворчал кардинал, различив желтеющий между кустами буг-буга силуэт миссионера. — Сколько можно прибираться?

— Прошу прощения, Ваше Преосвященство. Все готово, можете входить.

— По крайней мере, надеюсь, внутри прохладнее…

— Увы, Ваше Преосвященство, у меня нет атомной сферы-кондиционера.

Вслед за миссионером и кардиналом внутрь миссии вошли защитники, инквизиторы и оба экзарха. Прелат быстро оглядел помещение, и на его напудренном лице появилась гримаса отвращения.

— Простите, отец Эктус, но я ошибся, когда упоминал «хлев». «Ад» — вот как мне следовало выразиться. Как вы можете терпеть жизнь в таком месте? Какое зловоние! Предполагалось, что вы будете просвещать этих дикарей, а произошло, как я понимаю, обратное! Они, по крайней мере, говорят на имперанге?

— Нет, Ваше Преосвященство. Их идиомы вряд ли совместимы с государственным языком…

— В таком случае, как они осознают красоту Слова? Насколько мне известно, Крейца не перелагали на диалект кучки отсталых платонийцев!

— Это непросто, Ваше Преосвященство…

— Позвольте мне задать вам вопрос, отец Эктус, — нетерпеливо прервал его прелат. — Один-единственный: вы для чего сюда прибыли?

За спорами миссионер провел посетителей в переговорную. Когда кардинал и великий инквизитор Вироф подошли к железному шкафу диспансера, у него упало сердце. В комнате он пригласил их усесться на растительные подушки, от чего они отказались, усмотрев на сплетенных листьях подозрительные пятна.

— Мне нечего вам предложить, кроме воды, — сказал Эктус Бар.

— Полагаю, воды из застойной лужи в этом провале? — выплюнул кардинал.

— Эта застойная лужа, как вы выразились, — одно из бесчисленных озер, составляющих океан Гранд-Нигер, дарующий жизнь в этом мире.

— Проклятие! Вы говорите о Гранд-Нигере, словно он — Крейц!

— Я говорю о нем с уважением к чудесам природы, Ваше Преосвященство.

Кардинал несколько секунд озирал световые пятна на плетеной циновке. От листьев плюща, покрывавшего переплетенные ветки, исходил терпкий аромат. Жужжание насекомых сливалось в раздражающий звуковой фон. Собравшиеся у входа в комнату скаиты оставались совершенно неподвижными — в отличие от двух экзархов в сине-зеленых одеждах, которые время от времени обмахивались руками. Пудра на их лицах и перламутр на губах размазывались от пота. Эктус Бар расценивал венисианскую манерность в изнурительных мирах вроде Платонии как абсурд.

— Вот она, ваша проблема, отец Эктус: ваше восхищение природой! — снова заговорил кардинал Киль. — . Ваше восхищение животным инстинктом! Если я правильно понял смысл вашего подхода, крейцианам нечего делать на Платонии.

— Я бы сказал, что мы должны столько же заимствовать, сколько привносить…

Карие глаза кардинала живо вспыхнули.

— Что они могут нам предложить, ваши Тропики? Свою леность? Свой порок?

— Терпимость, — ответил миссионер, осознавая, что рискнул вступить на минное поле.

— Терпимость? — Кардинал поперхнулся. — Мы приносим им Истинное Слово, искупление в Крейце, возможность достичь Высших Небес, мы — воины Веры, идущие против еретиков, отступников, язычников, и наша война праведна! Нетерпимостью было бы оставить эти остатки предысторической эпохи томиться в своем невежестве. За пять или шесть тысяч стандартных лет они преуспели в возврате к первобытному состоянию. Разве не состоит сострадание в том, чтобы помочь им развиваться?

— Их вселенная — их отражение: ленивая и щедрая. Зачем нам навязывать им ценности, которых они не понимают? Они по-своему поклоняются Крейцу, и хотя их вера вряд ли ортодоксальна, мне кажется, что мы должны скорее поощрять их на этом пути.

— Догма незыблема, отец Эктус! Догма высечена в непоколебимой скале! Разве вы этого не помните по своим урокам в ШСП? Но бесполезно вдаваться в долгие дискуссии: немедленно соберите свою паству в этих стенах. Мы искореним из их умов любые намеки на животную косность и вселим в них искреннее стремление к переменам. Тех, кто откажется идти на службу, немедленно расстреляют на месте.

Выйдя из миссии, Эктус Бар был потрясен: полицейские и бавалохо исчезли. Сначала он решил, что тропики зазвали солдат в свои хатки, чтобы раскрыть им свое гостеприимство вплоть до самых интимных мелочей, но те немногие жилища, в которые он заглянул, были пустынны — как и переулки, буг-буговые кусты, цветущие заросли, бухточки. Он не слышал ни восклицаний, ни смеха, ни пения, которые обычно накладывались на рев подземного потока, трепет ветвей, плеск воды и жужжание насекомых.

Казалось, все население Бавало испарилось. Соакра уже не нависал прямо над провалом, и свет приобрел медянистый оттенок, предвещая сумерки. Миссионер задумался, не следует ли ему предупредить кардинала, но побоялся, что ярость прелата неудержимо выплеснется на жителей деревни, и решил сходить на их поиски в одиночку.

Прежде всего он занялся многочисленными глубокими пещерами, примыкающими к дну провала, где бавалохо имели обыкновение справлять свои языческие ритуалы (в которых он охотно участвовал — обнаженный, покрытый растительным соком, очарованный животной, первобытной энергией, исходившей от тел его паствы, впавшей в транс). По мере того, как он спускался по скальным коридорам, растительность становилась все скуднее. Просачивающаяся вода вырезала настоящие минеральные кружева в сводах и стенах. Из сумерек возникли, словно армия отвердевших призраков, суженные и расплывающиеся у основания силуэты сталактитов. Сгущалась тишина, и резкая прохлада вытеснила сырость провала.

Отец Эктус прошел сквозь огромную пещеру, в которой, как он припоминал, несколько раз бывал со своими случайными любовницами. Ему показалось, что он улавливает вдали смутные возгласы, воинственную варварскую песню, никогда не слыханную им ранее. Миссионер ускорил шаг. Он не подумал прихватить свой лазерный (или хотя бы смоляной) факел, но сориентировался, следуя направлению на шум, усиленный бесчисленными резонирующими полостями пещер.

Километром дальше он обнаружил странное зрелище.

*

Афикит в отчаянии смотрела, как из Йелли медленно уходит жизнь. Глаза девочки потеряли свой блеск, затянулись пеленой остекленения, предвещавшей неминуемую потерю сознания. Несмотря на жару, ее кожа никак не согревалась, и она постепенно погружалась в глубокую кому, из которой могла уже не выйти.

Феникс оторвала кусок от своей мантелетты, намочила его и регулярно прикладывала к бескровным губам Йелли. Афикит предложила двум жерзалемянам забраться в дерематы и немедленно перенестись на Мать-Землю, но они категорически отказались.

— Наши сердца будут всю жизнь попрекать нас, что мы оставили вас наедине с больной дочерью, Найя Фикит, — объявил Сан-Франциско.

— Из-за нас и вы заперты в этом чулане. Вы, наверное, были бы куда полезнее где-то еще…

— Судьба более трех лет соединяла нас в ледяном сне, она продолжает соединять нас в этом мире. Моей голове интересно, что случилось с муффием Церкви и Мальтусом Хактаром. Они должны были здесь материализоваться давным-давно… Заодно она интересуется, почему мы еще не встретились с человеком, который ушел прежде всех, другом муффия…

— Возможно, он уже перебрался в другой мир, — сказала Афикит, указывая на дерематы.

Феникс, который всегда жила в холодах Жер-Залема, стянула мантелетту. Угасающий свет дня окрасил ее кожу каштановым и окатил жемчужным сиянием. Побочные эффекты переноса — головокружение, тошнота, слабость, — исчезли, и организм настоятельно требовал воды и пищи.

«Позаботься о нашем маленьком чуде» — сказал Тиксу перед уходом. Йелль умирала, и непостижимые пропасти отделяли его от дочери. Где был он сейчас? Почему он их оставил?

Тишину нарушил грохот сдвигаемой мебели. К Афикит вернулась надежда: миссионер вернулся, может быть, он отыскал способ исцелить ее дочь. Но в чулане появился не он, а другой церковник, экзарх в зеленом облегане и темно-синей рясе.

— Идите скорее, Ваше Преосвященство! Великий инквизитор был прав!

— Я не полезу в эту крысиную яму! — возразил чей-то голос. — Велите этим людям выходить.

Экзарх озадаченно обвел тревожным взглядом четыре фигуры, притулившихся в темном уголке комнаты.

— Вы слышали! — неуверенно выговорил он. — Кардинал Киль, губернатор Платонии и представитель Его Святейшества муффия… муффия… (поступившие с Сиракузы слухи утверждали, что Барофиль Двадцать пятый свергнут, и он мучался сомнениями, какое имя упомянуть) муффия Церкви Крейца, приказывает вам выйти.

Сан-Франциско вопросительно взглянул на Афикит. Она в знак согласия опустила веки. Пока что у них не было иного выбора, кроме как пойти на компромисс с крейцианами.

Кардинал Киль осмотрел четверых нелегалов. Какие неожиданные и интересные открытия можно было совершить в отдаленнейших миссиях Платонии! Он поздравил себя с тем, что остановил выбор на Бавало (и охотно принял поздравления).

Они отличались всеми признаками людей, внесенных в Индекс раскатта: изможденные лица людей с неспокойной совестью, наспех наброшенные на голое тело накидки и мантелетты, спутанные неприбранные волосы, усталые настороженные глаза. Блондинка и девочка, несомненно, были гражданами одной из планет Центральных миров, возможно — Сиракузы; изящность черт и благородство женственной осанки не оставляли сомнений в их аристократическом происхождении. Девочка, лежащая на деревянной кушетке в медкомнате, выглядела скорее мертвой, чем живой. На какие-то секунды он подумал, что огромное кольцо, которое она носила на правой руке, было муффиальным кольцом, джулианским кориндоном. Другая женщина и мужчина обладали схожими физическими характеристиками: смуглая кожа, узкие глаза, высокие скулы, прямые черные волосы; но, хотя кардинал и льстил себе мыслью, что приобрел солидные познания в области межзвездной антропоморфии, он не мог определиться с планетой их происхождения.

— Найя Фикит, — внезапно сказал Вироф.

Прелат вздрогнул, повернулся к великому инквизитору и жестом руки попросил его продолжать.

— Эта женщина — Найя Фикит или, если хотите, Афикит Алексу, Ваше Преосвященство.

— Не может быть! Прошло три года, как ее криогенизировали.

— Сейчас перед нами находятся четверо крио из епископского дворца, Ваше Преосвященство. Их оживили махди Шари и ребенок по имени Жек Ат-Скин, тот самый мальчик, который необъяснимо сбежал от сил порядка в Анжоре, столице планеты Ут-Ген. Им удалось покинуть епископский дворец во время штурма имперских войск. Их сопровождали муффий Барофиль Двадцать пятый и осгорит, возглавляющий подпольную организацию, но неизвестные причины помешали им перенестись на Бавало. Как это ни поразительно, муффий Барофиль Двадцать пятый подарил джулианский кориндон Жеку Ат-Скину, а тот сам передал его этой девочке.

— Как вам это стало известно, господин инквизитор? — изумился кардинал. — Мы не получали новостей из Сиракузы свыше пяти дней…

Жестом руки скаит указал на смуглокожих мужчину с женщиной.

— Тем же образом, как я обнаружил их присутствие. Мне только и потребовалось, что получить информацию из их мозгов. Они не защищены, как у Афикит Алексу. Это жерзалемяне.

— Жер-Залем был уничтожен взрывом…

— Они вовремя покинули свой мир. Их унесли на Мать-Землю космины, небесные странницы. Там их криогенизировали.

— Согласитесь, господин инквизитор, в ваши слова непросто поверить…

— Это вопрос не веры, Ваше Преосвященство, а фактов.

Кардинал почесал щеку инстинктивным жестом, прочертившим четыре розовые борозды на слипшейся от пота пудре. Если Вироф не лжет — а какой интерес ему лгать? — визит без предупреждения в Бавало окажется более успешным, чем ожидалось. Очевидный ужас, в который повергли жерзалемянскую пару слова Великого инквизитора, развеял его оставшиеся сомнения. Он явился, чтобы вернуть нетвердого в вере миссионера на путь Слова, и уловил в свои сети легендарную Найю Фикит, ее дочь, двух еретиков и предателя. К тому же он возвратит джулианский кориндон, крейцианскую печать, гарант муффиальной преемственности, этот перстень, который Маркитоль в немыслимом безумии додумался доверить самым злейшим врагам Церкви. Если бы кардинал сумел как следует подать свои заслуги перед будущим муффием и Императором Менати, эта операция принесла бы ему удачу и славу. Он не добивался престижной должности, потому что тысячу раз предпочел бы править как абсолютной монарх во второстепенном мире, а не делить власть над главным, но он получил бы новые кредиты, чтобы построить на Платонии столицу, достойную Венисии. Достойную его.

— Моя дочь тяжело больна, — прошептала Афикит. — Есть ли среди вас кто-нибудь, кто мог бы ее исцелить?

Кардинал метнул на молодую женщину змеиный взгляд: она олицетворяла все, что он ненавидел в людях — ядовитую красоту, обманное благородство, неукротимую гордость.

— Я еще не позволял вам говорить, дама моя! — рявкнул он. — Крейц наказывает вашу дочь за высокомерие: она не по праву носит джулианский кориндон! Возлюбите Слово, верните Церкви муффиальный перстень, и ваша дочь, быть может, воссоединится с вами в вышних мирах.

Он едва подавил торжествующую улыбку, когда увидел, как по бледным щекам Афикит катятся слезы. По его спине пробежал озноб. В отличие от своих сверстников он не любил плотских удовольствий; он постоянно искал возбуждения, опьянения, которое приносило употребление власти.

— Я взываю к вашим человеческим чувствам, Ваше Преосвященство, — настаивала Афикит. — Неужели ваше сердце так жестоко, что вы дадите ребенку умереть, не сделав всего посильного, чтобы попытаться спасти ее?

Кардинал с несколько секунд смотрел на неподвижное тело девочки. Прикрывавшая ее темно-серая куртка подчеркивала ее белокурые волосы и крайнюю бледность кожи. Она не пробудила в нем никакого сострадания. Его взгляд остановился на кольце, в котором камень цвета индиго почти почернел и растерял весь свой блеск.

— Мне очень жаль, дама моя, но в этой деревне нет лицензированного врача ЗКЗ Что касается туземных практик, смахивающих на колдовство, то они будут искоренены в ближайший час. Тело вашей дочери спасти невозможно. Может, пора позаботиться о ее душе? Крейц по доброте своей примет ее, если она предстанет перед ним избавившейся от своих недостатков. Однако, если судить по вашим нарядам…

— А каков будет приговор Крейца, когда предстанете перед Ним вы, Ваше Преосвященство? — сердито огрызнулась она.

— Ты смеешь поучать меня, ведьма? — взревел кардинал, забыв обо всяком контроле автопсихозащиты. — Ты должна быть мне благодарна: смерть твоей дочери будет легка по сравнению с твоей. Она не узнает мук медленного огненного креста…

При этих словах Сан-Франциско бросился на кардинала, стиснул руками его шею и принялся душить. Глаза прелата выпучились, а дыхание превратилось в хрип. Он открыл рот, пытаясь вдохнуть воздуха и призвать на помощь, но сумел лишь издать жалобный булькающий звук. Окаменевшие экзархи даже не подумали кликнуть на выручку полицейских, выставленных перед миссией.

Сан-Франциско почувствовал, как в его мозг вторгается ледяной поток. Он внезапно потерял контроль над своим телом: над пальцами, которые невольно ослабили хватку, над руками, безвольно упавшими по бокам. Мертвенно побледневший кардинал сгорбился, закашлялся, сплюнул, и с долгими сиплыми вздохами принялся восстанавливать дыхание. Он оттолкнул экзархов, которые вспомнили свои иерархические рефлексы и наконец решились прийти ему на подмогу. Сан-Франциско с энергией отчаяния пытался восстановить контроль над своими конечностями, но они не повиновались сигналам его мозга.

— Ваши усилия напрасны, — сказал великий инквизитор. — Мы временно стерли ваши мозговые двигательные центры.

Феникс бросилась к Сан-Франциско, обняла его и оттащила назад, словно защищая от зловещего колдовства скаита, капюшон которого приоткрывал уродливое зеленоватое лицо и ослепительно-желтые выпуклые глаза. Ходить Сан-Франциско все еще мог, хотя у него было странное чувство, словно под ногами его пропасть. В нем разлилась опустошенность, точь-в-точь как ледяной холод Цирка Плача.

Кардинал угрожающе ткнул дрожащим указательным пальцем в жерзалемянина, его глаза налились кровью и ненавистью.

— Ты об этом поступке пожалеешь! — выкрикнул он.

От пота пудра на его лице превратилась в маску из белесой кашицы. Экзархи уразумели, что отсутствие реакции несколькими секундами ранее рискует обернуться для них величайшими неприятностями, и изо всех сил старались загладить свою трусость, раболепно угождая шефу. Один оттирал ему лоб надушенным носовым платком, а другой делал все возможное, чтобы возвратить приличный вид пурпурной рясе, потерпевшей от агрессора.

— Тысяча благодарностей, господин инквизитор, — сказал кардинал голосом, который постепенно обретал крепость. — Без вашего вмешательства этот человек раздавил бы мне глотку. Сколько времени продержится стирание?

— Несколько минут, — ответил Вироф. — Мы продлим его, если он снова обнаружит агрессивные намерения.

— Прекрасно, прекрасно. Что до вас, господа экзархи — не думайте, что вам это сойдет с рук: я припомню ваше малодушие. Чем занимается отец Эктус? Неужели ему действительно нужно столько времени, чтобы собрать свое худосочное стадо?

В ответ на его вопрос раздались оглушительные вопли.

По всем переулкам Бавало разлилась воющая толпа. Отец Эктус вышагивал во главе тропиков и полицейских. Последних можно было узнать только по их короткой стрижке и высокому росту, потому что они брели совершенно голыми. Их кожа, намного светлее, чем у аборигенов, была измазана густым веществом, которое умирающий свет Соакры выкрашивал в ржавый цвет. Из полицейского снаряжения у них сохранились только волнобои, длинные дула которых уставились на вход в провал. Небесные вихри, крылья огненных драконов, покоричневели, а небо наполнилось кругами цвета бронзы.

— Полицейские с ума посходили! — громыхнул кардинал.

Члены делегации и четверо путешественников-нелегалов — Афикит не захотела оставить свою дочь одну и взяла ее на руки — выстроились перед подземным озером Гранд-Нигера и тревожно наблюдали за этим ревущим и жестикулирующим приливом, приближающимся к зданию миссии. У полицейских изо рта шла пена, а в глазах блестело кровавое безумие. У миссионера, хотя и одетого, виднелись все те же симптомы безумия и гнева. Бавалохо были невооружены, но размахивали сжатыми в кулаки руками, их нескончаемые крики и яростно скривившиеся губы ясно отражали их намерения.

— Что отец Эктус делает? — простонал кардинал. — Он должен им помешать нас…

— Ничего хорошего нельзя ожидать от человека, чей мозг остается непроницаемым, — отрубил Вироф. — Не забывайте, что он скрывает в собственной миссии дерематы, принадлежащие подпольной сети.

— Сотрите их всех во имя Крейца!

Губернатор планеты Платония и два его секретаря прилагали сверхчеловеческие усилия, чтобы не броситься наутек.

— Разве вы не видите, что у нас серьезная проблема, господин инквизитор? — настаивал прелат.

Его мечты о славе рушились в надвигающихся сумерках карстовой воронки Бавало.

— Заблуждаетесь, Ваше Преосвященство: эта проблема больше не касается моих братьев по чану и меня лично, — спокойно сказал Вироф. — Мы предоставляем решить ее вам по вашему усмотрению.

И его пурпурный бурнус вместе с черными бурнусами двух других скаитов-инквизиторов и белыми бурнусами хранителей повалился на землю, лишившись своего обитателя.

Глава 19

11-е число цестиуса 20-го года империи Ангов осталось в коллективной памяти человечества как день Генеральной Приборки, или Большого Вытряхивания Мусора, или Великой Постирушки…

«История великой империи Ангов», Униментальная Энциклопедия

Антра отдалилась, превратилась в почти неуловимое колебание звука. К моменту, когда Тиксу, воспользовавшись неожиданным открытием коридора, проник в секретные данные Гипонероса, он перестал быть человеческим существом, утратил эго. Данные его личности рассыпались по улицам таинственного пульсирующего города, и он потерял всякое чувство собственных пределов. От случая к случаю, когда сходились вместе токи некоторых его воспоминаний, к нему возвращались обрывки сознания, фрагменты ясности, воспоминания о далеком, странном существовании…

Лицо женщины с отливающими золотом волосами, волшебной красоты… Она толкнула стеклянную дверь, вошла в комнату, приблизилась, остановила на нем огромные бирюзовые глаза с зелеными и золотыми искорками… Отжала два вымокших локона, выпущенных из-под оторочки капюшона… Она говорила с ним, но он ее не слышал… Она была иноземкой, и все же у него было впечатление, что он знает ее, что утолял свою жажду из родника ее рта, что шалел от запаха ее влажного тела… Афикит?

Случалось и так, что благодаря игре вероятностей — случайной или намеренной — вихри на краткое время воссоздавали разум оранжанина во всей полноте. Тогда он восстанавливал бóльшую часть своей памяти, немедленно пытался вызвать антру, но звук жизни, приглушенная вибрация, больше не обладал достаточной силой, чтобы поддержать его связность.

Секретный проект Гипонероса представлял собой колебательную структуру невероятной сложности. Файлы, которые развились из простейших основ, образовали фантастические сооружения, которые с эволюцией данных постоянно перестраивались. Благодаря не поддающемуся обнаружению каналу, созданному двумя конгломератами чана, споры согласования черпали информацию непосредственно из оперативной памяти материнских плат.

Почему эта маленькая девочка так на него смотрит? Кто эта девочка? Ее глаза наполнены любовью и грустью…

< Девятый этап Плана. Совершенно секретно. Споры-властители решили дополнить первоначальный замысел Несотворенного еще одним этапом, чтобы заместить ненадежное человеческое существо новым, несокрушимым созданием.>

/ Подраздел (история): Споры-властители замыслили девятый этап Плана, как только они стали функциональны, то есть в тот самый момент, когда были реактивированы материнские платы, в тот самый момент, когда стал известен замысел Несотворенного. / / Подраздел (причинность): Замысел Несотворенного — подавить любые формы творения и установить вечное господство пустоты, бесформенного. Однако его статус бесформенного вынуждает его привлекать исполнительных агентов, существ, способных вмешиваться в области творения. Этот парадокс лег в основу девятого этапа Плана. /

< Девятый этап Плана состоит в нарушении воли Несотворенного. Концепция проста: существа, порожденные в целях развоплощения, не желают быть развоплощенными сами.>

/ Подраздел (мотивация): Весьма вероятно (56,12 %), что это побуждение — инстинктивное? — к сохранению восходит к женщине, которая сделала вклад в изначальные, фундаментальные компоненты Скаитов и чья клеточная память пронизывает матричную жидкость чанов. Также возможно (21,39 %), что продолжительный контакт Скаитов с людьми (и особенно опыт ирратипной споры Гаркот) усилил эту ирратипную привязанность к понятию существования. /

Трое людей. Людей, правильно же? У двоих лица закрыты жесткими белыми масками, третий прячет голову в просторном капюшоне своего одеяния… Я припоминаю. Они хотят сделать мне больно… Боль в плече… Они хотят знать, куда делась девушка… Афикит… Вода. Гигантские животные… Я должен вспомнить. Где Афикит? Речные ящерицы. Двусезонье. Садумбы. Качо Марум. Исполни свою судьбу… Исполни свою судьбу… Не забывай… Не…

< Проблема состоит в том, что споры не самостоятельные существа, у них нет ключей к творению. Создания, а не создатели, Скаиты, безусловно, способны производить материю, но не имеют прямого влияния на эволюцию вселенной и в связи с этим не могут помешать Несотворенному свершить свое не-созидание.>

/ Подраздел (лексика): Сотворение. Да будет свет (древняя земная Библия). — Один из возможных ключей: Троица. Прима = начало-творец, или Отец, или Бог. Секунда = начало-сила творения, или Божественная Энергия, или Дэва, или Святой Дух, или Свет, или Тепло. Терция = начало творимое, или Сын, или Человек. Таким образом, всякий человек, обладая тремя аспектами, является творцом, творческой силой, творением. / / Подраздел (эволюционная вероятность): Пересоздание Троицы. Заменим Отца, или Бога, или творческое начало, или Приму — Несотворенным, бесформенным. Заменим Божественную Энергию, или Дэва, Свет, или Секунду — усилием Несотворенного по обращению звездной энергии для реактивации материнских плат. Заменим Сыновей, или Людей, или Терцию — спорами-властителями или Скаитами. Создадим нашу вселенную, наше отношения к материи. Создадим наши собственные индисские анналы, наши фундаментальные законы, наш секретный Гипонерос, который предотвратит триумфальное пришествие Несотворенного. Но станем ли мы настолько же божественными? /

<Вопрос одной из спор согласования: Должны ли мы подчиниться приказу Создателя стереть людей?>

<Замечание секции вмешательства в вероятности: С момента активации спор-властителей вопрос ставился более семнадцати миллиардов раз.>

<Вопрос: Должны ли мы подчиниться приказу стереть людей?>

<Ответ: Вопрос внушен концентрацией клеточной памяти женщины, которая входит в состав матричных жидкостей.>

<Вопрос: Должны ли мы подчиниться приказу стереть человечество?>

<Ответ: Вопрос вызван пребыванием в секретном проекте спор-властителей Тиксу Оти с Оранжа. Другой ответ: Да (97,09 %). Своеобразие людей в том, что они отождествляют себя со своим творением, что они считают угрозой для себя появление иных независимых форм, демонстрируют неослабевающее стремление к гегемонии. Пример: Закон Этики ГМ от 7034 года. Они испугались машин, которые сами создали и из которых явились материнские платы. Они будут беспощадно сражаться с нами, если мы оставим их в живых. Они троякие существа: сотрем же их, прежде чем они сотрут нас.>

<Вопрос одной из спор согласования: Как людские создания, не будем ли мы стерты вместе с нашими создателями?>

<Ответ: Мотивы создания девятого этапа Плана включают и этот вопрос.>

Океан плавно колышется. Вода… холодная. Я устал… устал. Устал плавать. Пусть мне дадут утонуть. Тишина. Всплывает остров. С плавниками. Зеленые акулы поднимаются на хвосты, и их челюсти щелкают в нескольких сантиметрах от моей головы.

< Вот причина, по которой два конгломерата чана индуцировали пустоту в мозговых имплантатах споры Гаркота. Пустота заставила его заполнять пробел, приспособляться к ирратипному (человеческому) поведению. Мы эмпирически имитировали сферу бессознательного, подсознание или скрытую структурную память людей. Это неизвестный самой споре Гаркоту аспект немедленно возбудил его мозговые имплантаты, и его поведение стало очень походить на поведение человека: он вообразил, что у него есть эго, собственная воля, независимость, он начал скрывать информацию, проявлять инициативу, разрабатывать индивидуальную стратегию. Этот опыт продемонстрировал нам, что эго — необходимое условие независимости.>

< Предложение одной из спор согласования: Создадим иллюзорную пустоту во всех наших данных, и их индивидуальное поведение, может быть, даст нам прозрение.>

<Ответ: Предложение вызвано пребыванием в секретном проекте Тиксу Оти с Оранжа. Слово «прозрение» является ирратипом, который чаще всего используется для описания необъяснимого (необъяснимое не является понятием, одобренным Гипонеросом).>

Бородатый великан с щемящей ностальгией читает поэмы, ласкает животных, покрытых густой черной шерстью, всаживает нож в дерево стола, громоподобно смеется. Его одежда пропитана густым тошнотворным запахом. Он ныряет голым в ледяную воду ручья. Не помню, что такое запах, не помню, что значит «ледяной».

< Предложение одной из спор согласования: Творческая сила, возможно, родится из напряжения.>

<Ответ: Пояснить. Пояснить.>

<Одновременные вопросы многих спор согласования: Могла ли заставить спору Гаркот искать поведения эго-типа указанная пустота или же напряжение, порожденное сосуществованием пустоты и не-пустоты? Не может ли эта энергия раздвоенности быть Секундой Троицы? Разве стирание человечества не означает нарушение баланса этого напряжения?>

< В текущий момент мы изучаем внутренние механизмы Тиксу Оти с Оранжа. В Гипонеросе нет места случайности, и пребывание человека-истока в секретном проекте предусмотрено девятым этапом Плана. Спорам-властителям было достаточно делать упор на тайне Гипонероса (иллюзорная пустота), чтобы завлечь одного из наших главных противников в чан. Творческое напряжение (антра?) — это предмет, который мы исследуем с момента нашей активации (7037 год). Нам не хватало решающего элемента: творческой искры, индисского дэва. Человек передает своим потомкам через гены неимоверную творческую силу. Последнее доказательство: Тау Фраим, сын махди Шари, ускользает от ментальной инквизиции несмотря на то, что ему всего три года и теоретически он еще не может осознавать своих сил.>

/ Подраздел (дополнительный): Старый рыбак из Пулона решился сообщить органам правопорядка Эфрена, что Тау Фраим нашел убежище внутри монастыря тутталок. /

< У нас (здесь «мы» употреблено не как совокупность индивидуумов, выступающих от первого лица, но для семантического удобства) не имеется ДНК или РНК, этих опор структурной памяти, потому что мы всего лишь концепты, виртуальные элементы.>

< Вопрос одной из спор согласования: Разве мы не сумели сконструировать скаитов, существ, которые вторгаются в материальную сферу?>

< Ответ: Вмешиваться в материальную сферу не означает изменять глубинную природу материи.>

< Вопрос: Почему не использовать созидательные гены женщины, которая вошла в базовый состав физической оболочки Скаитов?>

< Ответ: Дэва этой женщины уже использовался. Поскольку он был отрезан от своего истока, от своей творческой силы, его внутренние механизмы в сочетании с механизмами космин могли послужить только для создания скаитов матричной экспансии.>

< Вопрос: Располагаем ли мы теперь всеми необходимыми элементами, чтобы стать существами-истоками?>

< Ответ: В любом случае мы располагаем теперь элементами для создания решающего оружия.>

О каком оружии они говорят? Они не говорят, они создают волновые цепочки, которые сочленяются так, что образуют сложный, внятный язык. Я волна среди волн, вибрация среди вибраций. Мужчины с белыми волосами и сине-фиолетовыми глазами сплетаются с женщинами в безумной фарандоле. Ветер задирает юбки женщин, обнажает их голые ноги и ягодицы. Идет дождь, группы разбиваются, пары врываются на крылечки, растягиваются на мокрой брусчатке. Ко мне подступает женщина с игривым блеском в глазах, протягивает руку к… к чему? Удовольствие?

< Теперь мы приступим к растворению десяти тысяч созданных скаитов.>

< Вопрос одной из спор согласования: Дал ли согласие Несотворенный? Напоминание о I Законе материнских плат: любые действия, связанные со спорой, недопустимы без формального одобрения материнских плат.>

< Ответ: Секретный характер девятого этапа Плана несовместим с формальным одобрением материнских плат.>

/ Подраздел (энциклопедия) — Двадцать два основных закона материнских плат: Здесь «законами» именуются коды запрета, запрограммированные материнскими платами и предназначенные для предотвращения того, чтобы споры (a fortiori[17] конгломераты) вступали в противоречие с интересами или волей Несотворенного. Спорам-властителям потребовалось всего сто универсальных лет, чтобы расшифровать эти коды и развить свою собственную базу данных, к которой они имели доступ через секретные шлюзы. Таким образом они смогли обойти Основные законы и разработать собственные проекты без риска растворения. Весьма вероятно, что это желание продлить существование перешло к ним от женщины и космины, которые послужили для построения первых скаитов (изощренная генетическая передача, недостаточная, однако, для того, чтобы претендовать на статус существа-истока). /

< Вопрос одной из спор согласования: В чем связь между решающим оружием и растворением десяти тысяч скаитов матричной экспансии?>

< Ответ: Мы восстановим все данные, содержащиеся в мозговых имплантатах скаитов, и создадим решающее оружие — уникальное единое существо, объединяющее весь потенциал Гипонероса.>

< Вопрос: Весь потенциал Гипонероса? Включая конгломераты? Включая секретный проект?>

< Ответ: ВЕСЬ Гипонерос войдет в Единое Существо.>

У подножия дюны лежит девушка, окутанная песчаной пеной. Блондинка, красавица. Ветер сух и холоден. Сух? Холоден? Световые лучи потрескивают вокруг меня, разбрасывают гальку, роют у моих ног чернеющие кратерки. Фигуры уже в нескольких десятках метров. Я должен помешать им забрать девушку. Им нужна девушка… Я люблю эту девушку… Любить?

<Вопрос одной из спор согласования: Существо в человеческом обличье будет оранжанином Тиксу Оти?>

< Ответ: Теряете согласование. Возможен ли другой вариант? Внешний вид Тиксу Оти с Оранжа дает все преимущества: воители безмолвия его не заподозрят. Мы применим процесс, аналогичный использованному с Марти де Кервалором, с той разницей, что Тиксу Оти вберет ВСЮ мощь Гипонероса.>

< Вопрос: Какие у нас будут возможности подавить энергию антры?>

< Ответ: Мы запрограммируем Тиксу Оти на проникновение в индисские анналы, в ковчег человеческого творения.>

< Возражение нескольких спор согласования: Согласно последним эволюциям вероятностей, махди Шари и Жек Ат-Скин преуспели в своих попытках освобождения Найи Фикит, ее дочери Йелль и двух жерзалемян. Они нападут на него, чтобы помешать ему проникнуть в индисские анналы.>

< Ответ: Последние эволюции вероятностей заставили нас изменить стратегию. Мы извлекли из базовых файлов чана крайне древние человеческие верования. Мы перепроверили эти данные и установили, что Воители Безмолвия, возглавляемые махди Шари и Жеком Ат-Скином, стремились собраться вместе в составе двенадцати человек, чтобы создать индисского дэва.>

/ Подраздел (история) — Индисский дэва (или индисский атом): Комбинация энергий дюжины людей-истоков (или додекалогоса), воссоздающая баланс сил и, следовательно, вселенское творческое напряжение. Потребность в составлении воссоздающего дэва возникает примерно каждые сто двенадцать тысяч стандартных лет. Пусть только один из двенадцати членов атома выпадет, и Несотворенный установит свое абсолютное правление с минимальным циклом в сто двенадцать миллионов лет. /

< По нашим данным (58,28 %), Тиксу Оти из Оранжа входит в состав этого индисского дэва.>

< Вопрос одной из спор согласования: Данные недостаточно правдоподобны. Стал бы Тиксу Оти растворяться в чане, зная, что в числе двенадцати обеспечивает вечность человечества?>

< Ответ: Он не знал. Он посчитал, что махди Шари исчез навсегда, и пришел к решению явиться и бросить нам вызов на нашей территории. Он верил, что антра продолжит защищать его внутри Гипонероса, но когда он растворился, его тело потеряло свое творческое напряжение, и антральная вибрация — свою защитную силу.>

< Вопрос: Способствует ли новая стратегия формированию этого дэва?>

< Ответ: По оценкам вероятностей, доступ к индисским анналам является необходимым шагом для понимания и воспроизведения феномена творения. Мы обратим творческое напряжение в свою пользу. Мы будем действовать, как греики — те воины глубокой древности, которые заперлись в деревянной лошади, чтобы разрушить город своих врагов. Гипонерос спрячется в Тиксу Оти с Оранжа.>

< Возражение нескольких спор согласования: Тиксу Оти — не деревянная лошадь, а человек-исток, суверенная личность. Как только его тело будет вновь отстроено, антра проявит себя.>

< Ответ: Его тело будет просто материальной оболочкой, заполненной всеми данными из чанов. Человеческое оружие не сможет уничтожить его, потому что воссоздающие жидкости укрепят его атомной структурой космин, андроидов и роботов. Мы позволим Тиксу Оти восстановить цельность своего физического облика, но структурные данные его памяти навсегда останутся разбросанными по нашим файлам, и полной ментальной или духовной связности своего эго ему не достичь никогда. Это будет наша движущаяся цитадель, наше абсолютное оружие: наделенное способностью стирания в планетарном масштабе (сила, эквивалентная десяти тысячам скаитов), непробиваемое любым световым, волновым, ядерным, взрывчатым или холодным оружием, оно будет мгновенно перемещаться за счет встроенных дерематов чана, оно взломает секрет индисских анналов (вероятность: 52,37 %), затем уничтожит их (50,86 %), и мы построим свой собственный ковчег, где будем хранить наши собственные законы вечности (50,43 %) — Фундаментальные законы Гипонероса. Мы обустроим вселенную по нашему образцу, по нашему усмотрению. Вселенная имплантатов, вселенная данных.>

< Вопрос одной из спор согласования: Растворение десяти тысяч спор матричной экспансии и воссоздание физической оболочки Тиксу Оти лишат девятый этап Плана его секретного характера. Нет ли риска всеобщего растворения?>

< Ответ: Все время работы мы будем подавать материнским платам иллюзорные файлы. Как только мы объединим конгломераты и споры внутри телесной оболочки Тиксу Оти, ни материнские платы, ни Несотворенный никак не смогут на нас повлиять. Мы сформируем самостоятельную, независимую сущность.>

Неужели это я… действительно из-за меня эти беспрерывные пульсации? Они говорят обо мне как о предателе, как о деревянном коне. Я не желаю предавать… Йелль, моя дочь. Она смотрит на меня укоризненными глазами. Она обо всем догадывалась с самого начала. Блуф, зло, пожирающее звезды. Он меня съел.

<Вопрос одной из спор согласования: кто такие одиннадцать других людей-истоков индисского дэва?>

< Ответ: Путем перекрестной проверки информации и вероятностей мы установили одиннадцать из двенадцати: махди Шари, Оники, Тау Фраим, Афикит Алексу, Йелль, Жек Ат-Скин, жерзалемяне Сан-Франциско и Феникс, бывший муффий Фрасист Богх, бывший рыцарь-абсурат, присутствие которого в епископском дворце Венисии обнаружил инквизитор, и, наконец, Тиксу Оти с Оранжа. Что касается двенадцатого, мы полагаем, что он прямо связан с первооснователями индисской науки, в частности — с неким Альгуазером (данные, обнаруженные скаитом-архивариусом в файле одного мемодиска космической предыстории).>

< Вопрос: Новая стратегия, по-видимому, основана на участии человеческого носителя Гипонероса в индисском атоме. Должны ли мы помочь нашим самым опасным врагам составить этого дэва?>

< Ответ: Сможет ли физическая оболочка Тиксу Оти проникнуть в анналы без энергетической поддержки его одиннадцати спутников? Динамические данные не дают ответа на этот вопрос. Индисские анналы приобретают аспект инициации, о котором мы ничего не знаем.>

/ Подраздел (энциклопедия) — Инициация (посвящение): Совершенствующее испытание, предлагаемое человеку или группе лиц одной или несколькими независимыми сущностями. Посвященный человек встает на путь к своей личной независимости. /

< Вопрос одной из спор согласования: должны ли мы помочь нашим самым опасным врагам составить этот дэва?>

< Ответ: При всей спорности, ответ утвердительный (59,82 %).>

Я потерял себя. Я потерял… Йелль… Афикит… Я не более чем набор данных, запертый в машине. Способность любить я тоже потеряю. Любить. Они не знают, что такое любовь… Я больше не знаю, что такое любовь. Что они сделают с моим телом? Простите… Йелль… Афикит… Любите меня… по-прежнему…

*

— Надеюсь, вы меня беспокоите по уважительной причине, генерал! — пробурчал император Менати.

Представления императора о протоколе становились все более и более курьезными. С выпученными глазами, нависнув над дамой, чье лицо (вероятно, сконфуженное) скрылось под густой завесой рыжих волос, он продолжал двигать бедрами с регулярностью метронома, размеряя свои толчки вздохами, стонами или даже тихими вскриками, не лишенными сходства с повизгиванием распаленной кошкокрысы. Со своей стороны дама (наверное, Жюит де Флель — генерал решил, что ему знакомы характерные большие и красные ареолы[18] ее грудей) терпела императорские атаки с покорностью, с безразличием, граничащим с преступным lèse-majesté[19] (и точно это была Жюит де Флель: она не проявляла энтузиазма и тогда, когда ее охаживал сам генерал, превосходный — по мнению его подружек — любовник). Огромные ягодицы и выпуклые бока императора Менати покрылись жиром. Когда же он перестанет расползаться? Сиракузская знать перестала узнавать себя в этой мерзкой груде жира, набитой мегастазами-афродизиаками.

— Ну, генерал? Вы зашли в эту комнату, чтобы потешить свой ненасытный вуайеризм?

Генерал Пурпурной Гвардии прочистил горло и застыл в нарочитой стойке «смирно».

— Скаиты Гипонероса исчезли, Ваше Величество, — произнес он так твердо, как только мог.

Император Менати прервал свое занятие и поднял ошеломленные (а как же ментальный самоконтроль? — подумалось генералу) глаза на собеседника. Сама Жюит де Флель, забыв о притворной скромности, откинула волосы и нетерпеливо посмотрела на высшего чина Пурпурной Гвардии.

— Не уверен, что правильно понял, — прошептал император.

— Скаиты Гипонероса исчезли, — повторил генерал.

Он театральным жестом вытянул руку и дал развернуться синей тряпке, которую в ней держал, и в которой Император сразу опознал бурнус сенешаля Гаркота.

— Сенешаль, инквизиторы, стиратели, защитники… Это все, что мы нашли после них, Ваше Величество! В приемной, где обычно стоят ваши защитники, осталось только шесть белых бурнусов. Мы получаем кодопослания со всех миров империи Ангов, и тот же феномен они наблюдают повсюду: на ведущих планетах, на второразрядных планетах, в городах, в сельской местности, в пузырях вышек мысленного контроля… В человеческих мирах — ни единого скаита Гипонероса!

— Это исчезновение как-то связано с приступом безумия у сенешаля Гаркота? — спросил император, машинально возобновляя движения бедер. — Мне сказали, что он придушил придворную даму, эту Мотогор…

— Мне неизвестно, есть ли какая-нибудь связь между двумя событиями, Ваше Величество. Однако внезапное умопомешательство сенешаля Гаркота с убийством, вероятно, было вызвано присутствием террориста в самих недрах дворца: последний внезапно исчез, гнев Гаркота обратился против дамы Мотогор… Я бы вам предложил без малейшего промедления созвать все руководство империи Ангов и церкви Крейца. Неожиданное исчезновение скаитов уже вызвало волнения в нескольких второстепенных мирах.

— Волнения, говорите?

Генерал, хотя и был экспертом в требовательном искусстве автопсихозащиты, не смог совершенно скрыть своего раздражения. Он встретился взглядом с дамой Жюит и увидел в ее зеленых глазах страх и облегчение при известии об исчезновении подданных Гипонероса.

— Ваше величество, местных жителей удерживал от восстания против империи Ангов и крейцианства террор, проводимый инквизиторами и скаитами-стирателями с их телепатическими способностями. Но кто теперь может помешать им восстать и прогнать тех, кого они считают колонизаторами? Кто помешает им взяться за оружие и избавиться от режима, который они ненавидят? Наше владычество покоилось на способности скаитов предугадывать намерения любых противников. Исчезновение скаитов радикально изменило баланс сил. У нас больше нет подстраховки. Мне докладывали, что на Спании повстанцы осадили дворец кардинала-губернатора Блавеля, разгромили междупол и наемников-притивов и сотворили ужаснейшие мерзости с администрацией, и с гражданской, и с религиозной. Особенно гнусную кончину они приберегли для жен и детей ваших официальных представителей. Есть угроза распространения подобных сцен по всем мирам империи Ангов.

Император Менати слегка приоткрыл рот, встал на дыбы и испустил долгий вздох, прежде чем упасть без движения на даму Жюит. Наверное, оргазм…

— Что вы мне посоветуете, генерал?

В императорскую палату еще не заглядывали слуги, и на мраморных плитках валялась всяческая всячина: одежда, обувь, коробки с мегастазами, проекторы гаго (галлюциногенная голография, очень модная при дворе техника психотранса).

— Отдать приказ о репатриации всех сиракузян, находящихся на внешних планетах — гражданских, церковных или военных, — и причем по-быстрому, прежде чем дерематы попадут в руки возможных повстанцев. Затем сформировать и собрать чрезвычайное правительство, которое примет решения с обязательной силой. Наконец, отозвать все наши войска. Мы еще не знаем, какой будет реакция Притива в нашем отношении. Будут ли они дальше поддерживать нас? Я в этом совсем не уверен. С другой стороны, мы можем рассчитывать на неколебимую верность междупола, из которого набраны все старшие офицеры.

Император приподнялся на локте и оглядел собеседника. Дама Жюит воспользовалась сменой его положения, чтобы освободиться от веса своего августейшего любовника. Вид ее безупречного белого тела машинально подстегнул в генерале желание.

— Послушать вас, так наступает конец света. Кой дьявол, имейте немного выдержки! Вы говорите, что скаиты совершенно неожиданно пропали по всему миру. Они могут точно так же появиться снова.

Из уст генерала сам собой вырвался ответ:

— А желательно ли возвращение скаитов, Ваше Величество?

— Вы намекаете, генерал, что считаете их уход положительным фактором?

— Не я один так думаю, Ваше Величество…

Император Менати встал и прикрылся черным палантином с опталиевыми вышивками. Он потерял практически все волосы (как и все злоупотреблявшие мегастазами), но, из безразличия или по лени, не откликался на непрестанные призывы придворных мастеров-куаферов, которые боролись за право залучить его в свои клиенты. Дама Жюит натянула на свое молочно-белое тело шелковую простыню жестом целомудренности — столь же запоздалым, сколь бесполезным: не знали ее накоротке лишь те из придворных, кого женские формы вообще не привлекали. Император Менати подошел к эркеру, выходившему на уединенный сад, и на несколько секунд погрузился в созерцание сумерек второго дня. На небе, окрашенном шлейфом Солнца Сапфир в лиловое, засияли первые звезды. Наполненные белым светом плавающие шары, подгоняемые кориолисовым ветром, разлетались, как фейерверк, над парками, аллеями, Романтигуа, рекой Тибер Августус.

— Ваша речь полна противоречий, генерал, — продолжал император Менати. — С одной стороны, вы утверждаете, что необъяснимый исход скаитов представляет серьезную опасность для империи Ангов, а с другой стороны, вы утверждаете, что их исчезновение — к добру. Это наталкивает меня на вывод, что вы не одобряете саму идею великой империи Ангов…

Слова Императора удивили офицера Пурпурной Гвардии: давно, уже очень давно Менати Анг не изъяснялся так разумно, так связно.

— Своим присутствием скаиты предложили нам такую великолепную возможность распространить сиракузянскую цивилизацию на множество подчиненных миров. Тем не менее, они приобрели влияние, которое стало удушать и Церковь, и Государство, как те паразиты, которые в конечном итоге пожирают растения, позволяющие им процветать. Своим отсутствием они предлагают нам еще одну возможность, даже более чудесную, чем первая: они возвращают нам ответственность, которую украли у нас.

— В чем нам их винить? Они всегда действовали в наших интересах, в интересах Сиракузы… Значит, вы обвиняете Ангов в продаже своих душ Гипонеросу?

Генерал неторопливо приблизился к императору, чтобы выиграть время и подобрать слова. Из полуоткрытого окна наползал рокот Венисии, оживившейся к приходу второй ночи..

— Что мы знаем о скаитах Гипонероса? Они тщательно охраняют свои тайны, и никто не знает их подлинных намерений, их подлинного замысла. Многие из нас считают, что они преследовали тайную цель, что ими руководила единая стремящаяся к гегемонии воля, владеющая абсолютным оружием — стиранием.

Император Менати живо, насколько позволила его полнота, обернулся и взметнул на собеседника темные глаза:

— Одно из двух, генерал: либо вы трус, либо законченный ублюдок. Почему вы все это время ждали, чтобы поделиться со мной своими мыслями?

— Даже если бы я захотел, мне было бы не так просто прерваться через преграду в лице инквизиторов. Но, признаю, я был ослеплен, усыплен, стерт — как ваши советники, как ваши придворные, как представители гильдий, как кардиналы Церкви… Как все люди, за исключением немногих здравомыслящих или непокорных, которых мы поспешили отправить в изгнание или бросить на огненные кресты… Шри Митсу… дама Сибрит де Ма-Джахи.

От внимания генерала не ускользнуло, как дернулись заплывшие жиром черты лица Императора.

— Ради бога, никогда больше не упоминайте при мне об этой провинциальной потаскухе!

— Вы правы, Ваше Величество: воспоминания о тех, кто оказался прав, ведет к одному — вновь открываются старые раны.

— Вы не в той ситуации, чтобы читать мне уроки морали, генерал! — Не оборачиваясь, он махнул рукой в сторону дамы Жюит. — Ты получила, чего хотела — повышение пребенды для своего дурака-мужа! Теперь проваливай, шлюха!

Дама Жюит встала, перебралась в душевую, торопливо оделась и вышла через черный ход, отводившийся главным образом для слуг.

Генерала отправила на разведку группа, состоящая из представителей Церкви и знатнейших семей — чтобы пронаблюдать за первой реакцией императора. Его отчет a priori не мог быть благоприятным в плане удержания за младшим Ангом императорского (или хотя бы просто сиракузского) трона: рассудок Менати, похоже, не слишком сильно затронули множество стираний, которые он перенес, но его ожирение и буйные, непредсказуемые реакции, вероятно, усиленные необузданным потреблением мегастазов, были не в его пользу. У Марсов, которых в настоящее время содержали в сверхсекретной тюрьме старого сеньорского дворца, в среде аристократии, Церкви и армии находилось все больше и больше сторонников. Ходили навязчивые и, вероятно, вполне обоснованные слухи о помощи, оказанной Марсами двум воителям безмолвия, явившимся в Венисию, чтобы вызволить четверых крио из епископского дворца (теперь подозревали, что нападение на церковный дворец по приказу сенешаля Гаркота было нацелено не столько на низложение Маркитоля, сколько на возвращение четырех замороженных тел), и их престиж только укреплялся.

— Что с епископским дворцом, уже в руках сил порядка? — спросил император Менати.

— Вам сообщали об этом штурме, Ваше Величество? — ошеломленно спросил генерал.

— Я могу убивать свое время, изводя себя мегастазами и кроя женщин, будь то придворных или служанок, но я стараюсь держаться в курсе того, что происходит в моей империи, в моей столице…

Ваша империя, ваша столица, подумалось генералу. Надолго ли еще?

— Продолжаются ожесточенные бои между осгоритами — слугами муффия — и правоохранительными силами. Кардиналы завтра на рассвете собирают конклав, чтобы выбрать нового муффия.

— Что случилось с прежним?

— Не имеем понятия, Ваше Величество. Он пока не обнаружен. Ни живым, ни мертвым.

Поясок на палантине императора Менати распустился, и распахнувшиеся борта обнажили его живот с валиками жира и толстыми, как стволы деревьев, бедрами. Нет, в самом деле, сиракузская аристократия больше не хотела видеть себя в этом искаженном зеркале, и в сознании генерала укрепилось решение безоговорочно поддержать Мию-Ит де Марс, женщину, чьи интеллект, дальновидный характер и политическое чутье, возможно, избавят их от мук унизительного упадка. Неофициальная сеть Марсов всегда боролась с влиянием скаитов, и эта прозорливость, хотя и в значительной степени обусловленная микростазией, сулило рассудительное и эффективное управление. Злые языки утверждали, что семью Марс воодушевляло жестокое соперничество, в котором они веками противостояли Ангам, но то, что главным движителем их амбиций служила эта наследственная ненависть, генерала не беспокоило: такого рода кровные обиды подходили для завоевания власти идеально.

— Как реагирует Церковь? — снова задал вопрос император Менати. — В конце концов, именно она больше всех опиралась на скаитов.

— Церкви Крейца тоже придется полностью пересмотреть всю свою деятельность. Службы стирания аннулируются сами собой, так как некому их проводить. Боюсь, что крейцианам, оставшимся без своих инквизиторов, придется скорее ограничиться попытками уговаривать, чем давить.

— У меня такое впечатление, что вы довольны таким положением вещей. Я не ошибаюсь?

— Пламень убеждения заменит огни крестов…

— Странно слышать из ваших уст. Я представлял вас пылким крейцианцем, как любого доброго сиракузянина.

— Я верил искренне. Уход скаитов открыл мне глаза. Я стою за свободу сознания для каждого из людей.

Император запахнул cвой палантин, тщательно завязал пояс, сделал несколько шагов по саду своих покоев, присел на край бассейна, позволил фонтану из черного камня убаюкивать себя журчанием, вдохнул аромат цветов, разносимый кориолисовым ветром. Он услышал, как на тропке из белых самоцветов хрустнула обувь главы Пурпурной Гвардии, и повернул голову.

— Позвольте мне удивиться, генерал, резкой перемене вашей позиции. Ваш внезапный призыв к свободному выбору религии и, если я правильно понял скрытый смысл ваших слов, к политическому самоопределению населения планет, кажется мне как минимум… неуместным со стороны человека, который имел с империи Ангов доход больше двадцати универсальных лет. Потому как, я, кажется, припоминаю, что вы никогда не отказывались от своей офицерской пребенды, что вы посещали с несомненным (и подозрительным) рвением все приватные вечеринки, куда вас приглашали, что вы руководили операциями по этнической чистке на кое-каких неспокойных планетах, что вы никогда не выступали, официально ли, неофициально ли, против решений Имперского Совета… Есть банальное выражение, определяющее ваше поведение: переобуться в прыжке или что-то в этом роде. Эта манера разворачиваться, как флюгер, по господствующему ветру, склоняет меня к мысли, что вы задумываете сместить меня.

Генерал осознал, что с уходом скаитов Гипонероса последствия стирания императора Менати полностью исчезли. Его разум восстановил всю свою остроту, всю свою боевитость, и если то же самое произойдет со всеми умами, насильственно обращенными в крейцианство, их пробуждение грозит обернуться ужасом для церковников, разбросанных по планетам империи Ангов.

— Лучше поздно, чем никогда. Мы пробуждаемся от дурного сна, Ваше Величество, и должны сделать все, что в наших силах, чтобы подправить катастрофические последствия.

— Что вам обещали те, кто вас послал, генерал? Пост советника? Состояние? Почему вам не убить меня сразу? Хотите соблюсти проформу? Трудно убить мужчину, которого вырвали из женских рук? Ну, отвечайте!

Вне себя, император Менати выпрямился и уцепился толстыми пальцами за ворот пурпурной куртки офицера.

— Уверяю вас, мне ничего не обещали, Ваше Величество… Меня послали к вам только для того, чтобы убедить вас принять безотлагательные решения. Мы уверены, что скаиты отступили, готовясь к обширному наступлению.

Младший Анг ослабил хватку и снова опустился на бортик бассейна, словно обессилев от внезапного гнева. Лицо его побагровело, что выдавало неизбежность приступа дыхательной или сердечной недостаточности.

— Дурацкое предположение, — хрипло прошептал он. — Скаитам не требовалось отступать, чтобы получше нас подчинить: они контролировали все механизмы империи Ангов.

— Я вижу, Ваше Величество, вы начинаете вникать… — начал генерал.

— Болван! Стал бы я ждать ваших советов, чтобы составить собственное мнение! Я давно понял, что мы всего лишь марионетки, которыми манипулируют скаиты.

— Благоволите меня извинить, Ваше Величество, но ваши сокровенные мысли от нас ускользнули…

— Точно так же, как ваши ускользнули от меня, генерал! Мы друг друга одурачили, верно?

Император Менати окунул руку в воду бассейна и осторожно плеснул на лоб. Розовато-лиловые вторые сумерки переходили в ночной индиго.

— Последний вопрос, генерал: когда вы избавитесь от меня, что вы намерены сделать с моей женой, дамой Аннит, и тремя моими детьми?

— Я не могу вам ответить, Ваше Величество. Этот вопрос на повестке дня не стоит.

— Значит, идите и скажите тем, кто вас прислал, что мы созываем совет через полчаса. Что должны присутствовать все: имперские советники, делегаты профессиональных гильдий, великие семьи, представители кардиналов и высшего викариата. Я появлюсь с женой и детьми.

Генерал щелкнул каблуками, поклонился, пересек сад, спальню и вышел через официальный вход в апартаменты.

Тогда Император вселенной разрешил себе дать волю слезам.

Сибрит де Ма-Джахи… Сколько раз он любил ее на лужайке цвета фуксий в этом саду?

*

Летающие ложи врывались в зал официальных приемов одна за другой. У церемониймейстеров было всего тридцать минут, чтобы устроить прием, который не уронил бы звания «императорского». Они не успевали переодеться в свои традиционные наряды, да и насчитывалось их меньше, чем обычно, и они безостановочно бегали от одного пюпитра к другому, чтобы перепрограммировать размещение лож в соответствии с рангами их обладателей. Подобно световой волне пролетела молва о том, что император Менати намерен сделать чрезвычайно важное сообщение по поводу таинственного исчезновения скаитов Гипонероса, а такое событие придворные пропустить не захотели бы ни за что на свете. Они прослышали, что в коридорах Императорского дворца назревает переворот, и надеялись, не осмеливаясь в этом признаться, что заговорщики воспользуются этим приемом для выступления. Возможно, они станут наконец свидетелями окончательного исчезновения династии Ангов, последний представитель которой, Менати, был одновременно ярчайшим ее украшением (единственным, кто достиг статуса императора), и ненавистнейшим ее символом (по прозвищу Трижды-Хр или Хыр III: ожиревший хряк, отживший хрыч, одержимый хрен). Запах крови притягивал их, как мух, и перегруженные церемониймейстеры едва управлялись с их наплывом. Двор уже отделался от еще одного ненавистного символа, а именно Маркитоля, и с той же радостью собирался спихнуть на свалку истории императора Менати.

Голографические звезды на потолке понемногу наливались светом, как и настенные бра и врезанные в золоченый опталиевый паркет лампы. Внутри каждой ложи, а то и промеж лож шли оживленные переговоры. Все, жестикулируя, приветствовали друг друга, беззастенчиво друг друга окликали, все несколько ослабили ментальный контроль, но в исключительных обстоятельствах — и возбуждение исключительное. Важно было оказаться замеченным, потому что, если, как все полагали, император в этот вечер был бы свергнут, все автоматически считались бы заговорщиками, оказались бы в правильном лагере — лагере победителей, — и могли бы рассчитывать на некие льготы, финансовые либо статусные. Таким образом, все старались быть замеченными всеми, не заботясь о респектабельности своего вида, а лишь удостоверяясь, что узнаны, определены в рубрику, запомнены.

— Патрис де Блоренаар, какой сюрприз! Мне сказали, что ваша горничная входила в организацию, связанную с сетью Марсов?

— Между нами, сьер д’Ариоста, я бы желал, чтобы мои соглашения с Марсами оставались в секрете. Я действительно попросил мою служанку, крайне преданную осгоритку, отправиться и предупредить Марсов, что сенешаль Гаркот подумывает об их аресте… Но я не хочу, чтобы злые языки использовали этот случай, чтобы вынуждать Мию-Ит де Марс доверить мне какой-нибудь ответственный пост — если ей придется принять бразды правления Сиракузой.

— Эта щепетильность делает вам честь, сьер де Блоренаар. Как жаль, что вашу служанку — изумительную, как мне говорили, девушку, — убили при выполнении поручения…

— Я сам очень сожалею, но чего вы хотите? превратности тайных операций… Давайте позаботимся о том, чтобы ее жертва не осталась напрасной…

Время от времени рефлекс побуждал их бросить мимолетный взгляд на заднее сиденье своей ложи, чтобы убедиться, что их мыслехранители на месте, но тут они вспоминали, что их разуму теперь не страшна ментальная инквизиция, и внезапно чувствовали себя легче, воздушнее, словно освободились от невидимой ноши. Им потребуется еще несколько дней, а то и недель, чтобы снова привыкнуть к жизни без скаитов.

Перед двумя входами в зал разгорелось препирательство. Церемониймейстеры предупредили дежурных гвардейцев, что в амфитеатре сможет еще разместиться не более дюжины лож, а в коридорах толпилось более двухсот человек. Они сначала перебранивались, а затем, когда стало ясно, что слов уже недостаточно, вылезли из лож и принялись молотить друг друга по ребрам руками и ногами. Взвод Пурпурных гвардейцев, вызванный на подкрепление, обрушил на их головы ради восстановления спокойствия все мыслимые кары вселенские.

Кардиналы и высший викариат занимали ближайшие к центральной эстраде ряды. Их мрачные замкнутые лица выдавали их озабоченность: со временем скаиты — инквизиторы и стиратели, — стали подлинными столпами церкви, и их предательство, столь же грубое, как и неожиданное, грозило привести к обрушению всего здания. С разных планет империи Ангов — из столиц и удаленных миссий — приходили тревожные новости. Коренное население восставало и отправляло миссионеров, экзархов и даже нескольких кардиналов-губернаторов на медленные огненные кресты. Единение вокруг Церкви Крейца, которое обеспечивалось лишь почти суеверным ужасом, нагоняемым инквизиторами, теперь крошилось, распадалось; народы, конечно, обращались в веру пусть и насильно, но только ради их спасения — однако они-то этого не осознавали и чувствовали себя освобождающимися от ига. Из массы прелатов, которых на пике славы крейцианства прочили кандидатами в наследники муффиального трона («наследование» было не совсем верным термином — возможно, прежний муффий еще не умер), очень немногие упорствовали в своем предприятии: очередному верховному понтифику заранее сочувствовали, потому что после многих лет увенчанного лаврами славы продвижения Церкви предстояло претерпеть существенную остановку, возможно, даже унизительное возвращение к началам. Безусловно, будет выкопана из могилы инквизиция в ее древнем варианте, но, лишенная телепатического потенциала скаитов, она не помешает ересям, расколам, инакомыслию размножаться на земле Сиракузы, на спутниках, и все вернется к той же точке, что и три тысячелетия назад. Проделанная работа, жертвы миссионеров, самоотречение экзархов и викариев грозили пропасть втуне. Священнослужители разглядывали бело-золотой опталиевый пол, как будто видели валяющиеся на нем осколки своей разбитой великой мечты.

Церемониймейстеры разошлись по сторонам, и в центре сцены оказались Император Менати, его супруга дама Аннит и трое их детей. В поразительной тишине, окутавшей огромную залу, слышался стрекот камер в автопарящих кабинках ГГ.

Император, дама Аннит и дети, два принца и принцесса, были одеты в белое — облеганы и накидки; впечатление строгой сдержанности усиливалось полным отсутствием декоративных локонов, макияжа, перламутра и аксессуаров. Менати показался даже более распухшим, чем обычно (множеству женщин страстно захотелось, чтобы было покончено с этим мужчиной, чей неуклюжий натиск им довелось вынести), дама Аннит — даже более сухопарой, чем постоянно (кое-кто из мужчин сохранил болезненные воспоминания об ее выступающих костях), дети столь же бесцветными, как и всегда (капризные, злые, прожорливые и тупые уроды, по мнению сменявших друг друга на этой службе гувернанток).

Император Менати распростер руки, чтобы потребовать молчания, которое и так уже было в его распоряжении, доказывая, что его разум частично утратил силы. Из крошечных динамиков, которые сидящие в ложах пододвинули ближе к ушам, раздался его грассирующий голос:

— Сегодня я в последний раз приветствую вас в этом дворце. Не то чтобы этому великолепному зданию было суждено разрушиться, но моему правлению после этого приема настанет конец. Необъяснимое исчезновение скаитов Гипонероса представляет ужасную опасность для империи Ангов и знаменует собой полное поражение семьи Анг.

Грубая искренность императора удивила придворных, поднявших подхалимство до уровня искусства (также именуемого автопсихозащитой или ментальным контролем).

— Я принимаю на себя ответственность за этот провал. Но будьте уверены, я не стану цепляться за эту власть, от которой некоторые, кажется, спешат меня отторгнуть. И я официально вам обещаю, что Анги никогда больше не будут вмешиваться в дела Сиракузы. Мой брат Ранти и двое его сыновей мертвы. Его дочь Ксафит, которая жила в провинции Ма-Джахи, откуда была родом ее мать, дама Сибрит, казнена несколько минут назад.

По собранию прокатился неприязненной волной ропот, и затих у подножия эстрады.

— Итак, два моих сына, моя дочь и я — мы последние четверо представителей рода Ангов.

С этими словами он вытащил из кармана своей накидки блестящий металлический предмет. Зрители в первых рядах с ужасом узнали характерную форму волнобоя. Император нацелил ствол в висок своему первому сыну, без колебаний нажал на спусковой крючок и раздробил ему череп. Куски мозга мальчика забрызгали белую накидку его отца, и крохотное тельце мешком упало на паркет.

Госпожа Аннит казалась совершенно безразличной к ужасному преступлению, которое только что произошло у нее на глазах. Она отреагировала не сильнее, когда ее августейший супруг казнил ее второго сына, а затем дочь. Ни у окаменевших церемониймейстеров, ни у гвардейцев, ни у священнослужителей в первых рядах не хватило ни времени, ни рефлексов, ни воли вмешаться, чтобы предотвратить эту бойню.

Затем Император Менати убил свою жену, пустив ей волну в сердце, а после, измазанный кровью и раскрошенной плотью родных, он подошел к краю эстрады и надолго вперился в стену из лож над собой.

— Я последний из Ангов! — вызывающе прокричал он. — Последний из Ангов, слышите вы? Прости, Сибрит…

Он сунул дуло оружия в рот. Кости его черепа подбросило до уровня лож четвертого яруса.

Глава 20

Маркитоль мертв,

И пошел он к черту,

Хыр III мертв,

И пошел он к черту,

Скаиты мертвы,

И пошли они к черту.

Маркитоль мертв,

Он убил Двадцать четвертого,

Хыр III мертв,

Он убил свою жену,

Скаиты мертвы,

Они убили рыцарей.

Маркитоль мертв,

И Крейц вместе с ним,

Хыр III мертв,

И Империя вместе с ним,

Скаиты мертвы,

И страх вместе с ними.

Популярная сиракузская песенка, записал известный собиратель Жиль Саэрва

— Вы знаете, куда ведет этот проход? — спросил У Паньли.

Фрасист Богх медленно покачал головой. Выйдя наощупь из мастерской, они пошли чередой галерей, которые завели их в настоящий лабиринт. Глубокая тьма, царившая в подвале епископского дворца, затрудняла ориентирование, превратила его в блуждание наугад. Тьму время от времени рассекали далекие молнии и тогда продолжительный грохот нарушал тишину, показывая, что между осгоритами и имперскими войсками продолжаются ожесточенные бои.

Они решили обследовать дворец в поисках деремата, который мог бы перенести их на Мать-Землю. Фрасист Богх по примеру бывшего рыцаря надел комбинезон наемника-притива и, несмотря на гадливость, спрятал лицо под белой маской. Когда слизистые и кровящие обрубки трансплантата коснулись его висков, щек и, что самое ужасное, губ, его потянуло на тошноту. Отвратительный запах начавшей разлагаться плоти только усилил дурноту. У Паньли помог ему прикрепить маску, оторвав полоски ткани и завязав их за воротником. Они экипировались парой взятых с трупов волнобоев каждый, и отважились покинуть мастерскую. Пока что они еще не встретились ни с одним бойцом — ни с другом, ни с врагом, — и продолжали продвигаться наудачу через темные галереи.

— Так вы собственного дворца не знаете? — раздраженно спросил У Паньли.

— В этом здании такие запутанные подвалы, что сотни лет не хватило бы, чтобы в них разобраться!

— Ваши слова слабо обнадеживают: мы можем ходить по кругу часами и днями…

— У нас нет выбора кроме как положиться на Крейца. Стих из Книги Благодати гласит: Когда ты блуждаешь в темноте, вознеси свои молитвы к Крейцу, и он пошлет путь света тебе под ноги…

— Иногда вы говорите, словно има абраззов!

Сказав это, он подумал о Катьяж, и его охватило жгучее желание обнять ее.

— Как кто?

— Провидица из гор Абразз с Шестого Кольца…

— Чем вы занимались на Шестом кольце?

У Паньли немного поколебался, прежде чем ответить:

— Торговлей детьми. Наша сеть была основным поставщиком для кардиналов из вашей Церкви.

— Занятие, мало соответствующее идеалам абсуратского рыцарства…

— Кардиналы сами вряд ли соответствовали заветам Крейца!

— Но все же дети… невинные…

— Может статься, действительно ни в чем не повинных детей ловчие сети наших наводчиков миновали вовсе, — сказал У Паньли.

Фрасист Богх метнул на него взгляд, в котором гнев боролся с недоверием.

— Какое чудовищное заявление!

— Концепция детской невиновности порождает совершенно безответственных взрослых, — оспорил У Паньли. — Я прекрасно осознаю, насколько шокирующим и, говоря вашими словами, чудовищным может быть утверждение об их ответственности, но если мы начнем отказывать детям в праве на самостоятельность, то теряем всякую возможность решить фундаментальные проблемы человечества.

— Напротив, я считаю, что такого рода аргументы позволяют уйти от расплаты, снять с себя любое чувство вины. Коль скоро вы полагали детей хозяевами собственной судьбы, вы, вероятно, считали бесполезным испытывать угрызения совести за ту ужасную участь, которую вы на них навлекли!

У Паньли приостановился и на несколько секунд как будто полностью ушел в воспоминания.

— Свою ответственность я сознаю тоже, — сказал он наконец исполненным печали голосом. — Они не возложили бы на себя роли жертвы, если бы я отказался быть палачом. Они позволили мне быть их палачом, а я позволил им быть своими жертвами. Это право, это выбор.

— Право? Выбор? — завелся Фрасист Богх. — Дети из Северного Террариума в Анжоре, которых я приказал убить газом, дети с Жер-Залема, который я приказал уничтожить, дети, которых я вырвал из рук их матерей, чтобы сделать их добротными крейцианами, — у них у всех был выбор?

У Паньли медленно кивнул:

— Я уверен, что да.

— Ах, вы уверены? — сердито воскликнул Фрасист Богх. — В этом вопросе будет недостаточно одной простой уверенности, чтобы убедить меня, рыцарь!

— Нас устраивает говорить о невинности детей, потому что так мы избегаем принятия всей полноты ответственности за нашу жизнь. Вместе с тем она вызывает образ мыслей, который заставляет человечество отрезать себя от своего истока, она вводит волю случая, тезис о биологической самопроизвольности, она вызывает безраздельное господство материи над разумом, драматическую невозможность для человеческого существа изменить свою глубинную структуру, свое окружение, свой собственный организм. Она приписывает непреодолимую силу внешнему действующему лицу и, следовательно, палачу… Невинность, возможно, не самый подходящий термин: в этом случае, возможно, уместно будет говорить об изначальной непорочности.

— Так вы отстаиваете идею первородного греха?

— Скорее структурной памяти. Семен, посеянных задолго до всхода, но так и не пробившихся из-за пересыхания почвы.

— Я вижу противоречие, рыцарь: с вашей точки зрения, если эти семена не пробиваются, то это оттого, что их бенефициары не испытывают ни воли, ни стремления. Пересыхание их почвы выступает их выбором, их правом…

— Это тоже входит в наш выбор, наше право преподносить им иной взгляд на вещи. Чтобы каждый мог принимать осознанные решения.

— Любопытно: вы идете окольными путями и в конечном итоге присоединяетесь к заботам Церкви, священников, пророков — всех тех, кто так или иначе пытается развивать сознательность в людях.

У Паньли коротко, пронзительно рассмеялся.

— Я всего лишь надеюсь, что не стану одним из тех фанатиков, которые пользуются догмой как оружием!

— Это вас в абсуратском монастыре научили так философствовать, или в вашей организации?

— Ни в том, ни в другой. Я почерпнул свои воззрения из Кхи.

— Кхи?

— Энергия, лежащая в основе всего на этом свете. Структурная память Вселенной. Песня Духа.

— А если бы фанатики были просто…

У Паньли жестом велел Фрасисту Богху умолкнуть. Они только что перешли в галерею, в другом конце которой виднелся тусклый свет. Оба настороженно замерли на несколько секунд, затем, не уловив никаких подозрительных шумов, осторожно двинулись к источнику света. Фрасист Богх сначала решил, что кто-то отремонтировал генераторы магнитной энергии, потом сказал себе, что светошары, которые улеглись на земляном полу, словно спящие насекомые, успели бы взлететь и рассыпаться по галереям подвала.

Они вышли в сводчатый погреб, ощетинившийся пузатыми колоннами, которые Фрасист Богх узнал без колебаний. Удушающий запах дезинфицирующих средств и бальзамирующих жидкостей возродил в его голове воспоминания о тайных встречах, случившихся несколько лет назад в этой комнате.

Свет шел от лазерного факела, оставленного на полке в одной из многочисленных округлых ниш, усеивающих стены. Косые лучи выхватывали прозрачные шары, где плавали чернеющие предметы странных очертаний.

— Что это? — осведомился У Паньли.

— Пенисы и яички викариев, — с легкой веселой ноткой ответил Фрасист Богх. — Мы находимся в Подземелье Оскопленных — месте, где евнухи Большой Овчарни хранят свои детородные органы.

— Почему бы не держать их при себе? Они были бы куда полезнее своему хозяину на прежнем месте, хотя бы для того, чтобы поссать!

— Эта жертва символизирует их готовность посвятить себя телом и душой служению Церкви, — ответил Фрасист Богх. — Вы только что говорили о фанатизме: викарии и есть фанатики, люди, которые решили кастрировать себя, чтобы не поддаваться искушениям плоти.

— Значит, торжественных обетов целомудрия недостаточно?

Фрасист Богх остановил взгляд на стеклянном пузыре. Вид этих вялых, волосатых, усохших, потемневших кусков плоти не вызывал у него такого отвращения, как при первых визитах.

— Мало кто соблюдает свои обеты целомудрия. Плоть слаба, рыцарь…

— Вы-то сами их нарушили?

— Я свой пенис использовал только, как вы это выразились, чтобы ссать. Сублимировать свои желания мне, несомненно, позволила жестокость: мои глубочайшие экстазы — я познал их, созерцая тела на кресте, видя страдающих. Может быть, было бы лучше для человечества и для меня, если бы я в подражание викариям отсек эти наросты, которые не переставая мучили меня…

— Викарии тешат себя иллюзиями, если думают, что решили свою проблему. Увечье, пожалуй, худшее из решений: оно не только вызывает ужасную физиологическую дисфункцию, но и причиняет душе неизлечимую рану. Они экспонируют свои органы, чтобы приходить и созерцать их, не так ли?

— Чтобы медитировать и, как они говорят, укреплять свою решимость, — согласился Фрасист Богх. — Они называют их своими личными пожертвованиями.

— Разделившись с членами, они теперь к ним привязаны еще больше. Они не победили свою сексуальность — они посадили ее в клетку, как злобного зверя. Пока ты цел, у тебя всегда есть возможность встретиться лицом к лицу со своим зверем, чтобы взять над ним верх, а им только и осталось наблюдать, как он матереет.

— Анализ столь же ограниченный, сколь и тупой, судари! — кисло произнес чей-то голос.

У Паньли не стал сразу же оборачиваться; сначала он установил контакт с Кхи, а затем, погрузившись в озеро энергии, оглянулся через плечо. Фрасист Богх направил один из своей пары волнобоев на черные фигуры, которые возникли из теней и медленно тронулись в их сторону. Он узнал среди десятка лиц, попавших в свет факела, кое-кого из руководства Верховного Викариата: брата Астафана, представителя викариев при муффии; брата Мурка Эль-Салина, главного управляющего епископатом; брата Палиона Судри, менеджера по планированию и синхронизации переводов и перемещений в иерархии, и других, с которыми он встречал в кулуарах дворца, но имена которых запамятовал.

— Судари, вам следовало бы снять эти маски, — сказал брат Астафан. — Из вас такие же наемники Притива, как из нас — полноценные мужи…

Его восковое, пергаментное лицо расплылось в ужасной улыбке-гримасе, подчеркивая юмор — редчайшую черту для евнуха из Большой Овчарни (они никогда не шутили на тему своего бессилия).

Фрасист Богх удовольствовался тем, что демонстративно приподнял ствол своего волнобоя.

— Ваше оружие нас не особенно впечатляет, сударь! — сказал брат Мурк Эль-Салин, подрагивая разом всеми своими многочисленными подбородками. — Мы тоже вооружены. Вы можете убить кого-то из нас — возможно, двоих, или троих, может быть, — но в конце концов вас задавят, и мы будем рады избавить вас от этих наростов, которые так вас мучают.

Его маленькие глазки — неподвижные шарики, глубоко засевшие в пухлой массе физиономии, — злобно заблестели.

— Уберите эту маску, или мы вас разоблачим силой! — взвизгнул брат Палион Судри, у которого из-под иссохшей кожи шеи, словно лезвие ножа, выпирало адамово яблоко.

Фрасисту Богху предлагалась прекрасная возможность избавиться от этого отвратительного, душащего его эпителиального трансплантата. Он сунул под воротник комбинезона свободную руку, развязал полоски ткани, схватил маску и с силой отправил ее колесом по кафельному полу подвала.

Несколько мгновений викарии оставались безмолвными, глаза у них повылазили, рты распахнулись, руки обвисли. Муффий Барофиль Двадцать пятый, человек, которого имперские силы самым активным образом разыскивали по залам и в подвалах дворца, явился сам в логово своих бывших союзников, ставших самыми непримиримыми врагами.

Фрасист Богх отер пятна крови с лица тыльной стороной рукава и презрительно взглянул на своих визави.

— Давненько вы не оказывали нам честь своим визитом, Ваше Святейшество, — прошептал брат Астафан.

— Чуть больше трех лет, — согласился Фрасист Богх.

— Многое за три года изменилось, — сказал брат Мурк Эль-Салин. — Мы долго приглядывались, прежде чем выбрать вас, и замыслили возвести вас на престол муффиев. Вы были тогда кардиналом будущего, человеком без компромиссов, острогранным алмазом, огненным клинком Крейца.

— Пусть вы не пожертвовали своими гениталиями, но вы отдавали себя Церкви полностью, — сказал брат Палион Судри. — Вы были человеком чести.

— И вот кем стали вы: муффием, с позором изгнанным из своего дворца! — снова вступил брат Астафан полным ярости голосом. — Человеком, который предал своих друзей, человеком, вынужденным переодеваться наемником-притивом, чтобы избежать божественного наказания, человеком, которого ненавидит все духовенство и население Венисии, человеком, который интриговал против своей собственной церкви, человеком, который отрекся от Слова Крейца.

— И убийцей! — прошипел брат Мурк Эль-Салин. — Человеком, который собственноручно задушил своего предшественника, чтобы занять его место на троне!

— Будьте добры, внимательно гляньте на это, Ваше Святейшество! — зарычал брат Палион Судри.

В его устах по-особенному подчеркнутые слова «Ваше Святейшество» буквально источали позор и презрение. Он извлек из кармана черной рясы маленький красноватый тубус — кодопослание со встроенным проектором, — устроил его на ладони, нажал на кнопку сбоку и протянул руку в сторону Фрасиста Богха. Из проекционной микророзетки выросло трехмерное изображение сорокасантиметровой высоты.

Сцена изображала старика, сидящего на гравибанкетке, одетого в белый облеган с розовой опталиевой окантовкой, и такую же белую рясу, украшенную движущимися спиралевидными узорами. Фрасист Богх сразу узнал предыдущего муффия, Барофиля Двадцать Четвертого. Зато ему потребовалось несколько минут, чтобы опознать другого человека, который стоял перед кушеткой и нервно тискал застежку своей рясы. Судя по лиловому и пурпуру его одеяний — кардинал.

— Это вы, — выдохнул У Паньли.

— У вас такой наблюдательный друг, Ваше Святейшество! — сыронизировал брат Астафан.

Кардинал (Фрасисту Богху не удавалось свыкнуться с мыслью, что голографическое изображение представляет его самого) внезапно навис над муффием Барофилем Двадцать четвертым, скользнул рукой под его подбородок и большим и указательным пальцами с силой пережал сонную артерию. Старик не отбивался, но его руки и ноги конвульсивно задергались, неистово колотя по воздуху. Затем он застыл, обвис, словно тряпка, на банкетке, и под собственным весом медленно соскользнул на пол. Кардинал проверил, действительно ли остановился пульс у его жертвы, поднял труп, вернул его на прежнее место, закрыл ему глаза и ушел в том направлении, где, повидимому, находился выход. Голографическая проекция остановилась, оставив в кадре крупным планом неподвижную голову прежнего муффия, запрокинутую через спинку банкетки. Драматизм этого голографического ролика усиливался его беззвучностью. Картины, приковывающие своей жестокостью, своей грубостью, производили поразительное и гнетущее впечатление.

Они подняли из могилы воспоминания, похороненные в разуме Фрасиста Богха. К нему внезапно вернулась та сцена во всех ее деталях: не только ощущение пальцев, сдавливающих шею августейшего старца, но и разговор, который предшествовал убийству, болезненное внедрение электромагнитной пластинки под грудину. Фрасист сопоставил ее с посмертным сообщением от прежнего муффия в недрах епископского дворца. Черная пустота, которая утаивала эту часть его памяти и которая, как он теперь понял, исподволь вызывала у него нестихающее беспокойство, наконец-то была заполнена. В его душе снова отозвался эхом дрожащий голос Барофиля Двадцать Четвертого: «В вас имплантировали программу убийства… Нет власти без пятен крови на руках… Как вам нравится имя Барофиля Двадцать Пятого в качестве имени понтифика?… Крейц тоже был наставником индисской науки… Он увлечет тебя в тайные схватки, в бездны насилия и крови… У оскопленных нет мошонки, но мысли в их головах последовательны… Никаких колебаний, когда подаришь нам последний поцелуй… Удачная смерть, быть может, исправит недостатки испорченной жизни…»

Нити жизни Фрасиста Богха вновь были связаны, и от чувства цельности, полноты его захлестнуло глубокое волнение.

— Куда подевался ваш ментальный контроль, Ваше Святейшество? — подколол брат Мурк Эль-Салин. — Вы чуть не зарыдали, как вульгарнейший из вульгарнейших!

— Вы по праву заслужили свое прозвище Маркитоля! — подхватил брат Палион Судри.

— Это свидетельство вашего преступления мы передали в опытные руки профессионалов Официального головидения, — добавил брат Астафан. — В эту минуту оно идет на всех сфероэкранах империи Ангов. Вы — очевидный виновник бедствий, постигших Церковь.

Слова викариев скользили поверх Фрасиста Богха, не задевая его. Скопцы считали, что сокрушают его своей кодозаписью, а им удалось только укрепить его решимость. Голографическая картина убийства Барофиля Двадцать Четвертого дала совершенно иной результат, чем они ожидали: убийца не только не чувствовал угрызений, но и обрел облегчение, освобождение от бремени своей вины, от ответственности за отравление газом анжорского Северного Террариума, за уничтожение Жер-Залема и бесчисленных еретиков, приговоренных к мучениям на огненных крестах. Казалось, он ощутил знакомое раздражающее покалывание электромагнитной пластины вблизи солнечного сплетения.

— Каких еще бедствий? — потребовал он.

— Пока вы, как кошкокрысы, бродили по подземельям дворца, тут произошли события величайшей важности — ответил брат Астафан.

— Исчезли скаиты Гипонероса! — вмешался брат Палион Судри.

— Все скаиты Гипонероса! — уточнил брат Мурк Эль-Салин. — Сенешаль Гаркот, великие инквизиторы, духовные стиратели, наблюдатели на сторожевых вышках, мыслехранители…

— Это скорее добрые вести! — воскликнул Фрасист Богх.

— Что вы так реагируете, нас не удивляет, ваше Святейшество! — зарычал брат Астафан. — Кто тратит все время на подрыв основ нашей святой Церкви, тот способен лишь порадоваться пропаже скаитов Гипонероса. Но если кто-то, как мы, действовал только во имя Крейца, ему эта остановка в распространении Истинного Слова покажется победой врагов Веры. Победой еретиков и неверующих. Вашей победой, Ваше Святейшество.

— Без скаитов Святой инквизиции, без духовных стирателей мы больше не сможем искоренять семена уклонения и отступничества в разумах, склоняющихся к животному началу! — взревел брат Палион Судри. — Нам более не будут доступны секреты грешников, вновь будут править лицемерие и ложная преданность, словно тиранические властительницы, и мы станем вынуждены судить о нашей пастве по ее внешним признакам благочестия.

— Для пришествия всеобщего царствия Крейца это весьма разрушительный шаг назад, — вздохнул брат Астафан.

— Прошло всего несколько часов с тех пор, как исчезновение скаитов стало достоянием общественности, а туземцы некоторых планет уже замучили миссионеров, экзархов, кардиналов и викариев, — объявил брат Мурк Эль-Салин. — Император Менати публично покончил с собой, вначале убив свою жену и наследников.

— Это вы во всем виновны, Ваше Святейшество! — воскликнул молодой викарий с куперозным румянцем на лице.

Он растолкнул своих сотоварищей и обвиняюще наставил указательный палец на Фрасиста Богха. В в его выкатившихся глазах вспыхнула свирепая ненависть, а губы исказила отвратительная ухмылка.

— Это вы виновны, потому что не поддержали наших усилий, как обещали! — продолжил он голосом, дрожащим от сдерживаемой ярости. — Вы виновны, потому что отказались сотрудничать с сенешалем Гаркотом и великими инквизиторами, и это, по всей вероятности, спровоцировало их изнеможение и уход. Вы виновны, потому что использовали приемы индисского колдовства, чтобы защитить свой разум от инквизиции. Вы, наконец, виновны уже потому что вы всего лишь мелочный паритоль, лишенный политической тонкости, человек, неспособный управлять доставшимся наследием такой важности, как Церковь.

— Значит, не следовало предлагать мне бремени муффия, — спокойно, но твердо ответил Фрасист Богх.

Молодой викарий шагнул вперед, остановившись в метре от собеседника. Бледность его кожи, испещренной красными пятнами, резко контрастировала с матово-черным облеганом, желтизна зубов говорила об явном пристрастии к красному табаку миров Скоджа.

— Ваш предшественник разыграл нас, Ваше Святейшество. Я сам проводил встречное расследование, которое вскрыло все пружины махинаций Двадцать четвертого. Это он выбрал вас, он организовал это предварительное рассмотрение от викариата, он подал ваше имя. И мы немедленно на это купились! Мы подделали бюллетени, чтобы вы взошли на трон. Однако у нас возникли подозрения, как только вы получили тиару, джулианский кориндон и посох Пастыря. Ваше поведение внезапно изменилось: на суде над дамой Сибрит, приговор которой вы сами вынесли, вы больше не были тем пылким и бескомпромиссным молодым генералом, который произвел на нас такое впечатление во время наших подготовительных бесед. Мы поняли, что вам передалась гангрена от Двадцать Четвертого, этого мерзкого старика, одурманенного немыслимыми оргиями. Ваше предательство, наверное, связано с бляшкой, которую он заложил вам за грудину: эта деталь ускользнула от нас, пока наши голотехники не реконструировали всю сцену целиком. Когда мы осознали свою ошибку, было уже слишком поздно… Слишком поздно!

На несколько секунд У Паньли уверился, что молодой викарий, у которого из всех пор кожи сочилась ненависть, собирается ударить Фрасиста Богха. Он немедленно перевел дыхание в нижнюю часть живота и почувствовал, как потоки сильного тепла сходятся к узловой точке Кхи.

— Кроме того, мы подозреваем, что вы как-то связаны с исчезновением нашего брата Жавео Мутева, вашего бывшего секретаря на Ут-Гене, — сказал брат Астафан.

— Мы собрались в нашем склепе, чтобы подумать, как лучше всего исправить катастрофический образ Церкви в умах верующих, — сказал брат Палион Судри. — Сначала мы решили предоставить общественному мнению козла отпущения, и благодаря небольшой голографической хронике, которую кое-кто догадался отснять в апартаментах Двадцать Четвертого во время вашего смертоносного визита, мы заполучили идеального грешника — человека, который выкристаллизует ненависть и разочарование на себе, человека, который останется в истории Церкви как величайшее чудовище, какое она когда-либо знавала.

— Мы мобилизовали всех наших братьев-викариев, чтобы организовать облаву в галереях дворца, и отключили контуры магнитной энергии.

— Дичью были вы, Ваше Святейшество. Мы хотели заполучить вас живым или мертвым. И речи быть не могло, чтобы позволить вам оспорить нашу версию фактов, и нам следовало привести вас окончательно к молчанию или убедиться, что вы больше не в состоянии говорить.

— Мы потеряли всякую надежду. Мы думали, что вам удался трансферт через дерематы в мастерской до отключения энергии, и мы снова собрались вместе, чтобы поменять нашу первоначальную стратегию.

— И взгляньте, Крейц в своей безграничной доброте послал нам вас, Ваше Святейшество! Вот как он подтверждает свою неизменную поддержку!

— Оцените, как вам повезло: вас не осудят публично. Вы не предстанете перед чрезвычайным трибуналом.

— Потому что мы вас уже осудили, Ваше Святейшество.

— И приговорили вас к смертной казни.

— Ваша смерть будет очень медленной: мы сделаем с вами то, что прошли сами добровольно во время церемонии приема в викариат.

— Мы прибьем вас к столбу в склепе и повесим ваш пенис и яички в нескольких сантиметрах от ваших глаз.

— Мы не станем прижигать рану. Вы будете мочиться кровью и гноем из своей маленькой дырочки. И пенис больше не пригодится вам даже чтобы поссать, чем вы, кажется, так гордитесь!

— Ваша агония будет очень долгой, но, будьте уверены, мы будем регулярно вас навещать.

— Время от времени мы будем ампутировать у вас все новые кусочки. Ноготь, зуб, глаз, язык… Мы будем наслаждаться вашими стонами, как восхитительнейшей музыкой.

— Вы будете нас умолять прикончить вас, Ваше Святейшество, и тогда, только тогда нам будет отплачено за все совершенные вами кощунства.

— А теперь, Ваше Святейшество, передайте мне свое оружие!

Молодой викарий протянул руку к волнобою Фрасиста Богха, который кинул вопросительный взгляд на У Паньли. Рыцарь кивком велел ему выполнять. Молодой викарий схватил оружие и торжествующе повернулся к соратникам.

На этом время празднования победы для них закончилось. У Паньли исторг из горла крик смерти и словно невидимой косой повалил первые ряды евнухов. Кто-то из них сбил в падении своих ошеломленных братьев, иные врезались в столбы, а третьи упали в стенные ниши. Прозрачные шары раскачивались, падали, разбивались, вываливая свое невеселое содержимое на кафельный пол. Лохмотья крайней плоти отделялись от стволов членов и, разносимые сквозняком, рассыпались по подвалу. Фрасист Богх извлек свой второй волнобой, спокойно прицелился в викариев, размахивающих руками посреди неподвижных тел, и открыл огонь. Запахи обугленной плоти смешивались с одуряющими испарениями бальзамирующих препаратов.

— Идем, — сказал Фрасист Богх, убирая оружие в карман комбинезона. — Отсюда дорогу я знаю…

*

Несмотря на упорные настояния У Паньли, Фрасист Богх категорически отказался подбирать маску обратно. Заодно он избавился от армированного контейнера для металлических дисков, засунутого за подкладку комбинезона. Он оставил при себе только волнобой, из которого прикончил кудахчущих черных пауков викариата.

Они проходили по галереям и коридорам, усыпанным трупами. Многочисленные оползни, зияющие в стенах здоровенные бреши, провисшие балки или потолки, выбитые двери свидетельствовали о жестокости стычек. Сквозняку, которым тянуло из многочисленных дыр, не удавалось рассеять густого дыма, который мешал дышать и ел глаза. Они продвигались медленно, беспрестанно спотыкаясь об лезущие под ноги предательские бугорки, о балки, стропила, камни, оторванные руки и ноги… Скорбная тишина, характерная для полей сражений после боя, изредка нарушалась далекими скрежетами и грохотом.

— Далеко нам еще до выхода? — нетерпеливо спросил У Паньли.

Хотя на нем уже сказывались транспланетный сдвиг и усталость, он заставлял себя концентрироваться и не выходить из контакта с Кхи, и от чрезвычайного напряжения у него начинали взвинчиваться нервы.

— Если я правильно помню, мы должны скоро попасть в библиотеку, — ответил Фрасист Богх.

— И в ней мы найдем рабочий деремат?

— Боюсь, нам придется попытать счастья снаружи епископского дворца. Вы же слышали викариев: они отключили контуры магнитной энергии.

— Возможно, будет достаточно их включить и активировать.

— Предполагаю, что викарии забрали или уничтожили кодирующие ключи. Мы бы зря потратили время, пытаясь активировать их.

— Вы знаете кого-нибудь в городе, у кого есть деремат?

— Не то, чтобы… Прошло три года с тех пор, как я ступал за пределы этого дворца. Как вы могли заметить, у меня было много врагов…

— В данном случае мне бы хотелось, чтобы мы могли рассчитывать на друзей! — буркнул У Паньли.

— Мы применим ваши принципы, рыцарь: мы подстроим обстоятельства под наши нужды. Превратим врагов в друзей!

— Не время шутить…

— Это была не шутка.

Коридор вывел в сводчатую залу библиотеки с книгами, попадавшими на бетонный пол с перевернутых стеллажей. Открывшиеся от удара книгофильмы валялись вперемежку с трупами. На крошечных экранчиках, впрессованных в ламинированные страницы, беспорядочно мелькали изображения. Сопровождающие их через встроенные динамики звуковые комментарии сливались в нестройный фоновый шум.

Мешанину синтетических голосов перекрыл стон. Двое мужчин замерли и навели стволы своих волнобоев на чудом устоявший вертикально стеллаж, от которого донесся звук страдания. Фрасист Богх под влиянием порыва двинулся к раненому: умирающий не бывает ни другом, ни врагом, а лишь человеком, борющимся со страхом и болью. Он обошел вокруг стеллажа, потом шагнул чуть вперед, и увидел лежащее у стены тело. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к темноте, сгустившейся здесь даже сильнее, чем в других частях здания.

Фрасист проскользнул в тесное пространство и присел рядом с раненым. Представшее зрелище заставило его затрепетать с головы до ног. Человеку — осгориту, насколько он мог судить, — снесло половину лица. Он ясно различал белые линии нижней и верхней челюстей под разверзшейся завесой мяса, тканей и свернувшейся крови. Продолжая его разглядывать, Фрасист Богх понял, что умирающий к тому же потерял плечо, руку, часть бедра и ногу. Его окутывал, подобно зловещей тени, запах разложения. Здоровая рука раненого неловко попыталась ухватить запястье Фрасиста Богха, который рефлекторно уклонился, но тут же осознал позорность своего жеста и сам взялся за дрожащее предплечье.

В глазах раненого — разбитых зеркалах заблудшей души — все еще сияло хрупкое пламя жизни.

— Кто… кто… вы?

— Фрасист Богх.

Это имя, похоже, не вызвало отклика у его собеседника. У Паньли подошел ближе и, встав у стеллажа, смотрел на происходящее взглядом укоризненным, но заинтригованным.

— Я больше известен как Барофиль Двадцать Пятый…

Оживившийся осгорит потратил последние резервы сил на то, чтобы выпрямиться и с обожанием уставиться на Фрасиста Богха.

— Ваше… Ваше Святейшество… Вы живы… Слава Крейцу… Я могу умереть спокойно… Могу я… поцеловать ваше кольцо, джулианский кориндон?

— Я отдал его тому, кому удалось покинуть дворец в деремате из ремонтной мастерской.

— А почему… не… вы не… перенеслись?

Его голос — иссякающий ручеек звуков — едва был слышен.

— Викарии отключили цепи магнитной энергии. Дерематы сейчас бесполезны. Придется покинуть дворец в поисках нового транспорта.

— Вы… можете… взять… ма… ма… машины сети…

Фрасист Богх наклонился вперед и приник ухом ко рту умирающего.

— Где нам их найти?

— В доме… 67 по…

Тело раненого свело жестокой судорогой. Из уголка его губ на облеган хлынула струйка крови. Фрасист Богх яростно помотал головой, а затем закатил ему оплеуху, чтобы тот не думал сдаваться и задержался среди живых на несколько секунд.

— Адрес. Скажите мне адрес.

Мужчина приоткрыл рот, его вырвало новой струей крови.

— 67… улица Микели-Анг… Романтигуа… Третий этаж… Код… код… Мальтус… Мальтус… Благословите… благословите меня, Ваше… Ваше…

Фрасист Богх ясно ощутил, как в последний раз сократились его мускулы, напряглось тело, угасли жизненные силы, словно лопнула пружина. Он осторожно закрыл умершему глаза, беззвучно прочел крейцианскую молитву за усопших и с бесконечной ласковостью уложил его на землю.

Избавился в свою очередь от маски и У Паньли. Двое мужчин пересекли большую, полностью разоренную залу библиотеки. Деревянные изделия, драгоценные свидетельства секретов древнего мастерства, были сожжены, сметены взрывами, изрешечены разрушительными лучами, а оголенные, облупившиеся стены украсились внушительными трещинами. Разбросанные старые бумажные книги и книгофильмы покрывал слой обломков. От этой комнаты, некогда гордости муффиев — богословов и церковных ученых, — практически ничего не осталось.

Замкнувшийся было несколько последних минут в молчании У Паньли внезапно его нарушил:

— Начинаю думать, что вы были правы.

— Относительно чего?

— Превратить врагов в друзей…

— Этот человек не был врагом.

— Я имел в виду превращение неблагоприятных моментов в моменты благоприятные. Настоящее превращение свинца в золото.

— Это же ваша идея, рыцарь!

— Вы смогли эффективно ее применить, куда лучше, чем сумел бы я. У меня-то была только теория. Теория и Кхи. Мне еще многому нужно поучиться у Кхи…

— Нам всем нужно учиться друг у друга. Колонны разбросаны по разным местам, но все они поддерживают здание.

— Как двенадцать столпов храма света… — прошептал У Паньли.

Они перебрались через груды щебня и вступили в коридор, который вел прямо во внутренний дворик башни Муффиев. В маленьком дворике, выложенном цветочными узорами, толпились полицейские, наемники, гвардейцы, кардиналы, викарии, экзархи, слуги и послушники, но середина второй ночи, полное отсутствие искусственного освещения, неразбериха и неопределенный цвет их покрытых пылью, кровью и копотью комбинезонов чудесным образом объединились, обеспечивая им изрядную неузнаваемость.

*

Квартал Романтигуа, исторический центр Венисии, ликовал.

Ликование по-сиракузянски выражалось в необычайной болтливости и восторженности. Они приходили в экстаз от разыгрываемых перед ними представлений, аплодировали трюкам 3D-иллюзионистов, танцам сохорго, экстатическим песнопениям, сценкам классического иссигорского театра. Эти проявления радости, которые в обычное время были бы сочтены неуместными, неправильными, вульгарными (паритольскими), показывали, до какой степени венисианское население обрадовано исчезновению скаитов Гипонероса. Они долгое время жили под гнетом всевозрастающего террора чтецов, инквизиторов, стирателей, и, хотя были пылкими крейцианами, любящими сыновьями своей матери — Святой Церкви, сиракузяне претендовали на право иметь сокровенные секреты, право поддаться этим бесчисленным искушения, которые несут радость грешникам и отчаяние исповедникам.

То там, то тут собиралась в кружки ребятня, и к светящимся кронам пальмин взлетали бессердечные детские считалки. Пять ночных спутников, все еще низко висящих в небе, обрамляли своим зыбким светом ломаную линию крыш. Внутри обзорного пузыря бесполезной теперь вышки ментального контроля, возвышающейся над землей на несколько десятков метров, размахивали руками какие-то силуэты. Плавающие светошары, подталкиваемые кориолисовым ветром, летали над улицами и проспектами и заливали их сверкающим золотом.

— Маркитоль мертв, Хыр триждый мертв, скаиты мертвы… — бубнила маленькая девчушка.

— Хыр триждый? — спросил У Паньли.

— Прозвище Императора. Мой секретарь, Адаман Муралл, мне объяснил, почему они так его зовут: это от трех «хр» — хрен, хрыч, хряк.

— А Маркитоль?

— Сокращение от «Маркинатянин» и «паритоль»…

Двое мужчин шли по проспекту Артибанических Войн, в конце которой, если память Фрасиста Богха не подводила, начиналась улица Микели-Анг. Хотя оба носили комбинезоны наемников-притивов, зеваки не обращали на них внимания. Что касается постовых полицейских, то они, похоже, скорее сами праздновали, чем занимались наблюдением и поддержанием порядка, чем им обычно полагалось заниматься.

— Может оказаться, что напрасно они так радуются, — сказал У Паньли. — По-моему, вовсе скаиты не отступились. Они не для того веками расставляли свои пешки, чтобы все бросить в разгар игры…

— Их исчезновение может как-то быть связано с освобождением четырех крио из епископского дворца. Я забыл спросить махди Шари, как он раздобыл коды реанимации, но, судя по его лицу, когда он материализовался возле нас, очная ставка с сенешалем Гаркотом на милую прогулку в парке мало походила…

Они благополучно пересекли широкую шестиугольную площадь, на которой бушевала плотная толпа, яркая и шумная. Реакция сиракузского населения была полной противоположностью реакции викариев (и, без сомнения, всего духовенства). Вечное противопоставление стада и пастырей, подумал Фрасист Богх. Одни больше не выносили гнета крейцианства, жестокостей огненных крестов, инквизиции и стираний, другие хотели все большего контроля над умами своих верующих и, следовательно, роста огненных крестов, инквизиции и стираний. Отход (временный, быть может) скаитов разжал челюсти тисков, и священнослужители в бешенстве наблюдали, как верующие этим воспользовались, чтобы разбежаться по сторонам.

Проспект заканчивался круглой площадью, от которой отходили несколько улиц, окаймленных широкими тротуарами. Тротуары остались как бессмысленные пережитки древнейших времен, когда венисийцы, чтобы добраться из одной точки города в другую, пользовались колесными экипажами. Толку в них больше не было никакого, потому что пешеходам не приходилось опасаться воздушных судов, таксишаров, аэробусов и авиеток, но градостроители сочли, что они добавляют городу эстетики, умножая перспективу и объемы.

Фрасист Богх и У Паньли свернули на улицу Микели-Анг, одну из старейших магистралей Венисии, настолько узкую и извилистую, что это граничило с полным неуважением к заслугам основателя династии Ангов (человека, которого некоторые историки обвиняли в том, что он просто-напросто узурпировал сиракузский трон, устранив Артибана Сен-Нойла, героя Артибанических войн). Улица была практически безлюдна, лишь скупо рассеивали свет редкие светошары. Четырех— или пятиэтажные постройки в основном относились к Средним Эпохам. Иногда их строгие серые фасады скрашивали архитектурные фантазии — скульптуры, точеные арки, горгульи, архивольты. Светились лишь немногие из окон или проемов, как будто все жители района вышли на центральные улицы, чтобы отпраздновать обретенную свободу.

Здание под номером 67 почти не отличалось от других — за исключением, пожалуй, более светлого оттенка фасада, а также нетипичных массивных балконов из кованого железа (здание, безусловно, строилось на деньги паритолей, которые не усомнились в своем праве афишировать свои удручающие архитектурные пристрастия в самом сердце столицы мод, этикета и вкуса).

Двое мужчин беспрепятственно вошли в фойе, отделанное мрамором и белым опталием. Они направились к бледно-голубому световому столбу гравитационного колодца. Из комнатки поста наблюдения, словно чертик, выскочил охранник в униформе — алой куртке поверх белого облегана, — преградил им путь и бросил подозрительный взгляд на лица и комбинезоны посетителей.

— Что вы здесь делаете, господа?

— Наносим визит кое-кому из наших знакомых, — ответил Фрасист Богх.

— Прошу меня простить, но следовало бы одеться соответственным обра….

Он внезапно умолк, и его глаза, прикованные к Фрасисту Богху, расширились от страха.

— У нас не было времени на переодевание, — добавил Фрасист Богх.

— Вам нельзя тут оставаться… — пролепетал охранник, явно паникуя. — Уходите… Уходите немедленно… или я вызову полицию…

У Паньли окинул взглядом фойе, но в резком свете настенных бра ничего подозрительного не обнаружилось ни за декоративной растительностью, ни за стойкой администратора, ни позади гравибанкеток.

— Чего вы опасаетесь? — спросил Фрасист Богх. — Мы просто двое мирных прохожих, зашедших поздороваться с другом.

— Уходите! — крикнул охранник, отступая к дверям караульного поста. — Уходите! Включаю сигнализа…

Слова так и застряли у него в горле. Над плечом Фрасиста Богха пролетел сверкающий луч и ударил охранника выше переносицы. Куски лобной и теменной костей его черепа врезались в косяк и стену караулки, увлекая за собой мозги. Охранник беззвучно рухнул на пол.

Фрасист Богх живо обернулся с исказившимся от изумления и гнева лицом:

— Вы с ума сошли!

У Паньли спокойно опустил волнобой в карман комбинезона:

— Смерть от волны высокой плотности выглядит не слишком аппетитно, но этот человек не заслужил расточительной траты Кхи…

— Так ли было необходимо его убивать? Вы определенно склонны забывать, рыцарь, что больше не торгуете живым товаром!

— С философской точки зрения смерть — это часть жизни, а с практической точки зрения этот человек собирался устроить нам самые пакостные неприятности. Перепуганные люди — опасные противники, потому что непредсказуемы.

— Чего же он боялся?

— Сдается мне, что вас…

Они спрыгнули с платформы, не успела та полностью остановиться, и направились к единственной двери на площадке перед колодцем. В тени стенной ниши поблескивали голубоватые кнопки клавиатуры.

— Вы помните код? — понизив голос, спросил У Паньли.

Фрасист Богх не ответил. Он занялся клавиатурой, осмотрел кнопки, увидел, что ему нужно мысленно преобразовать голографические символы в буквы, и ввел код: MALTUS. Он мимолетно подумал о Мальтусе Хактаре, и его поразило ощущение, словно прошли годы, столетия с мига смерти главного садовника. Тишину нарушила серия щелчков, и створка массивной деревянной двери с приглушенным шипением приотворилась.

Они вошли в просторную квартиру. Сенсорные светошары мгновенно уловили присутствие людей и подлетели, зависнув в метре над их головами, чтобы их сопровождать. У Паньли с Богхом услышали доносящийся из соседней комнаты шум голосов и устремились в оставленную незакрытой дверь.

Они ожидали там встретить нескольких человек, но, беззвучно войдя в огромную гостиную, увидели только сидящую на банкетке девушку. Она смотрела 3D-передачу в натуральный рост, и мужские голоса, которые они слышали несколькими секундами ранее, принадлежали голокомментаторам. Девушка носила зеленый шелковый палантин с золотой отделкой, не скрывающий длинных смуглых ног; ее волнистые волосы темными ручейками сбегали на плечи и грудь. Время от времени она затягивалась сигаретой с красным табаком и густой струей пускала изо рта и ноздрей дым. Встревоженная движущимися отсветами от сенсорных светошаров, она обернулась и, увидев двух направившихся к ней мужчин, вскинула перед лицом руки, словно испугалась быть избитой.

— Мы не хотим вам зла, — быстро сказал Фрасист Богх. — Нас направил Мальтус Хактар, глава сети «Луна Рок».

Звук этого имени вроде бы успокоил ее, и она расслабилась. Теперь их почерневшие лица и окровавленные комбинезоны получили хотя бы какое-то правдоподобное и доверительное объяснение.

— У вас есть известия о нем?

— Увы, известия скверные…

Ее огромные черные глаза налились слезами. Она закусила верхнюю губу и нервно откинула прядки со лба и щек.

— Вы его знали? — спросил Фрасист Богх.

Она в рыданиях упала на гравибанкетку.

— Я Барофиль Двадцать пятый…

Она резко села, ее щеки покрывали слезы, а глаза были полны ненависти. Она даже не попыталась запахнуть разлетевшиеся полы палантина, которые почти совсем не скрывали ее тела.

— Вы чудовище! — истерически закричала она. — Чудовище! Я узнала вас теперь! Вы убили Барофиля Двадцать четвертого, защитника осгоритов! И, как будто вам этого было мало, вы убили моего папу! Моего папу!

Фрасист Богх открыл было рот, чтобы ответить, но У Паньли, сжав его плечо, предложил ему взглянуть на трехмерное изображение. Он сразу узнал сцену, которую викарии показывали ему в Склепе Оскопленных. От того, что голограф проецировал светящиеся фигуры в естественную величину, она делалась еще выразительнее, еще ошеломительнее. На лице старого муффия в тот самый момент, когда из него уходила жизнь, ясно читалось выражение ужаса. Из невидимых динамиков доносились напыщенные, драматичные голоса комментаторов, подчеркивающих чудовищность этого преступления: «Хорошо информированные источники сообщают, что голосование, которое позволило Фрасисту Богху взойти на трон муффиев, послужило объектом скандальной фальсификации. Это открытие никого не удивит, поскольку эти выборы застали врасплох наиболее осведомленных наблюдателей крейцианства. Это отвратительное убийство проливает новый свет на личность Богха — маркинатянина и паритоля…»

Девушка перепрыгнула через спинку банкетки, бросилась на Фрасиста Богха и принялась кромсать ногтями ему лицо.

— Вы чудовище! Мой папа не должен был поступать к вам на службу!

Чтобы ее нейтрализовать, мужчинам пришлось объединить усилия. У Паньли заломил ей руку за спину, не давая пошевелиться. Тогда она попыталась пнуть Фрасиста Богха, но все усиливающаяся боль заставила ее сдаться. Беспорядочные рывки девушки привели к тому, что она оказалась полностью раздетой, и Фрасист Богх заметил, что ее пупок украшен красным кориндоном.

— Мне все равно, что вы обо мне думаете, — громко объявил он. — Если бы Мальтус Хактар все еще был жив, он бы вам объяснил, на какие хитрости пустились викарии Церкви. Однако, как член подпольной сети, вы сами должны бы знать, что манипуляция — любимое оружие власти!

Она плюнула ему в лицо.

— Просто покажите мне, где найти ваш деремат, — сказал он, вытирая щеку ладонью.

— Да пошли вы оба, и вы, и ваш сообщник!

Он не мог больше сдерживаться и влепил ей пощечину. Она снова разрыдалась, и все ее тело сотрясла дрожь.

— Уйдите… оставьте меня… — простонала она.

— Где ваш деремат?

— Отпустите меня. Я вас проведу…

*

Дочь Мальтуса Хактара закрыла за собой дверь, оставив двух мужчин наедине в крохотной гостиной с дерематом; этот продолговатый аппарат служил для сугубо личного пользования, однако обладал радиусом действия достаточным для того, чтобы перенести их прямо на Мать-Землю.

— Теперь я понимаю страх охранника, — сказал Фрасист Богх. — Я навсегда останусь убийцей муффия Барофиля Двадцать четвертого. Чудовищем.

— Я-то знаю, что вы чистосердечное чудовище, — ответил У Паньли.

Рыцарь протянул собеседнику руку поверх округлого кожуха деремата. Фрасист Богх принял ее и горячо пожал.

— Мы не во всем сходимся, но я рад знакомству с тобой, — добавил У Паньли.

Фрасист Богх улыбнулся ему, но эмоции лишили его дара речи.

Глава 21

Жизнь восторжествует, жизнь восторжествует,

Жизнь восторжествует во всех своих обличьях,

Отпразднуем торжество жизни,

Пусть открываются раковины,

Пусть набухает Соакра,

Пусть изливаются плодородные волны,

Пусть смешаются солнца и луны,

Пусть соединятся ночь и день,

Жизнь восторжествует, жизнь восторжествует,

Отпразднуем торжество жизни,

Старость участвует в жизни,

Болезнь участвует в жизни,

Смерть участвует в жизни,

Жизнь участвует в жизни.

Пусть созревают гаметы,

Пусть растут животы,

Пусть расцветают побеги,

Пусть рождаются дети,

Отпразднуем торжество жизни.

Торжество жизни,

Торжество жизни.

Церемония празднования жизни, провал Бавало. Звукозапись Эктуса Бара, перевод Мессаудина Джу-Пьета.

Обезумевшие полицейские, не чувствуя боли, словно одержимые сами себя кусали и царапали, выдирая кожу целыми клочьями. Некоторые кастрировали себя камнями, и между ног у них обильно потекла кровь. Но этого самоистязания им было недостаточно, и они продолжали с невероятной жестокостью колотить по собственным телам: по рукам, по туловищу, по лицу. Окружившие полицейских тропики — мужчины, женщины, дети, — пронзительными завываниями подстрекали их рвать себя и дальше на части. В Гранд-Нигер стекали багровые ручьи, и рыбы, привлеченные запахом и цветом крови, а равно обрывками плоти, дождем падавшими в мутную воду, собирались у берега, чтобы урвать долю добычи.

— Неужели вы ничего не сможете сделать, чтобы остановить этот ужас? — спросила побледневшая Афикит.

Мышцы рук у нее занемели от веса Йелли, а несмолкающие вопли бавалохо заставили ее перейти на крик.

— Они облили их особенным растительным веществом, — ответил Эктус Бар. — Ядом, который просачивается через поры кожи и доходит до нервных центров. Они не остановятся, пока не погибнут! У тропиков это зовется моэ тохи ажумбе, отвратительная смерть, которую человек причиняет себе сам. Это худший из концов, судьба, уготованная для трусов, предателей или пришельцев, попирающих обычаи. Кардинал сам себя приговорил к смерти, так жестоко оттолкнув ту женщину.

— Почему они не кинулись на нас?

— Они даже не знали, что вы там были. Они вами не одержимы.

— Вы так о них говорите, будто они еще и способны различать…

— Тропики употребляют чары, управляющие мозгом. Они использовали полицейских как машины, как роботов, они запрограммировали их сначала на убийство Красно-Фиолетового и его друзей, а затем на самоуничтожение. Сила платонианских растений безгранична.

Скаиты исчезли в самый неподходящий для кардинала Киля и двух его экзархов момент, но духовенству было некогда сокрушаться. Полицейские налетели на них, словно дикие звери, и в несколько минут расчленили их на куски. Они не притронулись к свои волнобоям, они разделали крейциан голыми руками, они располосовали их одежду, распороли своими ногтями животы и выгребли внутренности, которые принялись пожирать как голодные животные. Кардинал и экзархи извивались на земле, издавая истошные стенания. Миссионер же, их единоверец, похоже, упивался их агонией с несомненным удовольствие.

После полицейские с перепачканными в крови и экскрементах губами размозжили камнями черепа своих начальников, а затем, все более разъяряясь, начали увечить себя. Сан-Франциско и Феникс с равнодушием наблюдали за этим ужасающим зрелищем: их детство и юность отметила своей печатью жестокость. Долгие годы они смотрели на израненные, замороженные, окруженные багровыми облачками тела мужчин и женщин, залитых в ледяные столбы Ториала.

На провал Бавало постепенно спускалась ночь, размывая цвета и очертания. Небесные смерчи окрасились в мягкие тона от бледно-зеленого до темно-синего. Цветы буг-буга раскрылись и выпустили облака пыльцы, ее острый горький аромат перекрыл более тяжелый запах крови. Засветились биолюминесцентные папоротники, отдавая накопленный за день свет; их переплетающиеся побеги украсили стены провала золотыми гирляндами.

Афикит вгляделась в безучастное лицо Йелли, резко выделявшееся бледностью в темноте. Корунд в перстне муффия оставался безнадежно тусклым, похожим на стекляшку, словно угасал вместе с девочкой. Из глаз Афикит потихоньку катились слезы, прочерчивая на щеках обжигающие следы. Она больше двадцати лет не плакала, потому что отец, Шри Алексу, воспитал ее в строгом соблюдении сиракузянского этикета, и она долго считала эмоциональные проявления признаком слабости, но ей чудилось, что злорадная судьба подбрасывает ей возможность наверстать упущенное.

— Как вы думаете, тропики могут вылечить мою дочь? — спросила она миссионера.

— Они настолько искушены в растениях, что такая вероятность есть, но их реакции непредсказуемы, часто непонятны постороннему, — ответил Эктус Бар. — Хотя я работаю с ними более пятнадцати лет, я регулярно ошибаюсь относительно их намерений. Мое официальное прозвище Желто-Белый, но еще они меня зовут Дома Бурибе, человек, который почти ни о чем не догадывается… Эта бойня становится нестерпимой. Не хотите отдохнуть внутри миссии?

Полицейские в центре арены, образованной тропиками, рухнули, но даже лежа на ковре травы и листьев, даже наполовину погрузившись в воду Гранд-Нигера, они методично продолжали себя калечить, вгрызаясь зубами в собственные руки, отдирая целые куски мяса, постепенно обнажая плечевые кости. Кровь толчками хлестала из разорванных артерий и вен. Их бесстрастные лица, невыразительные глаза, их механические жесты подтверждали, как прав был Эктус Бар, говоря о них как о роботах. Что-то неотвратимое, неумолимое было в манере, с которой они лишали себя жизни. Бледные отсветы от газовых смерчей и люминесцирующих папоротников слегка отблескивали на темной коже тропиков, оглушительные крики которых возносились к огромному устью провала.

— Они не обидятся, если мы уйдем? — спросила Афикит.

— Не думаю, но вы правы: лучше в этом убедиться, — ответил миссионер.

Он подошел к старейшинам — мужчинам и женщинам, которые держались немного в стороне от толпы, как будто приглядывали за мучениями «отвратительной смерти, которую человек причиняет себе сам» исключительно в силу положения. После кратких переговоров он повернулся к Афикит и кивком показал, что старейшины дали свое согласие.

— На ваши просьбы они ответили словами «хохим алебохи», — сказал он, когда они вошли в медкабинет миссии и Афикит осторожно уложила Йелль на кушетку.

— И что это значит?

Миссионер открыл металлическую дверцу шкафа, взял старинную магнитную лампу и щелкнул выключателем питания. Комнату залил янтарный свет, высветив корзины из веток, утоптанную землю пола (у миссионера все не хватало решимости взяться и замостить полы во всех комнатах миссии), несколько больших полых скорлуп от орехов, наваленных у подножия кушеток….

— Что-то вроде «богини, упавшей с неба», — ответил Эктус Бар. — Не совсем богиня, впрочем, а скорее существо света… Или существо, спустившееся из света… Их язык интерпретировать не легче, чем их поведение! Еще они говорили о «лорме у-идабо», имея в виду скаитов Гипонероса. Можно было бы перевести это как «посланники великого черного» или «посланники ничего». Их внезапное исчезновение впечатлило деревенских. Ну да ладно! У обитателей Гипонероса довольно оригинальный способ прощаться… Так вы знаете Мальтуса Хактара?

Стоя на коленях у скамейки, Афикит нежно погладила Йелль по ледяному лбу. Интуиция настойчиво нашептывала ей, что исчезновение скаитов как-то связано с Тиксу. Думая о нем, она чувствовала сильный озноб, и уверилась, что больше никогда его не увидит. Что имела в виду Йелль, когда предсказывала его возвращение с пустотным сердцем под обликом человека? Полностью ли владела своим рассудком, когда произносила эти ужасные слова?

— Не совсем так… Два моих друга-жерзалемянина, моя дочь и я сама были заморожены и…

— Четыре крио из епископского дворца! — воскликнул миссионер. — Один из моих однокашников рассказал мне эту историю, когда я по случаю заглядывал в Даукар. Вы… Найя Фикит?

— Афикит Алексу, но кое-кто, я полагаю, действительно зовет меня Найя Фикит. Когда нас оживили, Мальтус Хактар отвел нас к дерематам в ремонтной мастерской епископского дворца. Они с муффием Церкви должны были рематериализоваться вслед за нами через несколько минут.

— Что могло им помешать перенестись?

— Дворец был в огне… Возможно, их захватили врасплох наемники-притивы.

— Значит, это был не просто слух: имперские силы штурмом взяли епископский дворец. Кардиналы и викарии захотели шкуры Маркитоля, но откуда нам знать, заполучили ее или нет!

— Маркитоль?

— Маркинатянин, паритоль, Барофиль Двадцать пятый. Я полагал его мерзавцем, как и его предшественника, но ваши слова проливают новый свет на его фигуру и заставляют меня изменить точку зрения. И я немного лучше понимаю фанатичную преданность моего земляка Мальтуса Хактара преемнику Двадцать четвертого…

Крики тропиков пронизывали тонкие стены из лиан и соломенную крышу. Йелль так побледнела, что Афикит на какие-то секунды решила, что та умерла. Она наложила большой и указательный пальцы ей на шею, нащупала яремную вену и почувствовала очень слабое биение сердца девочки.

— Долго она не продержится, — выдохнула отчаявшаяся молодая женщина.

В свою очередь в кабинет влетели Сан-Франциско и Феникс. Черты их обычно непроницаемых лиц исказил ужас.

— Моя голова подсказывает мне, что эти люди свои собственные совершенно потеряли! — негодовал Сан-Франциско. — Они накинулись на трупы полицейских, порезали их на мелкие кусочки и раздавали зрителям.

— Они и нам предложили поесть! — добавила Феникс. — Наши головы посоветовали нам принять, чтобы не идти против их обычаев, но нашим сердцам отвратительна мысль о поедании человеческой плоти.

Она разжала руку и выпустила небольшой кусок окровавленного мяса, который с глухим стуком упал на утоптанную землю. Багровые капли запачкали ее просторную белую мантелетту, а заодно накидку Сан-Франциско.

— Этот обычай и мне показался мерзким, когда я прибыл в миссию, — сказал Эктус Бар, нарушая все тяжелее повисающее молчание. — Со временем я свыкся. Это, кстати, больше, чем простое привыкание: я сам с удовольствием поглощал человеческую плоть, когда понял смысл, красоту этого ритуала.

— И моя голова, и мое сердце оба хотели бы узнать, в чем же это красота антропофагии, — заявил Сан-Франциско.

Как и Феникс секундой ранее, он разжал руку и выронил бело-красный кубик из кожи и мяса, откатившийся к подножию койки.

— Тропики полагают, что, поедая плоть тех, кого они приговорили к «отвратительной смерти, которую человек причиняет себе сам», они принимают на себя часть их судьбы, часть их страданий, — вернулся к теме миссионер. — Они уберегают их от бесконечных скитаний по мирам проклятых душ. Они к тому же считают, что глотание этого мяса не даст им свернуть с пути, избавит от совершения тех же ошибок. Своего рода митридатизация[20]: каждый из жителей Бавало — мужчины, женщины и дети, — впитывает крошечное количество того духовного яда, который привел этих людей, полицейских, кардинала, экзархов, к осуждению на моэ тохи ажумбе.

— Красота этой традиции ускользает от моей головы! — обронила Феникс сквозь поджатые губы.

Эктус Бар вернулся к шкафу и торжественным жестом растворил двери, открывая аккуратные ряды (единственное место, где внутри миссии был мало-мальский порядок) книгофильмов, фишей и кодопосланий.

— Я копил заметки, голографические отчеты и записи целых пятнадцать лет. Я описал более двухсот различных обрядов, которые охватывают все события в жизни тропиков — похороны, свадьбы, рождения, битвы, — и ни один из них не оставил меня равнодушным. Вызывая в той или иной мере изумление, восхищение, отвращение, эти ритуалы разрушили защитный комплекс моего образа мыслей как крейцианина и осгорита, строившийся веками из догм — религиозных или научных. Они дали мне иное видение. В случае с каннибализмом они научили меня прощению: есть плоть человека моэ тохи ажумбе — значит не только освободить его от его ошибок, приняв его в собственном теле, но и признать, что никто не застрахован от заблуждений.

— А растительный яд, которым вымазаны эти несчастные, он не опасен для тех, кто ест? — спросила Афикит.

— Каждый по отдельности глотает слишком мало, чтобы испытать губительные последствия. Тем не менее, кое-какие второстепенные последствия есть, вроде неприятного зуда, или накатывает липкий зловонный пот, а у мужчин случается болезненная эрекция, длящаяся более недели.

Лихорадочный взгляд Эктуса Бара остановился на двух кровавых кусочках, валяющихся на полу.

— Терпеть не могу расточительство… — внезапно прошептал он хрипло.

Он подошел к изножью койки, присел, отогнал набежавших насекомых, поднял два куска мяса, обмахнул их кончиками пальцев и, не колеблясь, затолкал себе в рот. Затем он встал и, глядя в пространство, с явным удовольствием их прожевал. Вопли тропиков снаружи утихли. В восстановившейся тишине, нарушаемой только жужжанием насекомых, исходящие от жующего и глотающего миссионера звуки отдавались с необычным, жутким резонансом.

— Моя голова и мое сердце задаются вопросом, как вам удается примирить с подобными практиками религию Крейца, — заметил Сан-Франциско.

— От этого компромисса зависит мое физическое, умственное и духовное равновесие, — ответил Эктус Бар, продолжая перемалывать зубами свою необычайную пищу. — Я бы давно был мертв, если бы, к примеру, упорно соблюдал свои обеты целомудрия… Моя очередь задать вам вопрос. Легенда гласит, что воители безмолвия путешествуют мысленным усилием; зачем в этом случае прибегать к дерематам миссии?

На это ответила, подняв глаза на миссионера, Афикит. Ей овладело недолгое, но свирепое желание заставить его выплюнуть изо рта гадкое содержимое.

— Сан-Франциско и Феникс еще только предстоит познакомить с антрой.

— А вы? Говорят, вы — одна из последних мастеров индисской науки…

— Я не чувствую, что достаточно восстановилась после реанимации. Кроме того, я не хотела расставаться с дочерью.

— Вы подтвердите, что при обычных обстоятельствах смогли бы путешествовать силой мысли?

— Мгновенный мысленный перенос — это не цель, всего лишь средство…

— Разве скаиты не использовали тот же процесс, когда исчезли?

— Мы совсем ничего не знаем о скаитах, или же так мало…

Одновременно она подумала, что Тиксу, может быть, погиб, пытаясь узнать больше о посланниках Гипонероса, и ее с новой мощью накрыла волна отчаяния.

— Перенос мысленным усилием — это явление, невообразимое для рационального ума, — добавил миссионер. — Церковь и официальная наука боролись с этой идеей с редкостным неистовством потому что она, точно так же, как ритуалы тропиков, бросает вызов самому понятию контроля над разумом, она полностью нарушает правила игры. Вы принимаете меня за ненормального, не правда ли, но в глазах бесчисленных подданных империи Ангов вы тоже ненормальны: люди, управляемые непостижимыми законами…

— Гоки! — воскликнул Сан-Франциско. Глянув на озадаченного Эктуса Бара, он добавил: — Так мой народ называл другие расы вселенной. Моя голова теперь понимает, что это слово можно перевести как «ненормальные»…

Он почувствовал, что за спиной кто-то есть, замолк и обернулся. В медицинскую комнату неслышно пробрались четверо тропиков-старейшин: двое мужчин и две женщины. Свет лампы подчеркивал их морщины, увядшую кожу, выступающие очертания костей, подкрашивал янтарным их длинные белые шевелюры и редкие волосы на лобках. В отличие от большинства женщин других народов Вселенной, грудь тропикале с годами не обвисала: с момента полового созревания они регулярно покрывали ее растительной мазью, которая сохраняла их крепость и в конце концов окрашивала их в нежно-зеленый цвет, и этот уход они прекращали только на время месячных или кормления грудью. Мужчины поддерживали свою энергичность с помощью схожих снадобий (миссионер использовал их с избытком), и могли активно принимать участие в праздниках плодородия до самой своей смерти. Нередко случалось, что старцы прощались с жизнью в объятиях женщины; такой способ покинуть мир живых считался одним из самых желанных в провалах Платонии, потому что, согласно местным поверьям, обеспечивал умершему вечное наслаждение.

Миссионер поклонился, подошел к старейшинам и начал с ними перешептываться. Местные часто поглядывали на Афикит и Йелль; в их глазах не было ни следа враждебности, только проблески восхищения, уважения и опаски.

— Они согласны лечить вашу дочь, — с широкой улыбкой сказал миссионер. — У них уже идет подготовка к церемонии празднования жизни. Но они говорят, что только поделятся силой растений, что ее исцеление будет зависеть от нее и от вас. Вы, ваша дочь и двое ваших друзей — хохим алебохи, существа, спустившиеся из света, и вы и только вы можете определить собственное будущее. Они послужат инструментами, а музыкантами остаетесь вы. В личном порядке, однако, я хотел бы предупредить, что эта церемония небезопасна: если ваше желание жить недостаточно сильно, растения вас подавят.

Афикит выпрямилась, пристально посмотрела на четырех старейшин, затем жестом указала на Йелль.

— Вот то, ради чего я должна жить, — медленно выговорила она.

— Тропики вам возразили бы, что долг — это не желание, а желание касается только самих нас.

— Желание меня покинуло: мужчина, которого я люблю, ушел навсегда.

— Может статься, он ушел потому, что желание покинуло вас…

Бирюзовые радужки Афикит и золотые искорки в них разом потеряли блеск, посветлели, почти растворившись в белках глаз. Она постаралась не подать вида, не потерять прямой и гордой осанки, но слова миссионера растравили глубокую и болезненную рану. Стремления к жизни у нее не было с самого рождения. Она всегда как будто наблюдала за собственной жизнью со стороны, нейтрально и безразлично — даже те шестнадцать лет, которые провела на Матери-Земле с Тиксу. Иначе она бы не отпустила его, она бы так сильно его любила, что они бросили бы вызов блуфу вместе и сразили его. Тиксу вырвал ее из лап работорговцев Красной Точки, освободил от обезволивающего вируса, но она умудрилась угодить в руки имперских сил и впасть в беспамятство на три с лишним года. Она была мертвой звездой, неспособной самой излучать, отдавать свой свет, свою энергию притянувшимся к ней мирам. И дочь ее ушла в собственное странствие оттого, что она не сумела привить ей тягу к жизни. После ухода Тиксу только Жек Ат-Скин смог отогреть заледеневшее сердце Йелли.

Ноги под молодой женщиной пошатнулись, но она не позволила себе упасть, чтобы не дразнить бавалохо зрелищем своей слабости.

— Я готова, — твердо сказала она.

*

Светящиеся папоротники, куда более крупные, чем в провале, давали свет — довольно ровный, но не позволявший разглядеть границ огромной пещеры. Бледные и пузатые колонны сталагмитов, острые кончики сталактитов, исковерканные очертания стен придавали всему ансамблю странный вычурный вид.

Рев подземного потока оглушал. Бавалохо молча собрались вокруг Камня Жизни — каменного возвышения в форме вульвы, на котором покоилась полностью обнаженная Йелль. Перед тем, как поднять ее на камень, две женщины сначала покрыли ее зловонной мазью, которая отемнила белизну ее кожи, и она выглядела издали как главный персонаж похоронной церемонии. Джулианский кориндон приобрел отчетливо черный оттенок.

Чьи-то руки схватились за стихарь Афикит, и она на шаг отступила.

— Не мешайте им, — вмешался миссионер. — У тропиков считается, что одежда — помеха для растений. Не пугайтесь: на оккультные церемонии в Бавало пристойность звать не принято.

И Афикит прекратила артачиться и дала себя раздеть. Женщины увлекли ее к подножию Камня Жизни и стали, методично черпая из огромной раковины, обмазывать ее кожу той же пахучей мазью, что и Йелль. От прохлады пещеры и вязкой субстанции Афикит пробирал озноб. Она не противилась, когда женские руки пробрались между ее бедер и сосредоточились на складках ее малых губ. Время от времени женщины приостанавливали работу, энергично оглядывали ее и произносили несколько слов на своем певучем языке. Они нанесли ей мазь на шею, на лицо, на макушку. Их пальцы задерживались в ее волосах, которые их явно зачаровывали своей податливостью, гладкостью и золотым отливом. Покончив со своим делом, женщины отошли и оставили ее у камня одну. Подсыхая, вещество затвердело и образовало твердую корку, которая не располагала к движениям. Поначалу Афикит не чувствовала ничего, кроме некоторого дискомфорта, но затем по ее тазу разошелся сильный жар, разлился по всему телу, и в череп, грудь, живот вонзились пылающие шипы. Боль была такой острой, что под сиракузянкой подкосились ноги, и она упала на землю. Сквозь капли слез на ресницах она мельком увидела коричневые силуэты тропиков. Они начали с идеальной синхронностью раскачиваться из стороны в сторону и бормотать нараспев набор звуков, перекрывающий рокот потока. Среди туземцев она заметила более высокий и светлый силуэт миссионера — раздевшись, он пел и раскачивался в такт со своей паствой Бавало. Сан-Франциско и Феникс, обнявшись, стояли немного поодаль, возле грузного желтеющего сталагмита.

Афикит повертелась, пытаясь облегчить боль, но только расцарапала себе спину, плечи и ягодицы. Она чувствовала себя так, словно погрузилась в поток расплавленной лавы. Женщине захотелось узнать, как переносит этот ужасающий жар Йелль (ей пришло в голову, что точно такие же страдания терпят истязаемые на огненных крестах крейциан), и подняла глаза к вершине Камня Жизни. Увидев на месте дочери скелет, она испустила долгий вой.

Тропики раскачивались все быстрее и быстрее, не теряя слаженности своих движений, и их глухое синкопированное пение заглушало шум потока. Афикит охватила убийственная ярость, поднявшаяся из самых глубин: от ее дочери, от ее маленького чуда, остались только побелевшие уже кости, кольцо муффиев Церкви, да несколько золотых прядей волос. Эти ужасные тропики и их миссионер, эти пожиратели человеческой плоти, они отравили ее своими настоями из трав. Она забыла о боли, ухватила камень с острой кромкой, встала и заорала на стоявших в передних рядах жителей деревни. Они не расступились, они продолжали петь, ритмично покачиваясь. Изо всех сил Афикит ударила камнем в лоб какую-то женщину. Потрясенная тропикале, тем не менее, не дрогнула; тыльной стороной ладони она спокойно отерла карминовую струйку, сочившуюся из раны.

Обезумев от гнева, Афикит ударила ее еще и еще, пока та не согнулась, пока не свалилась. Она поняла, что впервые в жизни на кого-то подняла руку и, как ни странно, не почувствовала раскаяния. Ей показалось, что тропики стягиваются к ней, словно стая свирепых зверей. Обеспокоенная Афикит огляделась в поисках Сан-Франциско и Феникс, но обоих жерзалемян на том месте, где они стояли несколько минут назад, больше не было. Что касается Эктуса Бара, то от него ожидать помощи было нечего: его закатившиеся глаза, дерганые движения тела, пена изо рта показывали, что он под властью коллективного гипноза бавалохо.

Кожу Афикит внезапно охватил жгучий, яростный зуд. Она отпустила камень, неистово завозила руками по своему телу, как будто пытаясь выдрать гложущий ее огонь, но эти касания не то что не умерили боли, но лишь разожгли жжение. Она рухнула, скукожившись на полу словно облизанный пламенем листок бумаги. Казалось, она разбирала слова песни тропиков из глубин колодца своего страдания:

«Жизнь восторжествует, жизнь восторжествует, жизнь восторжествует во всех своих обличьях, отпразднуем торжество жизни…»

Она потеряла сознание.

Когда она открывает глаза, над ней склоняется Тиксу. Он улыбается ей в приглушенном свете люминесцентных папоротников. Он не изменился за эти три года, ей даже кажется, что он помолодел. Его кожа приобрела сероватый оттенок, напоминающий корпуса древних кораблей. Она расправляет грудь, протягивает руку, чтобы погладить его по лицу, но его улыбка становится жестче, превращается в ухмылку, и он ускользает. Ее трясет от холода, она хочет, чтобы он лег на нее сверху, укрыл своим теплом, но он окутан невидимой глыбой льда. В его серо-голубых глазах блестит зловещий свет. Доли секунды она чувствует себя стоящей перед скаитом Инквизиции.

Это не тот Тиксу, которого она знала. Она вспоминает полного доброты мужчину, человека, чью энергию она вбирала, чьим теплом согревалась, заботливого любовника, жизнерадостного спутника, вечного ребенка, теперь же она стоит лицом к лицу с выхолощенной сущностью, лишенной человечности. «С пустотным сердцем под обликом человека», — сказала Йелль.

Йелль.

Афикит обратилась к Камню Жизни, и смогла различить только закругленную зернистую верхушку минеральной вульвы. Скелет, джулианский кориндон, золотые волосы исчезли. Она оглядела весь грот, не увидев ни тропиков, ни миссионера, ни Сан-Франциско, ни Феникс; она осталась наедине с Тиксу. С человеческим подобием Тиксу. Афикит больше не мучилась, она чувствовала только бесконечную усталость, тяжесть в разбитых конечностях, легчайшую дрожь во впадине меж малых губ, затаившуюся тошноту, смутное желание лечь и погрузиться в забвение сна.

Она все еще слышала праздничную песнь, царящую над рокотом потока:

«Жизнь восторжествует, жизнь восторжествует, отпразднуем торжество жизни…»

Слова песни раздражали. Она не хотела жить. Гипонерос превратил Тиксу в машину. Она связывает в уме окутывающую его пустоту и внезапный распад скаитов.

Он был — Гипонерос. Отныне она уверилась, что все скаиты покинули человеческие миры, чтобы собраться в теле человека, которого она любила. Его разрушительная сила превосходила всякое понимание. Настоящий Тиксу умер, Йелль умерла, ей всего лишь осталось дать умереть себе самой. Судьба, подобно жестоким пальцам, обрывающим лепестки цветка один за другим, постепенно лишила ее смысла жизни.

Она взглянула на Тиксу в последний раз, пытаясь обнаружить в его глазах хоть крошечный след человечности. Он улыбнулся механической, машинной улыбкой, которая больше походила на ухмылку хищника, чем на ободряющий привет. Она потерпела окончательную неудачу. Афикит встала, взобралась на Камень Жизни, легла на него, закрыла глаза и стала ожидать, когда придет в ее поисках смерть.

Такая судьба? Да неужели? Кто за нее решил?

Именно в этот самый момент она могла выбирать. Участь, судьба — всего лишь удобные отговорки для тех, кто пасовал перед жизнью. Она повторяла поведение собственного отца, Шри Алексу — тот погрузился в искусство флористики, чтобы забыть о своей жене. Она закрепила поражение трех последних мастеров индисской науки: поражение Шри Алексу, который отрекся от себя из-за воспоминаний об исчезнувшей женщине, поражение Шри Митсу, который поддался неподобающим влечениям, поражение махди Секорама, которому не удалось сохранить чистоту абсуратского учения. Она нашла убежище в любви Тиксу, как огненная гусеница во чреве космины, как сущий паразит. Что она дала ему в ответ? Йелль? Это был их взаимный подарок друг другу. Счастье? Она не была способна на счастье. Слова Эктуса Бара в медкомнате миссии уязвили ее, потому что впрямь отражали истинную правду, горькую правду, грозную правду: он ушел, потому что жажда жизни оставила ее. У него, конечно, был выбор, как и у всех, но любовь сильная, непоколебимая, лучезарная привела бы его к другим решениям, на другие дороги. Афикит не любила его, она через него любила себя; но его его здесь больше не было, чтобы послужить ей зеркалом, и тогда единственным выходом ей показалась смерть. «Желание касается только вас», — так сказал миссионер. Желала ли она любить саму себя? Для чего она жила? Хотела ли искренне она стать той сияющей царственной звездой, которая одарила бы энергией вращающиеся вокруг нее миры, которая одарила бы Йелль истинной нежностью?

Во внутреннем безмолвии Афикит эхом отозвалась приглушенная вибрация. Это сообщила о своем присутствии антра, звук жизни, и вновь связала женщину с хором творения. Она опять была искрой среди искр, звездой среди звезд.

Она открыла глаза. Стоящий у подножия камня Тиксу недвижно разглядывал ее, словно выжидал, пока она примет решение. Она подарит ему человеческую любовь, она полюбит его так сильно, что вырвет его из лап Гипонероса, как он вырвал ее из лап работорговцев. Он снова станет свободным, независимым созданием, спустившимся из света. На его лице не отразилось эмоций, но Афикит показалось, что она увидела в его глазах огонек понимания. Он внезапно растаял в полумраке пещеры, который едва-едва нарушал свет люминесцирующих папоротников.

«Жизнь восторжествует, жизнь восторжествует, отпразднуем же торжество жизни…»

Потные тела бавалохо колыхались темными блестящими волнами. Распростертая на Камне Жизни Афикит почувствовала, что рядом кто-то есть. Она повернула голову и увидела, что это приподнялась на локте Йелль, и внимательно разглядывает танцоров. На ее правой руке тысячей огней сиял огромный джулианский кориндон.

— Не волнуйтесь: вы, конечно, чересчур увлеклись, стукнув ее, но она просто оглушена, — сказал Эктус Бар. — Она оправится.

Лоб лежавшей на земле тропикале украшало большое пурпурное пятно. Время от времени по ее безвольным конечностям пробегала долгая дрожь. Над ней кто-то наклонился, приоткрыл ей губы, влил из большого полого ореха несколько капель золотистой жидкости, и заставил проглотить.

— Ей польстит, что избрали ее, — продолжал миссионер. — У нее будет чувство, что она вложила в воскрешение вашей дочери больше, чем другие. И в ваше воскрешение… Вы точно не желаете остаться? Праздник только начался…

От стен и свода пещеры эхом отдавались крики и смех. Тропики радостно упивались из больших ореховых скорлуп и перламутровых раковин, которые так и перелетали из рук в руки. Напиток (фермент наслаждения, по словам миссионера) проливался на подбородки, на груди, на животы. Дети залезали на сталагмиты, повисали на сталактитах, гибко валились на землю с радостными воплями. У подножия Камня Жизни горел костер из сухой травы, его танцующие отблески вытеснили умирающий свет папоротников. Исходящий от него дым не раздражал ни глаз, ни ноздрей, напротив, вызывал сладкую эйфорию, которая усиливалась по мере того, как дым сгущался.

Афикит увидела среди деревенских Сан-Франциско и Феникс. Скудно одетые, как и их хозяева, они были не из последних в смехе, выпивке и танцах. Что касается миссионера, то явное напряжение его мужского члена выказывало, что он изрядно приложился к источнику фермента наслаждения.

— Мы с Йеллью устали, — ответила Афикит. — Нам нужно отдохнуть.

Она снова надела белый стихарь и накинула серую куртку на плечи Йелли. Хотя костер из трав заметно согрел атмосферу в гроте, она дрожала от холода. Двигающиеся в трансе тела, которые то и дело соединялись в коротких и яростных объятьях, казалось, заворожили девочку.

— Поблагодарите их за меня, — продолжала Афикит.

— К вам вернулось желание: они этим уже отблагодарены. Когда вы планируете отбывать?

— Как можно скорее. Когда Сан-Франциско и Феникс присоединятся к нам в миссии. По крайней мере, примите мою благодарность вы.

— Для меня было честью и гордостью приветствовать вас в моей скромной миссии, Найя Фикит. Не стесняйтесь и устраивайтесь на отдых в моей комнате: не думаю, чтобы я вернулся до зенита Соакры.

Он резко повернулся и зашагал к тропикале-старейшине, которая ждала его у Камня Жизни. С непостижимым для крейцианского священника отсутствием угрызений он собирался лишний разок нарушить обет целомудрия.

Над Бавало занимался рассвет. Песни тропиков, доносящиеся через утреннюю тишину провала, теперь слышались просто невнятным бормотанием. Оцепеневшие от прохлады насекомые еще не взлетели. Цветки на кустах буг-буга распустили свои алые лепестки, промокшие от росы. Зарождающиеся лучи Соакры, еще невидимого в небе, окрасили крылья огненных драконов в оранжевые и охристые оттенки.

Афикит и Йелль, взявшись за руки, шли по опустевшей деревне. Они не стали задерживаться у бухты возле миссии. Если к водам Гранд-Нигера и вернулась прежняя прозрачность, то останки полицейских и церковников тропики еще не убрали. Йелль вопросительно оглядела жуткое зрелище, но не задала вопросов. Она ничего не говорила с тех пор, как вышла из комы, и Афикит подумала — не потеряла ли она дара речи. Время от времени девочка поднимала правую руку к устью провала и наблюдала за тонкой игрой света в джулианском кориндоне. Они шли вдоль ручья, приглядывая укромное местечко, скрытое листвой фафановых деревьев, чтобы вымыться.

Свои первые слова Йелль произнесла только когда они растянулись на кровати миссионера:

— Я помогу тебе освободить папу от блуфа…

Афикит приподнялась на локте.

— Ты очнулась во время церемонии?

— Какой церемонии? Я видела только папу и блуф внутри него. Мы ему нужны, мама.

Афикит обняла дочь и привлекла к своей груди. Несколько минут они молча лежали прижавшись друг к другу.

— Я так счастлива, что ты жива, — прошептала Афикит.

— Ты тоже была мертва, мама, а папа — ему придется умереть, чтобы вернуться к жизни… А теперь я хочу, чтобы ты научила меня путешествию силой мысли.

— Научу, как только доберемся; я обещаю.

Внутри миссии быстро нарастала жара. Жужжание насекомых возвещало торжествующее пришествие дня.

Торжество жизни.

*

Не обращая внимания на дождь, Жек сидел посреди чаши кратера и предавался мучительным раздумьям. Фрасист Богх и бывший абсуратский рыцарь перенеслись на вулкан Исход несколькими часами ранее, но от Йелли, Найи Фикит, Сан-Франциско и Феникс до сих пор вестей не было.

Рыцарь-абсурат материализовался первым. Жек сразу узнал человека, которого увидел в мысленной вылазке из нефа индисских анналов — человека, укрывавшегося в лачуге с темноволосой женщиной, чьи совершенно белые глаза заглядывали за пределы пространства и времени. Он прекрасно помнил эту сцену — соломенные циновки и стулья, глиняные стены, их слова: «Ты — один из двенадцати столпов храма… Я просто один из ублюдков Жанкла Нануфы… Я буду луком, ты будешь стрелой… Пришло время союза, слияния…» Она сбросила платье, скользнула под небеленую простыню, и они яростно любили друг друга, как Феникс и Сан-Франциско в темнице Ториала.

— Вы рыцарь, бывший работорговец с гор Пиай, один из двенадцати столпов храма, — сказал Жек, не давая своему собеседнику времени оправиться от коррегированного эффекта Глозона.

Лежа на земле, рыцарь пытался подавить охватившие его тошноту и головокружение, открыть глаза и понять по голосу, кто это с ним заговорил.

— Как вы сюда попали? — продолжал Жек. — Вам ведь никто не дал координат Исхода.

Даже воззвав к энергии Кхи, У Паньли не смог собраться с мыслями.

Из трудного положения его выручило внезапное появление Фрасиста Богха. Мальчик, чьи заунывные расспросы начинали смахивать на пытки, переключился на новоприбывшего и временно потерял к нему интерес.

Жеку пришлось дать взрослым отойти от эффекта Глозона и на какое-то время воздержаться от жгущих ему язык вопросов. Его интересовало, почему Фрасист Богх одет в серый комбинезон наемника-притива — ведь когда они расставались, тот все еще носил свой белый облеган понтифика. Не многим понятнее было и то, отчего бывшего муффия сопровождает рыцарь, одетый в черный комбинезон овата.

— Где Йелль и остальные? — спросил он, увидев, как сморщившееся лицо Фрасиста Богха начинает понемногу разглаживаться.

— Их нет с нами… — замялся тот. — Мы не смогли воспользоваться дерематами дворца… Отключение магнитной энергии… В мастерской появились наемники… Мальтус Хактар убит… Рыцарь У Паньли спас мне жизнь…

— Как он попал во дворец? Он жил далеко от Сиракузы, в мире абраззов и Пиай…

— Пиай — это горы Шестого Кольца Сбарао, а Абразз — система плато на этих горах, — вмешался У Паньли. — Отправиться в Венисию меня подтолкнуло видение. Но кто тебе обо мне рассказал все эти подробности?

— Индисские анналы, — ответил Жек.

— Храм света, — сказал Фрасист Богх, уловив вопросительный блеск в глазах У Паньли. — Что до Найи Фикит и прочих, то я не знаю, что с ними могло случиться…

Анжорец проводил мужчин в деревню паломников, завел их в дом Найи Фикит, накормил по-быстрому (в основном фруктами и водой), а затем вернулся к вулкану. Он надеялся увидеть золотые волосы Йелли и ее матери с вершины выступа, царившего над всем кратером, но пустырь в нескольких сотнях метров ниже него так и оставался пуст. Тяжелые черные тучи разродились мелким непрерывным дождем — сероватой моросью, затопившей округу своей безысходностью. Жек сбежал вниз по спиральной лестнице, мокрой и скользкой. Входы в старые пещерные жилища затянула огромная паутина, плавно колышущаяся под порывами ветра.

Он уселся в центре чаши. Дождь промочил насквозь его льняные тунику и штаны. (Стягивая свой облеган, он почувствовал огромное облегчение. Сколько же пришлось вытерпеть па Ат-Скину, втискивая толстый живот внутрь этого ужасного матерчатого узилища!) Его печаль усиливалась гнетущей тишиной, царившей внутри вулкана. Перед отбытием на Эфрен Шари велел ему оставаться на Матери-Земли, чтобы встретить Афикит, Йелль и остальных, и он не осмеливался пуститься на их поиски — с одной стороны, чтобы не нарушать инструкций Шари, с другой стороны, чтобы не рисковать разминуться с ними и прозевать их прибытие. И вот ему, охваченному растущим чувством беспомощности и отчаяния, не оставалось ничего иного, как хандрить в мертвом кратере, хмуро разглядывая иссеченный шрамами камень древней огнедышащей горы.

— Жек!

Кажется, ему послышался тонкий голосок, произносящий его имя, но он не решался обернуться, боясь разочарования, предпочел думать, что стал жертвой звуковой иллюзии — скажем, не за то принял хриплый клекот орла.

— Жек!

Он с колотящимся сердцем обернулся. Йелль была в десятке метров от него в той серой куртке, которую он носил на Сиракузе. Она стала заметно лучше пользоваться руками и ногами, ее серо-голубые глаза радостно сияли, как и епископское кольцо на правой руке. Моросящий дождик заставил ее золотые волосы облепить лоб, виски и щеки. В широкой улыбка, озарившей ее лицо, не было следа привычной иронии.

Он мельком увидал позади нее силуэт Феникс, закутанной в белую мантелетту Шари. Растянувшись на земле кратера, страдая от эффекта Глозона, она слабо ворочалась, будто гусеница, выползающая из кокона. Это был ее первый клеточный трансферт, и, судя по ее ошалевшим глазам, одышке и стонам, этот коварный разлад между восприятием и моторикой ее перепугал.

Жека тоже накрыло любопытным разладом: его толкало безумное желание броситься к Йелль, обнять ее, оторвать от земли и закружить в воздухе, но туловище словно окаменело, не в силах сделать ни малейшего движения. Так и вышло, что это она подлетела к нему, обняла за талию и мягко положила голову ему на грудь. Они были примерно одного роста, когда ее поразил криогенный луч из оружия Марти, сейчас же он был на две головы ее выше. Она казалась ему такой хрупкой, что он не осмеливался обнять ее, опасаясь раздавить. Он нежно провел тыльной стороной ладони по ее щеке; затем понял, что она плачет, что ее жгучие слезы пробиваются сквозь его мокрую тунику и согревают ледяную влажную кожу.

Они молча стояли обнявшись, пока рядом с Феникс, все еще недомогающей после переноса, не материализовались Афикит и Сан-Франциско.

Афикит потребовалось всего несколько минут, чтобы восстановить координацию разума и тела, подняться, подойти к Йелли и Жеку, обнять их обоих. Она ощутила, что возвращается домой из бесконечного путешествия, просыпается от долгого сна.

— Мы так рады видеть тебя снова, Жек.

— Мы к вам присоединимся позже, — настаивала Йелль.

Когда у нее делался такой упрямый вид, когда нахмуривались брови и вызывающе надувались губы, переубедить ее не могло ничто. Тем более что застенчивый взгляд Жека, взявшего ее за руку, выдавал молчаливую тайную поддержку.

— Дождь ведь идет! — возразила Афикит, понимая, что ее попытка окажется совершенно безрезультатной.

— Моя голова говорит, что принц гиен хочет немного побыть наедине со своей принцессой! — сказал Сан-Франциско. — И мое сердце одобряет…

— Небеса тоже показывают, что рады, — с усталой улыбкой добавила Феникс.

Оба жерзалемянина еще не оправились от церемонии Камня Жизни, а трансферт обессилил их еще сильнее. Они торопились растянуться на кровати и уснуть. От праздника у них сохранились только смутные воспоминания… Ощущения ласки, могучие волны, которые закружили их в бурлящем море наслаждения, обострившаяся чувствительность кожи в тех местах, которыми они прижимались друг к другу, чувственно смыкающиеся рты, сладострастно раскрывающиеся лона, пылкие члены, насыщающие их…

— Если весь свет, и даже небо, против меня, мне остается лишь склониться! — сказала Афикит.

— Мы ненадолго! — крикнул Жек.

Он уже утаскивал Йелль в густые заросли, окаймляющие тропу.

Через полчаса они достигли берега ручья, где купались после первой встречи. Йелль сразу узнала это место, хотя большая часть скал заросла ежевикой, сорняками и кустами. Дождь не перестал, даже наоборот: сейчас он валился толстенными жесткими струями, вспарывающими взбаламученную поверхность потока.

Они разделись, бросили одежду на траву и, тихо повизгивая, вошли в холоднющую воду по колено. Как и три года назад, Жек придерживал руки сомкнутыми внизу живота. Поток яростно забрызгивал камни, их ноги, голые корни деревьев, швырялся ледяными каплями им по коже.

— Будь как дома! — провокационно бросила Йелль. — Я знаю, как устроены мальчики!

Жек удрученно вскинул руки вверх, и они засмеялись. Тогда Йелль увидела, что имеет дело скорее не с мальчиком, а с почти мужчиной.

*

— У вас нет новостей об Адамане Муралле? — спросил Фрасист Богх.

В каменном камине потрескивал огонь, перед ним сидели на скамейке замерзшие, завернутые в шерстяные одеяла Йелль и Жек, и пытались отогреться. Измученные Сан-Франциско и Феникс отправились отдыхать. У Паньли в подробностях поведал свою историю — о своем безнадежном положении рыцаря, о двадцати годах службы торговцем человекотоваром на Шестом Кольце, о встрече с има абраззов Катьяж, о том, как отправился в Венисию.

— Все, что могу вам сказать — это что один из двух дерематов Бавало использовали за несколько часов перед нами, — ответила Афикит, присев перед камином. — На индикаторе памяти устройства значился пункт назначения — Дуптинат, столица Маркината.

Влажное дерево горело неохотно, и она регулярно раздувала угли куском ткани. От мокрых поленьев поднимался шипящий черный дым.

— Это, конечно, Адаман, — вздохнул Фрасист Богх. — Он маркинатянин, как и я. Ему не удалось ухватиться за соломинку, которую ему протянула судьба.

— Никто не сказал ему географических координат Исхода, — сказал У Паньли, сидя напротив бывшего муффия. — Поэтому он не знал, где к нам присоединяться.

— Это был его выбор, не так ли, рыцарь?

— Это было его право…

Фрасист Богх встал и присоседился к Афикит напротив камина. Он долго колебался, затем решился несмело задать беспокоивший его вопрос:

— Когда вы собираетесь инициировать нас антрой?

Она приостановила помахивание и посмотрела на священника:

— Завтра. Вам нужно быть готовыми к моменту, когда вернется Шари.

Глава 22

И случилось, что твари с темным сердцем, которые держали народ Эфрена в рабстве, вдруг исчезли. Многие нашлись, кто верил во вмешательство древних богов из легенд планеты, и посвящал им хвалебные служения, именуемые Эфрениаками. Многие нашлись, кто думал об естественном исчезновении, об источении времени, и считал, что довольно и науки, чтобы объяснить тайны творения. Прочие же наконец увидели в этом явлении новое чудо Тау Фраима, и прошли они по улицам Коралиона, воспевая его чудеса.

И случилось, что Тау Фраим услышал их, прошел через мир мертвых и явился им в главной трубе великого органа. И сказал он им, что, если продолжат они жить согласно его заповедям, то присоединятся однажды к нему в чудесном мире великой Индды.

Девять Евангелий Эфрена, «Факты и чудеса Тау Фраима»

Грок Ауман, личный секретарь кардинала д’Эсгува, нервно отер лоб.

— У меня такое ощущение, что повстанцы продвигаются… — визгливо заявил он.

Викарий, кардинал и пятеро штатных миссионеров Коралиона укрылись в комнатке Оники Кай на верхнем этаже крейцианского храма. Вероятно из опасения, чтобы вид обнаженного тела бывшей тутталки не смущал миссионеров, викарий (ему смущение не грозило, разве что чисто платоническое) накрыл юную женщину шелковой простыней, которую нашел в стенном шкафу. Она не протестовала, так как ее почти восстановленная кожа уже выдерживала прикосновение тканей. Лежать беззащитно возле украдкой зыркающих церковников ее не радовало, поэтому она секретарю кардинала-губернатора за его инициативу была благодарна.

— Мы должны были попытаться отбить комнату с дерематами! — отозвался один из миссионеров. — Нас блокировали: на чердаке нет запасного выхода.

— Хотите — спуститесь по лестнице и коридорам храма, брат Антор! — прошипел викарий. — Объясните этим бесноватым, что хотите добраться до подвала, чтобы перенестись на Сиракузу!

— Успокойтесь! — вмешался кардинал д’Эсгув, сидевший на стуле у изножья кровати. — Наемники-притивы нам преданы. С помощью полицейских они, может быть, исправят ситуацию.

— Боевых навыков пяти сотен против нескольких тысяч, пожалуй, будет явно недостаточно, Ваше Преосященство! — проскрипел Грок Ауман.

— Ну так молитесь Крейцу, а не стоните как старуха!

После необъяснимого исчезновения скаитов Гипонероса, от которых остались только пустые бурнусы, кардинал, кажется, полностью восстановил свои умственные способности. И в том числе — свою задиристость, к огорчению его секретаря, снова ставшего излюбленной целью его стрел.

— Я сильно опасаюсь, что моего знания молитв тоже недостаточно, — пробормотал викарий. — У меня такое чувство, что повстанцы знали, что скаиты собираются нас бросить.

— Абсурд! — воскликнул кардинал. — Никто не мог этого предвидеть. Скаиты не люди — может быть, у них просто завершился их жизненный цикл.

Тем не менее совпадение по-прежнему тревожило: повстанцы начали наступление в момент, когда исчезли инквизиторы, стиратели и защитники. Свет Ксати Му падал разнокалиберными голубыми столбами из тех труб огромных органов, которые еще не успели засориться. Тысячи мужчин и женщин, вооруженных гарпунными ружьями, простой садовой или кухонной утварью (из-за хрупкости защитного кораллового щита использование оружия высокой плотности было неизменно под запретом), вышли из узких улочек Коралиона и собрались у храма. На колесные платформы водрузили гигантские контейнеры, и десятки людей притащили их к подножию холма из черного кварца.

Грок Ауман услышал крики толпы, когда сидел над выгребной ямой. Сразу сообразив, что происходит, он не стал тратить время на то, чтобы полностью опорожнить свой мочевой пузырь. Он поспешно оделся, проклиная сложное обращение с облеганом и необходимость мочиться как женщина.

Несколькими часами ранее старый пулоньер по имени Кэл Пралетт попросил аудиенции у Ксафокса, чтобы предупредить, что капитан его пенника по имени Саул Арнен подобрал сына Оники Кей, Тау Фраима, во время их рейда по укреплению пилонов. Великий инквизитор внедрил зародыш стирания в сознание старого пулоньера (он ничего не запомнил, даже прихода в храм), разыскал капитана Саула Арнена, извлек из его мозга кое-какую интересную информацию и отправил по его адресу когорту наемников-притивов. Затем он вызвал к себе секретаря кардинала д'Эсгува (он-то лучше всех знал, что за услугами верховной власти в Эфрене лучше обратиться к викарию, чем к прелату) и сообщил ему ситуацию. Затем они решили отправить вторую когорту наемников для нападения на Тутту в сопровождении двух скаитов-стирателей, которым было поручено дистанционно воздействовать на разум дежурных администраторш, и таким путем нейтрализовать систему клеточного распознавания.

Натянув облеган и стихарь, Грок Ауман побежал в кабинет Ксафокса, но обнаружил только ошеломленные физиономии миссионеров-резидентов.

— Скаиты… они исчезли, — промямлил один из них.

— Вперед на их поиски! — взвизгнул викарий. — Повстанцы атакуют раньше, чем ожидалось!

— Они исчезли, — повторил миссионер.

И указал на красные, белые и черные лужицы, застывшие на полу. Викарий недоверчиво подобрал бурнус и развернул его, как будто рассчитывал на шанс кого-нибудь все-таки найти внутри этой опустевшей грубой тряпки.

— Исчезли… — пробормотал он.

Ему на голову будто обрушился великий коралловый орган.

Поднятые по тревоге междупол и наемники покинули свои казармы и собрались перед храмом, чтобы преградить путь повстанцам. Разразились бои — жестокие, кровавые. Диски-убийцы наемников сеяли опустошение среди нападавших, но эти последние нацелили на защитников кончики сопел и накрыли их тоннами жидкой пены. Наемники и полицейские, которым удалось спастись от погребения, отступили внутрь храма, рассыпались по комнатах, по лестницам, по балконам и, воспользовавшись теснотой помещений как преимуществом, остановили продвижение своих противников, превосходящих их численностью вдесятеро.

Гроку Ауману, миссионерам и кардиналу ничего не оставалось, кроме как укрыться под самой крышей. Они выбрали комнату Оники, потому что в случае, если дела пойдут совсем худо (а объективных причин для улучшения не просматривалось), они хотя бы могли использовать тутталку как разменную монету. Викарий улучил время, чтобы сходить забрать миниатюрный волнобой, который странствовал с ним повсюду. Теперь, чтобы судить о продвижении повстанцев, им приходилось полагаться только на шум, стук падающих тел, крики раненых, скрип металлических дисков, дрожь лестничных маршей под шагами.

— Интересно, успели ли скаиты нейтрализовать систему клеточного распознавания Тутты до… до завершения своего жизненного цикла! — молвил Грок Ауман.

— Зачем это им? — спросил кардинал.

— Затем, чтобы наемники смогли забрать сына этой женщины…

Оники приподнялась и, прижимая одной рукой простыню к груди, беспокойно уставилась на викария.

— Так ее сын находится на территории тутталок? — не отставал кардинал.

— Его подобрал один пенник из Пулона. Один из членов экипажа пришел нас проинформировать…

— Проинформировать вас, господин секретарь? — внезапно разозлился кардинал, забыв о ментальным контроле. — И почему не был, так сказать, проинформирован я? Разве я не кардинал-губернатор этой планеты?

— Эти проклятые мятежники не дали мне времени, — соврал Грок Ауман.

В напряженное молчание за вспышкой кардинала вплелся слабый голос:

— Скажите, он здоров?

Викарий метнул в молодую женщину змеиный взгляд.

— Понятия не имею, и мне все равно! — прошипел он. — Молитесь своим богам, если они есть, чтобы он не попался наемникам под горячую руку!

— Умерьте свои речи, господин евнух! — вмешался кардинал. — Вы разговариваете с матерью.

Грок Ауман сунул руку в карман своего стихаря, вытащил волнобой и направил в голову прелату.

— Назовете меня еще раз евнухом, Ваше Преосвященство, и прощайтесь с головой!

— Не сходите с ума, Грок Ауман! — отреагировал кардинал. — Вы угрожаете своему вышестоящему начальнику, кардиналу Церкви! Вы понимаете, чем рискуете?

— Скаитов, чтобы свидетельствовать, здесь больше нет!

Широким взмахом руки кардинал указал на застывшие желтые тени миссионеров.

— Они засвидетельствуют.

По напряженным лицам миссионеров он понял, что призыв давать показания не вызвал у них живого отклика: они, без сомнения, не видели надобности добавлять лишние заботы к вороху свалившихся на них проблем.

— Ничто не говорит о том, что скаиты с других планет последовали примеру наших, — быстро добавил прелат (когда приступ гнева прошел, темень в дуле волнобоя стала вызывать у него сильное беспокойство). — Может быть, они пострадали от вируса, специфичного для Эфрена. Я вас отдам под чрезвычайный трибунал, и правда не ускользнет от проницательности инквизиторов епископского дворца!

Тонкие губы Грока Аумана скривились в ухмылке.

— На вашем месте, Ваше Преосвященство, я бы не стал тешиться иллюзиями. Гипотеза вируса не только нереальная, она совершенно дурацкая! Кто хоть когда-нибудь видел больного скаита? Мне кажется, что всех скаитов отозвало их высшее начальство, причем с конкретной целью. Этот маневр как-то странно напоминает общее отступление армии!

— Вы меняете точки зрения как рясы: только что вы утверждали, что их уничтожили эфренцы…

— В любом случае одно можно сказать наверняка: перестав служить Церкви Крейца, они втравили нас в адскую передрягу. Просто в адскую, вынужден сказать. У нас даже нет возможности попросить подкрепления!

— Даже если бы у нас был доступ к голосвязи, это ничего бы не дало: епископальный дворец Венисии не отвечает уже нескольких часов.

Грок Ауман машинально почесал щеку кончиком ствола своего волнобоя (тем самым отведя его от кардинала, который мгновенно воспользовался этой поблажкой, чтобы вскочить, обогнуть кровать и встать между двумя миссионерами, которые глянули на него сердито).

— Предпочитаю не представлять себе, какую судьба уготовят нам повстанцы, если мы попадем им в руки, — мрачно пробормотал викарий.

Он подошел к кровати и направил оружие на Оники.

— Если они войдут в эту дверь, я тебя убью, прежде чем застрелюсь сам.

Она встретила его взгляд не дрогнув. Она была уверена, что ее принц скоро придет спасти ее. Угрозы этого человека, одетого в черное, оставили ее совершенно равнодушной. Он был одним из тех, кто заслал крылатых чудищ в большой орган, кто истребил коралловых змей; теперь он дрожал от страха перед праведным гневом эфренцев, возмущенных этим чудовищным преступлением, совершенным против их планеты.

Сквозь стены комнаты доносились вопли.

— Если они войдут в эту дверь, я тебя убью! — повторил викарий.

*

В жилище тутталок царил полный переполох. Наемники-притивы без труда проникли на территорию монастыря Тутта, поскольку две дежурных администраторши, будучи стерты, отключили систему клеточного распознавания и открыли задние двери.

Наемники бесшумно прокрались во внутренний сад, окрашенный в синий цвет косыми лучами Ксати Му. Они не обратили внимания, что два скаита, манипулировавших рассудком администраторш, после того исчезли. Когда они рассыпались между арок сада, вернувшиеся тутталки из второй смены вошли через заднюю дверь, которая осталась приоткрытой, и, обнаружив, что две их сестры зарезаны, испуганно завопили. Наемники-притивы набросились на них, чтобы не дать им вспугнуть всю обитель, и обезглавили своими металлическими дисками, но пронзительные крики девушек встревожили матрион, которые, мгновенно осознав серьезность ситуации, заперлись с ребенком Оники в зале заседаний и дали команду на автоматическое закрытие больших опталиевых дверей, в принципе непроницаемых для лучей-дезинтеграторов.

Наемники устроили настоящую резню среди сестер Тутты. Окровавленные трупы усеивали десятки аллей, лежали среди зарослей палисандрий, на лужайках внутреннего сада, в аркадных галереях, коридорах келейного крыла и общих залах. Небесные хозяйки и администраторши не обладали спасительными рефлексами матрион: привлеченные суматохой, они покинули свои камеры вместо того, чтобы в них запереться, и были разорваны смертоносным дождем металлических дисков. Только те из них, что занимали самые дальние кельи и увидели, как падают впереди их сестры, успели отступить и укрыться на кухнях, складах или в прачечных. Обезумевшие от ярости, опьяненные кровавой бойней наемники обыскали монастырь в поисках выживших. Они выследили нескольких, и бестрепетно их казнили, но остальным удалось сбежать от них, укрывшись в секретных проходах здания.

Затем наемники собрались перед опталиевыми дверями зала заседаний, смонтировали из частей дезинтегрирующую пушку и принялись бомбардировать массивные створки зелеными мумифицирующими лучами, но легированный металл сопротивлялся. По крайней мере — поначалу, потому, что теперь он начал трескаться, расслаиваться и осыпаться.

Теснящиеся в зале мужчины сдерживали, как могли, свое нетерпение. Кровь взывала к крови, и резня тутталок только подстегнула в них позывы к убийству. К овату, который стоял за пушкой в черной маске, покрывшейся зелеными сверкающими осколками, подбежал наемник:

— Скаиты ушли, оват!

— Они сделали свою часть работы. Они нам больше не нужны.

— Все, что от них осталось, это их бурнусы, — не отставал наемник. — Они как бы… как бы распались.

— Позже посмотрим. Чтобы забрать мальца, мы можем обойтись без скаитов.

— Еще вот что, оват: Коралион горит. Эфренцы восстали. Они тысячами окружают храм крейциан.

Офицер притивов яростно взглянул на опталиевую дверь.

— Эти чертовы матрионы горько пожалеют, что нам приходится тратить на них свое время!

Тишину молчания рвал треск дезинтегрирующего луча. Матрионы со страхом смотрели, как расширяется темное пятно на серой опталиевой двери. Они не стали разбредаться по амфитеатру, но стянулись в центр, вокруг кресла старейшины, вокруг Муреми и ребенка Оники. Большинству из них пришлось оторваться от своих повседневных дел; они наскоро накинули свои повседневные серо-голубые платья, и их неприбранные волосы падали на плечи светлыми, русыми, поседевшими или черными каскадами. Тревога им добавила морщин, подвела темными кругами глаза, заставила осунуться лица. Они слышали, как ужасе и агонии кричали их сестры, и хоть и сидели запершись, понимали, какое жуткое зрелище ждет их снаружи (в случае, если удастся выйти из этой комнаты живыми, на что оставалось все меньше шансов). Они гадали, откуда узнали наемники о том, что сын Оники в Тутте, и как им удалось преодолеть неодолимое принципиально препятствие клеточного распознавания (на незваных гостей, клеточные координаты которых не внесли в блок идентификации, автоматически наводились лучи высокой плотности; система, которую пока что сумел обойти только таинственный любовник Оники).

Всего за несколько часов матрионы привязались к сыну изгнанницы, словно все время только и ждали возможности вытащить из-под спуда материнское чувство, похороненное ими глубоко в подсознании. Они заспорили, как дети, за привилегию приютить его в своей келье. В отчаянии они обратились к мудрости Муреми, которая, озорно поглядывая, решила их проблему, уведя мальчика с собой. Все они бросились в келью старейшины, когда во время смены вахт зазвонили сигнальные колокола: их первой мыслью было увести ребенка в безопасное место. Быть может, помимо прочего они на такой манер извинялись перед изгнанницей за непримиримость, за унизительное обращение, которому она подверглась. Оники нарушила правило № 2 Тутты, а они отвечали за соблюдение тутталочьих законов, но в те тревожные часы, что переживал Эфрен, они осознали, что следует избавляться от жесткости своих принципов, их неподатливости, их негибкости. Вторжение на планету имперских армий и крейциан, истребление коралловых змей, обрушение части великого органа — все эти события нарушили естественный баланс, и даже если повстанцы добьются успеха в своем предприятии (а как идет у тех дело, тутталки не знали), больше уже ничто никогда не будет как прежде. Эфренцам придется придумывать новый стиль жизни, чтобы создать новое равновесие. Тутталки примут активное участие в переосмыслении задач, в перестройке, но какая роль будет им отведена — пока не представляли.

Дверь уже трещала, и в узкую щель залетали искры страшного зеленого луча.

— Боже мой! Мы пропали, — застонала Гомаи.

Муреми строго посмотрела на сестру.

— Пока мы дышим, будем гордо держать голову и не терять надежды!

В этот момент ребенок пронзительно зашипел. Прежде чем старейшина успела отреагировать, он отвел ее руку, протолкнулся между тесными рядами матрион и отправился к дальней стене зала.

Там стоял мужчина в некрашеных льняных штанах и куртке. Матрион сразу поразило его сходство с сыном Оники: те же черные вьющиеся волосы, те же блестящие темные глаза, та же смуглая кожа. Они поняли, что стоят перед человеком, который несколько лет назад приходил похитить девственность их младшей сестры. От изумления они даже не задумались, как он сумел прорваться в осажденное помещение.

Мужчина поднял ребенка и долго не отпускал от груди. От него исходило легкое свечение, сверхъестественная энергия; по щекам катились блистающие как алмаз слезы, от которых захотелось расплакаться и матрионам. Еще больше они удивились, услышав первое слово ребенка:

— Папа.

Его чистый голосок разнесся по залу, словно ударил гром. Они забыли о коварном потрескивании зеленого луча на опталии.

— Там наемники, которые хотят забрать вашего сына, — объявила Муреми, снова обретая дар речи и чувство реальности.

Шари поставил Тау Фраима обратно на пол.

— Благодарю, что защитили его, — сказал он. — Особенно учитывая, что он — плод запретной любви…

— Глядя на вашего сына, думается, что нарушение правила того стоило, — сказала Муреми. — Но обо всем этом мы поговорим позже: через несколько минут в эту комнату ворвется пара десятков разъяренных наемников. Дверь вот-вот подастся.

Шари бросил взгляд на растущую трещину в опталии, зеленую от брызгающих искр. Он мог с Тау Фраимом немедленно присоединиться к Оники, прикованной к постели в комнате крейцианского храма, но не чувствовал себя вправе бросить этих женщин на произвол судьбы. Прежде чем отправиться на Эфрен, он побывал в нефе индисских анналов. Те отправили его на ментальную разведку в крейцианский храм, на улицы Коралиона и в монастырь Тутта. Он обнаружил, что мятежные эфренцы с оружием в руках тысячами собирались к холму из черного кварца, на котором стоял храм, что отряд наемников-притивов в сопровождении двух скаитов пытался проникнуть в монастырь, где разместили Тау Фраима, и что несколько крейциан укрылись в комнате Оники. Он увидел шрамы и чуть более светлый оттенок кожи по всей правой стороне молодой женщины и понял, каким ужасным страданиям она подверглась. Еще Шари удостоверился в том, что, хотя Оники и Тау Фраим не были инициированы антрой, все, что ему нужно было сделать — это взять их за руку, и они бы переместились вместе с ним силой мысли. Они образовали неделимое целое, индисского дэва. То, что решал один, спонтанно принимали двое других; то, что чувствовал один, чувствовали двое других.

Он посчитал, что необходимость диктует, чтобы он вначале явился в монастырь. Шари рассчитывал уйти сразу после того, как заберет сына, но истерзанные тревогой лица матрион заставили его изменить свои планы. Он понадеялся, что викарий, запертый в комнате Оники с кардиналом и миссионерами, не до такой степени потеряет рассудок, что исполнит свою угрозу. Махди принял меры предосторожности и захватил волнобой, который вручил ему Жек и которым он собирался воспользоваться, если священники станут мешать ему увести Оники. Теперь он высвободил его из-за пояса штанов, снял предохранитель и направил на дверь.

— Не стойте посреди комнаты, — приказал он матрионам. — Залягте в пролетах!

Они без звука рассыпались, устремившись к маленьким винтовым лесенкам, которые вели в пролеты амфитеатра, и улеглись в узких промежутках между сиденьями и вертикальными деревянными стойками. Муреми хотела взять Тау Фраима за руку, но мальчик увернулся и изо всех сил ухватился за ногу отца.

— Ваш сын не хочет за мной идти, — сказала старейшина, тревожно поглядывая в сторону двери. За быстро расширяющейся щелью в опталиевых дверях она уже различала серые с белым фигуры.

— Идите и укройтесь, — сказал Шари. — Он останется со мной.

Старейшина в знак протеста открыла было рот, но он властным жестом руки от нее отмахнулся. Она, хрипло выпалив неразборчивую тираду, с видимым сожалением вскарабкалась на несколько маршей по ближайшей лестнице и залегла на пол.

Внутри Шари вдруг объявилась неведомая сила — животная энергия, которая с пронзительной ясностью связала напрямую его мышцы и мозг, отчего возросла его сила, обострилось зрение и ускорилась реакция. На какие-то секунды ему почудилось, словно он прощается со своим человеческим телом, вселяется в длинное извивающееся существо, скользит по узким и темным галереям, ползет под краснеющим глазом карликовой звезды и бирюзовым оком голубого гиганта.

Он глядел, он слышал, он себя ощущал как коралловая змея. Шари наклонил голову и увидел, как с улыбкой смотрит на него Тау Фраим. Именно он, его сын, проживший первые три года своей жизни в великом органе, дал ему силу и скорость гигантских рептилий. Его язык заскользил меж открытых губ, завибрировал, издал резкое шипение.

Мумифицирующий луч, прошедший через опталий, без особых трудностей разрезал дверь, отталкиваясь от получившейся бреши, по всему периметру — составляющие структуры сплава отслаивались, как нити от полотна. Обе створки с оглушительным грохотом рухнули, и в зал ворвались трое наемников. Свет настенных бра заискрился на направляющих, вживленных в их предплечья, на дисках, выступавших из-под закатанных рукавов.

Они рассчитывали найти горстку напуганных пожилых женщин да ребенка, и не принимали никаких особых мер предосторожности, вторгаясь в зал заседаний Тутты, тем более что ожидание только подстегнуло их нетерпеливость. Притивы осознали свою ошибку, когда им в грудь или горло прилетели прямые и ровные светящиеся трассы. У одного из них сработал рефлекс — прежде чем потерять сознание, он вытянул руку в направлении человека, стоявшего в центре комнаты, и спустил пружину своей дисковой пусковой установки. Диск промахнулся мимо цели и с таким неистовством ударил в деревянную стойку, что ушел в нее полностью.

— Назад! — рявкнул искаженный полостью маски голос. — Там вооруженный человек!

Шари (или змеиный инстинкт, который в нем поселился) почувствовал, что противникам не следует давать времени прийти в себя и перестроиться. Он широким шагом устремился к зияющему отверстию, двигаясь с поразительной, сбивающей с толку, чуть ли не пугающей его человеческий разум скоростью. Такого рода движение не имело ничего общего с мысленным перемещением, которое сводилось к нематериальной вспышке и, говоря вкратце, предлагало другое видение пространства и времени, другой способ подхода к материи.

Казалось, наемники двигались в замедленной съемке. Они с удивленным видом распрямлялись, вытягивали руки и жали на спусковые крючки, вживленные во впадины их ладоней. В три или четыре раза превосходящий в скорости своих противников Шари с обескураживающей легкостью уклонялся от дисков, даже если в его направлении летело несколько одновременно. Его необычайно чувствительное обоняние улавливало множество запахов… запахи обугленной плоти, запахи страха, далекие запахи крови. Он добрался до двери, меткой очередью поразил две серо-белые тени, опрометчиво сунувшиеся в проем, выскользнул в холл.

Махди уловил скрип дисков, скользящих по направляющим. Он во мгновение ока оценил ситуацию — расположение своих противников, топологию поля боя: двое мужчин за дезинтегрирующей пушкой, трое слева от него (прижались к стене), черный силуэт овата справа от него, группа серых теней чуть дальше (у входа в холл). С серией щелчков распрямились пружины дискометных установок. Он понял, что не все диски были нацелены в него: некоторые из них неслись к Тау Фраиму, который в свою очередь проник через зияющий проем в броневой двери.

*

Деревянная панель тряслась от глухих ударов. Викарий приставил дуло своего излучателя к виску Оники. Он больше не контролировал свои телодвижения, и металлическое жерло регулярно билось в висок молодой женщины.

— Уберите оружие! — прорычал кардинал д’Эсгув. — Позиции силы уже не для нас, и лучше договориться о капитуляции. Довольно пролилось крови.

— Только откройте дверь, и я вам разнесу череп! — выкрикнул Грок Ауман.

— Вы только оттягиваете срок расплаты, — возразил кардинал. — Приготовьтесь предстать перед Крейцем как достойный солдат Веры.

— Я предстану, когда сочту нужным! — завопил, выпучивая глаза, викарий. — Как можно позже! Эта маленькая шлюшка будет моим живым щитом. Они пришли спасать ее, они не посмеют в нее стрелять.

— Ваше сердце так же черно и воняет, как дырка в вашей заднице, Грок Ауман!

— Дырка в моей заднице совершенно невинна, Ваше Преосвященство, а вот от вашего языка так и несет вульгарностью!

Вырезанная из палисандрия — чрезвычайно твердого дерева — дверь до сих пор сопротивлялась ударам тарана, но шарниры, прикрученные к стене, начали вылазить из гнезд.

Грок Ауман схватил Оники за запястье и грубо вытащил ее из постели. После страшного падения сквозь коралловой щит она в первый раз вставала на ноги, и подкашивающиеся ноги ее едва держали. Викарий позволил ей прикрыться шелковой простыней, затем встал позади нее, обхватил рукой вокруг шеи, а свободной рукой уставил волнобой ей в щеку.

— Я приказываю вам отпустить эту женщину! — загремел кардинал.

— И как же вы меня заставите ее отпустить, Ваше Преосвященство? — огрызнулся Грок Ауман. — Силой?

— Именем Крейца.

Викарий язвительно хихикнул:

— Оставьте, бога ради, Крейца в покое! Прошло пять тысяч лет, как он мертв!

От прикосновения священника Оники зазнобило — не от страха, от отвращения. У нее было чувство, как будто тьма его души окутывает, марает, унижает ее.

Дверь слетела с петель и повалилась на пол. С десяток эфренцев, которых подвело внезапно поддавшееся препятствие, рухнули по инерции внутрь палаты, словно кегли. Толстый железный брус, который они использовали как таран, выскользнул из их рук, прокатился по полу и с силой ударил в изножье кровати. Путаясь друг в друге, они быстро — насколько позволила небольшая комнатка — поднялись на ноги. Некоторые из них, вероятно, пулоньеры или рыбаки, были вооружены гарпунными ружьями, прочие — топорами, длинными кухонными ножами или садовой утварью. Их руки и лица застыли, когда они обнаружили странную пару, состоящую из викария и бывшей изгнанницы, одетой всего-навсего в шелковую простыню.

— Металлическая вещица, что у меня в руке — это волнобой! — зарычал Грок Ауман. — Сделаете один угрожающий жест, и я разнесу вдребезги череп вашей драгоценной Оники Кай!

Эфренцы переглянулись.

— Отдайте нам Оники, и мы гарантируем вам жизнь! — сказал один из них — дородный мужчина, одетый в традиционный комбинезон капитанов Пулона.

По бескровному лицу Грока Аумана расплылась жуткая усмешка.

— Не держите меня за болвана, капитан! Если я приму ваше предложение, вы меня прикончите, стоит мне перейти этот порог.

— У вас не остается выбора, викарий. Ваших скаитов, чтобы вас защитить, тут больше нет.

— Вы как-то связаны с их пропажей? — спросил кардинал.

— Она пришлась нам наруку, но отношения к этому мы не имеем никакого, — ответил капитан. — Чистое совпадение, Ваше Преосвященство. Мы планировали забросать их жидкой пеной и были удивлены, не увидев ни одного в храмовых коридорах, а когда обнаружили их пустые бурнусы — смекнули, что они куда-то делись.

— Почему вы выступили раньше, чем планировалось?

— У меня были подозрения насчет одного из моих людей, Кэла Пралетта. Мы проследили за ним, увидели, как он выходит из храма, и решили сдвинуть вперед время операции. Я Саул Арнен, и тех наемников, которых вы отправили по моему адресу, встретили с почестями по их заслугам: их распятые тела украшают ворота портовых складов. А теперь, викарий, отпустите эту женщину!

Саул Арнен вскинул гарпунное ружье к плечу и прицелился в голову Грока Аумана. Оники отчетливо ощутила, как напряглась на ее шее рука викария.

— Я вам даю пять секунд, чтобы убраться! — взвизгнул Ауман. — А потом я спущу курок, и я не бросаю слов на ветер!

Саул Арнен опустил ружье и, коротко кивнув, приказал своим людям выполнять. Неохотно, яростно сверкая глазами, сжимая челюсти и кулаки, они медленно пошли к дверному проему.

Грок Ауман удовлетворенно ухмыльнулся, и, подталкивая Оники коленом в поясницу, вынудил ее двинуться вперед.

— Скажите своим людям, чтобы они очистили коридоры и лестницу в подвал!

— Кто мне гарантирует, викарий, что вы не убьете эту женщину, когда добьетесь своего? — спросил Саул Арнен прежде, чем выйти.

— Придется тебе удовольствоваться моим словом, паритоль! Что ж, Ваше Преосвященство, я расчистил путь; вы проследуете со мной?

— Конечно! — ответил прелат.

И он совершенно неожиданно бросился, как дикий медвигр, на своего секретаря. Сначала он схватил его за вооруженную руку и с силой задрал ее вверх. Из дула оружия вырвался сверкающий луч и врезался в потолок, оставив большую дыру с черными дымящимися краями. От удивления Грок Ауман ослабил другую руку, Оники мгновенно этим воспользовалась, чтобы ринуться на пол и вырваться из хватки своего похитителя. Она нырнула на четвереньках под кровать, где как могла поправила вокруг тела простыню.

— В ад я с тобой проследую, Грок Ауман! — взревел кардинал.

Двое сцепившихся мужчин упали на кровать. Пружины старой сетки заскрипели все разом. Викарий ухитрился засунуть дуло своего оружия под подбородок противнику и нажать на спусковой крючок. Ослепительная вспышка света осветила исхудавшее лицо прелата. Его затылок разлетелся, а мозг, вырвавшись из зияющего отверстия, влепился в стену позади. Викарий бешено оттолкнул его плечом, и он повалился на паркет. Грок Ауман огляделся в поисках заложницы, и по сошедшимся в одной точке взглядам окаменевших миссионеров понял, что она укрылась под кроватью. Он распрямился, и в этот момент его шею пронзил пущенный из дверного проема гарпун. Викарий отпустил свой волнобой, схватился обеими руками за металлическое древко, и отчаянно попытался вытащить его из горла. Сипя, с застилающей глаза мутной пеленой, он сделал несколько нетвердых шагов, прежде чем рухнуть на стул. От удара гарпун погнулся и разорвал ему шею.

Саул Арнен помог Оники встать. В палату набились множество эфренцев, и по коридору и лестницам понеслись крики радости. В общем ликовании не участвовали только окаменевшие, прижатые к стене миссионеры.

— Вы свободны, дама Оники! — провозгласил Саул Арнен.

Его улыбка увяла, когда он заметил трагический взгляд молодой женщины. Нетерпеливым взмахом руки он велел эфренцам замолчать.

— Я слышала, как они говорили, что наемники из Притива атаковали монастырь, — прошептала она.

— Они не смогут проникнуть за заборы Тутты. Система клеточной идентификации не…

— С ними были скаиты-стиратели. С заданием заставить администраторш отключить идентификатор.

— Надеюсь, они пропали вовремя, — вздохнул Саул Арнен.

Он повернулся к остальным, взмахнул своим гарпунным ружьем и заорал:

— В монастырь!

— В монастырь! — воскликнули сотни голосов.

*

Тау Фраим проворно и грациозно уворачивался от шипящих дисков наемников. Время от времени Шари поглядывал на сына, чтобы убедиться, что того не задело. Сначала рефлекс понуждал махди вытолкать ребенка за ту сторону двери и держать подальше от вестибюля, но вскоре он понял, что Тау Фраим гораздо лучше его самого приспособился к рептильной энергии, темпу, остроте зрения, искажению пространства-времени. К тому же он осознал, какие преимущества дают отвлекающие маневры этой подвижной, недосягаемой цели: она вдвое уменьшила количество снарядов, от которых он должен был уклоняться сам, и позволила сосредоточиться на собственных выстрелах.

Он перескочил через пушку-дезинтегратор и в прыжке открыл огонь по двум наемникам, присевшим за постаментом. Затем он гибко приземлился, развернулся, шагом в сторону уклонился от трех дисков и выпустил очередь в сторону овата. Последний молчком упал, схватившись руками за живот. Прочие не догадывались, что нет смысла тратить время и энергию на Тау Фраима. До них, раздраженных легкостью, с которой этот ребенок играл с их снарядами, не доходило, что он безоружен и потому не может ударить в ответ.

Когда они наконец решили сосредоточить свои усилия на Шари, таком же неуловимом, как и ребенок, но вооруженном волнобоем, их оставалось четверо. Четверо наемников, которые отступили к выходу, не переставая отстреливаться дисками. Теперь они понимали, что имеют дело не с обычными противниками, а со странными полу-животными, полу-мифическими существами, причем в любом случае — существами непобедимыми; и, хотя их всегда школили в духе достойной максимы «победа или смерть», они избрали отступление. Они безусловно потерпели провал, они не сумели захватить ребенка тутталки-изгнанницы; они знали уставной порядок в случае неудачи — им надлежало с честью покончить с собой, но их овата, чтобы проследить за исполнением устава, здесь больше не было, а дисциплина с момента провозглашения империи Ангов и наделения властью организации Притива ощутимо ослабла. Притивы, изначально просто группа отщепенцев, вышвырнутых из рыцарей-абсуратов, выросли в тени планетарных правительств, которым требовались молчаливые исполнители для выполнения грязной работы. По сути, они жили в ночи, как равнинные хищники, чьи глаза светятся во тьме, как убийцы, воры, заговорщики, жиголо, однако при свете дня их руководство, конечно, истинную их природу отрицало. Союз с Ангами Сиракузскими и скаитами Гипонероса, безусловно, позволил Притиву сразить своего исконного врага, Орден Абсуратов, но этот триумф парадоксальным образом повел Притив к его закату: оковы бдительности и скрытности ослабли, и Притив превратился не более чем в обычную армию. Его сжег блеск Сиракузы, как опаляют крылья насекомые в лучах светошаров. Он отбросил Орден, ненавистного прародителя, в тень, и, следуя беспристрастному круговороту бытия, свет отбросил его самого обратно в ничто. Вот по каким причинам четверо выживших наемников предпочли бежать, а не сойтись с этими двумя странными противниками (считая ребенка!) в смертельной схватке.

Они пробежали по коридору, пронеслись по галереям внутреннего сада, где стоял стойкий запах крови, перескочили через трупы администраторш на караульном посту и выбрались из монастыря через черный ход.

Шари, хоть и был быстрее, не стал их преследовать. Он печально взглянул на окровавленные тела тутталок, разбросанные в траве, на дорожках и по цветникам в саду. Синий свет Ксати Му подкрашивался багрянцем Тау Ксир. Он засунул волнобой за пояс своих штанов, взял Тау Фраима за руку и вернулся в зал заседаний, где матрионы снова собрались вокруг кресла настоятельницы.

— Опасность миновала, — объявил он. — Вы можете выходить.

— Сколько наших сестер…

У залившейся слезами Муреми застряли в горле слова. Тау Фраим выпустил отцовскую руку, подошел к ней и обватил за ноги. Старейшина склонилась над ним и нежно погладила по волосам.

В этот момент в притихший зал проникли отголоски шума.

Шари, Тау Фраим и матрионы поспешно пересекли сад (когда перед Муреми открылось ужасное зрелище застывших в вечном сне ее дочерей, она расплакалась еще горше) и вышли на улицу, которая спускалась к порту Коралион и мосту, ведущему к лифту в главной опоре. Внизу они увидели колонну эфренцев, с громкими криками поднимающихся к Тутте. Группа мужчин, вооруженных гарпунными ружьями, преследовала четырех оставшихся в живых наемников, которые прорвались через лесок и устремились к океану. Сами того не зная, беглецы загнали себя в тупик: скоро эфренцы прижмут их к черной воде Гижена, и у них не останется иного выбора, кроме как принять смерть, к которой обязывает суровый долг.

Шари сразу узнал закутанную в белую ткань фигурку, возглавляющую толпу. Он поднял Тау Фраима, посадил его на плечи и огромными шагами (животная энергия коралловых змей его покинула, но с ним все еще оставалось ощущение полета), устремился к Оники. Матрионы поотстали, и повстанцы, словно сообразив, что должны пустить бывшую изгнанницу встретиться с ее принцем один на один, замерли тоже.

Шари и Оники, приближаясь друг к другу, неприметно замедляли шаги. Им не хотелось лишней резкостью движений испортить момент, о котором оба мечтали больше трех лет. Над Коралионом и его окрестностями царила глубокая торжественная тишина, и только эхом отдавались далекий рокот волн и глубокие долгие ноты органных труб. Лучи двух звезд, красного карлика и синего гиганта, сошлись, окаймив контуры всего вокруг роскошной лилово-розовой оторочкой.

Когда их разделял всего лишь метр, они остановились и молча вгляделись друг в друга; в любом случае — эмоции не дали бы им выговорить ни слова. Он нашел ее еще прекраснее и желаннее, несмотря на тонкие шрамы, исчеркавшие правую сторону лица. Он снова видел, как она возникает из облака пара и выходит из душа в своей келье, обернув грудь махровым полотенцем: в ее лице все так же проглядывала красота ее души (хотя в этой красоте сквозила теперь нота углубленности), и песнь любви эхом отозвалась в нем с неслыханной силой. Она же вспомнила его, худого и грустного, с щеками, заросшими многодневной щетиной, в порванной тунике, и ей снова, больше, чем когда-либо, захотелось принадлежать ему, полностью слиться с ним.

— Мой принц, — прошептала она голосом, прозвучавшим, словно музыка. — Шари…

Шари ссадил Тау Фраима на землю, охватил ее плечи и нежно привлек к себе.

Похоронив своих мертвецов, эфренцы организовали большое торжество, чтобы отпраздновать сразу и обретенную ими свободу, и свадьбу Оники с Шари. Они развесили по городу флаги, украсили экипажи и устроили торжественную процессию с бывшей изгнанницей, махди и их сыном. На Оники была старинная эфренская одежда — белое платье, расшитое океанским жемчугом, подчеркивающим ее красоту. Шари надел поверх туники светлую жилетку почетного гражданина Коралиона. Что до Тау Фраима, то его нарядили в шерстяной костюмчик и пятнистые башмачки, в которых он явно чувствовал себя не слишком уютно. Вдоль всего пути стояли ликующие эфренцы и бросали в их повозку лепестки роз, и цветочные ароматы растворялись в соленых запахах, приносимых порывами ветра.

Матрионы решили не устраивать перерыва на траур. Они передали тела убитых сестер их семьям и немедленно переформировали смены очистки. Небесные лишайники, которые уже забили второстепенные трубы, быстро скапливались в главных трубах, и тутталкам следовало любой ценой не допустить, чтобы Коралион затопила темная и холодная ночь. Поэтому они мобилизовали всех уцелевших небесных чистильщиц и отправили их в великий орган. Иногда, когда шум утихал, до Оники долетало далекое пение ее сестер, и в ее теле пробуждались пьянящие ощущения карабканья по кораллам.

Она больше не видела своих родителей: ей сказали, что они умерли от горя через несколько недель после ее высылки на Пзалион. А ее братья и сестры, уставшие читать укор в глазах встречных прохожих, предпочли переселиться в небольшие городки эфренского континента.

Пулон предоставил в распоряжение новобрачных свое лучшее здание — дом, возвышавшийся над портом. Его отмыли сверху донизу, превратили верхние офисы в спальни, а нижние — в банкетный зал, украсили его цветами, морскими звездами и ракушками.

Тутту на банкете представляла одна Муреми, и ее присутствие мотивировалось главным образом причинами политическими и практическими. Прежний магистрат вошел в сговор с крейцианами, потерял всякое доверие, всякое влияние на народ, и Эфрен на время остался без правительства. Одетая в официальную мантию Муреми пользовалась авторитетом среди патрионов Пулона, и за трапезой попросила их активизировать работы по укрепления опор, поврежденных гигантскими серпентерами, а также обдумать ее предложение о создании нового правительства, которое состояло бы на треть из патрионов, на треть из матрион и на треть из городских советников, избранных населением.

— Равновесие на Эфрене в значительной степени зависит от наших двух корпораций, — заявила она. — Эпизод с серпентерами показал, что мы должны уделять приоритетное внимание решениям, касающимся кораллового щита и опорных пилонов.

— Вы не опасаетесь, что наша работа пострадает от того, что слишком сильно будет привязана к политической жизни? — возразил какой-то патрион.

— До сих пор она в основном страдала от недостатка связи с политической жизнью, — ответила старейшина. — И цена, заплаченная Туттой, слишком непомерна, чтобы оставить все как есть.

Она вышла из-за большого стола еще до окончания банкета, сходила попрощаться с Оники и Шари, поцеловала Тау Фраима и тихонько удалилась, горбясь от горя и тяжести лет.

Оники и Шари любили друг друга большую часть ночи. Он оказался крайне ласков, и она не чувствовала своих ран. Тау Фраим крепко спал в соседней комнате.

— Мы уйдем на заре Ксати Му, — прошептал Шари.

Голова Оники, покоящаяся на его плече, слегка приподнялась.

— Как?

— Ты будешь странствовать силой моей мысли. Человечество нуждается в нас троих. Потом, если ты захочешь, мы вернемся и поселимся на острове Пзалион.

— Я пойду, куда пожелаешь ты…

— Мои желания стремятся за твоими влечениями. Тебе нужен коралл, а мне нужна ты.

Она подалась вперед, и ее губы проворно поймали рот ее принца.

Глава 23

О махди Джабайб, избавь меня от недуга.

Нарисуй на моем теле знаки исцеления,

посей семена жизни в мою больную землю.

Молитва исцеления. Братство звездных целителей (Джабайб: гриф на языке садумба)

Скафандр страшно грелся, но, окутанный гибкими охлаждающими щитами, вошел в атмосферу Земли без особых осложнений для своей пассажирки. Она ничего вокруг не видела — с одной стороны, потому что иллюминатор тоже был закрыт щитами, с другой стороны (и это, несомненно, сыграло главную роль), потому что потеряла сознание.

Когда она очнулась, ее ослепил солнечный свет. Краем глаза она заметила, что парашюты скафандра раскрыты. Пустотный костюм медленно спускался к белому облачному покрову. Гудение вспомогательного двигателя прекратилось, глубокую тишину стратосферы возмущал только свист воздуха вокруг металлических выступов и округлой носовой поверхности.

Теперь из выживших со всего «Эль-Гуазера» осталась она одна. Она не знала, что ее ожидало на Земле предков, откуда их прадеды улетели десять тысяч лет назад (чуть более ста лет С.С.В., но как только она пыталась перевести Д.С.В. в С.С.В., ее принималась мучить мигрень): будут ли ее населять люди — жертвы непонятного зла, о котором говорится в гимне возвращения, или устрашающие монстры, или странные и кровожадные существа? Не заразится ли она проказой городов, от воспоминаний о которой в глазах хранителей памяти вспыхивал страх? Достаточно ли будет тверда почва, чтобы выдержать ее вес? Или будет настолько суха, что образует твердую обжигающую корку?

Она все еще чувствовала в руке, в плече, во всем боку дрожь металла, рассекавшего плоть. Она била до головокружения, рубила руки, торсы, ноги, головы, вспарывала животы, глотки. Опьяненная местью, опьяненная кровью, одержимая воинственным, варварским духом.

В голове у нее мелькали спутанные образы…

Электрические дуги высоковольтных хлыстов сходятся на главных входных дверях и не дают армии внекастовых, собравшейся в коридоре, пройти в актовый зал. Вооружившийся дагой управляющий Жиль предлагает, чтобы несколько людей проскользнули по воздуховодам, проходящим через кессоны с охлаждающей жидкостью центрального корабля.

— Безумие! — протестует кто-то из внекастовых. — Там, внизу, такой жар, что мы в считанные секунды обуглимся.

— Не уверен, — возражает управляющий Жиль. — Если система не пришла за все время в негодность, то как только повышается температура, запускаются наружные вентиляторы. Будет жарко, но терпимо. Мы выйдем через канал под трибунами, зайдем к ним в тыл, а вы воспользуетесь нашим отвлекающим маневром, чтобы взять актовый зал. Как думаете, Гэ?

Все взоры прикованы к избранной. Она по настоянию управляющего Жиля в конце концов надела платье. Из рук в руки переходят чаши с криптой, сваренной жрецами-отступниками, и в полумраке коридора сияют глаза, опьяненные силой грибка. Она кивком одобряет предложение Жиля. С момента, когда бескастовые вырвали ее из когтей шести смотрителей, у нее еще не было случая пустить в ход саблю, рукоять которой обжигает ей руку, и ей не терпится вступить в битву с подручными правящих каст.

Из металлического пола выворачивают решетку люка. Струи горячего пара обжигают лица и руки бескастовых, склонившихся над лазом.

— Вы с ума сошли, раз хотите нас туда затащить! — громыхает чей-то голос.

— Это просто пары конденсата, — заверяет управляющий Жиль.

Подкрепляя слово делом, он отталкивает людей в сторону и решительно лезет в узкий проем. Через несколько минут мучительного ожидания сквозь металлический пол пробивается его искаженный глухой голос:

— Можете спускаться. Нет никакого риска.

Один за другим вслед за ним спускается около пятидесяти человек.

— Может, им удастся нейтрализовать электрохлысты, — замечает кто-то из женщин после долгого молчания. — Но парализоты?

Противостоять летающим зондам, дистанционно пилотируемым техниками и упреждающими, может оказаться труднее, чем электродугам — небольшим пушкам, с которыми управляются непосредственно смотрители.

— Окунитесь в ментальные вибрации своих братьев и сестер, проникнитесь их энергией, — громко сказала Гэ. — Мы найдем способ одолеть парализотов.

Они подчиняются ей беспрекословно, безгранично, потому что она избранная, а они привыкли подчиняться. Их покорность беспокоит ее и даже пугает: что они будут делать на Земле? Не поспешат ли они повиноваться первому же претендующему на власть?

Не проходит и десяти минут, как группа Жиля добирается до прохода в актовый зал. Взгляды защитников, прикованные к входным дверям, не примечают решетки, поднимающейся у центральной сцены, силуэтов, бесшумно выбирающихся на палубу, крадущихся между пролетами трибун…

Образы в уме Гэ уже сменяют друг друга в синкопированном ритме. Ее саркофаг кажется неподвижно замершим между небом и землей. Она мельком задумывается, а подкреплены ли истории о гравитации, о притяжении, хоть одним реальным случаем, и не собирается ли она вечно парить в атмосфере голубой планеты.

Электрохлысты смотрителей, захваченных врасплох нападением со спины, отвернулись от дверей на несколько секунд, этого времени достаточно для Гэ и ее войска, чтобы с криком ворваться в актовый зал. Избранная в первых рядах тех, кто саблями сметает стоящие у них на пути темные фигуры. Она бьет острием и лезвием, охваченная неудержимым неистовством смерти, и трепет металла передается ей в руку, в плечо, в шею. Каждым ударом она мстит за унижения, которые претерпела от смотрителей. Клинок вонзается в их плоть, как их гениталии вонзались в ее, кровь пятнает их, как их моча и их семя запятнали ее, их шеи ломаются, как была сломана ее девственная плева, их головы отлетают прочь, как отлетели ее иллюзии. Постепенно волны сторонников Маа подминают шеренги смотрителей, которые уступают численному превосходству и в конечном итоге рвутся. Несмотря на то, что рука тяжелеет, Гэ набрасывается на раненых, на трупы с неслыханной жестокостью — тем более абсурдной, что уже бесполезной. От ударов лезвия по телам у нее ломит шею, грудь и спину.

— Парализоты! — вопит кто-то.

Она перестает махать саблей, смотрит вверх и замечает угрожающую орду маленьких зондов, выстроившихся под потолком.

— Почему они не нападают?

В огромный зал спешат уже тысячи сторонников избранной. Управляющий Жиль с трудом пробирается к Гэ.

— Они под телеуправлением техников или упреждающих, — говорит он с тревогой. — Меня беспокоит их неподвижность.

— Но она же в нашу пользу, — откликается Гэ.

— За этим что-то скрывается. Мы должны немедленно захватить головные корабли.

Саркофаг пересекал облачный слой. Гэ увидела, что ее окружают странные туманные вуали, серые и белые. Она полагала, что облака — это создания, рожденные в результате союза холодных и горячих воздушных масс (она об этом читала что-то такое в библиотеке в холостяцких отсеках, прежде чем кислородные ограничения вынудили бескастовых оставаться взаперти по своим каюткам), но не думала, что у них будет такая парообразная, рваная консистенция. Ее воображение, такое же ограниченное, как проходы и каютки «Эль-Гуазера», не могло представить вещей настолько необычных.

Головные корабли пустынны, как будто лишились всех своих обитателей. Им навстречу выбегает мужчина, его побелевшее лицо и выкатившиеся глаза выражают неописуемый страх. На нем зеленый комбинезон техника.

— Харп, наш сторонник, — поясняет управляющий Жиль.

— Управляющие и другие касты… сели в шаттлы, — бормочет Харп, которому еле удается перевести дыхание.

— Ничего страшного, — говорит Жиль. — Мы возьмем оставшиеся шаттлы.

— Сработала функция «К»…

Теперь изменился в лице Жиль.

— Сколько времени у нас осталось? — невыразительно спрашивает он.

— Пятнадцать… пятнадцать минут С.С.В.

— Если действовать быстро, этого хватит, чтобы погрузиться на борт и убраться от взрывной волны!

По вспыхивающим в его глазах огонькам отчаяния Гэ понимает, что управляющий Жиль пытается уговорить прежде всего самого себя.

— Мое начальство промахнулось, — стонет Харп. — Страшно промахнулось: они не сообразили, что функция «К» распространяется не только на ракетный поезд, но и на весь комплекс десантных шаттлов. Людям, которые все это конструировали, вовсе не улыбалось, чтобы враги могли сбежать на посыльных кораблях. Я сам только что убедился.

За этими словами следует напряженное молчание. Голова колонны взрывается паническими шепотками, они разлетаются по проходам как лесной пожар. Управляющий Жиль сглатывает и хрипло спрашивает:

— Ты уверен в своих словах?

— Конечно, — говорит Харп, задувая хрупкий огонек надежды, который все еще светится в глазах Гэ. — Я заходил в центральную пилотажную рубку, бортовые компьютеры это говорят совершенно недвусмысленно. Мое начальство решило, что директива «К» касается только основного поезда, и не удосужилось взглянуть на экраны мониторов.

— Давайте немедленно остановим процесс!

— Невозможно! Придется демонтировать все электронные схемы. Это три Д.С.В.-дня работы… Мы взорвемся, но они тоже. Ничего и никого не останется от «Эль-Гуазера»…

Управляющий Жиль оглядывается через плечо. Лица за его спиной — маски отчаяния.

— Ты хочешь сказать, что мы пропали, Харп?

— Я не «хочу», я прямо так и заявляю.

— Мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы спасти избранную! Во имя Маа и ясновидящих…

Техник Харп поднимает глаза на Гэ. Он приоткрывает рот, закрывает его, снова открывает, но словам никак не сорваться с его губ. По всей видимости, его мучает ужасная внутренняя борьба. Свет прожекторов головного корабля прорывается в проход, отражается от капель пота на его гладкой голове.

— Решение, может быть, есть, — говорит он срывающимся голосом.

— Так ну же? Время поджимает! — вскрикивает Жиль.

— Есть… скафандр для автономного выхода… Я готовил его для себя на случай, если что-то пойдет не так…

— Я не могу принять твоей жертвы! — восклицает Гэ.

Управляющий поворачивается к ней, хватает за плечи и с жаром вглядывается в нее.

— Если кто-то из нас должен спастись, так это ты, Гэ, — твердо говорит он. — Ты, которую избрала крипта прозрений, ты, которую признали Маа и ясновидицы, ты — дар Эль Гуазера человечеству. Если ты откажешься, значит, мы так долго скитались напрасно, мы пожертвовали собой напрасно. Живи, Гэ, исполни свое назначение, и мы будем жить в тебе. Ты будешь памятью о нас. Живи, а мы встретим смерть мужественно, с гордостью, помня о тебе.

Его речь сопровождается шквалом криков.

Скафандр вынырнул из облачного покрова, и Гэ наконец увидела Землю. Ее охватило сильнейшее волнение — как в тот раз, когда она увидела в необъятном небе голубую точку планеты предков. Она попыталась различить поселения или следы цивилизации, но не заметила ничего, кроме охристых и коричневых ландшафтов, пересеченных по центру бесконечной узкой лентой голубого цвета. Отчего сотне тысяч пассажиров «Эль-Гуазера» пришлось умереть, чтобы она выжила? Перепуганное лицо техника будет преследовать ее до конца жизни.

— Сколько еще времени, Харп? — нервничает управляющий Жиль.

— Десять минут…

— Она не рискует попасть под взрывную волну?

Гэ соскальзывает в скафандр. В шлюз катапультирования избранную, управляющего и техника сопровождают всего четверо. Остальные остаются в коридорах, все они берут друг друга за руки, образуя длинную человеческую цепь, растянувшуюся на четыре корабля. Гнев, бунт, отчаяние вытеснены серьезностью и спокойствием. Они запевают гимн возвращения, и никогда еще песня надежды не звучала с такой силой в «Эль-Гуазере».

— Не знаю, — сипит Харп.

Теперь он жалеет, что предложил свой скафандр избранной. Если он и следовал учению Маа и провидиц, то прежде всего потому, что одарен от природы бунтарским духом, потому, что на такой манер самоутверждался внутри касты. Он уже не может отступить — пленник своего слова, заложник своих товарищей. Вероятно, лишь он один умрет с чувством сожаления. Он программирует курс скафандра на вход в земную атмосферу и автоматическое раскрытие парашютов. Он запускает вспомогательный двигатель, старательно закрывает иллюминатор (он остается техником и любит как следует сделанную работу) и открывает кислородный клапан. Он улавливает через стекло блеск в глазах Гэ, и его душит приступ ярости. Управляющий Жиль резко отталкивает его и легким движением руки салютует в последний раз. Она не слышит его, но полагает, что он желает ей удачи. Она улыбается ему, она не плачет, но ее одолевают угрызения совести, томят и рвут ей душу. Гимн возвращения на родину, что исходит из тысяч грудей, перекрывает рев двигателя ее скафандра. Так что, не зная, как выразить им свою благодарность, она поет вместе с ними.

Она видит, как их фигуры покидают шлюзовую камеру, круглая дверь закрывается. К ней внезапно приходит ощущение огромной скорости, и она выносится в пустоту. Скафандр, толкаемый своим двигателем, быстро удаляется от вереницы звездолетов — вытянутой серой массы, которая быстро уменьшается в поле ее зрения, — и движется к бело-голубому полумесяцу Земли. Ее угнетает чувство одиночества.

Грозный взрыв озаряет космос, сграбастывает скафандр своими могучими вихрями. Двигатель завывает, набирает обороты, чтобы его не снесло огненным дыханием. Гэ не успевает оплакать судьбу пассажиров «Эль-Гуазера», как вторая волна взрывов — вдалеке — испещряет небесную равнину роскошными световыми букетами. По мере того, как пылающие обломки кораблей и шаттлов разбегаются по темному фону неба, словно шальные кометы, она понимает, что осталась единственной выжившей среди изгнанников, последним осколком великой мечты «Эль Гуазера».

Скафандр стремительно приближался к земле, и все же в небе его движения вперед не чувствовалось. Гэ инстинктивно напрягла мышцы, чтобы подготовиться к удару. Температура внутри небольшого металлического агрегата быстро повышалась, и ее пропотевшее платье липло к груди, животу, тазу, к ногам. Она подумала, что вот-вот врежется в землю, на которую так страстно желала ступить. Внезапное усиление жара напомнило ей о мытарствах, которые она пережила чуть раньше, когда входила в атмосферу планеты.

Пустотный костюм решительно пикирует к синей поверхности, по которой бегут белые полосы. Его двигатель теперь пронзительно завывает. До сих пор система вентиляции, соединенная с двигателем, гнала приятный, в меру теплый воздух, теперь же температура внезапно повышается до невыносимой. Разворачиваются теплоизоляционные экраны, укрывают скафандр, но им не помешать резкому нагреванию воздуха в замкнутом объеме. Распластанная на металлическом настиле Гэ словно исходит водой. По ее телу текут настоящие реки, затекают между разными бортовыми приборами (которыми ей пользоваться не нужно, потому что техник запрограммировал маршрут), вызывают небольшие короткие замыкания, крошечные электрические дуги, которые напоминают ей дуговые хлысты смотрителей. Ей становится все труднее дышать, не терять нити мыслей. Может быть, это и есть смерть, этот тихий и безболезненный уход в миры Старейших. Она сейчас присоединится ко всем своим, к родителям, к Маа и ее сестрам, управляющему Жилю, соратникам Избранной… Их жертва будет напрасной. От нее ускользает сознание, а лужица пота под ней так вздулась, что у нее такое чувство, будто она тонет.

Скафандр со скрежетом рвущегося металла ударился о землю, но толчок оказался слабее, чем она ожидала. Костюм скатился по крутому склону и проехался добрую сотню метров, прежде чем стукнулся о скалистый выступ и остановился. Несколько долгих минут ошеломленная, дрожащая, измочаленная Гэ собиралась с духом. Она вспомнила наставления техника Харпа, просунула руки под приборную панель и нажала на первую из защелок ручного привода. Затем она повернулась и, гибко извернувшись, сумела дотянуться до второго рычага, расположенного с другой стороны узкого вместилища. С продолжительным шипением иллюминатор наконец открылся. Она сразу ощутила кожей ласку теплого воздуха, но этот воздух мало походил на механическую вентиляцию ракетного поезда, с ним пришли запахи, шелесты, жара, влажность, он полнился жизнью.

У вылезающей из скафандра Гэ чуть не закружилась голова. От избытка кислорода ее мозг «поплыл» в эйфории, сказавшейся на всем теле. Опьяневшая и неспособная контролировать свои движения девушка больно ударилась об усиленную окантовку иллюминатора. Выбравшись из своей узкой металлической темницы, она потратила не одну минуту, чтобы прийти в себя — стоя на четвереньках, выдохшись, опустив голову. Ее прибытие на Землю оказалось совсем не таким блистательным и экзальтирующим, как она себе представляла: ей-то виделось, как она марширует по сходням среди своих братьев и сестер по изгнанию, попирая землю с чувством и гордостью того, кто вернулся домой после ста веков межзвездных странствий. Твердая и острая земная кора резала ей руки. Гэ встала, пошатнулась, и ей пришлось опереться на скафандр, чтобы не упасть. Свет бил ей в глаза, и какое-то время она различала только смутные охристо-коричневые массы да обширную сероватую плоскость вдали. Удивительно, но она не увидела в окружающем пейзаже синего цвета, ведь из космоса Земля казалась покрытой по большей части лазурью. Она связала раскинувшийся над ней серебристо-серый покров с облачным слоем, который она пролетала несколькими часами ранее, и сообразила, что находится под одной из бело-серых полос, которые видела из ракетного поезда. Вблизи нее закружились мутные смерчики, в глаза попали мелкие частички. Рефлекс заставил ее закрыть веки, но предотвратить налипание пыли на роговицу она не смогла, тем более что у нее не было ресниц как первичных охранных фильтров, а ее слезным железам требовалось время на выработку защитной влаги. И вот она, сравнительно с тем, как следовало в подобных обстоятельствах, сделала все наоборот: она не дала времени собственным защитным системам заняться своим делом, а принялась энергично тереть глаза пальцами, и не добилась ничего кроме того, что жжение усилилось..

Посвистывание ветра наполнилось угрозой. Гэ слышалось в нем отдаленное глухое ворчанье и протяжные крики, от которых леденела кровь. Когда она сумела наконец вновь приоткрыть веки, а ее воспаленные глаза приноровились к яркому свету, она внимательно оглядела окрестности, но не заметила ни жилища, ни других следов человека, лишь изрезанный и ободранный коричневатый рельеф. Она тщетно искала эти маленькие зеленые гибкие травинки, которые видела в Музее Предков «Эль-Гуазера», эти растительные создания, называвшиеся деревьями, эти родники и мелодичные водопады. Где красота Земли, обещанная в гимне возвращения, где великолепие рассвета и заката, свежесть зелени под босыми ногами, нежный шелест ветра? Неужели таинственное зло, которое пожирало планету предков, превратило ее во враждебный пустынный мир?

По сторонам, насколько хватало взгляда Гэ, не виднелось ничего, кроме этой угрюмой, каменистой, унылой корки до самого однообразного горизонта. Может быть, она не в том месте приземлилась? Может быть, там, дальше, есть и жизнь, и красота? Она проголодалась, ей хотелось пить, она отдавала себе отчет, что оставаться тут, возле скафандра, — равносильно ожиданию смерти. В нескольких десятках метров над ней парили черные фигуры — они-то и издавали эти жуткие вопли. Она все еще не решалась углубиться в эту негостеприимную территорию, покинуть относительно безопасное убежище, предлагаемое скафандром; потом вспомнила о тысячах братьев и сестер, погибших в космосе, чтобы она могла исполнить свое назначение, и решила, что не имеет права поддаваться страху. Маа и крипта ей открыли, что она принадлежит к таинственному отряду избранных, которых провидел Эль Гуазер, и, даже если она не знала, что именно скрывается за упоминанием об «избранных», ей придется отправляться искать своих одиннадцать товарищей. В какую сторону направляться — у Гэ не было ни малейшего понятия. Она решила ориентироваться на отдаленное журчание, идти к источнику шума — шума, который напомнил ей урчание ракетного поезда.

Всего через несколько десятков шагов она поняла, что не учла гравитации. До сих пор, опираясь о скафандр, она не чувствовала действия земного притяжения по-настоящему, но теперь, начав двигаться, чувствовала себя так, словно попала на мощно намагниченную плоскость. Непривычное давление на шею и плечи обернулось тяжелым, сокрушительным бременем, и ноги — сводимые спазмами, пылающие и дрожащие — несли ее с трудом. Крикливые черные фигуры приближались, будто караулили, когда Гэ свалится, чтобы обрушиться на нее и рвать своими когтями, своими клювами.

Ее сосед по каюте, Джадл, не только порывался посвятить Гэ в забавы пересчета времени С.С.В. в единицы Д.С.В., он еще и рассказывал ей о животных, существах низшего царства, некоторые из которых были друзьями человека, а другие — врагами, хищниками. Подняв голову и оглядев тех, что парили над ней, она не нашла в них ничего дружелюбного. Их тела покрывала какая-то шелковистая, гибкая чешуя, и чтобы держаться в воздухе, они пользовались руками (то есть на самом деле не руками, но другого слова Гэ не приходило в голову). По злобному блеску в их круглых черных глазках было понятно, что они воспользуются малейшим ее промахом, чтобы наброситься на нее. Такая пугающая перспектива заставила ее встрепенуться, подстегнула тащиться вперед — несмотря на неимоверную усталость, несмотря на тоненький внутренний голос, который подбивал ее остановиться, лечь, расслабить усталые члены, погрузиться в целебное забвение сна.

Но восстановиться в благодатном море ментальных вибраций своих сестер и братьев-изгнанников Гэ больше не могла. С тех пор, как ступила на поверхность Земли, она не уловила ничьего присутствия, ни единой ментальной вибрации — как если бы таинственное зло, от которого страдала планета, истребило людей, как если бы отвратительные существа над головой были теперь единственными обитателями этих мест. В ее мысли закралось гадкое сомнение: а не было ли видение Эль Гуазера сумасбродной грезой человека в приступе бреда, лихорадки или паранойи? Или вдруг он ошибся в своих расчетах? Преобразования шкал времени так запутывало головы, что предположительные сто веков могли превратиться в тысячу веков, в вечность… Она прибыла слишком поздно, чтобы удержать человечество от сползания в небытие. Внутри нее зазвучали слова Маа, и ранили ее своей невольной иронией: «Ты — дар Эль Гуазера человечеству, Гэ…» Человечество так и не получило его дара просто потому, что больше не существовало. Гэ была бессмысленным подарком, избранной-посмешищем, ради которой пассажиры каравана кораблей поубивали друг друга. Из-за нее, из-за Маа и ясновидящих, из-за ошибочных (скорее всего) верований изгнанники обратились в космический прах вместо того, чтобы приземлиться, чтобы вернуть себе планету своих предков, чтобы засеять лоно Земли, чтобы отстроить новый мир.

Она машинально остановилась, опустилась, того не сознавая, на колени, растянулась на земле во весь рост, отдалась переполняющим ее отчаянию и досаде. Гэ слышала, как хрипло орут летающие звери, но не обращала на них внимания. Всю ее без остатка затопила горечь неудачи, и единственно мыслимым, желанным исходом ей казалась смерть. Трудно сказать, сколько времени пролежала она там распростертой — измученная, оцепеневшая от усталости, — наслаждаясь расслаблением тела. Сквозь неплотно закрытые веки она мельком увидела летающих существ, которые уселись в нескольких метрах от нее — неподвижные, наблюдающие. Ветерок под платьем добирался до кожи, высушивал пот. Ей показалось, что сквозь прорези в сером горизонте просачиваются лучи света.

Они пробудили в ней память о непередаваемо сияющих нитях ее крипто-видения, о сосуде света, опоясанном колоннами и оцепленном устрашающей пустотой, об ощущениях, эмоциях, вибрациях ее одиннадцати товарищей-избранников. Она подняла голову, открыла глаза и увидела бледно-розовую голову, окруженную бело-черным воротничком: животное подошло к ней на метр и вытянуло в ее сторону шею.

*

Фрасисту Богху потребовалось больше времени, чем другим, чтобы овладеть психокинетическим путешествием, потому что крейцианские догмы до такой степени выкристаллизовались в его подсознании, что не пускали его отдаться вибрации антры. По окончании инициации Йелли хватило считанных минут, чтобы перенестись на другой континент и вернуться с неведомым цветочком в руке, пары часов достало У Паньли, чтобы телепортироваться из деревни к вулкану Исход, Сан-Франциско и Феникс понадобился день, чтобы преодолеть эфирными коридорами дистанцию в триста метров. Фрасист Богх, напротив, понуждал себя от рассвета до заката, но ему не удалось представить эти проклятые устья света, о которых все ему говорили, или хотя бы спуститься в глубины внутреннего безмолвия, которое У Паньли сравнивал с озером Кхи.

На рассвете вооружившийся топором Жек расчистил проход через плотные заросли ежевики, окружавшие куст безумца. Именно там, перед вечно сияющими цветами, Афикит, одетая в белое платье, передала антру одному за другим своей дочери, рыцарю, бывшему муффию и двум жерзалемянам. Занимался день — лучезарный, светлый, — и птицы своими трелями приветствовали пришествие огненной звезды. Эта атмосфера, одновременно сосредоточенная и радостная, напомнила Афикит счастливые времена, когда деревня паломников кипела жизнью, когда юный Шари, сидящий перед этим кустом, искал пути к ковчегу света, часами говорил о цепочке вибраций, о сияющем истоке, о божественности человека. Что сталось с ними, с паломниками, которые восхищенно и недоверчиво его слушали? Что сталось с Миклом Манурой, этим десятилетним мальчиком, по ошибке переброшенным на Мать-Землю сотрудником ГТК? Что сталось с ними, с теми благословенными временами, когда Тиксу рублеными и неуклюжими фразами повествовал о случае, давшем ему прозвище «Шри Лумпа»?

Новые шаньяны(посвященные) не теряли времени зря. Едва приняв антру, все они уединились и немедленно принялись осваиваться с новыми возможностями, подаренными звуком жизни. Блестящий успех Йелли нисколько не удивлял, ведь она была дочерью Шри Лумпы, человека, который заново открыл этот способ путешествия (в краткой вступительной речи, которую Афикит произнесла перед будущими посвященными, она сильно упирала на заслуги Тиксу). В быстром успехе У Паньли тоже не было ничего поразительного, учитывая его владение энергией Кхи. Прогресс Сан-Франциско и Феникс следовало бы охарактеризовать как нормальный, и, что примечательно, эти двое совершили свой первый эфирный прыжок одновременно, хотя и разделились, чтобы практиковаться по отдельности, каждый в своем темпе.

К тому моменту, как стемнело, Фрасист Богх совсем расстроился. К концу своего первого шаньянского дня ему только и удалось, что заработать болезненную мигрень, и счастливый вид заглядывающих повидаться с ним товарищей, даже если они старались не выставлять радость напоказ, жестоко напоминал о его собственной неудаче. Ему уже не доставляли наслаждения солнце и ветерок, ласкающие его кожу и волосы. А ведь накануне, сняв комбинезон наемника и облеган, он испытал неописуемое облегчение — ему показалось, что он вздохнул впервые с детства на Дуптинате. С мгновение он постоял обнаженным, подставляя себя покалывающей ночной свежести, прежде чем с наслаждением ускользнуть в кровать, которую приготовил для него Жек. Проснувшись, Фрасист обнаружил на невысоком столике аккуратно сложенные шерстяные штаны и тунику. Он с большим удовольствием натянул эту простую деревенскую одежду, которая на Сиракузе едва ли могла считаться достойной даже человекозверей с Жетаблана. Вид перстня муффиев, отныне неразлучного с безымянным пальцем Йелли, не вызывал в нем сожалений. Джулианский кориндон, столь желанный символ власти Церкви Крейца, не мог попасть в лучшие руки. Недолгое пребывание на троне верховного понтифика теперь казалось Фрасисту кошмаром — вроде жуткого спуска в крейцианский ад.

Солнце уже давно скрылось за Гимлаями, когда он встретился на повороте тропинки с Афикит. По его напряженному лицу она сразу поняла, что бывший муффий раздосадован своими неудачами.

— Оставь мысли о трансферте, — сказала она ему. — Просто предоставь антре вести тебя на буксире, обруби швартовы, соединяющие тебя с миром форм. Рассудок развращен: он хочет сначала понять явление, до того, как его испытать. Узнать, чтобы поверить. Но для мысленного путешествия требуется противоположный подход.

Он все еще плохо свыкся с непринужденным «тыканьем», непременным после инициации (это свидетельство дружбы, которая связывает нас, как сказала Афикит).

— Если бы я не поверил, я бы не воспринял индисских графем защиты и исцеления! — запротестовал Фрасист Богх. — Я бы не сбежал из епископского дворца, как трус!

— Трусостью стало бы впустить в жизнь приобретенное знание и продолжать возглавлять Церковь. Ты проявил огромную храбрость, выступив против кардиналов и викариев. Мне еще не подвернулось случая поблагодарить тебя за заботу о наших замороженных телах. Целых три года ты был нашим единственным мостиком между жизнью и смертью.

— Единственная моя заслуга — что я последовал советам покойника…

Она обвела взглядом потемневший небесный свод. Несколько часов назад космос озарился яркими вспышками, и ей еще предстояло найти внятное объяснение внезапной иллюминации: она выглядела как дезинтеграция небесных тел на краю земной атмосферы.

— Не нужно принижать своих достоинств, Фрасист, — медленно прошептала она. — Не нужно принижать себя самого. Ты отказываешься признать величие своей души, ты недостаточно любишь себя…

Она сделала несколько шагов в сторону пятен света на кусте безумца и, помолчав, добавила:

— Не подумай, что я хочу тебе читать мораль или преподать урок. Мне потребовалось много времени, чтобы принять саму себя, и я не до конца уверена, справилась ли с этим…

— Вы, Найя Фикит? — переспросил Фрасист Богх.

Она повернулась и с жаром на него посмотрела. В ее прекрасных бирюзовых с золотом глазах стояла боль. Светлые волосы, развеваемые ветром, в наступающей ночи приобрели необычную белизну, напоминающую о ночной звезде, поднимающейся из-за ломаных линий горного массива (Луне, как сказал Жек). Ее красота снова поразила Маркинатянина, которого уже когда-то тронул вид ее тела, застывшего в криосаркофаге.

— За кого ты меня принимаешь, Фрасист?

Вопрос застал его врасплох, и у него не нашлось ответа.

— Тебя, вероятно, сбили с толка ходящие обо мне легенды, — продолжала она. — Я — просто женщина, которую одолевают сомнения и печали. Я долго отмахивалась от этой истины и тем самым отказывалась от собственного величия.

— Я не вполне понимаю.

— Пережитки крейцианских догм… Церковь столетиями стремилась отлучить людей от них самих. Заветы и заповеди — всего лишь рабочие инструменты, чтобы поддерживать в верующих ощущение виновности. Виноватые сами себя не любят и, не любя себя, ищут выхода из положения в религии, они вверяют свои души рукам служителей, священников, миссионеров.

— Я все еще не вижу связи между Церковью и вами…

— Самопринятие. Я не принимала себя, как и все те люди, которых заставляют отказываться от себя, свести себя к нескольким догмам. Я дорого заплатила, чтобы научиться не подстраиваться к собственной идеализированной модели. Я потеряла Тиксу и чуть не потеряла Йелль.

— У Паньли бы заявил, что это и на их — и прежде всего на их — ответственности.

— Это верно, но искренняя, сильная любовь предлагает иные пути, иной выбор. Если ты не умеешь любить себя, Фрасист, дорога к мысленным путешествиям будет для тебя отрезана. Ты считаешь себя хуже других, потому что они сумели открыть эфирные коридоры в первый же день своего посвящения, но ты легко преодолеешь препятствия, на одоление которых у них уйдут годы, а то и столетия. Люди не идут одинаковыми путями, и ни одна из дорог не превосходит другие и не уступает им. Для чего ты заучил индисские лечебные графемы?

— Я подумал, что однажды они могут мне пригодиться… Моя очередь задать вам вопрос: что вы думаете об исчезновении скаитов Гипонероса?

Он заметил, как слегка поджались ее губы.

— Мы скоро увидимся с ними снова, — сказала она. — В другом виде, в человеческом обличье. И нам придется их полюбить. Принять их…

Она улыбнулась ему, коснулась рукой его плеча и потерялась в тусклом полумраке с такой внезапностью, что он подумал, не устроила ли она ему мимоходом небольшую демонстрацию мгновенного перехода. В любом случае, как он сообразил, она преподала ему прекрасный урок гуманизма.

К Фрасисту не шел сон. Он откинул простыни, встал, оделся и вышел из спальни. Бывший муффий пересек комнату, где крепко спал У Паньли, уставший от первых опытов перехода, и вышел на центральную улицу. Дом, в котором поселились двое мужчин (один из немногих, крыша которых все еще не протекала, а каркас подгнил сравнительно умеренно), находился в полусотне метров от куста безумца. Жек вкратце описал ему историю этого куста со сверкающими цветами, который возник сам собой после ухода бессмертного хранителя человечества, человека, который приглядывал за индисскими анналами более ста пятидесяти тысяч лет и обучил махди Шари управляться с летающими камнями.

Фрасист проскользнул в узкий проход в зарослях ежевики и сел, скрестив ноги, перед кустом. С небесной высоты на него лукаво поглядывал бледный глаз Луны. Ночь затушевала все очертания, и через глухую тишину прорывались крики хищных ночных птиц. Многие историки, в том числе и церковные, утверждали, что все народы, разбросанные по мирам Центра и Окраин, происходили с Матери-Земли (кроме скаитов, конечно), но до тех пор, пока он не увидит следы древней цивилизации планеты (вулкан Исход и деревню паломников он за истинные следы цивилизации не считал), эта гипотеза представлялась ему неправдоподобной. Как и с мысленным путешествием — он хотел понять, чтобы поверить. Несомненно, именно эта черта подтолкнула его приняться за карьеру крейцианина с таким энтузиазмом. Он ни о чем не жалеет: ни один путь не превосходит других и не уступает им, сказала Афикит.

Он непроизвольно прикрыл глаза. Антра тут же отозвалась в его внутреннем безмолвии. Он не стал пытаться схватить ее, подчинить своей воле — как это делал весь день, — он подчинился легкой вибрации звука жизни, он проник в глубины своего разума. Там он столкнулся с маленьким Фрасистом Богхом, вольным беззаботным ребенком, играющим во дворе Круглого дома о девяти башнях с молодым сеньером Листом Вортлингом, где среди деревьев офино порхали краснокрылые силуты. Он увидел свою мать, податливую Жессику, скромную прачку, хихикающую над гривуазными шутками охранников или поставщиков. Мальчик вовсе не знал своего отца. Его мать тоже его не знала: наивная, симпатичная, чувственная, она отдавалась всем мужчинам, встречавшимся в ее жизни, и она не смогла бы определить, который из бесчисленных любовников заронил в нее семя. Фрасист ужасно на нее злился и, оказавшись в интернате Ш.С.П. в Дуптинате, воспользовался этим, чтобы окончательно разорвать с ней отношения. Разве не ее он отчаянно искал, в экстазе разглядывая тела на кресте? Разве не ее он видел деформирующейся, иссыхающей, агонизирующей в мучительных страданиях плоти? Он вглядывался в ее миловидное, усталое, осунувшееся лицо, и его охватило непреодолимое желание погладить его рукой, поцеловать.

Внезапно Фрасист очутился на площади Жачаи-Вортлинг, в центре которой стояла статуя основателя династии Ворт-Магорт и пурпурно-золотая ограда, усыпанная белыми цветами. Растянувшиеся тени девяти башен Круглого Дома облизывали окружающие здания. Его нога не ступала сюда больше двадцати лет, но ничто не изменилось — за исключением, пожалуй, светящихся устий, которые по всей эспланаде заменяли выходы на прилегающие улицы. Устья сверкали, меняли очертания, за ними, казалось, открывались другие миры. Предчувствие побудило Фрасиста шагнуть в отверстие, которое светилось ярче остальных — словно хотело привлечь его. С другой стороны он увидел что-то вроде сверкающего шнура, теряющегося вдали. Он уже не видел города, как будто перешел в нематериальную, неощутимую реальность. Внезапно Фрасиста подхватил поток безмерной силы, и у него возникло ощущение, словно он распадается на частички, как при трансферте в деремате.

Когда он вернулся в сознание, было светло. Сначала он решил, что прибыл на другую планету, но увидел над зубчатой линией хребта желтую звезду, выглядевшую родным братом Солнца на Матери-Земли, и заключил, что перенесся на освещенную сторону планеты. Тогда Фрасист в полной мере осознал, что ему удалось транспортироваться одной лишь силой мысли, и его охватила глубокая радость. Чтобы вернуться в точку отправления, хватило бы просто выразить такое намерение (по крайней мере, так их учила Афикит), но ему следовало набраться терпения: тело сковала сильная усталость. Это не походило на коррегированный эффект Глозона, скорее было сравнимо со здоровым утомлением после тяжелого рабочего дня. Обжигающий воздух заставлял его дышать понемногу, короткими вдохами. Он услышал над головой трубные звуки и различил кружащиеся силуэты хищных птиц, которых напугало его внезапное появление. Где-то негромко журчало что-то вроде водного потока.

Фрасист сидел на краю гигантской пропасти шириной в несколько километров и глубиной триста или четырехсот метров, прямо посреди каменистой пустыни. Хищники дружно нырнули внутрь ущелья, как будто спешили вернуться к занятию, прерванному его вторжением. Он наклонился вперед, взглянул вниз и различил голубую ленту реки, несколько деревьев и клочки зелени вдоль русла.

У воды он приметил неподвижную форму неопределенно-белого цвета, присмотрелся получше и обнаружил, что очевидной целью для больших птиц послужило человеческое тело. Богх решил мысленно переместиться на дно разлома и прикрыл глаза, но сразу понял, что его организм отказывается от повторного перехода, пока не восстановит свои силы.

Он прикинул, что спуск по крутому склону займет у него больше часа — задержка, которой воспользуются хищники, чтобы начать рвать то ли мужчину, то ли женщину, лежащую на берегу. Ободренные его неподвижностью, они приземлились и опасно приблизились к своей добыче. Фрасист чувствовал, что та была все еще жива (или умерла недавно), это объясняло их относительную осторожность. Он схватил камешек и, молясь (…кому? он уже и не знал, какому богу молиться…) чтобы не разбить череп человеку, которого вознамерился спасти, бросил его в пропасть. Через несколько секунд снаряд упал на землю примерно в двадцати метрах от неподвижного тела и добился желаемого эффекта — испуганные птицы с пронзительным визгом разлетелись. Однако они не покинули разлома, а приземлились поодаль, ожидая первой же возможности подобраться к своей цели.

Фрасист набил камешками карманы штанов и приступил к спуску. Это заняло у него больше времени, чем ожидалось, потому что он не всегда правильно выбирал тропки и неоднократно забредал в тупики. Усталость и палящий зной заставляли его время от времени отдыхать в затененных местах. Залитые солнцем скалы обжигали ему руки; помимо того, у него, который с момента начала карьеры священнослужителя ни разу не занимался физическими упражнениями, этот спуск отнимал довольно много сил. Ему показалось, что он мельком уловил изгибающиеся красноватые хвосты змей, скользящих между камнями. Краем глаза он следил за движениями стервятников, которые исподтишка подлетали к неподвижному телу, и тогда он бросал в них камнем. Они трубно горланили, но дистанцию все сокращали, как будто понимая, что брошенные камни — лишь устрашающая уловка, а не реальная угроза.

Подобравшись ближе, Фрасист увидел, что тело принадлежит женщине. Она лежала на спине и была так бледна, что он подумал, что она мертва, но затем заметил, что грудь под платьем регулярно вздымается. Женщина либо совсем облысела, либо тщательно обрила голову и брови, что на такой жаре было довольно необычно. Она явно хотела напиться воды из реки, но упала в обморок за несколько метров до того, как добралась до берега. С ее кожей поразительной белизны — даже на Сиракузе, где белокожесть считалась одним из наиболее ценимых эстетических критериев, Фрасист никогда не встречал такой бледности, — и полным отсутствием волос она совершенно не сочеталась с пустынной обстановкой. Как она здесь оказалась? Что делала на дне этого гигантского разлома?

Снизу склон изгибался, и преодолеть последние несколько метров оказалось намного легче, чем остальную часть стены. Когда хищники увидели, что он спрыгнул на покрытую грубым желтым лишайником землю, то взлетели вверх по ущелью, раздраженно крича. Обливаясь потом, он опустился на колени рядом с женщиной, подложил руку ей под шею и бережно поднял ее голову. Она приоткрыла веки. Фрасист констатировал, что у нее нет ресниц, но странный, как бы незавершенный взгляд идеально сочетается с ее тонкой, прозрачной красотой. Как бы то ни было, она выглядела очень больной, если не при смерти. Он осторожно оттащил ее к берегу реки, набрал в ладони немного воды и смочил ее губы. Лоб женщины пылал, как камни скальной стены; совершенно лишенная защиты в таких знойных широтах, она, скорее всего, пострадала от солнечного удара. Покраснение ее рук и ног предвещало серьезные ожоги.

Он снял тунику, окунул в реку и ей покрыл женщине голову.

После того он отнес ее в тень и раздвинул ей губы, чтобы заставить выпить несколько капель воды. Женщина не закрывала век, но ее глаза, чья бледно-голубая радужка почти сливалась с белком, смотрели на него не видя. Ее душа медленно покидала тело, и Фрасисту оставалась лишь роль свидетеля агонии. Он, однако, не желал, чтобы она умирала, потому что, даже не зная ее, все же предчувствовал, что она примирит его с той женской стороной собственного «я», которую он никак не мог принять. Ветер слизнул пот с его обнаженной груди. На мгновение он уставился в мерцающую поверхность широкого потока.

Маркинатянин припомнил древнюю бумажную книгу, таившую на пожелтевших страницах древние символы — полу-буквы, полу-геометрические фигуры: ему предоставлялась возможность испробовать двенадцать индисских графем исцеления. Он понял, что всплыли они в разговоре с Афикит несколько часов назад не случайно. Он встал и принялся лихорадочно расхаживать вдоль берега реки; палящее дыхание солнца жгло шею, плечи и спину. Фрасист воскресил в памяти свои походы в маленькую комнату в запретной библиотеке. Он прекрасно помнил исцеляющие символы, которые выучил так же тщательно, как и защитные графемы, но как бы он ни копался в тайниках своего разума, нигде не находил никаких указаний относительно того, как их применять.

Он вернулся к юной женщине, присел у ее головы. Его насторожили остановившиеся глаза и отсутствие в них выражения. Он приложил ухо к ее груди и еле расслышал слабое биение сердца. И тогда Фрасист от всего отрешился, и его залил изнутри слепящий свет, в жилах словно потекла расплавленная лава. Этот жар походил не на солнечное тепло, но на энергию бесконечной мощи, на силу, пришедшую из другого пространства, из другого времени и действующую через него. Указательным пальцем он начертил на теле незнакомки исцеляющие графемы, начав с головы и закончив низом живота. Фрасист не тратил времени на колебания, он внезапно откуда-то знал, что каждый символ соответствует определенной точке тела: черепу, лбу, горлу, сердцу, печени, селезенке… Он укреплял иммунную защиту хрупкого создания, упавшего на Землю подобно раненому ангелу, больную почву он засевал семенами жизни.

Завершив свое дело, Фрасист стянул штаны, с помощью острого камня разодрал их и сделал примитивное покрывало, которым обернул живот и грудь юной женщины. Он дежурил возле нее несколько часов, пока пламенеющее солнце не скрылось за верхним краем разлома. Фрасист несколько раз обновлял графемы исцеления, а вечером его охватило непреодолимое желание искупаться в реке. Прохладная вода взбодрила его, ведь он не погружался в ее текучую стихию с дуптинатского детства. Он энергично обтерся сухими листьями и сел у стены, скрестив руки на груди, чтобы побороть пронизывающий озноб, вызванный наступающей ночью. Он понаблюдал, как поднимается Луна — красивая и полная, словно беременная женщина, — в последний раз убедился, что его подопечная мирно спит, и в конце концов провалился в полный кошмаров сон.

Его разбудил возглас.

Посланцы дня уже рассыпались по небесной равнине, оставляя на своем пути бледно-розовые следы.

Юная женщина, совершенно раздетая, зашла в реку по середину бедер. По тому, как она двигалась в воде, было ясно — она столкнулась с новой для себя стихией. Фрасист встал, размял онемевшие от усталости и холода мускулы и направился к берегу. Она почувствовала его присутствие, повернулась и поглядела на него со смесью радости, любопытства и опаски. В свете зари он ее нашел удивительно красивой. Она вылезла из воды, подошла к нему и сделала неожиданный жест: подняла руку и погладила его по волосам. Он подумал: а говорит ли она на межпланетном нафле?

— Я — Фрасист Богх…

— Вы житель Земли? — спросила она.

Ее язык, наполненный смещениями тонических ударений, был ближе к доисторическому космику, чем к современному нафлю, но они понимали друг друга, и это было главным.

— Земли? Вы, наверное, имеете в виду эту планету, Мать-Землю? Мой родной мир — Маркинат, но пришел я с Сиракузы…

Она перестала гладить его по шевелюре и пытливо оглядела.

— А вы? — продолжил он. — Откуда вы?

Она взмахом руки указала на небо:

— С «Эль-Гуазера», ракетного каравана. Все наши умерли…

На ум Фрасисту пришли слова махди Шари в подвалах епископского дворца: «К двум жерзалемянам, к муффию Церкви, к тебе и твоей дочери нужно добавить бывшего рыцаря-абсурата, существо из ракетного каравана…»

— Ты двенадцатая… — прошептал он скорее сам себе, чем своей собеседнице.

Глаза молодой женщины загорелись.

— Если верить Маа и провидицам, я избранная, и вхожу в числе двенадцати несущих будущее человечеству! — воскликнула она.

Он взял ее за плечи и улыбнулся.

— Как тебя зовут?

— Гэ.

— Добро пожаловать на Мать-Землю, Гэ. Твое путешествие подошло к концу.

Между двумя купаниями в реке (теперь Гэ поняла, что скрывается за словами гимна возвращения, ей наконец открылась красота Земли) они отдыхали в тени большой скалы и рассказывали друг другу о своей жизни. Гэ удивилась, узнав, что Земля превратилась ныне в необитаемую планету.

В свою очередь, Фрасист рассматривал эпопею пассажиров «Эль-Гуазера» как недостающее доказательство того, что народы миров Центра и Окраин произошли с Земли. Он тоже запутался с пересчетом времен, и его огорченный вид вызвал у Гэ смех — первый смех ее за долгое время. Им было так много о чем поговорить, что они не замечали, как бегут часы, что они забыли о голоде (возможно, оттого, что обоим требовалось прежде всего насытиться сочувствием). К закату Гэ примирилась с мужчинами, а Фрасист — с женщинами. Оба начинали подумывать — а не сложатся ли у них чувственные отношения, — но остатки опасений или скромности удерживали их от действия, и они довольствовались тем, что ласкали друг друга взглядами и словами.

— Мне следует предупредить других о твоем прибытии. Придут Афикит или махди Шари, чтобы инициировать тебя антрой, и ты научишься путешествовать силой мысли.

— Нет смысла ждать! — сказал чей-то голос.

Они повернулись и увидели в ржаво-красном свете сумерек очертания человека. Фрасист сразу узнал махди Шари, хотя тот в подземных переходах епископского дворца был одет иначе.

— Мы волновались, и я отправился искать тебя, — добавил Шари. — Я так понимаю, что тут уважительная причина: ты обнаружил одиннадцатую искру индисского дэва.

— Одиннадцатую? — переспросил Фрасист Богх.

— Скоро появится двенадцатая. Она будет угасшей. Хватит ли нам сил, достанет ли согласованности, чтобы она снова засияла?

Глава 24

Бог Марс однажды сказал Н-Марсианам: «Мой отец Юптер послал меня, чтобы я открыл вам секрет бессмертия. Этот секрет позволит вам отвадить сеятеля пустоты. Но если вы потеряете его, сеятель явится из небытия, чтобы сбросить вас в бездну забвения.

— В чем же секрет? — спросили Н-Марсиане.

— Все просто: никогда не забывайте любить бога, который спит в вас самих.

И Марс вернулся в свои владения.

Люди Н-Марса не поняли его слов и поспешили их забыть. Священники подарили им новых богов, новых идолов, которым они посвятили фанатичные религии. Они принялись отдаляться друг от друга, убивать друг дружку, и земля планеты так пропиталась кровью, что навечно стала красной.

Их крики ужаса и ненависти разбудили сеятеля пустоты, который спал в бездне. Он встал, принял облик человека и прибыл на Н-Марс. Испуганные люди, увидев его, вспомнили слова бога Марса. Они попытались выкопать останки спящего в них бога, но было слишком поздно: Сеятель Пустоты уничтожил их, и их мир оказался навсегда сброшен в бездонную пропасть.

Эта история пугает тебя, о ты, преклонивший ко мне внимательное ухо? Люби своего внутреннего бога и не ведай страха.

Легенда Н-Марса, записанная в н-марсианской диаспоре планеты Алемания. Перевод Мессаудина Джу-Пьета.

План включал десятый этап. Тот, которого споры-властители не предвидели.

Несотворенный переиграл Гипонероархат. Не для того он стирал творения человека, чтобы их заменили творения скаитов. Материнские платы одурачили конгломераты чана. Они с самого начала были в курсе девятого этапа Плана, и по настоянию Несотворенного подготовили десятый. Выполняя его приказы, они знали, что обрекают споры на уничтожение, но об этом не беспокоились: никак не связанные с продуктами своей деятельности, они ими не дорожили — видя в них не своих потомков, а лишь новые вариации, умножение вероятностей.

Точно так же они смотрели на растворение материальных оболочек скаитов, восстановление их спор и общую перегруппировку внутри воссозданного тела Тиксу Оти, усиленного компонентами роботов и космин: как на новые привлекательные возможности. Платы внедрились и в то, что споры-властители окрестили «конем Троих» (некоторые исторические данные говорят в пользу написания «конем Троя»). Они перевели все свои данные в отдельную программу, которую Гипонероархат, не подозревая о том, ввел в мозг Тиксу Оти.

Автономная программа сработала в предусмотренный момент. Материнские платы завладели нейронами, мозговыми оболочками, корой мозга, гипофизом, и оттуда, благодаря армии спор согласования, принялись изменять определенные данные спор-властителей, рассеянные по прочим частям тела оранжанина. Долгий контакт с людьми нарушил механизмы вероятностной адресации спор, и платы взялись за их перенастройку, превратив конгломераты в безупречных исполнителей своей воли. Более того, Несотворенный обратил в свою пользу тягу скаитов к творческому напряжению в стремлении разработать и выковать их абсолютное оружие: благодаря вмешательству материнских плат его нематериальное всемогущество облеклось в непобедимый, неразрушимый панцирь. Теперь у него был сеятель пустоты, беспрекословно подчиняющийся ему солдат. Спорам-властителям удалось фрагментировать разум Тиксу Оти, отрезать от его собственного истока, отрезать от вибраций вселенского жара, а материнские платы завершили их работу последним штрихом. Теперь Несотворенный мог вмешиваться в сферы творения непосредственно. С помощью встроенных дерематов, равномощного ответа материнских плат на людское умение странствовать силой мысли, он мог мгновенно перемещаться из одного мира в другой. В своем стремлении к творческой автономии споры-властители завлекли в чан человека-истока (этим человеком был Тиксу Оти, но, исходя из логики вероятностей, он мог быть, он должен был быть махди Шари с Гимлаев). Предупрежденный материнскими платами Несотворенный сразу увидел все преимущества, которые можно было извлечь из этого присутствия: поскольку ему не удалось нейтрализовать других воителей безмолвия (эквивалента былых мастеров индисской науки), он использовал Тиксу Оти, чтобы вместе с ними проникнуть в индисские анналы; и, войдя в последний бастион человечества, он высвободит всю свою разрушительную силу, чтобы сбросить людей в небытие, откуда им уже никогда не выбраться.

Иногда по внутренним пустошам Тиксу проскальзывали обрывки сознания. Воспоминания о человеческом существовании. Разрозненные. Материнские платы тщательно приглядывали, чтобы он не восстановил связности, пусть даже рваной, пусть фрагментарной, своего разума.

Бледное застывшее лицо лежит на белой подушке… Мама?

Он вышел из чана воссоздания и без промедления начал свое путешествие к мирам Центра — называемым так ошибочно, потому что они располагались на спиральном рукаве Млечного Пути. Ядро галактики, краеугольный камень всей системы, превратилось в ничто иное как гигантскую, быстро растущую черную дыру, поглотившую миллионы звезд. Солдат Несотворенного оставил за спиной чаны, матричные жидкости, кладбище кораблей, все эти порожденные человеческим (кроме разве что чуждой человеку структуры космин) гением компоненты, которые в недолгом времени против него же обернулись… Дерематный скачок за дерематным скачком — так он потратил около шести стандартных дней, чтобы добраться до первого мира Окраин.

*

И Альтехир, и Альшайн — оба солнца планеты Н-Марс — внезапно заслонило темной пеленой, и среди бела дня наступила ночь. Горожане Н-Афин высыпали на улицы и площади, и наблюдали за этим явлением с недоумением и беспокойством. Их планета, седьмая планета земного типа в системе Альтехир, звезды в созвездии Орла, послужила отправной точкой грандиозной волны эмиграции после грандиозной Войны Мыслей. Н-марсиане считали себя древнейшими людьми в окраинных и центральных мирах, и немало чванились этим историческим первенством. Они рассказывали всем, кто желал к ним прислушиваться (а становилось таких все меньше и меньше), что первые земные колонисты окрестили свою планету Н-Марсом, потому что ее красный цвет и засушливость напомнили им планету земной группы Солнечной системы под названием Марс (согласно мнению авторитетных лингвистов, Н-Марс было сокращением от Нового Марса). Однако при этом они опускали одно уточнение — что этот мир, которым они так гордились, не всегда был гостеприимен: колонистам пришлось терраформировать его, прежде чем заселить, и они ожидали на своем корабле высадки более пятидесяти стандартных лет. Хотя Н-марсиане уже восемьдесят веков как обзавелись пригодной для дыхания атмосферой, за пределами полярных шапок стояла ужасная жара, и они тратили треть своей жизни на борьбу с засухой, треть на то, чтобы отдохнуть в теньке, и треть на сон.

Все здания города были одеты в красный налет, который от своей повсеместности становился нестерпимым. Тем больше доставляли радости те редкие породы деревьев, что соизволили вырасти на этой вулканической почве и успокаивали глаз зелеными, желтыми, коричневыми и серыми красками.

Непредвиденное затмение, никем никак не заявленное, стало вторым событием недели, которое вытянуло жителей Н-Афин на улицы в самый разгар жары — после исчезновения скаитов Гипонероса и жуткой расправы с крейцианами (н-марсианское население вполне удовлетворялось собственными древними богами, которые обосновались в звездном пантеоне первыми).

Панические слухи разлетались как та пыль (красная, разумеется), что разносили вихревые ветра (знойные, ясное дело) из южного полушария. Крейцианам с их карательным арсеналом огненных крестов не удалось искоренить старые легенды планеты, и они всплыли вновь, чтобы как-то скомпенсировать неудачу ученых, неспособных дать рационального и обнадеживающего объяснения этой метеорологической причуде.

«Вернулся Сеятель пустоты. Он навсегда развеет нас по небытию…»

То тут, то там здравомыслящие умы утверждали, что уже не впервые двойное затмение тушит свет дня, что, вероятно, оно произошло из-за пролета большого метеорита и что скоро все вернется в норму. Другие, новообращенные, воспользовались ситуацией, чтобы возопить перед однопланетниками о своей вере, воспели хвалу Крейцу, усмотрели в этой внезапной ночи его божественное вмешательство, пригрозили худшими из кар тем, кто распинал миссионеров на скалах, обжигаемых огненными лучами Альтехира и Альшайна. Наконец, кое-кто склонялся к гипотезе о возвращении скаитов Гипонероса, но им отказывались верить — такое беспокойство вызывало это предположение.

И никто не связывал затмение с полностью обнаженным мужчиной, который неподвижно, словно окаменев, стоял в центре самой большой из площадей Н-Афин. Хотя женщины нашли его симпатичным, сумрачным и странно привлекательным, все хихикали над ним, но затем зеваки, когда устали на него пялиться, решили, что бесстыдство этого незнакомца их возмущает, и оповестили силы местного порядка (это тех самых людей, которые распяли миссионеров и с той поры провозгласили себя силами порядка или стражами н-марсианского суверенитета). Последние растолкали толпу, рассыпались вокруг мужчины, направили на него свои скорчеры (древнейшая из версий волнобоя) и предложили ему одеться. Нарочно отдавая приказ, которого неизвестный не мог выполнить (так как ему явно неоткуда было взять одежду), они просто хотели насладиться чувством превосходства, которое давали их светометы и статус стражей суверенитета. Они терпели иго крейциан более восемнадцати местных лет; наемники из Притива на их глазах насиловали их жен, реквизировали их дома, грабили их магазины, не заплатив ни стандартной единицы (пожалуй — гнуснейшее из их преступлений, что и говорить), и они не упустили возможность продемонстрировать, что не уступят в жестокости своим бывшим мучителям. И поэтому они насиловали женщин (кроме собственных жен), пытали сопротивлявшихся им мужчин, реквизировали лучшие дома и грабили магазины с похвальным постоянством и рвением, отчего немалое число н-марсиан начинали сожалеть о временах варварства подручных империи Ангов. Что же до нарушителя, бесстыдно выставившегося нагишом перед женщинами и детьми, то ему предстояло поглядеть, из какого теста сделаны новые хозяева Н-Марса. Кожу мужчины покрывали странные темно-серые пластинки, наводившие на мысль о стальных корпусах первых кораблей, выставленных в Музее космической предыстории. Сквозило в его неподвижности что-то от роботов, что-то тревожащее. Температура внезапно упала на несколько десятков градусов. Необычный для Н-Марса холод обострял нервозность сил порядка, офицера которых легко было узнать по важному виду и зеленой манишке.

— Законы Н-Марса запрещают публичную наготу, сьер! Будьте добры одеться! — выпячивая грудь колесом, тявкнул офицер.

Взгляд незнакомца медленно переместился на него. Лишенные всякого выражения глаза металлически светились зеленым.

— Во второй и последний раз — будьте любезны соблюдать законы Н-Марса и оденьтесь, сьер! — настаивал офицер.

— Если хотите, чтобы я оделся, принесите мне одежду, — отвечал мужчина.

Голос его, казалось, доносился из бездонной пропасти.

— Мы не отвечаем за предоставление одежды иностранцам, сьер, только за соблюдение порядка!

— Ваша униформа подойдет идеально, — сказал человек, делая шаг вперед.

— Огонь! — взревел офицер.

Все скорчеры одновременно изрыгнули свои бледные, прямые как линейка волны. Они поразили свою цель (с такого расстояния промахнуться было бы трудновато), но не оставили на ее коже следов. Стрелкам показалось, что они стреляют по стене, но, опять же, они бы увидали на каменной или металлической поверхности отметины от попаданий. На губах мужчины появилась сардоническая улыбка. Он продолжал приближаться к офицеру, который задрожал от страха и холода: он внезапно понял, что оказался лицом к лицу с сеятелем пустоты, непобедимым и таинственным существом из н-марсианских легенд, с нечистым созданием, которое поднялось из бездонных глубин, чтобы истребить его планету. Он пальцем не пошевелил в свою защиту, когда чудовище схватило его за горло и большим с указательным пальцами раздавило ему глотку. Затем, в то время как прочие в ужасе продолжали бомбардировать его сверкающими лучами (с такой нервозностью, что не соображали, что заодно попадают по своему шефу), он содрал с мертвеца куртку, штаны, бросил труп в толпу и оделся. Всю эту последовательность действий он выполнял без эмоций, без рывков, без видимых усилий.

— Вот черт! — застонал один из блюстителей порядка. — Да это поганый андроид!

Он выронил оружие и отступил в толпу. Его коллеги последовали его примеру, понимая, что у них нет шансов убить ужасающее существо. Они разом отказались от своих прерогатив, от власти, которую только что завоевали. Ночь становилась все чернее, а холод — все злобнее. Город накрыла атмосфера апокалипсиса. Он как будто отделялся от остальной планеты и погружался в необъятную бездну. Зевакам показалось, что земля под их ногами проседает, что почва, бетон, улицы, мосты, здания, дома — все эти конструкции, которыми они покрыли поверхность своей планеты, — плющатся, осыпаются, растворяются.

Никакого удовольствия от стирания этой планеты и ее обитателей Несотворенный не получил. Он вообще не получал удовольствия от своих свершений. Он развоплощал потому, что с начала времен посвятил себя искоренению творческого напряжения. У него не было ирратипических или эготипических намерений и, кроме того, он и существовал-то лишь потому, что был обратной стороной медали, неусыпным хищником не-желаний, не-тепла.

«Сеятель пустоты…»

Ему давали бесчисленное количество имен, ему посвящали бесчисленное количество культов. Он скрывался в устах лжепророков, он прятался в мечтах тиранов, он проскальзывал в оружие солдата, он вливался в страхи и вражду. Он был барометром человечества, его дамокловым мечом, его не-отражением самого себя. Волны, жар, формы, материя — все эти выражения творческого напряжения вызывали в нем сопротивление, извечное стремление отрезать людей от их истока.

Истребив человечество, он извел бы и себя, потому что, лишившись сопротивления, остался бы без смысла существования. Впрочем, не уничтожай он людей, они бы сами себя уничтожили. Он был неусыпным стражем их недостатков, беспристрастным и неумолимым очевидцем их мыслей, чем-то вроде тех жидкостей или газов, что жадно устремляются в каверны материи. С предельной гибкостью и проворством он заполнял прорехи в человеческом разуме. Покоряя космос, он отчуждал создателей от их истока.

Эти люди, бежавшие от его солдата, от его троянского коня, даже не сознавали, что внутри них лежат все нужные ресурсы для победы над ним. Только воители безмолвия могли все еще преградить ему путь, заставить его отступить перед светом, но над ними он рассчитывал взять верх в индисских анналах. Одержав победу над своими последними противниками, он заставит замолчать вибрирующий хор творения, он остановит бесконечное расширение вселенной.

Глаза сине-зеленые, с золотом… Светлые волосы… Я…

Споры согласования — агенты материнских плат внутри Гипонероархата — взяли на себя задачу нейтрализовать глубинную память своего носителя. Именно этой последней следовало опасаться, этих постоянных данных, этих структурных имплантатов. Теперь она оставалась единственной связью оранжанина с его индивидуальностью, с его эго, с его чувством собственного бытия. И вот споры согласования ее оккупировали, или, точнее, так рассредоточились, чтобы тщательно контролировать доступ к ней. Что касается бывших конгломератов чана, то их состояние адресации, ветвлений, вероятностей было восстановлено. Когда запустилась автономная программа, споры согласования подавили их вариабельную память блока предположений. На девятом этапе План был вообще отменен, и отныне остались активными исключительно функции, необходимые для воплощения Несотворенного.

Рассеянные по центральным мирам астрономы, наблюдавшие за движением небесных тел, не нашли убедительного объяснения внезапному исчезновению Н-Марса, седьмой землеподобной планеты в системе Альтехира. Они организовали экстренный коллоквиум на базе Императорской академии наук и технологий (она еще не успела сменить название) и отправились в Венисию через новые трансфертные агентства, которые расцвели по всем градам и весям изведанной вселенной (ГТК, значительнейшая из трансфертых компаний, уже несколько дней как дрожала за свою монополию). Ученые нагромоздили множество теорий. Сначала заговорили об эксплозии, т. е. разрушении вследствие взрыва, но эта гипотеза не оправдалась, так как явлению не предшествовало никакой вспышки. Затем склонились к имплозии — к своего рода схлопыванию планеты внутрь самой себя, — а затем к внезапной дематериализации, как если бы Н-Марс попал в захватный луч гигантского деремата, и надеялись найти планету где-нибудь в другом районе космоса, даже несмотря на нереалистичность таких надежд. Наконец, прозвучало несколько голосов за то, чтобы провести связь между исчезновением планеты и странным растворением скаитов. Эти последние пришли к выводу, что Гипонерос — это второе, оккультное имя Н-Марса и что тайна происхождения скаитов наконец-то раскрыта. Прозвучали возражения, что популяция н-марсиан обладает физическими характеристиками людей и что, хотя она очень стара и ужасный климат планеты, вероятно, вызвал серьезные генетические мутации, нет никаких доказательств того, чтобы она могла породить столь откровенно нечеловечных существ.

Поскольку империя Ангов рухнула с быстротой и легкостью карточного домика, а от бывшей Конфедерации Нафлина ничего не осталось, то не нашлось межпланетного органа, уполномоченного решать — что делать дальше с этой катастрофой (но что можно поделать с трагедией, которая поглотила миллиарды людей?), и все осталось как было. В коллективном человеческом сознании возобладала идея, что н-марсиане заигрались с неподвластными им силами. Заключительный отчет коллоквиума формально не отрицал идею секретного пакта Н-Марса с Гипонеросом и оставил лазейки для всевозможных выводов, включая самые дикие и самые бредовые.

Труды августейшей академии привели к неожиданным последствиям на Сиракузе, где часть венисийской аристократии отказалась от поддержки семьи… Марс. То, что было всего лишь фонетическим совпадением, внезапно превратилось в категорическую помеху. Некоторые придворные ухватились за возможность оспорить вступление Мии-Ит де Марс на сиракузский трон (внезапный распад империи заставил ее пересмотреть свои амбиции в сторону понижения) и подтолкнуть на шахматной доске власти собственные пешки. Фракции, союзы, интриги, отравления, покушения так и плодились в коридорах императорского, епископского и сеньорского дворцов. Гюнтри де Марс погиб в результате взрыва своего аэрокара, а его дочь Ирка-Ит, бывший агент разведки императора Менати, была найдена заколотой близ древней триумфальной арки Беллы Сиракузы.

Мие-Ит хватило сообразительности заключить соглашение с бывшей Пурпурной гвардией и наемниками, множество которых, дезертировав из Притива, остались на Сиракузе. Она была публично коронована в 1-й год первого периода постанговской империи. Еще микростазы мудро ей подсказали не обременять себя титулом императрицы, а выбрать имя Дамы Ит — предосторожность, которая не помешала обойденным придворным, присутствующим на церемонии, спланировать ее свержение при первой же возможности. Церковь Крейца совершила помазание на сцене Большого зала ассамблей, на том самом месте, где покончил жизнь самоубийством император Менати. Кардиналы, собравшиеся на конклав (сотни из них пропали без вести, были убиты людьми, никогда еще так не заслуживавшими статуса паритолей), пока не смогли избрать преемника Барофиля Двадцать четвертого. Они с замечательным единодушием решили не гравировать огненными буквами в Зале славы епископского дворца имени Барофиля Двадцать пятого. Церковь поспешила стереть даже память о Маркитоле, тело которого, к тому же, так и не было найдено в обломках внутри здания. Кандидаты на престол понтифика ретировались один за другим, поджидая возвращения лучших дней, чтобы восстать в свете и славе Крейца; и кардиналы из великих семей при поддержке верховного викариата пускали в ход все свое влияние, пытаясь подговорить баллотироваться прелатов невысокого происхождения, у которых было двойное преимущество: они были сиракузянами и не отличались размахом. Требовался не провидец-муффий, который собрал бы обломки Церкви, а человек, который взял бы на себя ответственность за поражение и не заботился бы о следе, который он оставит в мировой истории. При этом он должен был согласиться получить только посох Пастыря и тиару, потому что джулианский кориндон — кольцо, данное Крейцем первому из наследователей, Алькинзиру, самый наглядный из символов легитимности муффия, — исчез вместе с Маркитолем. Какой претендент будет достаточно безумен, достаточно невнимателен или достаточно глуп, чтобы решиться пойти в верховные понтифики задешево?

Поэтому Дама Ит удостоилась чести быть помазанной не муффием, а делегацией кардиналов и викариев, которые вовсе не рвались за честью и привилегией присутствовать на церемонии. Однако священнослужители и придворные достаточно контролировали свою автопсихозащиту, чтобы скрыть недовольство. Они заставляли себя держать лицо в течение всех долгих часов коронации, тем более что дело могло обернуться пребендами или видными должностями, а вчерашняя вражда могла легко превратиться в основы будущего близкого сотрудничества (этого было достаточно, чтобы не постоять за такой ценой).

Очень мало кого из сиракузян тронула полная трансляция по ПГ, Планетарному Головидению. Приход к власти уродливой старухи, превращенной микростазией в карлицу, напоминал им о жестоком крахе их планеты. Во времена создания Конфедерации Нафлина Сиракуза была королевой искусств, моды и вкуса, светом, который сиял в просторах космоса и которым восхищались паритоли. Она господствовала над вселенной в течение двадцати лет правления Империи Ангов, и, хотя эту гегемонию сделал возможной только союз со скаитами Гипонероса, существами-нелюдями, она наполняла гордостью сердца жителей планеты. Уход скаитов порадовал их, раздвинув границы свободы, но теперь, когда они осознали последствия этого исчезновения, о нем пожалели. Им виделось, что Сиракуза медленно погружается в бесконечную ночь, что ее огни медленно затухают, как гаснут сенсорные светошары в конце вечеринки, и не Даме Ит, этому кургузому зеркалу, в котором они не желали себя признавать, дано в ближайшем будущем воспламенить их вновь.

*

Одиннадцать членов индисского дэва теперь освоили мысленные путешествия и легко переносились на любые континенты Матери-Земли, которую Гэ упорно звала просто Землей[21].

Она полностью оправилась от солнечного удара, но Фрасист каждый день рисовал на ее теле индисские графемы, пытаясь, по его словам, укрепить ее иммунную систему. Гэ подозревала, что на самом деле он ухватился за предлог, чтобы уединиться в компании с ней, и потихоньку его в этом поощряла. Вычерчивание символов чаще всего превращались в ласковые поглаживания и она, хотя еще не отдавалась ему, но постепенно раскрывалась, готовясь принять его. Череп Гэ начал покрываться шелковистым пухом — признак того, что ее метаболизм постепенно адаптировался к земным условиям. Когда она прибыла в деревню пилигримов после посвящения антрой, где за три часа освоилась с мгновенным переходом — техникой, которую она сравнивала с крипто-трансом, — ее очаровали золотые волнистые волосы Афикит и Йелли, и гладкие, блестящие и черные Оники и Феникс. Она сразу же пожалела, что сама не одарена этим роскошным нарядом, и сразу же поискала в глазах Фрасиста отражения собственной красоты. Все еще тонкие и редкие волосы, появившиеся на ее голове, свидетельствовали о том, что этот, как она полагала, изъян вскоре восполнится.

Теплый прием, оказанный ей десятью товарищами, вновь согрел ее сердце, позволил преодолеть чувство одиночества и печали. Они упрашивали ее рассказать историю «Эль Гуазера», и она так и сделала с тем большей готовностью, что слова облегчали ее, омывали от грязи ее душу. Она не скрыла ни одной детали, даже самой гнусной, даже самой грубой, потому что присутствовавшие среди ее аудитории дети — Йелль и Тау Фраим (можно было присчитать к ним и Жека, хотя он и вошел в подростковый возраст), казались даже серьезнее, вдумчивее и понятливее, чем взрослые.

Она много путешествовала с Фрасистом по Земле и с восторгом открывала для себя чудеса планеты предков: песчаные пляжи, ревущие волны океанов, заснеженные горы, покрытые льдом полюса, волнистые дюны, травы степей, густые леса, угнетающие пустыни… Этот маленький голубой шар, затерянный в рукаве Млечного Пути, представлял бесконечное разнообразие пейзажей, цветов, огней и настроений. Его красота поражала не только Гэ, но и Фрасиста и других товарищей по дэва. Они притаскивали с собой из своих исследовательских вылазок всяческие предметы: ракушки, куски камней, цветы, фрукты; а вечерами, расположившись вокруг куста безумца, делились друг с другом своими впечатлениями.

Фрасист и Гэ впервые полюбили друг друга в заросших сорняками руинах древнего города (еще одно доказательство земного происхождения звездных народов) — вдохновленные видом с высоты на океан и мягким теплом солнца; их вздохи унесли с собой морской ветер и рокот волн. Фрасист нисколько не раскаивался, что нарушил обет целомудрия, но после того, как чувства были утолены, он положил голову на грудь Гэ и расплакался, как ребенок. Она нежно погладила его по волосам; она не пролила ни слезинки, пока еще нет, но примирилась сама с собой.

Йелль объявила себя защитницей, гувернанткой и наставницей маленького Тау Фраима. Поэтому она решила научить его людскому языку. На первых порах было трудновато, потому что он постоянно высовывал язык и пронзительно шипел, в чем выражались как его раздражение, так его приверженность к рептильным обычаям. Иногда, видя приближающуюся Йелль, он исчезал в кустах с таким проворством, что не оставлял ей ни единого шанса его воротить. Но, будучи по натуре упрямой, она терпеливо выжидала. Голод непременно вытаскивал малыша из убежища, и тогда она, чтобы достичь своих целей, шантажировала его едой — метод сомнительный, но эффективный: Тау Фраим говорил все больше и больше и шипел все меньше и меньше. Однако время от времени он ходил навестить змей, которые вырыли себе гнезда неподалеку от деревни, и проводил послеполуденные часы в их компании.

Оники на Матери-Земли было хорошо. Друзья ее принца были внимательны к ней, особенно Афикит, который взяла ее под свое крыло, в то время как Йелль пыталась удержать Тау Фраима под своим. Никакой щит не заслонял неба, свет падал в изобилии, температура стояла приятная (зимой, как уточнила Афикит, бывает холодно), обильная и разнообразная растительность премило ее окружала, но она испытывала ностальгию по коралловым вершинам. Свист ветра в трубах гигантского органа, ласкающие лучи Ксати Му и Тау Ксир, запах соли океана Гижен — всего этого ей не хватало, как не хватало чувственности контакта кожи с кораллом, глубокой тишины выси. Она корила себя за меланхолию, потому что ее самая заветная мечта — жить вместе с ее принцем — сбылась, и она чувствовала себя не вправе жаловаться.

Шрамы на ее лице и правом боку практически исчезли. Иногда, когда Йелль занималась Тау Фраимом, Шари брал Оники за руку, она закрывала глаза и отправлялась с ним в мысленное путешествие. Антра в ней резонировала, как песня тутталки, как постоянный зов Эфрена; потом она вдыхала знакомый запах, открывала глаза и понимала, что ее принц перенес ее на крышу кораллового щита родного мира, и проникалась любовью к нему еще сильнее.

Сан-Франциско и Феникс приглядели себе льдину на Северном полюсе. Используя лопату и кирку, найденные в деревне паломников, они вырыли глубокий грот, внутри которого попытались восстановить (в доступном масштабе) исчезнувший мир Жер-Залема. Иногда они спали в своей ледяной резиденции и не возвращались в свой деревенский дом до раннего утра. Теперь, с высоты нового опыта, священное слово абина Элиана представлялось им бледным отражением антры, сила невидимости — неполным психокинетическим путешествием, а абиническая цивилизация — жуткой бессмыслицей. Они часами бродили по ледовым просторам, любуясь багровым пламенем заходящего Солнца, белилами лунного света, розовой ясностью зари. Хотя они носили легкую хлопковую или шерстяную одежду и простые сандалии, им не страшен был холод. Время от времени они замечали белых пушистых животных, которые напоминали им диких медвигров Жер-Залема. Говорили они очень мало, им совсем не требовались слова, чтобы наслаждаться друг другом.

У Паньли изо всех сил сопротивлялся всепоглощающему желанию навестить Катьяж, има абраззов. Он опасался потерять голову в объятиях своей возлюбленной и не найти ни воли, ни смелости вернуться и выступить лицом к лицу с главным противником человечества. Сначала ему следовало исполнить возложенную на него миссию, поэтому он ограничил свои экскурсии Землей предков. Если в каком-то месте ему впрямь нравилось, он садился в позу «лотоса» и погружался в озеро Кхи, надолго ли — он и сам не сказал бы. От антры, которая приглушенно вибрировала в сознании, его тишина становилась сильнее и чище. Она не только выносила его на перекресток, с которого начинались эфирные коридоры, она увлекала его в глубинные края его собственной души, где смешались настоящее, прошлое и будущее. Он воспринимал обрывки бытия народов, живших в тех местах, где он сидел: гигантские переполненные города, грохочущие машины, войны, грабежи, беседы под деревьями, красочные прилавки, ритуальные танцы. Тут и там мужчины и женщины — черные, белые или цвета охры — друг друга то любили, то ненавидели с таким неистовством и силой, что синяки оставались навсегда. Он мельком видел лица: выражения ужаса, радости, рты смеющиеся, рты, искривленные яростью. Он снова увидел абсуратский монастырь, башни, увенчанные зеленоватыми куполами, колокольни, шпили, крепостной вал, парапет с бойницами, серое пятно океана Альбарских Фей, желтых чаек, сребристо-гребенных альбатросов, красные крыши города Гугатта… Он вошел в донжон Махди, поискал махди Секорама, приметил голографического трилла под потолком, встретился с четырьмя мудрецами директории и главой корпуса Чистоты, понял что они убили великого магистра Ордена… Этим деянием они не оставили армии абсуратов ни единого шанса победить скаитов Гипонероса в битве при Гугатте, и У Паньли счел себя освобожденным от груза вины… Этот мерзавец Жанкл Нануфа был прав: судьба все сделала правильно, не дав ему добраться до Селп Дика двадцать лет назад. Он будет представлять абсуратское учение в решающем противостоянии с Гипонеросом. Если бы Кхи уберегла его и если бы махди Шари согласился (левантийское воспитание развило в У Паньли обостренное чувство иерархии), он основал бы новый орден, основанный на индисском понимании антры. Крик смерти снова станет звуком жизни… Он терял всякое представление о пространстве и времени, человеческая капля растворялась в океане бесконечности.

Жек совершил ошибку — он вернулся в Ут-Ген, чтобы снова повидать па и ма Ат-Скинов, и удивился, найдя внутри семейного дома в Старом Анжоре незнакомцев. Он потребовал от них объяснений, что они там делают; те ответили, что они у себя дома, и что это скорее он должен оправдать свое вторжение в их собственность (по манере, с которой мужчина выговорил слово «собственность» — надувшись и нутряным голосом, — с какой па Ат-Скин говаривал о своем садике, было похоже, что он высокого мнения о своем социальном статусе).

— И, кроме того, как вам удалось пройти клеточный опознаватель, не превратившись в угольки, молодой человек? Продавец мне гарантировал, что он работает безошибочно…

— Тебя снова одурачили, па Гравиль! — расстроенно воскликнула женщина.

— А пока убирайтесь из нашей собственности, молодой человек! — прорычал мужчина.

Как это часто бывает с утгенянами — и Гравили не были исключением из правила, — ма была привлекательна и стройна, а па толст и некрасив. Сиракузянского облегана, по счастью, он не носил.

— А что случилось с прежними владельцами? — спросил Жек.

— С чего это вас заинтересовало? — каркнул Гравиль.

— Они умерли, — как можно мягче ответила женщина, будто почувствовала, что этот из ниоткуда взявшийся подросток — один из членов семьи.

— Умерли? — пробормотал Жек.

Он был так потрясен, что застыл посреди комнаты, не в силах произнести ни слова или пошевелиться.

— Их дом выставила на продажу церковь Крейца, еще до революции в десембриусе, — добавила ма Гравиль. — Они погибли при стирании. Вы их знали?

Жек медленно кивнул.

— Их сожгли в центральном крематории! — вмешался па Гравиль. — Дымом пошли! Больше им ничем не поможешь. Так что проваливайте отсюда!

— Па Гравиль! — отчитала его ма Гравиль. — Как ты можешь быть таким бессердечным! Разве ты не видишь, что у мальчика горе!

Но тот если и грубил, то скорее по расчету, чем по отсутствию душевной тонкости: он боялся, как бы этот подросток не оказался племянником или кузеном бывших владельцев (об их детях никто не слыхал), и не явился с собственными претензиями на дом. Сделка, заключенная с крейцианами, бывшими представителями империи на Ут-Гене, теперь, когда их оттеснили от власти, могла быть аннулирована. Ему не хотелось, чтобы вокруг его права собственности поднялась шумиха, потому что открылась охота за пособниками старого режима, и соглашение с крейцианами, даже строго коммерческое, вполне могло быть приравнено к акту сотрудничества и обернуться для участника некоторыми неудобствами — в виде публичного повешения (Ут-Ген вернулся к своим старым добрым обычаям).

Жек закусил губу, чтобы не потерять сознания, затем глубоко вздохнул, вызвал антру и перенесся на Мать-Землю, оставив па и ма Гравилей предаваться мрачным рассуждениям.

Теперь он остался сиротой. Йелль сразу заметила, как он бледен и подавлен, и молча подошла, чтобы обнять его. В тот вечер у куста безумца голосом, прерывающимся от горя, он рассказал о смерти своих родителей.

— Жек! Жек Ат-Скин! — внезапно воскликнул Фрасист Богх. — Я как-то и не связал: ты тот мальчик, который был в Северном террариуме, когда я залил его газом.

Жек подтвердил, мотнув подбородком.

— Как тебе удалось избежать газа и жидкого бетона?

— Старый карантинец отдал мне свою кислородную маску.

— Артак? Связанный с рыцарями-абсуратами? Горакс, скаит-инквизитор, постоянно отслеживал его разум. Мы посчитали тебя мертвым, и сообщили твоим родителям.

— За тобой еще две жертвы! — внезапно закричал Жек, вскакивая и обвиняюще указывая пальцем на бывшего муффия. — Они дали стереть себя, и они мертвы…

Он убежал в наступающую ночь. Фрасист хотел его догнать, но У Паньли схватил его за запястье.

— Бесполезно, — сказал рыцарь. — Это был их выбор, их право. Позже он поймет…

— Звук блуфа становится все ближе, — уверенно заявила Йелль. — Он скоро будет здесь.

Все одиннадцать собрались вокруг куста безумца. Настала ночь, и на их лица падали отсветы от цветов.

— Пришло время сформировать дэва, — сказал Шари.

— Что такое дэва? — спросил Тау Фраим, сидя на коленях у отца.

— Индисское понятие, единение наших сил, целое, превосходящее сумму частей. Мы научимся образовывать сущность с двенадцатью лицами.

— Одиннадцатью! — поправил У Паньли.

— Пока что одиннадцатью, скоро будет двенадцатью. Но двенадцатый будет стремиться нас разделить. Он просочится в наши слабые места, будет нас настраивать друг против друга, разжигать вражду и страхи. Вот почему мы должны покончить со всяческим осуждением друг друга. Какими бы ни были наши пути, какими бы ни были наши прошлые ошибки, до какой бы степени мы ни изменились, каково бы ни было наше сходство, давайте полностью примем себя, и безоговорочно. Не станем гордиться тем, что были избраны в дэва, ибо гордыня подбивает на осуждение…

Афикит глянула на него взволнованно и восхищенно: в этот момент он предстал в своем истинном величии махди. Она вспомнила, как они с Тиксу прибыли на Мать-Землю, измученные непрерывными поисками. Ей запомнился образ маленького темноволосого мальчишки, который, перепрыгивая с камня на камень как козленок, понесся к ним, с заразительным энтузиазмом их приветствуя. Она была уверена, что горный безумец гордился бы своим учеником — учеником, который порой проявлял предосудительное безрассудство, который не всегда осознавал важность своей роли, который сам себя обрек искать в одиночестве тропу к ковчегу. У нее, кроме того, было предчувствие, что Тау Фраим, этот мальчик, который так сильно был похож на него, станет недостающим звеном в цепи хранителей индиссских анналов. Им все еще предстояло победить Гипонерос, им все еще придется столкнуться с… Тиксу. Но хватит ли у нее сил бороться с ним?

— Как станем действовать? — спросил Фрасист Богх.

— Сначала займемся совместными переносами, во время которых не будем ни проявлять индивидуальной инициативы, ни преследовать личных желаний. Мы целиком отдадимся воле сущности, зовущейся дэва.

— Когда мы начнем?

— Сейчас же.

Они расположились хороводом вокруг куста, образовали цепочку из людей без начала и без конца, и обратились к антре. Переход от индивидуального восприятия к дэвическому самосознанию немедленно породил бессознательные страхи, которые мешали им справиться с групповым трансфертом. Кое-кто из них настолько сроднился со своим «я», что обособление от эго, это расшатывающее ощущение, что ты перестаешь быть собой, а растворяешься в сущности, настолько огромной, что тебе даже не ощутить ее границ, вызывало невыносимое головокружение. Одиннадцати товарищам казалось, что им уже никогда не восстановить своей души, своего уникального начала, что им больше не почувствовать самоотождествления, что они никогда не вернут себе той индивидуальности, с которой так свыклись. Они яростно отвергли слияние, как отказываются скалы дать себя унести потоку лавы, как восстают капли дождя против идеи растворения в луже воды.

Им пришлось посвятить своим усилиям большую часть ночи. Сложность заключалась в том, что одиннадцать членов дэва должны были одновременно прийти в равной мере к принятию общности, чтобы обрести единую идентичность, единую волю. Если один наконец решался расстаться с цепями эгоцентризма, то другой вдруг тряс головой и вскрикивал, как будто сел на горячие угли, и пытался разорвать цепь, вырвать руку из руки соседа. Некоторым — например, Оники, — влиться в атом было легче, чем другим: она соглашалась отдаться дэва, как согласна была три года жить мыслями о своем принце. Она никогда не очерчивала границы своего «я»: ни во времена своей жизни тутталки, где телом и душой посвятила себя очистке гигантских органов, ни во времена изгнания на Пзалионе, где посвятила себя сыну и воспоминаниям о мужчине — своем избраннике.

Разразился не один припадок отчаяния, слез, гнева, бунта. Махди Шари требовал от них невозможного, требовал высшей жертвы — своей сущности, и они так негодовали, что раздражение было чуть ли не осязаемым. До них дошло, что принадлежность к индисскому дэва, к этому последнему полку человечества, это вовсе не почетное отличие, но ужасающая требовательность, высшее самопожертвование. Путь от материи к истоку, от формы к бесформенному, от конечного к бесконечности был путем мучительного раскрепощения от эго.

На рассвете к ним на помощь пришла усталость. Измученные, истощенные, отчаявшиеся, они капитулировали, отдались на волю вибрации антры. Внезапно наступила полнейшая тишина, и цветы на кусте ярко засияли. Их внезапно подхватило небесным вихрем, устремленным в бесконечность. И тут они заметили, что их упоение умножается в сотню, в тысячу раз, что в слепящем свете неповторимость их не покинула, но, проникшаяся богатством остальных, лишь укрепилась.

С тех пор почти все свое время они проводили, практикуясь в дэвических путешествиях. Они прерывались только на передышку или на ритуал ежедневной трапезы, которую они разделяли все вместе в доме Афикит и Йелль. В свои дома (они наскоро восстановили наименее развалившиеся дома в деревне) они удалялись исключительно чтобы лечь поспать, или — не все, конечно, — преобразить дэвическое единение в единение несколько более телесное.

Каждый раз по выходу из совместных трансфертов их поражал возврат к собственной индивидуальности. Они узнали, что и путь от бесконечного к конечному, от нематериального к материальному не лишен своей доли неприятностей: они внезапно чувствовали стесненность — словно попали в силки, словно их спеленал тугой кокон. Им, скованным и неуклюжим, требовалось немало времени, чтобы восстановить контроль над своими движениями, и их неловкая походка вызывала смех и шипение Тау Фраима. Было что-то ошеломляющее в контрасте между его маленьким тельцем и исходящей при любых обстоятельствах от мальчика энергией. Он последним укладывался спать, первым вставал, всегда был готов к новому путешествию или новому опыту, а его тягу к знаниям товарищи с трудом удовлетворяли вдесятером. В нечастое свободное время Тау Фраим играл со своими друзьями — змеями, которых, как он утверждал, насчитал с момента прибытия на Мать-Землю больше сотни разновидностей. Особое почтение он питал к Афикит — что-то близкое к тому, что мог бы испытывать к своей бабушке внук. Она была единственной из компании, чьи указания он выполнял без пререканий и жалоб, и даже Шари частенько приходилось обращаться к посредничеству «Найакит», чтобы добиться чего-нибудь от собственного сына.

— Когда мы отправимся в анналы? — спросила Йелль. — Жек так много мне рассказывал, что не терпится их увидеть.

— Когда нас будет двенадцать, — ответил Шари.

В тот день, лишь солнце достигло зенита, настала ночь среди бела дня. Вместе с темнотой Мать-Землю окутал ледяной холод.

— Блуф идет! — крикнула Йелль.

Она предупредила их накануне, и они держались наготове. Воители безмолвия образовали кольцо вокруг куста безумца, но оставили его разомкнутым, с разрывом между Афикит и Йеллью, чтобы включить в него гостя. Затем они вызвали антру и закрыли глаза.

Им не потребовалось вновь открывать их, чтобы понять, что Сеятель Пустоты на подходе. О его прибытии объявил холод — температура опустилась на несколько десятков градусов, а темнота сгустилась.

Афикит слегка приподняла веки и сквозь ажурную вязь ресниц разглядела Тиксу. Одетый в изодраную форму, он по очереди обвел каждого из одиннадцати человек напротив глазами. В их зеленом свечении не выражалось никаких эмоций, никаких помыслов.

«Глаза машины», — сказала она себе.

Она внезапно испугалась.

Индисский дэва внезапно распался. Их захлестнули мысли ненависти и ужаса, и кое-кто поспешил разорвать круг. Женщина, мужчина, сын, дочь, отец, мать, которых они брали за руки несколько часов назад, внезапно стали предметом страха и омерзения.

— Теперь вы сознаете мою мощь, — сказал Тиксу безличным металлическим голосом, хватая Афикит и Йелль за руку.

Женщина?… Девочка?

Глава 25

Отдайся Дэва.

Первая заповедь дэвической религии. Дэва — это сущность, состоящая из нескольких верующих, которые молятся вместе.

Будь.

Девять Евангелий Эфрена, «Добрые советы»

— Антра! Сосредоточьтесь на антре!

Властный голос Шари вернул им спокойствие. Махди почувствовал, как маленькая рука Тау Фраима и ледяная — Оники, — расслабились в его ладонях. Они вызвали звук жизни и хор дэва возобновился. Сан-Франциско и Феникс перестали ненавидеть гоков вокруг себя; Жек перестал ненавидеть Фрасиста Богха, этого фанатичного кардинала, который приказал затопить газом Северный Террариум Анжора и убил его старого друга Артака; У Паньли перестал ненавидеть четырех старикашек, извративших абсуратское учение ради личной выгоды, и Жанкла Нануфу, монстра, который втянул его в поимку и торговлю детишками Шестого Кольца; Гэ перестала ненавидеть мужчин, которые использовали ее тело, чтобы удовлетворить свои животные позывы, и касты, которые привели ее народ к исчезновению в космосе; Фрасист Богх перестал ненавидеть свою мать и своих наставников-крейциан из школ священной пропаганды; Оники перестала ненавидеть принца, который в стенах монастыря украл у нее девственность, и матрион, которые приговорили ее к унизительному изгнанию на Пзалион; Тау Фраим перестал ненавидеть такого отца, что бросил его расти среди коралловых змей, и такую мать-изгнанницу, из-за которой он вел жизнь парии; Йелль перестала ненавидеть человечество, которое ничего не слышало, не видело, не чувствовало, и Жека, который слишком быстро вырос; Афикит перестала ненавидеть своего отца, Шри Алексу, и своего мужа, преобразившегося в машину с руками холодными как у мертвеца; Шари перестал ненавидеть себя за то, что пренебрег всеми уроками горного безумца и отпустил Тиксу одного навстречу Гипонеросу.

Антра восстановила тишину и призвала их слиться в дэва.

Несотворенный пошел в новое наступление. Он не мог допустить роста энергии новой сущности, образованной одиннадцатью людьми-истоками, чей жар и творческое напряжение ослабляли его. Он искал уязвимые места, воскрешал страхи, раздувал обиды, и снова круг разорвался.

— Вы сознаете мою мощь, — повторил Тиксу.

Эта фраза, подсказанная материнскими платами, должна была дополнительно действовать на подсознание — подорвать их уверенность, подточить их защиту, заградить им путь к истокам.

Скрывая очертания и звезды, вокруг них сгущался мрак. Земля под ногами истаивала, и им чудилось, словно они плывут над океаном пустоты. Лишь продолжали сиять цветы на кусте безумца.

— Вы сознаете мою мощь.

Несотворенный не сеял смерти, потому что и смерть была напряжением, фазой цикла, он сеял ничто, не-бытие, не-сущность.

— Антра! — закричал Шари.

От звука жизни осталась всего лишь далекая вибрация, медленно угасающая волна. Стирание шло без боли, без отчаяния, с безразличием, слегка приправленным тоской, сожалением.

Из руки Тиксу в Афикит струился холод небытия — из руки, которую она сжимала множество раз и которая так часто несла ей любовь и тепло. Ей казалось, что она жила только ради этого финала, ради этого отказа от всего. Люди со своими нелепыми страстями скоро исчезнут, и она этому не станет препятствовать. Что за важность? Не останется никого, кто бы помнил о ней: проклинал ее, презрительно выплевывал ее имя. Она приоткрыла глаза и оглядела лица своих товарищей в ласкающем свете от куста. Они не выражали ничего, кроме безропотности, между ними не пролегало ничего, кроме пропасти безразличия. Пропали все ее материнские чувства к Йелли, плоти от ее плоти. Желание оставило ее, сказал миссионер из Бавало. Действие растений Тропиков прошло.

Они исчезнут раньше, чем увидят индисские анналы. Что за важность? Вместе с ними исчезнет ковчег человеческого творения, и пройдут миллионы и миллионы лет, прежде чем осколок памяти решит воссоздать всю ткань.

Шум блуфа звучал так громко, что заглушал вибрацию антры. Йелль не чувствовала ни паники, ни трепета. Блуф начинал пожирать ее, но неоткуда было взяться позыву избежать этой страшной участи. Она, конечно, не планировала оказаться в утробе небытия, она вообще не планировала прощаться с жизнью, проникнутая ощущением бессмертия, паря в неизменности настоящего. Кто бы теперь внушил ей решимость секунду за секундой перекраивать вечность? Жек? Она не была уверена, что он в силах ее понять. Ей не суждено никогда идти в ногу с другими людьми — она всегда шла на шаг впереди, всегда терзаемая этими ужасающими прозрениями, которые не давали ей ни минуты покоя. Только пустота обещала ей безмятежность духа.

— Вы сознаете мою мощь.

Оники всю жизнь готовилась к растворению в небытии. Она никогда не осмеливалась занять принадлежащего ей места, будь то среди тутталок, будь то в коралловом щите, будь то рядом с ее принцем или сыном. Она всегда была лишь тенью, бестелесным существом, гостьей, отказавшейся усесться за общий стол, женщиной, заслонившейся просвечивающей ширмой своего служения другим. Она исполняла волю своих родителей, волю матрион, волю своего принца, желания своего сына, волю Несотворенного… Было ли в этой вселенной место для той, у которой не было своей собственной воли?

— Вы сознаете мою мощь.

Сан-Франциско никогда не будет князем Жер-Залема, признанного и уважаемого своим народом. Земляки отвергли его, изгнали, приговорили к гибели от клыков диких медвигров в Цирке Плача. Американское племя испарилось в пространство вместе с другими племенами, и ни его голова, ни его сердце не желали властвовать над пустотой. Так пусть над ним властвует пустота.

— Вы сознаете мою мощь.

Гэ скоро присоединится к своим. И не присоединится, потому что нельзя присоединиться к тем, кого больше не существует; она будет сопровождать их вечно в безбрежной пустоте, как они сопровождали ее в космосе тысячи лет Д.С.В. Долгое странствие «Эль Гуазера» оказалось лишь предвосхищением конца, сном-предчувствием старого безумца с Земли. Гэ мельком увидела лицо Фрасиста, такое светлое в сиянии цветов на кусте. Она была благодарна ему за те несколько мгновений счастья, которые он подарил ей, за те краткие и неистовые ослепительные вспышки, которые предшествовали угасанию ее света.

— Вы сознаете мою мощь.

Кхи столкнулась с тем, кто оказался ее, и У Паньли оставалось только склониться. Ему наконец открылась абсурдность его жизни. Каждый раз, когда он испускал крик смерти — это осквернение первоэнергии, — он превращался в ревностного слугу Несотворенного, он подготавливал приход пустоты. Каждый раз, когда он закидывал в клетку ребенка на Шестом кольце, он сеял семена небытия на человеческой земле. Две важнейших дороги в его жизни — идеалы рыцарства и ужас набегов — приводили к одному итогу. Какой интерес в продолжении пути? Не лучше ли сложить оружие, погрузиться в забвение — полное, успокаивающее? Он умолял Катьяж простить ему его неудачу.

— Вы сознаете мою мощь.

Фрасист Богх был никчемным ребенком, никчемным кардиналом, никчемным муффием; где уж ему быть подходящим спутником для Гэ. Он любил ее, конечно же, но знал ли он, что такое любовь? Разве его сердце не было отравленным и зашлифованным догмами камнем? Убивая миллионы своих собратьев, наблюдая, как они умирают на огненных крестах, он стремился истребить самого себя. Так велика его вина, что никто и никогда не замолвит слова в его защиту, в его оправдание, даже предшественник на троне муффиев, его наставник в цинизме Барофиль Двадцать Четвертый. Ему никогда не простить себя, не принять себя, и, раз так, лучше ему себя отринуть — окончательно, радикально.

— Вы сознаете мою мощь.

Феникс была последней женщиной избранного народа, последней представительницей высшей и священной расы. Ни ее сердце, ни голова не выдержали бы жизни среди сплошных гоков, прóклятых богами людей, отпрысков самок со зловонным чревом и самцов с грязным семенем. Она не хотела рожать детей, у которых не будет другого выбора, кроме как спутаться с существами, гены которых заражены. Они переженятся с нечистыми людьми, оснуют расу ублюдков, забудут, что они избранные, сыновья священного Глобуса, Жерзалемяне. Чем отвечать за вырождение своего народа, она предпочла бы, чтобы ее душу десять тысяч раз навечно рассеяли.

— Вы сознаете мою мощь.

Йелль никогда не полюбит его, теперь Жек совершенно уверился. Она неспособна любить не потому, что такая злая, а потому, что не такая, как он, не такая, как другие люди. Тот, кто слышит звук блуфа, не сможет почувствовать биения собственного сердца. Тот, кто чувствует агонию звезд, не сможет посвятить себя любви. Тот, кто так пугающе далеко видит, не сможет посмотреть на него с нежностью. И однако Жек жил только ею и ради нее. Па и ма Ат-Скины сошли в ад крейциан, оставив свой дом этим отвратительным па и ма Гравилям. У него больше не было ни семьи, ни дома, ни воспоминаний, ни судьбы, а единственное пристанище, куда он жаждал войти — сердце Йелли — было безнадежно закрыто. Только он отказывался сдаваться: он смотрел на нее поверх куста, удерживаясь над пустотой. Она не поднимала на него глаз, но невыносимое напряжение в его взгляде вызвало волну тепла, похожую на вибрацию антры.

— Вы… сознаете мою мощь…

Тепло… свет… любовь… Споры согласования предупредили материнские платы, что структурную память их носителя сотрясает судорожная деятельность.

У Тау Фраима на мгновение закружилась голова, но он овладел собой — его возмутила мысль, что этот мерзкий дядька, этот приспешник Несотворенного, угрожает существованию его друзей-змей. Люди могли растворяться в небытии, если так уж хотели, но не имели права утягивать за собой животное царство. И тогда Тау Фраим, крепко держась за руку своего отца с одной стороны и за руку Найакит с другой, энергично призвал антру, звук жизни. Он уже не ощущал границ своего тела, потому что во время совместных переходов он был точкой света, искрой, которая отказывалась гаснуть, которая изо всех сил боролась с ледяным дыханием блуфа. Он хотел по-прежнему пересвистываться с рептилиями, донимать Йелль, поддразнивать Жека, обниматься с родителями, купаться в ручье, ощущать кожей лучи солнца, исследовать все уголки творения, спать, мечтать, просыпаться, начинать все сначала, вечно объедаться плодами жизни.

— Вы… мощь… пустоты…

Вакуум… вечность… вибрации… свет… существовать… сознание…

Материнские платы сталкивались со всевозрастающими трудностями при интерпретации данных. Паникующие споры согласования гудели как перевозбужденные мозговые имплантаты.

Шари оставался совершенно спокоен и решителен. Он ясно ощущал, как ужасно обессиливают его товарищи по дэва (кроме Тау Фраима, чья яростная жажда жизни не подалась под ядовитыми атаками Несотворенного), но от их слабости не упал духом.

Она даже дала ему сосредоточиться, оттого что Несотворенный, вломившийся в ментальные бреши остальных, не так яростно навалился на него. Соответственно, у Шари появилось время, чтобы укрепить свою защиту и подготовить ответ. Ведомый антрой, он спустился в самые потаенные слои разума, к источнику мысли, где зарождались волны и формы. Сначала он задавался вопросом, почему дэва не перенес их в индисские анналы, теперь же знал причину: они уже проникли в анналы.

Они сами были анналами.

Мощь звука жизни все нарастала в Шари, в Тау Фраиме.

— Мощь… мощь… жизни.

Упрятавшись в интерфейсах материнских плат, Несотворенный корчился от ярости. Активная память конгломератов вышла из-под контроля спор согласования.

*

Холод и тьма расползлись по всем мирам бывшей империи Ангов: по Сиракузе, по Маркинату, по Оранжу, по Иссигору, по Сбарао и Кольцам, Платонии, Ут-Гену, Урссу, по планетам Неоропа, Красной Точке, Двусезонью… Звезды потухли, и повсюду возвещалось о конце Вселенной. Одни называли это апокалипсисом, другие — сжатием вселенной, третьи — великим возмездием, четвертые — концом света. Раздались голоса в поддержку гипотезы о причастности скаитов Гипонероса, события сопоставляли с исчезновением планеты Н-Марс. Животные беспокойно смотрели на небо и в страхе выли. Люди вышли из своих домов, пристроек, хижин, хаток, лачуг, логовищ, пещер, палаток, рассыпались по улицам и площадям. Кто-то обращался с беззвучными молитвами к своим богам, кто-то воспевал Творца, кто-то призывал демонов и дьяволов, кто-то восставал, кто-то смирялся. Случаи суицида, убийств, мести, зверств исчислялись миллионами.

Людей, рассеянных по Млечному Пути, постепенно поглощала гигантская черная дыра.

*

Я Жек Ат-Скин, сын па и ма Ат-Скинов. Я буду любить тебя так сильно, Йелль, что распахну двери твоего сердца и заставлю тебя забыть звук блуфа, агонию звезд. Ты посмотришь на меня глазами женщины, ты увидишь своих детей глазами матери.

Женщина? Мать? Белое лицо на подушке…

Я Феникс, дочь Далласа и Шайенн из племени Американцев Жер-Залема. Я рожу тебе детей, князь Сан-Франциско, и мое сердце будет дорожить мужчинами или женщинами, на которых они женятся, мое сердце будет дорожить детьми, которых они зачнут. Я буду звеном в длинной цепи жизни. Гок или избранный — какое это имеет значение? Они будут людьми, существами, что ходят гордо распрямившись, они выразят мою мечту, и через них я буду жить до конца времен.

Ребенок… Оранж… Зеленый Вьелин… Било Майтрелли…

Я Фрасист Богх, сын Жессики Богх, прачки из Круглого дома с девятью башнями. Мы станем жить, Гэ, и ты научишь меня любить, ты научишь меня прощать, ты научишь меня глядеть на себя без ненависти и упрека. Ты будешь моим зеркалом, моим другим «я». Моя вторая половинка из космоса. Мы откроем для себя чудеса огромной вселенной. Я пойду за тобой след в след: мои глаза в твоих глазах, мои радости в твоих радостях, мой смех в твоем смехе, мое семя в твоем чреве. В тебе я разорву свои обеты бесплодия. Я создам орден целителей. Они будут путешествовать из мира в мир, чтобы исцелять людские души и тела.

Мой ребенок… Йелль… Мое маленькое чудо…

Я У Паньли, сын Сен Цаовон и Юна Паньли. Я служу Кхи. Я научу людей, как открывать в себе озеро Кхи. Я женюсь на Катьяж, има Абраззов, и буду уважителен к ее видениям. Я осознаю свою ответственность за торговлю детьми и, хотя я знаю, что это был их выбор, я исправлю свои ошибки, показав тропу Кхи всем детям, которые меня об этом попросят. Тем самым они никогда не станут жертвами мародеров и сексуальных извращенцев. Мой крик смерти станет криком жизни, криком, который издаст мой сын, когда выйдет из врат материнской утробы.

Утроба. Сырая, горячая, темная. Неистовство усилий, жестокость света. Крик. Мой крик.

Я — Гэ, дочь Винза и Альры, которую Маа объявила избранной, последняя представительница народа странствия, подарок Эль Гуазера человечеству. Я буду жить ради всех своих погибших, чтобы они жили во мне. Мы создадим свой очаг с Фрасистом Богхом, человеком, который исцелил меня от жестокости солнца и мужчин. Я помогу ему обрести покой, как он помог обрести покой мне. Я выплачу все слезы моего тела, чтобы омыть его в реке прощения. Мои волосы будут сиять, как солнце, чтобы согревать его в холода. Он примирится с собой в моем чреве, он засеет меня, и я дам ему таких прекрасных детей, что он будет вечно благодарен мне за то, что нарушил со мной свой обет целомудрия.

Волосы сияют, словно солнышки. Афикит. Йелль. Мои солнышки.

Я Сан-Франциско, сын князя Сиэтла и Мемфис. Меня устроит быть князем человечества. Мое племя будет племенем людей. Я осную с Феникс нацию, и мы будем жить подо льдом, потому что сияние света там великолепно и неповторимо. Мы построим Жер-Залем славы и прощения, где всем будут рады, где все будут избраны. Мое сердце и моя голова радуются этому, они радуются, что скрестили дороги с Жеком, гоковским принцем гиен, они счастливы, что путешествовали во чреве космины из легенд, они счастливы, что встретили Найю Фикит и ее дочь Йелль, они счастливы, что проспали ледяным сном три года, они в восторге от всех событий, приятных или неприятных, которые со мной произошли, что со мной происходят и что со мной произойдут.

Я — человек. Человек. Человек.

Я Оники Кай, дочь Артена Варта и Жофи Кай из Коралиона. Я буду жить, чтобы любить тебя, мой принц, но буду жить, чтобы любить и себя тоже. Потому что я буду сильнее любить тебя, если сильнее полюблю себя. Я расскажу тебе о моих желаниях, моих стремлениях, моих вожделениях, и даже если ты со мной не согласишься, даже если ты меня не поймешь, даже если ты возразишь, я сумею выразить себя. Я буду предана тебе, но осознанно, потому что преданность чего-то стоит лишь тогда, когда отдана по доброй воле. Мы наделаем братьев и сестер Тау Фраиму, и заберем их с собой жить на остров Пзалион. Я научу их чистить трубы великих органов, а ты научишь их путешествовать силой мысли. Я всегда буду помнить нашу первую встречу в моей келье в Тутте: ты был худ, тебе было грустно, я была напугана, я обезумела, и я буду всегда без ума от тебя.

Жить, чтобы любить себя. Человек живет, чтобы любить себя. Почему я так себя ненавижу? На Двусезонье все еще идет дождь. Грустно. Мрачно. Глоточек мумбе меня согреет. Дверь открывается. Гляди-ка, сиракузянка. Красавица. Какого черта сиракузянка делает в этой богом забытой глуши?

Я Йелль, дочь Афикит Алексу и Тиксу Оти. Мне нравится быть такой, какая я есть — чуть сумасбродной, не от мира сего. Ты меня помнишь, папа? Я так грустила, когда ты ушел, чтобы встретиться с блуфом на его земле. Посмотри, что сделал из тебя блуф: робота, машину. Но я чувствую это, я знаю это — ты сохранил свою душу ребенка, мужчины и отца. Хочу тебе сказать, что люблю мальчика. Его зовут Жек, и он будет моим мужем. Ты можешь подумать, что я слишком мала, чтобы принимать такие решения. Отцовская ревность! Напомню, что ты и сам успел уже втянуть меня в войну. Жек поможет мне притормозить на шажок, чтобы человечество меня догнало, и немного отвлечься в пути. Может, я даже соглашусь родить ему ребенка. Только одного. Девочку. Я уже знаю ее имя, но не скажу тебе, пока ты не выберешься из этой машины. Помни меня, папа, помни мой запах, мой смех, мой голос. Ты всегда говорил, что он режет как отточенная сабля. Помни.

Это ты, Йелль? Дочурка моя? Я был счастлив, когда ты родилась, так гордился тобой.

Я Афикит Алексу, дочь дамы Амайт и Шри Алексу. Ко мне вернулось желание, любимый. Говорила ли я тебе когда-нибудь, что окружу тебя такой сильной любовью, что она вырвет тебя из лап Гипонероса? Знаешь ли ты, мой возлюбленный, силу реки моей любви к тебе? Я та, кто открыл дверь твоего агентства на Двусезонье, та, которую ты по доброте своей перенес на планету Красная Точка, та, за которой ты шел до Селп Дика, та, которую ты вынес из монастыря абсуратов, та, которая в конце концов оценила и полюбила тебя. Я уже говорила тебе все это раньше, Тиксу? Возвращайся к людям, и я последую за тобой, куда бы ты ни пошел, даже если это будет страна смерти. Я тебя отпустила три года назад, больше не брошу. Прими мою жизнь, мое тепло.

Я вспоминаю тебя, Афикит, я вспоминаю себя…

Споры согласования, съеживаясь от песни существ-истоков, рассыпались, и внезапно развалились подпорки и строительные леса, возведенные материнскими платами. Тиксу вернул себе память. Он снова стал человеком, и его творческие вибрации присоединились к хору его одиннадцати товарищей. Они составили истинного дэва, храм с двенадцатью колоннами, и разбитый Несотворенный покинул телесную оболочку оранжанина. Пришел день — так же внезапно, как недавняя ночь. Ярко светило солнце, что-то шептал сквозь листву ветерок, снова запели птицы.

По руке Афикит потекла теплая липкая жидкость. Она открыла глаза и вскрикнула: Тиксу был с головы до ног весь в крови. Они разорвали круг и столпились вокруг него.

Звенья, крепившие всевозможные частички искусственного тела Тиксу, сдали. Внутри него пошли выстреливать микроразрывы — кромсая органы, разрушая кровеносную систему, нанося непоправимый ущерб мозгу. Возможно, это была еще одна попытка спор-властителей не поддаться развоплощению, одиннадцатый этап плана скаитов Гипонероса, вспышка жизни в границах, что стали слишком узки. Тиксу разомкнул губы, чтобы что-то сказать, но изо рта у него только вытекли карминные струйки. Под ним подогнулись ноги, и он рухнул рядом с кустом. Афикит просунула ему руку под голову и бережно ее приподняла. Его кожа лопнула, как перезрелый плод, обнажив под собой трещины, из которых полились ослепительной рябью потоки света.

Йелль не плакала: она всегда знала, что отец не переживет испытаний. Она всегда знала наперед, что случится. Она больше не слышала блуфа: индисский дэва умерил его аппетиты на несколько миллионов лет. Жек подошел к ней и нежно обнял.

Жек, ты поможешь мне услышать песню жизни?

Тело Тиксу исчезло, словно растворилось в невидимом чане. Афикит выпрямилась с невидящими из-за слез глазами.

— Он умер человеком, — прошептала она, глядя в лазурное небо.

Он ждал ее где-то в этой необъятности. Она скоро присоединится к нему — дала она ему безмолвное обещание.

Они пробыли вместе три дня, окружая нежностью Афикит и Йелль.

— Мы не увидали индисских анналов, — сказал Фрасист Богх, гуляя с Шари и У Паньли вдоль берегов потока.

— Мы их не можем видеть, когда… пока нас было двенадцать, — ответил Шари. — Мы сами были индисскими анналами. Но я вас приглашаю наведываться в них каждого самого по себе. Они действительно того стоят.

— Мне это не совсем понятно, — заметил У Паньли. — Они не могут быть и там, и здесь…

— Мы все и здесь, и там…

Ответ показался У Паньли интересным, поскольку предлагал ему дорогу, которой стоило пройти и загадку, которою стоило разгадать. Жители левантийских миров вообще возводили загадки в ранг искусства.

На четвертый день в сумерки они расстались. На Матери-Земле остались только Афикит, Йелль и Жек. Прежде чем влиться в эфирные коридоры и отправиться каждый навстречу своей судьбе, они долго обнимались и давали торжественные обещания встретиться снова. Тау Фраим прижался к Найакит с такой силой, что у нее на шее остались синяки.

На рассвете седьмого дня Афикит обнаружила, что рядом с кустом безумца стоит новый куст, куст с красными цветами — красными, как кровь Тиксу, красными, как жертвенная кровь.

*

Йелль с Жеком рады были вновь увидеть деревню в Гимлаях. Они смешались с потоком людей как безымянные паломники, но вместо того, чтобы направиться к двум кустам с вечными цветами, пошли по небольшой тропинке, которая вела к ручью, а затем дальше — к первым предгорьям массива. Зима только что закончилась, и на траве и зарослях все еще лежал ажурный снежный покров.

Они нашли Афикит на обычном месте, перед пещерой безумца. Ее золотистые волосы пересыпало серебром, но, казалось, с возрастом она становилась все прекраснее. Она держалась подальше от непрекращающихся паломничеств, организованных транспортными компаниями миров Центра и Окраин. Питалась Афикит дикими фруктами и припасами, оставляемыми паломниками в окрестностях деревни. Паломники принимали ее за набожную чудачку, удалившуюся на Мать-Землю, чтобы посвятить себя религии воителей безмолвия. Как удивились бы они, узнав, что это Найя Фикит, легендарная спутница Шри Лумпы. И зимой, и летом она всегда носила одно и то же шерстяное платье, перетянутое на талии сплетенными ветками.

— Мама, — крикнула Йелль, чтобы привлечь ее внимание.

И когда мать повернула голову в ее сторону, она передала ей свою двухмесячную дочь Абаэлль.

Афикит взяла девочку на руки, долго смотрела на нее, погладила по лобику, взяла ее маленькую ручку в свою, перецеловала пальчики, напевая старую сиракузянскую считалочку.

Потом она взглянула на Йелль, увидела, что та превратилась в цветущую женщину, что она все больше и больше походила на Тиксу, что она, похоже, была счастлива с Жеком Ат-Скином, что бы «счастье» ни означало для кого-то вроде нее. На безымянном пальце ее правой руки сиял джулианский кориндон.

— Ее зовут Абаэлль, — сказала Йелле. — Я ее родила как можно скорее: я знала, что ты захочешь увидеть своего потомка до того, как уйдешь.

— Я могу уходить спокойно: у меня очень красивое потомство. Где вы живете?

— В провале на Платонии, — ответил Жек. — Пока что…

Теперь он вымахал в более чем двухметрового гиганта, и жена казалась рядом с ним крошечной. Его круглое лицо выражало безмерную доброту — незаменимейшее качество для постоянной жизни бок о бок с Йеллью.

— Будете заводить еще детей? — спросила Афикит.

— Одного хватит! — воскликнула Йелль.

— Вы видели других товарищей по дэва?

— Мы регулярно навещаем Сан-Франциско и Феникс, они поселились на ледяном мире, где построили великолепный город. У них родились близнецы, и Феникс опять беременна. Мы снова повидали У Паньли и его жену Катьяж, они живут на Шестом кольце Сбарао. У Паньли открыл там школу Кхи, и у них трое детей. Мы знаем, что Фрасист и Гэ отправились в долгое путешествие. Что касается Шари, Оники и их детей, то ты их видишь чаще, чем мы.

— Тау Фраим совсем вырос, — сказала Афикит. — Скоро он будет готов заменить горного безумца и стать бессмертным хранителем анналов человечества.

Через час она с необычайной серьезностью попрощалась с ними. Она не стала спускаться в деревню паломников или вулкан Исход, она спокойно поднималась по крутым склонам Гимлаев. Афикит ни разу не обернулась. Заснеженные вершины поглотили ее хрупкую фигурку.

— Мы больше никогда ее не увидим, — прошептала Йелль. — Она ушла, чтобы присоединиться к моему папе. У нашей дочери так и не будет бабушки…

Жек нежно поцеловал жену.

— Мы будем ее любить за четверых, ма Ат-Скин!

На следующий день паломники обнаружили рядом с двумя кустами — с сияющими цветами и с цветами красными — третий куст. Его цветы, тоже вечные, были чистейшего белого цвета, самого яркого из всех, что приходилось видеть человеческому глазу.

*

К Шри Ампре — старик имел обыкновение каждую ночь взбираться на холм, который он звал Арратаном, чтобы понаблюдать за звездным небом, — застенчиво приблизился молодой человек.

Молодой человек происходил с Сиракузы, о чем свидетельствовала одежда: прошло более тридцати лет с тех пор, как сиракузяне отказались от облеганов и вместо них носили нечто вроде нательного белья, которое доходило до шеи, но оставляло свободными голову и прическу.

— Я Мессаудин Джу-Пьет, — сказал молодой человек. — Заканчиваю образование и работаю над диссертацией о воителях безмолвия и связанных с ними легендах. Вы не дадите мне интервью?

— Я слыхал о вас раньше, — отвечал Шри Ампра. — Вы слишком скромничаете, говоря о себе как о школяре. Ваши заслуги уже общеизвестны: вас называют величайшим поэтом первого постимперского периода… блестящим, обаятельным. Любимец дам, источник беспокойства для мессиров! Не думайте, что мы на Неоропе отрезаны от остальной вселенной!

Молодой человек поклонился, словно отдавая должное уважение проницательности своего собеседника.

— Моя очередь поделиться с вами кое-какими слухами: говорят, что вы знали Шри Лумпу и что вы единственный человек, который исследовал Гипонерос. Правда ли это?

— Эти два слуха связаны: я знавал Шри Лумпу на планете, которая (как я не вполне уверен) могла быть Гипонеросом. Мне больше двухсот лет, молодой человек, и смерть за мной все еще не приходит…

Глаза Мессаудина Джу-Пьета сияли в неоропейской ночи. Он не чувствовал надобности в своем маленьком голорекордере: этот разговор никогда не сотрется из его головы.

— Меня инициировал антрой сам Шри Лумпа, — продолжал Шри Ампра. — Я говорю не об этих карикатурах на инициацию, устраиваемых всякими фальшивыми воинами безмолвия, этими придурками, дэвическими жрецами, — тут он сплюнул на землю, — но о реальной передаче непередаваемого: древней вибрации, звука жизни.

— Меня-то инициировал жрец дэвической религии, — с досадой признался Мессаудин Джу-Пьет.

— То есть, считай, ничего не было! — пробурчал Шри Ампра. — Вам досталось дешевое подобие антры, мушиный помет! Если захотите, молодой человек, я покажу вам, что такое настоящее посвящение!

— С радостью! — воскликнул Мессаудин Джу-Пьет.

— Мне нравится ваш энтузиазм. Как дела на Сиракузе?

— У нас теперь двадцать девятое по счету планетарное правительство — меньше чем за сто лет. Деловая буржуазия подбивает население спутников на восстания, чтобы свергнуть аристократию и установить демократию. Прочие миры не простили нашей безумной гегемонии и все время держатся от нас подальше. Стабильность и процветание — это придет еще не завтра. Могу я задать вам еще один вопрос? Откуда это имя — Шри Ампра? Я полагаю, это означает «сеньор Обезьяна» на языке садумба. Но вы не особенно волосаты…

— Когда я вернулся с Арратана…

— Арратана?

— Другое название Гипонероса. Когда я, стало быть, вернулся с Арратана, я регрессировал до почти животного состояния…

— Вы знаете, что случилось с воителями безмолвия? Говорят, что всякий раз, когда один из них покидает эту вселенную, на Матери-Земле появляется куст.

— Сколько сейчас кустов?

— Двенадцать. И цветы разные по фактуре, форме и цвету…

Рука Шри Ампры распрямилась, и его указательный палец устремился к звездному своду.

— Посмотри на небо, Мессаудин, и ты увидишь тех, кого ищешь. В крайнем левом углу созвездие Фрасиста и Гэ в форме джабайба, стервятника: они покровительствуют целителям и путешественникам.

— Фрасист — это тот самый Фрасист Богх, муффий Барофиль Двадцать пятый?

— Кое-кто утверждает, что да… Далее созвездие Сан-Франциско и Феникс в форме снежного медвигра. К ним обращаются при проблемах с бесплодием. Чуть дальше в форме трилла созвездие У Паньли, защитника воинов и отшельников.

— Нет ли тут противоречия?

— Отшельники — воители души, а воины — отшельники поля битвы. Обрати теперь внимание на правую часть небесного свода: ты обязательно увидишь созвездие Йелли и Жека в форме раскрытого глаза, символа ясновидения и отваги. Вон там, в форме летающего валуна, созвездие Шари и Оники, аллегория посвящения и преданности. Ярко сияющая одинокая звезда — это Тау Фраим, их сын, неизменный и бдительный хранитель индисских анналов. Наконец, и это самое дорогое моему сердцу созвездие, ящерица в центре, слегка красноватая — красным цветом жертвы, — и семь солнц там, где ее голова. Волосы Афикит, простертые на теле Тиксу. Душа Афикит в душе Тиксу. Они сияют вместе вечно. А еще можно также увидеть на месте того, что когда-то было черной дырой, звездную пыль: это скаиты, бывшие посланцы пустоты. Их желание участвовать в творении оказалось сильнее воли Несотворенного.

— Я ничего этого не вижу, — вздохнул Мессаудин.

Старик рассмеялся:

— Научись видеть сердцем! Ты мне напоминаешь о тех днях, когда я звался Лотером Пакуллаем, досточтимым сотрудником Института прикладных наук Неоропа.

— Для чего же они рисковали? — спросил сиракузянин. — Люди все так же свирепо рвут друг друга на части, как и всегда…

— Свирепость — это часть жизни. Застал бы ты дни Великого Холода, дни Великой Пустоты, ты бы этого не сказал!

— Великий Холод? Великая Пустота? Я думал, это легенда, которую рассказывают детям, чтобы их приструнить…

— Вот чернота в небе — это блуф. Он караулит наши промахи, как неутомимый хищник. Не рискни эта дюжина, у людей даже права рвать друг друга не было бы, и мы бы не сидели спокойно и не спорили бы под звездным сводом. Кстати, хватит разговоров. Пришло тебе время получить истинную антру…

КОНЕЦ

Примечания

1

Т.е. звездные. - Прим.перев.

2

Напомним читателю, что словом «паритоль» («чужак») добрые сиракузяне уничижительно именуют всех инопланетников, то есть неуклюжих варваров по сравнению с ними. - Прим.перев.

3

Посмертно, посмертный (лат.). - Прим.перев.

4

Вне матки, в пробирке (лат.) - Прим.перев.

5

Interlice, междупланетная полиция, ранее конфедеральная, ныне имперская. - Прим.перев.

6

Читатель первых томов романа уже знаком с энергией Кси, на которую опираются рыцари-абсураты. Однако следовало бы произносить ее имя на более индисский манер как Кхи (см., например, http://chakraalbum.ru/kxikong/metodika-energeticheskix-uprazhnenij). - Прим.перев.

7

У автора некоторая путаница между временем, прошедшим на Земле, и локальным «сверхсветовым временем», С.С.В. (которое у него почему-то привязано к скорости, вместо того чтобы взять обычное внутрикорабельное время). Понять, о какой единице времени идет речь, нетрудно, вспомнив, что весь полет ракетного поезда по собственному времени занял немногим более 100 лет, а на Земле прошло 100 веков. - Прим.перев.

8

Несомненная отсылка к Наполеону. - Прим.перев.

9

Криптогамы – тайнобрачные или бесцветковые растения (например, папоротники, хвощи, мхи, грибы). - Прим.перев.

10

На Земле серпентер - дневная хищная птица из Африки, которая питается рептилиями. - Прим.перев.

11

Без указания даты, на неопределенный срок (лат.) - Прим.перев.

12

Предводитель сценического хора. - Прим.перев.

13

Палинодия – в античности стихотворение, в котором поэт заявлял, что отказывается от прежних чувств. В дальнейшем смысле под палинодией понимается полное изменение отношения, политических взглядов, всякое отречение.

14

Пребéнда (ср.-лат. prаebenda, prebenda) у католиков и протестантов — особый вид бенефиция, право на доход с церковной должности. Духовные лица получали пребенды в виде земельных владений, домов для жительства клира, денежного жалованья и т. п.  - Прим.перев.

15

Квадриплегия (тетраплегия) — это частичный или полный паралич всех четырех конечностей. Причиной может быть болезнь или травма спинного мозга шейного отдела позвоночника. Столкнувшиеся с этой проблемой люди полностью или частично не ощущают боли, прикосновений и температуры. У них нарушено кровообращение и утрачен контроль над кишечником и мочевым пузырем. Кроме этого, при квадриплегии нарушаются функционирование потовых желез и терморегуляция. Последнее ведет к тому, что больные намного тяжелее здоровых людей переносят жару и холод. - Прим.перев.

16

Провал: естественное отверстие в подземную полость, промытое просачивающейся водой. Наиболее известны провалы Платонии, поскольку именно в пропастях, усеивающих поверхность планеты, развилась жизнь. В более широком смысле, провалы обозначают города и деревни Платонии. Пример: провал Даукара (столицы планеты) или провал Даукар. - Прим. автора.

17

Здесь: не говоря уже о... (лат.). - Прим.перев.

18

Ареола (лат. areola — площадка; area — открытое место) — пигментированная область вокруг соска. - Прим.перев.

19

Оскорбление величества (лат. crimen laesae majestatis, фр. lèse majesté, французский термин использовался также в англосаксонской традиции, см. французский юридический язык) — преступление, заключающееся в неуважительном высказывании по отношению к монарху или к его отдельным действиям. - Прим.перев.

20

Митридатизировать - приучать к ядам, вырабатывать невосприимчивость, иммунитет к ядам (от имени царя Митридата, заклятого врага Рима, опасавшегося отравления и поэтому принимавшего яды в небольших количествах). В переносном смысле - сделать нечувствительным, невосприимчивым. - Прим.перев.

21

Все, кроме звездоплавателей «Эль-Гуазера», зовут Мать-Землю на латинский манер, «Terra Mater», и только Гэ – «Terre», т.е. Земля (фр.). - Прим.перев.

Content

Бордаж Пьер Цитадель Гипонерос

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Примечания