Филатов Алексей

Будённовский рубеж

Расследование участника событий

Памяти всех…

Вместо предисловия

В 1995 году я был молодым офицером «Альфы». Я служил в лучшем спецподразделении мира уже три года и гордился этим. Я не представлял, чем ещё тогда можно было гордиться в России, кроме «Альфы».

О Чечне я знал то же, что и все. В 1991 году республика под руководством генерала Дудаева в одностороннем порядке отделилась от России[1]. В 1993 году сторонники Дудаева разогнали парламент, а годом спустя противостояние в непризнанной Ичкерии переросло в военный конфликт. Россия решила поддержать противников Дудаева и в декабре 1994 года ввела войска – формально на свою территорию. Так началась Первая чеченская война.

Штурм Грозного стал крупной неудачей федеральных сил. Отсутствие у руководства чёткого плана операции, плохая координация действий подразделений, устаревшие карты, открытые радиопереговоры, – всё это привело к тому, что операция растянулась до февраля 1995-го и закончилась не уничтожением, а отходом боевиков. При этом мировое общественное мнение – от CNN до НТВ – всячески поддерживало «борцов за независимость». Тем не менее, российская армия продвигалась – медленно, неуклюже, терпя позорные поражения и неся страшные потери.

К концу апреля 1995 года равнинная часть Чечни в основном контролировалась Россией. Боевики были заперты в горах. Казалось, победа близка. Двенадцатого мая началось новое наступление. В начале июня был взят райцентр Ведено, через полторы недели Ножай-Юрт и Шатой. Вот выдержка из передовицы в газете «Правда» от 14 июня 1995 года: «Федеральные войска в Чечне вплотную подошли к горному посёлку Шатой, последнему укреплённому оплоту дудаевских сил. В тылу обороняющихся высажен сильный штурмовой десант. И не исключено, что, когда читатели получат этот номер газеты, над Шатоем уже будет развеваться российский флаг, подведя черту (последнюю ли?) под полугодовой кровавой трагедией, превратившей республику в руины и стоившей всем нам многих тысяч человеческих жизней». Да, счёт потерь российской армии уже тогда шёл на тысячи, а мирного населения – на десятки тысяч.

Но в той же статье присутствовала и другая оценка ситуации: «Сами же дудаевские лидеры продолжают утверждать, что сопротивление далеко не закончено и речь идёт лишь о «перемене тактики», а именно: об организации массовой партизанской войны, об инфильтрации боевиков в занятые федеральными силами районы и развёртывании террористических и диверсионных действий. Насколько реальны их замыслы? Обстрелы блокпостов в Грозном, засады и минирование дорог, вспыхнувший на днях пожар на нефтебазе в соседнем с Чечнёй Хасавюрте – всё это говорит о том, что угрозы дудаевцев далеко не беспочвенны». Кто знал тогда, что эти предостережения сбудутся, едва успеет высохнуть на газетной полосе типографская краска?

Четырнадцатого июня наше подразделение подняли по тревоге. Через час мы были готовы к вылету в аэропорт Минеральных Вод. Уже там, на месте, нам сообщили, что чеченские боевики под командованием Шамиля Басаева захватили больницу Будённовска и держат в заложниках более тысячи человек. Террористы выдвинули единственное требование: российские войска должны уйти из Чечни.

Три дня спустя я лежал на земле и смотрел через прицел пулемёта на женщину, привязанную к оконному проёму больницы куском простыни. Она стояла на подоконнике и кричала: «Не стреляйте!» Я слышал её крик даже сквозь шквальный огонь боевиков, превращавший кроны деревьев в труху.

Я не знал, на чём основаны решения штаба. Но я был офицером. Мой долг – выполнить приказ. Тот, кто не выполняет приказы, снимает погоны.

Я делал всё, что мне приказывали. Я выполнил свой долг до конца.

Уже спустя время я понял: то, что произошло – абсурд. Все эти годы меня не оставляли вопросы: почему нас заставили пойти на это безумие, почему решения по Будённовску были настолько провальны? Тогда никто из нас, офицеров «Альфы», не знал на них ответов. Не знали их и те, чьи жизни стали ставкой в этом противостоянии. Не знали и их родные, у которых эти пять дней отняли годы жизни. Те, кто отдавали приказы, так и не сочли нужным объяснить стране, почему ей пришлось заплатить такую высокую цену.

Ни сразу после операции, ни по прошествии многих лет мы в подразделении не только не проводили разбора наших действий, но старались даже не обсуждать те страшные события. Конечно, мы поминаем погибших, в годовщину иногда даже прилетаем в Будённовск, на десятилетие выпустили памятные медали и вручили их заложникам. Но так, как участники штурма дворца Амина собираются и отмечают ту операцию, такого не бывало. Словно нам до сих пор совестно, что мы не смогли освободить заложников и отпустили Басаева в Ичкерию героем. Словно было что-то постыдное в том страшном бою.

Когда три года спустя я с двумя офицерами подразделения решил съездить в Будённовск, сослуживцы наперебой отговаривали нас. Да мы и сами не знали, как воспримут этот визит местные жители, что они думают о нашем участии в тех событиях. Мы не афишировали наш приезд. Скромно помянули погибших на местах их гибели, походили вокруг больницы, вспомнили те дни. А когда нашли дом, где просидели сутки после боя, ожидая прорыва, к нам вышел мужик и прямо спросил: «Это за вами я тогда гильзы выметал?» Отпираться было глупо. Но когда хозяин пригласил нас в дом и усадил на место почётных гостей, напряжение спало. Местные интуитивно понимали, что мы, как и они, в той ситуации оказались заложниками.

С годами пришло понимание, что прятать голову в песок и загонять проблему ещё глубже – не выход. Завершая работу над книгой «Люди А», я уже знал, что она – только прелюдия к этой, главной книге-размышлению. Я понимал: чтобы разобраться в том, что произошло, мне нужно прежде всего самому освободиться от этого тяжкого груза. Я не уверен, что найду все ответы на мучащие меня вопросы, что смогу всё себе объяснить. Но это тот случай, когда лучше сделать и жалеть, чем жалеть, не сделав.

Большинству участников той операции нечего стыдиться. Мы сделали всё от нас зависящее. И я буду рад, если эта книга-расследование поможет кому-то из моих боевых товарищей избавиться от комплекса вины, который засел глубоко внутри.

Я приезжал в Будённовск, говорил с местными жителями. С заложниками и оперативниками. С русскими и чеченцами. Я ездил в Чечню, чтобы расспросить тех, кто воевал на той стороне. Я брал интервью у генералов и экс-министров, у тех, кто отдавал приказы, и у тех, кто их выполнял. У каждого были свои воспоминания и своя оценка событий. Я попытался свести их воедино, восстановив события тех дней. Результат перед вами.

МЕСТО И ВРЕМЯ

Россия, Ставропольский край, город Будённовск. Июнь 1995 года.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

СЕРГЕЙ ПОЛЯКОВ. Руководитель Первого отдела Группы «Альфа».

ВЛАДИМИР ПОПОВ. Начальник отдела по борьбе с организованной преступностью УБОП при УВД Ставропольского края.

АНАТОЛИЙ СКВОРЦОВ. Заслуженный врач Российской Федерации, хирург высшей категории. Заведующий хирургическим отделением ЦРБ г. Будённовска.

МАГОМЕД РАМЗАЕВ[2]. Боевик.

ЕВГЕНИЙ УЛЬШИН. Электромонтёр по ремонту телефонных аппаратов. Заложник.

АЛЕКСЕЙ ФИЛАТОВ. Офицер Группы «Альфа». Пулемётчик.

АЛЕКСАНДР ГУСЕВ. Командир Группы «Альфа».

МИХАИЛ ЕГОРОВ. Заместитель министра внутренних дел России. Руководитель штаба во время теракта в г. Будённовске.

СЕРГЕЙ СТЕПАШИН. Директор ФСК[3] России.

АЛЕКСАНДР КОРЖАКОВ. Начальник охраны Бориса Ельцина.

ВЛАДИМИР ЧЕРНОБЫЛОВ. Начальник военной контрразведки Северо-Кавказского военного округа.

Накануне

ПОЛЯКОВ

Мог ли предположить 26-летний офицер, в 1980 году прошедший отбор в лучшее подразделение страны по борьбе с терроризмом, что через десять лет ему придётся работать «пожарным» – гасить локальные конфликты, полыхавшие по всему Союзу? Да, в 1990-м он почти не вылезал из таких командировок: Баку, Ереван, Вильнюс, Ош… А в конце года подполковник Поляков возглавил Хабаровский территориальный отдел Управления «А». Там, помимо борьбы с терроризмом, ему пришлось заниматься криминальными разборками, хищениями с приисков золота и драгметаллов. В 1992-м, когда отдел передали местному Управлению, Сергей Андреевич вернулся в столицу, став заместителем начальника Первого отдела. Формально – понижение, но приказ есть приказ. Да и работы в новой должности хватало: следом за осетино-ингушским конфликтом разгорался чеченский.

Развал СССР нанёс сокрушительный удар по элите спецназа. «Альфа» горько переживала предательство, никто не понимал, что происходит и куда идёт страна. Уничтожение оборонки, разложение армии, продажа черноморского флота, американские советники повсюду – всё это выбивало почву из-под ног. Наверное, так же чувствовали себя русские офицеры после революций 1917 года. Нищета 90-х затронула и Группу «А». И хотя после ГКЧП[4] её вместе с «Вымпелом»[5] из ведения КГБ передали в ГУО[6], где зарплату хоть как-то платили, экипировку для многочисленных командировок бойцам зачастую приходилось покупать за свой счёт. Сотрудники подрабатывали, как могли: ездили на «стрелки», «крышевали», по ночам охраняли банки. Ушло много толковых ребят. Кто-то окунулся в бизнес, стал создавать охранные структуры. К середине 90-х подразделение потеряло почти половину состава.

Переломным моментом стал 1993 год, когда президент страны приказал «Альфе» и «Вымпелу» взять штурмом осаждённое войсками здание Верховного Совета, где находились оппозиционные Ельцину депутаты. Но они выполнили приказ не так, как хотел Борис Николаевич. Офицеры «Альфы» без штурма проникли в здание и под свои гарантии сумели вывести опальных депутатов. Ельцин остался очень недоволен. «Вымпел» был передан в структуру МВД, после чего его покинула бо́льшая часть личного состава[7]. «Альфу» отстоял руководитель ГУО Барсуков. Но офицеры понимали, что отныне их судьба висит на волоске: малейшее своеволие – и они разделят участь «Вымпела».

Накануне войсковой операции в Чечне подполковник Поляков вместе со своим подразделением находился в Прохладном, недалеко от Моздока. «Альфа» серьёзно прорабатывала план ликвидации Дудаева и его ближайших соратников. Это позволило бы урегулировать ситуацию без большой войны, которая назревала на Кавказе. Все помнили штурм дворца Амина, и подобная операция в Грозном даже той, постперестроечной «Альфе», была вполне по силам. В Грозном работала агентура, выезжали на разведку и сотрудники подразделения. Но руководство России сделало ставку на чеченскую оппозицию, щедро снабдив её оружием и боеприпасами и отправив ей в помощь танки и авиацию. Тот первый, «неофициальный» штурм Грозного провалился, вошедшие в город танки были сожжены, часть российских солдат погибла, часть попала в плен. Президент России наотрез отказался разговаривать с Дудаевым, решив показать, «кто в доме хозяин». Шла подготовка к вводу крупных федеральных сил на территорию мятежной республики. «Альфе» больше там делать было нечего.

ПОПОВ

Подполковника Владимира Попова отправили из Будённовска в Моздок 15 декабря 1994 года, через четыре дня после ввода войск в Чечню. Задача – сбор оперативной информации на границе Чечни, Осетии и Дагестана. По просьбе Попова из Будённовска откомандировали и его друга, Фёдора Заикина, толкового опера, родом из Чечни. Первое время им было негде жить – ночевали в машинах, в сараях, в каких-то непонятных домах. Около месяца кантовались в бывшем наркоманском притоне. Потом Владимир попросил помочь с жильём своих старых знакомых – чеченцев, и они привели его в Герменчук, небольшой посёлок возле Шалей, в дом своего отца Хусейна.

Хусейну было семьдесят четыре года, и он повидал в жизни всякое. К идее независимости Чечни он относился без восторга. Он говорил, что любой суверенитет кончается за калиткой его двора. Хусейн мог так говорить. Его уважали. Почти весь Герменчук был его тейпом. Он приходился родственником самым разным людям. Так, Асламбеку Большому, полевому командиру и правой руке Басаева, он был двоюродным дядей.

Когда Асламбек узнал, что у Хусейна живёт русский опер, он пришёл ночью разделаться с ним. Но постоял в дверях и ушёл – не решился оскорбить дядю убийством гостя в его доме. Тем более, с Хусейном Попов сдружился. До того, что старик называл его своим сыном. В Чечне это серьёзно.

Это была уже вторая попытка Асламбека убрать Попова. До этого он подослал родного брата Шарипа, воевавшего с ним в горах. Тот тоже пришёл ночью, но после откровенного разговора решил остаться и помогать тому, кого должен был убить. Он увидел, что русский опер хочет мира, а не войны. С тех пор Шарип больше не воевал.

Стал помощником и другом Владимира и младший сын Хусейна Абдулбек. Вместе с Фёдором Заикиным чеченцы вошли в оперативную группу Попова. Каждый получил российское удостоверение, подписанное Командующим ОГ ФВ в ЧР[8].

Но наладить диалог Попову удавалось не со всеми. Более того, появились у него и серьёзные враги. Один из них – Абу Мовсаев, глава Департамента госбезопасности Ичкерии. В феврале 95-го Попов украл у него пленного российского солдата. Тот сидел во дворе – непривязанный, неприкованный: ни у кого и мысли не возникало бежать из контрразведки. Попов со своими оперативниками зашли в ворота, быстро схватили солдата и увезли. Неделю они со спасённым солдатом прятались в Сержень-Юрте, на окраине бывшего пионерского лагеря. Тогда Абу страшно разозлился и долго его искал. Через четыре месяца Попов встретится лицом к лицу и с Асламбеком Большим, и с Абу Мовсаевым в захваченной больнице Будённовска.

А пока группа Попова продолжала по собственной инициативе вызволять из плена наших солдат. Кого воровали, о ком договаривались с чеченцами. Пленных передавали федералам, но те, бывало, открещивались от «дезертиров». «Какие дезертиры? – негодовал оперативник. – Парень пошёл в туалет, ему кинули мешок на голову и утащили. Ему 18 лет, он жизни ещё не видел». Попов отвозил вызволенных из плена солдат к себе домой в Будённовск, где оставалась его семья – жена и пятеро детей. Владимир сам рассылал телеграммы родным спасённых им солдат, а потом передавал их с рук на руки мамам и бабушкам. Отцов у многих ребят не было.

СКВОРЦОВ

В Будённовске Анатолий Скворцов оказался случайно. Возвращаясь из поездки по Кавказу промозглым январским днём 1971 года, он изучал расписание автобусов на вокзале Минеральных Вод и наткнулся на смутно знакомое слово – Прикумск[9]. Оно зацепилось в памяти за фамилию друга юности: да ведь это же его родной город! А как он рассказывал о рыбалке на Куме! И Анатолий купил билет до Прикумска. Но в любом городе главной достопримечательностью для хирурга Скворцова была больница. И по приезду он сразу отправился её разыскивать. А может, подумал он, остаться здесь работать?

Свою профессию Скворцов не просто любил – он жил ей. Сразу после института отправился в бедную участковую больницу в северном Казахстане, где ему фактически пришлось стать земским доктором – хирургом, травматологом и рентгенологом в одном лице. Условий не было никаких, оперировать приходилось в почти неотапливаемом помещении. Потом ему не раз пришлось менять место работы. Но уже по другим причинам. Характер у Скворцова был не из тех, что нравится начальству, – прямой и бескомпромиссный. Да ещё в сочетании с самоуправством – ну не считал нужным молодой талантливый хирург советоваться со старшими товарищами! Это раздражало. И, несмотря на блестящие результаты (а, может, как раз поэтому), с руководством Анатолий Германович не уживался. Два года спустя ситуация повторилась и в Будённовске. Тогда для проверки пригласили целую комиссию из Москвы. Профессор и членкор Академии наук подивились, какие операции с успехом делает хирург районной больницы. И рекомендовали присмотреться к его методам. Скворцова оставили.

Через десять лет, став заведующим хирургическим отделением, Анатолий Германович принялся строить новую систему. Зачем столько дней люди лежат в палатах? Обследуются? Пусть обследуются в поликлинике, а приходят сразу на операцию! Хотят пораньше выписаться? Пожалуйста. Медсестра придёт, сделает перевязку на дому, снимет швы. Многомесячные очереди исчезли, в палатах появились места, но пациентов стало в разы больше. В области шла молва про чудесного доктора, операционная работала без перерыва. Потом Скворцова стали вызывать в другие больницы на сложные случаи, и он предложил переводить их в Будённовск, где условия были лучшими. Со временем оборудовал ещё одну операционную, разделил отделение на гнойную и чистую хирургию. По-новому организовал работу врачей и младшего персонала. По его схеме медсёстры каждые три месяца меняли профиль работы – постовые, процедурные, перевязочные. Им нравилось это разноообразие, а врач отныне мог взять в операционную любую из них, проблемы взаимозаменяемости не стояло. Позже, в захваченной больнице, это позволит делать операции сутки напролёт.

Со временем Скворцову удалось не только перестроить работу отделения, но и поднять зарплаты своим врачам и медсёстрам. В больнице, да и в крае им откровенно завидовали. К зависти Анатолий Германович давно привык. А вот к нищете, что захлестнула богатейший край в начале 90-х, привыкнуть так и не смог. Начались перебои с лекарствами, пациенты вынуждены были покупать их на свои сбережения. По вечерам, выгуливая своего сенбернара, он с горечью смотрел, как старики роются в помойках в поисках еды.

Его пытались продвинуть выше. Дважды назначали главным хирургом Ставропольского края. И дважды он отказывался. Ему надоело воевать с ветряными мельницами, начинать всё заново. Здесь жила его семья – жена, дочь и внучка. Здесь его знали и ценили, здесь он был нужен.

Будённовск – тихое место. Правда, рядом Чечня. Скворцов поморщился. Он помнил, как радовались в больнице: наконец-то ввели войска и всё это безобразие кончится. Анатолий Германович не радовался. Он считал, что войска ввели поздно. Дудаевцы уже успели сорганизоваться и создать полноценную армию.

Ходили слухи, что чеченцы могут напасть на российскую территорию. Отсюда, из Будённовска, они уехали. Куда-то скрылись и вездесущие цыгане. Плохой знак. Всё это может кончиться очень большими неприятностями, в который раз подумалось ему.

РАМЗАЕВ

Магомед Рамзаев не занимался политикой. Он не ходил на митинги, не орал, не спорил. Он занимался овцами. Вместе с братьями он держал большой дом и стадо шерстяных овец. Шерсть в те годы была в цене. Жили нормально, хозяйство было большое. По торговым делам пришлось даже на три года переехать в Волгоград. Хорошее было время.

В декабре началась война, и он пошёл на войну. Не было вопроса о том, идти или не идти. Война – значит, надо идти. Тем более, больше некому. У братьев – семьи, дети. Магомет женился, но детей не было. Он был молод, двадцать шесть лет. К тому же, он служил в Советской армии. Он знал, как русские умеют воевать. Поэтому сказал братьям, что пойдёт за всю семью.

Весной 95-го стало понятно, что война проиграна. Федералы вошли в Шатой и Ведено. Остатки армии Ичкерии оказались зажаты в горах. Нужно было или бежать, или придумать что-то невероятное.

Операцию спланировали четверо: Шамиль Басаев[10], Абу Мовсаев[11], Асламбек Абдулхаджиев[12] (Большой) и Асламбек Исмаилов[13] (Маленький). Рамзаев с первого дня воевал у Маленького. Он был его земляк-шалинец, они подружились. Для Рамзаева авторитетом был только он. Сообщили об операции и Дудаеву – к нему ездили Абу Мовсаев, Асламбек Большой и Асламбек Маленький. Но даже он не знал, что, где и когда произойдёт.

План выглядел просто: атаковать Россию изнутри. Чтобы и её жители поняли, что такое война. Ехать решили, пока не остановят. Хоть до самой Москвы. Даже назначили, кто будет комендантом Кремля, кто какое крыло будет контролировать. Но если не дойдём, биться там, где придётся. Иншалла.

На успех никто особенно не рассчитывал. Но все были уверены: если погибнут, то с честью – как они её понимали.

УЛЬШИН

Светловолосого улыбчивого Женю Ульшина в его родном Будённовске хорошо знали. Он ремонтировал телефонные аппараты (не мобильники какие-нибудь – самые обычные проводные, советского производства), и с наступлением повальной телефонизации у него в мастерской побывало немало народу. Приём населения Ульшин любил. Люди не просто приносили поломанную технику, но и разговаривали за жизнь. Женщины жаловались на мужей, на родню. Женя сочувствовал, давал советы. Ему это нравилось – общаться. Иногда он думал, что мог бы стать психологом. Но быть просто хорошим человеком, которого знает полгорода, тоже чего-то стоит.

Зато работать он предпочитал в одиночестве. Потому и вставал спозаранку. До центра города, где находилась мастерская – полчаса ходьбы. Он любил ходить пешком – и под автобус не подстраиваться, и для здоровья полезно. С семи до десяти можно спокойно ковыряться в железе, с десяти до двух – приём граждан. С двух полагалось ходить по вызовам, если они были. Чаще их не было.

В то утро он проснулся, как обычно, в шесть. Хряпнул кофейку. Солнце уже заливало окрестности яркими лучами. Ночь не принесла прохлады, улица дышала жаром. Женя шёл по тихому, сонному городку, где никогда ничего не случается. Это был обычный будний день – среда, четырнадцатое июня.

14 Июня. День первый. Захват

РАМЗАЕВ:

– Остатки наших отрядов, которые смогли уйти из районов, заблокированных российскими войсками, собрались у села Аллерой – всего сотни полторы бойцов. Мы перешли через хребет Аллерой – Ново-Грозный и через лес, в обход российских заслонов, вышли к бакинской трассе. Там, в паре километров от шоссе нас ждали крытые КамАЗы.

Командиры предупредили, что назад дороги нет, что убить могут всех, и если у кого-то есть незаконченные дела или кто-то передумал, сейчас самое время уйти. Никто не ушёл. Все понимали, что другого выхода нет. Мы боялись потерять то, за что воевали, за что умирали. Сколько погибло наших бойцов, сколько мирных жителей, и всё напрасно? Мы были настроены решительно. Нам сказали: «Докуда дойдём, там и будем воевать».

Больше никакого инструктажа не было. Мы загрузились в КамАЗы, по пятьдесят человек в кузове. Места мало, стояли вплотную. За руль грузовиков посадили тех, кто мог сойти за славянина. Я сел за руль милицейской «шестёрки». Её только что покрасили, нарисовали полосы, краска ещё высохнуть не успела. Мигалка не держалась на крыше и её пристроили в салоне, на задней полке. Каждый раз, чтобы она работала, надо было куда-то подключать провода. Номеров не было никаких. Документов тоже. Ко мне в машину сели Асламбек Маленький и Абу Мовсаев. У нас с Абу была одна милицейская фуражка на двоих и один китель. Не знаю, где достали, может, кто из дома принёс. Басаев забрался в спалку[14] одного из грузовиков.

Выехали около полуночи. Первой в колонне шла милицейская машина, за ней – три КамАЗа. Легенда была такая: везём «груз 200»[15], русских солдат. Такой транспорт обычно не досматривали. Чеченскую территорию проехали по полям, сейчас даже не помню как, выехали на Кизлярскую трассу. Дальше по пути попалась пара постов. С одного нам махали издали, но они были заняты другими машинами, и мы проехали дальше. Никаких взяток мы не давали, денег-то у нас уже не оставалось. Всё, что собрали, потратили на машины, рации и снаряжение.

Недалеко от Будённовска встали: у КамАЗа прокол. Я остановил встречную машину, тоже КамАЗ, взял у водителя ключ, поменял колесо. Поехали дальше. Я был уставший, за рулём с ночи, и говорю Мовсаеву: «Абу, сядь за руль, я спать хочу очень». Мы поменялись на ходу, и я сразу прикемарил.

Вдруг толкают меня: «Вставай, – говорят, – приехали». Смотрю, машина милицейская рядом едет. Мы уже на окраине Будённовска. Они говорят: «Останавливайтесь». Впереди развилка. Налево – дорога на Пятигорск[16], милицейская машина туда ушла, а мы свернули на какую-то улицу, заплутали в частном секторе и оказались в тупике. Там я опять сел за руль, мы развернулись и выбрались на дорогу.

Проехали Будённовск, а за Прасковеей[17] уже несколько машин стоят, и человек десять-пятнадцать сотрудников нам машут, останавливают. То есть о нас сообщили. Я спрашиваю: «Что делать?» Асламбек Маленький: «Останови». Я остановился, и КамАЗы встали.

Подошёл старший лейтенант. Один. Другие стояли вдалеке. «Дальше нельзя. Ваши документы». А у кого они есть, документы? Не было даже поддельных. Исмаилов (Асламбек Маленький), он без акцента разговаривал, на КамАЗы показывает: «Там груз 200». Тот, кажется, поверил, но говорит: «Ребята, там впереди войска подняли, я не могу вас пропустить, поехали в отдел».

Похоже, и правда, войска, которые в Георгиевске стояли, уже по тревоге подняли – самолёты над нами начали летать. Мы с Абу переглянулись: ну, значит, поедем. Милиционеры впереди, мы за ними. По дороге ни о чём не говорили, всё было понятно. Прямо перед отделом милиции они встали, и тогда всё началось.

Милиционер, который нас на трассе остановил, подошёл к машине со стороны Абу Мовсаева и потребовал уже жёстко: «Теперь покажите документы!» Абу дверцу открыл, сказал: «Вот тебе документы!» – и застрелил его на месте. Из КамАЗов сразу выскочили Асламбек Большой и Шамиль, началась перестрелка с милицией[18]. Отдел РОВД мы захватили за несколько минут[19]. Там остались одни женщины, нам сказали их забрать. Мы по-быстрому всех вывели на улицу. Была команда собирать людей, не трогать только детей и иностранцев.

Наши разбрелись по городу кто куда. Мы с Асламбеком тоже пошли собирать людей, я от него не отходил. Город был испуган. Кто-то плакал, кто-то просто не понимал, что происходит. Не знаю, поверите вы или нет, но ни один гражданский в городе не был убит. Я, во всяком случае, такого не видел. Разве что случайно шальная пуля где-то попала[20]. Мы расстреливали только милиционеров и вертолётчиков[21]. Вертолётчики были нашими врагами. Здесь, в Чечне, было видно всё, что они творили. Они бомбили всё подряд. Сколько тысяч людей у нас убили – не только боевиков, сколько женщин, детей, стариков, сколько без рук, без ног осталось! Убило осколком и моего старшего брата.

Ни одного наёмника среди нас не было, это всё враньё. С нами и русских не было, один казах – и тот доброволец. Один дагестанец был, его там убили. Мы добровольно, не за плату поехали умирать. Мы все пошли в последний бой. Никто не думал возвращаться. Никто, ни один человек не верил, что вернётся назад.

Людей собрали на площади у администрации. У нас и среди гражданских были раненые. Мне Маленький Асланбек говорит: «Сажай раненых, отвези в больницу, будь там, пока мы не подойдём». Раненых мы занесли внутрь. Легко раненые шли сами.

УЛЬШИН:

– В 11.30 утра, когда террористы вошли в город, я сидел в мастерской. Клиентов не было, и мы с другом Серёгой гоняли чаи. Вдруг на улице поднялась стрельба. Стреляли у администрации. Моя контора была метрах в пятидесяти, но окна выходили на другую сторону. Я набрал милицию: «Что происходит? Кто стреляет?» Мне ответили: «Всё хорошо, ничего не происходит». Спокойный голос. Слишком спокойный. Я понял: милицию захватили.

Мы с Серёгой выглянули в окно и увидели людей с автоматами. Сначала решили закрыться в кабинете. Но потом подумали: фанерную дверь вышибут на раз-два и начнут по нам палить. Поэтому мы снова уселись пить чай, а дверь оставили незапертой. Стрельба за окном продолжалась, кричали люди. Мы затаились, прислушиваясь. Идут. Они выбивали двери одну за другой, всё ближе и ближе.

Дверь распахнулась от сильного удара, на пороге стоял чеченец. «Выходи! Не рыпайся, не дёргайся и иди», – скомандовал он. Другой стоял в коридоре, третий – на лестнице. Мы встали и пошли. Когда спускались, один попросил у меня сигареты. Я ему пачку протянул и говорю: «И мне оставь, а то курить нехер будет». Так обнаглел. Ещё не понимал ситуации.

Нас вывели на улицу и повели на площадь. Я увидел расстрелянную машину управляющей «Сбербанка». Подумал: жалко, красивая женщина была. То есть я понял, что её убили, но почему-то не разозлился, а только пожалел её. Нас посадили на площади. Людей было много. Вокруг ходили чеченцы с автоматами. А людей всё вели и вели из города. Жена не работала, дочка была с ней. Я волновался, дома ли они. Мы живём далеко от центра; если дома, тогда в безопасности.

Мы сидели, ничего не происходило. Женщины плакали. У некоторых начались проблемы с сердцем. Люди делились лекарствами, успокаивали друг друга. На площади было очень жарко, солнце палило вовсю. В какой-то момент нам всем сказали: «Если будут попытки сбежать, мы взорвём бензовоз». Бензовоз стоял рядом. Все сразу притихли – жить хотели. Я тоже хотел. У меня и мысли не было сбежать, наступило какое-то отупение. Мозг будто отключился.

Через полчаса нас подняли и повели. Мы шли по Пушкинской. Это длинная улица, которая ведёт к проспекту Калинина, а он – к больнице. Рядом со мной шла провизорша из аптеки, держалась за сердце. Её придерживал директор аптеки. У здания патрульно-постовой службы я увидел трупы милиционеров, и тогда мне стало страшно. Когда повернули на проспект Калинина, из колонны рванул парень лет двадцати. Он бежал очень быстро, но очередь в спину свалила его. Парень лежал мёртвый, а мы шли мимо. Я тогда подумал, что парень молодец. Ну то есть он погиб, но вырваться попытался. Себя я почувствовал бараном. Шёл в толпе – лишь бы не тронули. Мерзкое чувство.

Нас подвели к больнице и посадили на землю около инфекционного корпуса. У всех потребовали документы и стали их проверять. Военных – вертолётчиков и ментов – просили выйти из толпы. Рядом со мной сидел пожарный. У него не было документов, но он был в зелёной форме и его тоже попросили выйти. Он объяснил, что пожарный, его вернули в толпу. А разговор чеченца и вертолётчика я запомнил навсегда.

– Летун? – спросил чеченец.

– Летун.

– Действующий?

– Действующий.

– Пошли.

Вертолётчик молча пошёл. Он не просил его пощадить, не сказал ни одного слова. Группу военных увели и расстреляли, я слышал очереди. Нас подняли и повели в здание травмпункта. Я шёл и думал: а как бы поступил я, если бы повели на расстрел? Кричал? Говорил, что у меня дети? Смог бы умереть с достоинством или заистерил?

Уже в темноте нас отвели в главный корпус.

Я понял, что пришли чеченцы, и понял, почему они пришли, но что будет дальше – не думал. Просто старался не высовываться, чтобы не застрелили.

СКВОРЦОВ:

– В тот день я заканчивал плановую операцию. Оставалось зашить операционную рану, и я поручил это ассистенту. Меня уже ждали люди – в 12 часов по средам я проводил консультации, из поликлиники и районов ко мне присылали тяжёлые случаи. Был уже первый час, когда я вышел в коридор крикнуть, что скоро приду. Я был немножко запачкан в крови – торопился и даже не стал раздеваться. В коридоре я сразу столкнулся с бегущим начмедом. «Сейчас будет массовое поступление раненых», – сказал он, запыхавшись. Я сперва не поверил: «Кто, откуда?» – «Не знаю, – говорит, – ничего. Нам только что позвонили из администрации». Смотрю, около моего кабинета уже никого нет – люди поубегали. Если честно, я не особо забеспокоился, думаю, ну, может, человека два-три – авария или милиционеры постреляли друг друга, часто у нас такое бывало. Но сёстрам сказал: «Девчата, все перевязочные разворачивайте в операционные». Решил перестраховаться. У нас было всего-навсего две операционные – плановая и экстренная. Я хорошо знал, что материал быстро кончится – операции же шли – и отправился в гинекологию за стерильным материалом и операционными наборами.

Открыл дверь – и чуть не уткнулся в двух солдат. Одежда в пыли, грязные полосы на лицах, пот бежит со лба, в руках автоматы. Чеченцы. Я крикнул: «Куда вы идёте? Это ж хирургия, туда нельзя!» Один сразу раз – автомат на меня. Другой смотрит. Я говорю: «Вы что, не понимаете, это ж хирургия, туда нельзя так заходить». Они мне: «Доктор, мы понимаем, не волнуйтесь». – «Слушайте, ребята, вы кто?» – спрашиваю. «Мы ж вас предупреждали, что придём». – «Меня, – отвечаю, – никто не предупреждал». Один объяснил, что разведывательно-диверсионный отряд захватил город. Я говорю: «Как захватил?» – «Да, – говорит, – мы захватили ваш город. А вы что, не слышите, что бои идут?» – «Ничего я не слышу, – говорю, – я на операции». Он меня взглядом окинул – у меня кровь на халате. «А вы, – говорит, – работайте. Что делали, то и делайте, мы мешать не будем».

Я сразу вернулся назад, и в этот момент заносят первого раненого. Женщина. Тяжёлая, без сознания. Врач-хирург Вера Чепурина подходит и говорит: «Десять человек привезли, есть несколько тяжёлых». – «Я пойду оперировать эту женщину», – говорю. «Давайте я возьму женщину, а вы девочку, – отвечает Вера. – Там девочка очень тяжёлая». Приносят – симпатичная девчушечка лет шестнадцати. По-моему, Катя. Под ней граната[22] взорвалась, разворотила её всю. Сколько есть органов, начиная от сердца и кончая мочевым пузырём, везде повреждения. Ранение сердца, лёгких, диафрагмы, желудка, печени, кишечника, поджелудочная железа рассечена, почка. Осколки все в ней. Четыре часа я провозился в операционной.

Она умерла в реанимации от потери крови. Мы сделали всё, вбухали в неё всё, что у нас было. Мы бы вытянули её, но не хватило медикаментов…

Когда закончилась операция девочки, принесли второго тяжелораненого. Я понял, что надо оперировать мне. Две пули вошли в грудную клетку, кувыркнулись там, осколки пошли через печень, в брюшной полости повреждено было всё. Кто-то из коллег сказал, что это милиционер Александр Журавлёв. Его ранили, когда он с напарником перегораживал грузовиками улицу от боевиков; напарник погиб на месте.

Где-то я зашивал, где-то удалял кишечник прямо кусками, потому что сито сплошное, закрывал печень, поджелудочную – всё, что только можно было. В грудной клетке ничего не делали, только трубку воткнули, чтобы лёгкое расправить. За окном грохотали очереди.

Меня вдруг прорвало. Я стал ругать чеченцев, называть их вояками, которые прикрываются больницами и бабами. В это время я увидел лицо моего помощника над маской – бледное как мел. Он стоял, не шевелясь. Я повернул голову и увидел двух чеченцев с автоматами в руках. В глазах – злоба. Я что-то пробурчал, сказал «работаем» и продолжил на каком-то автоматизме. Внутри я весь сжался, ждал очередь в спину. Но – пронесло, они ушли.

Александра мы вытянули. Я уже знал, что милиционеров они расстреливают. Нужно было положить его в отдельную палату, чтобы в бреду он не выдал себя. Мы вывезли его из операционной, это был первый раз, когда я вышел в коридор. Получается, оперировал восемь часов. Смотрю, вроде, моя больница – те же стены, коридор, но сидят толпы людей. Возле ординаторской работал телевизор. Чеченцы смотрели «Новости». С экрана вещали, что в больнице находятся несколько десятков заложников, а боевики убегают из города.

ТЕЛЕКАНАЛ ОРТ, ВЫПУСК ПРОГРАММЫ «ВРЕМЯ», 14 ИЮНЯ, 21.00

Ведущий Игорь Выхухолев:

Событием дня сегодня стало террористическое нападение группы чеченских боевиков на город Будённовск в Ставропольском крае с захватом административных зданий и десятков заложников. Есть убитые среди сотрудников МВД и гражданского населения.

В нападении на Будённовск приняли участие около ста вооружённых бандитов. В 12.30 в город ворвались два грузовика КамАЗ. Бандиты предприняли попытку с ходу захватить районный отдел милиции, сотрудники которого сумели отбить атаку. После этого террористы, рассредоточившись группами по пять-шесть человек, начали обстреливать на улицах города ничего не подозревающих мирных граждан, захватывали автотранспорт и поджигали дома. Они также устроили на улицах Будённовска настоящую охоту на людей, давя их колёсами захваченных автомашин. Преступники установили на крыше горящего здания крупнокалиберный пулемёт и взяли под обстрел прилегающие улицы, не давая пожарным возможности бороться с огнём. Второй пулемёт бандиты установили на крыше захваченной ими городской больницы, угрожая уничтожением находившимся в здании клиники шестидесяти пациентам и медработникам.

Наличие многочисленных заложников, по различным неофициальным источникам от пятидесяти до двухсот человек, осложняет подразделениям милиции проведение операции по окончательному обезвреживанию террористов.

Бандиты, захватив заложников из числа местных жителей, с приближением вечера начали группами отступать из Будённовска. Маршруты отхода проходят через глубинные села Будённовского района Ставрополья в направлении административной границы с Чечнёй.

Это враньё меня обескуражило. Я понял, что под такую информацию нас всех вместе с больницей могут стереть с лица земли, сказав, что там были какие-то 50–60 человек.

С этими мыслями я шёл по коридору. Навстречу везли вторую волну раненых. Я выглянул в окно: «скорые» выгружали ещё пятерых.

В больнице работали четыре хирурга, но прибежали гинекологи, сразу включились в операции. Пришёл стоматолог Бедоидзе: «Я в вашем деле ничего не умею, но помогать-то я могу». Начмед Пётр Костюченко присоединился в качестве анестезиолога. Организовалась группа. Здорово справлялись мои медсёстры. Все они умели работать на операциях.

У операционного блока я столкнулся с двумя крепкими парнями. Они несли на руках пожилого человека. Было достаточного одного взгляда, чтобы понять – умирающий. Вся спина, тазовый пояс – в крови. Рядом была перевязочная. Я открыл дверь, увидел там свободный стол и врача. Раненого положили на стол, обнажили окровавленную зону для осмотра. Оказалось обширное ранение ягодиц, практически с отрывом одной из них, осколочные ранения поясницы, спины. Со слов парней, то ли под ним, то ли на нём взорвалась граната. Чеченца, который её кинул, они убили. Я велел врачу взять зажимы, накладывать их на кровоточащие сосуды и провести противошоковые мероприятия. Что и как делать, врач хорошо знал. Сам я выбежал в коридор, сказал постовой сестре готовить систему и подключаться для инфузии растворов.

Я направился в сторону гинекологии – нужно было принести стерильные инструменты и жидкости для инфузии, у нас снова почти всё закончилось. Телефонная связь не работала – чеченцы разбили все аппараты. Когда я оглянулся, увидел в коридоре врача из перевязочной. Я понял, что он ещё ничего не сделал, быстро подошёл к нему, повернул его и вошёл с ним в перевязочную. Я начал заниматься остановкой вялого на тот момент кровотечения и попросил его делать то же самое. Он подключился. Я снова оставил его и направился в гинекологию. Оглянувшись, увидел, что он опять уходит, бросив раненого. Я побежал назад, но у дверей меня перехватили парни, которые привезли старика. Один из них что-то кричал, прижал меня к стене и начал душить. Я с трудом вырвался и крикнул им: «Помогайте!» Вмести с ними я сделал всё, что нужно, но, к сожалению, старик умер на столе. Это был их отец.

Мы обязаны оказывать помощь всем, поэтому оперировали и боевиков. Среди них не было тяжёлых случаев. Мне запомнился мальчишка, Магомед, они его звали Малыш. Симпатичный, лет четырнадцати. Я его осмотрел: ранение мягких тканей правого плечевого сустава с симптоматикой повреждения плечевой кости. Рентгеновский снимок подтвердил перелом, но без смещений. От иммобилизации парнишка категорически отказался, первое время он использовал косыночную повязку, а потом снял и её. Если бы он был тяжело ранен, я бы его спас. Такие должны жить.

Раненые шли непрерывно. Их везли, везли, везли. Я вышел из операционной глубокой ночью. Коридоры были забиты заложниками и ранеными на каталках. Они рассказали мне, как чеченцы захватили город. Среди них я увидел врача, который убежал из перевязочной. Он лежал на полу и смотрел на меня умоляющим взглядом. Я развернулся и пошёл в свой кабинет.

Там меня ждали врачи и зав. отделениями. Сразу посыпались вопросы: что делать, как быть? Кто-то сказал, что нужно бежать из этого ада. Помню, я взял себя за ворот уже грязного халата и сказал, что мы все вот в этом символе должны оказывать людям помощь, и я не могу оставить ни пострадавших, ни свой персонал. Я остаюсь, вы же вправе принимать решение самостоятельно.

В те сутки из доставленных к нам раненых скончалось четверо. Двое – в послеоперационном периоде, двое – при укладывании на операционный стол. Эти двое были моими хорошими знакомыми.

В ту ночь мы с коллегами долго сидели молча. Под утро они ушли, а я лёг, чтобы спина отошла. Мы были измотаны до предела, надо было хоть час-полтора отдохнуть.

ПОПОВ:

– В тот день мы вернулись в Герменчук из Шалей, где проводили оперативные действия. Фёдор Заикин уехал отчитаться о проделанной работе в Ханкалу. Мы с Абдулбеком обсуждали рабочие планы. Потом зашёл Шамсутдин Мусаев, сотрудник питерского УБОПа, он работал с нами. В 18.30 вернулся Фёдор, его лицо было серо-зелёным. «Боевики захватили в Будённовске администрацию и ОВД».

Это был шок. Минут десять я стоял, не понимая, что произошло. В начале июня поступила информация, что боевики сделали загранпаспорта. Значит, что-то замышляют. Но что именно, мы не знали. Я тогда доложил Куликову[23]. Он сказал, что такие сведения у него есть.

Первая мысль, как обухом по голове: они знают наши адреса (об этом у меня была оперативная информация). Дома – карты, радиостанция, справки о проделанной работе. Если боевики это найдут, семью не оставят в живых. Я решил немедленно ехать в Будённовск. Рядом стояли Абдулбек и Шамсутдин, я попросил их поехать со мной, они сразу согласились. По дороге мы миновали больше двадцати блокпостов. Я ходом пролетал их все. У меня была борода, камуфляж – ни разу не остановили. Бардак везде. Я гнал.

Около 23 часов мы приехали в Зеленокумск, это пятьдесят километров от Будённовска. Ехать напрямую было опасно: мы не знали обстановку в городе. Я зашёл в кабинет начальника местного ОВД. «Петрович, что там происходит?» Он коротко обрисовал ситуацию. Мы быстро заехали домой к Абдулбеку, забрали его старшего брата Имрана. У него был большой авторитет среди чеченцев.

По пути из Зеленокумска в Будённовск уже стояли казачьи заслоны. Казаки были вооружены охотничьими ружьями и нагайками. В город въехали ближе к полуночи. Пустые улицы, освещения нет. По дороге попадались сгоревшие машины. На втором или третьем перекрёстке нашу машину обстреляли военные. Когда поняли, что свои, извинились, попросили выключить ближний свет и включить подфарники. Всем своим была дана такая команда.

Когда мы подъехали к зданию РОВД (нужно было доложить руководству о прибытии), подрулил Фёдор. Он привёз с собой Шарипа, Умара и Адама. Умар пользовался авторитетом в Шалях, он спортсмен, до сих пор отжимается 2000 раз. Адам – его брат. Они тоже работали с нами.

Какой-то подполковник проводил нас в РОВД. На полу в коридоре лежали трупы сотрудников милиции – мой бывший начальник, мой бывший подчинённый, начальник службы участковых. Я узнал многих. Лежала женщина, которая пришла на приём. Было больно на них смотреть.

Во дворе, возле стены КПЗ мы увидели шесть трупов боевиков. Умар сразу узнал снайпера Лом-Али Чачаева. Вместе с Басаевым в ноябре 1991-го он угонял самолёт в Турцию, воевал в Абхазии. Стояла сильная жара. От трупов уже начинало пахнуть. Слева у гаражей прямо на асфальте спали солдаты.

Мы зашли в штаб. В кабинете начальника ОВД были Министр внутренних дел Ерин, его первый зам Егоров, начальник УВД Ставропольского края Медведицков, начальник УБОП при УВД Ставропольского края Юрин, начальник будённовского РОВД Ляшенко и ещё несколько генералов и гражданских лиц, которых я лично не знал. Все выглядели растерянными.

Я представил ребят, сказал, что они готовы помочь в переговорах. Медведицков, увидев у Шарипа под рубашкой на ремне «стечкина», приказал отдать. Шарип отдал – на ноге у него был второй «стечкин». Потом Медведицков возмущался, что в штаб с такими высокими лицами я привёл вооружённого чеченца. А эти чеченцы приехали нам помочь! В ту ночь ещё никто не знал, кто именно захватил больницу, и не мог знать, что с нами Шарип, родной брат одного из их командиров.

После доклада я рванул домой. Поднялся в квартиру, там никого. Я начал звонить соседям. Они сказали, что жена и дети у знакомых. Около часа ночи я нашёл семью в квартире моего друга, пожарного Георгия Рюмшина. Сам Георгий оказался в больнице среди заложников. Накануне его чуть не расстреляли – он был в зелёной форме, но, разобравшись, не тронули. В его доме моя семья была в безопасности. Радиостанцию и документы жена принесла с собой и успела спрятать. Я успокоился и поехал в ОВД.

Руководство штаба искало переводчика с чеченского, чтобы слушать боевиков. Тут пригодился Шамсутдин. Мы с ним поехали в детский садик рядом с захваченной больницей, где сидела группа радиоперехвата. Чеченцы периодически выходили на связь с кем-то из своих, но в эфире вели себя крайне осторожно. О чём говорили, я не вникал. Я пытался прикинуть, кто находится в больнице, с кем придётся вести переговоры. Я подозревал, что там и Басаев, и Асламбек Большой.

ФИЛАТОВ:

– Утром мы приехали в Терехово – это огромный пустырь в московском районе Крылатское. Там стояли заброшенные дома, и мы отрабатывали подходы к зданию: пробегали три метра, падали в высокую зелёную траву, перекатывались, меняя позицию, поражали условных террористов, мелькавших в окнах. Я не переставал удивляться: чем это мы здесь занимаемся? Как в училище – основы ведения боя в атаке и в обороне. Зачем нам повторять общевойсковые элементы? Мы что – Рейхстаг брать собрались? В полной экипировке упражнения давались непросто. Тяжёлый бронежилет и увесистая каска задирали центр тяжести, и на бегу нас мотало из стороны в сторону, как пьяных. Летняя жара высушила землю, и в воздухе висела пыль, я чувствовал её на своих зубах вперемешку с солёным потом, от которого щипало глаза. Думал ли я, что через несколько дней эти элементы понадобятся мне в реальном бою!

Сигнал тревоги поступил в Управление «А» в Москве около 14 часов. Предварительная информация – захват заложников группой террористов. Мы сорвались с обеда, начали готовиться к вылету. По инструкции на сборы у нас максимум час. «Возьму с собой пулемёт?» – спросил я начальника отделения. «Лёша, какой пулемёт, ты с ума сошёл? Думаешь, ты там из пулемёта будешь стрелять? Не смеши».

Это и правда звучало странно, пулемёты – не наш метод. Обычно нам хватало пистолетов и семи секунд, чтобы обезвредить террориста. Ведь чаще всего они захватывали автобусы или самолёты, там с пулемётом не развернёшься. Да и должность пулемётчика у нас ввели совсем недавно – с началом войны в Чечне. Наверное, снова планировались совместные с армейцами операции, как когда-то в Афганистане. Не знаю, почему, но я решил взять пулемёт. И взял.

Сергей Поляков тогда возглавлял Первый отдел «Альфы». Я был во втором. Он был вхож в штаб, он получал и отдавал приказы. Я их выполнял. Вместе мы попробуем восстановить картину произошедшего с нашей стороны.

ПОЛЯКОВ:

– В тот день Группа «А» вылетела полным составом – два отдела, около сотни человек. В Москве нас заменили Хабаровская и Екатеринбургская «Альфы». Мы знали, что произошёл теракт, но точной информации – сколько террористов, сколько заложников, какой объект предстоит брать – у нас не было. Из аэропорта Минвод нас привезли на старых автобусах. При подъезде к городу из темноты выскочил лейтенантик и перегородил нам дорогу. Кажется, он был не в себе – выбежал с «макаровым» останавливать автобусы, набитые вооружёнными людьми. К счастью, ситуация быстро разрешилась и мы поехали дальше.

По приезду нам сразу поступила команда из штаба: встать в оцепление больницы. Это не дело группы антитеррора, но, думаю, руководство тогда пребывало в растерянности.

ФИЛАТОВ:

– Меня посадили на ведро – вот прямо на ведро, и я всю ночь смотрел в сторону больницы, вглядывался в темноту. У вас, как у руководителя, была на тот момент какая-то информация: сколько заложников, сколько террористов, кто они?

ПОЛЯКОВ:

– Ничего не было известно. Но сразу возник вопрос: что нам здесь делать? Да, теракт – это наш профиль. Но до этого мы брали автобусы и самолёты. А больница – это целая крепость. Рекогносцировку мы ещё не проводили, но уже было понятно, что штурмовать такое здание – самоубийство. А когда на следующий день наши специалисты рассчитали потери в случае штурма, ужаснулись все.

Но мы понимали: если поступит приказ, выполнить его придётся. В памяти был свеж эпизод двухлетней давности, когда вопреки приказу Ельцина мы не стали штурмовать Белый дом. Он тогда сказал: «У меня этих подразделений быть не должно». «Вымпел» перевели в МВД, а за нас заступился Барсуков, наш тогдашний руководитель. Когда в 92-м нас передали в ГУО из КГБ, где шли бесконечные переформирования, мы почувствовали какую-то уверенность. Мы надеялись на Бориса Николаевича. Казалось, как раз такого харизматичного лидера нам и не хватало. Но тот конфликт группа пережила тяжело. И её положение в 95-м во многом стало следствием этого конфликта.

В Будённовске «Альфа» оказалась без руководителя своего ведомства. Михаил Иванович Барсуков, начальник Главного управления охраны, готовился к вылету в Канаду вместе с президентом Ельциным и главой его службы безопасности Коржаковым. В штабе были министры МВД и ФСК, в городе – их подчинённые, а мы оказались ничьи. Я понимал, что «Альфе» в такой ситуации придётся непросто.

Четырнадцатого июня, когда террористы вошли в Будённовск, президент Ельцин ещё в России – в Ново-Огарёво. Он готовится к вылету в канадский Галифакс, на саммит «большой семёрки». Тогда Россия ещё не входила в элитный клуб, но Ельцина пригласили восьмым. О том, что в Будённовске произошёл теракт, ему сообщил Сергей Степашин, глава ФСК[24].

ФИЛАТОВ:

– Вы первый доложили Борису Николаевичу о Будённовске?

СТЕПАШИН:

– Да, я ему позвонил. В это время я был как раз на Лубянке. Мне сообщили мои ребята. Я звоню Ельцину, говорю: так и так, ситуация очень тяжёлая.

ФИЛАТОВ:

– Как Ельцин отреагировал на ваш звонок?

СТЕПАШИН:

– «Вылетайте, оцените обстановку, разберитесь». Он это спокойно сказал, зачем панику наводить. Я полетел.

ФИЛАТОВ:

– Накануне теракта у вас была информация о том, что боевики что-то готовят?

СТЕПАШИН:

– За неделю до штурма в Будённовске была шифровка по линии ФСБ, тогда ФСК. Я, кстати, Ельцину докладывал. Даже документы есть в архиве ФСБ о том, что планируется прорыв. Четыре группировки. Но в связи с тем, что было много разной информации…

ФИЛАТОВ:

– Дезинформации?

СТЕПАШИН:

– Да, как обычно в такой ситуации <войны>[25]. И, вроде как, знаем. Мы знаем – мы задержим.

ФИЛАТОВ:

– Помимо вас, Ельцин отправил в Будённовск и Виктора Ерина, министра внутренних дел России. Вы всё это время находились вместе? Кто принимал решения?

СТЕПАШИН:

– Мы постоянно сидели в штабе – я, Ерин, Егоров[26] и Олег Гайданов, зам. генерального прокурора. Даже в гостиницу не ходили. Там у нас два кабинетика было. Егорова назначили руководителем штаба.

ФИЛАТОВ:

– А почему назначили именно Егорова руководителем штаба? Почему не Ерин руководил?

СТЕПАШИН:

– Министр есть министр. Министр – это уже крайность. Вообще, поначалу даже хотели начальника ГУВД назначить, но слабоват оказался[27]. Егоров – первый зам. министра, генерал-полковник. Ему, кстати, поручили спецподразделение, и это правильно.

Итак, произошло то, что произошло. На территорию России беспрепятственно проникли чеченские боевики и устроили бойню в тихом городке – расстреливали людей в их домах и на улицах, подожгли Дом детского творчества, захватили больницу, где к собранным по всему городу заложникам прибавился медперсонал и сотни пациентов, среди которых были дети, грудные младенцы и роженицы.

Информация о том, что боевики планируют прорыв, была у командующего войсками в Чечне Куликова, у главы ФСК Степашина, о ней было доложено президенту, тем не менее, она не была отработана. Теперь предстояло решить, как освобождать заложников и что делать с террористами. Усложняло ситуацию и то, что это был первый подобный теракт в истории человечества – и по числу заложников и террористов, и по дерзости исполнения. Позже будут Беслан и Норд-Ост, но Будённовск стал первым шоком для страны и мира. Опыта решения подобных ситуаций не было ни у МВД, ни у «Альфы». Чтобы спланировать операцию, предстояло выяснить, сколько в больнице заложников, сколько террористов, кто они такие и как вооружены.

15 Июня. День второй. Плен

СКВОРЦОВ:

– Светало. Я открыл глаза, и сразу пришла тяжёлая мысль: скорее всего, сегодня будет так же, как вчера, если не хуже. Я лежал на диване в своём кабинете и видел, как в кино, нашу ночную встречу с коллегами, бегущего себя и коллег с биксами со стерильным материалом, укладками с инструментами. Они прибежали сами, по своему долгу, помогать нам. Вспомнилось, как вдруг возник передо мной стоматолог Бедоидзе: «Я не хирург, но помогать-то я могу». За окном совсем посветлело, стрельбы не было.

В моём кабинете начали собираться сотрудники отделения. Мы обсудили ситуацию, определили, кто чем займётся. Стало понятно, что без договорённостей с террористами работу не наладить. Я знал, что штаб они устроили в нашей ординаторской, и пошёл туда.

На входе стоял человек.

– А где у вас командир? – спросил я.

– Зачем он вам?

– Надо решить вопросы производственного характера.

– Зайдите, сидит в ординаторской.

Я открыл дверь и увидел человек семь. Все они смотрели на меня.

– С кем мне разговаривать? Мне нужен старший.

– Доктор, а что вы хотите? – спросил меня крупный парень в военно-полевой форме (потом мы стали называть его Большим Асламбеком).

Я объяснил.

– Работайте, мы никому мешать не будем. Если будут мешать, скажите мне, помехи устраним.

Сидевший рядом бородатый чеченец, до этого смотревший на меня очень внимательно, тоже включился в разговор. Я понял, что это Басаев. Они разговаривали вежливо, решили важный для меня вопрос, и я немного успокоился. В этот момент раздался телефонный звонок. Звонили из штаба. Басаев стал договариваться о пресс-конференции. Ему, конечно, нужен был общественный резонанс, по телевизору шло враньё. Я услышал, что журналисты должны прийти в 12 часов дня.

Вернувшись, я сказал коллегам, что обо всём договорился, а потом пошёл на обход больных. Все пережили ночь, самые тяжёлые были стабильны. Это всегда очень хорошо.

Где-то через час отделение отмыли и оно стало более или менее похоже на прежнее. На стенах виднелись отметины от пуль, некоторые окна были разбиты. Людей оказалось даже больше, чем мне показалось ночью. Проходя по палатам, я видел на их лицах тревогу, страдание, страх. Некоторые женщины плакали.

Утром я внимательнее рассмотрел чеченцев. Их экипировка впечатляла: у каждого автомат, пистолет, на груди в разгрузке как минимум четыре-пять магазинов, на брюках спереди по два магазина на каждом бедре, ручные гранаты. На каждой разгрузке сзади капюшон, из которого торчат одна-две ручки противотанковых гранат. У многих заряженные РПГ[28], у каждого рация и обязательный традиционный кавказский кинжал. Рядом с ординаторской лежало безоткатное реактивное орудие, в коридорах и в других точках были установлены пулемёты ПК, в нашем отделении их было шесть.

После обхода я отправился в свой кабинет. У дверей стояли коллеги и что-то обсуждали, я присоединился к ним. Вдруг меня кто-то тронул за руку, я повернулся и увидел мужчину. Лицо его мне было знакомо. Он отозвал меня в сторону и сказал: «Спасите меня». Я отвёл его подальше от группы – заметил, что нас слушают. «Вы кто?» – «Я сотрудник милиции, ваш сосед». Я пригляделся и узнал в мужчине соседа по дому, криминалиста Анатолия Михайлова. Как же я могу спасти его, где спрятать, ведь все на виду? Но в его лице было отчаяние, я, кажется, взял его за руку и сказал: «Пошли». Завёл к себе в кабинет, открыл шкаф. «Вот моя рабочая форма, переодевайся и крутись всё время рядом со мной, старайся делать вид, что помогаешь». Он начал переодеваться и достал из кармана удостоверение. Я не знаю, как Толя дожил до утра – на милиционеров постоянно шла охота. Удостоверение мы спрятали.

Примерно к обеду мои медсёстры подкрасились, как-то подтянули фигурки. Испуг у них уже прошёл, они поняли, что сейчас никого здесь не убьют. У меня молодёжь работала, все симпатичные. Я говорю: «Девки, вы что творите? Сейчас зажмут где-нибудь в углу, два-три человека «шарахнут» вас, и вы орать будете. Кто вам поможет? Я приду, меня застрелят сразу же». А про себя думаю: так оно и будет. Тут как раз идёт Асламбек Большой. Я говорю:

– Асламбек, девушки у нас молодые, я боюсь такой-то ситуации. Крик начнётся, мне придётся вмешиваться, боюсь, что меня пристрелят.

– Сто процентов сразу пристрелят, как только рот откроешь, чтобы не узнали.

– А почему прям так сразу? – спрашиваю.

– У нас по закону за изнасилование – расстрел. Никто не захочет, чтобы их выдали.

Я, помню, засмеялся.

– Что, вот тут и расстреляют?

– Вот тут, – говорит, – прямо и расстреляют.

Я стою, улыбаюсь. Он говорит:

– Не веришь?

– Конечно, – говорю, – не верю.

Он достаёт из кармана брошюру и показывает мне: «Измена Родине – расстрел. Изнасилование женщины – расстрел. Мародёрство – расстрел». Дальше – список того, что разрешено. Если зимний период, а он раздет, ему разрешено в качестве контрибуции забрать тёплую одежду, какую-то сумму денег и продукты для разового питания.

– Ну очень похоже на устав Советской армии, – заметил я.

– А мы, – говорит, – ничего не меняли.

Он вытащил и показал мне свой военный билет.

Девчонки всё поняли, быстренько замазали себя, сделали неопрятный вид. К середине дня люди подуспокоились и начали разговаривать с боевиками. Я, помню, заговорил с женщиной, среди чеченцев их было трое. Она была экипирована как боевик, но носила санитарную сумку. Я спросил, кто она. Она ответила, что её зовут Белла, что она врач-терапевт. Рядом с ней лежал раненый боевик. Оказалось, это её муж. Его чеченцы называли Васильевич. Я поинтересовался, откуда у него такое отчество. Он сказал, что его отец русский, а мать – чеченка. Жил в Волгоградской области, по образованию учитель. Приехал воевать за Чечню добровольно, защищать своих родственников. У Беллы я спросил об их медицинском оснащении. Она ответила, что оснащение неплохое, показала мне импортные наборы и сказала обращаться, если будет трудно с медикаментами, помогут хоть немного.

Чеченцы объясняли людям, почему пришли, и мы их понимали. Но в то же время я чётко осознавал, что нас захватил враг. Враг, который, во-первых, другой по менталитету, во-вторых, уже полгода воюет. У него психология, характерная для любой войны, и ценности, отличные от ценностей мирной жизни. Наши жизни сейчас зависели от желания врага.

Во второй половине дня Анатолий Михайлов отозвал меня в сторону и сказал: «Анатолий Германович, я хочу подключить телефон в вашем кабинете к телефону в ординаторской и слушать чеченцев. Поможете?» Мы пошли ко мне. Когда Анатолий закончил и сел слушать чеченцев, в кабинет вдруг вошёл Асламбек Большой. «Что это? – крикнул он и подошёл к аппарату. – Что вы делаете?» Я начал бормотать, что мы подключили телефон, чтобы сообщить родственникам, что живы. Что подключили только что, но всё равно ничего не вышло. Он пристально посмотрел на Михайлова. Я напугался, что сейчас Асламбек раскусит Толю, и тогда его расстреляют. Не знаю, поверил он мне или нет, но развернулся и вышел.

По больничному радио начали передавать: при убийстве одного чеченца будет расстреляно десять заложников, при ранении одного чеченца – пять заложников, за сбежавшего врача – десять медработников, за сбежавшего заложника – пять заложников. Немедленному расстрелу при выявлении подлежат милиционеры, лётчики, офицеры, принимавшие участие в боевых действиях, чиновники. А дальше была информация, от которой я вздрогнул: также расстрелу подлежат лица, скрывающие вышеуказанных. Мы с медсёстрами переглянулись.

К тому времени в отделении мы прятали раненого солдата и четырёх милиционеров, из которых двое раненых. Сами они не должны были себя выдать. Я волновался только за милиционера Александра Журавлёва, который мог начать бредить. Неспроста мы положили его одного в маленькую палату.

Наступил полдень, журналисты не появлялись. При мне Басаев позвонил в штаб и спросил, почему их нет. Ему ответили, что журналисты ещё не собраны, и перенесли их приход на два часа. Басаев сказал в трубку, что если договорённость не будет выполнена, они расстреляют пятерых заложников.

В 14 часов журналисты снова не пришли. Басаев перенёс время на 17 часов и предупредил, что это последний раз.

Шёл шестой час. Я курил и смотрел в окно, никаких журналистов не было. Вдруг раздались очереди. Басаев выполнил обещание. В тот момент ко мне подошёл рентген-лаборант Чернышов и сказал, что у входа в подвал нашего корпуса лежат два подростка. Мы подошли к окну, я высунулся и увидел труп мальчишки, школьника. Рядом с нами заколошматили пули – стреляли наши. У меня случилась самая настоящая истерика. С обеих сторон произвол и жестокость, полное безразличие к жизням тысяч людей.

В бешенстве я выскочил в коридор, а там всё объявляли: «За побег заложника – расстрел пяти человек, за побег медика – расстрел десяти». Я побежал по коридору, и вдруг в другом его конце показался Басаев. Он шёл в окружении боевиков, что-то им объяснял и улыбался. Во мне всё поднялось, я встал у них на пути и сказал:

– Зачем расстреляли детей?

– Какие дети?

– Лежат под окнами. Два школьника.

– Это милицейская разведка была, – ответил Басаев.

– С чего вы взяли? – выкрикнул я.

– Мы знаем, кто они были, поэтому мы их расстреляли.

На меня ещё сильнее накатило, и я попёр на Басаева. Его телохранитель воткнул мне в живот автомат, палец на спуске, смотрит на своего главаря. Басаев перестал улыбаться и сказал самую страшную для меня и всех нас фразу: «Сколько надо будет, столько расстреляем».

Я не выдержал и взорвался: «Я заслуженный врач Российской Федерации, заведующий хирургическим отделением, хирург высшей категории, по официальному заявлению вхожу в тройку ведущих хирургов Ставропольского края, меня дважды в приказном порядке назначали главным хирургом края, дважды я отказывался. Расстреляйте меня, а людей оставьте в покое, детей оставьте в покое!» Во мне всё кипело. Даже сейчас мне тяжело говорить, а тогда меня трясло. Басаев уставился на меня и так стоял. Вдруг он развернулся и ушёл.

Позже мне подтвердили, что эти мальчишки, конечно, не были милиционерами. Мать одного из них лежала в больнице, они пришли её навестить, рассказать, как хорошо сдали выпускные экзамены. Они успели уйти до прихода боевиков, но их поймали на автобусной остановке и привели назад. Ночью боевики расстреляли подростков, приняв их за милиционеров.

Минут пять я стоял, как столб. Потом, ничего толком не соображая, поплёлся следом за Басаевым. Я думал как-то уговорить его не расстреливать людей.

Я видел, что он зашёл в ординаторскую. Открываю дверь и вижу: стоит Басаев и двое наших – Петька Костюченко и Вера Чепурина. И Басаев их инструктирует: «Скажете то-то, скажете пять тысяч». Я понял: в штаб их отправляет. Я говорю:

– Так что, Басаев, отправляете моих в штаб на переговоры?

– Да, – отвечает.

Мне вдруг мысль пришла:

– Слушай, Басаев, а если взять генерала и вот сюда к вам привести, отпустите всех заложников?

– Если генерала из штаба, отпущу.

– Слово даёте?

– Да, я выполню обещание.

Тут мои подчинённые как закричат: «Не пускайте его! Он будет ругаться, мы ни о чём не договоримся». Мне стало так обидно, я думаю: «Господи, сколько я вас вытаскивал! Операция есть операция. Можно войти, а выйти – не всегда хватает умения. “Дядя Толя, давай выручай!” Всех выручал».

Я отвернулся от них и говорю Басаеву:

– Дайте мне гранату, я приведу вам генерала.

Он рассмеялся, и мне смешно стало.

«Не пускайте его!» – опять закричали мои.

Я сказал:

– Басаев, слушай, ну вы уже знаете, кто я такой.

Он ответил:

– Нет, вам там делать нечего, занимайтесь своей работой, а они поедут.

Я уже выходил из ординаторской, когда вдруг услышал:

– Анатолий Германович, остановитесь.

Я ошалел: по имени-отчеству меня назвал! Поворачиваюсь, Басаев стоит и улыбается:

– Вы знаете, а я передумал. Действительно, езжайте, вы скорее всех добьётесь там журналистов. Но назад не возвращайтесь. Я клянусь, ни одного человека за то, что вы не вернётесь, я не расстреляю.

– Почему не возвращаться? – спросил я.

– Потому что завтра будет штурм. Завтра здесь будет очень много крови. Вы уже ничего не сделаете, а в городе ещё пригодитесь. Переговорите в штабе. Добьётесь – хорошо, не добьётесь – всё равно не возвращайтесь.

– Тем двоим тоже не возвращаться? – спросил я.

– Нет, они обязаны вернуться.

Басаев попросил меня быть его посредником: отвергнуть предложения штаба – он ждал, что ему предложат деньги и вылет в любую страну – и передать его требования.

Перед тем, как уйти, я спросил его:

– Если бы вам поступило аналогичное предложение уйти и не возвращаться, вы бы оставили своих?

– Нет, я же чеченец.

Мне стало обидно.

– А почему вы считаете, что русский хуже чеченца?

– Я так не считаю, я прагматично предложил вам не возвращаться. Но это ваше решение.

– Я не могу бросить своих медсестёр. Как мне добраться до штаба?

– Вас ожидает машина.

По дороге я узнал, что Басаев пообещал расстрелять ещё заложников, если журналистов не будет в 8 вечера. В штабе нас, врачей и трёх заложников, уже ждало руководство. Среди присутствующих я узнал Степашина, представителя администрации края Коробейникова, начальника краевого МВД Медведицкого и, как мне показалось, одного из заместителей генерального прокурора РФ. Все они сидели в одном торце большого стола, в противоположном конце сели наши. В центре стола стояли бутылки с минеральной водой. Я сразу почувствовал сильную жажду и сел напротив бутылок.

Встреча проходила бурно, с руганью. Петька начал кричать, за ним Вера: положение большинства больных и раненых бедственное, нет медикаментов, нет перевязочного материала. Мне добавить было нечего. Я подвинул бутылки к себе и прямо из горлышка (стаканов не было) пил воду. Выпил одну бутылку, вторую, а ещё две засунул в карманы. Я человек не наглый, но там я так поступил. Петя Костюченко кричал, что будет подано заявление в суд по факту расстрела заложников. Я молчал, так хорошо мне стало.

Недалеко от меня сидел Степашин. Он сказал мне: «Сядьте поближе». Я сел. Он спросил меня о количестве боевиков, об их вооружении. Я ответил. «А сколько заложников?» Я сказал: «В пределах трёх тысяч». – «А как вы считали?» – «Я не считал, просто-напросто знаю, сколько квадратных метров в моём отделении, а на квадратном метре сидят как минимум два-три человека. Ещё, – говорю, – есть в подвале, ещё на третьем этаже, не все оттуда ушли». Я сказал Степашину, что в случае штурма жертв будет очень много и попросил его отодвинуть штурм, продолжить переговоры. Тогда он сказал в ответ: «Вы не согласитесь стать моим посредником в переговорах и передать Басаеву моё предложение?» Я говорю: «У меня уже есть ответ на ваше предложение». – «На какое?» – спросил Степашин. «А вы озвучьте его». Он говорит: «Столько-то миллионов долларов, самолёт, вылет в любую страну, никакого преследования». Я отвечаю: «Именно эти требования Басаев ждал с вашей стороны и просил передать, что об этом разговоров быть не может». – «А что он предлагает?» – «Войска должны разойтись по разные стороны дороги Грозный—Гудермес: чеченцы – с одной стороны, российские – с другой. Прекратить всю стрельбу и начать переговоры». Степашин сказал: «Хорошо, я передам вышестоящим». Вообще, у меня сложилось впечатление о Степашине как о человеке, который понимает неизбежность больших жертв при штурме и способен искать другие варианты.

Я посмотрел на часы: было почти 8 вечера, а это время расстрела. Я сказал Костюченко: «Петь, звони Басаеву, а то ещё кого-нибудь пристрелят». Он позвонил (громкая связь была включена) и говорит: «Вопрос с журналистами решён, они приедут вместе с нами, мы задерживаемся для встречи с главой штаба Егоровым. Об этом нас попросил Степашин». Басаев жёстко ответил: «Немедленно возвращайтесь». Я подумал: «Ох, какой гонор». И мы, не дождавшись Егорова, начали выходить.

Я успел сказать Степашину: «Ради бога, позвоните в Останкино, чтобы прекратили врать, что боевики убегают. Никто не убегает, вы же прекрасно знаете, это настолько деморализует нас всех». Степашин при мне позвонил в Останкино, сказал, что боевики в больнице и что обстановка серьёзная. Там, видать, задали вопрос, сколько заложников, на что Степашин ответил: «Ну, человек 500».

Прибежав в автобус с журналистами, я увидел Петю Костюченко, который рассказывал им о происходящем. Вера Чепурина уехала в больницу на «уазике» раньше нас, чтобы не допустить расстрела, ещё раз предупредить Басаева, что журналисты едут. Трёх заложников, прибывших с нами на переговоры, в автобусе не было – ушли. Что они думали, я не знаю. К счастью, Басаев не стал расстреливать за их побег. Пришли журналисты, и он был удовлетворён.

Время шло, а автобус не трогался. Я спросил водителя, в чём дело. «Не могу без специального сопровождающего». Я вновь бегом в штаб, даже один тапочек потерял. В комнате переговоров стоял в задумчивости Степашин. Когда я начал ругаться, он быстро отдал распоряжение, отчитав кого-то. Я прибежал в автобус, но сопровождающий так и не появился. Тогда водитель махнул рукой и сказал: «Чёрт с ними, поехали».

Выгрузились мы около группы людей за два квартала от больницы и пошли пешком. Из этой группы к нам присоединился священник армянской церкви отец Михаил. Под рясой он прятал несколько палок колбасы, а в руках нёс десяток буханок хлеба для заложников. Это была единственная передача питания заложникам за эти дни. Я шёл впереди, и когда до входа на территорию осталось метров тридцать, впереди по асфальту что-то ударило. Послышался звук одного выстрела, тут же второго. Посмотрел назад – все целы. Снова стреляли наши. Чтобы не начали стрелять боевики, я замахал руками.

В больнице мы сразу прошли к себе, а журналистов на первом этаже проверяли чеченцы. Когда к нам на этаж поднимались последние журналисты, вдруг начался шквальный обстрел здания. Грохотали пулемёты, автоматы, гранатомёты, летела штукатурка и осколки кирпичей, бетона, дерева. Точно так же отвечали чеченцы. Все попадали на пол, в том числе журналисты. Начались пожары, вновь появились раненые, среди них наша Вера Чепурина. Налёт продолжался минут двадцать.

Вот как описывает эти минуты корреспондент «Известий» Николай Гритчин:

Наша экскурсия неожиданно прерывается вспыхнувшей ожесточённой перестрелкой. Звенят разбитые стёкла, плач в коридоре усиливается. Мы лежим на полу вперемежку с заложниками и боевиками. Последние матерятся на российских военных, которые обещали не стрелять. Как только наступает затишье, нас спешно переправляют в подвал.

Известия, 1995, № 110, 17 июня 1995 года

Для меня это был момент истины: завтра будет ад. Будет много раненых и убитых. Вопрос о том, буду ли я сам жив, как-то растворился в вопросе, будем ли живы мы. Я спросил у журналистов, которые побывали в Чечне: неужели и там вот так же бьют по больницам с больными и ранеными? Один из них посмотрел на меня и сказал: «Если вас накроют ещё “Градом”[29] или бомбами, это и будет настоящая Чечня».

Огневой шквал закончился, надо было работать дальше. Я пошёл по отделению. Повреждений техники и помещений стало ещё больше. Я был очень расстроен: ещё одного наплыва раненых мы можем не выдержать.

Кто-то уже оказывал помощь раненым, кто-то тушил возникшие пожары, журналисты ушли в полуподвал на пресс-конференцию с Басаевым. Было около девяти вечера.

ТЕЛЕКАНАЛ ОРТ, ИТОГОВЫЕ НОВОСТИ, 16 ИЮНЯ, 00.25

Ведущий Сергей Шатунов:

Итак, в течение четверга террористы сначала требовали в обмен на освобождение заложников вывести федеральные войска из Чечни. Затем, вероятно, поняв всю бессмысленность этого требования, стали настаивать на проведении пресс-конференции. Военные приняли это требование террористов во имя сохранения жизней заложников. Некоторое время назад стало известно, что около тридцати журналистов стали участниками пресс-конференции на территории помещения больницы, где находятся заложники. Что стало итогом этой пресс-конференции, нам пока не известно.

Вечерний обход больных я начал с милиционера Саши Журавлёва. В палате я замер: напротив Журавлёва лежал пожилой раненый чеченец. «А вы кто?» – спрашиваю. «Боевик», – ответил тот. Он посмотрел на раненого соседа и сочувственно покачал головой. Журавлёв спал. Не знаю, кто положил чеченца к милиционеру. Может, сами чеченцы. Если Александр заговорит в бреду, тот всё поймёт. Я осмотрел Журавлёва, чеченца и молча вышел. Переводить его было некуда, больница была забита. Будь что будет.

Оставалась надежда, что пресс-конференция поможет привлечь к нам внимание и штурмовать больницу не станут. Хотя в голове крутились слова Басаева: «Завтра будет штурм».

Требование Басаева закончить войну в Чечне и вывести войска, которое Анатолий Скорцов передал в штаб вечером 15 июня, на самом деле было известно штабу ещё с утра. Первыми, через кого оно было передано, были чеченцы Владимира Попова. Всех дальнейших переговорщиков и прочих лиц в больницу водил Попов.

ПОПОВ:

– Около 6 часов утра из детского сада, где сидели радисты, я вернулся в штаб. Все были на месте, никто не спал. Ерин спросил, кто может сходить в больницу, узнать численность боевиков, заложников и требования террористов. Я указал на моих парней. Сам не пошёл: боевики должны были увидеть только своих. Все дальнейшие решения мы сможем принимать после того, как узнаем состав банды.

Один из генералов протянул ребятам белые повязки: наденьте и идите, чтобы вас видели. Те ответили: «Мы повязки брать не будем». Для боевиков это означало бы, что ребята пришли сдаваться в плен. Идея с повязками показывает, насколько некоторые в штабе не понимали, что вообще происходит.

Около восьми утра мои чеченцы подошли к больнице. Умар закричал по-чеченски:

– Это Умар Шалинский! Мы хотим разговаривать с главным, кто он?

– Басаев Шамиль! – крикнули в ответ.

– Скажите ему, чтобы нас пропустили. Мы хотим говорить.

– Стойте там, где стоите, дальше не идите.

Над больницей развевался зелёный флаг Республики Ичкерия. Ребята ждали. Через полчаса по зданию разнеслась команда: «Не стрелять, пропустить».

Они зашли в больницу и узнали всех: Басаева, Асламбека Большого, Асламбека Маленького и Абу Мовсаева. А те узнали их. По обе стороны – все шалинские, кроме Басаева, он из Ведено. Но и с ним хорошо знаком Шарип – успели повоевать вместе.

Братья Шарип и Асламбек Большой ссорятся. Увидев Асламбека, Шарип вспылил: «Зачем ты приехал сюда? Хочешь воевать? Иди воюй в поле с вооружёнными людьми, а не здесь с женщинами и детьми!» – «Ты зачем сюда пришёл?» – набросился на Шарипа Асламбек. Он был очень недоволен, что брат вмешался на стороне русских.

Ребята вернулись через пятнадцать минут и передали состав группы. Также они принесли требования боевиков: прекратить войну в Чечне, вывести войска и привести в больницу журналистов. В штабе приняли информацию без комментариев. Была видна их растерянность. Так начались переговоры с террористами.

В десять часов утра в сопровождении ребят в больницу отправился генерал Медведицков[30]. Он прекрасно знал чеченский менталитет, легко находил к кавказцам подход. Большая часть его службы прошла на Кавказе. Он ещё не раз ходил со мной в больницу в те дни.

Но решения в штабе принимал другой человек – заместитель министра внутренних дел Михаил Константинович Егоров. Я уверен: если бы руководителем назначили Медведицкова, всё было бы иначе.

Вместе с Медведицковым в больницу пошёл бывший министр внутренних дел Чеченской Республики генерал-майор Ибрагимов. Не знаю, прибыл он в Будённовск по своему желанию или по просьбе штаба, только Асламбек Большой его не пустил. А Медведицков зашёл. В ординаторской Медведицков и Басаев говорили очень долго, часа полтора. Из больницы переговорщики ушли с пятью заложниками.

Теперь в больницу пошли уже мы вчетвером – мои чеченцы и я. Как оперативник я должен был выяснить ситуацию: где пулемёты, где гранатомёты, сколько примерно боевиков.

Когда до больницы осталось метра полтора, по нам открыли огонь. С нашей стороны. Я страшно разозлился, а когда вернулся – сразу к бойцам. В штабе с генералами говорить о таком бесполезно; я уже понял, что согласованность низкая. «Для чего вы всё это делаете?» – «Психологическая обработка». То есть им команду дали, они и лупили. Увидел чеха[31] – надо стрелять. А какой чех и чех ли вообще – неважно.

Заложники, увидев нас, начали рыдать. Женщины дёргали меня за рукав и кричали: «Зачем вы нас убиваете, зачем вы в нас стреляете?» По больнице стреляли, психологическая же атака! В коридоре с двух сторон были люди, очень много людей. Они сидели, лежали, стояли. Многих я узнал, но не мог даже поздороваться с ними. Скажут: ага, это его родственник, через него можно на Попова воздействовать. Басаев был очень хорошим психологом.

Мы поднялись на второй этаж в хирургическое отделение. И там женщины стали истерически кричать на нас: «Зачем вы стреляете в нас? Не убивайте, чеченцы нам ничего плохого не делают, они хотят мира». Мы вошли в ординаторскую. Первый, кого я там увидел, был сотрудник Будённовского ОВД Анатолий Михайлов. Он сидел за столом с телефоном, на нём был медицинский халат, тёмные очки и кепка. «Маскируется что ли Толя?» – подумал я. Признаюсь, меньше всего я ожидал увидеть рядом с Басаевым нашего сотрудника. Справа стоял диван, с которого были сняты подушки: окна простреливались, и без подушек диван становился пониже. На нём сидели заведующий отделением Скворцов и детский врач Ерёмин. В кабинете находились все четверо командиров, Хасан Темирбулатов, телохранитель Басаева, и ещё несколько боевиков.

Увидев меня, Абу Мовсаев со злостью сказал: «Попов, ты в Чечне нас замучил, теперь сюда пришёл. Жаль, что я тебя тогда в Шалях не задержал». Он говорил про февраль, когда я украл у него пленного солдата. Кто-то из ребят сказал ему: «Абу, иди занимайся своими делами, с этим потом разберёмся». Мы сразу попытались направить разговор в мирное русло. Басаев молчал. Умар, авторитетный чеченец из моей команды, сказал: «Что вы делаете? Причём тут мирные люди, больные, женщины, дети? Терроризм к миру не приводит. Что вы творите? Как вы смогли принести столько горя и проблем людям? Так вопросы не решаются. Нужно прекратить перестрелку и выпустить всех заложников. Если вы хотите прекратить войну, нужно самим хотеть мира. Что вы хотите? Умереть? Ваша смерть ничего не даст, а смерть невинных людей породит ещё больше гнева и ненависти. Зло порождает зло. Россия не позволит творить беспредел». Но на боевиков слова Умара впечатления не произвели.

Мы собрались уходить. Нужную информацию я глазами уже собрал. Уходя, мы попросили Асламбека Большого: «Асламбек, сделай шаг навстречу, дай нам людей, чтобы мы могли показать, что вы не просто тут зверствуете, а готовы решать вопросы». Он отдал нам двадцать человек. Асламбек был мягче остальных. И к тому же его брат Шарип был с нами.

По возвращении я доложил Ерину результаты переговоров и рассказал, что палаты забиты, коридоры забиты, люди ранены. Оценил примерное количество боевиков, их оружие, где стоят пулемёты, гранатомёты. В штабе уже было понимание, что в больнице около двух тысяч заложников и под две сотни террористов, но они не хотели верить в такие цифры. Сразу после моего доклада Ерин дал интервью телевизионщикам, заявив, что переговоры с Басаевым ведутся.

ТЕЛЕКАНАЛ ОРТ, ИТОГОВЫЙ ОБЗОР НОВОСТЕЙ, 16 ИЮНЯ, 00.25

Репортаж Татьяны Рындиной и Андрея Твердохлебова:

В Будённовске с главарём бандформирования Шамилем Басаевым состоялась первая успешная попытка переговоров, которая обошлась без кровопролития. Когда встреча закончилась, членов делегации окружили местные жители. Родные и близкие интересовались участью нескольких сотен заложников, находящихся в здании больничного комплекса, а также, о чём удалось договориться.

Министр внутренних дел Виктор Ерин обращается к жителям Будённовска:

Вы в этой ситуации ведёте себя мужественно, мы вам благодарны – местному населению – за вашу выдержку, за ваше спокойствие. Вот мы бы очень вас просили, чтобы вы не создавали трудностей. Мы понимаем, что вам тяжело, мы понимаем, что все мы переносим большое горе, но давайте будем все мужественными людьми, и дать нам возможность спокойно стабильно работать для того, чтобы выйти на самое разумное решение.

Мы с ребятами поняли, что нам нужно где-то базироваться. Днём мы заселились в дом № 293 на улице Красной. Он принадлежал чеченцу, который знал моих ребят и согласился помочь. В его доме мы организовали свой штаб и стали готовиться к следующему этапу переговоров с Басаевым. План был такой: вывести как можно больше заложников и начать подрывную работу с боевиками. За неё взялся Умар. Как я говорил, он был авторитетным в Шалях парнем, его знали многие. Втихаря, пока мы будем общаться с командирами, он должен переговорить с боевиками и склонить их сдаться.

Когда мы зашли в больницу в следующий раз, Умар пошёл по коридорам: «Саламалейкум, что вы тут делаете?» Многие отвечали: «Умар, что нам делать, мы не знали, куда точно мы едем». Правду они говорили или нет, я не знаю. «Сложите оружие, вас вывезут до границы с Ичкерией, дадут вам пенделя и пойдёте домой», – уговаривал их Умар. Мы выступали гарантами, и если бы пошло по такому плану, мы обязаны были проследить, чтобы обещание было выполнено. Боевики один за другим соглашались.

Мы собирались предложить штабу свой план решения проблемы. Мы проносим в больницу оружие – поскольку мы часто туда ходили, нас перестали досматривать – и ликвидируем командиров. Остальных отвозим обратно в Чечню. На нашем внутреннем совещании план был утверждён единогласно. Я волновался за Шарипа, для него это было непростым решением, но и он дал согласие.

Вечером я вёз журналистов на пресс-конференцию Басаева. Их деловито досмотрел боевик по кличке Малыш – лет двенадцати-четырнадцати, с закрытым лицом. Взрослые чеченцы отошли в сторону и наблюдали, как пацан, повесив автомат за спину, тщательно обшаривал карманы и сумки прибывших корреспондентов. Меня, как обычно, не обыскали. Потом чеченцы завели всех в больницу. Когда всё закончилось и мы вышли на улицу, я оказался рядом с руководителем «Альфы» Гусевым. Я спросил его: «Если будет штурм, какая перспектива?» – «Семьдесят процентов «альфовцев» ляжет, заложники – практически все», – ответил он. Я лишний раз убедился, что наш план – единственно правильное решение.

Итак, уже в первые сутки появился план ликвидации Шамиля Басаева и остальных командиров. Вечером к его разработке Попов подключил Владимира Чернобылова – генерала из оперативного штаба, начальника разведки Северо-Кавказского Военного Округа. Чернобылов план полностью поддержал. Но последнее слово – всегда за руководителем штаба. Михаил Егоров о плане Попова тогда ещё ничего не знал.

В полуподвале, куда после начала обстрела Басаев перенёс пресс-конференцию, находились мужчины, рассаженные по комнатам. В разговоре со мной Попов удивлялся: «В подвал спустились командиры. Я до сих пор не могу понять: там было полторы сотни мужиков, боевиков – от силы восемь. Неужели нельзя было навалиться и разоружить их? Почему эти сто пятьдесят человек не могли их задавить?»

Чтобы ответить на этот вопрос, достаточно послушать Евгения Ульшина, который вместе с боевиком Магомедом Рамзаевым провёл там несколько дней и ночей. Полуподвал был полностью отрезан от остальной части здания, где хоть что-то происходило – появлялись переговорщики, работали врачи. Его называют самым страшным местом в больнице в дни захвата.

УЛЬШИН:

– Я попал в полуподвальное помещение. В нашей комнате были только мужики, два-три десятка человек. Женщины внизу тоже были, но их поместили отдельно, дальше. Комната напоминала малый спортзал с большими окнами на уровне земли. На окнах решётки. Чеченцы стояли у выхода, следили за нами. До поздней ночи, пока нас распределяли, чеченцы искали милиционеров. Когда они, наконец, отстали от нас, я тут же задремал. Места, чтобы лечь, хватало.

Ночью в коридоре вдруг раздался крик, началась какая-то заваруха. Кричал мужик, а боевики кричали на него. Позже я узнал, что это был армянин, который прорвался в больницу. Непонятно, как он прошёл через оцепление. Он громко звал свою жену. Чеченцы пытались его успокоить, раз пять говорили ему: «Успокойся, а то застрелим». Но он был выпивши, очень разгорячённый, буром пёр. Чеченцы отвели его в пустую комнату и расстреляли. К нам зашёл боевик и сказал: «Надо вынести труп. Нам нужны двое». Все сидели и молчали. Вызвались я и ещё один мужик.

Когда я зашёл в комнату, чеченец щупал армянину пульс. Сказал: «Нужен контрольный». Другой выстрелил ему в голову. Нам приказали вынести труп. Мы перетащили тело на носилки, понесли по коридорам, вынесли в палисад и положили рядом с мёртвым милиционером. Я заметил, что штанины у меня все в крови. Все дни я промотался с этой кровью.

Утром чеченцы убили ещё одного на глазах у всех. Это был казак – настоящий, который «за веру, за царя и за Отечество». Ему было лет двадцать семь. Он не боялся говорить им всё, что думает, потому что чувствовал себя в дерьме. Мы с нашей армией, с нашей правоохранительной системой вляпались в такое дерьмо! Меня это тоже бесило, но после того, как я увидел расстрел армянина, жить хотелось ещё больше. Я сидел и не высовывался. А казак забил на них и, главное, на себя. Он пререкался, огрызался. Им нужен был повод, чтобы его хлопнуть – дисциплина у них внутри была ого-го, просто так хлопнуть не могли. Они вывели казака на территорию больницы и вынудили бежать. Не знаю как. Когда он рванул, его расстреляли на глазах у всех – показательно, чтобы никто больше не выпендривался.

Меня зло взяло. Но я молчал, как баран. Путь из баранов только один – это путь казака. Я не был готов им пойти. Думал: положу я свою башку, а моё дитё и жену кормить кто будет? Государство обо мне сразу забудет. Но в тот же день я понял, что есть черта, которую я перейти не смогу, пусть лучше расстреляют.

Чеченцы обнаружили мента. Но почему-то не повели его на расстрел, а предложили: «Сделаешь, что скажем, жить будешь». Он кивнул. «Полезай, – говорят, – под стол». Он залез. «Кукарекай». Он закукарекал. «Громче». Он громче. «Ещё громче». Много как ещё издевались. На это было противно смотреть. Ты милиционер, ты присягу давал. Я вспомнил вертолётчика. Подумал: «Лучше умру, чем так унижаться». Чеченцы нам сказали: «Можете делать с ним, что хотите». Думали, мы ему морду начистим или придушим. Как на зоне. Они почему-то думали, что если одни мужики собрались в этой хате, значит, должны кого-то завалить. Но никто, конечно, не стал. Друг к другу относились по-человечески. Хоть и противно было на него смотреть. Критические ситуации обнажают человеческую натуру. Мента оставили в живых. Потом его, кажется, ещё и наградили.

Двое боевиков занялись мародёрством. Здоровые мужики снимали цепочки и им отдавали. Боевики не говорили: «Я тебе пулю в лоб пущу, отдавай своё золото». Они говорили так: «Ой, не подаришь ли ты мне эту цепочку?» Осторожничали. Потому что приходил полевой командир и просил сразу сообщать о попытках мародёрства.

Ближе к вечеру у одного мужика случился нервный срыв. Он начал что-то бормотать, звать жену, рвался куда-то пойти. Чеченцы подошли к нам и сказали: «Если вы его не успокоите, мы его застрелим». Я подошёл, сел с ним рядом, обнял его и начал нести какую-то ахинею: всё хорошо, жена в порядке, она скоро придёт. Гладил его, он и успокоился. Казалось бы – мужик, но порой женщины в такой ситуации крепче мужиков.

Подобные приступы повторялись. Чеченцы начали давать нам успокоительное, мы своим кололи. Когда выдавали лекарства, я с кем-то из них заговорил. Те, что в камуфляже, нам не отвечали. Остальные общались. Один (по виду – нормальный мужик) рассказал, как лишился семьи: прилетели русские, разбомбили дом, всю семью положили. Лётчиков он ненавидел. У некоторых была просто кровная месть. Там был пацан лет двенадцати, кличка Малыш. С виду ребёнок ещё. Я его сразу запомнил: он, когда в больницу зашли, хвастался своим, как убил у ОВД мента: «Он выходит, а я его – прямо в лоб». Этот Малыш рассказал мне, что у него убили мать и отца. За какие бабки пойдёт двенадцатилетний ментам головы простреливать? Только мстить.

Совсем хреново на душе мне стало вечером, когда чеченцы притащили к нам телевизор и включили «Новости». А в «Новостях» говорят: «Тридцать террористов захватили триста заложников».

ТЕЛЕКАНАЛ ОРТ, ИТОГОВЫЙ ОБЗОР НОВОСТЕЙ, 16 ИЮНЯ, 00.25

Ведущий Сергей Шатунов:

Безусловно, главным событием прошедшего четверга стала драма в небольшом городе Будённовске, численность населения которого составляет около ста тысяч человек. Весь день представители федеральных властей вели в этом городе переговоры с группой террористов – мятежников Дудаева, которые удерживали в местной городской больнице, по различным оценкам, от трёхсот до восьмисот заложников.

Все стали возмущаться. Какие триста человек! Над тобой смеётся в глаза твоё же правительство. Ты в этой толпе, а тебе пытаются внушить, что вас три сотни! Для нас такие «Новости» означали одно: инцидент якобы настолько мал, что им могут и не заняться всерьёз. Чеченцы смеялись над нами, говорили: «Посмотрите, вы нахер никому не нужны».

Поздно, уже в темноте, они отправили нас за едой для заложников. Ларёк стоял недалеко от нашего корпуса. Если честно, есть не хотелось, больше пить. Нервы, да и жара страшная стояла. Мы вышли, идём, вдруг – два выстрела поверх голов. Наши снайпера. Взломали мы ларёк, набрали продуктов. Потом владелец ларька просил, чтобы кого-то привлекли за кражу, чтобы ему компенсацию выплатили. Я понимаю, это твой бизнес, но подумай о человеке, которому нечего жрать и которого завтра могут убить. Я таких тварей не уважаю.

Когда возвращались с едой, на улице стоял тот самый Басаев и наш представитель, насколько помню его фамилию, Попов. Они вышли из больницы после пресс-конференции, она была в нашем полуподвале. По разговору Басаева и Попова я понял, что они знают друг друга. Что меня тогда поразило: никакой вражды, злобы друг на друга у них не было. Оба держались с достоинством. Возможно, тебе придётся стрелять в меня, а мне – в тебя, но не мы развязали эту войну, ничего личного, каждый просто будет делать своё дело. Я тогда подумал: «Вот это достойно уважения».

Мы принесли воду, кока-колу, печенье, шоколадки, крупу. Шоколадки и печенье боевики раздавали заложникам на этажах, а мы сходили в пищеблок и сварили много каши. Сами боевики к еде не притронулись.

Ночью нас начали будить и ставить у окон: смотреть и слушать, не идёт ли кто. Спишь, тебя в бок толкают: «Пошли». А что ты сделаешь? Встал да пошёл. Не пошёл – тебя убили. Драться кинешься – вот ты и труп. Ведут тебя, как барана. Мерзкое чувство.

РАМЗАЕВ:

– Я оказался в больнице одним из первых. Маленький Асланбек велел отвезти туда раненых – наших и гражданских. Там был какой-то маленький автобус, я на нём приехал. Тяжёлых среди них не было, кого-то мы несли, кто-то сам до дверей дошёл. Оружие, конечно, наготове.

Только я зашёл, какой-то хирург на меня закричал: «Уйди, – говорит, – отсюда». Я говорю: «Вы работайте, мы вам мешать не будем». Потом я в операционную зашёл посмотреть. Там, вроде, на одном столе раненый милиционер лежал, он его оперировал. Наши раненые тоже там были. Он увидел меня, сказал: «Выйди отсюда!» Я ушёл.

Потом подошла колонна с заложниками и они зашли в здание. Поначалу в больнице плоховато ориентировались. Тогда мы не знали, что там – кажется, на третьем этаже – находится роддом. Просто выбрали самое подходящее для обороны здание – высокое, с прочными стенами, с хорошим обзором. Нас заселили, меня оставили в полуподвале. Почти сразу туда спустились Шамиль и Асламбек Маленький. Они сказали: «При штурме бьёмся до последнего патрона, потом – взрываем больницу». Пришёл наш сапёр и поставил свои дела по разным местам.

Когда сидишь и долго за людьми наблюдаешь, становится их жалко. Но я понимал, что на тот момент это было необходимо. Это было необходимо для нас, для чеченского народа. У всех мысли были, почему им можно, а нам нельзя использовать людей, как заложников, примерно так.

Но нам не разрешали над ними издеваться. Такого вообще не случалось. Было обращение командиров ко всем: если без повода тронут кого или совершат насилие над женщинами, расстреляют на месте. Каждый, наоборот, старался им что-то отдавать. Мы узнали, что один из наших вызывает заложников и отбирает у них золото, деньги. Маленький Асламбек пришёл: «Я, – говорит, – тебя сейчас расстреляю, давай обратно раздавай». Тот каждому всё отдал.

С заложниками я разговаривал, но немного. Были ребята, которые с ними много общались. Зачем, не знаю, наверное, просто чтобы успокоить. Рассказывали про дом, про то, как мы жили, что теперь творится в Чечне. Я не знаю, что у них было на душе, но заложники вели себя тихо, все всё понимали.

Начали отправлять людей за едой. Наши тоже переодевались в белые халаты и бегали в ларёк. Вокруг больницы стояли федералы, но на территорию не заходили и не знали, в каких корпусах мы находимся. Они палили по больнице, но на войне умудряешься как-то пролезть, просочиться.

Продуктов принесли много, но всё было сладкое – печеньки, конфетки разные. Их я раздал заложникам. Я съел, может, одну шоколадку за всё это время. Мы ничего не ели. Ни еды, ни воды мы не привезли, только оружие. Его каждый взял, сколько смог унести.

Я всё время был в подвале, на своей точке. Время коротали тем, что ходили из одного конца коридора в другой, кемарили на корточках по очереди. Там был маленький детский велосипед, я на нём катался по коридору, прикалывался. Туда-сюда катаюсь, все надо мной угорают: и наши, и заложники, кажется, тоже.

ПОЛЯКОВ:

– Весь день мы стояли в оцеплении, охраняли рубежи больницы. До нашего приезда это делали подразделения МВД, но их бросили на зачистку города. Была информация, что часть боевиков осталась в городе, где-то затаилась. В штабе боялись, что если начнём штурмовать, они ударят в спину. Но никакой информации о том, что планируется штурм, нам не поступало. Обычно мы всегда отрабатывали штурм – на случай, если он всё-таки будет. А в Будённовске даже не начинали.

Конечно, мы изучали корпуса больницы, использовали оптику. Но территория была огромная, да ещё с деревьями, и с расстояния в сто пятьдесят-двести метров разглядеть удавалось далеко не всё. На бумаге мы нарисовали условный план, но здание больницы было сложное и вокруг стояло много корпусов. Внутрь попасть не удалось, но в штаб стекалась информация от оперативников, а после пресс-конференции Басаева появились и видеосъёмки журналистов.

В этот день наши специалисты подготовили справку о возможных потерях среди личного состава и заложников в случае штурма. Она была подписана заместителем командира группы Савельевым и передана в штаб. Докладывал в штабе командир группы Гусев. Потери среди личного состава в период сближения с объектом воздействия – до 32 %, при входе в объект штурма – до 10 %, при движении в здании – до 30 %. Всего – до 72 %. Потери среди заложников в случае штурма – 90 %.

В то время бойцов спецназа воспитывали так: в результате их действий не должен пострадать ни один заложник. Мы не могли позволить себе при выполнении задачи убить гражданского. Чисто психологически. Да перед нами и не стоял такой выбор. Какие у нас были операции? Захват автобуса или самолёта двумя-тремя террористами. Всё было отработано: мы входили в самолёт и быстро их обезвреживали. В Будённовске, если террорист прикроется заложником, убить обоих мы были психологически не готовы.

В Израиле, например, нет вопроса, сколько заложников погибнет – тридцать, сорок, пятьдесят процентов… Вся вина за их гибель законодательно ложится на террористов. Главное – их уничтожить. А у нас, до Будённовска, во всяком случае, до новейшей истории, была жёсткая установка: любой ценой сохранить жизнь заложника. Более того, по возможности ещё и жизнь террориста.

Мы надеялись, что штурма не будет, что расчёты по потерям убедят штаб. Ведь при штурме гибло практически всё подразделение, не говоря о заложниках. Кроме того, в справке был приведён список вооружения противника, и он выглядел очень внушительно. Штурмовать было нельзя.

ФИЛАТОВ:

– Кому вы докладывали о справке, содержащей анализ вооружения – нашего и противника – и предполагаемые в случае штурма потери среди личного состава и среди заложников?

ГУСЕВ:

– Я докладывал руководителю штаба Егорову.

ФИЛАТОВ:

– Вы высказали своё мнение относительно этой справки?

ГУСЕВ:

– Мы с генералом Кругловым, командиром «Веги»[32], доказывали, что идти на штурм нецелесообразно: подразделение пострадает, и за заложников Россия нас проклянёт.

ФИЛАТОВ:

– Как Егоров отреагировал?

ГУСЕВ:

– Никак, он просто выслушал.

ФИЛАТОВ:

– Было ли что-то, что заставило вас предположить, что в штабе планируется штурм?

ГУСЕВ:

– Нет, не было.

На второй день штаб обладает полной информацией: в больнице около двух тысяч заложников и около двух сотен террористов, вооружённых до зубов и занявших круговую оборону. Об этом в штаб сообщают Попов, Скворцов и несколько заложников, сбежавших ночью. Поступающую информацию анализирует и находящийся в штабе Александр Алёшин – помощник начальника управления «А» по вопросам безопасности. «Альфа» рассчитывает человеческие потери в случае штурма: погибнут около 70 % спецназовцев и 90 % заложников. Кажется совершенно обоснованным, что штурм даже не обсуждается. Руководителю «Альфы» о возможности штурма никто не сообщает, и он даже не отрабатывается.

Президент Ельцин ещё не улетел. Из Галифакса сообщили: раньше пятницы встретить Ельцина не смогут (читай – не ждут). Как писали деловые СМИ, члены «семёрки» хотели обсудить (и, как выяснилось позже, обсудили) принципиально важные вопросы до прилёта российского президента. А пока Ельцин в Москве, однако никакого решения по Будённовску, как уверяли все мои собеседники, от него в тот день не поступало.

В это время по своей инициативе полковник Попов и чеченцы, работающие на стороне федералов, хорошо знакомые с верхушкой боевиков, разрабатывают план их уничтожения, при котором ни один заложник не должен погибнуть. План одобряет один из генералов штаба и подключается к разработке. Но в штаб о плане пока не докладывают: нужно заручиться согласием большего числа боевиков, что они сложат оружие, получив возможность вернуться в Чечню. Его собираются достичь на следующий день.

16 Июня. День третий. Напряжение растёт

Ночью корреспонденты перегнали в Москву видео с пресс-конференции Басаева. На следующий день жители России, как и весь мир, смогли не только лицезреть главаря боевиков и его приближённых, но и оценить истинные масштабы теракта. Пригласив журналистов, Басаев сделал сильный ход: выдвигая единственное политическое требование – прекращение войны в Чечне, он в глазах многих становился мучеником и бескорыстным борцом за мир и одновременно ставил руководство России перед нелёгким выбором: выполнить его условия и отступить, когда военная задача в Чечне уже почти выполнена, или пойти на штурм и пожертвовать своими гражданами и остатками репутации как внутри страны, так и на международной арене, где такой шаг был бы расценён как желание продолжить боевые действия, за которые постоянно осуждали Россию.

ТЕЛЕКАНАЛ ОРТ, НОВОСТИ, 16 ИЮНЯ, 21.00

Репортаж Дмитрия Мотрича и Олега Никифорова:

Тридцати российским и иностранным журналистам, в том числе съёмочной группе «Общественного российского телевидения», удалось побывать в Центральной больнице города Будённовска, где чеченские боевики держат заложников. Журналисты весь день были готовы к встрече, но по независящим от них причинам она смогла состояться только поздно вечером. В момент, когда мы входили в больницу, кто-то открыл огонь. Завязалась перестрелка с использованием автоматического оружия и миномётов. Положение в больнице безрадостное, только в том корпусе, где мы побывали, содержатся около двух тысяч заложников. Но есть ещё и другие корпуса. <…>

На пресс-конференции выступил лидер группы чеченских боевиков, захвативших заложников, небезызвестный Шамиль Басаев, бывший полевым командиром дудаевских войск. Он сообщил, что их единственным и непреклонным требованием остаётся полный вывод федеральных войск с территории Чечни. Ни на какие другие условия, предлагаемые договаривающимися сторонами, они категорически не согласны. <…>

Боевиков в больнице более восьмидесяти, они очень хорошо вооружены, у них имеется автоматическое оружие, миномёты, снайперские винтовки. Когда мы покидали больницу, заложники с разрешения боевиков передавали нам записки с прощальными словами своим родственникам.

Ситуация меняется с каждым часом, категорически ясно только одно: штурма ни в коем случае допустить нельзя. Это повлечёт немыслимые жертвы, ведь такая террористическая акция до сих пор не имела аналогов во всей истории человечества. Именно об этом и говорили пришедшие сегодня к оперативному штабу, который находится в здании ОВД города Будённовска, родственники заложников. Они просили правительство России сделать всё для того, чтобы найти решение проблемы мирным путём.

УЛЬШИН:

– После нервного напряжения предыдущих дней наступило отупение. Может, это защитная реакция организма. Я не размышлял, какой я несчастный, что со мной будет. На каком-то животном уровне я делал всё, чтобы двигаться, не сидеть на месте. Я вставал в очередь за водой к умывальнику, потом в очередь в туалет, и так по кругу. Санузел был очень близко от нашей комнаты, практически напротив, поэтому времени всё равно оставалось много. Чтобы его убить, мы снова ходили в ларёк. Из ларька принесли три колоды карт и сели играть. Так прошёл день.

Говорить ни с кем не хотелось. Вообще я по натуре человек общительный, даже чувствовал себя немного психологом. Но там, в больнице, говорил в основном с другом Серёгой, да и то – перекинемся парой слов и замолчим. Мы сидели и ждали чего-то.

В чеченцах я уже не видел врагов, оправдывал их агрессию. Я считал, что их цель – окончание войны в Чечне – вполне нормальная. Я оправдывал даже Басаева, что он сюда пришёл и полгорода на колени поставил, что всю страну на колени поставил. Я думал: «Он мне ничего плохого не сделал, как и я ему». Может, синдром заложника у меня начался. Может, так я сам себя успокаивал.

Один мужик, помню, поднял всех на уши. Он подошёл к боевику и сказал, что у него украли деньги. Они между собой сразу начали выяснять, кто мог взять, потом подошли к нам: «Кто взял его деньги?» Все молчали. Какие, думаю, деньги, кому они здесь нужны? Тогда боевик сказал: «Сейчас начнём расстреливать каждого пятого, пока не признаетесь». И встал напротив нас. Кто-то из мужиков сказал: «Мы утром убирались, может, и деньги случайно сгребли». Пошли посмотреть в горе мусора – и правда там. На самом деле плевать тому мужику было на пропавшие деньги, просто каждый свою шизу ловил. Крыша у всех ехала, а держать в себе приходилось.

Поздно вечером люди стали писать на руках свои имена, чтобы можно было опознать тело, если в голову попадут. С кого это пошло, я не знаю. Но по больнице постоянно стреляли, и мы понимали, что может начаться штурм. Я написал имя дочери – Оксана. Ей тогда было шесть лет. Мы долго её ждали, потом долго спасали, сделали много переливаний крови – у неё был резусный конфликт.

Ближе к ночи чеченцы опять стали нас тягать на окна, чтобы мы прислушивались. Я стоял у открытого окна и ловил шорохи, писки рации. Я слышал, как сердце моё колотится. Я боялся. Вы думаете, они не боялись? Видимо, они свято верили в свою цель, раз решились. Я стоял на окне, а они бормотали в темноте, перечисляя в молитве всех своих убитых. Это было жутко – слишком много имён. А в конце «Аллах акбар!»

СКВОРЦОВ:

– Я открыл глаза и понял: штурма, вопреки прогнозу Басаева, не произошло. Но когда вышел из кабинета, сразу почувствовал: что-то изменилось. В коридорах стало больше боевиков, они были очень напряжены. Больше стало и вооружения. Как-будто к чему-то готовились.

Я зашёл к Басаеву решить рабочие вопросы – не было медикаментов, нужно было идти в другой корпус для стерилизации, – а он вдруг начал говорить, что при таком количестве заложников штурм обернётся огромными жертвами. Я понимал: они ждут штурма с часу на час. К тому моменту я уже знал, что они прослушивают по рации разговоры силовиков.

Когда я делал обход, то заметил, что боевики не отходят от пулемётов. Пулемёты стояли у входа в отделение. Из других корпусов вели заложников и медиков.

Я занялся медикаментами. Их было ничтожно мало. Уже доходило до того, что боевики давали нам своё болеутоляющее и сами делали уколы нашим раненым. У меня в отделении оставались последние запасы морфия – сорок ампул. Морфий был в сейфе в кабинете, закрытом на замок и решётку. Так положено. Старшая сестра с ключами уехала в Ставрополь. Я нашёл Асламбека Большого и попросил: «Асламбек, помогите вскрыть кабинет». Он пошёл за мной, а подойдя к двери, спросил: «А как я вскрою?» – «Ну господи боже мой, ну из автомата дай по этому замку, он и отлетит», – сказал я. «Нет, – говорит, – если мы сейчас выстрелим, хай поднимется, скажут, что мы расстреливаем кого-то». И отказался. Стоматолог Вардо подошёл, посмотрел-посмотрел, как ногой врежет – и дверь открылась, на соплях всё держалось. Я сунул ампулы морфия в карман и раздал сёстрам, чтобы делали уколы.

В тот день у меня был разговор с Асламбеком Большим. Он вообще был лёгок в общении, в отличие от остальных. На мой вопрос, кто они, дудаевцы или масхадовцы, он ответил, что ни те и не другие, что пришли сами, чтобы закончить эту войну. На мой вопрос об отношении к Дудаеву ответил: «Если бы не ваше вторжение, в ближайшие месяцы мы бы сами его выкинули; он превратил Чечню в территорию наркотрафика, торговли оружием и бандитизма. Действия же России подняли Дудаева до образа национального героя». О суверенитете Чечни он размышлял так: «Отделяться от России не стоит, но должна быть свобода в выборе партнёрских отношений. И если бы не вторжение, за оружие они бы не взялись». Было это его искренним убеждением или нет, я не знаю, но дальнейшие его действия показали, что он прямолинеен и правдив.

На улице постреливали, в окно операционной я увидел несколько трупов. В районе часа дня Басаев сказал нам, что нужно перенести трупы с улицы в морг и что со штабом это согласовано. На жаре тела активно разлагались. Кто-то из врачей собрал группу и пошёл. Вскоре они прибежали с улицы со словами: «По нам открыли огонь свои». Было понятно, что творится какой-то беспредел, полная несогласованность.

Мы с врачами думали, что же сделать, чтобы нас не штурмовали. Кто-то предложил сделать перепись заложников, доказать штабу документально, что нас больше двух тысяч, что нас нельзя атаковать.

Втайне от боевиков мы начали переписывать людей. Перепись удалось передать в штаб с Владимиром Поповым, когда он в очередной раз заходил в больницу. Насколько я знаю, в штабе список быстро потеряли.

Я вообще не понимал, что происходит за дверями больницы, какие меры предпринимает правительство, чтобы нас спасти. От этого было психологически ещё тяжелее.

Ближе к вечеру я шёл к своему кабинету, как вдруг услышал: «Стой!» Я обернулся: ко мне направлялся Асламбек Большой в сопровождении нескольких боевиков.

– Нам стало известно, что в вашем окружении прячутся милиционеры, – жёстко сказал Большой.

У меня внутри всё упало.

– Асламбек, а с чего вы взяли? У нас нет милиционеров.

Он молчал.

– Может, вы обратили внимание, что некоторые не знают, как перевязывать? Так то терапевты из района, они никогда с этим дела не имели. У них было совещание на площади, они вышли и попали к вам в заложники.

– Это мы сейчас проверим, – ответил Асламбек.

– Как вы проверите?

– Очень легко. Отдел кадров у вас внизу, сейчас списки личного состава поднимем.

– Ничего у вас не получится, потому что они в других больницах работают, – сказал я, а у самого сердце заколотилось: знаю, что он прав.

– Э, Германович, вы ЦРБ, они все у вас числятся.

– И что ж тогда будет? – спрашиваю.

– Ну вы же знаете, что. Расстрел.

Гляжу: за мной с двух сторон стоят чеченцы. Мне всё стало ясно. Асламбек смотрел на меня как змея, не моргая. Я слушал его, задавал вопросы, а у самого всё внутри начинало сжиматься: «Почему он так смотрит?» Вдруг он повернулся и, ничего не сказав, удалился. Чеченцы за ним. Я не знаю, что произошло, почему он меня отпустил. Я почти уверен, что донёс на меня коллега, но кто именно, не скажу.

Я пошёл по коридору в сторону кабинета, ноги были ватные. Уже стемнело, я был измотан. Везде уже стояли пулемёты. Было очевидно, что чеченцы готовят позиции, выстраивают оборону. Они собирались небольшими группами по двое-трое, на головах многих появились чёрные и зелёные повязки с арабскими письменами. Позже я узнал, что с зелёными повязками мстители, с чёрными – смертники. В окно было видно, что вокруг больницы всё больше военных, появились БТРы.

Повара пищеблока приготовили немного бульона. Есть совершенно не хотелось, но наш уролог заставил меня выпить несколько глотков. На нас двоих пришлась маленькая чашечка бульона. Только после этого я вспомнил, что двое суток ничего не ел.

Вечером я обошёл палаты и объяснил людям, как вести себя при обстреле – лечь на пол и накрыться матрасом. В палате Александра Журавлёва всё так же лежал раненый чеченец. Александр был в сознании. Я посмотрел на чеченца, а он сказал: «Доктор, всё будет в порядке». Видимо, Саша не проговорился.

Мы с коллегами-хирургами Александром Бутенко и Верой Чепуриной обсудили работу, и я признался, что очень хочу вздремнуть хотя бы часок. Коллеги сказали, что тоже бы не отказались. В моём кабинете собрались другие врачи, и я предложил пойти в предоперационную: она пустая, там стоит только пулемёт. Мы зашли в предоперационную и сели в уголочке. Я скрючился и закрыл глаза. Только задремал, как вдруг голос: «Мужчины есть?» Я открыл глаза и увидел двух чеченцев с автоматами. «Что такое?» – спрашиваю. «Подойдите». Мы с Александром встали.

Чеченцы повели нас в плановую операционную и скомандовали встать спиной к стене. Я подумал: как приятно – кафель был холодный-холодный, а стояла ведь страшная жара. Смотрю: на меня наведён автомат. Я почувствовал могильный холод, и он начал распространяться по всему телу. Биологически холода же нет, этот холод – смерть, ощущение, что моя жизнь через секунду закончится. Автомат поднимался, я услышал вопрос: «Кто вы?» – «Мы тут работаем», – ответил. А у самого язык уже заплетался. Холод всё выше и выше, парализует всё. Опять прозвучал вопрос. Я слышал его и думал: «Сейчас главное – не упасть до выстрела». Автомат был напротив лица, я видел нарезы в стволе. Но самое страшное – это были его глаза. Я видел, как они у него белеют и как сужаются зрачки. То есть, он тоже что-то страшное переживал. Мне уже понятно было, что это конец. Нас расстреливают. В последний момент я с трудом выговорил: «Оглянись назад, вот там стоит стол. Если тебя ранит, или он, или я будем тебя спасать. Мы врачи-хирурги». Он оглянулся, а потом опустил ствол.

Они нас отпустили. Убить без повода врачей они не могли, мулла им запретил. Они так сказали, прежде чем уйти. Эти двое были из подвала, там отборные, самые жестокие стояли. Они зачем-то поднялись на наш этаж – решили, видимо, пострелять.

Я еле передвигал ноги после случившегося. Проходя мимо ординаторской, услышал телевизор. Его чеченцы перетащили из коридора к себе – они внимательно следили, что говорят о них СМИ. Я попросил разрешения зайти, боевики махнули – мол, заходи. Их было много, все они не отрываясь смотрели передачу. Я сел среди них. Показывали нашего президента Ельцина в Галифаксе. Он был явно подшофе. Ему задали вопрос: «А что там у вас происходит?» Он начал крутить пальцем у виска и говорить, что вот, мол, эти чеченцы дураки.

НОВОСТИ ФЕДЕРАЛЬНЫХ ТЕЛЕКАНАЛОВ, 16 ИЮНЯ

Пресс-конференция Бориса Ельцина и Билла Клинтона в Галифаксе (фрагмент):

Когда я вчера рассказал членам «семёрки» и сегодня ещё подтвердил, что эти бандиты делают, так у всех уже мнение изменилось, что так с ними надо и поступать. Потому что это оголтелые бандиты, понимаешь, с чёрными повязками.

В тот момент резко щёлкнули затворы. Я подумал, что сейчас начнут стрелять и я отсюда уже не выйду. Но боевики быстро успокоились, даже засмеялись, что пьяный.

Во мне всё кипело. Этот президент не только на родину не приехал, чтобы хоть формально быть со своими гражданами – а ведь о наших событиях вещал весь мир, – он даже словом нас не поддержал. Как это объяснить? Жестокостью, равнодушием к своей родине и её гражданам, или ещё чем? Мне было противно. В 91-м году я закупал медоборудование в Германии, и мне предложили контракт. Я тогда сказал: «Герр профессор, понимаете, какое сейчас интересное время в России, как мы сейчас все изменимся? Представляете, что такое Россия? Это богатейшая страна, люди заживут нормально, у нас всё будет развиваться, и я хочу в этом участвовать». Он ответил: «Я вас понимаю, да, я вас понимаю». И вот мы все тут. И ни черта нет. Я не говорю уже о доме – в больнице ничего нет, лекарств нет. Больные сами всё покупают. Позорище. Богатейшая страна, а люди по помойкам ходят, еду ищут. Мне было очень тяжело думать о своей стране. Это до сих пор не даёт мне жить нормально. В тот вечер по телевизору видеть его было противно. Поведение Ельцина в очередной раз убедило меня, что ни у правительства, ни у руководства штаба нет никакого понимания ситуации и нет мирного плана по её разрешению.

ГАЗЕТА «КОММЕРСАНТЪ» О ВИЗИТЕ ЕЛЬЦИНА В ГАЛИФАКС, 20 ИЮНЯ, № 112

Спецкорреспондент Ъ в Галифаксе Вероника Куцылло (фрагмент):

<…> До смерти напуганные международным терроризмом лидеры, особенно Томиити Мураяма и Билл Клинтон, не могли не отнестись к впервые оказавшемуся в подобной ситуации Борису Ельцину с искренним сочувствием. К тому же, на этот раз сам Ельцин тонко уловил настроение коллег и на протяжении обоих дней не говорил о Чечне иначе как о центре мирового мафиозного терроризма, поставляющего «бандитов в чёрных повязках». Президентская лексика и экспрессивная жестикуляция, судя по всему, произвели неотразимое впечатление на всех участников саммита: они осудили захват заложников в Будённовске и лишь слегка попеняли в коммюнике на предпочтение военных действий в Чечне политическим средствам.

Я добрался до своего кабинета, он был забит медиками из разных подразделений. Я открыл дверь и, пригнувшись, нырнул в кабинет. К этому времени у нас уже выработалась привычка пригибаться при прохождении дверных проёмов напротив окон, чтобы не поймать пулю или осколок. Все сидели на полу, некоторые лежали. Кто-то пошутил, и все засмеялись. Как же было приятно услышать этот смех!

Вдруг вспомнили, что завтра день медицинского работника, наш праздник. Не сговариваясь, мы разыграли шуточный спектакль, изображая торжественное заседание. Рассказывали весёлые истории, шутили, улыбались. Было видно, как люди устали, как им хочется отвлечься от реальности.

Соберёмся ли мы когда-нибудь снова вместе, или кто-то останется здесь навсегда? Я думал об этом, глядя на веселящихся коллег, и в мыслях прозвучало: «Боже, спаси нас! Спаси наши души». И это у меня, атеиста.

Ближе к утру задремали. В полусне я как наяву увидел заметённую снегами сельскую больницу в Кустанайской области, куда я приехал работать сразу после института. В больнице холодрыга, отопление почти не работает, я и сестра стоим за операционным столом. Вокруг четыре таза, санитарка ходит, наливает в них эфир и поджигает. И горят четыре костра, чтобы хоть как-то согреть комнату, чтобы больной не замёрз. Тот опыт я никогда не забуду. Там я научился принимать решения, ни на кого не надеясь, за что потом меня часто ругали. Я вынырнул из воспоминаний и подумал: «Как же мы справимся с новыми ранеными? Ведь у нас почти ничего не осталось».

ТЕЛЕКАНАЛ ОРТ, ПРОГРАММА «ВРЕМЯ», 16 ИЮНЯ, 21.00

Ведущий Александр Панов:

«Российские федеральные власти готовы предоставить людям Дудаева, захватившим в заложники мирных жителей города Будённовска, любые гарантии безопасности, выделить авиатранспорт, паспорта и наличные деньги и отпустить их на все четыре стороны. Единственное условие – сохранить жизнь заложникам», – сообщил официальный представитель оперативного штаба в Будённовске Андрей Черненко. Он особо подчеркнул для ИТАР-ТАСС: на сегодняшний момент единственный рассматриваемый нами вариант урегулирования ситуации – мирный. <…>

Только что мы получили телеграмму с пометкой «срочно». В Будённовске продолжаются интенсивные усилия федеральных властей по решению проблемы заложников путём переговоров с террористами. Об этом заявил сегодня вечером премьер-министр России Виктор Черномырдин. Текст его заявления только что распространило Управление правительственной информации. «Только что завершилось совещание, на котором обсуждались пути и способы скорейшего освобождения заложников», – сказал Черномырдин. <…>

Диссонансом сегодняшним заявлениям о планах мирного освобождения заложников прозвучало выступление министра обороны Грачёва: «Они прекрасно понимают, что отступать им уже некуда, сдаться они не сдадутся, поэтому нужны спецприёмы, силовые действия, для того, чтобы как можно быстрее бы ликвидировать этих бандитов. Иначе прольётся кровь заложников».

Несмотря на заявление Черномырдина, 16 июня переговоры не сдвинулись с мёртвой точки. И врачи, и заложники, и сам Басаев ждали штурма. Грачёв своим выступлением лишь подкрепил их уверенность. Была ли это его личная точка зрения, или он уже знал о каких-то принятых решениях, теперь остаётся только гадать[33].

Басаев не собирался отказываться от своих условий: он добивался только прекращения войны. Штаб снова предлагал деньги и вылет в любую страну, но безрезультатно. Басаев не был похож на других террористов, деньги его не интересовали. Его интересы столкнулись с интересами государства. Никто не хотел уступать.

К середине того же дня группа Попова достигла договорённостей с «пехотой» боевиков. Главарей банды предполагалось уничтожить, после чего «пехота» должны была сдаться, заложники – выйти на свободу. Оставалось проинформировать о плане Попова и Чернобылова штаб и получить «добро».

ПОПОВ:

– День начался с того, что около пяти утра в наш двор неизвестные бросили гранату РГД-5. Люди видели, что у дома крутятся бородатые – значит, чеченцы. Население озлобилось. Люди приходили в дома к чеченцам и пытались выгнать их из города. Граната взорвалась между гаражом и автомобилем, никто не пострадал.

Утром я привёз к нам в дом генерала Чернобылова. Мы обсудили последние нюансы ликвидации боевиков. Договорились, что докладываем о плане в штабе, как только Умар получает согласие сложить оружие от большинства боевиков. Мы надеялись получить его уже в ближайшие часы.

В здании ОВД я столкнулся с генералом Куликовым, моим непосредственным начальником, он прилетел из Чечни. Куликов спросил, как дела, я доложил, что мы с ребятами проводим работу с боевиками и вытаскиваем понемногу из больницы заложников. Он поставил задачу на освобождение заложников. Нашим планом я с ним не делился – в штабе он ничего не решал.

От него я узнал, что он силой привёз родного брата Басаева Ширвани и двоюродного брата (его имени я не помню). Когда они зашли в больницу, Шамиль начал кричать на Ширвани: «Зачем ты сюда приехал? Я убью тебя!» Ширвани стал объяснять, что он не по своей воле приехал, что их прислал Масхадов. С Масхадовым договорился Куликов. Масхадов – человек военный, полковник Советской армии, артиллерист, с ним можно было вести переговоры, это я по своему опыту знаю. Мы готовили переговоры Куликова-Масхадова в марте того года, оттуда я и узнал Абу Мовсаева и Асламбека Большого.

Визит Ширвани ничего не дал. Его посылали в больницу три раза. На третий раз он не пошёл, сказал: «Они меня расстреляют». В штабе его спросили: «Что же делать?» Он ответил: «Привезите сюда всю нашу семью, поставьте здесь перед больницей и начните расстреливать по одному. Когда половину расстреляете, может, Шамиль и согласится отдать заложников. Но вряд ли». Вслед за Ширвани в Будённовск прибыла группа муфтията из Ингушетии. Басаев, узнав об их приезде, назвал их врагами и сказал, что если они придут в больницу, их расстреляют. Муфтии отказались участвовать в переговорах.

Мы зашли в больницу в очередной раз. Пока говорили с Шамилем, Умар продолжил уговаривать боевиков и наконец получил согласие большинства. Итак, операция была спланирована и готова: ликвидируем Шамиля Басаева и Абу Мовсаева, а Асламбеков, Большого и Маленького, нейтрализуем спецсредством – аэрозолем. В ходе обсуждения плана мы решили: нужно кого-то оставить в живых, чтобы получить информацию о заказчиках. Абу – очень жёсткий и разговаривать бы с нами не стал. С Басаевым всё понятно. Поэтому оставляем в живых Асламбеков. Но в случае сопротивления уничтожаем и их.

Около трёх часов дня я был готов доложить наш план штабу. Когда я зашёл в здание ОВД, ко мне подошёл генерал Чернобылов, спросил, как обстановка. Я ответил, что всё готово. Он попросил меня зайти в раздевалку спортзала.

В раздевалке я увидел генерал-лейтенанта, одетого в военную форму камуфляжной расцветки. Позже я узнал, что это был директор ФСБ Степашин. Он сидел на скамейке, у него были очень красные щеки, в руке – пистолет Макарова. В куртке моего камуфляжа был карман под пистолет. Я оторвал от него шнурок с карабином, попросил пистолет у Степашина, шнурок закрепил на его брючном ремне и пристегнул карабин. Он посмотрел на меня и сказал: «Видно: военный человек, всё знает». Чернобылов улыбнулся. Затем Степашин спросил: «Ну, что у тебя там?» Я начал объяснять, что моя группа готова устранить Басаева, и предложил проехать со мной на улицу Красную для обсуждения плана. «Если наш план не сработает, что маловероятно, вы сможете штурмовать больницу и сказать, что другого выбора у штаба не было», – сказал я.

Когда мы выходили из здания ОВД, я предложил Степашину снять погоны на камуфляже, чтобы избежать непредвиденной ситуации – прежде всего, внимания снайпера. Он согласился. Мы сели в мою белую служебную «семёрку» и поехали на улицу Красную.

Когда мы подъехали, ко мне подошли Александр Зардарьян, бывший сотрудник ГАИ, и Владимир Чернышов, механик больничного гаража. Они искали меня. Они сказали, что в одном из боксов больничного гаража сидят люди – одна женщина и пятнадцать мужчин. Они выходят на связь по радиостанции из машины скорой помощи. Все эти дни ничего не ели, воду для питья сливают из отопительных батарей. Там же находится заведующий гаражом Васильев, он тяжело ранен. Зардарьян и Чернышов просили, чтобы я вытащил людей. Со двора вышел Фёдор Заикин, я оставил ему генералов для беседы с ребятами, а сам спешно поехал в штаб ОВД.

Обсуждение операции по освобождению людей заняло минут сорок. Как только оно закончилось, я погнал обратно на Красную.

Когда я подъехал к дому, со двора вышли Степашин и Чернобылов. Степашин сказал мне: «Ты куда нас привёз? Здесь одни бандиты». Я был очень удивлён, начал говорить, что эти «бандиты» помогают нам и что они готовы ликвидировать верхушку банды и освободить заложников. Он меня не слушал. Его интересовало только одно: куда я так спешно уехал. Я попытался объяснить, что решал вопрос по освобождению заложников, но в ответ услышал, что он не любит, когда ищут оправдания.

Если бы я знал, что вопрос с людьми в гараже решат без меня, никуда бы не поехал. Но абсурдность ситуации была в том, что без меня его решить не могли. Они спрашивали: «Есть ли у вас карты подземных коммуникаций?» Ну откуда у начальника шестого отдела УБОП карты подземных коммуникаций больницы? Растерянность, неразбериха полнейшая.

Не говоря ни слова, я отвёз генералов в ОВД. Ехали молча. Я не стал говорить со Степашиным. Я не из той категории, чтобы вести диалог, когда на меня орут. Не он же пойдёт в больницу, а я.

Я вернулся на Красную. Спросил ребят, что произошло в моё отсутствие. Они сказали, что их даже не слушали. Начались вопросы: «А ты кто? А ты откуда?» Ребята возмущались: «Зачем ему, кто я? Мы готовы пойти и сделать дело».

Обсудив все детали операции, мы приняли единогласное решение о её проведении. На следующее утро в больницу заходят четверо: я, Шарип, Умар и Адам. Ликвидируем Басаева, Мовсаева. Нейтрализуем или же ликвидируем Исмаилова (Маленький) и Абдулхаджиева (Большой). Далее – переговоры с «пехотой». Я сказал ребятам, что еду в штаб и буду добиваться, чтобы наш план утвердили. Я был уверен, что меня всё-таки выслушают и поддержат.

Было уже темно, когда я сел в «Жигули» и поехал в главный штаб. Поднялся на третий этаж ОВД и вошёл в кабинет, где ранее разговаривал с генералами. Комната не освещалась, свет горел только в начале коридора. В полумраке я увидел сидящего на полу ссутулившегося человека с вытянутыми вперёд ногами. Это был генерал Чернобылов. Я подошёл и сказал, что мы всё так же готовы утром выполнить план и что это нужно сделать. Он устало кивал: «Да, да». Я вышел из кабинета и собирался ехать на Красную, чтобы сообщить ребятам о том, что разрешение получено.

Сбегая вниз, на втором этаже ОВД я встретил Владимира Михояна, начальника службы участковых инспекторов. Он шёл в сторону дежурной части с листом бумаги в руках. Я не видел, что на листе, и спросил: «Карапетович, куда так спешишь?» – «В четыре часа будет штурм», – ответил он.

Я развернулся и быстро поднялся на третий этаж. В кабинете я застал генерала в той же позе.

– Владимир Николаевич, почему вы молчите, что штурм будет?

– Колесо запущено, меня никто не слушает.

Я начал возмущаться, что нельзя этого делать, ведь там люди, много людей. Генерал молчал. Я выбежал из ОВД, сел в машину и поехал к ребятам.

Время было около часа ночи. Ребята дремали перед утренней операцией. Я разбудил Фёдора, мы вышли во двор. Я сказал, что на четыре часа назначен штурм. «Что же они делают? Там ведь женщины, дети», – у Фёдора на глазах были слёзы. Первый раз в жизни я видел его таким. Нам нужно было то утро, чтобы привести план в действие, но теперь мы уже ничего не могли поделать.

Мы так и не легли в ту ночь – простояли во дворе до рассвета.

ПОЛЯКОВ:

– В этот день, часа в два, нас сняли с оцепления и привезли в школу-интернат. Разместили в спортзале. Была команда отдохнуть – помыться, привести в порядок снаряжение, подготовить вооружение. Люди не спали двое суток. Мы понимали, к чему идёт, но ждали приказа сверху. А его всё не было. Нам сказали, что вечером, в районе 19 часов, подъедут Ерин, Степашин и начальник штаба Егоров. Но наступило семь, восемь, десять часов – никто так и не появился.

Мы понимали, что если завтра что-то планируется, людям надо отдохнуть. Руководители построили свои отделы и провели беседу. Я сказал своим бойцам: «Будет штурм, ситуация крайне сложная: стрелять нельзя – в здании заложники, гранаты бросать – тем более. У террористов тяжёлое оружие, гранатомёты. Мы практически идём на смерть. Если у кого-то есть сомнения, разрешаю в операции не участвовать». Никто не отказался.

Соотношение сил у нас с террористами было практически один к одному. По всем правилам для успеха операции атакующих должно быть в три раза больше. По сути, нам предстояло штурмовать крепость, подходы к которой наверняка были пристреляны. Кроме того, по нашим данным, здание было заминировано. Помимо основного здания, на территории были два больших корпуса – травматология и инфекционное отделение, которые могли быть заняты боевиками. Точной информации об этом мы не имели. До начала штурма их предстояло зачистить, чтобы боевики не ударили нам в тыл. Был нарисован план больницы, я проинструктировал отделения, кто откуда заходит. Бойцы пошли спать.

В двенадцатом часу ночи приехал Михаил Егоров и с порога начал распоряжаться: «Руководителями операции принято решение… Мы знаем, что вы – самое подготовленное подразделение в стране, что вы с этой задачей справитесь… В четыре – штурм». Мы ему говорим: «Позвольте! Сейчас уже двенадцать часов, какой штурм? Мы людей только положили. И у нас нет дымов, нет лестниц, нет светозвуковых гранат, техники нет, ничего нет. С чем нам идти, с голыми руками?» Раз его осадили, другой. Он тогда понял, что с нами так не пройдёт. Стал разговаривать поаккуратнее. Это для МВД он целый генерал-полковник. А нам он кто такой?

В итоге он сдвинул время штурма на час и пообещал, что ещё раз приедет через два часа и всё, что нужно, нам дадут. Нам выделили технику, но толку в ней оказалось мало. Если бы он приехал с командирами боевых машин, мы бы замкнули их на подразделение. Но он их не привёз, в результате мы пошли своей дорогой, они поехали своей. Забегая вперёд, скажу, что между нами не было никакой связи. Мы пользовались своей, закрытой связью, они – своей. Взаимодействие на местности осуществлялось через штаб. Согласованности не было никакой.

Мы не понимали смысла этого штурма. Он противоречил всему, чему нас учили раньше. Фактически это была армейская операция, а не работа для спецподразделения. Если произойдёт чудо и мы выполним задачу ценой собственной гибели и гибели заложников, генералы отчитаются об успешном завершении операции. Но если завтра мы не сработаем, МВД и ФСБ будут ни при чём. Это мы не выполним задачу. В плане ответственности руководства это был оптимальный расклад.

Я до сих пор стою на своей точке зрения: надо было в любом случае вести переговоры, как-то убеждать, затягивать ситуацию. Необходимости в немедленном штурме на тот момент не было. Но могли ли мы не выполнить приказ? Нет. Очередной отказ выполнить команду там, в Будённовске, означал бы конец подразделения.

РАМЗАЕВ:

– Ночью пришёл Шамиль, Асламбек Маленький и ещё кто-то третий. Они проверяли весь объект: кто как оборону держит, кто спит, кто не спит из наших. Все уставшие были, все это понимали. Про то, что будет штурм, они ничего не говорили.

Я устал, но меня эта усталость не волновала. Я делал своё дело и ждал, когда мы пойдём до конца. Устал, не устал – какая разница, если скоро умирать. Я поэтому и не ел ничего: зачем набивать брюхо, если скоро умрёшь?

По телевизору показывали пресс-конференцию Басаева, рядом с ним сидел Асламбек Маленький. Я понял, что мои родители теперь догадались, что я захватил больницу. Они знали, что я всегда при Асламбеке воюю. А значит, и я в больнице. Теперь если я погибну, родители сразу поймут, что я погиб, пытаясь спасти свой народ.

Был обычный вечер. Помню, как Муса Насагаев играл женщинам на гитаре. Голос такой хриплый, как у Высоцкого. Ростом маленький, как я. Он сам с Веденского района, в Веденском и Ножай-Юртовском районах хорошо поют. Он пел женщинам, и это успокаивало их немного. Они говорили: «Ох, какой у тебя голос, тебе бы петь, а не воевать». Он потом и правда выступал, его записи есть на «Ютубе».

В тот день я узнал, что к другим боевикам обращались с предложением сложить оружие и уйти домой. Лично меня никто не спрашивал. Но знаю, что кто-то был готов это сделать, чуть ли не подписывали какие-то бумаги, что согласны уйти. Я даже не задумывался об этом.

ФИЛАТОВ:

– В ту ночь мало кто спал. И я не исключение. Заснуть накануне такой операции невозможно. Кемаришь, но не спишь. Я вспомнил рассказ Александра Алёшина, нашего контрразведчика. Как он, одолжив одежду у местного жителя, на скорой помощи – «уазике» «буханке» – повёз в больницу продукты, чтобы посмотреть обстановку на месте. И как заместитель главврача узнал его, и стал кричать медсёстрам: «Этот человек – из “Альфы”, я видел его в штабе. Не говорите ему ничего, они готовят штурм». И как Александр специально уронил коробку с яйцами, и пока их собирали, молоденькая медсестра шёпотом отвечала на его вопросы. Да, штурма не хотели ни заложники, ни боевики, ни мы. Но приказ отдан, и завтра мы его выполним.

Перед глазами всплыла наша тренировка в день выезда из Москвы – как мы пробегали по несколько метров и падали в вытоптанную траву, обливаясь потом. Завтра тоже будет жарко, в прямом и в переносном смысле. Удастся ли скрытно подобраться к больнице? От этого будет зависеть наша жизнь и жизнь заложников. Мы не знали, сколько их точно в этом здании и где их держат боевики. Ясно одно: наше главное преимущество – внезапность. Если боевики нас обнаружат, придётся туго. Вспомнились рассказы ветеранов Группы о штурме дворца Амина в Кабуле в 1979 году. Тогда наши офицеры под шквальным огнём добрались до стен дворца и успешно завершили операцию. Тот штурм вошёл в учебники всех спецслужб мира. Он стал первой боевой операцией «Альфы». А завтра – мой первый бой.

Моя задача – прикрывать тех, кто с лестницами начнет штурм больницы. Я прикидывал, где занять позицию, чтобы в сектор обстрела попало как можно больше огневых точек противника. И потом уничтожать выпрыгивающих из окон боевиков. Страха не было. Я был уверен, что с задачей мы справимся. Подняли нас затемно, около двух ночи.

ФИЛАТОВ:

– Вы не рассматривали вариант дальнейших переговоров вместо штурма?

СТЕПАШИН:

– Был уже третий день, и начался так называемый стокгольмский синдром. Те, кто жил в больнице, стали считать этих бандитов чуть ли не своими защитниками. Мы поставили технику <в больницу> и слышали всё, о чём там говорили. И, конечно же, ситуация была дикой, потому что жара, воды нет, там дети. Город уже стал вставать на уши, там же все родственники. Мы бы не удержали город и мы бы не удержали больницу. Люди просто пошли бы в больницу и наваляли трупов.

Мы долго сидели, размышляли, что делать, как делать. Потом уже Егоров отдал распоряжение. Собственно, он там отдавал распоряжения.

ФИЛАТОВ:

– Это было его решение? Егорова?

СТЕПАШИН:

– Да, его. Он руководил войсковой операцией.

ФИЛАТОВ:

– Решение штурмовать больницу было принято вами, как руководителем операции, или было спущено сверху? Если сверху, то кем именно?

ЕГОРОВ:

– Без комментариев[34].

ФИЛАТОВ:

– Кто дал вам команду на штурм больницы?

ГУСЕВ:

– Мне позвонил Барсуков и сказал штурмовать больницу.

ФИЛАТОВ:

– Когда это было?

ГУСЕВ:

– Шестнадцатого, во второй половине дня.

ФИЛАТОВ:

– Уже днём вы знали, что будет штурм?

ГУСЕВ:

– Да, поэтому я потребовал от Егорова, чтобы наших ребят сняли с окружения больницы, чтобы они могли подготовиться.

ФИЛАТОВ:

– Команда на штурм была командой Барсукова?

ГУСЕВ:

– Нет, Барсуков сказал, что это распоряжение Ельцина – провести атаку.

ФИЛАТОВ:

– Зная ваше отношение к штурму, вы пытались доказать Барсукову, что штурма не должно быть?

ГУСЕВ:

– Что доказывать, если есть приказ?

ФИЛАТОВ:

– Получается, в штабе вы тоже не могли ни с кем дискутировать, это были не ваши руководители, а МВД. Если бы Барсуков был не в Канаде, а в Будённовске, он бы смог отстоять вашу позицию?

ГУСЕВ:

– Безусловно.

ФИЛАТОВ:

– Вы знали о плане ликвидировать Басаева и других чеченских командиров силами оперативника Попова и его чеченских коллег?

СТЕПАШИН:

– Нет, первый раз об этом слышу.

ФИЛАТОВ:

– Если бы такой план был, вы дали бы его реализовать?

СТЕПАШИН:

– Да, конечно. Смешно не давать.

ФИЛАТОВ:

– Как часто вы встречались с Поповым и его чеченцами при подготовке плана по ликвидации боевиков?

ЧЕРНОБЫЛОВ:

– Я ездил к ним в дом несколько раз.

ФИЛАТОВ:

– Вы поддерживали план?

ЧЕРНОБЫЛОВ:

– Да.

ФИЛАТОВ:

– Кто ездил с вами выслушать готовый план? Степашин?

ЧЕРНОБЫЛОВ:

– Это был человек Степашина.

ФИЛАТОВ:

– Что этот человек сказал о плане?

ЧЕРНОБЫЛОВ:

– Он должен был проверить, готовы ли мы – вот и всё. Он сказал, что люди пока не готовы и проводить рано. Всё.

ФИЛАТОВ:

– Как он это аргументировал?

ЧЕРНОБЫЛОВ:

– Никак, просто сказал: «Не готовы».

ФИЛАТОВ:

– Кто в штабе знал о плане Попова?

ЧЕРНОБЫЛОВ:

– План знали и Ерин, и Степашин. Сведения до руководства были доведены. Команду на проведение оно не дало.

ФИЛАТОВ:

– Вам объяснили, почему план не одобрен?

ЧЕРНОБЫЛОВ:

– Зачем им объяснять? Им объяснять не надо, потому что я был от вооружённых сил, нас всего четыре человека там было от российской армии. Командовал министр внутренних дел товарищ Ерин, операция проводилась внутренними войсками. А мы были, получается, в стороне. И второе: всё это делалось на политической основе. Товарищи сказали: «Завтра уже Ельцин из-за границы возвращается, поэтому мы должны к нему прибыть и доложить, что больница взята и все бандиты уничтожены». Вот и всё. Поэтому тогда ночью они сказали, что им некогда ждать. Так что всё это решалось политически.

ТЕЛЕКАНАЛ ОРТ, ПРОГРАММА «ВРЕМЯ», 16 ИЮНЯ, 21.00

Интервью Б. Н. Ельцина в аэропорту перед вылетом в Галифакс (фрагмент):

Во-первых, я сам сомневался, ехать ли мне в такое время в Галифакс. Но с учётом того, что связь у нас непрерывная с министром Ериным, который там находится… Кроме того, мы вчера говорили удвоить там силы спецназа и групп борьбы с террористами. Мировое сообщество наконец-то поняло, с кем воевали федеральные войска, и что надо мировому сообществу объединиться для борьбы с терроризмом. Это для них тоже очень и очень печальный пример. И донести мне там до лидеров «семёрки» вот эту трагедию – это тоже необходимо.

Репортаж Влады Вишневской и Виктора Бабаева из Государственной Думы (фрагмент):

Представители фракций и комитетов целый день трудились над итоговым документом, и уже под вечер депутаты проголосовали за постановление и заявление по Будённовску. Среди указанных предложений Дума рекомендует президенту вернуться в Россию, возглавить комиссию по расследованию и ввести режим чрезвычайного положения в Чечне, а премьеру – возглавить переговоры с террористами.

Что же получается? В этот день, несмотря на тяжёлую обстановку в Будённовске, Ельцин улетает в Канаду. Перед вылетом командиру «Альфы» Гусеву звонит Барсуков и передаёт приказ Ельцина, который находится рядом, – штурмовать больницу. Видимо, Барсуков понимает: отдай приказ Гусеву глава МВД Егоров, могут возникнуть проблемы с исполнением. Поэтому звонит сам, как его руководитель, и теперь приказ должен быть выполнен.

Можно ли было убедить президента не отдавать такой приказ? Возможно, накануне вылета Ельцина в Канаду Ерин и пытался это сделать – у них был длинный разговор, когда Ельцин уже стоял на лётном поле. Так это или нет, мы уже не узнаем: оба в мире ином.

Но рядом с Ельциным всё это время находился Барсуков, который уже один раз спас «Альфу» от опалы президента. Мог ли Гусев, объяснив Барсукову всю абсурдность штурма, попросить его убедить Ельцина изменить своё решение? В том телефонном разговоре командир «Альфы» не нашёл возможным это сделать. Другого разговора до окончания операции между ними не было.

Итак, днём решение о штурме УЖЕ принято, и принято Ельциным. Штаб, видимо, ещё накануне надеялся обойтись без штурма, если попросил Куликова разыскать Ширвани, родного брата Басаева, которого привозят в день принятия Ельциным решения. Но с Ширвани ничего не выходит. Город же, по словам Степашина, уже стоит на ушах. И есть приказ Ельцина, чёткий и категоричный.

Приказ президента приходит Гусеву во второй половине дня. Значит, к этому времени о нём знают и в штабе. План Попова попадает в штаб ближе к вечеру, когда решения уже приняты, а Ельцин – на встречах в Галифаксе. Штаб мог взять на себя ответственность и отдать приказ на выполнение плана Попова, а в случае его провала начать штурм. Или дозвониться до Ельцина и попытаться донести до него альтернативный план. Но этого никто не делает. Да и Ельцин, вероятно, ждёт не новых идей, а доклада о том, что его приказ выполнен – штурм проведён и террористы уничтожены. Как говорит генерал Чернобылов, ждать в штабе не хотели.

Но давайте только представим, что Попов и его чеченцы заходят утром в больницу и ликвидируют главарей террористов. Никто из заложников не погибает во время штурма. Возможно, многие из боевиков после этого как минимум сохранили бы нейтралитет, если не перешли на сторону России, как это сделали знакомые Попова. А что в перспективе? Теракты в Норд-Осте и Беслане организовал тот же Басаев, сильный и харизматичный лидер. История показала: ни один другой полевой командир не был способен на такое. Достаточно вспомнить неудачный опыт Радуева в Кизляре. Значит, не было бы ни Норд-Оста, ни Беслана.

Но как справедливо заметил в разговоре со мной генерал Чернобылов, ответить на вопрос, удачен план или нет, можно только тогда, когда он приведён в действие. План Попова навсегда остался планом.

17 Июня. День четвёртый. Штурм

СКВОРЦОВ:

– Я долго не мог заснуть – ждал штурма. Вспоминал, как ещё позавчера вечером, отпуская меня в штаб, Басаев сказал: «Не возвращайтесь назад. Клянусь, ни одного человека за то, что вы не вернётесь, я не расстреляю». Как я мог не вернуться? Убьют – значит, убьют, но со своими. Я хотя бы перед родителями моих девчонок не буду виноват. Сказать им о штурме я тоже не мог: истерика начнётся, паника.

Я думал: сегодня, скорее всего, будет очень тяжёлый бой. Во-первых, чеченцы очень мотивированы: хотят положить конец войне и перейти к переговорам о своей независимости. Во-вторых, в их составе только добровольцы с боевым опытом. Я оценил их грамотную организацию обороны: на основных точках стояли тройки – пулемётчик, гранатомётчик и стрелок. В-третьих, запасы оружия и боеприпасов у них внушительные.

А что мы, врачи, сможем сделать? Взвесив свои возможности, я понял: практически ничего. Все операционные разбиты, стерильного перевязочного материала нет и приготовить его не из чего. Стерильная операционная укладка осталась для одной полостной операции. Инструментарий стерилизовать негде, медикаментов практически нет, систем для инфузий единицы, растворов – несколько банок. Вчера наскребли медикаментов в других отделениях, но этого слишком мало. Возможно, как обещала чеченский врач Белла, они нам немного помогут с перевязочным материалом и противоболевыми средствами. С такими неутешительными мыслями я задремал.

Я вздрогнул, когда где-то вдалеке как будто раздались разрозненные крики «ура» и сразу за ними прозвучали выстрелы. На часах было около пяти утра. За окном серело. Вот и наступил день «икс», который определит, кому жить, а кому умереть. В первую же минуту всё слилось в сплошной грохот, в котором выделялись частые пулемётные очереди и взрывы. По приоткрытым ставням большого окна кабинета, где мы находились, ударила пулемётная очередь и выбила середину оконных стёкол. Оставшиеся в рамах большие осколки раскачивались при каждом взрыве, а под ними сидели молодые девчонки – медсёстры из других отделений.

Я пробрался к окну, переступая через сидящих и лежащих. Укрываясь за стеной, я вытаскивал раскачивающиеся осколки и бросал их на улицу. С другого края окна это же делал наш уролог. Вдруг по старой акации, растущей против окна, прошла пулемётная очередь. Она срезала много ветвей, даже крупных, они надламывались и падали на землю. Я подумал: «Господи, такое дерево слетело, что от меня останется, если в меня попадут! Как же беззащитен перед этой силищей человек!»

Пули вовсю стучали по стенам, летели осколки кирпичей. Я выбрасывал последний осколок, когда он уже снаружи разлетелся у меня в руке. Боковым зрением увидел мелькнувшую туманную полосу справа от виска. Я резко отпрянул от проёма. Посмотрел вниз: на полу лужа крови. Я закричал в этом грохоте: «Все целые?» Мне в ответ: «Вроде, все». Я смотрю: а это у меня с руки кровь бежит. Только тогда почувствовал неприятное жжение в правой кисти. Были видны кости – разрезало костную фалангу. Из дальнего угла комнаты главный бухгалтер кинула мне бинт, коллега врач – вату, я сам наложил тугую повязку, присел в углу и кожей спины почувствовал холодный пот. Я понял, что мне страшно.

В это время в дверях я увидел боевика. Он приказал всем подняться и встать в проём окна, иначе расстреляет. Его вид говорил, что это не просто угроза. Бледные, без всякой мимики врачи и медсёстры медленно поднимались и занимали проём окна. Боевик приказал кричать «не стреляйте». Сначала все кричали негромко, растягивали слова, но постепенно стали кричать всё громче, по нарастающей. Я стоял со всеми, как живая мишень. Как тогда, в операционной. Понять это сможет только тот, кто безоружный, беззащитный стоял под пулями, каждую секунду ожидая своей смерти. Не один в тот день дождался и ушёл в вечность. Из нашего оконного проёма я видел этаж роддома, где в окнах так же стояли медики и кричали, что именно – не мог разобрать из-за стрельбы.

Так прошло минут пятнадцать-двадцать, хотя мне показалось, что минула какая-то страшная, безжалостная вечность. Пули вовсю стучали по стенам. Штурмующие старались не попадать в проём, но я понимал, что при таком обстреле это неизбежно. И вот внутрь залетели первые пули. Напуганные люди начали слезать с окон и ложиться на пол. Чеченец заорал, чтобы вернулись на окна, что расстреляет всех, но это не помогло. Я выбрался в коридор, добрался до холла и встретил Анатолия Михайлова. Он сказал, что уже есть убитые, много раненых. Люди лежали на полу. Через лежащих к раненому пробирался хирург Александр Бутенко. Другого раненого осматривал интерн Муслим Алиев.

Добравшись до ординаторской, я увидел хирурга Веру Чепурину. Там же, лёжа у стены, в трубку телефона, связанного со штабом, кричал, не выбирая выражений, начмед Петя Костюченко.

Я смотрел на всё это и думал: хоть бы пронесло! В этот момент до меня добралась наша медсестра, она возбуждённо прокричала, что в другом конце коридора чеченцы обливают бензином и поджигают раненых заложников. На полусогнутых я побежал туда, понимая, что если это так, оттуда я уже не вернусь.

Горела наша материальная комната, заложники отползли от её горящего участка и сгрудились на полу, как сардины в банке. Я заглянул в палату и увидел лежащих на полу трёх боевиков с пулемётом и гранатомётом. Я крикнул: «Зачем сжигаете раненых?» Они посмотрели на меня, один прокричал: «Мы что – сумасшедшие, чтобы жечь людей?» – «А почему так пахнет бензином?» – «Пролили бензин для генератора». На душе отлегло. Разговаривать было почти невозможно, сквозь грохот ничего не было слышно.

Я пробрался обратно к ординаторской, к телефону, позвонил в штаб, чтобы прекратили это безумие, но штаб не отвечал. Я лёг на пол. В стену снаружи ударил снаряд и взорвался. Было ощущение, что комната сдвинулась. После, при восстановительных работах, подтвердилось, что так и было. Я не мог подняться. Самое тяжёлое – лежать и ждать.

В какой-то момент я понял, что больше не могу лежать, что должен пройти по отделению, посмотреть, что происходит с людьми, сколько раненых. Когда я подошёл к дверям ординаторской, они сами открылись, я отпрыгнул и ударился обо что-то головой. Сразу поднялся на корточки и в этот момент отлетел. Оказалось, я упёрся головой в гранатомёт, а когда поднялся, он выстрелил, а я полетел. Из гранатомёта в окно стрелял Басаев.

Я пополз в сторону операционной. Все лежали на полу, в том числе медики, стоял плотный туман из пыли и гари. Прямо рядом со мной вдруг упал человек с пробитой головой. Когда в голову попадает пуля, звук такой, как будто арбуз об пол раскалывается. Убитый падает молча, не кричит, как в кино.

Я толкнул дверь в уже разбитую малую операционную. На полу лежали анестезиологи и проводили искусственную вентиляцию лёгких раненому. Дальше на коленях стояли хирурги и оперировали женщину. Операционная простыня, закрывающая тело, была вся в крови. Я подполз к ним и спросил: «Что там?» – «Ранение брюшной стенки с сильным кровотечением из раны, по клинике проникающее». Ранения шли от пуль калибра 5,45. Калибр всегда виден по входному и тем более выходному отверстию. Это пули наших, у чеченцев было оружие калибра 7,62[35]. У 5,45 страшные раны. Пулька маленькая, и когда она только касается тела, с неё слетает рубашка и вылетают мелкие осколки, бьют как факел, поражая всё внутри. Оперировали на грязном полу, инструменты обрабатывали спиртом.

Я пополз дальше – осмотреть раненых. Сам я оперировать, увы, уже не мог: ранение кисти вывело меня из строя. Перемещался от одного к другому, ранения в основном были осколочные – конечностей, поясницы. Вдруг ко мне подполз боевик, дагестанец, и крикнул: «Посмотрите моего брата». Я знал о боевике, раненом в шею, кто-то из наших уже осмотрел его и перевязал. Я сказал: «Слушай, я в курсе дела. Живой он будет». – «Ради бога, мы вас все просим, посмотрите», – снова попросил дагестанец со слезами. Брат его лежал метрах в пяти от меня. Я на карачках перебрался к нему, посмотрел ранение: пуля прошла насквозь, кровотечения нет, значит, сосуды не задеты. Попросил его пошевелить пальцами, он пошевелил: нервы тоже не задеты. «Всё, – говорю, – обойдётся». Он заулыбался. Я пополз дальше. Дагестанец снова меня ползком догоняет и говорит: «Доктор, как мне вас отблагодарить?» – «Да никак, – отвечаю, – это наша обязанность – оказывать помощь. Хоть вы бандиты, хоть наши, мне всё равно, я обязан оказать помощь». Сказал и перепугался, что бандитом назвал, думаю, сейчас пристрелят. Он горько как-то улыбнулся и ответил: «Да ничего, доктор, мы привыкли, что нас бандитами называют».

В ординаторской были Вера Чепурина и Петя Костюченко. Штаб по-прежнему не отвечал. Боевики заперли нас в больнице, а свои же нас расстреливали. Мы понимали: если будет прорыв, погибнем почти все. Нам пришла бредовая идея: позвонить в МИД, где работал брат мужа Веры. Мы долго дозванивались, в итоге чудом дозвонились до этого человека. Он пообещал, что сейчас же поднимет вопрос. Мы почувствовали облегчение: вот сейчас он передаст и там что-то решат.

Мы ждали, но больше звонков не было. Не желаю никому испытать то чувство беспомощности, безысходности и позора за поведение и действия руководителей страны, которое испытал я.

Я психанул и пошёл в свой кабинет. Не пополз, а пошёл, но потом всё равно упал, шёл сильный обстрел. Дышать уже было трудно, шёл четвёртый час штурма, в туалеты не сходить, всё это люди друг под друга делали.

Я заполз в свой кабинет и понял, что в нём нет мягкой мебели. Я взбесился: эта мебель была подарком завода, и я очень её ценил. Я зациклился на этой мебели, принялся выяснять, где она, и услышал: «Мы выбросили вашу мебель в окно». Вдруг пришла мысль: «Выгляну в окно и проверю, выдержу или не выдержу эту стрельбу?» Захотел сыграть в русскую рулетку, стать сильнее своего страха, управлять им. Крикнул: «Я посмотрю, где мебель», чтобы люди не подумали, что я сошёл с ума.

Я подошёл к окну и вылез из него по пояс. Внизу горело кресло. Пули бились в стену около меня, коллега тянул меня за ноги обратно, орал, что я сошёл с ума. Но тогда я побеждал свой страх. И победил. Как только это произошло, мой организм сам стал подсказывать, как дальше себя вести. Когда я отошёл от окна, всё стало для меня по-другому.

Я полз обратно к ординаторской, когда по стенам начали бить с невиданной до этого силой и без перерыва. Было похоже, что сейчас случится прорыв. В углу я увидел тяжелораненого боевика. Асламбек Маленький подбежал к нему на полусогнутых, они что-то сказали друг другу, и Асламбек убежал. Раненый попросил всех отодвинуться подальше. Люди отползли, он повернулся лицом к стене и взорвался. Думаю, они ждали прорыва, боевик не хотел сдаваться.

Я забежал, согнувшись, в ординаторскую. Под столом сидел Толя Михайлов. Я нырнул к нему. Я понимал, что вот-вот нас накроет – и всё, конец. Но я уже думал об этом спокойно, как о чём-то неизбежном. Михайлов вдруг достал из кармана фотографию своей семьи и начал показывать, кто есть кто. На фото он был в форме офицера милиции. Я посмотрел на него и сказал: «Её же могли найти, а тебя расстрелять!» Он ответил: «Будь что будет, но её я не уничтожу».

Я дотянулся до телефона и позвонил в штаб, снова никто не ответил. Тогда я на каком-то автомате набрал номер своей квартиры и даже растерялся, когда услышал голос жены. Она сказала, что внучка и дочь дома, что всё в порядке. У меня как камень с души свалился. На вопрос, что там у нас происходит, ответил, что стреляют, но ничего, терпимо, и положил трубку.

Пули ложились всё ниже, уже щёлкали по столу, под которым сидели мы. Стреляли откуда-то сверху. Из домов, с крыш? «Эх, Толик, погибать не хочется, сегодня же День медика», – сказал я Михайлову. «Там разбитый холодильник валяется, а в нём бутылка шампанского», – оживился Толя. «Да ну, не может быть», – говорю. «Целая была! Принесу». Ползком, на карачках Толя исчез. Минуты четыре прошло или пять – появляется, за пазухой бутылка. На столе чашка была, мы её опустили под стол и налили шампанское. Только приготовились пить, как вдруг бабахнуло так, что здание закачалось. Бутылка у нас упала, из чашки шампанское выплеснулось. Мы схватили бутылку, начали пить шампанское, и в тот момент я ясно понял, что смерть пришла, что скоро в больницу ворвутся.

Вдруг к нам под стол откуда ни возьмись прыгнул Асламбек Большой: «Германович, звони в штаб! Пусть прекратят огонь, заложников выдаём». Я спросил: «Что, всех что ли?» – «Басаев сказал, всех отдадим, иначе всех убьют». – «А вы?» – «Мы выберемся, не в первый раз».

Я набрал штаб: гудки, гудки, и вдруг снимают трубку. Я начал кричать в трубку, а там Медведицков, начальник МВД нашего края. Слышу, он кричит: «Прекратите стрельбу! Переговоры! Прекратить стрельбу!» Начало потихоньку стихать. Доносились единичные хлопки. Неужели всё?

Люди заходили, начали высовываться, и вдруг заработали снайперы. Я опять в штаб звоню и кричу: «Прекратите стрельбу!», а Медведицков мне: «Ну что я могу с ними сделать?» Я говорю: «Интересно, вы нас убиваете и считаете это нормой?» Он: «Ну что ты так на меня?» – «Так вы ж соучастник, убийца, вы такой же убийца, как и все остальные, что чеченцы, что солдаты наши – вы все одинаковые убийцы».

Как только стихло, я пошёл по палатам. Женщины лежали на полу, под матрасами, как мы с медсёстрами им велели, молодцы. В матрасах были дырки – пули калибра 5,45 замотались в вате. Захожу в мужские палаты: деды все лежат на кроватях. «Деды, а что это вы?» – спрашиваю. «А какая разница, – говорят, – где убьют, там или тут? На кровати привычнее». Все больные, к счастью, пережили штурм.

Басаев отпускал тяжелораненых, беременных и женщин с детьми. Я зашёл в палату к Саше Журавлёву, чтобы посмотреть его перед тем, как он уйдёт. Больным, которых оперируешь много часов, отдаёшь часть души. Я, видимо, как-то подозрительно взглянул на лежащего рядом чеченца, и он мне сказал: «Да я давно понял, что он милиционер. Но он такой же раненый, как и я. Почему я должен ему мстить?» Александра вынесли из больницы, вместе с ним вышли две сотни заложников.

В тот день стреляли ещё долго, но это был уже не штурм, а пальба по больнице из тяжёлых орудий. Люди продолжали погибать.

УЛЬШИН:

– После штурма всю ночь я пролежал рядом с трупом. Он как упал с пробитой головой, так и лежал. Моё место было рядом. Трупы были везде, мы дышали трупным ядом, потом я откашливал его две недели.

Что именно вспомнить? Вонь? Как над трупом начали летать мухи?

Или вспомнить лестницу между этажами, залитую кровью?

Или как четыре часа, пока длился штурм, я просидел на окне? Кажется, четыре часа это много, но когда тебя пытаются убить – это мало. Потому что я за каждую секунду цеплялся.

Вспомнить, как ехала эта дура[36] и стреляла по нам крупнокалиберными?

Могу вспомнить, как сидел и думал: ну врывайтесь уже или взрывайте нас к чёртовой матери, сколько можно? Сзади уже мужик с пробитой башкой лежал, мозги по полу.

Вспомнить, как пахли мозги? Ничего так мерзко не пахнет, как мозги.

Я не брезгливый. Я за мамой убираю, она больше года после инсульта лежит. Только когда по большому сходит, тошнотворный комок изредка да подкатит. Так вот: запах мозгов гораздо хуже.

Я маме говорю: «Мам, я тебя люблю» и кладу голову ей на грудь. Она ответить не может, не разговаривает, а подымает руку и гладит меня по голове. Знаете, какие ощущения? Я чувствую тепло.

Я не живу в столице, я не олигарх, мне не нужна машина. У меня есть ребёнок, у меня есть всё, что нужно, я самодостаточный.

А тогда я был ничем, и таких, как я, были две тысячи.

Мне больше нечего сказать. Я не хочу вспоминать.

ФИЛАТОВ:

– Нас подняли затемно. Из отделения выделили боевые «тройки» – разведдозор. Они должны были скрытно выдвинуться на позиции, а следующие сзади по команде «штурм», при огневой поддержке «троек», с лестницами пробежать к зданию, залезть через окна внутрь и убить террористов. У нас были алюминиевые лестницы с крючьями, которые мы использовали для штурма автобусов и поездов. Снизу они были подбиты фанерными щитами, чтобы удобнее по ним бежать. Но тут окна располагались высоко, лестницы предстояло ставить почти вертикально, поэтому щиты сняли.

Нам пообещали тяжёлую технику, но, как уже упоминал Поляков, перед штурмом с командирами боевых машин никакой связи установлено не было. Я взял свой ПК[37], мой второй номер – ленты и патроны. Всё остальное – штатно: АК[38], рожки[39], светошумовые гранаты, маскировочные дымы, связь, аптечка. На нас были бронежилеты нового образца – с керамическими пластинами – и добротные немецкие каски TIG[40] с бронестеклом.

Мы начали выдвигаться ещё затемно. У каждого отдела была своя задача и свой участок работы. Я в составе первых троек должен был залечь напротив фасада больницы, метрах в тридцати от неё. Мы все понимали, что работа предстоит сложная, но настрой был боевой. Раз мы здесь, значит, должны задачу выполнить. Про возможные потери старались не думать.

К больнице нас вёл какой-то местный дед. Ему показали точку на аэросъёмке, он кивнул. В какой-то момент я понял, что идём мы неправильно: дед явно что-то напутал. Я собрался уже сказать об этом командиру отделения, но осёкся. Он был зол на меня за пулемёт, который я взял из Москвы без его разрешения. «Сейчас выскажусь – застыдит, – подумал я. – Скажет, Филатов струхнул, идти не хочет. Но решения не изменит – упрямый».

Я оказался прав. Мы вышли к противоположной от главного входа стороне больницы, прямо к моргу. Позже я понял, что дед невольно спас нам жизнь – там, куда нам предстояло выйти, укрыться было негде. За моргом, метров на двадцать ближе к больнице, тянулась котельная. Часть этой постройки занимал гараж, откуда Попов накануне эвакуировал людей. Между котельной и больницей – только жидкие деревца. Ложитесь, ребята, на мягкую травку перед трёхэтажным зданием!

Стоп! Я вгляделся в здание больницы: да ведь оно четырёхэтажное! Только сейчас я заметил зарешеченные окна полуподвала на уровне земли. И то, что окна первого этажа расположены гораздо выше, чем я себе представлял. Даже по лестницам добраться туда будет непросто. Но команду на штурм никто не отменял. Нужно было действовать – и действовать без промедления: стремительно светало.

Мы перебежали от морга к котельной. Всё тихо. Теперь от угла котельной нужно выйти на исходную и залечь напротив больницы. Нас было человек 15–18, и мы, крадучись, начали выдвигаться. В эту секунду чехи открыли огонь. Было понятно, что они ждали штурм или знали о нём. Такого огня я не видел в своей жизни, это был стальной ливень. Все метнулись обратно – мгновенная реакция нас спасла, иначе мы оказались бы прижаты огнём к земле, как это произошло с другими. «Пулемётчику – погасить огневые точки противника», – заорал мой командир. Пулемётчик – это я. Но откуда их гасить? Я решил: с крыши морга. Мне нужно было пробежать двадцать метров обратно, к моргу. Я рванул, следом – мой второй номер. Шквальный огонь нам в спину.

У морга, вытянув ноги, с посеревшим лицом, сидел молоденький снайпер из нашего отделения. Я спросил: «Что с тобой?» – «Встать не могу». Не раненый, просто в состоянии шока. Необстрелянный – бывает. Я стал карабкаться на дерево, которое росло рядом с моргом, чтобы оттуда перебраться на крышу, когда кто-то дёрнул меня за ногу. «Куда ты лезешь?» – заорал Александр Автаев. Этот офицер недавно пришёл в нашу Группу, но у него был большой боевой опыт. «У меня приказ погасить огневые точки противника!» – кричу я ему. «Ты что, дебил? Они все выше тебя находятся, ты сейчас вылезешь и будешь как на лужайке перед ними. Третий, четвёртый этаж тебя сразу снимут». И стащил меня на землю.

Вдруг по нам с тыла ударили очереди. Солдатики из оцепления. Когда началась канонада у больницы, им, видимо, дали какую-то команду, и они стали без прямой видимости цели просто стрелять в нашу сторону.

Я решил подыскать удобную огневую точку в котельной. Снова нужно пробежать от морга эти двадцать метров. Говорю уже оклемавшемуся снайперу: «Прикрой меня!» И делаю резкий рывок. Пули колошматят по стене. Под ногами валяются лестницы – наши ребята побросали. Оборачиваюсь: мой второй номер застыл возле морга. «Иди сюда», – машу ему. «Нет, не пойду», – кричит. Не помню, что я тогда крикнул ему. Но что-то страшное, страшнее, чем чеченские пули. Он рванул ко мне. Добежал, живой. Мы зашли в котельную и заняли удобную позицию у крайнего окна, прямо напротив больницы.

Я прикинул: каждое окно больницы – бойница. Четыре этажа, на каждом окон по десять. Всего – сорок бойниц. Это только один фасад. И практически в каждом окне как минимум два, а то и три человека ведут огонь. На что можно было надеяться? Что у чехов кончатся патроны? Но, судя по плотности огня, – крошились кроны и стволы деревьев, летели куски кирпичных стен – патронов у них было много. Я подумал тогда: если бы террористы дождались, пока мы заляжем на исходные, и только потом открыли огонь, погибли бы почти все.

Я решил остаться у окна (это была лучшая точка) и выставил пулемёт. Впереди росли молодые деревья, их кроны закрывали два верхних этажа, но цокольный и первый этаж с огневыми точками чехов были как на ладони. Вдруг я заметил, что прямо передо мной за кучкой песка лежат двое наших – уже раненый Фёдор Литвинчук и Андрей Руденко, которого мы прозвали Ломоносов – такой же белокурый, статный, широкий в кости – настоящий богатырь. Как он помещался за этой крохотной кучкой, я до сих пор не понимаю. Получается, ребята выходили на исходную раньше нас и застряли там, когда началась стрельба.

ПОЛЯКОВ:

– Это были мои ребята – передовая группа, которая шла впереди. Боевики открыли огонь и успели ранить снайпера Литвинчука, тогда они с Руденко укрылись за кучей песка. В той куче песка и гравия пуль потом нашли больше, чем этого гравия. Ещё несколько человек успели вернуться за пищеблок, это была наша исходная точка. Первым шёл Володя Соловов, он не стал возвращаться, а попытался прорваться к больнице. Он, по сути, взял огонь на себя. Все увидели, что будет, если пойдём дальше. Конечно, идти перед зданием, всего метрах в тридцати, где росли только тоненькие, бесполезные для защиты деревья, было нельзя, но мы точно даже не знали, какая у них огневая мощь.

ФИЛАТОВ:

– Володя Соловов пробежал метров сорок. Федя Литвинчук видел, как он занял позицию, когда вдруг из больницы раздался крик: «Свои, мы свои!» Володя рванул на этот крик. Я помню, как услышал в рации: «Соловов двухсотый». Ему был тридцать один год. У него остались жена и двое детей.

Я смотрел в прицел пулемёта. Настал момент, которого я боялся – в прицел я видел заложников. В каждой бойнице стояли женщины и дети, в цоколе – мужики. Бандиты стреляли из-за уха заложника. Я был в ступоре. Стрелять в заложников я не мог. Я понимал, что если я стреляю, вероятность того, что я убью не террориста, а гражданского – велика. Во мне что-то сидело, что не позволяло помолиться и сделать выстрел. Я решил стрелять по кромке окна. Разбиваю кирпич, он – вдребезги, заложник невольно нагибается, снайпер выцеливает террориста и пытается его убить. Я чётко брал линию между первым и вторым этажом. Вёл линию, как ножом, и обратно. Пулемёт откалывал куски силикатного кирпича. Стоял крик и плач. Люди кричали: «Не стреляйте, не стреляйте!»

Мой второй номер Игорь Климась заряжал ленту через патрон. Какой бы силач ты ни был, удержать ровную очередь из ПК невозможно. Если бы я стрелял очередями, первая пуля шла бы в цель – верхнюю кромку окна, вторая – выше и правее, а третья – в окно следующего этажа. Убил ли я кого-то из заложников в тот день? Я очень надеюсь, что нет.

По правому торцу больницы работал отдел Александра Репина. Группам Виктора Блинова и Игоря Шумилина предстояло вначале зачистить травматологическое отделение. К счастью, там не оказалось ни мин, ни боевиков. Чтобы не терять времени, чердак «проверили» парой «эфок»[41]. Всех больных эвакуировали. Те, у которых были лёгкие травмы, помогали идти «тяжёлым». Рядом расположенный инфекционный корпус был пуст.

Когда группа Шумилина почти подобралась к зданию, в ней ранили Игоря Зайцева. После того как его эвакуировали до машины скорой помощи, сформировалась новая «тройка»: Блинов, Амелин, Шумилин. Территория перед ними простреливалась с основного корпуса – из полуподвала работал пулемёт. Блинов дал команду отработать по пулемёту из «Мухи»[42]. Расстояние – 60–70 м, но мешали сосны, берёзы. Шумилин попробовал, но попал в дерево. Цели ребята не добились, но обнаружили своё присутствие. Пришлось менять позицию.

Всех удивил Виктор Иванович Блинов, наш Рэмбо, которому тогда было сорок пять. Он поднялся и в полный рост, как заговорённый, под шквальным огнём пошёл к больнице, стреляя по чеченцам из автомата. Добравшись до торца здания, он смог укрыться от огня, но тут в него из окон полетели гранаты. Похоже, чехи настолько растерялись, что несколько из прилетевших гранат оказались с невыдернутой чекой. Потом к Блинову присоединился Амелин. А вот Шумилин не добежал: пулемётная очередь перебила ему ноги. Игорь зажёг дымовую шашку и под прикрытием дыма смог доползти до своих. Пришлось вернуться и Блинову с Амелиным. После штурма Блинов, ветеран подразделения, участвовавший ещё в памятных кабульских событиях 1979 года, рассказал, что совершенно не представлял, как вести бой внутри больницы. Окажись он внутри, ему пришлось бы расстреливать всех подряд, ведь в палатах и в коридорах они были рядом – бандиты и их пленники. Да и залезть в окно, даже с плеч товарища, без броска гранаты, от чего могли бы пострадать заложники, не было шансов. О том, что при штурме он сам получил несколько ранений, Виктор Иванович рассказывать не спешил. И мы с трудом верили своим глазам, глядя на его разодранный бронежилет, в карманах которого вперемешку с нашими патронами оказались чеченские пули.

В схожую ситуацию попала и группа Юрия Дёмина, наступавшая слева от нас: в районе хозблока их закидали гранатами. Сергей Милицкий получил ранение глаза, и Дёмин наложил ему повязку прямо через каску. Чтобы добраться до своих, им предстояло преодолеть «мёртвую» полосу, где трава была уже выкошена пулями. Но даже раненые, офицеры его группы продолжали вести бой.

В рации прохрипело: «Бурдяев двухсотый». Дмитрий погиб, меняя снайперскую точку. Ему было двадцать шесть лет. Вскоре: «Рябинкин двухсотый». «Тройку» Димы Рябинкина прижало к земле за небольшим укрытием метрах в двадцати пяти от больницы, в той стороне, где был Блинов. С третьего этажа по ним бил пулемётчик. Дай ему ещё минуту, он пристреляется и начнёт попадать. Встать и отойти невозможно. Стрелять на верхний этаж из положения лёжа тоже никак. Тогда Дима, чтобы дать парням время сменить позицию, встал на колено и уложил пулемётчика короткой очередью. Ребята побежали, а снайпер выстрелил Диме в голову. Пуля попала в каску и прошила её, как нож масло. Ему было двадцать четыре.

Шёл второй час бесперебойной стрельбы. Наши ребята пытались подойти к больнице, но по ним били без остановки. Мой товарищ, Олег Ишанов, бегал недалеко от меня, как заведённый. Он будто играл с чехами, дразнил их. То и дело вбегал в прачечную и выбегал из неё. Позже он рассказывал: чехи попадали по бакам с водой, и через пробоины Олег вычислял с какого этажа стреляют. Он устраивал дуэли одну за другой.

Потом он спросил меня: «Алексей, как думаешь, можно в этой комнатке из «Мухи» стрельнуть? Вон, видишь: слева в углу здания стоит машина? Хочу подбить её, чтобы задымить фасад». Я говорю: «Ну ты сам должен понимать, реактивной струе нужно минимум метров пять, а лучше – пятнадцать». – «Ну я всё-таки хочу попробовать. Отойди, а?» Как смерч пронёсся по нашему укрытию – хорошо, что мы были в защите! Олег попал точно, но машина не загорелась. Он тут же побежал за второй «Мухой». Вообще бесстрашный был – бегал под пулями, как в булочную за хлебом.

Я колошматил и колошматил без остановки. Пулемёт перегревался, начинал плеваться. Я выбрасывал ствол остужаться в воду и стрелял из автомата, пока мой второй номер набивал новую ленту. Потом стрелял из пулемёта, и так по кругу без передышки. В каждом отделении «Альфы» было всего по одному пулемёту. С первых минут боя стало понятно, что ПК калибром 7,62 мм в таком позиционном бою выигрывает у 5,45-миллиметрового АК-74. До этого никто не ожидал, что такое оружие может пригодиться в контртеррористической операции. У чехов пулемётов было много. Когда двое наших офицеров под огнём бегом возвращались в укрытие, им в спину ударило так, что они пролетели по воздуху метров пять. Две пули – и боец летел с переломанными рёбрами. Керамические пластины бронежилета рассыпались в пыль. Наши автоматы против них выглядели смешно. Фактически мы имели дело с усиленной мотострелковой ротой.

По связи шла информация: тот лежит там-то, другой – там-то, надо закидать дымами, надо вытащить. Я понял, что штурм захлебнулся, и теперь нужно просто эвакуировать своих живых и мёртвых с поля боя. Двое товарищей лежали передо мной за кучкой песка, я прикрывал их как мог. Фёдор Литвинчук потом удивлялся, как мощно я его прикрывал, говорил, что даже обжился уже за этой кучей песка. Он рассказывал, что в этой какофонии звуков боя он чётко различал грохот моего пулемёта. «Для меня в тот момент он звучал лучше всякой музыки, – признавался Фёдор. – Значит, нас не бросили, значит, нас вытащат из этого ада. Пока он долбит, я чувствовал себя в безопасности».

Пулемёт в очередной раз перегрелся, и я вышел в коридор попить воды – там стоял чайник, его принесли из морга. Жара под сорок, мы все в броне, в касках, из-под броника текло. Пока я пил, к начальнику одного из отделений подошёл раненый. Он был по пояс голый, с перебинтованными рукой и головой, без автомата и босиком. «Разрешите я пойду в тыл, к врачу?» А тот ему на полном серьёзе отвечает: «Нет, подожди, никуда не уходи. Сейчас мы перегруппируемся и пойдём в новую атаку». Я подошёл и тихонько сказал одному молодому офицеру, который там находился: «Забирай раненого, до морга бегом, аккуратно, участок простреливается, а за моргом уходите полями, подальше от этой больницы и даже не возвращайтесь. Тут нечего лазарет устраивать».

Со стороны инфекционного корпуса показалась «броня». «Ну, вот, – думаю, – сейчас заберёт раненых». Но её почти сразу же сожгли из гранатомёта. Потом подъехала другая – ребята рассказывали, что на ней прислали армейского майора с расходными ведомостями на боеприпасы. Какие, мать, ведомости во время боя! Наши говорят: «Поворачивай налево, езжай к моргу, у котельной заберёшь ребят, что там лежат». Машина пошла к нам, но у самой котельной подбили и её. Видимо, пытаясь укрыться от огня, машина попятилась и встала между моргом и котельной. Майора убило, а механика-водителя нашим ребятам удалось спасти. Горящая БМП перекрыла выход из котельной, в ней стал рваться боекомплект. Мы оказались зажаты меж двух огней. «Это всё ерунда, мужики, – прокричал Олег Ишанов. – Вот когда ракеты[43] рванут, мало не покажется». И точно, минут через десять канонады раздался такой взрыв, что всё здание подскочило. Мне показалось, что рядом со мной взорвался реактивный снаряд.

Тогда наши офицеры нашли БТР с экипажем и по связи договорились с нами об огневой поддержке – мы должны были лупить по больнице, отпугивая чехов от бойниц, пока они не заберут раненых. Взяв командование машиной на себя, они лихо подскочили к рубежу перед котельной, открыли люк. Руденко играючи, как куклу, забросил внутрь раненого Литвинчука и забрался сам. БТР рванул за остальными. Я молился, чтобы его не подбили. Но пронесло. У меня камень с души свалился.

ПОЛЯКОВ:

– Тогда из-под огня вытащили и Руденко, и Литвинчука, и других ребят. А Володю Соловова нет, просто уже не знали, где он лежит, и проскочили. Одна граната вскользь ушла от брони БТРа – ещё чуть-чуть, и они бы все там сгорели. Другая прошла чуть выше. Повезло.

ФИЛАТОВ:

– И вот что я понял теперь: когда мы по больнице лупили, чтобы прикрыть БТР, боевики подумали, что начинается прорыв, и именно тогда Асламбек Большой попросил врача Скворцова позвонить в штаб и просить прекратить огонь. И вот тогда нам пришла команда отбой. Мы покинули позиции. Для нас операция закончилась.

В ходе штурма погибло три офицера «Альфы», двадцать один был ранен. Первую помощь раненым прямо в машинах скорой помощи оказывал врач подразделения – Виктор Иванович Клименченко. Во многом благодаря ему все они выжили, а большинство вскоре вернулось в строй. Тяжёлых отвозили на вертолётную площадку, откуда доставляли в больницу Зеленокумска.

ГАЗЕТА «КОММЕРСАНТЪ», 28 ИЮНЯ, № 118

Репортаж Сергея Тополя с пресс-конференции в МВД России:

По словам Михаила Егорова, разработкой операции занималось командование «Альфы». Утверждал план операции Виктор Ерин. Проводить её планировали в два этапа. На первом этапе требовалось ограничить манёвр противника и отсечь все вспомогательные здания от главного. При этом ставилась задача заставить террористов расстрелять как можно больше боеприпасов. И дать возможность уйти из зданий больницы как можно большему количеству заложников. <…> Остальным войскам, как сказал Михаил Егоров, был отдан приказ стрелять поверх здания и в межоконные простенки, чтобы избежать жертв среди заложников.

ПОЛЯКОВ:

– Когда штурм ещё шёл, но уже стало понятно, что он захлебнулся, Александр Алёшин, наш сотрудник, предложил поехать в штаб и рассказать, что творится. Мы поехали. Первым, кого я там увидел, был Степашин. Ерин говорил по телефону. Я сразу к Степашину: во-первых, я его узнал, во-вторых, ФСК всё-таки наша родственная структура. Я начал докладывать, а он говорит: «Извините, Сергей Андреевич, я не руководитель операции, докладывайте Ерину».

Ерин продолжал говорить по телефону. Мне показалось, что он был уверен в себе, не потерял чувство самообладания. Когда он закончил, я доложил обстановку. Я сказал о потерях «Альфы» и о том, что врываться в здание нельзя: боевики вооружены до зубов и не пощадят никого, а здание заминировано. Когда он услышал, что СОБРы, его подчинённые, вышли на вверенный им рубеж – они должны были прикрывать нас с тылов, – остался очень доволен. Все понимали, что будет разбор полётов. Мне показалось, что он отлично владеет ситуацией, но попытается выполнить задачу до конца. Он выслушал меня и отпустил.

Мы все понимали, что операция прошла крайне бездарно, но по-другому она пройти не могла. Все эти годы в «Альфе» не вспоминали штурм в Будённовске, это было негласное табу. Было стыдно, что наши ребята – Володя Соловов, Дмитрий Рябинкин и Дмитрий Бурдяев – погибли ни за что. Но теперь, узнав, что происходило среди боевиков, я понимаю, что штурм всё-таки сыграл важную роль. Это утешило меня и, надеюсь, утешит многих.

РАМЗАЕВ:

– Была ночь. В полуподвале все, кроме меня и ещё одного, спали. Спустились Шамиль и Асламбек Маленький, проверили позиции, всех разбудили. Только они ушли, из одной комнаты кричат: «Идут!» И всё началось.

Я должен был контролировать окно с торца. Половину окна мы заложили, половину оставили. На окне поставили огромного дядьку, он весил килограмм сто шестьдесят, а голос был тонкий. Я аж удивился, когда он тоненьким голоском закричал «Не стреляйте!» Его сразу убили – в голову. Мозги, кровь, всё на мне было.

Командиры сказали ставить в окна заложников. Думали, в своих не будут стрелять. Люди кричали, махали белыми простынями, но стрельба продолжалась. Кто ни встанет у окна – все падают и падают. Они уже понимали, что их убивают, просили нас: «Дайте нам оружие».

Попасть в здание можно было только с нашего крыла, но через нас никто бы не прошёл. Я был уверен в нашей обороне. Не было ни одного слабого места. Да и под таким огнём зайти было невозможно.

Я мало что видел – стоял у своего окна, за которое отвечал. У каждого была своя точка. Моё окно было неудобно для штурмующих, оно было с торца, поэтому я и стрелял не очень много. Штурм закончился неожиданно для нас. Все мы были готовы биться до конца, но почему-то атаку остановили.

Если честно, после штурма у нас осталось совсем немного боеприпасов. Когда мы уходили, набили рюкзаки тряпками, чтобы подумали, что они у нас ещё есть. А хватило бы максимум на полчаса боя.

Открылся удивительный факт. До сих пор многие силовики убеждены, что у боевиков были запасы оружия в подвалах больницы, которые они каким-то образом завезли заранее. Теперь, наконец, стало ясно, что это не так и что к концу штурма боеприпасы у боевиков были на исходе. Именно поэтому они остановили штурм и начали переговоры об отступлении, выдвинув на первое место не политические требования, а гарантии своей безопасности. Похоже, вопреки убеждению Рамзаева, умирать Басаев и его командиры были не очень-то готовы. Именно поэтому Асламбек Большой остановил штурм и предложил отпустить заложников. Значит, мясорубка, в которую мы попали, была не так уж бессмысленна. Значит, наши офицеры погибли не зря.

С военной точки зрения штурм провалился. С точки зрения стратегической – удался. Удался благодаря русскому авось. Ошибка проводника оставила нас в живых: если бы он привёл нас на нужную точку, где не было ни одной постройки, ни одного дерева вопреки обозначениям на карте, несколько отделений погибли бы сразу. Неточная информация об этажности больницы и неожиданно высокая плотность огня не дали плану штаба осуществиться: мы не ворвались в больницу и избежали больших потерь среди заложников. Однако в своём интервью Ерин высказал недовольство действиями «Альфы», оценив нашу работу на «тройку».

«ОБЩАЯ ГАЗЕТА», 29 ИЮНЯ 1995. ТРИ ИЗМЕРЕНИЯ ТРАГЕДИИ (Геннадий Жаворонков, Александр Трушин)

Из пресс-конференции Михаила Егорова:

Я должен сказать, что в бою с нашей стороны вели огонь только снайперы, около трёхсот человек. Надеюсь, экспертиза покажет, что нашим огнём были уничтожены только боевики поражением в голову. Я считаю, что другого способа заставить Басаева пойти на переговоры не было. <…> Итоги операции оцениваю положительно. Надо было продолжать, ведь противник уже пошёл на уступки.

ФИЛАТОВ:

– Как вы оцениваете штурм?

СТЕПАШИН:

– Если подводить краткий итог, как бы страшно ни было, что погибли люди, но эти трое погибших ребят <из «Альфы»> спасли две тысячи людей. Если бы не вы, я не знаю, что было бы ещё через сутки. После этого штурма, который даже штурмом назвать нельзя, – операции, которую провела тогда группа «А», – Басаев кардинально изменил своё решение.

ТЕЛЕКАНАЛ ОРТ, ПРОГРАММА «ВРЕМЯ», 17 ИЮНЯ, 21.00

Ведущая Татьяна Комарова:

Первый штурм горбольницы начался около пяти часов утра сегодня и продолжался в течение четырёх часов. По мнению представителей штаба, медлить со штурмом больницы было нельзя из-за крайней угрозы жизни заложников. Затем этот штурм был прекращён, но попытка переговоров с боевиками, в которых участвовали представители оперативного штаба, группа депутатов Госдумы и родственники террористов, завершилась безрезультатно. В 13.50 возобновилась стрельба с применением стрелкового оружия и гранатомётов. В 14.30 стрельба продолжалась. Кажется, были использованы все виды оружия, которые только есть на вооружении у российских войск, начиная от пистолетов и до «Шилки»[44]. В 14.50 наступило затишье. Вернулось спецподразделение «Альфа», у них три человека погибших и не менее пяти раненых[45]. Каждые двадцать минут возвращаются боевые машины пехоты для заправки боекомплектами. Здание больницы в дыму и огне. В 15.45 наступило затишье. Возобновились переговоры. Но уже в 16.30 стали слышны редкие одиночные выстрелы и короткие очереди. Время от времени слышны выстрелы из гранатомётов различных систем. Переговоры депутатов ни к чему не привели.

Но в 19 часов Сергей Ковалёв, находящийся в Будённовске, сообщил по телефону Егору Гайдару, что во время разговоров с Шамилем Басаевым достигнута принципиальная договорённость о начале переговоров по заложникам. Для этого Басаев требует лишь временного прекращения боевых действий на территории Чечни и подтверждения от федеральных властей полномочий Сергея Ковалёва.

Второго штурма не было. Поляков и Гусев, докладывая о результатах утренней операции, смогли убедить штаб не бросать в бой обескровленную «Альфу». Но после того как мы покинули позиции, продолжались обстрелы больницы из тяжёлой техники, периодически вёлся огонь из стрелкового оружия и гранатомётов. Здание горело. Похоже, продолжалась, только уже на другом, запредельном уровне, та самая «психологическая обработка», о которой ещё в первые дни упоминал Попов.

По первым официальным данным в этот день в больнице погибли тридцать человек, семьдесят были ранены. Заложники утверждают, что эти цифры сильно занижены. По словам Анатолия Скворцова, только в его хирургии в тот день погибло свыше тридцати человек, а за шесть дней захвата в больнице оказали помощь более чем трём сотням раненых.

ПОПОВ:

– Мы с Фёдором стояли на улице, когда ровно в 3.30 утра заработала радиостанция. Это был шок. В эфире открытым текстом звучали голоса двух сотрудников милиции, которые обсуждали между собой, что штурм больницы начнётся в четыре часа. Разговор длился около трёх минут. Непонятно, произошло это намеренно или случайно. Бывало такое, что сотрудник случайно сядет на тангенту, и радиостанция автоматически срабатывает на передачу. Кнопку нажал – разговариваешь. Отпустил – слушаешь. Может, кому-то эта тангента попала под энное место, он сел, нажал на неё – и его слушает весь эфир, а он никого не слышит. Им кричали: «Выключи рацию!», но они не реагировали.

В четыре утра в полнейшей тишине вдруг раздался грохот: вояки начали заводить технику – БТРы, БМП. Уверен, выдвижение спецназа не стало для чеченцев неожиданностью.

Штурм я наблюдал с проспекта Калинина – он ведёт прямо к больнице. Как только началась стрельба, к ней стали прорываться местные жители – хотели спасти родственников. Мы с Фёдором перегородили проход, отгоняли их. Один парень умолял, чтобы его пропустили, в роддоме были его жена и ребёнок. Я ему сказал: «Куда ты пойдёшь? Снайпер простреливает проспект».

Потом я поехал к детскому садику возле больницы, где на время штурма расположился оперативный штаб. У садика на детском стульчике сидел руководитель штаба Егоров. Увидев меня, он поднял голову и сказал: «Убери Шамиля!» Я ответил: «Товарищ генерал-полковник, мы решаем вопрос». «Вы болтуны», – отрезал он.

Рядом стоял полковник Зырянов, жестом он показал мне: «Уходи!» Зырянов был командиром СОБРа России и моим товарищем, мы вместе были в Афгане. Я подошёл к нему: «Сань, что случилось?» – «Ты видишь, что происходит? Уходи». Я повернулся и ушёл. А происходила бестолковщина. Никто, абсолютно никто не руководил. Никто не знал, что делать.

ТЕЛЕКАНАЛ ОРТ, ПРОГРАММА «ВРЕМЯ», 17 ИЮНЯ, 21.00

Репортаж из Галифакса.

Корреспондент:

– Приказ об атаке этих вспомогательных объектов был дан отсюда, из Галифакса, или там на месте приняли это решение?

Борис Ельцин:

– Значит, мы предварительно это решение приняли с Ериным до отъезда. Вот. Но, значит, давайте подготовимся, сутки-полтора суток подготовимся как следует, чтобы что-нибудь там не натворить, понимаешь, во вред себе.

ТЕЛЕКАНАЛ ОРТ, ПРОГРАММА «ВРЕМЯ», 22 ИЮНЯ, 21.00

Корреспондент:

– Выяснили, кто давал распоряжение о штурме?

Виктор Ерин:

– А штурма не было, это тоже надо учитывать. Сейчас очень легко делают выводы о каких-то штурмах. Был не штурм, было движение спецподразделений, которые освободили часть второстепенных зданий на территории больничного комплекса. Освободили около ста пятидесяти человек заложников. И приблизились к основному зданию, где находилось самое большое количество людей.

Корреспондент:

– А вот основные погибшие, они от рук боевиков или в результате передвижения войск внутренних?

Виктор Ерин:

– Основное число погибших было в первый этап нападения бандитов на город Будённовск. Первые, кстати, кто погиб, это были работники милиции. Вот основные жертвы мы понесли здесь. А каких-то серьёзных жертв во время того, вот, как очищался, значит, периметр, будем так говорить, не было.

После штурма Ельцин признал: они с Ериным приняли решение об «атаке вспомогательных объектов» до его вылета в Галифакс. Видимо, во время того долгого разговора в аэропорту. Но Ерин продолжал отрицать не только то, что он принимал это решение, но и то, что штурм в принципе имел место. Как и утверждать, что не было «серьёзных жертв».

ПОПОВ:

– Около полудня, когда штурм уже закончился, я повёл в больницу очередную группу переговорщиков, в которую входил известный экстрасенс, в тот момент депутат Государственной Думы Анатолий Кашпировский.

Из больницы раздавался вой людей. В оконных проёмах всё ещё стояли женщины и дети, они размахивали простынями и кричали: «Не стреляйте!»

На входе нас встретил боевик и проводил внутрь. Лестница на второй этаж была залита кровью, на ступеньках лежал труп мужчины. В коридоре хирургического отделения я увидел закопченые стены и потолок, кое-где свисали куски человеческого мяса. На полу лежали трупы, там же у стен в лужах крови сидели заложники. Женщины и дети истерично выли: «Не убивайте нас! Не стреляйте! Выведите войска из Чечни». Бандиты сидели с ними. Видеть всё это было ужасно. Было очень жарко, стоял удушающий трупный запах.

Асламбек Большой предложил мне спуститься в подвал. Он хотел показать убитых: «Смотри, это ваши. Не мы убиваем, вы убиваете своих». Окна внизу были заложены деревянными ящиками с перепутанными проводами. Взрывчатка. Когда возвращались наверх, неожиданно началась очередная перестрелка. Пуля пробила окно, Асламбек пригнулся, я продолжал стоять. «А ты чего?» – спросил меня Асламбек. Я ответил, что чему быть, того не миновать. После того, как я увидел столько трупов и искалеченных людей, мне было как-то всё равно, что будет со мной.

Мой брат двадцать шесть лет лежал в постели, не ходил и не разговаривал. В детстве ему сделали укол, который парализовал центральную нервную систему. Родители работали, мама в обед приходила его кормить. Он на пол упадёт и плачет; я приходил из школы, поднимал его. В двадцать шесть он умер. Я этого хлебнул, и мне людей искалеченных всегда жалко. Моё самое первое дело было по разбойному нападению на директора заготконторы в 93-м году. Чеченцы и дагестанцы, вооружённые автоматами, забрали две машины, но что самое страшное – штык-ножом проткнули подбородок его дочке лет десяти, у неё была болезнь Дауна. Я сделал всё, чтобы найти этих подонков, но кто-то наверху прикрыл их.

После переговоров Басаев разрешил уйти женщинам с детьми, беременным и тяжелораненым. Одна женщина схватила мальчика, он был в больнице без родителей, прижала к себе и сказала: «Ты мой сынок». Их пропустили с остальными. Я видел, как женщины босыми ногами шли по битому стеклу и не замечали этого.

ТЕЛЕКАНАЛ ОРТ, ПРОГРАММА «ВРЕМЯ», 17 ИЮНЯ, 21.00

Репортаж Романа Перевезенцева, Олега Петровского, Владимира Семенюка.

Бой у блокированной больницы Группой «Альфа» и войсками специального назначения пока прекращён. По уточнённым данным, освобождено 154 заложника, из них 19 ранены.

ТЕЛЕКАНАЛ ОРТ, ПРОГРАММА «ВОСКРЕСЕНЬЕ», 18 ИЮНЯ, 22.00

Разговор корреспондента ОРТ Владимира Сухого с только что отпущенными заложниками:

– Они нас не обижали, они к нам очень хорошо относились. Мы просто умоляем вас, чтобы наши войска не стреляли, сделайте всё возможное! Помогите, там сколько людей! Там старухи лежат. Там после операции лежат женщины. Там столько народу! Там всё горит. Этот корпус горит, понимаете? Спасите!

Итак, после штурма Басаев разрешил покинуть больницу женщинам с детьми, беременным и тяжелораненым без каких-либо предварительных условий, в качестве «жеста доброй воли». Он понимал, что новый штурм означал бы для него неминуемое поражение. И он пытался вести сильную игру при слабой карте – выторговать хоть какие-то уступки от российских властей. И ему это удалось.

ПОПОВ:

– Мы с Кашпировским вошли в ординаторскую. В середине комнаты стояло кресло, в котором поджав под себя ноги сидел Басаев. Кашпировский сел напротив на диван и стал всматриваться в лицо Шамиля. Складывалось впечатление, что он его гипнотизирует. Асламбек Большой тихо толкнул меня локтем и спросил Кашпировского: «Ну что, Анатолий Михайлович, не получается?» – «Нет, не выходит», – ответил он.

После окончания переговоров мы стали покидать кабинет. Ко мне подошёл один из членов группы, генерал Ерижоков, и попросил увести экстрасенса. Я подошёл к Кашпировскому. Было видно, что неудачная попытка загипнотизировать Басаева сильно его расстроила. «Анатолий Михайлович, вы остаётесь или уходите?» В этот момент в кабинет ворвались женщины и наперебой стали кричать: «Анатолий Михайлович, останьтесь с нами!» Кашпировский тут же подтянулся и сказал: «Не выйду до тех пор, пока отсюда не выйдет последний заложник!»

На второй пресс-конференции, которая по желанию Басаева состоялась поздним вечером того дня, Кашпировский сидел рядом с ним. Басаев заявил журналистам, что переговорный процесс начался и его требования будут выполнены.

ИЗ ВЫСТУПЛЕНИЯ БАСАЕВА НА ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИИ (17 ИЮНЯ):

Басаев:

– Меня сейчас заверили, что премьер-министр России Черномырдин согласился принять эти условия ради спасения жизней пяти тысяч человек и что завтра он вылетает в Будённовск. Но время покажет, доживём до утра – узнаем.

Журналист:

– Насколько вы верите обещаниям российских властей, премьера в том числе?

Басаев:

– Ну это вопрос несерьёзный, потому что премьер – это лицо официальное, и если руководитель правительства такого государства официальное заявление делает и официально ручается за что-то, то соответственно, я думаю, не верить причин нету.

Когда выключились камеры, Кашпировский засобирался. Люди кричали ему: «Анатолий Михалыч, оставайтесь с нами!» Он ответил: «У меня в Думе важнее дела есть». Он так торопился, что забыл свой белый пиджак. Я отнёс ему пиджак в машину милиции, куда он нырнул, выбежав из больницы. На улице уже стемнело.

Позже мы вернулись в больницу с генералом Медведицковым. Шамиль всё так же сидел в кресле в середине комнаты, генерал сел на стул у окна. Через некоторое время вбежал боевик и что-то закричал на чеченском языке. Начался обстрел больницы. Посыпались осколки. Боевик сбил Медведицкого со стула, они оба упали на пол. Стрельба продолжалась, генерал по радиостанции кричал: «Прекратить огонь!», но никто не отвечал. Тогда он дотянулся до телефона и позвонил в штаб – никто не взял. Бардак был страшный: единой связи между войсками не было, у всех – разные частоты, разные командиры. Через несколько минут ему всё же ответили. Он сказал всё, что думает, и добавил: «Мы с Поповым остаёмся в больнице». Стрельба прекратилась. Медведицков закурил.

Если для «Альфы» в тот день всё закончилось, для заложников и штабных – нет. Ночью в прямые переговоры с Басаевым под объективами видеокамер вступил премьер-министр Виктор Черномырдин. Их телефонные разговоры показывали по телевидению. Его «Шамиль Басаев, говорите громче!» услышал весь мир.

Улетая, Ельцин дал Черномырдину полномочия главы государства, и тот взял ответственность на себя.

ТЕЛЕКАНАЛ РТР, 18 ИЮНЯ

Из телефонного разговора Черномырдина и Басаева:

– Шамиль Басаев, я ещё раз хочу сказать: я нахожусь на работе, я отвечаю за всё, что происходит сегодня в стране. Я готов, назовите мне время когда, сколько вам нужно времени, чтобы посоветоваться.

Черномырдин и Басаев созванивались ещё несколько раз в течение следующих двух дней. Договорились о следующем: в Чечне прекращаются боевые действия, боевики уходят и отпускают заложников. Но уйти террорист соглашался только в сопровождении «живого щита». Весь следующий, пятый день, в больнице набирали добровольцев для сопровождения боевиков в Чечню.

ФИЛАТОВ:

– Как в штабе оценили инициативу Черномырдина начать переговоры с Басаевым?

СТЕПАШИН:

– Как только мы увидели Черномырдина по телевизору, мне Ерин говорит, он «по-русски» сказал: «С нами больше беседовать никто не будет». Черномырдин поднял планку. Этого делать нельзя, ты знаешь.

ФИЛАТОВ:

– Вы считаете, что Черномырдин чисто по-человечески пошёл на переговоры, чтобы спасти заложников?

СТЕПАШИН:

– Я думаю, да, конечно. Я потом его спрашивал, зачем он это сделал. Он сказал: «А как я должен был поступить, что бы ты сделал на моём месте?» Черномырдин был смелый человек.

18 Июня. День пятый. Подготовка к отъезду

СКВОРЦОВ:

– Ночью стояла гробовая тишина. Мы ждали, что к нам применят химическое оружие. Но ночь прошла без происшествий. Мы немного отдохнули – кто сидя, кто лёжа на полу, вставать в полный рост опасались.

Утром в больнице появилась группа депутатов во главе с известным правозащитником Сергеем Ковалёвым[46]. Помню, я расстроенно сказал (по-моему, Рыбакову[47]): «Хватит травить душу обещаниями». Депутаты, которые приходили раньше, никак не помогли. Он сначала обиделся, но поняв, почему я так сказал, заверил: «Вот увидите, мы решим эту проблему миром». На мой вопрос, есть ли у них полномочия провести переговоры, он ответил: «Нет, но мы их получим». Так всё и произошло.

Я присутствовал при большей части переговоров. Депутаты пытались, но никак не могли связаться с Черномырдиным. Тогда Ковалёв позвонил Гайдару, зная его хорошие отношения с премьером. Гайдара на месте не оказалось. Тогда Ковалёв позвонил ему домой. Трубку взяла жена и обещала разыскать Егора Тимуровича. Он быстро перезвонил, выслушал Ковалёва и сказал, что выйдет на Черномырдина. Позвонил Виктор Степанович и уполномочил Сергея Адамовича договориться с Басаевым. Так запустился механизм переговоров. Я видел, как появляются и согласовываются пункты соглашения. Как одна фраза обговаривается по несколько раз.

Через какое-то время раздались бурные крики и я увидел, как чеченцы радостно обнимаются. Был подписан договор о мире. Для нас это тоже был волнительный момент: штурма больше не будет, мы живы. Правда, скоро вновь появились сомнение и напряжение. Снова не верилось, что всё вот так вот закончится.

ТЕКСТ[48] СОГЛАШЕНИЯ БАСАЕВА С ПРАВИТЕЛЬСТВОМ РОССИИ[49]

Согласованный текст на 10 ч. 40 мин. 18.06.95 г.

об освобождении заложников

г. Будённовск

Обязательства:

– со стороны правительства РФ в лице председателя правительства В. С. Черномырдина:

1. Немедленно прекратить военные действия и бомбардировки на территории Чечни.

Все остальные вопросы, в том числе и развод войск, решить исключительно мирным путём на основе переговорного процесса.

Лицо, уполномоченное вести переговоры с чеченской стороны, Усман Имаев.

– со стороны Шамиля Басаева:

1. Освобождение заложников, за исключением группы обеспечения гарантий безопасности.

Время исполнения:

1. Заявление председателя правительства РФ Черномырдина.

2. Освобождение заложников в количестве ста человек Ш. Басаевым сразу после выступления Черномырдина В. С. Остальные, за исключением группы обеспечения гарантий безопасности, отпускаются в течение времени обеспечения безопасности выезда группы Ш. Басаева.

18.06.95 г. 10 ч. 03 м. Шамиль Басаев

От правительства РФ по поручению В. С. Черномырдина глава делегации / С. Ковалев /

от администрации Ставропольского края С. Попов[50]

депутат Гос. Думы РФ (Рыбаков Ю. А.)

со стороны чеч-й диаспоры Хангошвили Джабраил

Депутат Совета Федерации / Курочкин В. В. /

Пом. Ковалева / Орлов О. П. / «Мемориал»

Утром Большой Асламбек принёс в картонной коробке документы, изъятые у заложников при захвате, и деньги. Люди находили свои документы и возвращались на места. Я спросил у Асламбека, что делать с деньгами. Это была стопка из мелких купюр, перевязанных шпагатом, высотой сантиметров двадцать. Он ответил, что деньги они нашли под стулом около бухгалтерии и сказал делать с ними, что считаем нужным.

Затем он обратился ко мне: «Германович, если хочешь, чтобы мы быстрее уехали, нужно организовать группу прикрытия из добровольцев на время поездки в Чечню». На мой вопрос, что будет дальше, он заверил, что все они вернутся – конечно, если колонна не будет атакована на марше, чего исключить нельзя. Он сказал, что нужно набрать сто двадцать человек.

После всего, что выпало заложникам, создать такую группу мне представлялось очень трудным, скорее всего, – невозможным. Но я понимал, что если мы сами не решим проблему, наши жизни снова окажутся в опасности.

Я пошёл к заложникам. Была сильная усталость от всего: от угроз, от увиденного во время штурма, от встреч, от переговоров, от постоянно возникающих проблем, которые приходилось решать и которые зачастую меня не касались. Болело всё тело, особенно голова и рука, но нам надо было выжить. А значит, надо было сделать всё, чтобы чеченцы уехали.

Я начал разговор с группами заложников. Одни молчали и смотрели в пол, другие в открытую заявляли: «Не поеду». После всего увиденного подставлять себя под пули никто не хотел. Уже почти час я тщетно убеждал людей, как вдруг ко мне подошёл пожилой армянин. Он спросил, войду ли я в группу. Я ответил: «Раз нужно, естественно, я поеду». Это решение я принял для себя ещё во время разговора с Асламбеком. Этот пожилой мужчина записался первым. Следом за ним записался такой же пожилой русский. В общей сложности я набрал человек двадцать пять, остальные молчали.

Подождав ещё какое-то время, я вернулся к себе в кабинет. Ко мне подошёл стоматолог Бедоидзе и спросил, что делать дальше или чем помочь. Я объяснил ситуацию. Он собрал несколько человек и пошёл искать добровольцев. Люди были уверены, что колонну попытаются уничтожить. Те, кто записался, осознано шёл на риск ради спасения других.

При втором обходе желающих набралось ещё два десятка человек. Я подошёл к Асламбеку и объяснил ситуацию. Он выслушал и заявил: «Ну что же, наберём под дулами автоматов. Без группы прикрытия мы отсюда не уйдём». Внезапно к нам начали подходить добровольцы. Группа была сформирована, составлен список.

Когда я закончил с добровольцами, Асламбек неожиданно сообщил мне, что в штаб позвонила моя жена и просила не брать меня в группу прикрытия. «Я пообещал ей тебя не брать», – сказал Асламбек. На это я никак не прореагировал. Зашёл в кабинет, перевязал руку, осмотрел правую стопу. Вечером при обстреле больницы мне пробило подошву тапочка куском металла и он воткнулся в ткань стопы; тогда я сам его удалил, но стопа побаливала.

Автобусов, о которых договаривались с Медведицковым, к больнице не подали. По условию Басаева, если до 13–14 часов автобусов не будет, боевики остаются до следующих суток. Мне вновь пришлось звонить в штаб и выслушивать обещания, что автобусы пришлют вовремя.

Чуть позже Медведицков вдруг заявил, что автобусы есть, но водители отказались ехать в Чечню. Мне казалось, что делается всё для того, чтобы чеченцы не выехали. Мне сказали: «Ищите водителей среди заложников». Про себя я подумал: «Ну сволочи, готовятся нас добивать».

Как бы ни было тяжело, главный генетический двигатель человека – жить – заставил действовать. Мы снова отправились к заложникам – искать среди них водителей автобусов. С трудом набрали водителей, но один или двое оказались водителями большегрузов. Я позвонил Медведицкову и объяснил ситуацию. Он пообещал приехать и положил трубку.

В 13 часов автобусы так и не подали. Басаев согласился перенести время отъезда ближе к 15 часам, обозначив этим крайний срок. Вновь в штабе боевиков появился Медведицков. Он привёз напечатанные бланки заявлений для группы прикрытия. Я не глядя отдал их врачам, чтобы они раздали добровольцам для заполнения. Буквально через несколько минут, размахивая бланками, ко мне влетел Бедоидзе и резко спросил: «Ты их читал?» – «Не читал, а что?» – «На, читай!» Начинаю читать и с первой же строчки – шок. Во мне всё останавливается, текст плывёт. Заявление начиналось так: «Я, такой-то (указать Ф. И. О.), добровольно присоединяюсь к банде Басаева». Заканчивалось оно словами: «осознавая все последствия содеянного», подпись, дата.

То есть заложник, согласившийся рискнуть своей жизнью ради спасения других, превращался в бандита. От такой беспрецедентной наглости онемели все. Стало окончательно ясно, что руководство штаба по освобождению заложников готовит новую попытку реабилитироваться за свой провал ценой очередных жертв. Дозвонились до Черномырдина, объяснили ситуацию, стали убеждать его отменить эту форму заявления и оставить нашу форму списочного состава группы прикрытия. Говорили Черномырдину о форменном беспределе, который тут творится. После некоторой паузы Черномырдин согласился на нашу списочную форму, но сказал: «Больше я сделать ничего не могу, там у вас находятся люди, жаждущие большой крови» и что-то вроде «ищите выход сами».

Автобусы так и не подали, а Медведицков мне заявил: «Построй водителей, я с ними проведу беседу». Меня прорвало ненормативной лексикой. В конце я сказал: «Генерал, не позорься, сними погоны или я сам их с тебя сорву. Я не только не построю водителей, я тебя близко к ним не подпущу». Он посмотрел на меня и спокойно произнёс: «Ну что ты всё время на меня кричишь?» Понял, что мы пережили слишком много.

В конце этой встречи я сказал ему: «Генерал, если у тебя нет солярки, скажи мне сейчас, я сам её найду и заправлю автобусы». В этом идиотизме время, обозначенное Басаевым как крайнее, истекло, и чеченцы остались в больнице. Это значило, что нам предстояла ещё одна ночь в этом аду.

Вечером я зашёл в ординаторскую, там сидели Басаев и оба его зама, Большой и Маленький Асламбеки. Они молчали. Я подошёл, присел рядом, тоже помолчал, но потом спросил Басаева: «Неужели вы верите, что война закончилась?» Он помолчал и сказал: «Очень бы хотелось, чтобы она закончилась». На мой вопрос, что же теперь они будут делать, после задумчивого молчания Большой Асламбек ответил: «Вернусь в свой институт на второй или третий курс юрфака». А Асламбек Маленький сказал: «После института я сразу ушёл воевать, другого делать ничего не умею». Затем после паузы добавил: «Взяли бы в “Альфу”, пошёл бы не задумываясь и с удовольствием». Я вспомнил, как сразу после штурма они восхищались бойцом «Альфы», который дошёл до больницы под ураганным огнём и потом вернулся обратно[51]. Попасть в него никто не мог. А Басаев сказал, что занялся бы торговлей компьютерами, он с этим уже знаком – дело выгодное.

УЛЬШИН:

– Утром объявили, что требуются добровольцы ехать с боевиками в Чечню.

Я из той породы, которая должна кормить свою семью, и планка ответственности у меня высокая. Я всегда думаю: если я куда-то полезу, как это отразится на семье, кто детей кормить будет? Детей – двое, жена не работала.

Но когда в тот день я таскал трупы и видел измученных женщин и детей, я подумал: «Какого чёрта они будут сидеть в этой больнице из-за того, что кто-то испугался?» И вписал себя в список добровольцев. Тогда я не думал о своих детях, о семье, я думал обо всех. Я понимал, что мы не переживём ещё одну ночь в больнице, сойдём с ума.

Запись шла медленно. Я слышал, как сестра сказала брату, который вызвался ехать: «Ты что, дурак ехать? Пусть другие едут». И парень себя вычеркнул. Мне так противно стало. Да, думаю, пускай мы будем дураки, но если мы не поедем, то кто?

В тот день мы таскали трупы, каждый труп несли четыре человека, они были очень тяжёлые. У стенок сидели мужики поздоровее меня, и никто не сказал «давайте помогу», не хотели высовываться. Я из себя героя не корчу, я ещё недавно сам сидел и дрожал. Но когда нужное количество добровольцев так и не набралось и стали записываться девчонки, я уже презирал этих так называемых мужиков.

Всех добровольцев собрали и попросили подписать бумагу. Я прочитал её и обалдел: «Я, такой-то такой-то, добровольно вступаю в бандформирование Шамиля Басаева». Это надо быть совсем идиотом, чтобы подписать себе смертный приговор! Колонна выедет, её расстреляют, а генералы в ажуре, ведь мы добровольно в банду вступили. И это нам передали с воли наши заботливые руководители!

Мы – заложники и журналисты – отказались подписывать. Тогда бумагу изменили[52].

Я ждал отъезда. Была надежда на всевышнего и на то, что колонна, как обещал Черномырдин, не будет расстреляна. Вера умирает последней.

ПОПОВ:

– Около десяти утра как всегда с криками «Асламбек, Шамиль» мы с Шарипом и Умаром подошли к больнице. Мы вели депутата, известного диссидента и правозащитника Сергея Адамовича Ковалёва. Накануне, после штурма, он позвонил Басаеву и сам договорился о встрече. Переговоры прошли успешно, стороны подписали соглашение.

Дальше мы с моими чеченцами занимались трупами и тяжелоранеными – Шамиль разрешил их забрать. Рефрижератор подогнали ко входу. Боевики выделили мне двух молоденьких ребят – как оказалось, студентов медучилища. Когда грузили труп моей знакомой, студентов замутило. У неё было оторвано полголовы.

Подъехали «скорые» за ранеными, и я попросил ещё восемь крепких заложников. В каждую «скорую» мы грузили раненого и заталкивали по восемь-десять заложников. «Скорые» быстро уезжали за территорию больницы. Так было несколько раз, пока один боевик это не заметил. Он крикнул на нас и запретил заложникам садиться в «скорую». Кто-то его окликнул, он зашёл в больницу, а мы продолжили отправлять по несколько заложников с каждой «скорой». Я заметил, что ещё один боевик наблюдает за нами, но он ничего не сказал. Многих мы так вытащили.

За пищеблоком мы обнаружили труп сотрудника «Альфы» Владимира Соловова. Он лежал за деревом в тридцати-сорока метрах от основного здания больницы. Мы осмотрели его и увидели, что у него перебита рука. Рядом лежали бинты коричневатого цвета, как будто пропитанные йодом. Похоже, он пытался перевязать себе руку, но был убит выстрелом снайпера.

Я забрал его бесшумный автомат «Вал», магазины к нему, каску, радиостанцию, гранаты. Гранаты и магазины с патронами успел сунуть себе в карманы камуфляжа. Меня окликнул боевик, который стоял за решёткой пищеблока и контролировал нас, подозвал к себе и потребовал отдать автомат. Я вынужден был подчиниться. Шарип с Умаром пошли с носилками, а я зашёл за гаражи, где сидел спецназ, и бросил им каску, радиостанцию и гранаты. Позже руководитель «Альфы» Гусев попросил меня вернуть оружие Соловова из Чечни. Это было делом чести, и я просьбу выполнил.

Мы долго не могли вынести Соловова с территории больницы, по ней продолжали колошматить наши.

Когда раненые и убитые были отправлены, я почувствовал боль в ноге и поехал в городскую поликлинику, где меня уложили и налили стакан водки. Я чуть выпил и уснул. Это был первый сон за пять суток. Я проснулся через полтора часа и вернулся в штаб. Там я записался сопровождать Басаева. Я не был добровольцем, я выполнял то, что мне положено. Генерал Медведицков спросил: «Ты едешь?» Я ответил: «Да, а ты?» – «Только до границы с Чечнёй, дальше мне нельзя». Я удивился, потому что понимал, что наши автобусы будут уничтожены.

РАМЗАЕВ:

– Когда сказали: «Всё, закончилось», я подумал: «Неужели?» Все поднялись наверх – посмотреть, что там.

Куда-то оттаскивали убитых. Везде кровь, всё разбито. Наверху людям больше попало, чем в полуподвале. Для меня это было обычное дело, сколько я мёртвых в Чечне таскал! На войне постоянно видишь разобранных на части людей, особого внимания не уделяешь. Была слабая надежда, что авось что-нибудь такое произойдёт, и война остановится.

Мы собирались домой. Когда надо жертвовать собой, особо не задумываешься. Но жить хотят все, даже дурак хочет.

СТЕПАШИН:

– Когда началась эта коллизия – лупить по автобусам или нет, – Ерин и Егоров отказались с Черномырдиным разговаривать. Разговаривал я. Я позвонил Степановичу по закрытой связи и говорю: «Так и так». Он говорит: «Давайте, только чтобы не на Ставропольском крае».

ФИЛАТОВ:

– Почему так принципиально было не в Ставропольском крае?

СТЕПАШИН:

– Якобы слово дал.

Весь воскресный день продолжались переговоры Басаева и Черномырдина: обсуждали маршрут и гарантии безопасности. Черномырдин дал Басаеву «слово премьера», что не тронет. В штабе негодовали. И, судя по словам Степашина, таки выпросили устное «добро» на уничтожение колонны. Но Гусев отказался выделить для этой операции «Альфу» без приказа сверху, поэтому в намеченную точку встречи выдвинулся СОБР. В боевой готовности находился и вертолётный полк. Около 16 часов следующего дня колонна из боевиков и ста тридцати девяти добровольцев, среди которых заложники, военные, журналисты и депутаты, отъехала от больницы на семи «икарусах». Замыкал колонну рефрижератор с трупами убитых басаевцев.

19 Июня. День шестой. Отъезд

СКВОРЦОВ:

– Утром я узнал, что из списка добровольцев меня вычеркнули. Я не знаю, кто, но поехать мне не дали. Я стоял и смотрел, как боевики и добровольцы уходят из больницы.

Ко мне вдруг подошёл тот дагестанец, что просил посмотреть раненого брата во время штурма. «Ещё раз спасибо», – сказал он и что-то протянул. Я взял, смотрю, а там деньги в рулон свёрнутые. «Мне ничего не нужно», – говорю. «Как мне вас благодарить?» – спросил он снова. «Слушай, ну что ты ко мне пристал? Не нужно мне ничего. Иди». Он не отстаёт. «Ну тогда, – говорю, – подари мне пистолет». Он удивился: «Зачем тебе пистолет?» – «Думаешь, вы одни тут бандиты?» – отвечаю. Он потянулся за пистолетом, потом усмехнулся и говорит: «Нет, не дам – ваши найдут, у тебя будут неприятности».

Они погрузились в автобусы, какое-то время ещё стояли, потом «икарусы» начали движение.

Я смотрел на автобусы и был уверен, что наши люди вернутся. С приключениями, но вернутся. Власть и так здорово опозорилась, неужели решатся уничтожить колонну? Я надеялся, что нет.

Ещё час нас не выпускали из больницы. Я выглянул в окно, под ним шли вооружённые офицеры. «Ребят, здесь нет уже никого, чеченцы уехали», – сказал я, высунувшись. Сестра начала меня оттаскивать: «Да вы видите, он же сейчас убьёт». Все боялись, не понимали ещё, что всё закончилось.

Мы вышли из больницы и пошли по направлению к выходу с территории. За забором нас встречали люди. Встреча была какая-то нетёплая. Они смотрели на нас, как на привидения; мы, наверное, были растерянные, грязные. Один мужик – я его знал, он десять лет в тюрьме отсидел за изнасилование – достал из багажника своей машины бутылки минеральной воды и начал раздавать людям. Я подошёл, он мне две бутылки дал, я тут же открыл и начал пить. Я последний шёл, и когда толпа уже разошлась, ко мне две или три женщины откуда-то сбоку подошли и обняли, кто-то воды опять принёс напиться. И я почувствовал человеческую теплоту.

Я много думал, почему остался жив. Оба моих деда чудом избежали смерти. Их так же, как и меня в больнице, собирались расстрелять. Один, начальник на уральской железной дороге, во время гражданской войны вывез за город два вагона с пленными красноармейцами, которых белые должны были пустить в расход, и дал им сбежать. Его объявили в розыск, но он успел скрыться. Когда власть поменялась, дед вернулся на работу, но потом снова угнал поезд с вагоном уже пленных белогвардейцев и выпустил их. Поначалу он как-то выкрутился, но потом его снова забрали и отправили в лагеря, мама с ним втайне переписывалась. А второй дед после гражданской войны был бухгалтером в ЧК. В банке по бумаге с его подписью была снята зарплата сотрудников. Деньги исчезли, деда арестовали. Тройка[53] приговорила его к расстрелу. За считанные часы до приведения приговора в исполнение один из его сотрудников случайно нашёл в мусорном ведре в кабинете лист, на котором тренировали эту подпись. Оказалось, документ подделал свой же работник. Деда освободили, того расстреляли. Мы часто повторяем судьбу предков. Вот и я повторил судьбу своих дедов и остался жив.

Город ждал, когда вернутся добровольцы, люди стекались к центральной площади, куда должны были приехать автобусы.

ТЕЛЕКАНАЛ ОРТ, ПРОГРАММА «ВРЕМЯ», 19 ИЮНЯ, 21.00

Ведущий Александр Панов:

Вместе с боевиками добровольно в качестве «живого щита» едут примерно сто пятьдесят человек: представители местной администрации, депутаты Федерального собрания, журналисты, а также несколько десятков человек из числа тех, кого в течение пяти суток террористы удерживали в городской больнице. В числе добровольцев, находящихся сейчас в автобусе, заместитель главного редактора нашего информационного телеагентства «Общественного российского телевидения» Виктор Кузнецов. Мы желаем ему и всем заложникам-добровольцам удачи.

УЛЬШИН:

– Когда мы поехали, впервые появилась надежда, что всё это закончится, что людей скоро выпустят. Мы ехали в автобусах, окна были открыты, и я дышал воздухом – это было так хорошо! Я ни о чём не думал. Будет, что будет – уже согласились, уже едем.

Я ехал с боевиком и его автоматом. Сидел возле окна, он – рядом, так нас рассадили.

Вертолёты летели за нами постоянно. Нас не выпускали из поля зрения, вертолёты то и дело садились. Мы были дороги правительству: так и ждали момента, когда нас замочить.

Выходя из автобуса, чеченцы оставляли автоматы. Можно было схватить оружие и по ним пальнуть. Но никто не стал. В мозгах что-то не то было, не было злости.

Заночевали ещё в Ставропольском крае, в голом поле. Я не спал и даже не дремал, какой там сон – ждал, что их, а вместе с ними и нас, штурманут. Но всё равно надеялся на нормальный проезд – обещали же.

ПОПОВ:

– Утром по распоряжению моего руководителя я сходил в больницу и привёл в штаб, располагавшийся в детском садике, Асламбека Большого – обсудить последние детали перед выездом. К этому времени подогнали автобусы, они стояли напротив штаба на проспекте Калинина. По дороге Асламбек осмотрел их, но заявил, что водители должны быть из числа заложников; он подозревал, что те, которых предоставил штаб, – спецназовцы. На самом деле так оно и было.

В штабе были Егоров и Степашин. Ерина мы встретили на улице. Вокруг него десять человек охраны, в руках радиостанция, вид какой-то растерянный. «Ну что, – весело сказал ему Асламбек, – давай меняться: теперь вы будете больницу защищать, а мы её – штурмовать, идёт?» Ерин молча развернулся и скрылся в штабе. Асламбек вошёл следом. Всё это время он держал в левой руке гранату с выдернутой чекой. С ней он и вернулся после переговоров в больницу.

Мы выехали из Будённовска по дороге через Прасковею. Я ехал на переднем сиденье автобуса, за моей спиной сидел Асламбек Большой. Когда отъехали километров сто сорок, колонну вдруг развернули и в небе повисли вертолёты. Они пошли так, как идут на боевую, я отлично знаю это по Афганистану. Я как сидел, так матом и сказал: «Всё, мы приехали». У меня за секунду вся жизнь пронеслась перед глазами. Слышу, Асламбек даёт команду: «Заряжай!» Затворы – клац! Но вертолёты ушли.

Через какое-то время, не доезжая до станицы Курской Ставропольского края, нас снова развернули.

ТЕЛЕКАНАЛ ОРТ, ПРОГРАММА «ВРЕМЯ», 19 ИЮНЯ, 21.00

Ведущий Александр Панов:

Только что мы получили экстренное сообщение агентства «Интерфакс». Колонна террористов Басаева с заложниками была остановлена на границе Курского района Ставропольского края и Северной Осетии. Как сообщил министр внутренних дел Северной Осетии генерал-майор Кантемиров, по приказу замминистра внутренних дел, командующего объединённой группировкой федеральных сил в Чечне Куликова, колонне террористов было вручено предписание следовать по новому маршруту, не предусматривающему заезд на территорию Северной Осетии. Автоколонне предложено следовать по маршруту Курское-Привольное-Богданово-Нефтекумск-Кизляр (Дагестан). И далее уже в Чечню.

Приземлился вертолёт, вышел генерал и передал распоряжение Куликова: через Моздок ехать запрещено. Я вышел из автобуса. Рядом стояли две гаишные машины сопровождения. У сотрудников я спросил: «А где генерал»? – «Какой генерал?» – «Медведицков». – «Никакого генерала с нами не было». Я подумал: «Значит, не поехал, и я здесь один силовик, значит, должен взять за всё это ответственность». Как я потом узнал, Медведицкова Ерин не пустил.

Мы начали медленно разворачиваться. С правой стороны был лес, с левой – поле подсолнечника. Я смотрел на подсолнечник, и мне казалось, что шляпка подсолнечника – это голова спецназовца. У меня было чувство, что здесь нас должны разорвать. Через месяц от командира СОБРов я услышал: «Когда вы шли в колонне, я должен был колонну уничтожить». Он рассказал, что спецназ сидел и в лесополосе, и в подсолнечнике.

ТЕЛЕКАНАЛ ОРТ, ПРОГРАММА «ВРЕМЯ», 19 ИЮНЯ, 21.00

Ведущий Александр Панов:

Только что мы получили экстренное сообщение агентства ИТАР-ТАСС. Автоколонна с боевиками Шамиля Басаева, двигавшаяся сегодня из Будённовска в направлении Чечни, от границы Ставрополья и Северной Осетии повернула обратно, и в 20.45 направилась в сторону села[54] Степновского района Ставропольского края.

Я каждую секунду думал, что сейчас штурманут. Летали вертолёты; когда стемнело, бросали осветительные бомбы. Если освещают, значит, что-то должно быть.

Когда мы остановились на заправке в Иргаклы, некоторые боевики выходили из автобусов без оружия. Но штурма не было.

Заночевали в поле между посёлком Затеречный Ставропольского края и городом Южно-Сухокумск Республики Дагестан. Я не спал, ждал штурм в любую минуту. Но снова ничего.

20 Июня. День седьмой. Дорога домой

Когда колонна автобусов прибыла в дагестанский Хасавюрт, до места назначения – горного села Зандак, где Басаев обещал отпустить заложников, оставалось каких-то тридцать километров. Но их предстояло проехать по контролируемой федеральными войсками территории, которая для одних являлась оккупированной частью независимой Ичкерии, для других – частью Российской Федерации. В центре Хасавюрта колонна застыла на шесть часов.

ТЕЛЕКАНАЛ ОРТ, ПРОГРАММА «ВРЕМЯ», 20 ИЮНЯ, 21.00

Ведущая Татьяна Комарова:

Было заявлено, что письменные гарантии безопасности должен предоставить глава правительства Виктор Черномырдин или министр внутренних дел Виктор Ерин. Ранее Басаев в ходе переговоров по рации с оперативным штабом МВД Дагестана требовал письменных гарантий безопасного проезда до села Дарго Веденского района Чечни от командующего группировкой федеральных сил в Чечне Анатолия Куликова, но тот отказался подписывать какие-либо бумаги и подчеркнул, что подчиняется только своему руководству.

Интервью с Басаевым главного редактора программы «Время» Виктора Кузнецова:

Басаев:

– Был обговорён маршрут, который по телевизору проговорили: Будённовск-Зеленокумск-Моздок-Братское-Грозный-Шали-Ведено. Проблемы возникли несколько километров не доезжая до Моздока: два вертолёта на дорогу опустились и генерал-майор один передал вот этот приказ. Приказ этот исходит от Куликова, генерал-полковника, где написано: «Колонну с боевиками и добровольцами сопроводить только в обход Чеченской Республики через Кизляр, Хасавюрт – на Зандак. В Зандаке освободить добровольцев, и далее Шамиль Басаев на автобусах через Дарго пусть движется на Ведено самостоятельно. Это не противоречит заявлению правительства Российской Федерации». Так написано.

Виктор Кузнецов:

– Вы согласны с таким…?

Басаев:

– Нет, на тот момент я был согласен, потому что это была чистейшей воды провокация, исключительно из-за того, что со мной были добровольцы из числа заложников, приехали именно нашу безопасность охранять. Плюс депутаты, плюс вы, журналисты были. Исключительно из-за этого, чтобы избежать всяких эксцессов, я согласился на этот маршрут, на всё согласился.

Сейчас мы здесь пересекаем границу. Это уже Чеченская республика. Вопрос, разница в том, оккупированная часть или неоккупированная – это для меня. Для них – это Российская Федерация, для меня – отдельная республика. Теперь мы пересекаем границу – и всё, как вот здесь написано: «это не противоречит заявлению Российской <Федерации>», так и здесь скажут: «Это не противоречит заявлению правительства, вы уже на территории Чеченской <республики>, безопасности гарантии кончились», и будет… неприятность. Для себя лично я не волнуюсь, я волнуюсь за тех людей, которые приехали уже меня защищать.

Виктор Кузнецов:

– И какие вы решения принимаете сейчас?

Басаев:

– Поэтому я сейчас вынужден остановиться на развилке в центре города Хасавюрта, и пока мне не дадут конкретную, с обозначением и гарантией… вот, сказали – Зандак, я согласен на Зандак. Но мне нужны конкретные гарантии, что именно до этой точки… Потому что это не противоречит заявлению – вот здесь написано: «его группы к месту назначения». А место моего назначения в данный момент – это Дарго.

Виктор Кузнецов:

– А вы хотите сейчас связываться с Виктором Степановичем Черномырдиным или на каком уровне вы надеетесь…?

Басаев:

– А на другом уровне я не собираюсь связываться и что-то решать. Я не находил ни одного ответственного лица, которое имело полномочия что-то говорить, тем более, могло бы что-то решать.

Ведущая Татьяна Комарова:

В ответ на требования лидера группы чеченских террористов Шамиля Басаева о дополнительных гарантиях безопасности при следовании боевиков из Будённовска на территорию Чечни правительство Российской Федерации ещё раз подтвердило, что все ранее взятые на себя обязательства в данной области, которые содержатся в заявлении кабинета министров России, будут выполнены. Об этом заявил во вторник, то есть сегодня, во второй половине дня в Москве пресс-секретарь премьер-министра Российской Федерации Виктор Конов. И тогда около пяти вечера колонна вновь двинулась. Двинулась из Хасавюрта дальше.

ПОПОВ:

– Утром мы пересекли границу Дагестана. Вертолёты продолжали лететь над нами, но ничего не происходило. В Хасавюрте чеченцев встречали как героев, люди несли еду, пели песни. На площади устроили настоящий праздник. Я следил, чтобы наших людей никто не тронул, а мои ребята рассказали, что пришли боевики, которые сбежали из больницы, и их всех по команде Шамиля расстреляли. После шестичасовой стоянки мы продолжили движение. Начались горы, по горам автобусы шли еле-еле, были моменты, когда казалось, что завалятся в пропасть.

К вечеру наша колонна добралась до пограничного чеченского села Зандак. В небе я слышал самолет-разведчик, но чеченцы беспрепятственно разошлись, а мы двинулись домой.

Перед тем, как уйти, Асламбек Большой зашёл в каждый автобус и сказал: «Ребята, извините. Жестоко, но справедливо». Заложники отвечали: «Ладно, всё нормально». Я видел это на кассете, снимал кто-то из журналистов. На этой же кассете я расслышал, как Большой кричит: «Где Попов? Где Попов?» Кто-то ему отвечает: «Попов в последнем автобусе». Но меня он так и не нашёл, я, видимо, куда-то отходил. Ни он, ни я не могли подумать, что снова увидимся через семь дней.

Было темно, на пути в какой-то столовой в Новолаке[55] нам организовали стол. Была еда, алкоголь, но я ничего не пил и не ел, хотелось просто довезти людей живыми. Как только мы отъехали, из темноты вынырнула белая «шестёрка». Она обогнала нас и остановилась. Перед автобусами встал здоровенный мужик лет семидесяти с поднятыми руками, рядом стояли двое с автоматами.

Я выхожу из автобуса и говорю: «Вы что хотели?» Он на ломаном языке отвечает: «Вы никуда не поедете, будете ждать». Я говорю: «Кого ждать?» – «Коробейникова». У меня планка упала, я говорю: «А кто такой Коробейников?» – «А ты что, не знаешь?» – «Нет, – говорю, – не знаю». – «Это зам. главы Ставропольского края. В час или в два часа ночи он прилетает в Махачкалу, потом приедет сюда и будет сопровождать колонну». Я говорю: «Да пошёл бы он, надо было там решать эти вопросы. Уйдите с дороги, сейчас заложники выйдут и будет у вас проблем немерено». Мужики же приняли по полтиннику! И всё, мы сели в автобусы, начали движение, проехали несколько километров – нас снова останавливают. Выходит тот же здоровый мужик. Пока он пытался нас убедить, смотрю, дагестанский милиционер из его машины подошёл к водителю автобуса и с ним о чём-то говорит. Я к водителю: «Что он хотел?» – «Он сказал: “Садись в автобус, дави на полный газ и никого не слушай”». Мы так и сделали. Кто-то мне потом сказал, что этот здоровяк – глава администрации Хасавюрта.

Доехали до Кизляра, у поста ГАИ заправились. Было около часа ночи, я собрал водителей: «Мужики, вам время до половины шестого поспать. Только, бога ради, не пейте. Нам надо живыми довезти людей до дома». Осталось ехать совсем немного, двести восемьдесят километров, но нужно было отдохнуть.

Тут подъехал на машине Коробейников, начал меня обнимать, благодарить.

РАМЗАЕВ:

– В дороге я думал, что уйти нам не дадут. Над нами летали вертолёты, несколько раз менялся маршрут. Когда чинили сломавшийся автобус, из двигателя вдруг посыпался белый порошок. Абу психанул, но ему сказали, что это порошок для мытья рук водителя. Было ясно, что нет[56], но что мы могли сделать? На пути подогнали канистру с водой, чтобы якобы напоить людей. Я не пил, а кто пил, вдруг заснул.

Но штурма всё не было.

Никаких указаний насчёт заложников нам не давали. Если будет штурм, их по-любому убьют, это все понимали.

В Хасавюрте нас встретили, как героев. Каждый нёс нам фрукты вёдрами. Люди подходили, говорили: «Дайте прикоснуться к вам». Я тогда подумал: «Значит, людям это надо было».

Я чувствовал гордость. Я и сейчас чувствую. За то, что я остановил войну. Я сделал всё, что мог. В любом доме в Чечне, куда я ни попадал, меня аж на руках носили.

В Зандаке мы провели ночь и сразу поехали обратно в Аллерой, на старую базу. Люди в Аллерое вышли, был большой праздник.

Из Аллероя пошли к Джохару <Дудаеву>: я, Маленький Асламбек, Большой, Абу Мовсаев, Шамиль Басаев и ещё один какой-то его товарищ. Пять суток шли пешком через горы, через село Рошни-Чу. Джохар наградил командиров, и мы поехали домой в Шали. Когда я вернулся, отец особо ничего не сказал, у нас всегда отношения были на расстоянии. Он – учитель в школе, авторитет в семье. А мать обняла, поплакала. Я пришёл героем.

Почему колонне дали уйти? Почему не состоялся штурм, к которому были готовы и СОБРы, и вертолётчики? Тем более, что и те, и другие, имели личные счёты с басаевцами – в Будённовске ещё не смыли кровь их товарищей. Ведь им же отдали приказ на выдвижение, привели в полную готовность.

ФИЛАТОВ:

– В телефонном разговоре с вами Черномырдин разрешил штурмовать колонну, но подчеркнул: только не в Ставропольском крае. Что произошло дальше?

СТЕПАШИН:

– Потом Егорову пришёл от него неожиданный приказ: «Не трогать». А дальше Анатолий Сергеевич Куликов разговаривал с Черномырдиным. Вот о чём они разговаривали, ни тот, ни другой мне так и не сказали. Куликов жив и здоров, но он вам не скажет никогда. В конечном счёте, Куликов выпустил из Чечни бандитов и пустил <их> туда. Мы-то сразу ушли в отставку, а он стал министром.

ФИЛАТОВ:

– Кто должен был отдать приказ, чтобы вертолётчики начали операцию?

СТЕПАШИН:

– Виктор Степанович <Черномырдин>. Как таковой, команды не было.

ФИЛАТОВ:

– Единственный, кто мог отдать приказ – это Черномырдин?

СТЕПАШИН:

– Когда они вошли на территорию Чечни, это мог сделать Анатолий Сергеевич Куликов. Этого вполне достаточно.

У меня своя версия есть: больной Ельцин, впереди выборы 96-го года.

А то, что их можно было тогда замочить, прошу прощения, – мы бы всё закончили, война бы закончилась. Можно было с воздуха бомбануть. Я понимаю, там бы погибло несколько заложников – не заложников, а тех, кто добровольно согласился сотрудничать. Процентов двадцать их максимум бы погибло. Дал слово он, понимаешь, он публично дал слово. Я ещё раз объясняю, это был 95-й год перед проведением выборов.

ФИЛАТОВ:

– Черномырдин в своих «Воспоминаниях», том второй, пишет: «Значит, было решено, что Басаев уходит на автобусах. И здесь были хорошие возможности для силовиков именно с малыми потерями разгромить террористов, провести спецоперацию, уничтожить банду на марше и уже вопрос был к ним: “Почему не сделали?” Это был провал, неслучайно все силовики были отправлены в отставку».

СТЕПАШИН:

– В отставку мы ушли сами, это раз. Во-вторых, министр обороны в отставку не уходил. А в-третьих, не уничтожили те, кому дали команду «не трогать». Собственно, и всё.

ЧЕРНОБЫЛОВ:

– «Вертушки» висели в воздухе, они бы один налёт сделали – и от «пятой колонны» ничего бы не осталось.

ФИЛАТОВ:

– Там были гражданские.

ЧЕРНОБЫЛОВ:

– Туда сели добровольно люди. Басаев им сказал, что я никого не буду заставлять, кто желает с нами ехать, садитесь. Там сели человек, может, около сорока или ещё меньше. И ничего бы. В Норд-Осте погибло сколько? Сто тридцать, да? Детей сколько погибло <в Беслане>? Триста?

Президент и верховный главнокомандующий Вооружёнными силами РФ Б. Н. Ельцин вернулся в Москву 19 июня, когда Басаев ещё находился в больнице Будённовска. Но страна увидела своего лидера только на следующий день, когда террористы уже триумфально въезжали в Чечню. Вот как в своём первом после возвращения интервью президент оценил решения, принятые премьером.

ТЕЛЕКАНАЛ ОРТ, ПРОГРАММА «ВРЕМЯ», 20 ИЮНЯ, 21.00

Борис Ельцин о действиях Виктора Черномырдина:

– Мы, так сказать, постоянно с ним контактировали – и в Галифаксе, и в самолёте, каждые если не полчаса, то час. Ну, конечно, здесь – это само собой. Мы вели работу в контакте, и я не вижу ошибок с его стороны.

21 Июня. День восьмой. Возвращение

ПОПОВ:

– Полседьмого утра мы собрались отъезжать. В этот момент подкатывает к нам генерал, метр пятьдесят пять ростом: «Я генерал ФСК, я буду командовать». Я говорю: «Командуйте ради бога». Понятия не имею, откуда он взялся.

Доехали мы до Затеречного, это уже Ставропольский край, стоят люди – нас встречают. Наши, православные. Один из моих чеченцев как крикнет: «Аллах акбар!» Все: «Ура!» Я говорю: «Ты что делаешь?» Он опять: «Аллах акбар!» Все: «Ура!» И говорит: «Володя, ты видишь, люди не понимают, что происходит, вообще не думают».

Около Будённовска мужики начали друг друга обгонять. Куражились на радостях. Я говорю: «Не надо, едем потихонечку». Пошёл дождик, дорога была сырая. На площади нас встречала толпа людей. Я сразу ушёл домой.

На следующий день приехал в село к маме. Захожу, а она сидит плачет. Я говорю: «Что случилось?» – «Говорят, что ты в больнице с Шамилем обнимался». – «Кто говорит?» – «Люди». А вскоре вышла статья обо мне в местной газете с заголовком «Оборотень».

Через три дня я вернулся в Чечню. Мне поставили задачу узнать, куда ехали боевики. Я сидел в машине на берегу реки и ждал. В темноте через мостик шёл Асламбек Большой. Он сел за руль машины, я был на пассажирском сидении. В кармане у меня лежал диктофон – большой риск, но, к моему счастью, Асламбек снова меня не досмотрел.

– Асламбек, скажи, куда вы ехали?

– Наступит время, приду и сам всё расскажу.

– Асламбек, но всё же?

Я долго его уговаривал.

– Мы шли на Москву. Должны были разделиться перед Минводами: одна группа – в аэропорт Минвод, захватить самолёт, другая – в изолятор «Белый лебедь» в Пятигорске – взять наших. Вторая группа подтягивалась в аэропорт, и мы вылетали в Москву.

Кто знает, от какой трагедии уберегли мир будённовские милиционеры, остановившие колонну диверсантов и первыми павшие от их пуль! Будённовск стал их рубежом, на котором оборвалась их жизнь. Но сколько жизней они спасли? Никто не ответит. Но что планы у басаевцев были куда масштабнее – это уже неоспоримый факт.

По данным Генпрокуратуры, в результате теракта в Будённовске с 14 по 19 июня 1995 года погибли 129 человек, в том числе 18 работников милиции и 17 военнослужащих, 415 человек были ранены.

За несколько лет после теракта многие бывшие заложники умерли от инфаркта. Официальной статистики на этот счёт не существует.

ТЕЛЕКАНАЛ ОРТ, ПРОГРАММА «ВРЕМЯ», 19 ИЮНЯ, 21.00

Ведущий Александр Панов:

Напомню, что в воскресенье с 20 часов правительство России прекратило все боевые действия федеральных сил на территории Чечни. Это было одним из главных пунктов требований вооружённой группы дудаевских боевиков, захвативших заложников в Будённовске.

ТЕЛЕКАНАЛ ОРТ, ПРОГРАММА «ВРЕМЯ», 20 ИЮНЯ, 21.00

Ведущая Татьяна Комарова:

Дудаевские формирования в Чечне в понедельник вечером возобновили боевые действия, которые были приостановлены в республике на основе договорённостей, достигнутых на переговорах премьер-министра Виктора Черномырдина с полевым командиром Шамилем Басаевым. Как сообщил «Интерфаксу» во вторник представитель управления информации Минобороны, около 21 часа 19 июня дудаевская группировка численностью до сорока человек напала на расположение морской пехоты в горной лесистой местности на юге Чечни.

Девятнадцатого июня начались переговоры между федеральными силами и сторонниками Дудаева при участии представителя ОБСЕ. Но главный политический вопрос – о статусе Чечни – по-прежнему был далёк от разрешения. В первый же день переговоров перемирие было нарушено, а на следующий день в Грозном начались бои. Дудаевцы заявляли, что нападения совершают неподконтрольные им боевики.

Двадцать второго июня в Грозном завершился первый раунд переговоров. Был объявлен мораторий на боевые действия на неопределённый срок. С 27 по 30 июня состоялся второй этап переговоров, на котором стороны договорились об обмене пленными «всех на всех», разоружении отрядов ЧРИ, выводе российских войск и проведении свободных выборов. Но мира достичь не удалось. Из «незаконных вооружённых формирований» сформировались «законные» отряды самообороны. Шли бои в Ачхой-Мартане, Аргуне, Серноводском. Шестого октября 1995 года на командующего Объединённой группировкой войск (ОГВ) генерала Романова было совершено покушение, после которого по чеченским сёлам нанесли «удары возмездия».

А потом был Кизляр. И новые бои за Грозный.

Фактически, Первая чеченская война закончилась только с принятием Хасавюртовских соглашений 31 августа 1996 года, подписи под которыми поставили секретарь Совета безопасности РФ Александр Лебедь и начальник штаба Вооруженных сил Ичкерии Аслан Масхадов. Российские войска полностью выводились из Чечни, а решение о статусе территории откладывалось до 31 декабря 2001 года. Де-факто республика осталась независимой.

Люди и судьбы

СКВОРЦОВ:

– Через неделю мы вышли на работу. Те, кто выжил. В больнице погибло шесть моих коллег. Я поднимался в поликлинику, когда на меня налетели женщины. Со словами «это наш герой пришёл» они схватили меня, подняли на руки и занесли внутрь. Мне было неловко, но приятно.

В тот день мы собрались на маленькое рабочее совещание. Я говорю: «Надо сказать спасибо ребятам, которые не специалисты, а помогали нам. Они рисковали своей жизнью, они поехали в Чечню. Они по-настоящему, а не разговорами, спасали людей. Поблагодарим их при всех за конкретное дело». И вдруг главврач, которая во время теракта была в Ставрополе, но сильно переживала о возможных разбирательствах, говорит: «Вы ничего не делали там». Я ошалел. На меня сзади прыгнул врач Шелестов, обхватил меня и повторял: «Успокойся, успокойся. Не реагируй, не реагируй!» Я на неё уставился – убил бы к чёртовой матери – и сказал: «Так. С такой компанией работать я больше не буду». – «И пожалуйста, катитесь ко всем чертям», – услышал я в ответ. Я написал заявление, но меня не отпустили.

Осенью приехал Ельцин посмотреть отремонтированную больницу. Я его терпеть не мог, очень не хотел с ним видеться, ушёл в операционный блок и там курил. Вдруг слышу шум. Я решил смыться. Открываю дверь – передо мной Ельцин. Он сразу вошёл и дверь за собой закрыл. Я попятился от него. Он подошёл, посмотрел (а у меня бирка висит), кто я такой, и сразу стал разговаривать, как будто мы с ним давным-давно знакомы. О себе рассказывал, как попал в аварию на самолёте в Испании, когда была жёсткая посадка. Рассказывал, как там оказывают помощь. Я ему говорю: «Вы знаете, дали бы нам эти возможности, что даже испанцы имеют, мы бы не хуже работали, а кое в чём и получше». Уже прошло, наверное, минут шесть, как вдруг открывается дверь – и крик: «Он здесь». И вся эта толпа врывается сюда. Мы отступаем от толпы, я спиной упёрся в стену, он против меня стал. В этот момент около меня с одной стороны главный врач, с другой стороны – управляющий здравоохранением, и ещё сбоку прижимается ко мне министр здравоохранения Российской Федерации. Ельцин переходит на деловой тон: «Так. А что вы здесь делаете? Какие больные у вас?» Я ему объясняю. «Как часто вы отправляете их в Ставропольский краевой центр?» Я стою, пытаюсь вспомнить, кого бы я отправлял. Не могу никого припомнить. Только рот открыл, управляющий говорит: «Из этого отделения не отправляют. Тут, получается, наоборот». Я объяснил: «Да, мы немножко перестроились. Мы по-другому смотрим вообще на систему оказания помощи. Она эффективна, но, к сожалению, – говорю, – противоречит нашим медицинским подходам». Он сказал: «Если это действительно так, надо ещё и подумать, какую нам систему использовать». И продолжает: «Что же, тогда надо делать здесь краевую больницу». Так наша больница стала краевой.

Но скоро всё стало разваливаться, я пытался отстоять свою хирургию, но ни желания, ни сил уже не было. Я написал заявление об уходе и ушёл. Сказал: «Больше сюда я не приду. Разве что привезут». И правда, «скорая» два раза привозила с инфарктом. Больше врачом-хирургом я не работал.

УЛЬШИН:

– Когда я вернулся домой, внутри как пружина была. От малейшей ерунды мог сорваться. Тогда уже не думаешь ни о семье, ни о доме, ни о том, что с тобой будет. Врачи ставропольские приезжали, беседовали, таблетки без надписей горстями давали – транквилизаторы. Чтобы выбросить всё из башки, таблетки я запивал водкой и на следующее утро ничего не помнил. Дня через три повторял снова.

Две недели я кашлял зелёным трупным ядом. Всё пытался отмыться, по несколько раз в день в душ ходил. Спать тянуло в зону наименьшего обстрела, под подоконник.

Ночью снились кошмары – трупы или что теряю дочь. Это продолжалось лет пять.

За всё это дали шестьсот тысяч рублей. Кого убили или ранили, тем больше. Зарплата у меня тогда была полтора миллиона[57].

Я уже не мог с людьми общаться на работе. Это же улыбаться надо, а я не мог. Вот и сегодня мы говорим, я стараюсь улыбаться, а на душе кошки скребут. Я перешёл работать в администрацию города – отвечаю за электрику здания, с людьми общаюсь немного, меня это устраивает. Мне хочется одного – нормальной спокойной жизни.

Ельцина после теракта все хаяли, а когда он в Будённовск приехал, казаки ему лошадь подарили. «Ой, царь батюшка приехал». Ну что за лицемерие! На встречу с ним я, конечно, не пошёл.

ФИЛАТОВ:

– Он тут перед людьми извинился?

УЛЬШИН:

– Передо мной нет. Я до сих пор себя бараном чувствую, и это теперь никуда не денется.

ПОЛЯКОВ:

– Вернувшись из Будённовска, я обратился к Богу. Любой профессионал скажет, что в той ситуации, в которой оказались мы, наши потери были минимальны. Мы чудом не успели выйти на исходные позиции – погибли бы почти все. Вернувшись в Москву, я прочитал, что город Будённовск, некогда Святой Крест, был построен на месте казни Михаила Тверского – князя, который добровольно поехал в Орду и ценой своей жизни спас родной город. Чудесным образом именно Михаил Тверской всегда считался покровителем нашего подразделения. А заложники рассказывали, что в небе над больницей они видели явление Матери Божьей.

Я продолжил служить в подразделении и ушёл на пенсию в 2004 году. Перед каждой операцией я благословлял ребят. Офицеры нашего подразделения всегда рисковали жизнью, чтобы спасти тех, кто в беде. Это ли не христианское служение?

РАМЗАЕВ:

– В начале Второй чеченской меня ранило, я сбежал в Грузию, оттуда в Азербайджан. Жил там, но очень хотел вернуться домой. В 2003-м я пытался добраться до Чечни через Ингушетию, менял квартиры каждый день. Однажды ночью ко мне ворвались, наволочку на голову и повезли. Когда наволочку сняли, передо мной стоял Володя <Попов>. Я отсидел одиннадцать лет в Ульяновске. Заслужил ли я это наказание? Я считаю, что нет.

ПОПОВ:

– В 2001 году я был на задании в Баку. Иду по набережной, а навстречу – знакомое лицо. Магомед Рамзаев. Я заметался: понимаю, что без постановления задержать не могу, да и в городе полно боевиков. Два года я за ним охотился. Только в 2003-м взял в Ингушетии. С тех пор его не видел. Не думаю, что сегодня он мне руку подаст.

ФИЛАТОВ:

– Наша встреча с Магомедом Рамзаевым в Шали была напряжённая. Мы ждали, когда он придёт, и я видел, что Попов нервничает. Наконец, в комнату зашёл Рамзаев, человек небольшого роста, в очках.

– Алексей, – представился я.

– Магомед, – ответил Рамзаев.

– Магомед, здравствуй, – уверенно сказал Попов и протянул руку.

– Здравствуй, Владимир, – ответил Магомед и пожал руку Попова.

После интервью мы сели обедать. Встреча была в доме Шарипа, старого друга и помощника Попова. За одним столом сидели Магомед Рамзаев, Владимир Попов, Шарип Абдулхаджиев и я. На стол накрывала вдова Асламбека Большого.

Вечером мы выдвинулись обратно в Будённовск. По дороге Попов вспоминал Первую чеченскую:

– Вот здесь был рынок. Много народу тут погибло, когда наши сбросили шариковую бомбу. Я видел, как ребёнок без руки, годика четыре ему было, полз к мёртвой матери. Я одному генералу сказал: «Вы сбрасываете на мирное население шариковые бомбы». А он мне: «Нет такого». – «Я вам докажу», – говорю. Я ему эти бомбы привёз, а он мне: «Ну да, я такую недавно в карман клал». Плевал он на мои доказательства.

Вот здесь, на мосту солдатик российский лежал, собаки уже лицо обгрызли. Я говорю нашим на посту: «Эй, ребята, уберите солдатика». Один, все зубы у него золотые, мне отвечает: «Да пусть лежит. Он нам нужен что ли».

Когда начиналась война, я сказал: не надо войны, закройте Дагестан, Ингушетию со стороны Осетии, Ставропольский край, сделайте блокаду, народ Дудаева сам порвёт. Люди при нём очень плохо жили. Нет, ввели войска, начали бомбить. А они не прощают и не забывают. У них закон кровной мести. В Москве многих тонкостей не понимали. А мы на границе с Чечнёй живём, их лучше знаем.

Вместо послесловия

В Будённовске я попрощался с Поповым и улетел в Москву. После того, что я услышал от героев этой книги, я снова, как и в 95-м, убедился: война не решает проблем. Наоборот, на месте одной проблемы она создаёт тысячи новых, которые когда-то кому-то придётся решать. До сих пор мы пожинаем плоды той войны. До сих пор семьи оплакивают своих убитых, ищут пропавших родственников, ухаживают за теми, кого война сделала инвалидом. И с той, и с другой стороны. Как сказал один из соратников Наполеона: «Это хуже, чем преступление, это – ошибка». Надо было совсем не понимать народ (а народ Чечни в особенности), чтобы двинуть на пока ещё в большинстве своём мирные села танки и артиллерию, чтобы засыпать их сверху бомбами и обстреливать ракетами. И нужно быть слепым и глухим, чтобы не видеть и не слышать заявления лидеров той Чечни, за годы до будённовских событий призывавших к диверсионной войне на территории России, где у неё не будет преимущества «железного кулака» армии и авиации. Важнейшие, судьбоносные для страны решения принимались походя, с легкомысленностью вопиющей, если не сказать преступной. Свидетельством тому стал ответ Коржакова на мой вопрос в ходе этого расследования:

– Как началась Первая чеченская? Правда, что министр обороны Грачёв[58] не хотел войны?

КОРЖАКОВ:

– Да, правда. Было совещание по Чечне, и Ельцин сказал Грачёву: «Надо решать вопрос». Грачёв ответил, что вооружённые силы в говне, они не готовы к таким войнам. «Товарищ генерал, вы трус?» – спросил Черномырдин. Тогда Грачёв психанул и сказал: «Война будет, я всё закончу за трое суток».

Не имевший на тот момент аналогов в мировой истории теракт изменил не только ход военной кампании в Чечне, позволив дудаевским отрядам «переформатироваться» и оказывать постоянное сопротивление федеральным войскам. Он изменил политический расклад сил. Отныне каждый полевой командир, собравший свою армию, мог считать себя вправе договариваться с руководством России о политическом устройстве мира.

Подтверждение этому мы увидели очень скоро – в январе 96-го, когда банда Салмана Радуева напала на Кизляр, а затем заняла Первомайское. Боевики опять захватили больницу, согнали туда заложников. И хотя ни одной из своих целей они не добились и потеряли свыше полутора сотен бойцов, на что Джохар Дудаев заметил: «Ещё один такой рейд, и у меня не останется армии», это был уже не второй звоночек, а второй набат.

А потом мы получили Норд-Ост и Беслан, обрушившиеся дома в Буйнакске, Москве и Волгодонске, подрыв «Невского экспресса» и взрывы в столичном метро. Терроризм изменился. Если раньше террористы требовали, в основном, денег и убежища за рубежом, то теперь они развязали настоящую войну, с политической и идеологической подоплёкой. После Будённовска Россия уже не станет прежней.

Но произошёл перелом и в отношении к тем, кто призван бороться с терроризмом. Наконец-то у кого-то из руководителей, которые старательно разрушали структуры КГБ, оставшиеся России от Советского Союза, кажется, зародилось понимание, что без серьёзно организованной структуры спецслужб и без чёткого их взаимодействия с силовыми ведомствами государство всегда будет проигрывать эту войну. Можно сказать, что тогда, в 1995 году, обескровленная, преданная своим государством и оболганная журналистами «Альфа» принесла себя в жертву ради того полностью боеспособного, хорошо обученного и преданного своему делу подразделения Центра специального назначения ФСБ, которое мы имеем сейчас.

Да, будённовский рубеж поменял многое и многих. Немало офицеров «Альфы» после тех событий переменились внутренне и переменили свою жизнь. Кто-то потянулся к Богу, кто-то – к стакану, а кто-то, как мой друг Олег Шестаков, просто сказал, что пора уходить. Я прослужил в подразделении ещё несколько лет, но тот надлом, который оставил во мне Будённовск, не давал покоя. С одной стороны, я не мог забыть предательства. Ощущение, что тебя могут послать на смерть не для того, чтобы спасти людей, а чтобы спасти свою, скажем так, репутацию, сидело внутри, как заноза. С другой стороны, если прежде я не смог бы убить заложника, даже если этим спас бы целый мир, то после того провального штурма и триумфального возвращения Басаева в Чечню этот предохранитель во мне перегорел. И я, как генерал Чернобылов, уже стал прикидывать: сколькими заложниками можно пожертвовать, чтобы убить столько-то террористов. А это плохой симптом. Тем более что я так и не могу забыть их, привязанных к окнам и молящих о пощаде.

Поэтому я оставил спецназ. Я честно выполнял приказы, и мне не в чем себя упрекнуть. Но это не успокаивает боль. Война – не для меня. Уверен, большинство офицеров, прошедших войну, – самые искренние пацифисты в мире.

Работа над этой книгой нелегко далась всем нам – и её героям, многие из которых долго отказывались давать интервью, не веря в то, что их правду донесут до этих страниц; и их близким, с которыми мне приходилось общаться, ворошить прошлое, которое многие из них старались забыть; и моим сослуживцам, которые помогали мне полнее воссоздать события тех дней. К сожалению, некоторых из участников той операции уже нет в живых. Помянем их без упрёка!

Я обращаюсь ко всем тем, кто пострадал во время штурма, к их родственникам и знакомым. От своего имени и от имени моих товарищей, участников тех событий, – простите нас, что не смогли спасти всех! Мы – с вами. В нас живёт эта боль и будет жить до конца наших дней.

* * *

Все командиры будённовского захвата были уничтожены.

Асламбек Исмаилов (Маленький) убит в феврале 2000 года при выходе из осаждённого Грозного.

Абу Мовсаев попал в засаду и был убит в Аргунском ущелье в мае 2000 года.

Асламбек Абдулхаджиев (Большой) убит в августе 2002 года в Шали во время сходки лидеров бандформирований. Его тело федералы, вопреки установившейся практике, отдали родным со словами: «Похороните, как настоящего воина».

Шамиль Басаев ликвидирован в июле 2006 года в Ингушетии в результате взрыва сопровождаемого им КамАЗа с оружием и боеприпасами.

Боевик по кличке Малыш был найден мёртвым с огнестрельным ранением в затылок в 1998 году в Грозном.

Приступив к работе после ранения, милиционер Александр Журавлёв рассказывал коллегам, как в осаждённой больнице за ним ухаживал чеченец. Полгода спустя Александр был убит во время патрулирования в Чечне. В его теле нашли более двадцати пуль.

Оперативник и друг Попова Фёдор Заикин пропал без вести в 2002 году в Наурском районе Чечни.

До сих пор в розыске находится часть террористов из отряда Шамиля Басаева, участвовавших в нападении на Будённовск. И как не заканчивается война, пока не похоронен последний солдат, так и мы не будем спокойны, пока последний боевик не предстанет перед судом – земным или небесным.

Алексей Филатов (в очках) с офицерами отделения, 1995 год, Приэльбрусье. Через три месяца после будённовских событий они охотятся за бандой Басаева. В гражданской одежде – заместитель командира Группы «А» Анатолий Николаевич Савельев. / Фото из архива автора

Сергей Андреевич Поляков родился в 1954 году на Алтае. В 1977 году закончил Московское высшее пограничное командное Краснознамённое училище КГБ, а после кабульских событий 1979 года, когда офицеры узнали об элитном подразделении, прошёл отбор в Группу «А». Воевал в Афганистане. Участвовал во многих антитеррористических операциях. Вышел в отставку в 2004 году в звании полковника. / Фото из архива автора

Виктор Константинович Медведицков, генерал-лейтенант. Родился в 1946 году в Волгоградской области. Окончив пединститут, работал учителем истории, в милицию пришёл в начале 70-х. В 1982–1992 годах работал во Владикавказе, став заместителем министра внутренних дел Северо-Осетинской АССР. С 1992 по 1995 год – начальник ГУВД Ставропольского края. / Фото из архива автора

Анатолий Германович Скворцов, заслуженный врач Российской Федерации, хирург высшей категории. Родился в 1941 году в г. Актюбинске Казахской ССР. В 1995-ом – заведующий хирургическим отделением ЦРБ г. Будённовска. Вместе с другими медицинскими работниками был взят в заложники, но продолжал руководить отделением и оказывать медицинскую помощь раненым. / Фото из архива автора

Врачи-хирурги будённовской ЦРБ, 1995 год. Второй слева – Анатолий Скворцов. / Фото из архива автора

Владимир Попов. Родился в 1954 году в Будённовском районе Ставропольского края. В 1995 году – начальник отдела по борьбе с организованной преступностью УБОП при УВД Ставропольского края, подполковник милиции. Добровольно вызвался сопровождать колонну с басаевцами и их заложниками. На фото запечатлён момент, когда в Ставропольском крае на автобусы заходят боевые вертолёты. / Фото из личного архива Натальи Медведевой.

Евгений Ульшин. Родился в Будённовске в 1962 году. В 90-х работал мастером по ремонту телефонных аппаратов. Взят в заложники бандой Басаева. / Фото из архива автора

Михаил Константинович Егоров в оперативном штабе. / Фото Сергей Величкин (ТАСС)

Слева направо: глава Федеральной службы контрразведки Сергей Вадимович Степашин, министр внутренних дел Виктор Фёдорович Ерин, министр обороны РФ Павел Сергеевич Грачёв. / Фото DIMA TANIN (EPA/ТАСС)

Глава МВД Виктор Ерин общается с жителями Будённовска. / Фото EastNews

Борис Николаевич Ельцин приветствует в Галифаксе «своего лучшего друга» Билла Клинтона. Президент России прибыл в Канаду 16 июня 1995 года – накануне штурма будённовской больницы. / Фото Александр Чумичев (ТАСС)

Окна больницы. / Фото Эдди Опп (Коммерсантъ)

Схема штурма больницы.

Местные жители приносили солдатам продукты. И те, и другие оказались заложниками в этой ситуации. Тогда ещё люди надеялись, что всё удастся разрешить мирным путём. / Фото Сергей Величкин и Николай Малышев (ТАСС)

Военнослужащие внутренних войск, прикрываясь бронетехникой, наблюдают за горящей больницей, 17 июня 1995 года. / Фото Эдди Опп (Коммерсантъ)

С гранатомётами террористы обращались умело. Взрыв подбитой боевиками бронетехники, 17 июня 1995 года. / Фото Александр Земляниченко (AP/EastNews)

В этой части двора больницы шёл жестокий бой. Около лестничного проёма стоит сожжённый КамАЗ боевиков без номерных знаков. Тащить всё вооружение на себе было несподручно. / Фото Сергей Величкин (ТАСС)

Операционная в захваченной больнице. Теперь это и столовая, и комната отдыха. / Фото Наталья Медведева (SIPA Press/EastNews)

«Не убивайте нас! Не стреляйте! Выведите войска из Чечни!» / Фото Эдди Опп (Коммерсантъ)

Во время операции в осаждённой больнице. / Фото Сергей Величкин (ТАСС)

Начмед Пётр Костюченко и врач-хирург Вера Чепурина идут из больницы в штаб. / Фото Сергей Величкин и Николай Малышев (ТАСС)

Даже оказавшись в заложниках, врачи и медсестры продолжали выполнять свой долг. Слева направо: врач-уролог Магомед Гамзатгаджиевич Магомедов, интерн Муслим Алиев, старшая сестра Валентина Васильева и сестра-хозяйка Людмила Папура. Валентина только что узнала, что её муж погиб. / Фото Наталья Медведева (SIPA Press/EastNews)

При обстреле самое безопасное место – под кроватью. / Фото Наталья Медведева (SIPA Press/EastNews)

После штурма и последующего обстрела помещения больницы завалены кусками разбитых стен, двери выбиты. Оперировать раненых уже негде. Да и операционных наборов не осталось. / Фото Наталья Медведева (SIPA Press/EastNews)

Первая пресс-конференция Шамиля Басаева, 15 июня 1995 года. / Фото Константин Тарусов (ТАСС)

Коридоры больницы забиты заложниками. Террористы находились тут же, в гуще людей, поэтому даже если бы спецназу удалось ворваться в больницу, выполнить задачу, сохранив жизнь заложникам, было практически невозможно. / Фото Константин Тарусов (ТАСС)

Виктор Черномырдин ведёт прямые переговоры по телефону с Шамилем Басаевым. Они созванивались четырежды: два раза в ночь с 17 на 18 июня и два раза утром 18-го, пока не был согласован и подписан текст взаимных обязательств. / Фото Эдуард Песов (ТАСС)

Сергей Ковалёв (слева) и Шамиль Басаев (в центре) подписывают в захваченной больнице соглашение между боевиками и правительством России, 18 июня 1995 года. / Фото Валерий Яков (AP/EastNews)

Факсимиле соглашения об освобождении заложников между Шамилем Басаевым и правительством России, подписанное делегацией РФ во главе с депутатом Государственной Думы РФ Сергеем Ковалёвым, представителем администрации Ставропольского края Сергеем Поповым и со стороны чеченской диаспоры – Джабраилом Хангошвили. Из архива «Мемориала».

Факсимиле дополнительного соглашения между Шамилем Басаевым и правительством России, подписанное делегацией во главе с депутатом Государственной Думы РФ Сергеем Ковалёвым, представителем администрации Ставропольского края Сергеем Поповым и со стороны чеченской диаспоры – Джабраилом Хангошвили. Из архива «Мемориала».

Отпущенные после штурма пациенты родильного отделения, 17 июня 1995 года. Эти груднички пережили войну. А один ребёнок родился заложником. / Фото Юрий Тутов (МИА «Россия сегодня»)

Фото Эдди Опп (Коммерсантъ)

Пришла война. / Фото Сергей Кузнецов (AFP/EastNews)

Новый раненый. Необходима срочная операция. / Фото Сергей Величкин (ТАСС)

Девятнадцатое июня 1995 года, день отъезда. Владимир Попов (в центре) и Асламбек Большой (справа) в сопровождении журналистов, среди которых заместитель главного редактора программы «Время» Виктор Кузнецов (слева), возвращаются из штаба в больницу. В левой руке Асламбека зажата граната без чеки – своеобразная «гарантия безопасности». / Фото из личного архива Натальи Медведевой.

Боевики возвращаются домой. Заложники служат «живым щитом» – их рассадили возле окон. / Фото Наталья Медведева (SIPA Press/EastNews)

Хасавюрт, 20 июня 1995 года. Местные жители приветствуют возвращающихся в Чечню боевиков – для многих появилась надежда на скорое окончание войны. Их щедрыми дарами смогли подкрепиться и заложники. / Фото из личного архива Натальи Медведевой

Возвращение добровольных заложников из Чечни. Среди них были депутаты Государственной Думы России – правозащитник Сергей Ковалёв (в центре) и члены его группы Юлий Рыбаков (справа) и Валерий Борщев (слева). / Фото Наталья Медведева (SIPA Press/EastNews)

На улицах города лежали десятки трупов. Стояла жара. Единственный в городе морг был на территории захваченной боевиками больницы. Возникла необходимость найти место не только для складирования трупов, но для проведения следственных действий. Под патологоанатомическое отделение и морг приспособили городскую баню. / Фото Сергей Величкин (ТАСС)

Мужчины тоже плачут. В эти дни горе пришло в десятки семей. По официальным данным, погибло 129 человек, более 400 были ранены. / Фото Александр Земляниченко (МИА «Россия сегодня»)

«Живой!» Мать встречает сына, словно тот вернулся с войны. / Фото Александр Земляниченко (МИА «Россия сегодня»)

Несмотря на дождь, сотни жителей Будённовска вышли на площадь встречать вернувшихся заложников. Многие не верили, что увидят их в живых. / Фото Александр Земляниченко (МИА «Россия сегодня»)

Автор благодарит

Анатолия Скворцова,

Евгения Ульшина,

Владимира Попова,

Александра Гусева,

Сергея Полякова,

Александра Алёшина,

Юрия Дёмина,

Игоря Шумилина,

Фёдора Литвинчука,

Сергея Степашина,

Александра Коржакова,

Владимира Чернобылова

за помощь в расследовании.

Отдельная благодарность Владимиру Попову

и Виталию Шихалеву за содействие в розыске участников событий и в организации интервью.

Светлая память ветерану «Альфы» Виктору Ивановичу Блинову, который оставил свои воспоминания о той операции.

Примечания

1

В 1992–1993 годах на территории Чечни было совершено свыше 600 умышленных убийств. За 1993 год на Грозненском отделении Северо-Кавказской железной дороги 559 поездов подверглись вооружённому нападению, разграблено вагонов и контейнеров на 11,5 млрд рублей. За 8 месяцев 1994 года было совершено 120 вооружённых нападений, убытки составили более 11 млрд рублей. С 1992 по 1994 годы в результате вооружённых нападений погибло 26 железнодорожников. В результате Правительство РФ приняло решение о прекращении железнодорожных перевозок по территории Чечни с октября 1994 года. В тот же период по фальшивым чеченским авизо было получено более 4 трлн рублей. Процветал и криминальный бизнес на выкупе заложников: по данным «Росинформцентра», всего с 1992 года было похищено и незаконно удерживалось в Чечне 1790 человек. Несмотря на отказ Дудаева платить налоги, федеральный центр продолжал перечислять в Чечню денежные средства из бюджета (так, в 1993 году в республику ушло 11,5 млрд рублей). Российская нефть до 1994 года также продолжала поступать в Чечню, при этом она не оплачивалась и перепродавалась за рубеж.

2

Был задержан в 2003 году в Ингушетии и осуждён на 11 лет колонии строгого режима. Имя и фамилия изменены по его просьбе.

3

Федеральная служба контрразведки, существовала с декабря 1993 по июнь 1995 года. В апреле 1995 года Б. Н. Ельцин подписал закон «Об органах Федеральной службы безопасности в Российской Федерации», согласно которому ФСБ является правопреемницей ФСК.

4

Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР – самопровозглашённый орган власти в СССР, существовавший с 18 по 21 августа 1991 года. Включал в себя ряд высокопоставленных должностных лиц Советского правительства. Члены ГКЧП выступили против проводившейся президентом СССР М. С. Горбачёвым политики перестройки, а также против подписания нового союзного договора и преобразования СССР в конфедеративный Союз Суверенных Государств, куда планировали войти только девять из пятнадцати союзных республик.

5

Группа «Вымпел» была создана 19 августа 1981 года в составе управления «С» (нелегальная разведка) Первого главного управления КГБ СССР и была предназначена для проведения специальных операций за пределами страны.

6

Главное управление охраны РСФСР. С 12 июня 1992 г. по 24 июля 1995 г. его возглавлял Михаил Иванович Барсуков.

7

Из 660 сотрудников «Вымпела» только 49 согласились перейти в МВД.

8

Объединённая Группировка Федеральных войск в Чеченской Республике.

9

Старое название Будённовска.

10

Террорист, активный участник вооружённой борьбы за выход непризнанной Чеченской Республики Ичкерия (ЧРИ) из состава РФ и боевых действий в Чечне в 1991–2006 годах, генерал армии ЧРИ. Родился в 1965 году в Чечено-Ингушской АССР, проходил срочную службу в Советской армии. В 1987 году поступил в Московский институт инженеров землеустройства, на следующий год отчислен. В 1991 году вступил в вооружённые формирования Конфедерации народов Кавказа (КНК), создал вооружённую группу «Ведено». В августе 1991 года во время ГКЧП принимал участие в обороне Дома правительства РСФСР в Москве. В октябре 1991 года выдвигал свою кандидатуру на пост президента Чечни. В ноябре 1991 года участвовал в угоне пассажирского самолёта Ту-154 из аэропорта Минеральные Воды в Турцию (в Анкаре боевики освободили заложников и провели пресс-конференцию, на которой потребовали не допустить ввода российских войск в Чечню, после чего турецкие власти позволили им на том же самолёте вернуться в Грозный). Эта акция позволила Басаеву поднять свой авторитет среди сепаратистов, и вскоре он вошёл в руководство Национальной гвардии Джохара Дудаева, а в 1992 году был назначен командующим войсками КНК. С августа 1992 года принимал активное участие в военных действиях в Абхазии. Был командующим Гагринским фронтом, советником главнокомандующего вооружёнными силами и заместителем министра обороны Абхазии. Командовал отрядом чеченских добровольцев («Абхазский батальон»). Руководил карательной акцией у села Леселидзе. Летом 1994 года с началом гражданской войны в Чечне Басаев вступил в боевые действия на стороне Джохара Дудаева, был одним из организаторов обороны Грозного.

11

Террорист, активный участник чеченского конфликта 1990-х. Родился в 1959 году в селе Обдериха Казахской ССР. В 1960 году семья Мовсаевых переехала в Шалинский район Чечено-Ингушской АССР. В 1986 году окончил Астраханскую среднюю школу милиции, затем работал в МВД Калмыцкой АССР. В 1987 году поступил в Ставропольский филиал юридической академии, но диплом об окончании не получил. Работал начальником уголовного розыска Шалинского района Чеченской Республики Ичкерия (ЧРИ), был начальником охраны Джохара Дудаева. После 1994 года был первым заместителем министра шариатской безопасности и первым заместителем министра внутренних дел самопровозглашенной ЧРИ. С марта 1995 года – начальник Департамента государственной безопасности ЧРИ.

12

Полевой командир, бригадный генерал самопровозглашённой ЧРИ. Родился в 1962 году в селе Герменчук Шалинского района Чечено-Ингушской АССР.

13

Полевой командир, бригадный генерал самопровозглашённой ЧРИ. Родился в 1963 году в городе Шали Чечено-Ингушской АССР.

14

Отгороженная часть кабины со спальным местом.

15

Таким шифром обозначались убитые военнослужащие.

16

По докладам нарядов милиции, это произошло на ул. Кочубея.

17

Прасковея – село южнее Будённовска, на трассе, ведущей в Минеральные Воды и Пятигорск. Если боевики действительно планировали поход на

Москву, то должны были бы двигаться в противоположном направлении, на север – на Элисту и Волгоград. Более того, для этого им не нужно было заезжать в Будённовск, так как от Кизляра лежал прямой путь на Элисту. Их фактический маршрут подтверждает предположение, что Басаев мог преследовать две цели: одной частью группы освободить своих единомышленников из пересыльной тюрьмы «Белый лебедь» в Пятигорске (ныне СИЗО № 2), а другой – захватить самолёт с заложниками в аэропорту Минеральных Вод, чтобы уже на нём лететь в Москву. Напомним, только за 1994 год в РФ произошло три захвата воздушных судов. Да и у самого Басаева имелся успешный опыт захвата самолёта с заложниками в аэропорту Минеральных Вод в 1991 году.

18

Вторая машина сопровождения ГАИ, ехавшая позади колонны, была расстреляна боевиками из отставшего замыкающего КамАЗа.

19

В момент нападения в ОВД находилось не более 15–20 сотрудников, остальные уехали за город благоустраивать ведомственный дом отдыха. Фактически, боевикам удалось захватить только первый этаж здания РОВД; оставшиеся на верхних этажах сотрудники милиции оказали активное сопротивление.

20

Расстрелянных через дверь людей находили в квартирах близлежащих домов; расстреливали и проезжающие машины.

21

Командиру вертолётной части, расположенной в окрестностях Будённовска, позвонили из ОВД и сообщили, что на город напали неизвестные вооружённые люди. Тот отправил в город группу, состоящую из офицеров и старшего прапорщика во главе с нач. штаба полковником Юрием Алексеевичем Коноваловым, вооружённых табельным оружием (пистолетами). В центре города автобус с вертолётчиками обстреляли, завязался бой. Троих военнослужащих боевики убили в ходе перестрелки. Шестеро тяжелораненых, которых местные жители доставили в больницу, впоследствии были расстреляны.

Кроме того, в центре города были захвачены капитан Александр Анатольевич Тюрин из 368-го Отдельного штурмового авиационного полка и пассажиры его автомобиля – преподаватель военной кафедры Казанского филиала Московского энергетического института подполковник Ринат Мингареевич Гилязов и выпускник того же вуза Сергей Владимирович Герасимов, которых он вёз в свою часть. Все трое были расстреляны.

22

В распоряжении боевиков были как ручные гранаты, так и выстрелы к подствольным гранатомётам ПГ-25, которые массово использовались чеченцами.

23

Командующий Объединённой группировкой федеральных сил на территории Чеченской Республики.

24

Здесь и далее вставки автора выделены жирным шрифтом.

25

Здесь и далее в угловых скобках – слова автора, поясняющие смысл высказывания. <…> – означает пропуск фрагмента текста.

26

Михаил Константинович Егоров в 1995 году был заместителем министра внутренних дел. Генерал-полковник. В августе 1995 года (после отставки Ерина) освобождён от должности и выведен за штат.

27

Виктора Константиновича Медведицкова. Далее Попов даёт ему совсем иную характеристику.

28

Ручной противотанковый гранатомёт.

29

«Град» – реактивная система залпового огня (РСЗО) калибра 122 мм.

30

Виктор Константинович Медведицков, генерал-лейтенант. С 1992 по 1995 год – начальник ГУВД Ставропольского края. До этого 10 лет проработал во Владикавказе, последняя должность – заместитель министра внутренних дел Северо-Осетинской АССР.

31

Так военные и оперативники называли чеченских боевиков.

32

Новое название группы «Вымпел». После отказа выполнить приказ о штурме Белого дома в октябре 1993 года указом Б. Н. Ельцина от 25 января 1994 года о расформировании Министерства безопасности России подразделение «Вымпел» было выведено из службы безопасности президента и передано в подчинение Министерству внутренних дел РФ под названием «Вега».

33

Павел Сергеевич Грачёв скончался в 2012 году.

34

Михаил Егоров отказался отвечать на мои вопросы о будённовской операции.

35

У части боевиков также было оружие калибра 5,45 мм, что подтверждается кадрами фото- и видеосъёмки.

36

Речь о бронетехнике.

37

Пулемёт Калашникова.

38

Автомат Калашникова.

39

Магазины для автомата.

40

Впервые такие каски были использованы Группой «А» во время штурма дворца Амина в Кабуле в 1979 году.

41

Противопехотная оборонительная граната Ф-1. Радиус поражения осколками – 200 м.

42

Ручной одноразовый противотанковый гранатомёт РПГ-18.

43

Противотанковые, в боезапас входят 4 ракеты.

44

ЗСУ-23-4 «Шилка» – зенитная самоходная установка со счетверённой автоматической 23-мм пушкой. Темп стрельбы – 3400 выстрелов в минуту. У автора нет документальных свидетельств об использовании этой установки в будённовских событиях. Но схожая по характеристикам ЗУ-23 (спаренная зенитная установка калибра 23 мм, темп стрельбы 2000 выстрелов в минуту) развёрнута была, что подтверждается кадрами видеосъёмки.

45

После утреннего штурма «Альфа» в боевых столкновениях участия не принимала в связи с большими потерями: помимо трёх убитых, более двадцати сотрудников получили ранения. Тяжелораненые были сразу же отправлены в больницу Зеленокумска, что объясняет такие низкие данные о потерях, переданные журналистами.

46

Сергей Адамович Ковалёв. Правозащитник, в 1993–2003 годах – депутат Государственной Думы РФ.

47

Юлий Андреевич Рыбаков. Правозащитник, в 1993–2003 годах – депутат Государственной Думы РФ.

48

Орфография и пунктуация оригинала сохранены. Присутствуют подписи всех указанных лиц. На подписи Шамиля Басаева стоит круглая печать его отряда.

49

В 11 ч. 03 м. было подписано дополнительное соглашение. Согласно этому документу, «все вопросы политического урегулирования, включая вопрос о статусе Республики Чечня, её взаимоотношениях с Федеральными органами власти РФ, и республиками РФ, и иные вопросы решать исключительно мирным путём, на основе Международно-правовых актов, законодательства и соглашений, достигнутых в переговорах. Данная процедура должна быть предметом рассмотрения уполномоченных на то должностных лиц Чеченской Республики Ичкерия и представителей правительства и Федерального Собрания РФ».

50

Однофамилец оперативника Владимира Попова.

51

Речь идёт о Викторе Ивановиче Блинове. Его «тройка» наступала со стороны травматологического отделения.

52

Новый текст, подтверждённый кадрами ОРТ: «Согласен добровольно сопроводить группу Шамиля Басаева без предварительных условий и осознаю ответственность за принятое решение».

53

В октябре 1919 года декретом СНК РСФСР из общей подсудности были выведены все дела о крупной спекуляции товарами и продуктами, дела о должностных преступлениях, взятках, хищениях и подлогах. Для их рассмотрения при ВЧК учреждался «особый революционный трибунал» из трёх лиц (председатель и два члена), который «в своих суждениях руководствуется исключительно интересами революции и не связан какими-либо формами судопроизводства».

54

Село диктором названо не было.

55

Республика Дагестан.

56

У автора нет данных, подтверждающих версию боевика.

57

В соответствии с указом президента России Б. Н. Ельцина «Об изменении нарицательной стоимости денежных знаков и масштаба цен» от 4 августа 1997 года российская валюта была деноминирована. Обмен начался с 1 января 1998 года с коэффициентом 1000:1, то есть одному новому рублю соответствовали 1000 старых (образца 1993 и 1995 годов).

58

Павел Сергеевич Грачёв (1948–2012) – советский и российский государственный и военный деятель, военачальник, Герой Советского Союза (1988), первый заместитель министра обороны СССР (1991–1992), министр обороны Российской Федерации (1992–1996).

Content

Филатов Алексей Будённовский рубеж

Расследование участника событий

Вместо предисловия

Накануне

14 Июня. День первый. Захват

15 Июня. День второй. Плен

16 Июня. День третий. Напряжение растёт

17 Июня. День четвёртый. Штурм

18 Июня. День пятый. Подготовка к отъезду

19 Июня. День шестой. Отъезд

20 Июня. День седьмой. Дорога домой

21 Июня. День восьмой. Возвращение

Люди и судьбы

Вместо послесловия

Примечания