Борис Лейбов

Мелкий принц

моим родителям

Фото автора Лии Гельдман

© Борис Лейбов, текст, 2023

© ООО «Издательство «Лайвбук», 2023

Мелкий принц

Повесть

I

Угол Ленинского и Пилюгина

В полдень, в воскресенье, когда ударил колокол собора Богоматери и… Нет. Было что-то еще, до того…

– Так кто твои родители? Дома, в Москве? – переспросил однажды мой одноклассник из Перу.

Мы стояли на палубе. Катер шел от острова Святой Маргариты до Канн. Меня тошнило.

– Май мазер из э тичер энд май фазер из эн инженир.

Я не солгал. Мой отец и правда был инженером, года до девяностого. Разбирался в электромагнитных волнах, в радиусах радиационного поражения и работал на предприятии, выпускающем приемники. Воинственное высшее вылилось в пшик, примерно как стреляет пробка из вчерашнего выдохшегося шампанского.

– Вот если б сейчас напали немцы, мы бы их заровняли в три дня, с таким-то оружием.

«С каким? – думал я. – С радиоприемником „Волна“?»

Мне вспоминаются редкие, ничем не примечательные случаи, как этот. Он говорит про нападение немцев, про наше оружие, а мы стоим зимой на застекленном балконе, перед нами бесчисленная армия типовых домов, уходящих за поле зрения. Все эти воспоминания, теплые, как байковое одеяло, и тусклые, как свет в окне противоположного дома в метель. Теперь они кажутся осколками чужого сна. За тридцать лет память выходит за контуры действительности и где-то меркнет, а где-то дополняется искусственным светом. Мы заходим обратно в квартиру-двушку с невысоким потолком и зелеными обоями. Отец шуршит тапками в сторону кухни. Через несколько минут засвистит чайник. Я осторожно трясу маму за плечо. Она спит после работы, которую не любит. Мама – учительница немецкого языка и ездит каждое утро за тридевять земель, в Марьину Рощу. Маленькому мне кажется, что я разгадал причину ее грусти. Все вырастают и перестают ходить в школу, а она нет.

Что жизнь будет болезненной, мне дали понять в день моего рождения. Март, серый снег, родильное отделение, упирающееся всеми окнами в уродливый, данный москвичам как будто в наказание универмаг «Москва». Белая больница с серыми швами между блоков, первые полметра которой зачем-то выкрашены бурой краской, похожей на густую выблеванную кровь. Впоследствии ею измажут и мой детский сад, и мою поликлинику, и школу. О жестяной подоконник капель с горбатых сосулек. Гремит от талого снега желоб. Скрежет лопаты дворника в утренней темноте, и ночные зеленые коридоры палат с мерцающими плафонами, горящими через один. Хватило бы и этого. Но меня подняли и поднесли показать матери, а она не успела привстать и полюбоваться почти что пятикилограммовым человеком, отправившим ее в хирургию, чуть только появился на свет. Мама меня не рассмотрела. Я выскользнул из акушерских рук и, пока летел навстречу кафельному полу, рассек голову об угол железной кровати. Тьма-свет-тьма. Когда вдруг всем разрешили говорить с телеэкрана про Бога и на меня, впечатлительного, вылились сотни историй про загробный мир, полеты души, Вселенную, энергетические поля и прочий вздор, я заметил, что все повторяют одну и ту же банальную историю. Сказку про свет в конце тоннеля. Я понял, что там на самом деле происходит с умирающими, но стеснялся поделиться с кем-либо своей догадкой. Просто в момент смерти, думал я, мы проигрываем свое первое воспоминание – выход из пизды на свет. Вот и вся магия. Вот и весь тоннель.

Нас обоих подшили и выписали на поруки инженера-отца. Дальше я рос как все, в белом вытянутом доме, все на том же Ленинском проспекте, но только в конце. Ходил из дома в сад, из сада домой, из дома в школу, из школы во двор… Взрослым я себя почувствовал с первыми признаками стыда. Я стеснялся большой дутой куртки отца и красной шапки-петушка со спартаковской «С» на боку. Он не понимал, отчего я вдруг разлюбил санки и игру в снежки – к тому же мне всегда разрешалось быть красногвардейцем, а ему из раза в раз приходилось быть белым и погибать, как врагу и положено. Санки, санки… Это сейчас они кажутся желтыми деревяшками на тупых полозьях, а тогда они были моей тачанкой, а любая сухая ветка, отобранная у щенка, – пулеметом «Максим». В школе я обзавелся лучшим другом Федором и с отцом уже больше не гулял.

Первое мое эротическое переживание пришлось на осень восемьдесят девятого года, а второе уже на весну девяностого. В газетном киоске под домом продавались эмалированные звездочки, плоские, металлические. Мне же бабушка привезла необыкновенную. Наверное потому, что жила она около Кремля, а там необыкновенным было все. Моя – пластмассовая, объемная, рубинового цвета, а в кружке по центру замер и не моргает черно-белый Ульянов-мальчик. Когда на линейке после принятия в октябрята я услышал свою фамилию (вызывали вперед держателя знамени), я понял, что дело в блатной звездочке. Трепещите, черти, у меня связи в центре! Когда мне дали флаг с золотой кисточкой и серпом на пике, а на руки меня взяла старшеклассница, вот тогда я и понял всем телом, что любовь выше других прочих чувств в этой жалкой жизни. Я не вспомню ее лица – нет. Позади играла труба. Плелись в хвосте одноклассники. Я нес родной стяг, а она, большая и теплая, несла меня. Моя щека лежала на ее налитой груди, и, покачиваясь на ней, я все меньше думал о родине и все больше о сладкой близости молочного родника.

Следующее эротическое потрясение я испытал ближе к лету, на излете первого учебного года. Я чем-то по обыкновению болел – ангиной, трахеитом, бронхитом, тонзиллитом или всем сразу. Бабушка приходила следом за болезнью и раздвигала никчемных родителей с их антибиотиками, как шторы. И на меня рекой лился уксус, кипяченый боржоми и прополис. Была еще одна пытка, одиннадцатая египетская казнь. Бабушка варила в кастрюле по два яйца, и они переносились из кипятка мне на щеки. Велено было не дергаться и терпеть, потому что «мужик». И я тихо скулил, стискивая челюсти. Я понимал, что она спасает мои пазухи, а ожоги под глазами – что ж, это цена победы. Вставать мне воспрещалось, а разрешалось лежать, слушать доносившиеся в форточку голоса и читать. Так за первый год и за четыре его двухнедельные болезни я прочел «Мушкетеров» и «Монте-Кристо» – суповой набор советского школьника. Я лежал с жаром, держал том, как молитвослов, и представлял себе Францию, в которой ни за что не окажусь. Франция мне казалась одной большой усадьбой Кусково, где барышни сплошь все стянуты корсетами, напудрены, нарумянены и имеют вырез такой глубины, что можно спутать грудь с задницей. В этой Франции мне было хорошо, чувствовалось сдержанное томление плоти, но настоящее жгучее чувство пробудила американская литература – Марк Твен. Бабушка варила яйца, а я держался за свои и дышал часто и глубоко. Книжная гравюра запускала сердце, и оно билось, как будто рвалось вулканом из моего чахлого тела. На черно-белой картинке девочка Бекки склонялась над столом с задранной юбкой. Она стояла спиной ко мне, а я почти что сидел на первой парте. Чулки тянулись до самого интересного места, где ноги ширились и сходились, округляясь в зад, а над девочкой стоял учитель, замахнувшийся розгой. Я не мог простить картине ее неподвижность. «Давай, – мысленно молил я, – стегни!» И сердце неслось тощей гончей, а бабушка уже шла в мою спальню, а я отводил от лица книгу и слушал, как бьются боками вареные яйца на дне кастрюли.

Дворовая жизнь была счастливой, и я не поменял бы свой двор ни на один другой в Москве. С Федором мы делили качели, после того как целый день делили парту. С Федором же ходили в директорскую с поникшими головами. С ним же лазали на гаражи смотреть голубятню нашего физрука дяди Вити. Федор был меня мельче, но куда отважней. Он первый лез в драки, не раздумывая бросался мне на выручку и, казалось, не замечал ни размеров противника, ни его возраста. Он был совершенно слеп к чужим преимуществам. У нас была одна четырехкнопочная игра на двоих, та, где волк ловил яйца. Стоила она двадцать пять рублей, и мы купили ее вскладчину в магазине «Электроника», куда нам воспрещалось ходить одним, так как это было за пределами Пилюгинской вотчины, по другую сторону Воронцовского парка, в совсем чужих дворах, почти что за границей. Игра жила день у него, другой у меня, то есть каталась на лифте с его третьего до моего девятого, так ни разу не покинув подъезд.

Однажды, всего однажды, я видел, как Федор плачет. Он был крепким мальчиком с ясными голубыми глазами, русыми волосами, широкими скулами, кривой улыбкой и волевым лицом фельдшера провинциального города, с каким можно было только родиться. Он как будто пришел в мир с готовым знанием, что жизнь будет сложной задачей. Когда папа рассказывал про оружие, способное остановить немцев, я думал: так вот же оно – Федор. Он не плакал, когда посадили его отца. Не плакал, когда любовник мамы, тети Кати, красивой смуглой молдаванки, изуродовал ей из пьяной ревности лицо. Но он плакал, когда подумал, что я умер. В тот год, в девяностый, постоянно пропадал свет. Провода манили медными проволоками воров. Учебный год почти закончился, мы плелись из школы и ни о чем не говорили, ведь за год переговорено было все. Мы просто шли и молча наслаждались дружбой.

– Голубятня! – Федор остановился.

Дверца самостроенной голубятни была открыта, чего никогда не бывало прежде. Глупые птицы не осознали еще своей возможности, а может, свобода их просто не манила. Но как бы там ни было, мы сочли своим долгом выручить забывчивого дядю Витю. Первым влез Федор. Он был ловким, примечал выступы в стене, упирался в них мысками и подтягивался на жилистых руках. Я так не умел, и шел вверх по стене, держась за толстый срезанный кабель, как за канат. Он уже запер дверь и шел ко мне навстречу. Металлические листы крыши грохотали под его школьными ботиночками. Они тогда были у всех одинаковые, коричневые, из универмага «Москва».

– Брось кабель, дурак! – он ускорил шаг.

– Да он обесточен, – я улыбнулся, посмотрел, как запертые голуби опомнились и запоздало заходили по кругу в поисках выхода, и обхватил канат полуметром выше, там, где расходилась резиновая обшивка и блестели медные переплетения.

Никакого света в конце тоннеля! Я так и знал. Ничего. Ни белого, ни черного, ничего. Монтаж. Пять минут беспамятства вырезаны как испорченные кадры. Вот только что Федор шел по крыше, а теперь стоит надо мной и плачет, а у меня под носом растеклись кровавые усы.

– Борька! – он полез обниматься, но остановился и смущенно отвернулся, вытирая рукавом глаза. К нам уже бежали взрослые и милиционер, но, к моему удивлению, толпа обогнула нас и устремилась в конец гаражного ряда, к кустам черноплодки под самодельными клетками с голубями. Мертвого дядю Витю несли трое. Руки его висели над землей, как только у мертвого и могут, а из почерневшего с одного бока свитера торчала рукоятка. Федор помог мне встать, больше он не плакал, а с сентября к нам пришел новый физрук, которого мы не приняли и демонстративно не отжимались.

– Сам кувыркайся на матах, – о таком нас мог просить только дядя Витя, потому что был добрым и давал поить птиц из ладоней.

Настоящие перемены я почувствовал в девяносто первом, в третьем классе, и они не были связаны ни с путчем, ни с ГКЧП. Когда тебе десять и ты живешь на окраине города, а за рядами домов виднеется лесополоса с загробным названием «Тропарево», то тебе до седой пизды танки на Смоленке. Смоленку эту вашу я видел только раз, из окна дедушкиной «Волги» по дороге на Кремлевскую елку, такую же душную, как новость про танки. Наши с Федором дела обстояли покруче. В двухлетний наш союз добавился мальчик Сережа и преобразовал нас в тройку. Сережа перешел в нашу школу после лета, учился средне, был тихим, не докучал и был из тех, кто подолгу смотрит на уроке в окно грустными глазами, – своим. Кандидатуру его мы одобрили единогласно. Он жил с мамой в доме напротив нашего. Его отец служил в Китае, в посольстве, и у Сережи было много полезных вещей, например видеоплеер. А еще Сережины глаза смотрели в разные стороны, что придавало его лицу непроходящее выражение беззащитности. Мы ласково звали Серегу Перекрестком и однажды долго пинали одноклассника Славу, когда тот назвал его косым. Слава был тем самым маленьким ублюдком, какие были в каждом дворе. Он понаехал и прибился только в третьем. Родом он был из Малоярославца и имел полные карманы пасторальных рассказов о суровом прошлом. Вечно у него кто-то там утонул, когда переплывал какую-то реку, и постоянно кто-то сидел. Причем дальние – какие-то двоюродные и троюродные. Федор был честнее и резче меня и никогда не дослушивал Славкины рассказы, демонстративно перебивал его чем-то действительно интересным. Еще Слава хвастал, что уже пил водку стаканами, и даже нам, десятилетним, было смешно.

– Косой, – позвал он Сережу на долгой перемене, а Сережа насупился.

Мы знали, что он ранимый мальчик, хоть виду и не подавал.

– Какой он тебе косой? – я вмешался.

И здесь первый раз в жизни я узнал о глубине человеческого равнодушия.

– А тебя чужое горе ебет, что ли? – спросил меня Славик и сплюнул, мерзко так, жирной слизью мне под ноги.

Прозвонил конец перемены. Молчаливый Федор ударил обидчика в шею. Резко, без объявления войны. Слава повалился, и мы еще с минуту восстанавливали справедливость ногами, все теми же коричневыми ботинками из универмага, хотя поговаривали, что рыночная экономика уже работала.

Вечером позвонили в дверь. Мама мешала мельхиоровой ложечкой сахар в чае. В кухне стояло ритмичное лязганье металла, задевающего стеклянные грани. Свет с люстры в зеленом абажуре падал на мамины длинные белые пальцы. Она недавно уволилась и с тех пор стала несколько плавной и медлительной.

– Посмотри, кто там, – она не отводила глаз от чая.

Я отпер и тотчас почувствовал ледяную руку на горле. За внушительным рабочим в спецодежде, в ногах, прятался побитый Славка. Отец, понял я.

На мое счастье, папа был дома. Он с друзьями-инженерами играл в своей комнате в деберц. Мама бросилась на моего обидчика. Мужик неуклюже ее отвел, да так, что она врезалась в шкаф и пустые обувные коробки посыпались на нее. За моей спиной появился папа. Затем его друг, папа Антона – мальчика из параллельного класса, и еще один человек, папа неизвестно чей, в мохеровом свитере, с русыми усами и длинными волосами на затылке. Они прошли мимо нас, как какие-то тени или призраки, без единого слова. Мама оказалась на ногах, шея моя высвободилась, а рабочий со своим жестоким сыном исчезли за дверью. «Ну мужики», – слышался его грохочущий голос, и больше ничего. Славка в школе больше никогда не появлялся. Мама велела не болтать о случившемся никому, а Федор высказал мне свое предположение – в Ярославль вернулся. Не выдержал Москвы.

– Он из Малоярославца, – поправил я.

– Да? – пожал плечами Федор и вряд ли дома потом искал эти города на карте.

Больше мы о Славке не вспоминали и дружили дальше втроем с Сережей Перекрестком.

В ночь папиного заступничества мама пришла посидеть у моей кровати. Она водила ногтем по моей голове, отчего по телу бегали врассыпную мурашки. Я узнал, что папа больше не инженер, он теперь коммерсант. Она больше не учительница, потому что это никому не надо, вообще никому, и ей тоже. А мне надо налегать на английский, вот прям со следующего понедельника. Я не уловил связи между всеми этими новостями, и пускай. Я отвернулся к окну. За окном дом близнец. Поджал ноги, зевнул. Напрашивался вывод о круговороте насилия в обществе и о том, что виновные в первую очередь – Федор и я. Напрашивался, но не напросился, и я заснул.

Мертвый уже Цой, поющий из каждой второй форточки, накаркал. Перемены пришлись на девяносто второй. Я стал реже появляться во дворе. Без меня Федор подолгу висел вниз головой на паутинке, скрипел качелями и пинал мяч о нарисованные на стене котельной ворота. Мама забирала меня после школы, и мы шли безымянными переулками новых районов к учительнице английского. Полина Васильевна была невысокой тихой пенсионеркой. Она поила маму чаем и говорила с ней по-русски. Мне же в ее доме говорить на родном воспрещалось. Уроки были необычными, никаких презент паст и презент континиус, никаких бесцельных прогулок по воображаемому Лондону. Она заставляла меня говорить обо всем, но только по-английски, причем она отвечала на том английском, который слышен в фильмах в просветах гайморитной русской озвучки. На настоящем. Кроме как о Федоре да о школе, мне было особо не о чем рассказать, ничего другого я не знал и ничем шибко не интересовался. Она качала головой, упрекала после занятия маму, что я плохо развит. Однажды она пришла в школу и зашла во время урока английского в класс. Изумленную учительницу она спросила, почему та поставила ей четыре. Полина Васильевна положила мой дневник на стол. После выяснилось, что мама высказалась из-за моих четверок с минусом, а Полина Васильевна приняла это чрезвычайно лично. А также весь мой четвертый «В» узнал, что она полковник КГБ в отставке, и что не одному поколению поставила британский акцент, и что Ирине Игоревне, несчастной, стоит воротиться в Рязань и ставить четверки там. «Хау ду ю ду», – передразнила среднерусский английский акцент возрастная полковник и вышла, оставив за собой распахнутую дверь. Ирина Игоревна расплакалась, нарисовала мне красные пятерки авансом до конца четверти и больше со мной не заговаривала и не здоровалась никогда.

Однажды, в последние дни ноября, мы шли по рано потемневшим аллеям, вдоль самосвальных шин, в которых летом цветут анютины глазки, и заблудились. Полил ледяной дождь. Мама добежала до угла дома, попыталась отыскать то место, где мы повернули в неправильную сторону, как вдруг села на угол лавочки и расплакалась. Я подошел и обнял ее. Она еще была меня выше. Хотелось сказать что-то умное, что-то из ряда вон выходящее, и я сказал – да ладно, ма, это просто вода. И сработало. Она собралась, взяла меня за руку, и через холодную воду мы пошли наугад. А вечером позвонила Полина Васильевна и сказала, что занятий больше не будет, повесился ее сын. Я выдохнул и со следующего дня вернулся во двор.

Третье мое столкновение с эротической стороной мира взрослых приключилось у Сережи на дому. Черные кассеты, бережно расставленные на книжной полке в алфавитном порядке, были засмотрены до тошноты. Мы говорили цитатами из третьесортных лент, где справедливость и упорство брали верх над корыстью и бесчестием.

– Ну что, Борян, не отступать и не сдаваться?

– Не отступать и не сдаваться, Федь!

И мы лезли вверх на несчастный дворовой тополь. Нет! Мы его покоряли. Брали его ствол штурмом. Заламывали его руковетви.

«Новый фильм», – прислал записку Сережа.

И на перемене взволнованно рекламировал ленту: «Это будет что-то с чем-то». На кассете не было наклейки с названием, как на прочих. Мне был знаком мелкий каллиграфический почерк Сережиной мамы. «Кровавый спорт» – буквы кланялись до земли, и «Доспехи бога» строчкой ниже. Ее заглавное «Д» напоминало динамовское. Оно тоже имело парус, но более скромный, как будто записанный в штиль. Отсутствие названия и место хранения – сейф в шкафу с бронебойным паролем из четырех единиц – подтолкнули Сережу к выводу, что перед нами боевик невиданной жестокости, иначе зачем было прятать. Отчасти он был прав. Первые минут пять мы напряженно разглядывали экран. Серые полосы елозили по вертикали и приходилось вглядываться между этих строк. Говорили на китайском, группа мужчин. Было непривычно не слышать гундосый голос, который заодно и объяснил бы нам, что надпись на двери означает «туалет». Но туалета за дверью не было. Дверь вела на склад. Китайцы вошли внутрь, за ними следовала непривычно дерганая камера. В центр телеэкрана вывели женщину с завязанными глазами, а в руке одного из мужчин появился желтый предмет. Еще минуту мы смотрели как в ревущую женщину засовывали предмет, в котором я не сразу узнал початок кукурузы. В какой-то момент нам троим стало понятно, что эти люди не актеры. Ее обморок был более реалистичным, чем те, что я видел в советских производственных драмах. Боль и отчаянье были неподдельными. Сережа выдернул шнур, потушив телевизор, и мы какое-то недолгое время стояли молча, в растерянности, как будто убили кого-то и не знали, что теперь с этим знанием делать. Федор вышел, ничего не сказав. Я почему-то подумал, что он направился прямиком к себе проверить маму. Знать, он видел или слышал то, о чем нам не рассказывал. Мы и так не могли хвастать загаром, но таким белым я его еще не видел. Такое лицо бывает у полярника в буран. Белое с фиолетовым отливом, как у мешков под цветными глазами. Сережа был в ужасе и явно бы повернул ход времени, если б мог. А мне, пожалуй, было хуже всех. Я познакомился с неизвестными доселе муками совести.

– Муки совести? Очень приятно, Боря.

Жалость и сострадание к несчастной не уживались в одном теле с первой эрекцией, которая не позволяла стоять прямо, и я пятился к двери, давая Сереже отвлекающие советы, как вернуть кассету на место, вести себя естественно и ни при каких обстоятельствах не сознаваться ни в чем. Ни за что не сознавайтесь – учили старшие. И я долго потом не мог сознаться, что еще целый год после увиденного эпизода думал, что для чуда рождения требуется участие нескольких мужчин, одной женщины и початка кукурузы. Так, что ли, рождаются дети кукурузы? – гадал я. Мы смотрели этот ужастик с Федором. Брали в прокате, на улице Кравченко через дорогу. И, по правде сказать, он нас не напугал и не впечатлил. Не то что китайская документалка.

Каждое утро по дороге в школу мы проходили мимо гранитного постамента. Над нашими головами, спрятанными в шапки и капюшоны и перевязанными шарфами с кисточками, высился стальной венок из пшеницы, обмотанный замершей навеки лентой – «СССР оплот мира». Мой аквариумный мир, тесный, черно-белый, родной, развалился в три односложных предложения.

– Собирайтесь. Держите паспорта. Мы едем в Шереметьево.

– Союз развалили, – будут в моей будущей жизни на острове скрипеть старики, а мне будет казаться, что развалили мой личный союз, союз с Федором, сорок седьмой школой, мертвым дядей Витей и моей бывшей учительницей Полиной Васильевной, по которой я втайне скучал, хоть и вернулся во двор.

Я не знал, что прогулка под металлической громадиной была последней, в тот день. Это был вторник. Первый учебный день после новогодних каникул. Новый 93-й я встретил на Ордынке у бабушки и дедушки. Елка стояла в гостиной, увенчанная трубящими ангелами и голубыми гирляндами. Под ней в полночь я развернул свой подарок – аккордеон. Эту неожиданную вещь я бросил в России уже через какую-то неделю и впоследствии никогда ее больше не видел. Ели салаты. На сладкое бабушка достала два банана, один целый мне, и второй они с дедом поделили поровну. Позже, когда разошлись по спальням, я все не мог заснуть. Была вьюжная ночь. Мне было хорошо в их доме. В нем я чувствовал себя еще более маленьким, чем был в действительности. Возможно, из-за высоких потолков и эркерных окон. Половицы в старинной квартире стонали как раненый зверек, и я замирал после каждого шага и выжидал. Дойдя до цели, я взобрался на широкий подоконник, поджал колени и уселся в нише, прислонив висок к стеклу. С той стороны двойной рамы окно было исписано морозными узорами, а под окном намело невысокий сугроб, истоптанный птичьими трехпалыми следами. Окно спальни смотрело на безлюдную Полянку – ни души, только редкие машины, чьих тормозных фар красный свет преломлялся в узорчатом стекле, как в калейдоскопе. Было спокойно. Спокойствие пребывания среди своих и на своем месте.

Отец вскоре отвез нас в аэропорт. В первый учебный день я застал его дома неожиданно рано, в обеденное время.

– Собирайтесь. Держите паспорта. Мы едем в Шереметьево.

В ночь, которую я провел в старом доме на Большой Ордынке, убили маму Антона – мальчика из параллельного класса. Папиному другу, тоже бывшему инженеру, отцу Антона, позвонили в дверь. На звонок с голосом поющий птицы подошла жена папиного друга, мама Антона. Она отворила. Убедилась, что в коридоре никого. Сняла цепочку и распахнула металлическую бронированную дверь настежь.

– Хулиганили, – сказала она, обернувшись в сторону гостиной, из которой только что и вышла, в халате, с полотенцем на голове.

Следствие не разобралось, выдернула ли натянутая леска чеку, когда она только приоткрыла дверь, либо когда отворила ее настежь. Разорвавшаяся граната оторвала ей обе ноги, и умерла она в скорой, по дороге в Склиф, не приходя в сознание, от потери крови.

Антон вылетал с нами одним рейсом в сопровождении бабушки – высокой статной дамы Милицы Иосифовны. И ей, и ему папа Антона солгал. Они еще долго думали, что их мама и невестка жива и однажды, скоро, обязательно поправится.

Смерть эта, я слушал у двери, была связана с мебельным магазином наших пап. А я и не знал про него. Мебель! Ну надо же! И выходило так, что с мебелью отцам придется остаться, а нам, совсем ненадолго, повезет пожить на Кипре. Пока мебельная буря не уляжется. Мне дали десять минут попрощаться с Федором. Из подъезда выходить было нельзя – это я зарубил на носу, благо он был уже огромным, опередив остального меня в росте. Я собрал самое ценное – книгу с картинкой Бекки Тэтчер, щучий череп, добытый летом на Оке, и фотоаппарат-полароид, подаренный всеми родственниками вместе на прошлый день рождения. Федора дома не оказалось. Мы выехали из двора на Пилюгина, на первом светофоре повернули на Ленинский, я в последний раз увидел постамент и школу с четырьмя белыми колоннами и высокой дверью. Мы уезжали не насовсем. Мама вцепилась в мою руку и смотрела перед собой. Отец проверял документы и считал деньги. Вез нас отцов усатый друг в зеленом мохеровом свитере. Мы уезжали ненадолго, хотя остались на два года. Ни в наш дом, ни в свою школу я больше не вернусь. Если б я знал это тогда, сидя на заднем сиденье «Волги», гладя мамины холодные руки, я бы разревелся. А так, с мыслью про ненадолго, я просто зажмурил глаза, чтобы притормозить набег слез. Открыл я их только где-то в центре, на Садовом, и спросил, где мы.

– На Смоленке, – сказал отец.

Люди на тротуаре придерживали высокие шапки и поворачивались спиной к ветру. Мело. И город был белым. И зима была русской. И был вторник.

II

Средиземноморье

Как не полюбить чужую природу? Не принять ее красоту? Рассветную сталь большой воды? Ее переменчивость? Ветер, сдувающий пену с волны, что мужик белую шляпку с пивной кружки? И внезапную морскую паузу. Побушевало и стихло, как ночной кашель. Анемичные паруса безропотно повисли, и полетел с высоты редкий дождь. И все это они зовут зимой, Федор! А ночью вдруг проснется сквозь вату тумана зловещая бледнолицая луна и щерится на берег.

Нет! На брег!

Развиднеется. Блеснет серебряной лужицей широкий пальмовый лист, как погон звездочкой. Тревожно присвистнет попугай и вожмет голову, съежится, поводит по крылу горбатым клювом. Несговорчивый буй не покорится волнению моря и будет барахтаться вопреки обступившей его вероятной смерти.

В такой манере я мысленно отвечал на письма Федора. В первые месяцы они приходили регулярно. Затем, к лету, их частота поредела, как и мои высокопарные ответы, которые улетучивались при первом взгляде на чистый лист. Федор писал, как Леша Левченко сломал ногу, пробив берцовой костью штангу, и как он корчился на нашей коробке за домом. Писал, как въебал моему неприятелю Артему Бобырю по старой памяти. Была еще новость – Кирюша Романов, как оказалось, был пидором не только по жизни, но и в натуре, и я спросил тогда маму про пидоров в натуре – ну кто они?

– Это как Валерий Леонтьев или как Фредди Меркьюри, – объяснила мама. – Женственные.

Ни тот ни другой женственными не были. Дело было не в этом. Я уже вошел в возраст недоверия к взрослым и допускал, что мама не лукавит, а просто сама в пидорах не сильна.

Федору я отвечал односложно – на дворе тепло, русские в их февраль плавают, я окружен фруктами и скучаю. Разноцветных плодов я и правда раньше не видел в таком изобилии. На балконе нашей однокомнатной квартиры помещался белый пластмассовый столик, на нем – глубокая салатница, и в ней связка бананов, как на голове все того же Фредди Меркьюри в том клипе, где он «гоинг слайтли мэд».

Последнее письмо с «Ленинским пр. д. 99, к. 4» на обратной стороне конверта пришло в мае, когда распустились акации. Воздух с самого рассвета стоял душистый, а липкое тело само неслось к набережной, голову не спросив. Федор вырос, понял я, дочитав вырванный из тетради по русскому листок с косыми вертикальными полосами. Он сообщил, что уже дважды сосался с Таней Вончуговой, и что она теперь его баба, и что его мама, красивая молдаванка, тетя Катя, разрешила взять Таню с собой на дачу на лето, и там, на даче, у них, у Федора и Тани, случится секс, о чем он, Федор, мне обязательно напишет. Больше он не писал. А я не спросил его про Таню, когда мы увиделись два года спустя. Я сложил исписанную бумажку в простой кораблик, без трубы, и щелкнул по его хлипкой корме указательным пальцем. Тот упал с пирса в Средиземное море, размяк и исчез, закруженный волной. Была весна девяносто пятого, мне было тринадцать, я болтал, свесившись с края скрипучего пирса, ногами и грустил о том, что детство кончилось, а мне уже наверняка не даст ни Вончугова, ни любая другая. По перилам шлялась легкомысленная чайка и заглядывала мне в глаза, вытянув и искривив шею. Из приемника загорающих неслись песни «Агаты Кристи», прерываемые изредка всплеском на волнорезах. «Агата Кристи» тогда подвывала из многих проржавевших машин. В них не было кондиционеров, как в машинах греков-островитян, и окна были спущены. Других машин в русском квартале не было, вот и приходилось слушать всякое, если вдруг не повезло, и батарейки в плеере сели, и Дэвид Боуи смолк, предварительно пропев чужим баритоном медленный куплет и зажевав песню.

Из ребят нового двора я один ходил в школу. Мы могли бы жить с мамой в лучшем районе и в большей квартире, а может быть даже и в маленьком доме в горах, но больше половины присылаемых из Москвы денег забирала английская школа. Прочие матери так не заморачивались. Тогда многие пересиживали свои мебельные войны и относились к новой среде обитания как к профилакторию, откуда обязательно выпустят, как только выздоровеет родная страна.

В ателье пожилой карикатурный англичанин с карандашом за ухом и измерительной лентой на шее сшил мне костюм. В школу полагалось ходить в серой тройке. Добавились блестящие широконосые туфли, и общая стоимость моей формы превысила помесячную арендную плату за квартиру. В ту ночь я видел, как мама плакала на балконе и курила. Сигарета дрожала в ее тонких пальцах. Когда я проснулся, она спала рядом. В первые месяцы мы еще не обзавелись диваном и спали в одной кровати, что было непривычным, как и отсутствие собственной комнаты с собственным окном на кооперативные гаражи и пустующую второй год голубятню.

В новой школе друзей я не завел, впрочем как и врагов. Ко второму уроку я стал подозревать, что с Полиной Васильевной мы говорили на каком-то другом английском, понятном ей, мне и царствующей королеве Елизавете. Одноклассников я не понимал. У их слов не было окончаний, особенно у лондонцев, и говорили они заметно быстрей, чем Полина Васильевна и я. Думаю, что к пяти часам домой на чай они не неслись и в коверкотовых кепках по вересковым пустошам не прогуливались. Учитель – колониалист, отставной военный, шотландец с розовым загаром, определил мне место в первом ряду. Поговорив со мной на перемене, он оценил мой уровень языка как «немой» и усадил, будто я глухой. Говорил он громко, как Зевс на олимпийской планерке, и, глядя на меня, повторял сказанное.

– Ты понял, Борис?

И тонкие окна подрагивали от вибраций в воздухе. В первый же день в мой бритый по уставу затылок полетели слюнявые бумажки. Старая забава периода моего деда, как мне казалось. В нашей 47-й такой херней не занимались. Особенно усердствовал рыжий мальчик с пэтэушно-отсутствующим выражением, дегенеративной, выдающейся вперед нижней челюстью и созвездием крупных веснушек на вздернутом носу. Его безыдейно звали Джон, приехал он из Нью-Касла и был в этом питомнике главным приматом. Жеваные комочки летели мне в шею пулеметной очередью. Я обернулся, а он скорчил озадаченность, поднял руку и позвал учителя. «Новенький меня отвлекает!» – пожаловался он, а мне сделали замечание.

На перемене дети разбивались по половому признаку. Девочки убегали на школьный двор к фонтану. Мальчики рассаживались на межэтажных ступенях – единственное место в тени. Я подошел к одноклассникам и окликнул Джона.

– Чего? – он подскочил и подошел вплотную. С ним поднялись трое.

– Ничего, – ответил я и сделал вид, что собираюсь уйти. Группа поддержки расслабилась, развеселилась и двое даже успели сесть обратно на прохладные плиты, когда я развернулся и коротким загаражным ударом в кадык отправил северо-английского задиру в глубокий, но непродолжительный сон. Задира… бабушкино словечко. Так уже прилюдно не скажешь – засмеют. Помню, как-то родителей, еще в Москве, вызвали в школу. Я подрался, вернее был побит, но с представителей поверженной стороны тоже спрашивали. Ни отец, ни мать с работы отпроситься не смогли, и с Большой Ордынки в наше залесье командировали бабушку.

– Тебе придется тоже извиниться и помириться, – сказала она при директоре.

Я потупился и молчал. Шла одна из тех тяжеловесных минут, которые, казалось, не имеют конца, как мальчик в средневековом церковном хоре.

– Тогда я извинюсь за него.

Уже на Ленинском бабушка тряхнула меня за плечи и разочарованно проговорила:

– А я не догадывалась, что ты драчун…

Я побелел и до подъезда молчал. И оттаял, только когда сообразил, что существительное «драчун» производное от глагола «драться». Задира…

– Он задирал меня, мам, – оправдывался я на следующий день.

Естественно, маму вызвали. Она сидела против меня и молчала, отвернувшись в сторону. На собрании мне пришлось переводить ей, что говорили учитель, директор и мама Джона, такая же рыжая, с тем же отсутствием последовательной мысли в глазах, с толстыми розовыми руками, сдавленными узким коротким рукавом рубашки. Рука эта рубила воздух, демонстрируя, как я едва не сгубил Джона. Если б Джон был кем-то значимым и я взаправду убил бы его, то какие-нибудь мудаки однажды б сняли документалку про него с блевотным названием «Прерванный полет» или что-то вроде того. Мама бы его сотворила что-нибудь немыслимо пошлое. Например, сожгла бы лист бумаги и, глядя на язычок, пожирающий край, сказала бы с придыханием: «Вот так и вся моя жизнь», – а зрители этой тошноты обжимали бы подушки перед экранами, всхлипывали и желали мне казней.

Пиздеж в учительской, казалось, не заглохнет вовеки, и я все меньше вслушивался и все больше представлял передачу, которую уже назвал «поминки по Джону». Мой перевод происшествия редактировался и цензурировался на лету, и маме я объяснил, что ничего такого страшного не произошло, и что я отвесил мальчику «леща», и что в обморок он вошел из-за духоты и неожиданности. Мама не поверила. Она ушла домой, со мной не попрощавшись, а ночью плакала на балконе. В субботу мы звонили в Москву из уличного автомата по карточке стоимостью пять фунтов. Мы звонили раз в неделю, потому что пять фунтов были большими деньгами. Я не отошел, как мне велели, а затерялся вблизи, прислонившись к кабинке с обратной стороны, и подслушал, как она жалуется отцу: «Я с ним не справляюсь». В классе я стал невидимым. Меня обходили, сторонились, чурались, но больше ни одного жеванного шарика в мою голову не прилетало.

Мама, чтобы объяснить себе наше пребывание на острове, занялась моим английским «как следует», сама предметом не владея. Ей не нравились мои друзья во дворе, и она хотела, чтобы я сдружился с одноклассниками. Я на сближение с иностранцами не шел, и бедную свою маму обманывал как маленькую. В книжном на Макариос Авеню мама купила «Войну и мир» на английском, втиснутую в один том, как если б Раневскую затянули в Золушкино платье. Она просчиталась. Да, Толстого я еще не читал, но я смотрел фильм. Как она не подумала об этом? Я плелся с книгой на балкон и усаживался на чемодан, набитый бесполезной теплой одеждой, хранившийся подле столика и служивший лавочкой. Раз в две-три минуты я перелистывал страницу, дешевую и тонкую, какие обнаруживаются в гостиничных библиях, а сам, уперевшись ладонью в щеку, косился на море. Так с час я разглядывал пирс, чаек, силуэты большегрузов на горизонте и белые чесночины парусников. Смотреть не надоедало. Картина не была статичной, и я отвлекался от тоски по дому, от тревоги завтрашнего дня и вынужденного пребывания в чужом классе – моим он так и не стал. Дочитав до отмеренной мамой страницы, я шел в комнату, пересказывая ей то, что только что прочел. Мне удалось растянуть киноэпопею на год. После она одобрительно кивала, что значило «теперь можешь идти», и я сбегал по лестнице наперегонки с пустым лифтом, чтобы побыть собой всего несколько часов в русском дворе.

Русским двором заправлял семнадцатилетний Илья, сбежавший от второго уголовного преследования в Израиле. Год он уже отсидел – это знали все и никто в том не сомневался. Несомненным доказательством была голубая татуировка орла чуть выше сердца, под левой ключицей. Изначально Илья был москвичом и до своих тринадцати жил на Соколе. Он был атлетического сложения, но более сухой, чем ребята из качалки. Ходил он в синих джинсах и белых резиновых шлепанцах. Торс оставался голым даже в дождь. А майка на всякий случай была заправлена за ремень. Но случай, вынудивший ее надеть, так и не представился. Футболка скрыла бы от нас, впечатлительных, наколку, толстую золотую цепь якорного плетения и шестиконечную звезду того же металла. Мое происхождение (москвичей во дворе было немного) сблизило меня с главнокомандующим. Илья угощал сигаретами, пару раз угостил портвейном, а однажды разоткровенничался со мной как с равным и пожаловался на свою женщину, которую он любил, а та в ответ не кончала.

– И что с ней делать… Понятия не имею? Мелкий (это был я), а что бы ты с ней сделал на моем месте?

Я пожал плечами, вдумчиво затянулся, как в кинофильме, и плюнул вдаль, так и не ответив.

– Вот и я не знаю, брат, – и он хлопнул меня по плечу.

Признаться, я не понял ни слова. В свои тринадцать я слышал, что люди кончают университеты, и я точно не знал, что Илье надо с ней сделать, чтобы ей повезло. Достаточно скоро, все в том же дворе, я узнал, что оргазм зовут окончанием, но еще очень долго не знал, что и женщинам он свойственен тоже. Илья разбил нас, русскоязычную шпану, на пары и научил ремеслу. Мне достался мальчик с невыразительным лицом из Ташкента. Его звали Султан. Илья показал, как из скрепки смастерить ключ, открывающий телефонные аппараты, и благословил Султана и меня на пятизвездочные отели. Султан был боязливым и глупым. Он часто матерился не к месту и говорил исключительно о том, что в данный момент видит, слышит или ест. В шортах и цветастых майках, с рюкзаками на спинах, мы ехали в автобусах вдоль протяженной набережной Лимасола до пригорода, где находились отели. Они были похожи на лисички, облюбовавшие трухлявый пень, а в нашем случае – мыс, их кучность упрощала работу. Мы входили в фойе через вращающийся барабан двери и шли напрямую к стойке консьержа. Как правило, перед нами вырастал охранник. Говорил я – так определил Илья.

– Подскажите, где автомат? Позвонить надо, – и для убедительности я предъявлял десятипенсовую монету.

Султан нервничал, часто моргал и сглатывал. Он мешал, но для работы были нужны двое. До стойки мы, как правило, не доходили, а шли в указанную охранником сторону. Мужчины в летних костюмах светлых тонов смеялись жирным смехом людей достатка и говорили с дамами уверенными голосами. Дамы в чешуйчатых платьях хихикали, изгибались и отмахивались. Шла охота. Таких ярких зубов я прежде не видел. Я смотрел на эти улыбки, и на языке вертелось – мороз и солнце… Почему? Может быть, потому, что такое белое сияние я видел только в крепкие морозы в подмосковном лесу? Маленьким я представлял, что сугроб – это горб замерзшего верблюда. Он заплутал в метель, присел, заснул, и его замело. Не помню, где именно проходил шелковый путь, но не через Апрелевку точно, об этом я узнал на уроках истории и географии и вырос из той чистой фантазии. Удивительный мир богатых… Я рассматривал этих людей, как рассматривают портреты в картинной галерее, а они из своих несуществующих рам разглядывали только друг друга, в упор не замечая ни меня, ни узбека, пришедших их объебать.

Работа была простой. В прозрачной кабинке мы без затруднений умещались вдвоем. Я имитировал звонок, уверенно и громко разговаривал с отцом, повторяя мамины субботние вопросы, участливо кивал, с расстановкой отвечал тишине. Под боком суетился Султан. Он вскрывал заготовленным заранее ключом приделанный к аппарату поддон, куда ссыпалась мелочь от предыдущих, настоящих междугородных звонков. Если нам везло и монетки не собирали неделю, то каждая гостиница давала до ста фунтов – столько мама платила за квартиру и свет. Рюкзаков было два, и из «Шератона» мы шли во «Времена года», где я снова убедительно тряс монеткой и говорил: «Извините, сэр…» От автомата отходили не мешкая, но осторожно. Оступиться было нельзя, на плечах висело несколько килограммов мелочи, и любое неуклюжее движение прозвенело бы на все высокое лобби. Считали при Илье, в подъезде, на ступеньках его дома. В его квартире никто никогда не бывал. Он справедливо забирал половину, а нашу долю, по четверти, выдавал банкнотами. За три недели я насобирал на велосипед «ВМХ», сворованный в нерусском районе, и за полцены выкупил его у того же Ильи. Я пристегивал его у подвала соседнего здания, потому что не смог бы объяснить его происхождения маме.

Прошлой весной в Тель-Авиве случай свел меня с моими товарищами юности, воспоминания о которых давно вышли за пределы оперативной памяти. Сложно представить в настоящем людей, запечатленных на блеклом полароидном снимке четверть века назад. Все кажется, что они так и остались там, на средиземноморском острове, в своих нестареющих телах, босые и обветренные.

Мне не посчастливилось быть приглашенным на презентацию романа старого мастера. Сотый по счету и девяносто девятый толком не читанный, но продающийся по инерции все тем же читателям, которые десятилетиями ждут повторения чуда. Старик со сложнопроизносимой фамилией и приметами отчаянной важности на лице принимал поздравления, в том числе мои. Деваться от приличий некуда, если выбрал жизнь вне пещеры. Я тряс его мягкую руку и, как многие, наверное, поражался, что однажды, в прошлом веке, эта рука была проводником того первого романа, после которого стоило повторить путь Рэмбо́. Но союзы, дача, дети, усиленное питание, вторая, третья жена, артрит – все это вынуждало руку елозить и дальше. Страшен не стыд, думал я, пока выговаривал – поразительная наблюдательность, поразительная, ни одного лишнего образа, все ружья разом, надо же, – а то, что он не глуп и сам знает, что водит рукой по глинистому дну колодца, беспощадно высохшему после первой повести.

– Спасибо, Боря, – он тянул на себя свою увлажненную, душистую, бабью ладонь, как будто берег инструмент для будущего труда.

– О чем вы задумались? – спросила меня обозреватель Женя, или не Женя, мы виделись раза три и однажды завтракали.

– О рукоблудии, – сказал я и глупо рассмеялся, но видимо, смех был заразительным, так как Женя-не-Женя подхватила, а опомнившись, прикрыла рот той рукой, в которой не держала за тонкую ножку фужер.

В эту минуту я вспомнил людей, на которых с завистью глядел в детстве, пока обворовывал их на мелочь, и в которых мечтал вырасти. Только в тринадцать так поверхностно можно было судить о чужом счастье. О мнимом успехе и довольстве им. Я пригляделся к себе теми глазами, бегающими, еще не прогоревшими. Что ж, я человек в костюме, смеюсь в кругу известных миру людей, веселю пускай и не редкой красоты, но все же красивую женщину в золотисто-чешуйчатом платье. И теми глазами я не вижу, что костюм этот мой – единственный для таких вот редких случаев. Что дама, если бы не пила, отдалась бы скорее старику-многотиражнику – хотя бы потому, что это надежней, и что самое страшное, я заблудился еще только на подступе к лесу и так и вожу рукой по дну колодца и не понимаю, вода это на пальцах, или только кажется, или просто грунт сырой…

По пути к лифтам, в том месте, где напротив стойки регистрации в прошлом веке, возможно, располагались телефонные автоматы, я прошел мимо полного низкорослого мужчины азиатской внешности с гладко выбритой головой. За ним семенил носильщик в форменной фуражке отеля.

– Султан! – позвал я, и он остановился, обернулся и без недоумения и прочих драматических выражений лица не узнал меня, о чем тут же сообщил:

– Простите, не узнал.

– Это я, Боря! Помнишь Кипр, девяносто пятый, Илью помнишь…

– Да, да… Кипр. Боря… – он неумело притворился, что вспомнил, кивнул и поспешил на выход.

За автоматической дверью его ждала черная машина с распахнутой заранее задней дверцей и флажками Узбекистана над передними фарами с азиатским прищуром.

Илью я увидел на будущий день, и в этот раз уже не удивлялся случаю. Встреча эта казалась мне закономерной. Выписавшись из гостиницы к обеду, предварительно еще раз поздравив большого, нет, крупного русского писателя за завтраком, я взял такси до автовокзала. Человек с одним костюмом в соседний город едет на автобусе. Если бы таксист повез меня в Иерусалим напрямик, к вечеру пришлось бы ковырять пальцем дно бумажника в поисках Жени-не-Жениного номера, записанного для меня вчера на вульгарной салфетке. Могла бы вбить в мой телефон, но бесплатное шампанское, как правило, будоражит образы, хранящиеся в файле «романтическое». Жила она теперь в Тель-Авиве, а после расточительной прогулки мне еще несколько дней надо было бы где-то есть до зарплатного дня.

Купив билет, пришлось купить и кофе по станционной цене. Следовало занять четверть часа до следующего отправления.

– Братишка, – окликнул меня полуголый человек со спины, – выручай.

Человек стоял и раскачивался. Как и четверть века назад, рубашки на нем не было. Кожа на плечах полопалась от бродячей жизни под солнцем. Нестриженные волосы спутались с бородой, срослись в гриву. Из треснутой губы торчал небольшой мерзкий розовый комок. Про губные грыжи я прежде не слышал.

– Выручай, мужик. Шекеля не хватает. Одного шекеля.

Орел на красной пупырчатой коже хоть и поблек, но парил все там же, несколько над сердцем. «Вернулся-таки в Израиль», – подумал я, ссыпал мелочи, как тогда в подъезде, и отошел от него, отмахивая от носа едкий запах аммиака. Из окна автобуса я наблюдал, как он бредет от человека к человеку в обреченном поиске сострадания. Дорога в Иерусалим оказалась долгой, мы застряли в тоннеле из-за аварии. Промчала скорая, другая, и пожарные. Я закрыл глаза и стал вспоминать дальше, как жил, взрослел, планировал и надеялся.

Сейчас, оглядываясь, я не могу вспомнить ничего о двух годах, проведенных в стенах кипрской школы, только то, что случалось во дворах и на улице, кроме единственного эпизода. Урок английского делился на грамматику и на еженедельный час креативного письма. Никаких заданных тем, изложений, сочинений. Никакого внимания к чистописанию. Без замечания «грязно» под последней строкой. В текстах, написанных в рамках креативного письма, грамматические ошибки не рассматривались. Таких вольностей в родной школе не было. Либертарианство какое-то, недоумевала мама, педагог с десятилетним стажем. Запомнился именно первый урок, первая неудача. «Необычайное происшествие, приключившееся со мной». Одинокое предложение во всю доску. Тонкие буквы, выведенные скрипучим маркером. Никаких дополнительных комментариев. Учитель откинулся в кресле и принялся читать Фаулза с заложенной страницы. Какое-то время держалась тишина, но скрипнул первый карандаш, другой, и вскоре заелозил лес опустившихся рук. До звонка стоял мирный гул. Гул работающего воображения.

Я долго и старательно описывал опушку, перечислял деревья, через которые я к ней пробирался. Что увидел на пути. Ручей, из которого зачерпнул ледяную воду ладонями и испил, и то, как свело зубы. Катарсисом послужила сцена «сретенья» с медвежонком. Я завидел его издали, на той самой опушке, с которой начал повествование. Она переливалась взволнованными крыльями лимонниц. Жужелицы прогуливались в траве, как ленивые мещане в воскресенье по единственной торговой улице в уездном городе Опушкине. И в центре лесного царства сидел на трухлявом пне-троне царевич-медвежонок и по-медвежьи брехал. Кульминация – моя сила воли. Я преодолел острое желание познакомиться и поиграть с дивным зверьком, поняв, что поблизости должна быть медведица, и это знание природы и холодное сердце – моя рассудительность заставили меня ретироваться и вернуться в избу живым.

В понедельник полковник раздал наши листки. Ф-фейл, то есть «два», и приписка – «ну и что?». К доске позвали мальчика Уильяма, сутулого и тощего, как борзая, с длинным вислым носом, в который он прочел свою работу – лучшую по оценке учителя. Уильям бессвязно бредил о том, как по дороге из школы в автобусе познакомился с человеком, который по косвенным приметам, таким как чешуя и зеркальный глаз, показался ему необычным. Попутчик был инопланетным гостем и, как ни странно, безобидным. Он покатал Уильяма по межпланетному маршруту и даром открыл некоторые тайны мироздания. И все. Скупое на прилагательные и выводы повествование оказалось лучшим. После уроков я, пораженный, как мне казалось, вопиющей несправедливостью, был больше обычного рассеян и пропустил автобус. Я просмотрел, как распахнулись, подождали и схлопнулись обратно двери, и только несколько позже, глядя на противоположный дом, понял, что произошло. Домой я вернулся затемно. Мокрый, с выпущенной рубашкой и галстуком в руке. Я прошел шестнадцать километров. У нас не было машины, телефонов, родственников, друзей. Мы жили с мамой вдвоем, и она явно плакала, ожидая меня, как плачет только тот, кто понимает, что, возможно, остался на острове один. Гнев ее в тот вечер проиграл страху. Она вцепилась в меня, трепала по волосам и целовала без устали в макушку. Я попросил ее купить мне Джона Фаулза на английском. Она с недоумением кивнула и кинулась записывать имя в блокнот. Мне простили отказ от ужина. Я повалился и уснул, а когда проснулся, опередив будильник, лежал и разглядывал попугая, смотрящего на меня с подоконника, и все думал, еще со вчерашнего урока, вернувшись из сна прямиком в потрясение, что воображение мое заключено в тюрьму. А оно есть у меня! Честное слово, есть! Я тоже могу на Марс… Я тоже могу неожиданно и бессвязно и без выводов. Просто во мне прутья из полянок, лужаек, ручейков, лесов, полей и рек, из родной речи, из народных мудростей, из пользы, из сознательности, из ответственности. Нахуй все – думал я и смотрел то на ноги с новыми мозолями на большом пальце, то на зеленую птицу с оранжевым клювом. Нахуй… Пиджак висел на плечиках. Глаженая рубашка и брюки лежали стопкой на деревянном стуле. Начищенные ботинки смущенно стояли под ним носок к носку. Мама спала. Я вышел тихо, прихватив банан, и отправился на остановку Святого Николая.

Остановка называлась по церкви, нависавшей над ней надстроенной новой грубой кирпичной колокольней. Колокол бил ровно в восемь, после чего из-за поворота выезжал школьный автобус. Это ежедневное действие потеряло со временем смысл и обрело новую причинно-следственную связь. Расписание водителя казалось слишком пресным объяснением. Я представлял, что звон выманивает из небытия автобус, как манок дичь. И, уже сидя на своем предпоследнем ряду, я придумывал прочие возможные связи звуков и происшествий, чем убивал ленивый час пути по выученным наизусть пустым улицам.

Самый первый и самый короткий, как первая связь, рассказ был сочинен на остановке Святого Николая. Я помню, как он начинался: «Гречанка Андреа Дамьяну любила грека Андреаса Чартаса». Была еще одна запись, оставленная за полем. «Ее руки пахнут лимонной коркой». Я помню, как придумывал героиню. Она была старухой, обтянутой высушенной солнцем кожей. Морщин на ее высоком лбу было, как ступеней на лестнице из фильма Эйзенштейна. Она собирала лимоны в собственном садике за белым одноэтажным домом. Рассказ задумывался как просьба о прощении у вечности и моих героев, застрявших в ней.

В моей маленькой личной эмиграции дорога до школы оказалась главным испытанием. Дома ведь как было? Я выходил из лифта, здоровался с Федором взрослым рукопожатием, и мы шли до следующего дома, где под козырьком переминался и дул на варежки краснощекий Сережа Перекресток, если это была зима, или грыз яблоко, если весна. Мы говорили об одном и том же изо дня в день и, минуя стальные колосья монументального венка, не замечали, как уже выглядывал из переулка кровавый торец школы и пресекал разговорчики. В эмиграции школа посулила дальнюю дорогу. Дальнюю, незнакомую, а стало быть тревожную. Тревожность в детстве я ощущал животом, а не сердцем, и каждое утро бежал обратно домой и вбегал запыхавшийся, полусогнутый, не дождавшийся лифта. От двери до церкви Святого Николая лежала прямая ровная дорога, разделявшая городской некрополь на старые и новые участки. Мне тогда казалось, что город был странным образом слоеный. Если считать от моря вверх, то выходило, что первый слой были русские переселенцы, затем развалились себе мертвые греки и наверху суетились греки живые. Обратный порядок был более лестным. Мы, эмигранты, стояли на костях островитян, а греки живые держали нас, как слоны однажды держали земной поднос, пока не родился Джордано Бруно и не испортил такую милую и понятную картину мира с обозримыми краями. В первый день мама пожалела меня и выдала один фунт на такси – автобус я упустил. На второй она выдала фунт и промолчала. На третий мои попытки отыскать в ее выражении жалость были так же ничтожны, как доводы в пользу плоской земли после открытия Бруно. Тяжелый и холодный фунт упал в мою вспотевшую ладонь.

– Вставай завтра хоть в пять и успей все до выхода, – сухо сказала мама.

Я знал, что дороги домой больше нет, и на будущий день, когда я поднялся не в пять, а как обычно в семь, я сглотнул и под ее бессердечное «хорошего дня» побрел к остановке, по-наполеоновски поглаживая живот. Когда до пункта А было ровно столько же, сколько и до пункта Б, я встал, как лошадь у переправы. Возвращаться было поздно, да и некуда. Там, за плечами, осталась мать и отчий дом, пускай и съемный. Отступать нельзя. Да я и не успел бы. Я держался за живот и думал – вот оно, самое страшное, что может случиться с человеком. Заберите свободу, деньги, мечты, только поставьте больше общественных туалетов! Заклинаю вас, взрослые!

Стрекотали кладбищенские сверчки. В неопределенной дали орал кот и мешал кому-то жить. Я убедился, что клетчатый носовой платок лежит сложенный вчетверо на своем месте, во внутреннем кармане пиджака, и с разбегу прыгнул, подтянулся и перемахнул через известковый забор. Мне было стыдно и обидно перед четой стариков с разными фамилиями. Андреа Дамьяну умерла в 1990-м, в 80 лет, сосчитал я, а Андреас Чартас опередил ее на два года.

Отряхивая черные рукава от белокаменной пыли, я бежал под раскачивающийся язык колокола Святого Николая, и думал про тяжелый медный фунт и про то счастье, которое он может дать, – такси. Впрыгнув в двери на третьем бое, я уже больше в дом за деньгами не возвращался. Не кладбищем единым. Я стал уверенней смотреть по сторонам, как пометивший чужую территорию кот, постепенно открывая в себе новые стороны – живучесть и находчивость. Тот рассказ я так и не дописал. Представил, как покойная убивалась по мужу год, другой, собирала лимоны на заднем дворе, пела старческим голосом задушевную греческую народную, да и отправилась следом. И зачем ей целая корзина лимонов? Я разглядывал безлюдные улицы и гадал – чаю одной столько не выпить. Неужто для продажи? Вот же неугомонная в свои восемьдесят.

Вернувшись домой к обеду в одну из суббот, два года после нашего переезда, я увидел отца. Он сидел на берегу и, так как никогда не курил, занимал руки песком. Черпал его ладонью-экскаватором и просеивал сквозь пальцы.

– Ты что, куришь? – спросил он.

Врать толку не было. Он видел. Не знаю, сколько он так просидел, – по-московски, в брюках и рубашке, но он точно видел, как Султан и я, чередуясь, докуривали за старшим товарищем. Отец осмотрел Илью. Его взгляд скользнул по татуировке, но не задержался. Он хмыкнул, но руку ребятам подал.

– Курю, – ответил я и вцепился в него. Обнял и не хотел отпускать.

Заканчивался май. Море было спокойным который день. Мы брели по пирсу, с которого я только что нырял с друзьями. Мне следовало догадаться, отчего последнее время у мамы было приподнятое настроение. А она ведь знала, понял я. Отцов приезд объяснял ее пение за глажкой, неожиданный морковный торт, встретивший меня запиской «Не съешь меня всего», и ее внезапную щедрость. «Выспись», – предложила она в четверг вечером. И «возьми такси завтра». В пятницу я впервые с тех пор, как научился обходиться кладбищем, подъехал к воротам школы на черном мерседесе – других машин в такси не было. Я не знал, что вчера был мой последний день в нелюбимой школе, в нелюбимом классе с ненавистным медленным вентилятором под потолком.

– Пап, а ты дома был? – сообразил я.

– Нет еще. Отведешь? – он улыбался и явно разглядывал меня с удовольствием. За два года разлуки я стал с него ростом, правда сутулился сильно и был более худощавым и обветренным, чем положено быть хорошему мальчику из хорошей семьи. У двери отец остановился и замешкался. Я не был особенно догадливым для своих четырнадцати, и когда мне выдали пять фунтов и предложили погулять и потратиться, я не понял, что впервые за два года мог оказаться лишним.

Вечером они пили «Тисби» за фунт двадцать девять и просили меня их фотографировать на мой полароид. Они смеялись, дурачились, высовывали языки. Стекло звенело, кубики льда трескались в белом вине, солнце заходило за гряду волнорезов, вечер становился розовым, а мама ласковой. На следующий день она улетела домой. А мы вылетели следом, но только в Ниццу.

III

Международный молодежный центр города Грасс

В полдень в воскресенье, когда ударил колокол собора Богоматери и еще после, минуту-другую, пока не угомонились переполошенные птицы, я поискал в себе смелость и, не отыскав ее, все же шагнул навстречу женщине с ценой. Она стояла на углу переулка и площади и не курила. Оглушенные голуби, подавившие все прочие городские звуки крыльеплесканием, были мне поддержкой. Они защищали громким шорохом мой сокровенный вопрос от прохожих ушей. Впервые я заговаривал с женщиной о любви открыто, без кокетства, намеков и двусмысленности.

– Сколько? – спросил я по-французски.

Я изучал ее, сидя на скамье на противоположной стороне Плас Массена, перед тем как встать и подойти к ней. Мне нужно было знать наверняка, что она та, за кого я ее принимаю. А то ведь спросишь: «Сколько?» у бесплатной женщины, – ну вдруг зазевалась и стоит просто так в короткой юбке зеленой кожи, в колготках, порванных на коленях. Нет! Эта верно проститутка. Вне сомнений. Колени розоваты, ими явно поутру натирали пол. Это ей еще повезло, что Франция не признает ковров (по крайней мере я их в домах не встречал), ни настенных, никаких. А то стёсы были бы кровавыми. Зато сразу было бы ясно – проститутка. И не гадал бы две сигареты кряду, она или не она, на трехлепестковой фиалке, всматриваясь и щурясь через площадь с двумя фонтанами.

– Сколько?

У нее добродушное лицо. Курносое и безыдейное. Мысль не блуждает где-то там еще. Она здесь даже не селилась.

– Сто франков, – у нее приятный голос, грудной, мягкий, не пропитый, не прокуренный.

Я люблю людей, которые знают себе цену, – так говорил дедушка. Он водил меня на первомайскую демонстрацию однажды и дважды в мавзолей. В свой выходной. Это мое преимущество перед французами. Что делали вы в детстве по выходным? Да хотя бы ты, женщина с угла площади Массена и безымянного переулка. Ходила ты с дедушкой по выходным смотреть на труп? То-то! Дед любил людей, знавших себе цену. А я нет. И уверенных – нет. И убежденных – нет. Сто франков – это четыре большие пиццы с ветчиной, или десять пачек «Житан», или половина от двухсот, а двести – это сколько мне присылали родители на месяц. Не курить две недели я бы не смог. Нет, наверное, смог бы. Но не ценой трех-четырех сокращений предстательной железы. Двести затяжек против двух выстрелов и еще полкапли… Но я не ухожу. Меня интересует другое.

– Где? – я задаю второй вопрос.

Мне важно понимать, где происходит любовь, если ты бедный пятнадцатилетний бесквартирный.

– «Белград», – она указывает головой в сторону неприметного, врезанного между двух монументальных домов переулка, и отворачивается от меня.

С видом опытного покупателя уверенным шагом я иду в переулок, и первый белесый обшарпанный особняк – отель «Белград». Буква «Д» в вывеске выпала и оставила после себя плесневелый след. Над крыльцом две золотые звезды (гостиница-двоечница), и под звездами старый серб с коровьими глазами – волхвообразный, крупный, начерченный плавными линиями, взъерошенный и преждевременно седой. Допортретный набросок человека. Я сразу догадался, что он серб. Он был похож на среднерусского безымянного мужика, помятого жизнью и пришедшего с восточно-европейской равнины к приморским Альпам. Здесь, в трехстах метрах от первой линии и трехстах франках от лучшей жизни, он стал работать в отеле. И все же серб. Только сербы назовут отель «Белградом». Только французы назовут салат с тунцом «Нисуаз». Только итальянцы назовут тушеного зайца лигурийским. В выборе названий все народы более-менее одинаково тщеславны. Пожалуй, все, кроме евреев. Я не люблю обобщать, но прошлым летом меня вез таксист, и был он (и, видимо, остается) евреем. Мы ехали с Преображенки до Курской, и он разговаривал. Его звали Арон, и он казался мне сложно определяемым, то есть я не мог подобрать то самое прилагательное, которое пригвоздило бы его суть. Он сказал, что зовут его Арон, но имя это не слишком подходящее для Москвы. «Не слишком подходящее» красивое название здоровому страху получить пизды. «Генри», – представился он во второй раз. «Боря», – у меня запасного имени не было. Генри-Арон работал на трех работах и копил. Копил на мечту. Перед тем как остановить машину, он указал рукой вперед, а впереди, за изгибом кольца, должна была быть площадь «Красные ворота», если с ней не стряслось чего худого.

– Я взял в аренду подвал и уже скоро открою свой ресторан.

– Как будет называться? – чертова вежливость требовала показной заинтересованности и человеческого участия.

Из двухсот рублей, что у меня были утром, восемьдесят сейчас заберет Арон, и у меня останется на два пакета молдавского вина по шестьдесят каждый, – себе и девочке, с которой мы вот-вот встретимся у Курского и пойдем в сторону «Октябрьской» прогулочным летним шагом. Это около семи километров, и это несоизмеримо больше полутора тысяч миллилитров молодого молдавского.

– «У Генри», – отвечает он самодовольно, явно обожая себя будущего в это мгновение.

А я не отвечаю, но нахожу недостающее слово, которым его можно было бы описать, – «мудак».

– У вас есть свободные номера?

Серб отвлекается, он многажды моргает и отвечает на русском, с едва отличимым балканским акцентом. Бог его знает, как звучит балканский акцент, но это он.

– Есть. Самый простой сто франков.

А что, в такой дыре водится непростой? Какой-то сложный номер?

– Но я тебе не сдам, парень. Мне по закону нужен твой паспорт. – И сочувственно добавляет: – Тебе должно быть восемнадцать.

– А если не по закону?

– Нельзя. Мы не дома.

Вот-вот подойдет автобус. По воскресеньям он забирает русских детей из школы в Грассе и везет на службу в собор Святителя Николая Чудотворца, что на улице Николая Второго сразу за бульваром Царевич. Мало кто ездит. Чаще всего нас двое. Наташа и я. Автобус ждет нас у вокзала. В час он отправится обратно. Все, что мне нужно было узнать, я узнал. И теперь, думая, как мне скопить сотню франков и добыть фальшивый паспорт, я бегу к остановке, делая лишний крюк по параллельному с улицей Жан Медсан переулку. Вернись я так же, как пришел, бежать бы не пришлось. Но мне неловко идти мимо моей проститутки. Неловко быть несостоявшимся покупателем. Я бы все одно не стал ее… пускай и хочется, даже очень. Но не стал бы. Знать столько всего о болезнях от бабушки, мылить руки по сотни раз на дню – ну какая мне проститутка? Я изъем себя в ожидании мазка. Я буду ворочаться ночами, представлять, как экзотическая болезнь, занесенная в нее марсельским морячком с гогеновских берегов, пожрет мой пятнадцатилетний отросток. Как он посинеет, затем почернеет, как сойдет в могилу в маленьком хуевом гробике, и как бабушка будет плакать над игрушечным надгробием. «Мылом надо было, Борюшка, мылом». Она забила бы ее после, мою женщину с при дороги, ссаными тряпками, но было бы поздно. Обесхуенный, я бы не знал, чем еще мне ненавидеть мир. Так что нет! Пожалуй, я откажу нам, мне, в удовольствии.

Допустим, я бы не покупал ее. Так зачем обратился? Хотелось поговорить о любви с женщиной. «Поговорил?» – спрашивал я себя на бегу. «Поговорил!» В узком просвете румяных крыш носятся чайки. Иная повиснет ненадолго, так, перевести дух, и тотчас пропадает из виду. Переулок узок, и если б не птицы и не облака, небо было бы точно ручей, бегущий в тесном русле черепицы. В окнах – во многих, как выпяченная губа, – цветы. Стены домов их ярче. Оранжевые, розовые, голубые. На белые смотреть невозможно. Я еще только коплю на солнечные очки, а без них белые стены отпечатываются в глазах зелеными прямоугольниками. Звенят на параллельных улицах трамваи. Звенят велосипедные звонки, нагоняющие меня со спины. В одном распахнутом окне звонит телефон и трубку не берут. Окна, лужи, рельсы – все горит обеденным солнцем. И платаны. В ярком свете они голубые. И пар над клумбой – это асфальта пот. Я стараюсь запоминать все, что вижу, и, налетев на старика в шейном платке, кричу его тремор-ному леопардовому кулаку: «Пардон!», а сам про себя повторяю: «Голубой платан, голубой платан». Я помню книгу из родительской библиотеки с большими, во всю страницу, цветными фотокопиями – серия «Мировые шедевры». Я вспоминаю голубые платаны Ван Гога и то, как думал: «Ну не может быть», – и искал описание этого дерева в Большой советской энциклопедии, и убеждался в том, что Ван Гог ошибся. А сейчас, на лету, я понял, что нет, не ошибся Ван Гог. Просто я мудак. Такой же мудак, как таксист Арон, только маленький.

Сто франков! Вот сколько мне надо на гостиницу. Мне необходимы сто франков, документы и ее согласие – о ней после, она еще не знает меня, только видела мельком. Она француженка и, как будто быть француженкой ей мало, еще и парижанка, и учится в параллельном, только литература у нас совместная. «Голубой платан», – повторяю я раз за разом и добегаю до автобуса. Ожидаемо Наташа первая. Такие всегда всё успевают – обязательные и услужливые. Ждет, курит, уверенно говорит по-французски, как на втором родном, с сорокалетним водителем. Его зовут Франсуа, он родом из Авиньона, и все это нестерпимо скучно… Рабочий руля и педалей ей подмигивает и вроде бы как ухаживает. По-пролетарски, с частым морганием и шуточками про «у-ля-ля». Ему всего-то сорок, а ей целых пятнадцать, и она спелая, и она из-под Новосибирска. У нее голубые навыкате глаза, озорная улыбка (я получила двойку, папочка) и скромный церковный платочек поверх вьющихся как стружка медных волос, и сейчас 1997 год, и еще почти все мыслимо и дозволено.

– Она – Моника Белуччи рюс, – обращается он ко мне и весь мелко дрожит и ерзает на водительском кресле.

Ну в одном он прав – она точно рюс. Рюс, белль и ортодокс.

Мы дружим. Наташа и я. Дружим, как дружат русские за границей. Как дружат два пескаря в аквариуме, наводненном рыбами пестрыми и разноцветными. Дружат из необходимости. К середине первого триместра я стал меньше проводить время с соотечественниками, сузив тоску по родине до Наташи. Я не хотел держаться за корни (оставьте это садовникам), за связи, за понимание друг друга с полуслова и за постоянное проговаривание знакомых между своими московских маршрутов. Не без придыхания, разумеется. Все эти разговоры цитатами из кинолент страшно опостылели. Недобрая половина бесед сводилась к «все у них не как у людей», а мне так не казалось. Все у них было как у людей – они все также беззаветно любили деньги, мечтали о сексе, покупали туалетную бумагу (три упаковки по цене двух) и гнали мысли о неотвратимой смерти.

Нарочитое пренебрежение русских детей детьми европейскими во дворике частной английской школы казалось мне банальным презрением буржуазии новой к буржуазии мелкой. Ну да – отчего не смотреть Валере Шерстову, мальчику из десятого, уничижительным взглядом на соседа по комнате Поля. Отец Поля всего-то руководитель чего-то там в Центробанке Франции. Куда Полю до Валериной русской любви к масштабу. Валера планировал купить прогулочный катер по завершении школы и больше, по-моему, не планировал ничего. А отец Поля однажды возьмет и помрет, так и не постигнув простоту воровства. Разве понял бы он, что можно было вот так просто взять и сприватизировать целый, к примеру, горно-обогатительный комбинат. Какой-нибудь ЗАО «Бургундский Цветмет»? Потому Валера и хлопал Поля по плечу, по-старшебратски, как только хлопают в России, и советовал Полю мечтать шире – мечтать о большом. Желание Поля объездить Европу автостопом казалось Валере мелковатым, как заводь, в которой его парусник сел бы на мель. Мне Валера казался мудаком, да и не казался, так и было, и с не давних пор, с середины осени, я его не демонстративно, нет, но избегал, а заодно всех прочих вращающихся вокруг него подвалерчиков, точно чайки вокруг самого раннего рыбака.

Наташа другая. Мы похожи. Не внешне, нет. Я лучше. Мы похожи семьями, похожи тем, кем мы были до девяносто первого года. Ее отец не был секретарем комсомольской организации. Старший сводный брат не догадался открыть банк и перепродавать населению иностранные кредиты под больший процент. Дядя ее не заведовал недрами, теми самыми, на которые покушаются неприятели, но воруются все равно своими. Это, наверное, из патриотизма русские пиздят общее, – чтобы врагам ничего не досталось. Так доставайся же ты мне! Это не воровство – нет, это воровство превентивное и, стало быть, благое. Наташа была из цельной семьи, крепкой, работящей, старающейся просто не быть бедной, где две трети семейного бюджета тратились на оплату учебы единственного ребенка. Это обстоятельство нас сблизило. Хорошая Наташа. С веселыми глазами, широкими бедрами и крепкими икрами.

Город кончился. Мы двигались по ровной и скучной дороге, делящей пополам молодой лес из однообразных хвойных кустов. Их ветви тянулись вверх, а не наоборот, как следовало бы. Наташа спала. В церкви она плакала, я был в этом уверен. Она плачет на всякой воскресной службе. Я как-то спросил ее, что стряслось. Может, дома что? Но она не ответила и покачала миленькой головой из стороны в сторону. Однажды я видел, как такое движение проделывает корова, старающаяся согнать слепня с глаза. Должно быть, девочка добрая. Добрая как корова. Коровы ведь не бывают злыми? Я злых коров прежде не видал.

Она заговорила со мной в сентябре. Мы представлялись новой учительнице литературы, мадам Вижье, вставали, говорили, как нас зовут и откуда мы, и она каждому жала руку. До того дня я не жал женщине руку. Русские так не делают. Наташа сказала учительнице, что зовется Натали. Нет, не Наталья, а вот это пошленькое имя, отдающие сериалами о девятнадцатом веке. И что она, Натали, из Моску. Если Наташу можно съесть, то Натали придется кушать. Я тихо хохотнул. На перемене она показала себя смелой девочкой и, поманив меня указательным пальцем (а я растерялся и послушно приблизился), спросила: «Как ты узнал, что я не с Москвы?» Я улыбнулся и пожал ей руку: «Боря».

Автобус затормозил перед поворотом, и я успел рассмотреть семью французов. Под деревом они поставили стол. Два подростка, мальчики, несли из открытого багажника корзины, полные всего. (Полные яств – написал бы тот, кто знает мертвых слов поболее моего.) Я заметил над сырами батон салями, обязательный багет и зеленое горлышко винной бутылки. Ветер трепал черные вихрастые волосы мужчины лет этак сорока пяти. Его жена что-то смахивала со скатерти, возможно просыпанную соль, подгоняемую ветром. Одинокий разрезанный надвое помидор качался у края стола. Его вторая половинка перемалывалась в большом губастом рту француза. Еще я успел разглядеть, как солнце лезло нахрапом, нагло, сквозь густую крону и прорезалось тонкими лучами. Бледные диски ползали по скатерти, как какие-нибудь прожектора в ночном небе. Все четверо не походили на людей счастливых. Что-то тяжелое, даже тираническое померещилось мне в развалившейся на стуле фигуре папы, в суетливости его мелкокалиберной женщины и в послушании его детей. Семья служила ему с надрывом. А вдруг он их бьет и терзает? А соберется дождь? А польет? И раз польет, то польет не переставая – такова здешняя зима, – что тогда? Тогда они вернутся в коттедж, где в глиняных кадках по бокам двери – пальмы. Они войдут, он снимет ремень и с порога взметнет к небу руку (допустим, правую) с этим хлестким орудием, намотанным на кулак. Может, оттого они и гримасничали, а не веселились взаправду? А лес служил женщине и ее сыновьям отдушиной? А дом – их тюрьма?

Меня несло быстрее автобуса. Он плутал. Один раз водитель возвращался к кругу и, объехав его, поворачивал на новую необъезженную просеку. Дважды он останавливался на бензоколонках и шел к другим водителям автобусов со сложенной дорожной картой под мышкой. Наташа все так же спала. А я сидел за обеденным продольным столом и наблюдал за семьей из четырех человек. Я уже знал, как каждого зовут (жену – Луиз), чем болен старший сын (у него дислексия, как у шведского короля), на которую соседку дрочит отец и как бережливо Луиз скручивает тюбик зубной пасты, не выбрасывая его преждевременно, а только после того, как заберет из него все. За мной водится с детства – представлять в подробностях не известных мне людей. Додумывать их жизнь. Говорить в уме их голосами. Ставить их в затруднительные положения, а иногда и в позы, и помогать им. Я мягкотелый божок. Сам ставлю подножку, сам и гипс кладу. В периоды представлений разворачивающегося во мне театра я ухожу подальше от самого себя и поглядываю, как мое неподвижное лицо уставится в никуда и глаза подолгу не моргают.

В выветренном детстве я любил замирать, стоя на мысках перед окном. Мама после работы спала, не так, как сейчас спит Наташа, развалившись с разинутым ртом и подрагивающей бровью. Мама спала изящно. Она, тонкая и холодная, спала не шевелясь, держа руки поверх одеяла. Длинные худые пальцы были все в перстнях, аккуратных, с одним камнем, не более, все бабушкины и прабабушкины. У нее тонкий, но большой нос. Я тяну голову к плечу, чтобы перевернуть мир на девяносто градусов, и подолгу вглядываюсь в ее лицо, до тех пор, пока в сумерках не начинает мерещиться, что белая ее кожа – водная гладь, а римский нос – парус. Когда виденье становилось слишком уж живым и я мог различить волны и ловил доносящиеся голоса матросов, я встряхивал головой и быстро моргал, до тех пор, пока мир не становился знакомым, а маринистика – мамой Мариной. Налюбовавшись ею, я шел на мысках к окну и, подтянувшись на руках, смотрел на соседний дом. Он был одноподъездным, с лампой над козырьком, часто мигающей в ветренную погоду. Сыпал снег, редкий, и еще не скапливался на земле. Ритмично скрипели пустые качели. Голые деревья не дотягивались до нашего девятого, качались на уровне шестого в негодовании или недоумении. Однажды они были великанами. Десять лет назад нашего дома не было. А полвека назад земля под домом была деревней – по школе бродили страшилки о снесенном кладбище. Само собой древнем, чумном, цыганском и прочее. В доме напротив загорелось окно. В погасший двор вылилось немного желтого света. Я разглядел письменный стол, и… свет погас. Автобус остановился.

– Хорошего вечера, красотка, и сладких-сладких снов, – обращался к Наташе игривый водитель, а она толкала меня локтем в бок.

– Борька, у тебя слюна…

– Вежливый человек, сделал бы вид, что не заметил, – я вытер губу рукавом, а Наташа растерялась.

Я провожал ее до женского корпуса. Мужской пансион был на миссионерском отдалении от девочек. Тестостерон загоняют в клетки, подальше, то и верно. Это все устраивают взрослые мужчины, отцы и деды. Трясутся за дочерей и внучек. И все зря. Все равно мы придем и заберем их. А будете препятствовать – и жен заберем. Я «В мире животных» один, что ли, смотрел? Со дня на день заберу я, а после заберут у меня… Дорожка к корпусу поднималась, вилась и вырастала в ступени. И дернул же черт кого-то построить школу на склоне. Земля, что ли, здесь дешевле, чем на приморской равнине? Тропинка сужается, нас теснит акация в фиолетовом цвету, и к дверям общежития мы подходим, соприкасаясь плечами.

– Зайдешь? Я чай заварю.

Наташа глуповато улыбается, и виной тому ее неуверенность. Не пойду. Из вредности. Пускай до шести еще час и я могу находиться у нее в комнате, не нарушая правил. Но знаю наперед, как потечет этот вечер – киселем. Будет сладкий чай. Обязательный вздох по родине. Максимум голова ее ляжет на мое плечо. Дождь застучит. Она вытянет с полки фотоальбом, втиснутый промеж жизни Арсеньева и записок охотника, и полетят томские фотопортреты. Вот в сто первый раз – слепой мальчик, ее большая первая любовь, потерявший пол-лица в результате несчастного случая на охоте. А вот и дядя Коля, старший брат ее папы, работавший в советской милиции и переродившийся в ясновидящего в 91-м году. И ведь не без его помощи, томского провидца и целителя дяди Коли, моя ласковая Наташа живет у подножья приморских Альп… На хуй вас всех. Я по-отечески треплю ее по плечу и бегу вниз по ступенькам. Мне легко, и мне похуй на дядю Колю и сладкий чай. Похуй на Наташины теплый живот и густые русые брови. Пахнет магнолия, шуршит в кустах дождь. Кланяются пальмы. Хвойный лес, уходящий далеко за школу, гаснет, как сцена. Мне пятнадцать. Все думают, что шестнадцать. А мне пятнадцать. Я красив. Волосы мои черные и взъерошенные, глаза зеленые, кожа белая (я презираю загар). Вешу я всего ничего. Ребра перебираются пальцами. Они проступают через майку. И у меня материн нос! Я красив. Красив, глуп и пуст. И мне похуй, что русские не говорят про мужчину «красивый»! Я говорю. Похуй, что не здороваются с женщинами за руку – я здороваюсь. Пусть кто-то еще, там, позади, остается – серьезным, хмурым, рассудительным, отважным, уважительным, щедрым, мудрым, благонадежным, сдержанным, проверенным, уверенным. Оставьте себе весь этот пиздопад военно-аграрных прилагательных. Оставьте их тем, кто говорит: «Жизнь такая штука…» Я красивый, иду по Грассу, пятнадцатилетний, и у меня в душе ни одного жизнеутверждающего прилагательного. И все же почему она плачет? Почему она плачет и ездит на службы? А что, если она больше и глубже, чем кажется? Что, если она открывается мне, как Петербург москвичу, только летней стороной?

– Привет! Привет! Салю! Как в городе?

У входа толкутся ребята. Совершенно разноцветные. Пойди найди две пары одинаковых джинсов! И Валера с тонкой пидорской сигаретой в мелких злых губах, и Поль со своей французской вывернутой губой. Высыпал почти весь корпус. Все, кроме соседа Эда. Все приветливые. Все меня любят! Все! И друзья, и не совсем. Меня не любить нельзя. Нелюбовь воспрещается. Бабушка любила, и вы все будете. Волка ноги кормят, а Бореньку бабушка. Так я хотел начать свое повествование, но забыл и начал с главного – с любви к безотказной женщине.

Темно. Дождь разошелся, как турист в Египте. Бьет по карнизу. В окно робко стучит пальмовый лист. Хороша непогода. В грозу ночь ранняя, а сон глубок.

Голова Эдварда свешивается со второго этажа кровати, как будто она Бэтменова.

– Спросил? – Эдвард знал, зачем я ездил.

– Спросил, – я закуриваю, лежа в кровати, а пальцем ноги дотягиваюсь и толкаю окно.

Синий дым, похожий на неоформленного джина, тянется в створку.

– Почем?

– Сто за бабу, сто за гостиницу.

– Восемь пицц! Да ни за что… И без любви, – и его голова уползает обратно, будто это голова Человека-паука.

– Хорошая? – спрашивает он.

– Чего? – я стреляю окурком, промазываю, он отскакивает от окна, искрит и падает на кафельный пол.

Я матерюсь и раскутываюсь. Ноги тотчас леденеют.

– Женщина хорошая?

– Хорошая. Такая, знаешь? Вступила в схватку со старостью и, конечно, проигрывает, но упирается.

– Хорошая, – Эдвард отворачивается к стене, театрально (в два оборота) закутывается в широкое одеяло, как какой-нибудь древний грек, и, высвободив одну руку, дает ей свеситься со второго этажа, как уже какой-нибудь христианский мученик, и засыпает.

Эдвард свистит на выдохе. Дождь бегает по подтопленной дорожке, опоясывающей корпус. Цветы в вазах перед входом развалились, как пьяные на скамейке, выгнулись неестественно, свесились и мотают головами. А я не сплю. Мне одиноко. Мне хочется и к француженке, и к сегодняшней проститутке, и даже к Наташе. Вот накрыться бы сейчас пиздой, большой как одеяло, оттаять и выспаться.

IV

Арабы

Еще вчера билась за жизнь осень. Вы же помните? Голубые платаны там, горящие окна, магнолия и что-то еще… К ночи ноябрь отошел.

– На кого ты нас оставил, ноябрь?

– На декабрь, мудачье, – и без оглядки и без сожаления бросил.

Лило с вечера, не переставая. Тощие стены отсырели. Сточная труба сбоку от окна захлебывалась и тряслась. Наружу вырвался первый кашель – мой, не Эдварда. Настал день резиновых тапочек и вязаных носков, привезенных из дома. Сосед возился с масляным обогревателем. Он нагревался и, не успев отопить нашу девятиметровую комнату, выбивал пробки. Закапал кран, как будто выжидал зиму, сдался и заболел. По дорожке, ведущей к школе, разбежались ручьи. Наперегонки неслись листья.

– Ставлю на желтый, до поворота.

Эдвард смотрел в окно через мое плечо.

– Я на шишку! По франку?

– Шишки из другой лиги. Так не честно, – и Эд (так его звал только я) по рукам со мной не ударил.

Я посмотрел еще немного, как дождь неравномерно поливает дорогу. Облачной лейкой водили то вперед, то назад. Водяные шторы мигрировали на глазах. Мне уже бывало тоскливо, однажды в Черемушках и дважды в Чертанове, но тогда я был маленьким и грусть проходила вместе с осадками. Француженка! Ее зовут Аурелия, и я думаю о ней вот уже который месяц. Но она, как та шишечка в ручье, она не из моей лиги. За ней таскаются и старшеклассники, и спортсмены в джемперах с логотипом школы, и Валера в их числе, и какой-то еще херов Энтони – сын члена палаты лордов и прямой потомок Мэри Шелли, и прочие ублюдки. Куда мне до нее, она росла в Париже, и сам Наполеон Москву однажды сжег…

Эдвард разлил чай по кружкам и бросил в мою кубик сахара. Тот поднял волну. Подбросил каплю и успокоился. Эдвард поморщился. Сахар в чае казался ему чем-то плебейским, чем-то гадким, но он не докучал и не объяснял, как правильно. Во всей школе он был самым близким моим другом. Так близко подбирался только Федор. Но оставим его. Он в Москве, все в той же нашей 47-й школе, в которой я его бросил.

Эдвард гений. Гений в самом что ни на есть прямом смысле. Араб, ливанец, асексуал, шахматист, математик, музыкант, языковед, поэт, подросток. Этому всему пятнадцать лет, как мне. У него недосягаемый IQ, о нем писали в газетах, он учится, не покидая комнаты, просто потому что не хочет ходить до класса какие-то триста шагов. Домашнее задание приношу в обед я, а он до моего возвращения лежит и играет на электрогитаре. Я не слышу, настолько ли он хорош, как хвалится. От его черного «Ибанеза» тянется шнур к колонке, а из колонки поднимается другой, ведущий к его огромным шлемоподобным наушникам… Я, когда после уроков лежу и глазею на шпалы досок, поддерживающие его матрац, слышу только редкий глухой бой медиатора по струне – пилит соляк, наверное.

Эдвард асексуален. Он не бегает как собака с высунувшимся языком в поиске поспешной любви. Он как будто от природы сыт. Даже нет, он не был от природы голоден. Я ему завидовал по-доброму. Он объявил всякой пизде бойкот и не страдал от уныния. Слезы ревности не душили его. Пожар сердца не беспокоил сон. Он не вступал в рукопашный бой с одиночеством. Родительские двести франков он тратил по-умному – он их не тратил. Складывал. Ему нравилось само знание, что налички у него больше, чем у многих. Валера не в счет.

Эдвард – коренастый, низкорослый мальчик. Широкий в плечах. Нос его, пожалуй, даже больше моего, но он другой. Его нос библейский. Назвать его крючковатым равнялось бы богохульству. Это ближневосточный крюк, с опорными ноздрями – пойди у него носом кровь, понадобились бы пни, а не вата. Но он при мне не кровил. Перед выходом он дергает меня за рюкзак и останавливает.

– Забыл тебе сказать. Мою партию… защиту. Вчера опубликовали во «Французском ревью». Даже денег дадут.

– Чувак, – и мы встречаемся кулачками.

Я захлопываю дверь, и с той стороны доносится глухой звук струн. Родителям моим он нравится. Они знают его с моих слов. И не надо им знать, что мои «отлично» по математике и физике добываются Эдвардом в сортире. Он демонстративно решает мою домашку, пока гадит, потому что такое простое и бесполезное дело, как урок, не должно отвлекать нас от важного. Важное – это треп дождливого дня и лежание по разным полкам.

Свое «важное» я еще не нашел, а Эдвард нашел. Когда я возвращался с занятий, он запахивал свой ливанский халат, слезал с кровати и садился за наш сдвоенный стол. Щелкал включатель лампочки, и он, как гадалка с картами, принимался возить бумажки по столу, пытаясь восстановить хронологию им написанного. Были там и клочки туалетной бумаги, и салфетки, и выдранные из учебников страницы, и даже исписанная сигаретная пачка. Он писал затяжной белый стих на арабском – сатиру, как он мне объяснял. Называлась она «На фисташке в ад и обратно» и повествовала о горе-пророке, который обращал вино в воду, за что его били на свадьбах. Он читал сперва на арабском, по четыре строфы, затем на ходу переводил себя же на английский. Эдвард говорил, что на французском в его голове получается лучше, но щадил меня и мои возможности, зная, что мой IQ болтается в нижних пределах нормы и что за три месяца жалким французским я так и не овладел.

Стоял туман

И мой стоял

Так мы стояли

В непогоду оба.

И мы ржали, а проржавшись, я совал ему свою домашку. Он понимающе кивал и лез в шкафчик за туалетной бумагой.

Гениям – гениево, а мне в класс. Небо висело тусклым, и ему помогали два неоновых плафона. Теперь зимы другие. Это не когда отец откапывает во дворе машину, это когда днем горит голубоватый свет. Я ненавидел оба варианта. Я много чего ненавидел. Не сказать, чтобы я жаловал три других времени года. Жарко – холодно, светло – темно, какая разница? Вся погода замкнута внутри настроения. И хорошо бывает только тогда, когда внутреннее совпадает с внешним. Было утро грязного понедельника (так я звал дни недели, потворствуя православной традиции). Раз есть чистый четверг, пускай понедельник будет грязным, а вторник просто хуевым. Неустойчивые выражения придумывались лучше всего на физике. Вторник – день-ублюдок. Самый подлый и ничтожный из семи гномов-дней. Уже прошел целый понедельник, и ты уже измучился жить, а до пятницы еще как до поминок по Белоснежке. Вторнику не даст никто. Уверен, что Гитлер, Нерон и мать Тереза родились во вторник. Но я отвлекся… А что, если моим «важным» будет отвлекаться? Развлекаться – будет «важным» Валеры. А отвлекаться – моим. Отвлечение… пожалуй, да!

Первая пара – компьютерный класс. Пришлый инженер из академгородка София Антиполис рассказывал, что такое электронная почта, чем она в перспективе упростит жизнь и сбережет время. Зачем мне упрощать жизнь? Проще не бывает, думал я и смотрел на полную Софию Скаримбас, гречанку с острова Парос. И зачем беречь время? Время – это все, что у меня есть. Мой друг, сосед по парте Натан Эрнст, был вдумчив и напряжен. Мозг его тужился, а глаза он сощурил так сильно, что веснушки у глаз исчезли в новообразованных морщинах. Пока я зарегистрировал свой первый ящик, простой, как сон козы, – фамилия и число, Натан пробовал сотни и регистрировал десятки – туризм. фр, секс. фр, секс-2.фр, и бубнил, что сволочи уже все нормальное разобрали. Задребезжал железный голос звонка, заскрипели ножки стульев и захлопал в ладони Натан.

– Есть, – он записывал названия в блокнот, – есть!

На перемене он стрельнул сигарету (свои он вечно забывал в общежитии) и сообщил что жопа. фр – его! Курить можно было только на улице, и в ливень мы набивались под единственный желтый навес с красной надписью «Киоск». Надо сказать, что в девяносто седьмом во Франции не курили только мертвецы.

София Скаримбас стояла бок о бок со мной и хвастала подругам мобильным телефоном. Первым в нашей школе. Ее мягкие руки пахли сливочным маслом. Хотелось припасть к ее надежному плечу и спать безмятежным сном. Меня она недолюбливала и приблизительно с октября только кивала мне, если уж жизнь загоняла нас в один школьный коридор и заставала идущими навстречу друг другу. У нее были невиданные соски. Бледно-розовые и гладкие. Похожие на срез докторской колбасы, и сколько бы я ни водил по ним языком, ничего из них не выступало. Дышала тяжело. О бедро мое терлась, а сосковая гладь не менялась. И как она собирается кормить детей? Откуда потечет? Столько всего в мире неясного… Она была однажды в нашей комнате. Эдвард уполз в наушниках с гитарой на свой бельэтаж, а нас перенесло с моей койки на пол. Разделась она только по пояс, и всякие мои попытки расстегнуть на ней джинсы пресекали ее упитанные пальцы-стражи. Они брали мои руки и перебрасывали их с фронта в тыл, на крашенные волосы с черными корнями. «Ну, – думал я, – и что мне делать с твоими волосами?» Надо, наверное, было водить по ним, или гладить, или косички вить… Она целовалась как будто с утра не ела, как будто мой язык поддастся и она заглотит его.

Битый час пустых облизываний ротовой полости, а иногда и щек меня измотал, точно осла, идущего за подвешенной морковкой. Эрекция, сдавленная джинсами, не давала ни встать, не переменить позу. Он самый вытянулся вдоль правой ляжки и впечатался в штанину. Ногой было не пошевелить. «Перочинный хуй», – подумал я и запомнил новое неустойчивое выражение. Я ворочал в ее рту языком и думал уже об одном: образуются ли тромбы в затекшей ноге? Но я не мог первым прервать страдание. Я воспитанный – девочек обижать нельзя. И я терпел и делал вид, что поцелуи без продолжения – тоже здорово. Конечно! Я же люблю лизать винную пробку и не пить… Или радоваться чужому выигрышу в лотерею… Спас комендантский час. Провыла сирена. Первая. Скоро начнется обход, и все должны быть на местах. Иначе выговор. София Скаримбас из тех, кто боится выговоров. Ее никогда не били, и я рад, что выговор числится в списке ее страхов. Когда она надевала свитер, страстно отброшенный на мой письменный стол, я заметил, что подмышки ее не бриты. Видать, очередное утверждение… Мои, наоборот, бриты, и это не утверждение, нет, и не позиция. Это не бунт и не русофобия. Это личное. Мне волосы подмышками нужны, как Софии Скаримбас ебля. Не очень. В дверях она все не могла проститься и все запрокидывала голову, не как припадочная, нет, а как будто мы расстаемся на век. Какое счастье, какое облегчение закрыть за лишним человеком дверь. Это выдох. Это праздник прерванной боли. Я допил вино, что она принесла, спрятал пустую бутылку под кровать, почистил зубы и открыл окно. Бывает, что охранник обращает внимание на запах, но редко, только когда он не в духе, ну или в доебистом духе. Но так как пьет весь коридор, ничего мне особенно не грозит.

– Пил? – спросит он по-французски.

– Нон, – отвечу я на его неродном. Он алжирец. С хуя белому французу идти охранником в школу.

– Салям, – крикнет ему Эдвард со второго этажа, и тот кивнет и пойдет к следующим комнатам.

После трех-четырех сигарет, после черного чая, когда стояк сдулся и напоминал одну только мансарду от сложившегося дома (парового отопления в комнатах не было), я ворочался, и незнакомая боль не давала спать.

– Эд, спишь?

– Не.

– Эд, у тебя ведь отец врач?

– Да. Глазной хирург.

– У меня яйца болят… Это рак?

– Как болят?

– Дотронуться не могу. И тяжелые. Как не мои.

– Покажешь?

Я замешкался, а он вдруг захохотал, да так, что нам постучали в стену. Я вылез из-под одеяла и подтянулся до его кровати. Эдвард держал фонарик в левой и Эсхила в мягкой обложке в правой, а ламповый свет, повернутый к его лицу, бросал зловещую тень носа на стену.

– Это синие яйца, – сказал он со знанием.

– Что, прости?

– Синие яйца… Бывает такое. Когда долго почти-почти, и нет. Это пройдет. Если…

– Если что?

– Если подрочить.

Я нашел впотьмах свитер и ключи.

– Эд?

– А?

– Журнал есть какой?

– У тебя с моими не выйдет. Там все больше шахматы. Правда, в ферзях что-то есть…

Я еще постоял, качаясь на мысках. Он вернулся к чтению, и его настенная тень слилась с общей темнотой комнаты.

– Эд?

– А?

– Я твои тапочки возьму? Пол холодный.

– Возьми, – он перелистнул страницу, – только не задрочи.

Владельцам телефонов со всем порно мира в кармане не понять, нет, каково это – взывать к воображению в общественном туалете с десятью кабинками на двести человек. Сначала ищешь более-менее не засранную. Находишь. Поднимаешь глаза, а стена изрисована монахинями-католичками, поедающими друг у друга жопы. Естественно, располагает, но как-то грешно, что ли. Находишь другую – подходящую, в этой только надпись «рэдиохед» и приписка «Патрик, твою Элен ебет весь этаж» – вполне безгрешно. Но все равно есть одно «но». Против кабинок с унитазами десять кабинок душевых, и в одной до сих пор какая-то сволочь моется и поет. Плохо поет. Я и под хорошее пение не горазд дрочить, а у этого все ноты мимо. Сажусь и утыкаюсь лбом в дверь. Телефонов-то не было, вот и водишь пальцем по стене, а стена не монитор. Вообще ни хуя не происходит. Водишь и ждешь, пока какой-то мудила допоет «Байсикл» группы «Квин». Он бы с таким слухом что-нибудь попроще выбрал, ей-богу.

Представлять Софию Скаримбас нету сил. Как ее в воображении ни поворачивай, волосы из подмышки колышутся, как водоросли в неспокойной воде. Наташу? Ну нет. Она такая хорошая, что даже в церкви плачет. Я бы представил недавнюю проститутку и ее струганые колени, но что фантазировать зазря – нету у меня ни документов, ни сотни франков. Мне не нравилась эта затея. Я люблю покой комнаты, Эдвард все же, бывает, покидает ее, когда уходит мыться. Но боль – она не даст выспаться, а утро наступит своим грязным сапогом уже совсем скоро. Аурелия! Да! Конечно да! Девочка, которую любят все, и возможно даже Валера. И Эдвард бы ее любил, не будь он равнодушным. Ее верхняя губа подминает нижнюю, тонкую, и припухлая она ровно под переносицей, как у винтажных кукол. Аурелия грызет карандаш и лижет графитовое острие, перед тем как записать в тетрадь. Стоило вспомнить карандаш, как доселе съежившийся, как теща под кондиционером, повел себя, как глупый пес, радостно вытянув шею в окно – а? кто? где? карандаш? какой карандаш? Эдвард был прав. Столько семени я не видел даже «В мире животных». Мне даже показалось, что я услышал, как хрустнула предстательная железа. Чего уж там карандаш… Залило и рэдиохэд, и Патрика с несчастной Элен. А я знал, что надписи в туалете не врут…

– Легче? – спросил Эд.

Фонарик не горел, и я думал, он спит.

– Легче.

Боли и правда не было. Ее рукой сняло.

– Тапочки целы?

Мы еще немного поржали, и он засопел. Провалился и я следом. А в последующие дни, когда София приходила к нашей двери, на стук отвечал Эд и убедительно врал, что меня нет. Мы переглядывались и беззвучно хихикали. Я разглядывал арабскую вязь его произведения, а он глухим басом отвечал: «Извини, Софья, я голый» – на ее вопрос: «Можно я его у вас подожду?» Третьего пришествия не было. София была неплохой. Она не была дурой. И все бы ничего, но вот просто не нравилась. Бывает же. Думал, нравится, ан нет. Да и синих яиц и той одинокой ночи в кабинке я ей не смогу простить.

Второй парой была алгебра, и на уроке присутствовала одна только моя субтильная оболочка. Я тоже считал, но не все эти fx на доске. Я считал деньги. За уроки я не переживал, – Эдвард ходил в туалет исправно, по часам. Я шел в мыслях по Ницце, спотыкаясь о денежные подножки на каждом шагу. Прогулку я начал с угла площади Массена. Вчерашнюю проститутку я представил памятником, точкой отсчета. А ведь и правда, было бы куда честней если б монументы возводили в честь шлюх. Ну сколько можно ставить всех этих генералов и изобретателей. И односложные таблички «От жителей, с благодарностью». Да дерни любого за рукав и спроси: «Что, благодарен ты Мари Кюри, братец?» – а он: «Как пить дать, благодарен. Век ее не забуду. Мари нашу Кюри. Вот и памятник какой ей поставили. Белый! Он и пахнет хорошо! Потому что разбили цветник с флоксами под ее каменными ногами!» Да ну перестаньте… Искренним был бы памятник женщине с протертыми коленями. Какой-нибудь Женевьеве от горожан. И пережившие ее горожане осторожно смахивали бы слезинку благодарности так, чтобы жены не замечали. А если заметят, то можно сделать вид, что ветерок занес соринку, и втереть женевьевскую слезинку в переносицу. Она ведь роняла ваши капли на паркет? Роняла! Вот и вы будьте людьми, поставьте ей памятник на площади Массена и роняйте в ее память слезы. Так я лениво думаю о блядях и градостроительстве и едва не влетаю в столб, которого здесь и нет, потому что я в классе, сижу у большого окна, вожу ручкой в тетради, и вместо формул получается то перевернутая бабочка Аурелииных губ, то хуй на ангельских крылышках. Обогнув столб, я замечаю, что чередующаяся черная и белая плитка площади закончилась, и нахожу себя на Английской набережной. Она заполнена великолепными людьми. Богатыми и прелестными до бесстыдства. Вы же помните, что я красив? Я признался вам, пока брел к себе от Наташиного подъезда. Так вот – я красив. И я не испытываю чрезвычайного стеснения среди этих людей. Так, некоторую неловкость, которую испытывает неимущий в богатом доме. Семьсот франков! Мне необходимы семьсот франков. Не так сильно, как восемьсот франков. Но сильно.

Номер в «Белграде» – сто.

Очки с темными стеклами (дужки тонкие, металлические) – сто пятьдесят.

Серые брюки (с узким обхватом голени) – восемьдесят-девяносто франков.

Черная рубашка поло – сто двадцать франков.

Итого: четыреста пятьдесят – четыреста шестьдесят франков.

Так зачем семьсот? Как! Я сижу, откинувшись в кресле, во всем великолепии, в серых брюках, в черной рубашке и очках, с ключом от номера в кармане, и Аурелия подходит со спины, закрывает мне глаза руками, склоняет голову и шепчет в ухо: «Ку-ку». Она шепчет, а ветер с моря треплет наши волосы – они у нас одной длины. Мои черные, ее розовые. А за углом площадь Массена с черными плитами и розовыми стенами, и мы как нельзя уместны. Так зачем семьсот? Затем, что мне не достает трехсот пятидесяти франков ее покормить. Да не может быть! Что такого большого может съесть эта тоненькая девочка? Зачем тебе триста пятьдесят франков? Отвечаю. Много мы есть не предполагаем. Но кресло, в котором я расползся, с закинутой на ногу ногой, с выпиравшим из-под узких брюк острым коленом; так вот кресло это, багровое и велюровое, стоит на террасе перед центральным входом гостиницы «Негреско». Нет. Это не гостиница. Это счастливый мир в камне. Надо мною окна – большие и овальные, крохотные и круглые, и каждое обрамлено мертвыми цветами и барочными вензелечками… И в окнах дамы. Хорошие! А передо мною пальмы; тощие, гибкие, с густой зеленой гривой в самом верху. И полукруглая башня, у подножья которой буржуазное кафе венчается куполом из блеклого, едва розового камня. И из темени купола – золотой флагшток с поникшим флагом Франции. Поникшим – потому что начался штиль. Один эспрессо обойдется мне в восемьдесят франков (это как пропить черное поло), а нас двое. Я, само собой, не буду голоден. Аурелия захочет сладкого. Я не представляю, как она может хотеть что-нибудь другое. Ее игрушечный рот не вяжется ни с сэндвичем, ни с не прожаренным кубиком тунца, выловленным из-под салатового листа. В нем, как мне грезится, пропадают разноцветные макаруны или пальчиковый бисквит с липкой пудрой. Она ломает печенье, что-то возмущенно мне рассказывает, – она же француженка, – жестикулирует, дуется, изображает обидчика – какую-нибудь грубую продавщицу из парфюмерного, откуда она только что пришла на свидание со мной. А я киваю, улыбаюсь когда нужно, а когда не нужно – не улыбаюсь, и ни хуя не слушаю. Я только смахиваю крошки с уголка ее рта накрахмаленной салфеткой и жду, когда мы встанем и пойдем в «Белград». «Белград». «Белград»… Дурак! Документов все равно нет, и картина «Преддверие» разлетается, как голова одуванчика, – на нее дует звонок, и снова мир гремит, скрипит и лает.

Дождь ушел в глубь страны, в сторону Альп, и перемена наполнилась соленым ветром с юга. Солнце лезло, расталкивая тучи, выбивалось божественными столбами света – ну так, наверное, думали легковерные. Просто глупая дыра в глупом облачном небе. Я плелся в столовую, игнорируя лужи – ноги и так были сырыми, а нос уже сопливым. С листьев еще капало, и чуть только усиливалось движение воздуха, казалось, что дождь вернулся. Но это был обман. До вечера не начнет.

Иногда жизнь задает более сложные вопросы, чем «Сколько вокзалов на площади трех вокзалов?». Перед столовой, пропустив очередь, стояла Ауре-лия и, казалось, никого не ждала. Заговорить? Или кивнуть? Или пройти мимо? Ленинградский, Ярославский или Казанский? Ленинградский!

– Салют! – я остановился и пожалел. Надо было поздороваться на ходу. А теперь я стою, как мудак, без новых очков и без нового поло, и как будто обязываю ее мне ответить.

– Салют! – и смотрит, и смотрит, и не отводит глаза. – Ну чего тебе? Чего ты все высматриваешь? Ты хотел что-то мне сказать?

Да! Вот она! Настоящая европейская женщина. Будущее следующего века. Все сама! И заговорит, и выручит, и придет на помощь неуверенному подростку. Все сделает. Только за бисквит в «Негреско» не заплатит. Предложит. Возможно, даже и захочет. Но я не дам. Нет! Не так меня воспитал дедушка. И я все еще молчу и пытаюсь соскрести с языка слова.

– Ну? – девочка из будущего теряет терпение.

– В пятницу вечеринка. У Бена. Я хотел тебя пригласить. Ну, то есть в дом Бена, но со мной…

Ее верхняя губа дернулась и потянулась в улыбку.

– Ну давай.

И обедать мы идем вместе.

За соседним столом обедают русские мальчики. В первые учебные дни я сидел с ними. Но я, видимо, раньше других оттаял и откололся. Мне страшно хотелось к другому берегу. Свой я знал на ощупь. Мне нравился звук французского, он каждый раз отдавался в памяти каким-нибудь запыленным романом, где в декорациях с лепниной ребята в страусиных перьях отдавали жизни за возлюбленных. Я за возлюбленную готов отдать семьсот франков, которых нет, но обязательно будут. Ее небольшой рот так же примечателен, как бедра или грудь, хотя, казалось бы, просто рот. Открылся, забрал спаржу, и все тут. Но нет. Эдвард рассказал, что строительный материал внутренней стороны щеки тот же, что и у стен влагалища, и с тех недавних пор я смотрю на ее губы и несколько смущаюсь. Что же будет в «Белграде»? Неужели растеряюсь?

Соседний стол гоготал. Валера раздавал лещей низкорослому мальчику с большой кудрявой шевелюрой. Я подслушивал чужой разговор. Курчавого командировали в соседнюю деревню Гарбажер, заселенную алжирцами. На общинные сбережения мальчик должен был забрать у условного араба десять граммов гашиша. Гашиш ему араб показал, но в обмен на франки вручил другой сверток из фольги, с шоколадкой «Риттер Спорт» – судя по тому, что Валера Шерстов после каждой затрещины спрашивал: «Риттер Спорт? Риттер Спорт, блядь?» – он повышал голос до той поры, пока к ним не подошел охранник. Вообще, охранник подходил только к русскому столику, и до нашего появления в этом мире не ясно, для чего они были нужны.

Аурелия прелестно проглатывала. Всей шеей. Зажмуриваясь. Бабушка бы сказала, что у нее ангина или тонзиллит, но, похоже, она просто так ела. Ей я был немного интересен. Она знала Бена, слышала про вечеринки в особняке его родителей, но никогда не была там. А здесь вдруг этот, который должен был бы обедать за русским столиком и, как оказывается, говорит на разных языках, да еще и всех знает, и даже тех, кого не знает она, маленькая принцесса, и бывает там, где она еще не была.

– Здорово, Борян, – без приглашения подсел Валера Шерстов.

Аурелия перестала жевать и уставилась отчего-то на меня, а не на него. Я тоже повернулся и вопросительно посмотрел.

– Ладно, ладно. Не буду мешать, – он по-отечески похлопал меня по плечу и встал. – А она миленькая для иностранки, – и ушел, увлекая за собой хоровод и родную речь.

– Он мне не нравится, – говорит Аурелия.

– Он неплохой, – отвечаю я, – просто немного мудак.

Валера и правда неплохой, пускай и пустой, как дырявый пакет. Простой парень, каких целые города, но судьба взвалила на его семью испытание деньгами. Он не должен был оказаться в Ницце, он ей чужд, как раковая клетка, но именно его отец освоил долю национального достояния и, начитавшись в детстве тех же хрестоматийных романов, что и я, отправил сына Валеру во Францию.

Я не каждое воскресенье говорю со шлюхами и, по правде сказать, до того, как разглядел Аурелию, про гостиницы не думал. Она была не девочкой для комнаты в общежитии. Она жила с родителями, ходила по паркету и поливала мамины цветы на полукруглом балконе. С такой – только на ее территории. Так вот, в первой половине осени, в теплой, когда я ее еще не знал, я шлялся по Ницце без денег. Просто выгуливал глаза. Разглядывал соломенные шляпы, парусиновые брюки, автомобили для двоих и золотые часы в витринах. Любил я и море, как любит его тот, кто в детстве только читал о нем. Я подолгу сидел на гальке, бросал камушки в какую-нибудь выдуманную цель, щурился на солнце и никому не мешал жить. Однажды я разлегся на камнях и думал о чем-то теплом и добром, о Наташиной жопе, что ли, или о доме, как разом мир по ту сторону век потемнел. Я приподнялся на локтях и оглядел пятерых молодых арабов, не сильно превосходивших меня по возрасту. Только один, самый длинный, был взрослый, бородатый, двадцатилетний. На всех были одинаковые спортивные костюмы, трепыхавшиеся на ветру, и без особых прелюдий, не предъявив требований, как поступили бы гвардейцы кардинала, они очень слаженно принялись меня пиздить. Мне повезло, тысяча чертей. Помощь пришла не от европейцев. Все так и продолжили внимательно изучать белые паруса вдали, как будто на заднем дворе пожара не было. Ну пиздят кого-то арабы, ну мало ли. Какой-то мужчина почти что встал, но спутница взяла его за руку и сказала то, что я не смог расслышать. Они были достаточно далеко. Наверное, она сказала: «Серж, не надо! Это не твоя проблема». И Серж послушался. Да, измельчал мушкетер. Растерял свои яйца по Бургундиям, Нормандиям… Помощь пришла со спины. Нос и губы уже были разбиты в кровь. Я чувствовал, как проворные руки тянут из карманов джинсов пустое портмоне и сигареты за десять франков (будьте вы прокляты, канальи), но знакомый голос «Борян, держись!» сократил частоту ударов. Валера перемахнул через перила, в два прыжка оказался в центре одиночного погрома и поставленным в секции ударом по известной нам с детства схеме – бей самого большого и страшного – втащил бородатому в шею, чем вынул из него жизнеобеспечивающую батарею. Мелочь бросилась врассыпную, дальше можно было не выбирать жертву по расчету. Валерка успел схватить самого никчемного, кривенького и сиплого (он молил на французском его отпустить: силь ву пле), но у Валеры по французскому два, и безголосый еще минуту просился встать и просто уйти, но бросил эту затею, смирился и только горько стонал от каждого нового прилета мыска в бок.

– Как будто кончает, – поделился наблюдением Валера.

Он помог мне встать. Вообще, странно, почему у наших насилие ходит в обнимку с эросом. Ну вот француз ни за что бы не провел параллель между сладострастным стоном и стоном болевым, а Валера провел. Да, де Сады тоже измельчали… Когда мелкий затих и примкнул к старшему товарищу (или брату, или даже дяде, у арабов не разберешь), Валера проделал то, от чего суетливое сердце жены Сержа заклокотало. Он выудил из ширинки темный неприветливый хуй и пролился на головы поверженных. Вы видели римские статуи, прославляющие военачальников, покоривших чужие народы? Широкоплечий римлянин устремил взор за горизонт, а в ногах у него непропорционально маленькая, жалкая фигура поверженного. Валера таких скульптур не видел, и Рим на карте не быстро бы нашел, и отсылок к античности в своем перформансе не уловил бы. А я подметил. И еще кое-что примечательное. Ни один француз, ни один британский турист – никто не дерзнул, не вмешался. Все как один в солнечных очках, и застекленные глаза смотрят куда угодно, кроме новых варваров, прогоняющих старых варваров с некогда их земли. «Это моя песочница», – говорило тело Валеры, стряхивая последние капли. Он потянул шею, щелкнул позвонком и застегнул ширинку.

– Надо бы тебе рожу умыть, – сказал мне товарищ.

– Нам надо бы поскорее убраться.

– Тоже верно.

В школе мы рассказали, что играли в волейбол и мне заехали локтем в лицо. Нам не поверили, но что случилось – за воротами школы никого не касалось. Это не их проблема… «Знаю я, какая ваша самая большая проблема, – думал я по дороге в общежитие. – Валеры. Вы впустили Валер».

– Дорогая, я дома!

Эдвард лежал точно так же, с гитарой в руках, как когда я его оставил утром.

– Заговорил с ней?

– Заговорил.

– Она?

– Думаю, да.

– Как понял?

– Знаешь, как «Макдональдс» выглядит по-разному, когда ты сыт и когда ты голоден? Вот она всегда будет выглядеть, как будто ты голоден.

Эд кивнул, откинулся на подушке, поправил наушники и стал быстро-быстро чиркать по струне. Валера не любит арабов. Об этом он поведал мне, когда мы возвращались в школу, а с моего носа текла кровь в сложенные в ковчег ладони. Сегодня, когда они наебали его на десять граммов, он невзлюбил их еще сильнее. Но я выбью его кадык тем же ударом, что меня спас (у нас одна и та же школа), если он при мне будет на арабов гнать. Он это знает. Еще тогда, в автобусе, я сказал ему, что все люди братья. Да и вообще, обобщать нехорошо. Эдвард вон тоже араб, а ты пойди поищи таких, как он. Я среди наших пока что не встречал.

V

Остров Святой Маргариты

Вторник из раза в раз лучше не становится. Тот же ничтожный день, что и на предыдущей неделе, и на той, что будет. Вторник подростка похож на вечер воскресенья ребенка. Никакой послеобеденный «Дисней» радости не добавит. Не заговорите беду, нет! Скрудж Макдак еще купается в золоте, а розовое солнце уже ползет на запад по соседской блочке. Бетонная стена заслоняет последние лучи, и дальше только ночь, вьюга и черное утро понедельника. Если отмотать биоленту еще, то вторник прозвучит мелодией из «Спокойной ночи, малыши». Да, впереди еще несчастный мультик, можно было бы порадоваться, но радость отягощена знанием конечности всего. Сейчас еще немного поиграется диктор рукой в заднице поросенка, и меня поведут спать. А спать я иду, как на плаху. Под окном метель раскачивает тополя, в чьих ветвях ночуют мерзкие старухи, что днем сидят на предподъездных лавочках. И я неумело молюсь высокомерному Богу, чтоб он отменил ночь с ее жильцами. Я не знаю, как и когда умру, только соседка из третьей квартиры знала. Она все мое детство рассказывала, что умрет в семьдесят от разрыва аорты. И так бы и случилось, скорее всего, не умри она в шестьдесят восемь от алкогольного отравления. В отличие от нее, я не знаю. Но уверен, горестное событие это случится во вторник, будь он проклят. Ничего памятного в тот вторник в Грассе не произошло. Другое дело – среда…

Я потянулся, присел и подивился тому, что опередил будильник. Эд во сне скулил и скреб ногой по матрацу. «Тур-де-Франс» вчера смотрел, подумал я. Ручьи еще бежали по дороге, ведущей к школе, но то были остатки, последние высыхающие слезы предрассветной грозы. Заиграла мелодия электронных часов. Эдвард проматерился и свесил шерстяные ноги.

– Вы сегодня едете в поход, – напомнил он.

– Помню. Может, и ты, а? Все-таки не в класс. Проветримся?

– Остров Святой Маргариты. Площадь около двух квадратных километров. Расположен в девятистах метрах от Канн. Заповедник. Покрыт эвкалиптовым лесом. Население – меньше десяти человек, персонал музея.

– Ладно, я понял.

Иногда он был просто невыносим. Я рылся в комоде, стараясь найти что-нибудь надежней тряпичных кед. Все же в открытое море выйдем. Пускай и на двадцать минут.

– Остров знаменит фортом Рояль, построенным крестоносцами и превращенным впоследствии в самую охраняемую тюрьму Франции. Среди селебрити-узников: человек в железной маске…

– Эд, да заткнись уже.

Я захлопнул дверь, а из-под нее в щель выползал бесстрастный дикторский голос и следовал за мной по коридору:

– Мифологизированный романистом Дюма…

Аурелия зашла в первый автобус, и Наташа тоже, и Натан, и Бен, а опоздавшие – я, Валера и прочий сброд – отправились на втором. Я сел в хвосте одним из первых, и только завидев блуждающий Валерин взгляд, жадный до собеседника, закрыл глаза и вдавил плей-кнопку «Сони вокмэна». До порта, весь час пути, я слушал Life on Mars на повторе, раз двадцать или больше, как это делают все подростки, когда полюбившаяся музыка рождает в их не обрюзгшей еще фантазии случайные, им самим не до конца понятные образы.

В одну лодку с Аурелией я тоже не попал. С пирса я увидел ее голову, похожую на вишню, ведь шея у нее была тоненькая, а волосы, покрашенные в розовый, она взбила кверху, как песочное тесто. Она явно не пропала бы в тусовке девчат Марии Антуанетты. Я не успел примерить мысленную мушку к ее щеке, справа от верхней губы, как широкоплечие поклонники скрыли ее голову от моих глаз. Ну и пусть… Зато она не видела, как я блевал за борт съеденным только что сэндвичем с сыром бри и как Валера держал меня за бока с пониманием дела и с сочувствием. Море не оказалось моей стихией. Волны хороши только с берега, запомнил я раз и не навсегда. Хотя что запоминать, если через три часа плыть обратно. Поблевал и поблевал, не так страшно, не вторник все-таки. На пароме нашелся единственный туалет со значком инвалида, куда я незаметно улизнул и где отсиживался до причала. Вдруг на острове туалетов не будет. Аурелия будет, а туалетов нет. И я решил не пересиживать качку зря. Мушкетеры срать за пинии не бегали, не припомню такого. Вот и мне нечего.

На земле я спешно потерял Валеру, и пока класс, свесив головы, петлял по ступеням воинов Христовых, ведшим к форту на возвышенности, я задержался за затяжной борьбой со шнурком и ретировался к пристани, в низину. Два их шага вперед против моего острожного назад. Скоро шум воды поглотил речь мадам Вижье. Она говорила приблизительно то же, что и Эдвард, но без издевки в голосе. Несчастный в маске ее увлекал. Сразу видно, одинокая. Я был уверен, что Аурелия, как и я, сбежала, причем не сама, а наученная неким N или М (потому, что он априори мудак). Нет, нет, неудачливый соперник, тебе не стащить мою девочку, не ухватить ее за бочок, не уволочь под ракитовый кусток. Здесь такие не растут.

Я шел и думал, что лучшее положение души случается тогда, когда ты еще не голоден, но уже опорожнился. По всему моему тельцу бродило ленивое спокойствие. Ничто не отвлекало от липкой мысли. Два-три оврага, невысокий утес – так, утесик, который все же пришлось обойти верхом и поцарапаться о сосновую кору, – и малая безлюдная бухта открылась мне. Открылся мне и Рафаэль, мой одноклассник, сын перуанского военачальника и поэта. Рафаэль был тоже поэт. Ремесло у них семейное, видать, как у Дюма. Вообще, Рафаэль был неплохим парнем. Чуть меня выше и шире, старше на год, с нестыдной щетиной и большой копной черных волос, похожих на хасидскую бобровую шапку. Про таких думают – хороший парень. Но он нежный очень и добренький (именно что добренький, а не добрый), а таких женщины не любят, и ничего ему не остается, как оставаться «хорошим человеком». А хищник оказался травоядным, ухмыльнулся я и, кивая машущей мне Аурелии, спустился, к его несчастью.

– Тоже прогулял, – она похлопала по бревну ладошкой, указывая мне место подле себя.

О, сколько грусти, сколько тоски, презрения, зависти, негодования отразились в глубоких перуанских глазах.

– Салю, Рафаэль, – и я добродушно, как лучший друг, протянул ему руку. Победоносно протянул, как барин пастушку. Не в Перу же, папе не пожалуется, маме не поплачет, не изольет сердечных обид, не расстреляет меня проезжающий мимо мотоциклист в зеркальном шлеме.

– Это ты, – говорит он мне и сразу проигрывает. Продемонстрируй он радушие, гостеприимство, покажи, что не испугался проигрыша, я бы и сам насторожился, но нет, он разве что щеки не надул от обиды и губу свою перуанскую не выкатил.

– А мне Рафаэль стихи читал. Классные.

Бог ты мой, какая она милая дура. По-моему, там и тогда, в карликовой бухте острова Святой Маргариты я понял, что бесповоротно влюбляюсь. Влюбляюсь залпом, влюбляюсь взасос, влюбляюсь насмерть.

– Почитай, Рафаэль, давай!

Вы не уличите меня в язвительности, нет. Я открыт, как дверь приюта. Вы не услышите издевки. Ее нет у меня. Я искренне хочу, чтобы он прилюдно обосрался.

Рафаэль закурил скрученный заблаговременно косяк, встряхнул головой, убирая тем самым челку с высокого лба, забросил ногу на ногу и передал мне джойнт. Видимо, собирался декламировать, но замолчал. Я вежливо отверг чужие наркотики и вытащил на свет божий китайскую костяную трубку, резную, в драконах, с лысой головой монаха вместо чаши. Усики буддиста были, как у Дали, только длиннее. Сняв с белой головы темя, я покрошил щепотку табака, перемешанного с гашишем, поднес спичку, защищенную внутренней стороной ладони от ветра и брызг, и сразу передал Аурелии. Купленная летом на вернисаже безделица сразила потомка инков, как ядро конкистадора.

– Жоли, – разулыбалась Аурелия.

Бриз качнул розовую надстройку волос, а я посмотрел на поэта и попросил прощения:

– Продолжай, пожалуйста, я перебил.

Рафаэль нам почитал – запинаясь, опуская глаза, чавкая паузами. Его перебивали чайки. Аурелии казалось это забавным, а поэт злился и тушевался. Она поглядывала на меня замутненными глазами и показывала язык, когда Рафаэль читал о чем-то ему одному важном и поворачивал голову к морю, к Каннам, откуда мы недавно прибыли.

Стихи были скверными. Моего французского хватило, чтобы узнать: сердце, любовь, кровь и боль; и банальная солянка из третьесортных чужих чувств показывала себя к концу четвертой строчки. За три стиха я выдул три трубки (что ни вирши, то затяжка) и понял, что надо бы притормозить. Сделать перекур, только не куря. Перекур, каламбур, да, пора собрать мысли в кулачок, как солдат собирает волю. Перед девочкой лицо терять нельзя.

– Рафаэль, а скажи Борису свое полное имя! Вот у тебя какое полное имя Борис?

– Борис, и все.

– И я Аурелия, и все. А ты скажи!

Рафаэль состроил гримасу.

– Ну скажи, ну пожалуйста!

Еще немного, и она топнет или надует щечки. Из капризных, значит. И пусть. Мне уже все равно. Рафаэль был податливой тряпкой и подчинился.

– Рафаэль Буэндия Бенавидес Хорхе…

Он еще продолжал какое-то время, а когда закончил, я открыл глаза и сказал, что представил целую мексиканскую деревню и что недосчитался я только Марии.

– Мальчики Мария – это только у немцев, – Аурелия смеялась и, кажется, не могла остановиться.

– Почему мексиканцы? – Рафаэль забагрянился. – Я перуанец.

Он еще распылялся, а я смотрел на бойкие волны сквозь навалившиеся веки и понимал, что на берегу осталась только моя оболочка. Я думал о кленовых листьях, о том, как они румянятся в конце лета. Да и зайцы, те тоже линяют. Ни обиженный поэт, ни веселая девочка – никто не мог бы сейчас выдернуть меня из бурлящего сплава по ассоциациям. Меня и так-то уносит, но марсельский гашиш (тот, что продается с клеймом якоря на 25-граммовом кирпичике) сработал как ускоритель. От меня отваливались пустые ступени – Рафаэль, Буэндия, Бенавидес, Остров, Школа, Шлюхи, Грасс… Мои зрачки неслись над детством, над первой школой из рыжего кирпича, над Воронцовским заболоченным прудом. Тот леденел. Скользят полозья. Малыш под гору санки вез… Родная речь – она взяла меня отеческой рукой за европейские космы, выудила из кайфовой проруби и бросила на трезвый берег.

– Она тебе все равно не даст!

Со спины донесся Валерин пьяный голос. Он обгонял Валеру, его самого еще не было видно. Слова пронеслись ветром в поле и разорвались в ушах грозой в спальном районе.

– Она тебе все равно не даст! – И уже материализовавшийся Валерий в своих вполне взаправдашних шортах и сандалиях (родина лезла из Валеры, как грудь из мокрой майки) добавил: – Она не даст, Борян, ты для нее как мексиканец для американца.

Рафаэль Валеру побаивался и, если бы не разобрал слово «мексиканец», сидел бы смирно. Аурелия слегка вжалась в меня и, проглотившая собственный смех, вращала головой. Перед ней вырос совсем уже раскрасневшийся Рафаэль и кричал:

– Почему мексиканец? Я перуанец!

А за нашими спинами стоял шаткий Валерка-встанька и намного менее эмоционально, по-северному, спрашивал меня:

– А чего это он верещит? Чего выебывается? Хочет че?

Я справился с собой, погладил Аурелино плечо и всех примирил. Дети коррупционеров успокоились, и через четверть часа горел костер. Валера не может не разжечь костер, как не может не кричать чайка. Аурелия шептала мне в ухо: «Твой друг смешной, он похож на птицу. Он сидит как птица и постоянно ест семена». Птица Валерий сидел на корточках, как обыкновенных братеевский гопник, сплевывал шелуху, поил перуанского поэта и даже прослезился, когда тот снова прочел нам стихи.

– Душевно, скажи? – обратился ко мне мой сердечный друг, ни хуя по-французски не поняв.

– Моя мать тоже поэтесса, – заговорил пьяненький Рафаэль. Он как-то ссутулился, осел и стал тихим. Он все еще обращался к Аурелии, но понимал, что битву при Ла-Рошели он проиграл.

– Вот только имена ее не перечисляй, – ласково сказал я, а она залилась зловещим смехом и уткнулась холодным носом в мою шею.

И как – при отсутствии денег, спортивного тела, выдающегося ума, музыкального слуха, поэтического дара – я вот так просто взял и забрал ее? И почему, думал я, а мы уже держались за ручки, и она водила большим пальцем по моим костяшкам. Наверное, потому что я неплохо шучу.

Валера поковырял веткой догорающий костер, взглянул на меня, ну то есть мимо меня, но я понял, что метил он в меня.

– Ты только не ссы… Она твоему мексиканцу тоже не даст.

Повезло, что поэт дремал, и «мексиканец» Валеры его не потревожил. Хорошо, что Валера напоил меня коньяком, и после двух вдумчивых глотков из его фляги я наполнился теплом и бравадой. И замечательно, что пока он будил Рафаэля, я повернулся к не моей еще Парижанке, дождался ее взгляда и поцеловал. А она не отвела головы и на миг, равный сгорающему в атмосфере осколку кометы, я попробовал ее верхнюю, пухлую посередине губу.

– А кто твои родители? – спросил меня уже на палубе Рафаэль.

Аурелия болтала с подругами и в нашу сторону не смотрела. Валера хмуро глазел на приближающиеся Канны. А я больше люблю разглядывать то, что осталось позади. Еще виднелся низкий папоротник в ногах сосен, этих лесных дворян. И даже вязы кланялись им вихрастыми головами. А ивы, как придворные, пятились к воде, обступая бухту, где еще недавно (уверен, ветер не успел заровнять наши следы на песке) я целовал девочку, чьи ямочки на щеках вытеснят всех шлюх Франции из моего скупого воображения. Теперь, стоя на палубе, я точно знал, что буду представлять в туалете с надписью «рэдиохэд», как только мы разойдемся по корпусам.

– Так кто твои родители? Дома, в Москве? – повторил Рафаэль.

– Май мазер из э тичер, энд май фазер из эн инженир.

– А его родители точно коррупционеры, – сказал Валера мне на ухо. – Откуда еще у мексиканцев деньги на Францию. А что, правда, твой отец инженер?

VI

Евреи

Острое ощущение еврейства проявилось с возрастом, как зубная боль. В какой момент русский мальчик вызревает в еврейского дяденьку, сложно определить, но я хорошо помню первые признаки принадлежности к чему-то таинственному, как древнее братство, и обнаружились они в кабинете литературы. На уроках русского в детстве еще только проклевывались первые побеги.

– А, Лейбов, опять опоздал, а нос твой вовремя пришел.

– Простите, Ирина Игоревна.

После очередной шуточки, так сказать с разрешения свыше, Артем Бобырь прошипел мне с задней парты: «Пархатая жидяра». Я не понял, что это, а Федор понял, и на первой же перемене мы били Бобыря в четыре ноги, потому что все люди братаны. Так сказал ему Федя. Дома я спросил родителей про «жидов» – ну кто это? А те отмолчались, но в выходной созвали большой семейный совет. Начал, да и закончил, дед. Было долго, про многонациональную страну, про бурят, про киргизов, и в самом конце про евреев, и что мои бабушка с дедушкой, собственно, они и есть. Я так и не понял, кто такие жиды, при чем здесь киргизы и почему я еврей, хотя еще утром был русским, как и мой друг Федор. Но то были звоночки, по-настоящему национальность распустилась, как акации куст, на литературных занятиях мадам Вижье. К осени 97-го я все еще был с демократией на вы, хоть и представлял уже шесть лет как демократическую страну, в школах которой было бы немыслимо то, что вытворяла наша «англичанка», она же француженка Вижье. Кроме Эдварда, прибывшего накануне первого учебного дня, я не был знаком ни с кем. В классе я забился в дальний угол, к окну. Думал сесть с соседом по комнате, но тот, как выяснилось утром, был гениален и уроки посещать не собирался. На каждой парте лежало по две книги – «Кровавая свадьба» Гарсиа Лорки и «Люблинский штукарь» Зингера.

– У вас есть этот час, – сказала Вижье, – почитать с какого хотите места и решить для себя, по какой из двух книг вы будете писать сочинение.

Сама Вижье – сухая, неулыбчивая, но участливая и беспрерывно в перемены курящая, села на парту, а не на стул, прильнула к раме и стала читать «Кровавую свадьбу». Пример был считан. Красивая, утонченная, как княгиня, и несколько скованная, как английская невеста, сорокапятилетняя и, следовательно, спелая ягода вольных взглядов, понравившаяся мне с первого звонка – она, естественно, выбрала Лорку. Кровь, любовь, страсть и лесорубы. Я скользнул глазами по классу. Многие взвешивали книги на выставленных ладонях и отодвигали Зингера от себя подальше.

Я прежде о герое Зингера, Яшке, ничего не слышал, но к концу часа он мне стал несколько родным – запутался в женщинах, устал, отгородился от мира стеной… Выбор пал на прозу втрое большую, чем пьеса. Вижье удивилась и, забрав с моей парты лишнего Лорку, спросила:

– Точно?

Я кивнул.

– Кто-нибудь еще выбрал Зингера?

Над головами, лысыми и лохматыми, правильными и кривыми, вытянулись две руки: Натана Эрнста и Бена Фалька, моих будущих друзей. Класс разбили на кружки по три. Так я обрел своих.

Натан прибыл в школу из Майами и разместился через комнату от меня. Его родители оплатили оба спальных места, потому что Натан не уживался с соседями, любил свой двор уединенный, плохо спал, страдал от синдрома тревожного кишечника, не наступал на стыковые линии между напольных плит, играл на фаготе, молился перед входом в комнату, хотя в бога не верил, и проверял запертую дверь семь раз, перед тем как оставить ее в покое. Странности были у всех. Нормальные, ну или не выражающие безумие, работали нашими надзирателями. Мало кто был здоров и прост, но не у всех отец служил мэром Петербурга – не того, где я побывал летом с дедушкой, а того, что во Флориде.

Натан, высокий и сутулый, с длинными рыжими ресницами, которые путались, когда он опускал веки, и казались решеткой зеленых подвижных глаз. Он выглядел как самый болезненный и слабый человек, когда-либо ходивший по земле. Хотя это вялое перебирание ногами сложно было назвать ходьбой. Он вздыхал, когда шел, вздыхал, когда вставал или садился, а если не вздыхал, то ворчал. Он уставал на первой минуте пробуждения. Все и всё ему было в тягость. Больше всего он бормотал и даже заговаривался, когда шел в общую душевую. Коммунальная жизнь забирала последние его силы и волю к жизни. На очередь в душевую он смотрел, как смотрят на рентгеновский снимок, запечатлевший приговор. Бен и я сразу сообразили, что в нашей троице Натан самый умный.

– Во-первых, я ее дважды читал, – начал он знакомство, – я напишу три варианта, для всех нас. Бен, я тебя на этаже не видел, ты где живешь?

Бен был из тех редких счастливцев, чьи родители жили неподалеку в собственном доме в приморских Альпах, и по вечерам возвращался не в общежитие. Натан это понял быстрее меня и теперь старательно заводил дружбу.

– Ты ведь из России? – спросил меня Бен.

Я кивнул.

– Знаешь такую художницу – Тамара Лемпицка?

– Нет, – честно ответил я.

– Я живу в ее доме. Ну то есть в доме, в котором она жила сто лет назад.

– Не сто, а семьдесят, – Натан заерзал. Он понимал, что, возможно, произведет плохое впечатление, но не мог отказать себе в удовольствии побыть умником. – И при чем тут Россия? Она полячка.

Бен осмотрел рыжего, ухмыльнулся и сказал:

– При том, что тогда это была Российская империя. Да и какая разница, из какой именно страны родом еврей.

– А она разве еврейка? – Натан спросил неуверенно.

– А какая разница? – Бен ответил насмешливо, но не зло.

– Обсуждайте Зингера вполголоса, пожалуйста, – обратилась Вижье.

Мы закивали и понизились до шепота.

«Куда я попал? – думал я. – Я вообще не понимаю, о чем они говорят, и дело не в английском».

Родители Бена, Фальки, Лоуренс и Габриэла, были лондонскими парикмахерами. Изобретя однажды некий волшебный шампунь, они удачно продали патент и обещания о его чудотворных свойствах. Что было гладким – заколосится, что непролазным – поредеет, в общем, счастливыми станут все. Они закрыли салон на Тотенхем роад, продали в Фулхэме студию с задним двориком и переехали во Францию, в деревню Биот, разводить цветы и рожать детей. Деньги были, но ненастоящие. Была теннисная школа, членство в винном баре в Каннах на Круазет, двухместная «Альфа-Ромео» для уикенда и большая «Вольво» для поездок с детьми, и все. Недоставало лодки, и из-за лодки Лоуренс и Габриэла ссорились. На прогулочный катер средств хватало, но на стоянку и обслуживание нет. И Лоуренс уговорил себя на лодочку, которая смогла бы жить и в гараже. Гараж, вспомнил Лоуренс, – в доме, купленном десять лет назад, был гараж. Маленький Бен запомнил на всю жизнь день, изменивший положение Фальков. Отец с утра убирался в гараже, чертыхался, чихал, выносил старую мебель, зеленые бутылки, тряпье. В обед он неожиданно бросил дело и заходил кругами по саду. Габриэла беспокоилась. Беспокоились дети – Бен и его старшая сестра Даниэла, будущая мисс Мексика.

– Что? Не влезет? – спрашивала жена.

– Влезет, – односложно отвечал отец, и было видно, что он думает о другом.

Вечером в сумерках он вернулся в гараж с большим дорожным саквояжем, переоделся в городскую одежду (сбросил вечные белые шорты и синие замшевые туфли с золотой застежкой) и умчался на ночном поезде в Париж. Из столицы он звонил и был взволнован и нетерпелив. Он задавал странные вопросы – просил жену поднять в разных палатах историю их дома. Габриэле удалось отследить смену семи владельцев от середины 50-х годов XIX века. «Ха!» – крикнул Бенов отец в трубку, записав еврейскую фамилию хозяина дома, проживавшего в нем в двадцатые и тридцатые и исчезнувшего бесследно в оккупацию.

Из Парижа Лоуренс уехал в Амстердам, оттуда в Брюссель, чтобы через два дня вернуться в Париж, и, видимо, крикнул там «Ха!» еще раз. Эхо его «Ха!» еще долго носилось по европейским столицам, покуда он возвращался домой. В Антибах, что южнее Биот и ближе к морю, он купил особняк Тамары Лемпицки, известный как «желтый дом».

– Пили в нем и буянили с размахом, – рассказывал мне как-то за ужином Лоуренс, за что французы прозвали дом желтым. – Так во Франции называли психиатрические клиники, по солнечным бокам, отличавшим их от домов белых, нормальных.

В гараже Фальков, завернутые в занавески и ковер, прождали света пять полотен Шагала. Пять картин, написанных за одно лето и подаренных древнему другу с благодарностью за предоставленную комнату (дарственная надпись с подробностями была на двух из пяти холстов). Больше страх бедности Фалькам был неведом, только обыкновенный страх смерти, от которого, увы, ничем не откупиться. Родители перебрались в Антибы, отреставрировали особняк, рояль, на котором играл Стравинский, возродили фонтан – не Самсон, конечно, но каменная девочка, тянущаяся руками к винограду, была вполне. И вода монотонно бежала по мрамору листьев, и все выходящие с бокалами на балюстраду обманывались шумом дождя. Старый дом в Биоте отошел детям еще в расцвете родительской жизни, чем дети и воспользовались – они в нем зажили. Бенова сестра еще только начинала роман с послом Мексики во Франции, но уже почти не появлялась в каменном деревенском доме, чей фасад из старинных, обточенных осадками булыжников перетекал в мостовую и сливался с ней.

Перед нами, Натаном и мной, сидел шестнадцатилетний владелец собственного дома, и то, что Натан понял сразу, догнало меня только на перемене – этот мальчик находка.

Новость о том, что среди нас одноклассник с недвижимостью, расползлась по интернату, как мечта о свободе среди рабов. Но, к моему счастью, Бен был необщительным, нелюдимым мальчиком, который, раз выбрав двух друзей, новыми обзаводиться не хотел. В тот вечер, после урока литературы, Натан пригласил меня к себе после ужина в столовой. Комната поразила порядком. Это мог бы быть кабинет моего деда или библиотека отца, но никак не спальня подростка. Его шесть метров казались демонстрационным залом Икеи. Я, кстати, увидел это восьмое чудо света на прошлых выходных – складной скандинавский рай, куда нас отвезли на школьном автобусе для приобретения парт и книжных полок. Над письменным столом, на белой полке, в белых рамках стояли рядом мама Натана, папа Натана, бабушка и дедушка Натана, какие-то еще люди Натана и кокер-спаниель. Под собачкой, смотрящей мимо фотографа, наклейка в форме косточки, а в ней годы жизни несчастного. Кровать заправлена. Подушка взбита и лежит ромбом поверх покрывала. Спиной к окну, на трех ногах – пюпитр. Нотная тетрадь, распахнутая на первом листе. Футляр, фагот, два вида тапочек, резиновый коврик для упражнений, три пары одинаковых белых кроссовок «Найк».

Натан протянул мне лист:

– Перепиши.

Сочинения сдавали по каждой главе.

– Твое на четыре, – он помолчал, – мое тоже.

Затем он бережно вогнал третий лист в прозрачную папку. Настолько осторожно, как будто засовывал ошкуренный член в презерватив с солью. Он даже дунул в конверт, чтобы тот расклеился и впустил в себя бумагу, ее не касаясь.

– Это Бена, оно на пять.

Я кивнул.

– Я знаю, как отсюда выбираться, – сказал Натан. – Будет весело, Лейбов.

Лейбовым меня звала разве что Ирина Игоревна. Впрочем, в интонации Натана не было обидных нот, и я был не против. Наоборот, мне кажется, он подчеркивал нашу принадлежность к единому целому и выговаривал мою фамилию по слогам, с чувством – как будто наслаждаясь извлеченным звуком. Бена он звал Фальком.

Я поблагодарил его за сочинение, и со следующего дня мы стали соседями по столовой, да и вне столовой держались рядом. В один обыкновенный ноябрьский вечер (возможно, был вечер вторника) в коридоре дортуара я прошел мимо Софии Скаримбас. Она была раскрасневшаяся, дышала глубоко, а грудь ее вольно качалась от тяжелого шага. Она победоносно промолчала в ответ на мое «салю», и я сразу догадался, что она вышла от Натана. Коридор заканчивался нашими комнатами. Эдвард был не в счет. Следующая комната пустовала – мальчик-француз заболел воспалением легких, и его перевели в лазарет. Оставался Натан. Она наверняка отомстила мне, моей холодности – подумал я ее голосом и представил, как измяла она своей жаркой гладкососковой грудью тельце Натана, бело-синее, с проступающими ребрами, посыпанными веснушками, как ясный небосвод звездами. Как горячо дышала она в его вечно больные, простуженные уши, которые розовели, чуть только воздух приближался к десяти градусам. Я вошел к нему без стука. Он резко полуобернулся и уставился в окно, приняв положение, скрывающее эрекцию, – спиной ко мне.

– Джинсы она не снимала?

– Что, прости?

– Говорю, джинсы Софья так и не сняла?

– Нет, – и он немного поник.

– Сходи подрочи, у тебя синие яйца.

Было приятно хотя бы раз побыть на месте опытного человека, раздающего советы.

У Натана опыт был. Не вымышленный, нет. Я всегда улавливал фальшь. Всякая бравада без доказательств – вымысел. Всем этим героям рассказов у костра в пансионе почему-то давали только в их прошлых жизнях. Натан же поверил нам с Беном свою страшную еврейскую тайну. Говорил он тихо, и разговорило его вино, кажется шабли, из подвала Лоуренса Фалька. Незадолго до переезда во Францию Натан ездил на бар-мицву троюродного-претроюродного родственника в соседний Форт Лодердейл. Слух о его отъезде уже разнесся среди лучших жителей Флориды. Натан? Средний из Эрнстов? В Европу? Женщина по имени Эстер, знавшая маму Натана по колледжу и приходившаяся настолько дальней, «что можно», родственницей его отцу, долго обхаживала мальчика, смеялась, гладила по щеке и предлагала вина. Особняк был поместительным, и когда она стала увлекать Натана под предлогом «покажу одну картину», средний из сыновей Эрнста догадался, что очень скоро станет мужчиной.

– Ну! – она задрала юбку, поводила его рукой по чулкам и приложила к лобку. – Ну! Ничего же страшного! – она смеялась. – Вообще ничего, – и потянула болезненную тонкую руку ниже.

В гостиную Натан вернулся дважды мужчиной. Он выпил еще вина и говорил необыкновенно много и громко, за что на следующий день ему было стыдно. А незадолго до вылета тетя Эстер прикатила в Санкт-Петербург с невесткой Эммой, и Натан стал мужчиной в третий раз. В сравнении с нами он был опытным. Он уже знал, что такое минет и целлюлит, а мы только кивали, так как про минет, естественно, знали, но еще не имели это счастье, а про целлюлит не слышали вовсе.

Иногда, когда приступы боли запирали Натана в комнате, мы слонялись по школе с Беном вдвоем. Натан часами лежал на коврике и гладил живот исключительно вращательными движениями и строго по часовой.

– Представляешь кишечную революцию, если он крутанет против часовой? – смеялся Бен.

Мы знали о Натановой привязанности к туалету, к его страху находиться вдали от отхожего места и необычной метеозависимости – в дождливую погоду он мучился от несварения пуще обычного. Мы не издевались, нет. Но мы никогда не сдерживали шуток. Мы не оглядывались, обидим кого-нибудь или нет, и, если обижали, совестью не мучались, потому что злого намеренья не было.

Бен как-то сознался, что у него всего одно яйцо. В детстве он болел раком, и пораженное яйцо пришлось удалить. Натан тотчас поименовал Бена моноклем, и мы хором ржали. Я заметил, что Бен смеялся свозь обиду, давился смехом, и глаза его были влажными, но перестать не мог. Мне сознаваться было особо не в чем. Никаких тайн я за пятнадцать лет не насобирал. И яиц была пара, и со времен кипрского кладбища я не боялся пространств без туалета. Я был из простых евреев, видимо. Просто лежал на траве, просто чаще других прикладывался к термосу, и был рад, что рядом друзья, и искренне грустил, что Эд не может валяться под деревьями с нами, потому что как раз Эд простым не был и из комнаты не выходил. По-моему тогда, или в другой, похожий винный полдень, но точно не зимний, так как мы лежали на еще теплой земле, полной сухих иголок и жуков, Натан спросил прямо:

– И что, Монокль, ты действительно живешь один?

– Живу.

– А кто тебе готовит? – спросил я интонацией моей бабушки.

– Мама привозит раз в два дня. Бывает, заходит Даниэла, сестра, или Малка, ее подруга.

– Бен, а почему мы у тебя все еще не были? И почему вместо того, чтобы есть еду твоей мамы и пить вино без оглядки на охрану, мы торчим здесь? – Натан присел и дал понять, что говорит он серьезно: чушь мы несли лежа, теперь дело другое – разговор!

– Вообще-то, у вас хорошо, вы просто не понимаете. А во-вторых, вас все равно не выпустят. Придумаете, как свалить, – да хоть живите.

Натан лег, заложил за голову руки, как прежде, и дальше мы болтали обо всем и ни о чем. О Софии Скаримбас, в чьи непролазные штаны Бен уже тоже успел упереться, об Аурелии и ее розовых волосах, о моем соседе Эдварде и о слухе, что он вступил в обреченную переписку с Сократом и что его комментарии к «Пиру» Платона выйдут в газете «Утро Ниццы», и о Зингере… Бен был прав – школа наша охранялась как режимный объект, и никто без родителей из нее не выходил. Мы были тюрьмой наоборот. Преступников стерегли, нас берегли: и сад наш с красными глазастыми попугаями, с голубыми пиниями, с дорожками из белого щебня; и корпуса, украшенные мозаичными панно в стиле «Детская дружба народов» с обязательным китайцем в конической шляпе – все это пряталось не за косым плетнем, нет, а за высокой монолитной оградой и стереглось охранниками и породистыми собаками. Мы стоили дорого, это понимали все оказавшиеся с внутренней стороны забора, и шансов оказаться по ту сторону, казалось, не было. Но Натан так не считал.

Мы читали восьмую главу «Люблинского штукаря», и, следовательно, был ноябрь. Натан постучал в дверь за час до будильника, а значит, за два часа до занятий – в шесть.

– Вставай, мы едем в Ниццу.

Я смотрел на него и вспоминал, где это – Ницца, о чем вчера мы так долго смеялись с Эдом и почему все еще черно за окном.

– Автобус через десять минут. Ты в Ниццу едешь?

– А школа? – я зевал, не прикрывая рот (мама ужаснулась бы).

– Я договорился. Ты – что-то типа моей эмоциональной поддержки, – Натан усмехнулся.

Была среда, а этот день не такой болезненный, как вторник, и, судя по сияющему лицу рыжего, нас ждала удача. Вот только какая? В пустом автобусе мы сели на заднее сиденье. Наташи среди нас не было, и водитель не проявил к нам ни малейшего интереса – можно было говорить свободно.

– У больницы ты останешься поболтать с водителем. Потерпишь его полчаса, затем пойдешь меня проверять, вернешься и скажешь ему, разочарованно так, что это все надолго. Он уедет обратно в Грасс и вернется к пяти, а тебе велит ждать его на парковке больницы.

Я моргал и, видимо, со стороны выглядел глупо.

– У тебя болит что?

– Живот, – раздраженно ответил Натан, – как всегда.

– А на хер ты меня с собой взял? И почему в городскую больницу?

– Потому что школьный врач – безрукий мудак. А тебя я взял, чтобы ты сходил со мной на телеграф. Ты ведь поедешь к Бену на выходные?

Я смотрел на него так, как если б он заговорил со мной на иврите, которого мы оба не знали. Натан покосился на водителя, приложил палец к бескровным губам, сложил на впалой груди руки и отвернулся к окну. Я еще подождал, сам не зная чего, непонятно для кого пожал плечами, зевнул и задремал.

Водитель ждать и не планировал. Он сам указал нам, где стоять в пять, пожевал ветер пухлыми губами, какие часто встречаются на здешних лицах из народа, почесал красную грубую шею длинным ногтем, недовольный невесть чем, захлопнул дверь автобуса и тронулся. Мы забежали в приемный покой, и пока я разбирал французские слова на агитационных плакатах, Натан все-таки укрылся в туалете. Не было его долго, а когда он вышел, я, начитавшийся листовок, спросил его со строгим лицом:

– Ты руки мыл дважды?

– Естественно! Левой правую. Правой левую. Пойдем.

Пока мы шли к телеграфу, небо нахмурилось, поиграло молниями и ожидаемо пролилось. Ницца, в солнечный день прелестная, как Аурелия на первой паре с розовым, взбитым фасадом прически, вдруг стала строгой и сдержанной, как мадам Вижье, с тенью на лице, серыми глазами и острыми локтями, открытыми в любую погоду. Воробьи безобразничали в лужах. Сердце щекотала свобода. Тянуло дурачиться. Мы обогнули русскую церковь, которую, казалось, выкопали в замоскворецких переулках, перенесли сюда и посадили, как куст боярышника в пальмовой роще. Натан много говорил. Он хотел удивить меня слаженностью своего плана, а я был рад городскому пейзажу до головокружения и кивал в такт его интонации, не слушая. За церковью и коренастыми виллами, опирающимися на массивные колонны, как бульдог на лапы, проросли дома повыше. Фасады намокли, и стены не горели розовым и желтым, как в обычные ясные дни, когда небо высокое, а вальяжный ветерок горяч. Они поблекли, как следы от мелков на мокром асфальте.

Я шел не раздумывая. Натан мерил город уверенным шагом, будь он здесь не впервые. Накануне он запоминал карту, и запомнил, и она сложилась в его светлой голове, на которую я полагался без оглядки. До навигаторов в мобильных устройствах оставалось пятнадцать лет. За очередным углом показались железнодорожные пути. Старые, почерневшие, с грубыми заклепками на тыльной стороне рельс. Поезда не гудели, а катились бесшумно на тихом городском ходу. Ближе к станции прибавилось лавок с алкоголем и табаком. Пороки любят ютиться у вокзалов. Как грибы обнаруживались шлюхи, те, что состоят в заложниках у крэка и стоят дешевле пачки «Житан». Натан перебежал дорогу, как если б триппер передавался воздушно-капельным путем. Он свернул шею, оглядываясь на них, и, если б не был евреем, перекрестился бы, как крестятся бабки, завидев нехорошее. Споткнувшись о спящего клошара, он, смущенный, рассыпался на тысячу пардонов, а лохматые собаки, безвольные спутники бездомных, забрехали на нас, но не зло. Я влюблялся во все, что видел, и, выхватив в витрине очередного секс-шопа резиновый член размером с младенца, ударил им Натана по спине.

– Защищайтесь, граф, – выкрикнул я на манер горластого актера.

– Вот мудак, – сказал Натан и зашагал дальше.

Я вернул французской пожилой паре, владельцам магазина, их хуй-грандиоз и пустился за камрадом. Да, лицо его вытянулось недовольно, но плечи! Плечи смеялись, и голова моталась из стороны в сторону, сетуя на идиота, с которым она связалась.

– Лейбов, телеграф!

Натан поражал врожденной уверенностью. Странным образом воля и смелость уживались в его беспомощном теле. Это ведь только гениальные тексты вьются из простых слов (это я усвоил, одолжив Наташину «Жизнь Арсеньева» на прошлых выходных); с планами, как и с действительностью, приходилось сложней. Без Эрнстовой головы и без ее находчивости я так и не увидел бы звездное небо над деревней Биот. Натан узнал, как и кто отправит факс на номер нашего дортуара. Цифры он помнил наизусть. В кабинке для междугородних звонков он достал из портмоне рукописное письмо его отца, разгладил его и еще долго возился с маникюрными ножницами и клеем. В полседьмого вечера, за полчаса до закрытия секретариата нашего корпуса, мы вбежали, вымокшие с дороги, и секретарь, пожилой месье, выпихивая нас со словами «Все завтра, осторожно, не топчите мне», – отдал Натану письмо от его родителя. В комнате Натан срезал верхние полсантиметра листа, где пропечатывался номер отправителя – центрального телеграфа. В верхнем правом углу остался только отличающийся от ровного почерка набранный, распечатанный и приклеенный Натаном американский номер с кодом Майами.

В письме отца Натан просил директора школы месьё Мюллера (владельцы школы наняли немца) отпустить Натана и его друга Борю на бар-мицву несуществующего сына одного несуществующего родственника. Расчет был совершенным. Мюллер, пробежав глазами по какой-то «мицве», отпустил «этих двоих» по их «национальным и религиозным делам». Любой другой контекст вызвал бы вопросы: где остановитесь, кто заберет, а давайте наберем родственника, – даром, что Мюллер. Но Мюллер был честолюбивым и неглупым и препятствовать Эрнсту с Лейбовым в их обычаях не стал. «Себе дороже», – подумал он и выписал два пропуска. Кое-как мы пережили четверг, растревоженные подступающим счастьем, и в пятницу после последнего урока со скучными лицами, какие должны носить подростки на встрече с родственниками, вышли за шлагбаум.

Охранник дежурно спросил: куда?

– На бар-мицву. Там написано.

Он помял пропуск, оглядел наши узкие джинсы, белые кеды и полосатые по рукам спортивные куртки, застегнутые до верха.

– Проходите.

Он не знал о существовании такого праздника, но знал, что мы бессовестно врем, и ему было плевать. А нам и подавно было плевать на него, на его работу, его кредиты, его ипотеку, его гулящую жену, его кризис среднего возраста, его младшего мальчика на хромой ножке, на разбитую фару его старого «Рено» и на его скупого отца – мясника из Алжира, не желающего ему помочь. Возможно, ничего этого у него не было. Но представилось так. И на то, что представилось, было плевать. Жалко было только Эда, которого я оставил в комнате. Я уже догадался, что ему не просто «не хочется» выходить из комнаты. Пускай и гений, а все ж, наверное, хотел бы сейчас быть с нами. Он один во всей школе был посвящен в подробности нашей аферы.

Мы курили на автобусной остановке, пили из двух термосов, плевали перед собой и ждали, когда станет смеркаться и охранник у входа нас развидит. Когда с зеленых, матовых, как морское стекло, холмов сошел плесневелый туман и солнце подсветило на прощание альпийских хребет, мы встали и на легких ногах отправились в Биот. «До Бенова дома всего-то десять километров», – сказал Натан, и сомневаться в его словах не было нужды. Через час, на ногах уже невесомых, с пустыми термосами мы остановились и подняли руки, указывая большими пальцами направление. Ни я, ни он еще не ездили автостопом, только читали об этом. Я запомнил навсегда маленький белый «Пежо», который появился следом за оранжевыми трубочками света. Я еще подумал: так, наверное, появлялся в классе Ирины Игоревны мой нос, предвестник меня остального. Мы были пьяными, и память, которая, казалось, должна была быть в увольнении, удержала все мелочи, даже движение в воздухе. Машина остановилась тихо. Без шума опустилось окно. Лейтмотивом плотного воздуха была хвоя. Выхватывались еще редкие пряные цветочные ноты. Пропеченная за день земля испускала жирный пар. Промеж черных деревьев белели головы лесных цветов, каких не знаю, – дальняя родня ландышей, наверное. К окну потянулась прямоугольная красная голова низенького коренастого мужчины, скорее старого, чем взрослого.

– Вам куда, ребята?

– Нам до Биота, силь ву пле! – Я, конечно, не Эд, но за три месяца уже мог обходиться скупым французским, и как пройтись по Парижу, в котором ни разу не бывал, смог бы рассказать.

– Садитесь, парни, здесь ехать всего ничего.

Бдительность Натана размыло вино. Он решительно сел спереди и спросил разрешения курить. Ко мне же сквозь литр красненького пробилась тревога, и я отчего-то протрезвел, нахохлился и замолчал как сыч, только водил головой и изучал погасший при езде салон. Какой-то он нехороший, какой-то радостный и ненастоящий. Все эти его вопросы про «что сейчас думает молодежь» мне не нравились. Я пролистнул картотеку памяти в поиске известных мне типажей старших, и такого вот, квадратноголового, с толстыми пальцами, волосатой розовой шеей и плешью под размер ермолки, не нашел. Указатель на Биот мы благополучно миновали, и я чуть было не расслабился и даже успел ухмыльнуться собственной паранойе, как машина съехала на обочину и двигатель замолк. Ключ зажигания болтался на кольце. Кольцо сидело на фаланге его пальца и поблескивало.

– Давайте вот как, ребята. Я сам. Я сам вам сделаю приятное. Давай тебе, – обратился он к Натану, – а ты сможешь посмотреть, – это уже было сказано мне.

Он не поворачивал мясистую шею и продолжал в упор разглядывать Натана. Мой бедный друг даже вскрикнул от неожиданности и последовавшего за ней ужаса, но продолжал сидеть, вцепившись зачем-то в ремень безопасности обеими руками. То ли сработало вино, то ли активизировались навыки октябренка – сноровка, находчивость, отвага, – но страшно не было. Как в молодом Симбе говорил голос почившего короля Муфасы, во мне трещал целый двор, и папа, и Федор, и покойный физрук дядя Витя.

– А чего это я только посмотреть? Я что, не понравился?

Толстяк разинул рот и все же обернулся. Он моргал и больше уже не улыбался.

– Пойдем выйдем.

– Зачем? – совсем растерянно спросил он.

– Сейчас покажем. Натан, ключи с пальца забери у него, – я обратился к другу на английском.

Водитель понял и тотчас убрал руку в карман.

Любой придуманный Натаном план идеальным оставался только в уме. В действительности он спотыкался о препятствия, как сказал бы какой-нибудь очевидный старик из народа: жизнь ведь, она такая – не гладкая, как каток…

Так вот какой я еврей – нужный! Бен везучий, Натан умный, а я нужный.

– Так, – мужик понял, что проиграл и что хуев ему не видать, как Натану своего кокер-спаниеля, – проваливайте.

Натан, счастливый и одуревший, задергал ручку.

– Это не Биот, – сказал я и откинулся, разведя руки по всему заднему сиденью, как уставший пловец по кромке бассейна.

«Удалось согнуть, удастся и сломать», – так написал бы Зингер, пиши он о штукаре Люберецком. До Биота не говорили, да и в Биоте тоже. Оттаявший Натан, ободренный деревенскими огнями и множеством свидетелей, толкнул кулачком любителя шалостей в плечо – «мерси боку». Вежливость – вот наше главное оружие. Я по-барски хлопнул дверцей, будь она дверцей такси, и нагнал товарища.

– Давай не будем никому говорить об инциденте, – предложил Натан.

– Говорить не будем. Книгу напишем, – и я ласково стукнул его по холке, венчавшей сутулую спину, поражаясь тому, с какой легкостью я превратился в Валеру. Он был бы счастлив. Так и слышу: «старик – молоток, не зассал!» – и прочие восклицания, мерзкие, как скрип пенопласта.

Бенов дом, низенький на вид, с красной британской дверью, торчащей из-под порога и потому открывающейся вовнутрь, только прикидывался крошкой, как попрошайки часто прикидываются голодными, в действительности желая только выпить. Свобода действия и отсутствие воображения порождали в нас ту же самую охоту. Обегав дом, оказавшийся просторным и трехэтажным, с тянущимися к саду на задворках балконами чуть ли не под каждым окном, мы прыгали на кроватях, катались на перилах, повторяющих линию штопора, который не покидал рук, били по клавишам рояля варварскими пальцами и выли. Был в доме и подвал. Бен, в отцовской соломенной шляпе, вынимал из шкафа лучшее в надежде нас удивить – либо позлить родителя. Я не был удивлен. Я был счастлив обыкновенным пьяным счастьем, и вино за пятьсот франков мне нравилось не больше и не меньше, чем то молодое, малинового цвета, что нам часом позже подавали в деревенском баре в заляпанном графине по цене минеральной воды.

Тянуло баловаться и шуметь, и мы как дураки распевали каждый свою песню, мочились на вековые камни улиц – узеньких, как плечики Натана. Мне в затылок угодил помидор. На Бена вылилось пиво. Захлопывались яркие ставни. Под проклятия и пожелания разнообразных раков мы вернулись под самое утро. Так вот почему дуракам не дают свободу, думал я и подпирал Бенов дом лбом. Земля, как мне казалось, ускорилась, – это объясняло и внезапный рассвет, и попытки дома от меня убежать. Натана мы втащили и оставили в прихожей, он отмахивался от беспокойного сна, но был его слабей и уступил. Уступил и проиграл. Бен снял с себя куртку и укутал друга. Я обозвал его еврейской мамочкой и отправился спать.

В отведенной нам с Натаном спальне сидела у зеркала женщина, расчесывала курчавый скафандр волос и разглядывала свое некрасивое лицо. Я подумал, что ошибся, но она убедила меня в обратном.

– Мы… я… не знал, что в доме еще кто-то, кроме нас.

Я пытался вспомнить все, о чем мы орали, и за отдельные шутки мне было мучительно стыдно.

– Я вас не слышала, я спала.

– Простите, я страшно пьян.

– Это ничего, вчера я была точно такой же.

Через четверть часа мы уже были знакомы и шутили, будто знали друг друга с Ленинского проспекта, о существовании которого она не подозревала. Я рассказывал про деда, дядю Зяму, про одинокое яйцо Бена. Она смеялась. Затем угостила сигаретой и, дождавшись ее смерти на дне стакана, встала на мысках и поцеловала меня.

«Взрослые целуются лучше», – подумал я и обнаружил себя борющимся с застежкой ее джинсов.

Я еще неловко шутил, что как только возьму верх над этим американским поясом верности, вдоль нас потекут реки, и среди нас будут цвести луга, и горы будут мечтать покорить нас, и сам Париж умрет, нас завидев. Но я проиграл – она отстранилась.

– Завтра. Если не передумаешь.

Она поцеловала меня еще раз, но в висок – и толкнула. Я повалился на кровать, оставленную ею совсем недавно, и уснул еще до того, как она вышла из комнаты.

В следующий раз я встретил Малку на большой вечеринке перед рождественскими каникулами. Она стояла в кружке разодетых людей, все еще некрасивая, и делала вид, что мексиканский муж ее подруги увлекателен. Мы поздоровались, и я не захотел.

VII

Самсон

Долговязый Алеша Смирнов умеет рисовать уходящий вдаль поезд, а я не умею. Уменьшать ширину рельс, увеличивать клубы дыма над трубой – все это мне не под силу. Воспитательница хвалит Алешу, вешает его работу в тихой комнате, над его кроватью. За моей кроваткой белая стена. Мне достается «тоже хорошо» за мой двухмерный рисунок. Это мое первое осознанное воспоминание. Первое запомнившееся чувство – досада.

На дверце моего шкафчика – зеленое яблоко. За зеленым яблоком мой синий комбинезон. Все окна сада повернуты на Нахимовский проспект, и лучше б они были заложены кирпичом. Так бы я думал, что по ту сторону волшебный лес с гномами да феями, а не серые тощие НИИ и фиолетовые блочные дома. Их окна смотрят на наш кубик с выложенным из красного кирпича «1961» над входом, а наши – на их. В окна таращится грусть, полуприкрытая тюлем. В тихий час я сползаю с кровати на пол и, как солдат-связист, ползу, загребая локтями, вдоль ряда спящих детей и воспитательницы, мягкой и розовой, – она спит в кресле у двери. В туалете всего одно окно, выходящее в наш двор, в любимый двор с любимым кленом. Я не умею спать днем. Мой тихий час исполнен тихим счастьем – я стою на цыпочках, облокотившись о широкий подоконник, и смотрю, как редкий человек выгуливает собаку. Однажды я увидел маму. Это была она. Я узнал ее красные сапоги и красную вязаную шапочку. Сердце мое забилось от радости. Я замахал и крикнул бы, если б не страх быть обнаруженным. Значит, она пришла раньше с работы? Значит, она заберет меня и вместо рисования поездов я буду с ней дома? Она не обернулась на сад, вошла в подъезд и забрала меня только вечером в положенное время. К досаде добавилась обида – и они стали верными моими спутницами на долгие годы. А ведь маме, той маме в красных сапогах, было двадцать четыре года.

Вспомнил я сад не случайно. Поезд вздрогнул, прогудел его пронесшийся мимо нас близнец. Блеснул горящими окнами, и на повороте полотна явился желтой полосой в ночи. Такой, каким его рисовал Алеша Смирнов. Дед спал. Он был доволен собой и идеей вывезти меня в Петербург перед моим переездом в пансионат. Он интуитивно знал, как точно запомнит первое свидание с Петербургом впечатлительный мальчик и что, возможно, однажды он, дед, оживет на дневниковых страницах, в декорациях некогда столицы Империи. Невысокий, рыжий, с курчавыми и жесткими волосами, будь он шестым, но белым братом Джексоном, дед сопел и во сне шевелил косматыми патриаршими бровями, как будто чему-то дивился.

Московский вокзал проступал постепенно ровными линиями, углом крыши, прямоугольной колонной, башенным шпилем. Туман и морось как будто слизнули цвета с фасадов, и память запечатлела только пузыри в лужах и лепной орнамент над случайным подъездом с высокой дверью. Утренний город был пуст, и таксистов было по три на одного приезжего. Из окна автомобиля я увидел, как великий Невский проспект, о котором только читал, прервался вдруг большой Невой и что облачности над водой было меньше. Плескались мелкие черные волны. Советская машина скрипела на поворотах. Хотелось спать. Мы ехали к «Авроре» на встречу с Зиновием, дедовым двоюродным братом, «большим культурным человеком из Ленинграда», как мне сказал в купе дедушка. Погрозил в небо указательным пальцем и повторил «большим» для эффекта. Дед отводил культуре ведущую роль и очень рассчитывал, что я стану человеком культурным, не в том смысле, что буду печататься в литературных журналах, а в том, что не буду распивать спиртные напитки в ЦПКиО, или ходить по Москве в шортах, или хватать дам за покатые места, их предварительно не спросив. «Приличный» и «культурный» были его путеводными прилагательными, и он старался растить меня в соответствии со своими идеалами и окультуривал по наитию. Не знаю, преуспел он или нет. Как по мне, он поливал камень. Благие намеренья исполнялись по соседству – культуре во многом приходилось идти на уступки времени. Если музей, то Тропинина – он помещался в особняке за домом. Если театр, то филиал Малого – он располагался через дорогу, а соседка по лестничной клетке служила билетершей, и контрамарку на «Годунова» дед получал с регулярностью жалованья. Он любил водить меня на спектакли. «Годунов», не «Годунов». В буфете он покупал несколько рюмок коньяка, бутерброды с белой рыбой и угощал меня плиткой шоколада с балериной в прыжке на обертке. Однажды на очередном «Годунове» он заснул. Заснул крепко и захрапел. Его слышала даже семибоярщина со сцены. Гремел неестественный рев пикирующего бомбардировщика и заглушал средневековую смуту. Я прижался к незнакомой женщине справа от меня и, сделав вид, что я ее сын, смотрел с негодованием на невысокого человека с веснушчатым лицом, длинными рыжими ресницами и одуванчиковой прической. Кто-то коснулся его плеча – женская рука (красные ногти): «Молодой человек…»

Дед вздрогнул, затем огляделся и, не заметив театрального действия, сбросил руку. «Я? Я молодой? Спасибо вам!» – и разулыбался так широко, как умел только он – и Юрский в «Золотом теленке». Дед улыбался не ртом, не глазами, а всем своим существом, и я не встречал людей, которые бы волей или неволей не улыбались ему в ответ. Я думал, он такой один.

Из облака вышел Зиновий и предстал перед дедом тонированным зеркалом. Рыжим он не был. Его кудри были черными, как черный квадрат. Удивительной схожести два пожилых еврея обнимались. Я стоял поодаль, на голову выше их курчавых шапок, у самой «Авроры». Крейсер никакого такого отпечатка революции и славы не носил. Качался себе угрюмо, чуть менее серый, чем вода под ним. Наверное, все однажды окажется обыкновенным: «Аврора» – просто корабликом, Рубикон – просто речкой, Олимп – просто горкой. И пока два старика трясли друг друга за плечи, соблюдая очередность, и восклицали: «Ну вот ты какой стал!», – я загрустил о своем. Вспомнился все тот же сад, фанерная «Аврора», тощий Леша Смирнов (будь он проклят), назначенный капитаном. Он командовал залпом по Зимнему, а я стоял на корме, на моей молочной шее повис театральный бинокль – семейный вклад в костюм моряка, – и молчал. Реплик у меня не было. Еще долго. Потому что голос прорежется позже.

– Мальчик готов к Петергофу? – дядя Зяма отвлекся от любимого Лёни и посмотрел на меня вверх.

– Мальчик готов, – дед взял меня под локоть.

Красные «Жигули» с базедовыми фарами в девяносто седьмом смотрелись так же нелепо, как их, дедушкины и дядины, клетчатые рубашки с короткими рукавами, вправленные в серые брюки со стрелками. По дороге нас обгоняли преимущественно длинные автомобили темных цветов, а по многочисленным набережным целой бесконечности рек проходили черные кожаные куртки и водолазки, тоже в основном черные. Меня усадили на заднее сидение.

– Как маленького! – веселился дядя Зиновий.

– Ну перестань! – веселился дед.

Я уперся головой в потолок и отвернулся на город, на новый пейзаж, и все думал, что теперь-то я готов, теперь, считай, я видел Европу дважды. Ничего русского в Санкт-Петербурге я не приметил. Даже природа за городом была строгой. Сдержанные деревья. Самодостаточные вороны. Отрешенные голуби с задранными в небо головами. Казалось, что здесь каждый сочинял стихи, а крошки на асфальте – дела московские. Никаких задушевных полей пшеницы. Никаких русских песен без конца и начала.

Со стариками я не заговаривал. Им хорошо было и без меня. Обсуждалась родня, в основном худшие ее представители, переехавшие в Майами еще в семидесятые. Я никогда не видел ни Ноника, ни Розу, ни их пидараса-сына Сашу, как сказал Зяма, а дед заметил: «Ну-ну», – и покосился на меня в зеркальце заднего вида. Я не знал их, этих американцев, и не узнаю, но я автоматически принял сторону наших, своих, потому что так правильно и так проще. Дед, однако, пытался донести до Зямы, что их брат, возможно, не так уж и заносчив и жаден и что просто жизнь распорядилась таким образом – иначе. Да, он выражался общими, избитыми фразами, а вот Зиновий клевал его ястребом, бил словами – острыми и точными. Слушать его было восхитительным опытом.

– Все, все твои слова, Лёня, бессмысленны, как остывшая баня.

– Зям, ну они же свои.

– Свои – это те, Лёня, в чьем присутствии будет комфортно умирать.

– Да ну, перестань. Да всякое бывает…

– Бывают и люди с пиздой, Лёня, и что теперь?

И дедушка снова покосился на меня. Дядя Зяма ведь был большим человеком культуры, искусствоведом, пальцем, направленным в потолок купе, и должен был стать моим ленинградским впечатлением, моим шагом в сторону «приличной» жизни… «Пизда» несколько портила впечатление, переживал дедушка, и я чувствовал его неловкость передо мной.

– Лёня, – дядя выдержал паузу и решил сменить тему, ну или разбить молчание. – Лёня, ты когда-нибудь видел, как рожает обезьяна?

– Что?!

– Вот и я не видел. Вон неплохое кафе, давайте сделаем привал. Мальчику надо подкрепиться.

Забота о мальчике была изящной маскировкой желания выпить. Мальчику разрешили одно пиво и орешки, – меня укачало и аппетита не было. Себе же старики разрешили водочки, салат с яйцом, цыплят и еще немного чего-то фиолетового и грузинского.

Официантка была широкой и усталой. Легинсы стягивали ее мощный зад и опорные столбы ног, а голубая спортивная куртка с розовыми косыми полосами прятала очевидный живот. Но так казалось только мне. Зиновий проводил ее ласковым взглядом и замахал руками, едва женщина сорока лет с грустными щеками скрылась в кухне.

– Видал?! – Зиновий выпил. – Видал?! Эти бедра высекают огонь, мальчик!

Дед кашлянул в кулак. Он уже тоже несколько выпил и бросил переживать за мой культурный восход, который оборачивался нравственным падением. И хуй бы с ней, с нравственностью, широко-широко улыбнулся дед, а я улыбнулся в ответ, потому что улыбка его была заразительней гриппа.

За вторым из трех столиков придорожной шашлычной при бензоколонке томился ожиданием юноша. Он пришел с цветами. Официантка, прометеева дочь, принесла ему вазу – разрезанную пластиковую бутылку – и усадила в нее пять его розовых тюльпанов. Еду молодой человек не заказывал. Он ждал и поминутно смотрел на часы.

– Ох, – вздохнул Зиновий, – цветы – мясо жизни.

Он допил рюмку и попросил счет. Когда дедушка полез в карман брюк за портмоне, дядя внезапно схватил его руку, как бы остановив на подступах к деньгам и театрально воскликнул:

– Москвичи, зачем вы меня обижаете, как козу?!

Он расплатился, кивнул деду «после вас» и обеими руками указал путь к «Жигулям», которые стояли в паре метров от нас. До Петергофа, оставшиеся минут десять, молчали все. Никто и не думал, что водителю водку пить не стоило. В девяносто седьмом водились другие страхи.

На Петергоф падала вода с неба. Фонтаны тужились ее вернуть. Золотые дельфины плевались в стороны. «Мокрое место», – подумал я. Мы уселись на скамью против блестящего Самсона. Нас частично спасала густая крона, но старики рисковать не любили и, раскрыв каждый свой зонт, возвели их высоко над своими головами и едва закрыли мою. Пробил час культуры, понял я. Сейчас искусствовед расскажет мне про Петра, Петербург, Петергоф, Петроград и Петродворец. И, обогащенный этими знаниями, я через неделю приземлюсь на Лазурном берегу, буду разбираться в каскадах, верхних и нижних садах лучше всякого француза и не уроню престиж (как выразился бы дед) своей великой родины. Но Зиновий достаточно долго не говорил, и только когда молчание достигло неловкости, не отрываясь от скульптурного ансамбля, он зашел со слов: «Вот, например, Самсон…».

Что это такое было? И зачем? Я задавался впоследствии этими вопросами. Битый час мы с дедом слушали рассказы о судье, о силе его волос, о своих, о чужих, о мужской слабости и о филистимлянских шлюхах.

– Блядская Далила! – и мы с дедом понимающие кивали, а Зяма горячился и переживал за Самсона как за родного, как за сына Сёму, которого обрили хулиганы в школьном туалете. Признаться, вся эта история разворачивалась в моем воображении в диковинном ближневосточном крае, поутру, в розовом свете раннего солнца, а все потому, что «Назарей» мне послышалось как «на заре». Я даже напевал после слово «назарей» на мотив песни «Альянса» и таинственно улыбался самому себе.

– Так-то, – не подытожил ни одним умозаключением или напутствием свою историю дядя.

В тот день я принял решение больше не стричь волос и держался его до самого Нового девяносто восьмого года. До каникул. Парикмахера было не избежать уже только потому, что родители не узнали меня в зале прилета.

Зиновий остановил машину у гостиницы «Октябрьская». Дед с ним обнялся. Затем Зяма обнялся с дедом. Зяма посмотрел на меня, улыбнулся широко, по-дедовски, и повторил свое «так-то». Его почерневшие к вечеру «Жигули» быстро сгинули в желтом сумеречном тумане. А тот тек по проспекту от реки вверх и глотал один за другим дома. Красивые дома – не чета нашим. От Московского вокзала остались только электрические буквы и часовая башенка. Я Зиновия больше не видел, а дед видел, может быть, еще раза два или три и передавал мне во Францию его приветы.

Дед спал уверенно, подложив под голову ладони. Его нижняя челюсть гуляла, а губы жевали пустоту. Тесный номер, обитый ковролином и наполненный весь чем-то мягким и шерстяным, навис надо мной. Низкий потолок наступал на живот, а зашторенные окна только усугубляли духоту. Дед вскрикнул и перевернулся на правый бок, спиной ко мне и к тумбочке, нас разделявшей. Этот неожиданный звук, разбивший тяжелую тишину бессонницы, послужил сигналом. Как однажды выстрел «Авроры» – подумал я. Затем встал, оделся и бесшумно вышел.

Мне было пятнадцать лет. Заканчивался август девяносто седьмого. Через несколько дней мне предстоял переезд, одинокий и дальний, и тревожность, бродившая подле последние дни, помахивая издали, в ту ночь подошла вплотную и обняла – так крепко, как обнимают любимые после долгой разлуки, не размыкая объятий.

Где-то высоко над Цюрихом погас навигационный экран. Самолет содрогнулся, еще, и еще, и провалился. Желудок уперся в кадык, сердце замерло, серого цвета отец смотрел перед собой. Я закрыл глаза и думал, как теперь мама останется жить одна в нашей трешке на Ленинском. И еще я думал, как будет выглядеть ничто, которое наступит вот прямо сейчас. Потолок выплюнул кислородные маски, и те в своем множестве качались, ненужные, как забытые меж зубов нити. Пробежала стюардесса, затем вторая. Мы больше не падали, а где-то низко летели. Помигал и остался свет. Через проход плакал крупный мужчина, и его успокаивала его крупная женщина.

На границе я объяснил, что отец привез меня поступать в школу. Пальмы, казалось, молились. Они раскачивались, раскачивались, затем синхронно кланялись головой до земли. Я не посмотрел тогда, в какую сторону света они обращали свои субтропические просьбы. Очередь к такси была крытой. Если вытянуть руку за невидимую границу, установленную козырьком, она промокала немедленно. За нами стоял россиянин и громко говорил в мобильный телефон. Они еще были редкостью (телефоны), и ему очень хотелось, чтобы все слышали, как он рассказывает жене, оставшейся в Москве, что в наш самолет попала молния и что он чуть не обосрался.

Доехали неожиданно быстро. Я еще подумал, что это, наверное, только у нас аэропорты строят в глухих лесах и что подчас от аэропорта добираться дольше, чем лететь. А здесь – сели, пару раз зевнули и уже в фойе. Витражи поражали витиеватыми рамами с резными силуэтами девушек и лилий. О модерне я тогда не подозревал и восхищался проще – старинное и красивое. Отец отпер стеклянные двери, ведущие на полукруглые балконы, пожелал доброй ночи и вышел из гостиной в свою спальню с противоположной стороны от моей.

– Как во дворце, – я лежал, счастливый от того, что жив, и шептал вслух, – или как на Ордынке.

По далекому потолку носились тени деревьев (или дерев, – я тогда впервые читал «Мертвые души»). Тяжелая полукруглая бронзовая люстра едва качалась. Скрипнула цепь в петлице крюка и замерла. Эхо грома неслось со стороны моря. Глухо выли водосточные трубы (не ноктюрн, нет). Мне хотелось записать все приключившееся с нами сегодня, за последнюю неделю, год, да хоть с самого рождения, с того самого места, где я упал на пол роддома, но я уже спал и во сне запоминал – гром, люстру, вой.

Отец к завтраку не вышел. Крикнул из-за двери, что не голоден, и не спустился. Я, стесняющийся большой Европы, сделал вид, что от природы сыт, выпил полчашки черного кофе и надломил круассан. Откусил и отодвинул. Легкая брезгливость свойственна европейцам, думал я и старался причаститься к их прекрасной надменности. Чем больше мне хотелось молока, булочек из корзины и масла, тем старательней я озирался по сторонам с миной «фи» на лице. Всем, естественно, было плевать на мою гримасу «фи», но в пятнадцать я наивно полагал, что кому-то, кроме себя, интересен.

Натертый паркет гостиной сиял до слепоты. От вчерашней грозы не осталось ни одного напоминания. В майский денек Лазурное побережье высохло как под феном, и к полудню, когда я вернулся в номер, воздух был уже жгучим, желоба карниза безмолвными, а тюль висел в безветрие, точно разбитый параличом. Отец сидел на стуле, спиной к крышам бульвара Жан Медсан, лицом к белой стене. Я догадался, что вчерашнее потрясение – удар молнии в самолет – не пройдет бесследно. Тогда, в девяносто седьмом, он был моложе меня нынешнего, а казался «пожившим уже» человеком. Я еще удивился, мол, отчего это старики боятся смерти, – было всякое, и хватит.

– Возьми денег, – отец подозвал к себе кивком, – походи, посмотри город. Я сегодня побуду в комнате.

– И поешь что-нибудь, – крикнул он в уже закрывающуюся дверь.

Так много денег мне еще за просто так не давали. В лифте я пересчитал в уме франки на фунты и понял, что в кармане у меня выручка телефонного аппарата (достойной трехзвездочной) гостиницы, причем до налога в лице Ильи. «А с отцом явно что-то не то», – переживал я, но только до того, как вышел на бульвар, где тотчас утонул в цветущих кустах, в гулком французском языке, в протяжном плаче чаек и летнем позвякивании трамвайчиков.

– Сколько же кафе, – я шел не спеша, таращился по сторонам и, как деревенский, непростительно удивлялся не одними только глазами, но и ртом. Кафе, бистро, желтые, красные, с черными маркизами и без, с крупными столиками и старыми деревянными стульями на тонких ножках.

Хотелось бездумно потратиться. В первой встречной букинистической лавке я купил русско-французский дореволюционный словарь и сел молчаливым европейцем в ресторан под синим козырьком с белыми контурами тунца. И словарь, и заказанный графин вина я не смог бы объяснить ни себе, ни отцу. Но он же сам предложил посмотреть город, и именно этим я и занимался. Я переводил глаза, которые все уверенней расходились, как стрелки на распутье, с каштанов на бегающую букву «ять» по желтой странице и обратно. Для окончательной победы над тревогой и грустью не доставало женщины, желательно французской, и непременно голой, ну или в одних чулках. Солнце проклевывалось через листья, недодавленный окурок дымил в жестяной пепельнице, вино дрожало в рюмке от проезжающих машин. Шелестели все до одного листья, обнажая тыльные, менее пыльные стороны, и мне пятнадцатилетнему продолжали продавать алкоголь, как будто я тоже был человеком. Винным шагом я вернулся в гостиницу, несколько раз свернув не в те улицы, и повалился спать с не сходящей с лица улыбкой, чего во взрослой жизни со мной больше не случалось.

На следующий день отец согласился завтракать. После мы прошлись, заглянули в зоосад, он похлопал гиппопотама, вдев руку в заборную щель, затем обедали, были в школе, где я благополучно сдал экзамен, был зачислен, а ночью улетели в Москву, и летели обыкновенно.

Бар на нулевом этаже гостиницы «Октябрьская» назывался «Бар». Под потолком попеременно мигали то синие, то красные огоньки. Играла слащавая электронная мелодия. Одинокий мужчина в костюме курил за барной стойкой и двигал пальцем пустые рюмки, как двигают шашки. В темном углу за столиком сидели две похожие друг на друга женщины и молчали. Я подошел к бармену в отвратительной салатовой бабочке и лакейском жилете и, сокрушаясь тому, как все безнадежно пошло, попросил пива.

– А лет тебе есть? – его восковые волосы топорщились, а редкая щетина проклевывалась неравномерно – гуще под носом и нижней губой, и островками на щеках.

– Лет мне есть, – я положил купюру на столешницу.

Счастье множится, тревога отступает. Жажда утоляется водой, тоска – водкой. Алкоголь открывался мне, объяснял совместные правила поведения, даже предостерегал утренней меланхолией, что с ним будет нелегко. Но я вел себя как влюбленный в начале романа, ничего дурного не желая знать о предмете любви. В наших зарождающихся отношениях водка была взрослой и опытной, она вела, а я – молодым, влюбленным и счастливым. На второй рюмке сердце замедлилось, напряженные мысли разошлись по разным углам, и я обернулся посмотреть на столик, за которым сидели те две женщины с лицами обреченных искательниц приключений. На третьей рюмке ко мне подсел дед. Он был в мятой футболке, спортивных штанах и тапочках, захваченных из дома. Никогда прежде я не видел его огорченным. Место на веснушчатом лице, отведенное под улыбку, было занято досадой в виде стремящихся к земле уголков рта. Моя голова поникла. Я зачем-то встал и потупился в пол и сложил по швам руки.

– Зря ты пьешь без компании… – и это было все его наказание. Больше он меня не журил.

Дед попросил себе коньяка, чая с лимоном, а мне еще одну рюмку – но чур последнюю на сегодня. Дальше он только слушал, а я жаловался на свою тревогу, на переменчивое настроение, на страх смерти, а он кивал и, наверное, думал: «Еврейский мальчик, с кем не бывает». Я рассказал ему, как переживающая за меня мама устроила мне сеанс психотерапии у какого-то светила. Встреча не оправдала ожиданий. Очень скоро я догадался, что передо мной латентный гей с обручальным кольцом, и я достаточно долго измывался, рассказывая с чувством о своих несуществующих травмах, боготворении матери и темных (у-ла-ла) желаниях и едва сдерживал смех, наблюдая, как часто он проглаживает бороду и переспрашивает интересующие его придуманные мною с пылу детали.

– Значит, он убедительно врет, – сощурился мой старый еврейский дед. Сейчас мне кажется, что именно тогда он пытался понять, в чем именно талант этого юноши и каким образом его лучше применить. Тревожность не проходила, все чаще разрастаясь до паники. Четкие черты бодрого духа все регулярней сменялись размытым беспричинным упадком и бессилием, и мама договорилась, что привезет меня в «тот самый» монастырь с «тем самым» старцем, на прием к которому простым грешникам не попасть. В тот день я, как назло, был в приподнятом настроении и едва удерживал скорбное выражение, внимая о бесах, терзающих мою душу каждый раз, когда я прикуриваю папироску (он выразился именно так) или когда заглядываюсь на мягкие места дам (так он не говорил).

Дед смеялся и трепал меня. Коньяк встретился с водкой той летней ночью в баре «Бар», и открылось мне, что вот только в такие мгновенья я ощущаю в себе большое, бескрайнее счастье.

– Должна же быть и обратная сторона у этих перепадов? – дед принялся думать вслух.

– Ой, Лёня, не тряси своим серым веществом!

Дедовы глаза выкатились, рот приоткрылся. Дальше я говорил за дядю Зяму, его словами и его голосом.

– Я буду вздыхать, пока на сторублевой банкноте не появится Шалом Алейхем, Лёня, – дед хохотнул, а я почувствовал, как разворачивается речевой механизм, дремавший во мне с рождения, и заговаривает за меня, без меня, мне вопреки. Ну и что, что Алеша Смирнов умел рисовать уходящие вдаль поезда, а я могу так:

– Я? Я не знаю народ? Лёня, дорогой, однажды я целовался и имел танец с женщиной из Переславля-Залесского…

За час до поезда, следующим вечером, дедушка предложил мне выбрать сувенир на память о городе. Мы топтались на проспекте, прятались от дождя под навесом книжного. В витрине стоял «Шум времени» Мандельштама – прижизненное издание. Мне было пятнадцать лет, и о Мандельштаме я прежде не слышал. Деду было шестьдесят, и он не слышал о нем тоже. Книга была дорогой, мне было стыдно даже хотеть ее, и я усердно молчал в ее сторону, затем вращал в руках, то возвращая на полку, то забирая обратно. Дед ухмыльнулся и достал кошелек.

– Хорошая фамилия у автора, – сказал он после пережитого потрясения у кассы.

Совсем скоро я курил в самолете на задних отведенных рядах. Сосед, шмыгающий и моргающий, прощался с родиной постукиванием ноготка по иллюминатору, за которым развалился коричневый зал прилетов Шереметьево с молодой березой, проросшей из крыши. Береза по-осеннему румянилась. Соседом оказался Валера. Уверен, он смотрел именно на дерево и грустил встроенными штампами: багровая лесополоса, косой дождь, улыбка Оли из девятого «В», снегири, рябина, мать и много чего еще, возможного, ну конечно же, только в России. Ну и пусть, думал я и перематывал Life on Mars в плеере на начало. Ну и пусть я не всегда в себе. Пускай рассеянный, пускай придумываю истории и затем верю в них до испуга, потому что сомнения в действительности – неотъемлемая тень игры в придуманный мир, управлять которым – счастье. Пускай… зато я погрущу по поводу, погрущу о большом, о большем, чем Валера.

Войдя в комнату пансионата, я первым делом зашторил большое, в пол, окно. За глухим парчовым занавесом могла быть и Франция, и не Франция, было не до нее. Я обошел все девять метров, постоял во всех углах и лег, заняв нижнюю полку. Вещей соседа еще не было. С лучшим своим Эдвардом я еще не был знаком и с опаской представлял, кого мне подселит случай. Первое, что я выудил из чемодана, был «Шум времени». Из стены торчал патрон со шнурком. Загорелась лампа. Книгу я выбрал по обложке. Я же еще не знал, что такое модерн, – просто красивое и старое. С первой страницы повеяло мокрой пылью и знакомой тоской – такой родной и понятной. Закончив первое предложение, я вернулся в начало и перечитал. Проделав это десяток раз и возведя в ритуал чтение первых двадцати трех слов произведения, я почувствовал, как страх неизвестности, боязнь всего нового, дрожь сходят с меня, и, положив книгу на лицо, захотел плакать от удовольствия. Я нашел третий путь! Алкоголь, секс и книги. Да! Книги! И они гонят страх смерти тоже. Мне нужно было удостовериться в этой мысли. Опытным путем. Зацементировать в себе это знание. Я стал читать с начала и вслух: «Я помню хорошо глухие годы России – девяностые годы, их медленное оползание, их болезненное спокойствие, их глубокий провинциализм – тихую заводь: последнее убежище умирающего века». Перед глазами были юноша за столиком придорожного кафе, его цветы в пластмассовой бутылке и официантка в спортивной куртке с розовыми полосами. Ветер с залива шевелил ее крашеные волосы.

VIII

Пятница

Я не люблю маленьких ртов с большими в них зубами. Не люблю вторники. Мать Терезу не люблю. И еще людей, что смеются над собственными шутками. И еще больше – тех, что смеются в преддверии своих шуток, давая понять, что сейчас вот будет вам смешно. Кого еще? Уверенных не люблю. Убежденных. Правильных, приличных, старательных, деятельных, жизнерадостных… Все! Все они подлецы. Они – да, а Бен – нет. Он прекрасный парень, и одинокое его яйцо тому не помеха.

Под конец трети я увлекся Древней Грецией и выписал из школьной библиотеки все, что в ней было по теме. Довоенное издание мифов и типы греческих тетрадрахм из коллекции Британского музея. На фотографии, оказавшейся на надорванной странице, я обнаружил Бена и был своим открытием доволен. Бык с широкой грудью и человеческой головой. Так вот, голова была Бенова. Его кудрявые волосы, его широкий нос, большие рыбьи глаза. У нас у всех тогда были большие глаза. Все было новым, и я чувствовал себя не собой, а чьим-то еще объективом.

– Божьим, что ли? – смеялся Натан.

А когда я показал Натану быка с глазом, то, пожалуй, впервые обиделся на товарища.

– Это же бык. Бен не бык.

– Но скажи, похож!

– Не скажу. У Бена волосы черные, а у этой головы волосы не черные.

– Они черные! Это монета серебряная. А так понятно, что черные.

– А вдруг нет?

– А какие еще? Это двухсотый год до нашей эры…

– У меня другой год, – сказал Натан, а говорил он так, когда стремился прекратить разговор.

В тот день он был не в духе. После уроков мы сидели в заросшем васильками овраге за стадионом, пили вино и слушали ручей. Я разглядывал античные монеты, а он – воду и говорил о том, что порой приходит в ужас, когда вдруг понимает всю скоротечность, всю бестолковость этой, и никакой другой, жизни. От вида бегущей воды и без того чахлый Натан, казалось, преждевременно старел еще и душой.

– И вообще, есть она или нет, – сомневался в собственной душе Натан. – Вдруг случайная встреча частиц, вспышка сознания как большой взрыв, но только маленький.

Я не верил, что Натаном завладел экзистенциальный ужас. Нам, пятнадцатилетним, смерть казалась невозможной, ну или маловероятной. А до бремени бессмысленности жизни мы еще не доросли, это мы тоже понимали. Сложно печалиться о бренности, когда ты на девяносто процентов состоишь из спермы. Нет, нам не было стыдно, что мы ни во что не верили, и не было стыдно, что не верим теперь. Просто Натан не в духе. Послезавтра должна быть пятница, это если бог, в которого Натан не верил, не отменил ее, а мы должны ехать к Бену домой, и не в его деревенскую трехэтажную лачугу, а в усадьбу его родителей. Ту самую, где жила Лемпицка и где в центре пруда античная статуя – разумеется, новодельная, и тем не менее располагающая. Пруд, луна, кувшинки, сверчки, огоньки деревенских домов, глухой хлопок пробки, влажный запах ночной земли и безрукая красавица в центре того пруда – все это располагает. Рафаэля к односложным стихам, наверное, а Натана к уговорам, шепоту и многому еще, из-за чего он светится после, всю следующую неделю. Пока состав его случайных частиц не загрустит вновь оттого, что он опять на девяносто процентов состоит из спермы, и случайные эти частицы его недуши вновь потребуют от него большого-маленького взрыва.

– Нет, ну какой мудак, – заключил Натан и плюнул в ручей. Я захлопнул книгу и встал. Сетовал Натан на Бена, который своим скверным поведением сорвал собственную вечеринку в родительском доме.

Вчера ведь был вторник – ну конечно, что же еще?! Фальки принимали гостей. Ели жирную пищу, наверное, отпускали шуточки, любовались безрукой без весла в пруду. Подмигивали. И что там еще делают люди на склоне. Уж точно не то, что я, человек восходящий. Я жирное не ем – в столовой такого нет, и не подмигиваю – мне некому. Заполночь старший Фальк приволок в гостиную саксофон сына и, решив друзей своих старых развлечь, развлек их. Инструмент прошипел. В нем как будто перекатывалась мокрота.

– Дай посмотрю, – нашелся умник, перевернул саксофон и тряхнул. К ногам в туфельках и туфлях посыпались таблетки, синие и нет. От одних, говорят, разгоняются, болтают без умолку, мыслят переменчивыми облачками, от прочих глядят подолгу в ручьи и усугубляют эфемерную эйфорию вина. Говорят, они еще и денег стоят, но друзья дилеров цен не знают. По правде сказать, сам Бен не баловался. Говорю же, бык, да еще курчавый. Бен еврей не простой, речной бог Гелас, не меньше, просто пока это вижу только я. Натан подозревает, но думает так: он не бог речной, а так, божок ручейка.

Бен подрабатывал игрой на саксофоне. А что в этом дурного? Ничего! Вот и родители его поощряли, и никакого жеманства в их одобрении не было. Играет и играет, на саксофоне так на саксофоне. Играл он обычно по сельским клубам – Грасс, Анти-бы, Биот, Жуан Ле Пан. До Канн и Ниццы он не дорос. А вот товарищи его, хоть и переросли, но Ниццы с Каннами так и не увидали. Старые постбитники, в очках без диоптрий для понта и шапочках-шашечках морячка из тех, что до ушей не дотягиваются, а лежат на бритых глобусах коровьей лепешкой. Куда им до нашего тельца! Тот высокий, сложенный для подвигов, в красных ботинках для боулинга (спер однажды, разменял на свои старые кеды в гардеробе, да так и улизнул), серых брюках со стрелками и желтой олимпийке, не идущей ни к чему. Старики надули в уши нашему мальчику о дополнительных деньгах, которые всегда интересней денег обычных, и отправили в школу со своими лекарствами. Контрабасист, понятное дело, отсыпал тех, что притормаживают, а ударник – тех, что разгоняют. Бен и носил. Спрос был и будет. Кому надо выспаться, а кому готовиться. Носил и носил. И хранил в саксофоне. Который должен был быть дома, но ошибочно был оставлен у родителей, а те любопытными своими пальцами расковыряли правду, и Бен вместо «Бен!» услышал «Бенджамин!», когда отец позвал его в зал. Мальчик наш соврал. Друзей не выдал, про сбыт утаил. Принял удар: «Это мое, пап, – и в распахнутый рот родителя спешно добавил: – Кажется, у меня проблема, отец». «Отец» – хорошая уловка. Серьезная тональность взята как высота. А «у меня проблема» – блестящий ход на опережение. Мол, «я сознательный, но слабый. Каюсь. Помоги!» Родители и помогли. Старые либералы, они не устроили скандала, особенно прилюдного (гости сценку застали), а записались вместе с сыном к наркологу, ну и вечеринку, само собой, отменили. Ну какие вечеринки, когда мальчик болен?

– Идиот! – сказал Натан, перед тем как захлопнуть за собой дверь. – Идиот! У него и так денег невесть сколько. Но нет! Надо было еще и торговать.

– Так он друзьям помогал. Ударник задолжал вроде кому-то страшному из Марселя. А контрабасист сбил прошлой весной велосипедиста и теперь выплачивает тому пенсию.

– Вдвойне идиот, – Натан прошипел змеей сквозь сомкнутый рот.

Он не мог простить миру того, что в пятницу не будет пить вино с барышнями у пруда и делать вид, что он тоже бессовестно богат, а будет дуть в фагот в своей комнатке самому себе и мертвому спаниелю в рамочке.

– Им по сорок и вместо работы у них джаз-банда. Безнадежная банда! И… – он замолчал.

– И что? – спросил я.

– И они французы, – и он зло и окончательно хлопнул дверью.

– А еще я Аурелию позвал с собой, – сказал я уже из отрезанного дверью коридора.

– Вот и ты идиот, – донеслось уже из-за двери, и больше уже ничего не доносилось – ни фагота, ни тем более лая.

В четверг молчали. Натан злился. Бен переживал – вечером его ждала консультация. Эд безмолвствовал который день о своем бог знает чем, лежа на спине в нашей прокуренной комнате. Я ходил серый от обиды и табака. Весь день я избегал Аурелию, избегал разговора, потому что не знал, какими словами объявить ей дурную весть. И это после всех моих усилий заговорить с ней перед столовой. После любезностей, натужных шуток, приглаживаний пробора, вычурных поз, вдумчивых взглядов, неоднозначных вздохов. День протекал вяло, как протекает старичок у писсуара, который ты нетерпеливо ждешь. Прошли занятия. Два похода в столовую. Обед и не-обед. Наконец солнце поболталось по-дурацки над лесом и зашло. Затемно прошел дождь и по-предательски на ночь не задержался, не оставляя и призрачной надежды на уютное лежание под одеялом. Эдвард, похоже, в конец разосрался с Сократом. Поэму свою он продолжил на вырванных из «Пира» листах. «О! – подумал я, – не к добру все это! Дурная примета». Черная кошка, баба с коромыслом, порванный «Пир». Молча курили в окно. Эд раза два. Я три или пять. Защелкали коричневую лужу окурками и разлеглись по полкам. Через две стены замычал в свой фагот Натан.

«Завтра должна была быть Пятница! – подумал я. – А будет пятница», – вздохнул и заснул.

И она наступила. Деваться ей было некуда. На вызов простуженного утра отвечал только чай – черный, сладкий и дешевый. Пальцы грелись о чашку. Пакетик шлепнулся в урну. Ему вслед, покрывая изумрудным пледом, с языка стекла утренняя мокрота.

– Привет, – сказал я в сторону потолка.

Эд в ответ повернулся на другой бок. От комнаты, к стене, на которой он писал карандашом в дни, когда ни погода, ни здравый смысл ему вставать не велели.

Я плелся в класс, заведомо опаздывая. Уже дребезжал звонок, а я еще только выходил из подъезда. Клумбы, еще клумбы, две пальмы, что клоуны (или хуи), длинный и худой против короткого и толстого. Не хотелось видеть Аурелию. Утром пятницы – литература, и пришлось бы говорить с ней в дверях. Говорить, что никуда мы вечером не идем. Я догадывался, что интересен ей только возможностью попасть в усадьбу к Фалькам, и единственное мое фантомное преимущество улетело в трубу, вернее вылетело из нее. Но опаздывал не я один. Перед школьным коридором под навесом стояли двое. Первый – Давид, широкоплечий, с розовой толстенной шеей, второй – Шейлок в юности, скрюченный, рыжий. Неужели меня ждут?

– Все в силе, – сказал Бен и разулыбался.

Да как они это делают – так улыбаются? Так широко, всей головой. Бен, дед и молодой Юрский.

Натан тер руки и моргал. Я подумал о рыжем коте, которому пообещали к ночи связанную кошку, сметану и папиросу.

– Я буду лечиться… А отмена вечеринки – это травма для мальчика, – передразнил Бен свою милую мать.

Я обнял его и поцеловал в щеку долгим брежневским поцелуем, но только в щеку, и в щеку только.

– Ура! – взвизгнул Натанчик. Наверное, он уже издавал похожий звук восторга в детстве, когда выигрывал у поддающегося родителя в шашечки.

В класс мы уже заходили римлянами в Галлию. Не доставало фонового марша. Все! Все хотели бы быть там, где мы вот-вот будем. Там, где живая музыка, плюющие в бассейн каменные дельфинчики, а иногда и Ума Турман, как рассказывал Бен, и тогда глаза Натана закатывались за веки. Я обнаглел до того, что впервые положил рюкзак на парту Аурелии, выдвинул соседний стул и сел. Рот разинули и поэт Рафаэль, и сама Аурелия, и даже мадам Вижье. Но последняя спохватилась раньше всех:

– Орэ (так все звали мою розовую девочку, а мне не нравилось, потому что Аурелия звучало республиканской музыкой, той не дошедшей до нас музыкой из прекрасной республики, которую однажды похерил Цезарь, будь он проклят, как вторники и мать Тереза), и Рафаэль, и Натали уже в группе, и они читают «Кровавую свадьбу». Садись к своим, у вас Зингер.

Зингер? Зингер?! Да у нас не только Зингер, у нас сегодня вечеринка у рояля, за которым сидел Стравинский, и поговаривают, что играл, пара послов, точно мексиканский, и, может быть, аргентинский, и, возможно, Ума Турман, – и я посмотрел на Натана, а тот, опешив, замахал руками на стул, где я обычно сижу.

На перемене я красиво курил. Я умею. Смотрю перед собой рассеянным взглядом, как будто думаю о большом, нет, о великом, хотя ни о чем не думаю, только о том, как я красиво со стороны курю. Я затягиваюсь смачно, так что табак потрескивает, и выдыхаю тонкую струйку, отводя сигарету ото рта, но недалеко. Я вдумчиво прикладываю ее ко лбу, и спокойно, как сытый лис, смотрю, как Орэ идет ко мне, а сам слежу, чтобы сигарета не коснулась волос.

– Салю! Идем сегодня? Ты помнишь?

Она хихикнула, забрала мою сигарету, затянулась (секс точно будет, убедился я) и вернула.

– На месте встретимся! – и улыбается, улыбается, а цветы в клумбах распускаются, распускаются.

– А как ты туда доберешься? – мое сердце ведет себя нехорошо, пропускает удар-другой. Плохое сердце, плохое, фу! Перестань.

– А ты как? – и снова отбирает сигарету – «Житан», а не самокрутку какую-нибудь.

– Мы на автобусе. До Антиб…

– А меня подвезут.

Она возвращает мне сигарету. Тыкает меня в плечо указательным пальцем, разворачивается на одной ноге, как сменщик караула, и уходит той походкой, которой можно ходить только француженкам, – гепардовой, колышущейся, тазобедренной, какой угодно, только не пошлой. Она, походка, у них врожденная. Так вихляла и мать ее, и бабка, и, может быть, дед. Пошло было б, если б Наташа так качалась из стороны в сторону. Тогда бы мне показалось, что моряки раскачали бочонок и из него вот-вот повываливается сельдь.

Я нервничаю и курю. Курю и бреюсь. Курю и выбираю рубашку. Курю и полирую ботинок. Курю и укладываю непослушный пробор. Курю и перебрасываю галстук. Курю и это не тот галстук. Не курю, только пока чищу зубы. Чищу истерично, долго, пока не заплевываю раковину кровью. Курю и душусь. Курю и смотрю на Эда. Эд свешивает ноги. Эд из себя вернулся. Похоже, помирился с Сократом, пока я был в школе.

– Ты чего дергаешься? – спрашивает Эд, зевает и чешет живот.

– Из-за Орэ. У меня плохое предчувствие.

– Лучше никуда не иди, – тянется Эд.

– Это почему? – я не отрываюсь от зеркала.

– Точно не разочаруешься…

Мы молчим. Еще и еще. Смеркается. В дверь стучит Натан. Я выплевываю бог весть какую по счету сигарету в окно и направляюсь к двери. Благо весь путь – три шага.

– Эд…

– А?

– Тебе пора выбираться из комнаты.

Эд молчит. Стук становится раздражительным, нетерпеливым, частым. Я выхожу, и Эд ничего мне не отвечает. Я жду с другой стороны двери – и ничего, ни шутки, ни комментария, как если бы я жил в комнате один, а Эда бы выдумал.

Автобус не трясся. А должен был. Так было бы зрелищней. Два молодых человека в тесных костюмах трясутся, а галстуки их болтаются собачьими языками. Но мы сидели, как в парке, и я барабанил себя по коленям, потому что курить было нельзя.

– Жоли, – нас осмотрела пожилая дама, – удачи вечером! – подмигнула и вышла.

В Антибы приехали затемно, петляли и чертыхались.

– Орэ не с нами должна была ехать?

Я молчал.

– Эй, я тебе говорю.

– Что, прости?

– Орэ твоя где?

– Она приедет позже.

– А ее на воротах без тебя пустят?

– Да. Наверное. Я предупредил Бена.

На слившейся с ночью скамье раздался человечий храп. Человек в истлевшем плаще перевернулся, что-то проклял и смолк. От неожиданности я вздрогнул.

Мы уже шли шершавым шагом по гравию, ведущему с улицы вверх к поместью, когда мимо нас прохрустели шины бесконечного, как еврейская печаль, лимузина. Объехал и остановился. Выбежала Орэ. «Счастье», – подумал я. Счастье в шелковом платье, которого почти что нет, только тронь лямку, и нет его, останется жаркая кожа с блестящей влагой, собравшейся во впадинке под невидимым кадыком. Как бы странно это ни прозвучало, но ее кожа ей очень шла. Из другой двери вышел большой человек и маленький поэт – Рафаэль – и на испанском дал указания водителю.

– Привет! – и он полез обниматься первым.

А я растерялся. Растерялся и проиграл.

– Помпея не выдержала, а ты выдержишь, – шепнул Натан и, наведя на лицо радость и удивление, полез обнимать обоих. Ноги мои вросли по колено в щебенку. Как? Как он здесь? И прочитав меня, как ноты собачьего вальса, Рафаэль первым стал трепаться про свою вторичную находчивость. Он тоже отправил факс из Лимы.

– В Лиме есть факсы? – горько спросил я и проиграл еще больше, как проигрывают Черемушки Ницце, во всем. Рафаэль не заметил колкости и рассказывал дальше, как его отпустил мсье Мюллер – «вернее сказать, хер Мюллер», – и он сам смеялся своим шуткам. Смеялся своим шуткам и цокал большими зубами в маленьком рту. Он уверенно держал мою розовую девочку за талию, а другой за плечо ухватил моего Натана. Я отмерз и плелся позади, плелся, как забытая детьми собака, с большими влажными глазами навыкате.

– Слушай, шикарная машина! – бог весть зачем задабривал Натан врага.

– Ну не на автобусе же везти сюда даму, – поэта было слышно за милю.

Орэ помалкивала, смотрела под ноги и пошатывалась. «Каблук – гравию не друг, – подумал я, и еще подумал: – Вот же пастушка, пастушка и свинарь». Злиться на нее мне не хватало сердца. Заберу любой, понимал я. И ведь правда, не на автобусе же ее было везти.

– Кто это бьет фарами? – остановился Натан.

Я не заметил, как уже с минуту ночь раздражали стробоскопом. Мы обернулись. Рафаэль узнал машину и сделал шаг спросить папиного водителя, в чем дело (генерал гостил во Франции со своей женой, другой женой, водителем, охранником и адъютантом), но опустились окна и по-испански в салоне не говорили. Оказалось, в Антибах по пятницам бывает больше одного лимузина.

– Борян, мы тебе с улицы сигналили.

Из салона вырвались дым и громкая русская музыка, и помимо Валеры я разглядел стесненного двумя девушками Поля, Валериного соседа по комнате.

– Давай с нами!

Мне не хотелось с ними. Но здесь я уже проиграл. И я почти пошел, но вдруг Орэ, Аурелия, девочка с розовой короной, сказала:

– Эй, так нельзя нас бросать, – и засмеялась страшным, дьявольским смехом.

Она понимала лучше всех, что воли у меня перед ней не было.

– В другой раз, – я пожал Валеркину руку в проеме и повернулся к обнятой чужой рукой девочке.

– Ну как знаешь, – сказал Валера, и мы еще с полминуты слышали удаляющийся девичий визг и «почему холодная луна мне не дарит утро».

– О чем песня? – спросил Рафаэль с насмешкой. Ему было неприятно. Фокус папиных денег с лихвой перебивался аналогичным.

– О, друг, это настоящие стихи. Правда. Как твои. Они про холодную луну.

Мы вошли в ворота с выкованными павлинами, чьи чугунные хвосты служили решеткой. Натана я сразу потерял. На пути к особняку было препятствие – скамейка у пруда в лунном свете. Натан в сощуренный глаз приметил девушку классом нас старше, кажется Сесиль, похожую на растерянную султанку. На ней было фиолетовое шуршащее платье. Желтые туфельки она держала в левой руке и крепко, за горло, шампанское в правой. Уверен, Натан мечтал быть сдавленным, как то игристое.

– Натан! – Она помахала туфлями.

– Ангел! – крикнул Натан и не раздумывая бросил меня на поэта и мою – не мою девочку.

Дом начался со знакомой Малки. Она умело показывала интерес к остротам, сыпавшимся изо рта посла. Сестра Бена держала его под руку, как только мужей и держат, и обе девушки смеялись натужно, а Малка даже едва заметно зевнула. Ее глаза выхватили меня – и бровки тотчас сошлись в вопросе. Досады своей я не скрывал, не было сил, и похож я был, наверное, на де Сада в Бастилии, с той разницей, что он маркиз, а я наоборот. Я помахал ей и горько улыбнулся. Вокруг закусок толпились знакомые одноклассники и незнакомые люди постарше. Все ребята были из тех, что живут за пределами школы, их узнаешь за версту: девочек – по чешуйчатым клатчам, вмещавшим только алую помаду и презервативы, на большее места не хватило бы, а мальчиков – по равнодушному взгляду на омаров. Интернатовских в зале было двое, Рафаэль и я, и толпу он собрал вокруг себя бо́льшую. Ну во-первых, он присутствовал впервые, во-вторых, поэт, пускай и не опубликованный, в-третьих, унынье на моем обыкновенно праздном лице собеседников не манило. Выручил меня старик Фальк. Он ко мне всегда относился с интересом и сдержанной добротой. Он как будто вынырнул из-под гибких спин и глубокомысленных причесок и увел меня к роялю.

– Пойдем пить водку, Борис!

Я вообще-то люблю, когда не издалека, без витиеватых уговоров. Да и водку люблю с недавнего времени. Водка честнее вина.

– Пойдемте.

– Ты чего кислый?

Ледяную бутылку принес один из людей, обслуживающих вечер. Он выделялся белой манишкой, броской, как чайка в черном небе. Лоуренс облокотился о крышку того самого рояля Стравинского, а рюмки поставил на клап. Мы выпили по три или по четыре, до того как разговорились взаправду.

До этого вечера Фальк считал меня утонченным, что ли. Я русский еврей, а он обожал и то и другое. Долго я слушал про Лемпицку, про что-то, разразившееся весной двадцать какого-то года, вот в этом самом углу, – и он наводил перст в угол зала.

– И Бунин! Бунин был здесь как минимум дважды!

«Ух ты! Вот же блядь, – думал я, – а мог бы и трижды».

Впрочем, Бунин была последняя знакомая мне фамилия. Дальше, еще пару рюмок спустя, старик засыпал меня именами, которых я не слышал, и случаями, связанными с ними, которых я не запомню. В какой-то момент я растерялся настолько, что больше всего хотелось, чтобы все сейчас смолкло, в особенности оркестр, игравший на террасе, – а я в идеальной тишине (пожалуй, пусть останутся только сверчки и жабы, для атмосферы) сказал бы ему: остановись, мужик, мне все равно, я не знаю их, я вообще мало что знаю, я с Ленинского проспекта, с девяносто девятого дома, четвертого корпуса, и я здесь случайно, я проще, намного проще, я влюбился взасос, влюбился до одури и обломался, а ты мне – Бунин, Тамара и Ольга Афанасьевна. Какая Ольга? Какая Афанасьевна? Я рассеянно молчал.

– Да что стряслось? – вдруг спросил Бенов папа, без кокетства, как родной.

И я прорвался, как пленка парника под весом дождевой воды, – помню, как тогда убивалась бабушка и срывала раньше срока огурцы-утопленники.

– Просто я, ее, а она, поэт, а мы, автобус, да? А он не автобус.

Фальк пощелкал пальцами, и водку унесли.

– Я понимаю, – сказал старик и приобнял меня.

– Нихуя не понимаешь, – я ответил на своем и обнял его в ответ, но обеими и крепко, как родного.

– Красивый язык! В нем музыка! – сказал Фальк, отстранился и посоветовал мне пойти поесть.

Музыка ползла по стенам, как плесень. Какой-то душный фокстрот двадцатых годов. Мои одноклассники покачивались, как высокие и тонкие поплавки. Я чуть было не подумал о круговороте страстей в природе, о бессрочности тоски, о том, что время обходит стороной дворцы, что некая Ольга Афанасьевна кружилась по этому залу и захотела под утро дикую вишню, а в голове Бунина вызревал образ самоубийцы в гостиничном номере… Но я обо всем этом не подумал. Я смотрел из-под бровей, как ее головушка грелась на его груди, точно змея на припеке. А он елозил по ее ребрам загорелыми, точно немытыми пальцами с розовыми полированными ногтями и, согнувшись вдвое, шептал ей пошлости. Конечно, пошлости. Дурной поэт другого не нашепчет. Шептать надо подслушанное в воздухе, а воздух Рафаэлю сейчас шепчет только щелчки домашнего фейерверка. Все переполошились. Кто-то взрослый влез на кривоногое кресло и прокукарекал в бумажный рупор. Старший Фальк приглашал всех на террасу, где над озером свистел шепелявым свистом китайский дракон и подсвечивал пруд с безрукой каменной итальянкой. Отчего же ты, моя девочка, такая легковерная, такая падкая на длинные машины и сложенные в неправильном порядке слова. Я прошел стороной, не как косой дождь, нет, а как обиженный мальчик, жалкий, как гадкий утенок, который вырасти сможет только в серого селезня.

Двери на втором этаже не запирались. В первой комнате Натан теснил Сесиль к зеленой занавеске и нес бесстыжую чушь: «Послушай, грешить не обязательно. Просто не надо считать это грехом». А Сесиль католичка, понял я. Водка билась в голове, как в набат. Натан казался рыжей змеей, опутавшей Еву (в свете оранжевого торшера с кисточками ее фиолетовое приспавшее до пояса платье мерещилось сброшенной синей мантией). Я отшатнулся. Пока плелся до следующей комнаты, держался за поручень – было бы вдвойне жалко остаться нестрелянным и завалиться с опоясывающего зал балкона в грандиозную паэлью с дарами моря. Думалось ни о чем и о зеленой занавеске одновременно. Интересно, хотя по правде не особо, она здесь со времен Лемпицки? Это ведь у той все зелененькое было? Зелененькое, прямолинейное и преувеличенное. Галстук я распустил. Зачем мне теперь галстук? Он влачился за мной, как поводок от собаки, которой у меня нет и не будет. Во-первых, потому что я хочу Орэ, а не собаку. Во-вторых, я аллергик. В следующем проеме ко мне повернулся Бык Фальк и промычал. Европа под ним спросила: «Хочешь массаж без рук?» Меня потащило дальше, к третьей двери, в которую я ввалился, споткнувшись о порог. Малка сгребла меня с пола и усадила против себя на подоконник.

– У меня дежавю, – пошутил я.

– Ты что-то раскис. Некрасиво как-то, – она веселилась.

Я взял ее рюмку, круглую, как елочный шар, и выпил, не спросив. Выпил и поморщился.

– Ну как? – она дурачилась и щипала меня.

– Как клопа сожрал.

– Да! – ее развеселило избитое сравнение, ей, видимо, незнакомое.

– Ты ведь мне не дашь? – спросил я женщину, не особо собираясь с духом. Говорящей водке прощается все.

– Не дам, – и смеется, и сверкает хорошими зубами.

– Не нравлюсь?

– Нравишься, но не дам, – и она зачем-то больно ущипнула меня за плечо, и подсела ближе, и даже поцеловала, но мельком.

– О чем ты сейчас думаешь?

– Мне ответить честно? – я смотрел промеж двух Малок. Так казалось, что взгляд мой попадет ей прямо в глаза.

– Только так!

– Я надеялся, что ты откажешь мне частично. Ну то есть не раздеваясь. Думал, мы поцелуемся минуту-другую, и ты сделаешь мне минет. И это был бы первый мой минет. Видишь, я говорю правду, в рукаве у меня ничего нет, – я покрутил манжетами, снял одну запонку и кинул в нее, потому что у нее случился истерический приступ смеха. – А так как это мой первый раз, – продолжал я, – я бы очень переживал, что кончу, едва начав, чем рассмешу тебя не на шутку. Но я не так прост. Нет! Я бы думал о чем угодно, лишь бы оттянуть оргазм. Я бы смотрел вниз на твою голову, двигающуюся туда-сюда, и вспомнил бы часы на даче, из них в полдень вылетала зеленая драная кукушка и ездила туда-сюда, и я бы считал ее двенадцать ку-ку, чтобы оттянуть время…

– А потом? Ну? – Малка сползла на пол и покусывала палец, чтобы передохнуть от хохота.

– Ну а потом я бы все же кончил. А ты, потому что ты взрослая, не удивилась бы этому, как удивился бы я. Видишь ли, я бы, может, и в обморок упал бы от восторга. А ты совершенно спокойно проглотила бы и, поводив глазами по потолку, сказала бы: «Хм, вкусно. Ты правильно питаешься. Фастфуд не ешь». Ну а я бы сказал: «Ну какой фастфуд, Малка, какой фастфуд? Я же в школе живу, ем в столовке, там волей-неволей будешь полезно питаться. Они ведь скармливают нам брокколи под видом заботы, а сами-то просто наживаются». Ты в порядке?

– Перестань. Умоляю…

Вторая запонка угодила ей в плоский живот.

– Ладно, ладно, пойду я. Хотел еще на крыше покурить.

– Подожди, – она встала.

Неужели сбудется, на мгновение понадеялся я. Но нет. Конечно же нет. Она поцеловала меня, как-то по-родственному, больше в щеку, чем в рот, и обняла крепко-крепко.

– Ты хороший. Тебе бы записывать свои шутки. Я еще в прошлый раз подумала, когда у окна курили, помнишь? Подумала: все врет, но врет ловко.

– Если не забуду, – я набросил на нее свой пиджак. В комнате было прохладно, и я заметил ее зыбкую дрожь. – Малка, – я остановился в проеме.

– А?

– А можно, я ребятам скажу, что у нас был секс?

– Можно, – она была смешливой девушкой. Смешливой и доброй.

На третьем этаже за дверью последней гостевой был пожарный выход на крышу. Перекладины лестницы, приставленной к стене, опушились пылью. Я поднялся, подтянулся и вытолкнул люк. Ботинки оставил в доме, решив, что носки скорее зацепятся за черенки и не дадут мне бесславно пропасть. Я лежал, и курил, и думал, что вот скоро девяносто восьмой и что впервые за четыре месяца я увижу родителей, и курил еще, и еще лежал, и еще думал разные пьяные неповоротливые мысли. Звезды над Антибами – точь-в-точь как звезды над Ленинским. Только эти ближе. Хотя этаж третий. А там был девятый. Однажды я лежал на рубероидной крыше нашей шестнадцатиэтажки, летом, когда исчез замок от последнего пролета, и смотрел вот так же на звезды, и точно так же ни о чем не мечтал.

Первой показалась голова Бена и сказала: «Му!» Затем подтянулась вторая, рыжая.

Три мальчика, три пьяненьких мальчика, а над ними блестящий ковш, а под ними далекие голоса разъезжающихся гостей.

– Она с ним уехала? – спросил я Натана.

Он забрал у меня сигарету, алкоголь притуплял его брезгливость.

– С ним.

– Бывает, – промычал Бен и толкнул меня в плечо.

– Осторожней! – подо мной треснула черепица, и хотя в этом не было ничего смешного, как нет ничего смешного в дереве или в лошади, все мы рассмеялись.

– А ты не сильно расстроен? – Натан вернул мне бессовестно скуренную папиросу.

– А мне Малка дала!

После долгих «да ну», «ты даешь» и «да ладно» Бен выстрелил в меня пробкой припасенной для рассвета бутылки. Им любви тоже перепало. Вернее, им-то и перепало. Но только мне досталась женщина, а им неуклюжие сверстницы. Так они думали.

Садовые деревья вылупились из темноты. Белый дым потек по газону. Ночь таяла комками. Мир белел не одновременно, местами. Вот проступила безрукая, а вот и сердцевина одинокой пальмы, вся в лохмотьях, из которой росли редкие длинные листья.

– Ты кем будешь? – спросил Бен Натана и, не дожидаясь ответа, сказал: – А я режиссером.

Натан потянулся:

– А я мэром.

И мы знали, что он не шутил.

– А ты, Лейбов? – спросил Натан.

– А я буду пить.

Смеяться не было сил. Зевали по очереди, заражая друг друга. Дрожь подменила негу, я озяб и первым пополз ко входу в тепло.

– Да, пора спать, – подтвердил Натан.

А Бен ничего не подтвердил, промолчал как речной бог, но тоже полез.

Надрывалась далекая чайка. Сигналил за горами локомотив. В розовом небе паровыми линиями чертили свои приветы Родченко самолеты. Что-то плюхнулось в пруду. Может, еще что от Венеры отвалилось? Или рыба? Обыкновенная. Белоглазая. По черепичной крыше ползли трое. Будущий режиссер Фальк, будущий сенатор Эрнст и Лейбов.

IX

Черные ветви тополя

Самолет подрагивал и на земле стоял неуверенно. Метель волнами билась о борт. По взлетной полосе мелким смерчем кружил сухой снег. Из тумана вышел не месяц, нет, автобус. Сытая мордатая луна показывала себя мельком, прячась то за одним, то за другим облаком. Черные тучи служили ей нарядами, которые она попеременно сбрасывала. Звезд было не видать. Я смотрел на свой старый мир в круглое окошко и думал: «стужа» – вот слово, которое я не вспоминал очень давно.

Родители меня узнали не сразу. Отец держал куртку, набитую гусиным пухом, а в маминых руках висел шерстяной шарф, длины которого хватило бы на целую школу шей. За триместр я вытянулся, ссутулился пуще прежнего и осунулся.

– Привет, – я подошел, а они бросились меня обнимать и трясти, то и дело отстраняясь, чтобы всмотреться и убедиться в том, что это их сын и есть.

– Ты что же, совсем не стригся?

Мы въехали в город по Ленинградскому шоссе. Я разглядывал взвод приобочинных секс-работниц, как однажды витрину «Детского мира», рассеянным широтой выбора взглядом.

– Что ты пристал? – мама одергивала отца. – Мальчику идет, – и она трепала меня по волосам протянутой с заднего сиденья рукой. Как же я тосковал по этой руке, понял я и поцеловал ее в тонкие пальцы и выступающие круглые косточки, розоватые от мороза. Они служили барьером перстням, щедро посаженным перед ними. Мама вытирала глаза, и отец смотрел в зеркало на нее, а не на вьюжные клубы, поднимающиеся позади колес.

За несколько месяцев разлуки земля как будто треснула под нами и разошлась, и я чувствовал, что стою на другом берегу. Провал между нами затопило новой культурой, той, в которой я уже не продолжу начатую ими цитату из старого фильма, и не потому что забыл, а потому что зачем. Я тоже многое не узнавал. Ни новой черной машины, с креслом как в кинозале, ни нового кирпичного дома.

– Сюрприз, – сказал отец, остановив машину на парковочном месте, как будто самого парковочного места было мало. Я до того дня не видел, чтобы асфальт разлиновывали белой краской, да еще нумеровали.

Через пелену пурги проступали рыжий кирпич, арочки и маскированные под дерево стеклопакеты. В подъезде в «аквариуме» сидел консьерж. Лифтов было два, как и туалетов в новой квартире, что показалось мне, еще вчера советскому мальчику, немыслимой роскошью. Я сидел в новой кухне, в окружении множества деревянных дверок и позолоты, смотрел на седой сад и пытался понять – это я только что вернулся из капстраны или я в капстрану прилетел. Ночью я все не мог заснуть. Вой метели был непривычным. Таким же непривычным, как скрип нового дивана. Не было больше ни блочного дома, похожего на корабль, застрявший во льдах, ни моей комнаты, ни иллюминатора с видом на гаражи, голубятню, и две теплотрубы на горизонте, из которых искрящимся утром поднимался пар, настолько плотный, что, казалось, его можно резать на белые дольки. Я достал спрятанные в рюкзаке сигареты и тихо, по новому, немому еще паркету, скользнул в гостевой туалет. Линия красной плитки делила клозет на багровый (от центра вниз) и белый (от центра к потолку) цвета. Было это признаком богатства или призраком вкуса, я не понимал. Я не понимал очень многое и старался не судить, не иметь мнения, и оставаться неуверенным во всем. Утром отец попросил курить на балконе.

– И все-таки подстригись, – предложил он.

– Ему надо купить вещей, – мама разбирала мой чемодан, – он из всего вырос.

Отец дал денег и спросил, не без ухмылки, помню ли я, как работает метро.

– Исправно, – ответил я и с радостью взял рубли. Они были разноцветно-праздничные. Не чета блеклым франкам.

К вечеру я вернулся подстриженным, с аккуратным пробором, еще более черным из-за воска. Дома я представил солнечные очки, серые узкие брюки, черное поло и белоснежные кеды. Отец покрутил очки за дужки, захлопнул сопротивляющуюся форточку и вздохнул. На черное стеклышко упала пара снежинок, на глазах растаяла и слилась в каплю.

– Что подстригся – молодец, – сказал он и выдал еще денег, но только маме, с просьбой купить «этому» ботинки, свитер и куртку из тех, что «прикрывают задницу».

Вечером прозвенел телефон, только не прозвенел, а пропикал что-то из Моцарта, или не Моцарта, ну из тех ребят. Мама удивленно подозвала меня:

– Боря, это тебя, – и добавила шепотом: – девушка!

Наташа чувствовала то же, что и я, – отстраненность. Все – и родные люди, и знакомые предметы – были понятными, как прежде, но пропала резкость, и мы всматривались, каждый в свои Черемушки, близорукими глазами, пытаясь понять, «где и когда мы виделись прежде». Мне отчего-то захотелось увидеть Наташу, с которой еще только вчера летели и переговорили, кажется, обо всем. Увидеть сильнее тех, по ком тосковал долгие месяцы. Условились встретиться первого в полдень на «Октябрьской»-кольцевой, в центре зала.

– Мальчик вырос, – огорчилась мама, когда в канун Нового девяносто восьмого года в дверях появился Федор.

Выходило, что три разных салата и шампанское под бой курантов не были в моих планах.

– Здрасьте, тёть Марин.

– Здравствуй, Федя.

И на мгновение нам всем показалось, что мы очутились в прошлом, в котором мы сейчас отправимся по заметенному переулку в школу, а родители нырнут под землю, и метро разведет их по разным углам Москвы до вечера. Только показалось… Федор явился забрать меня в центр. Он естественным образом вырос, но был все еще ниже меня. Зато его жилистость стала еще более грубой. За три года Федя окреп до состояния молодого мужчины с широкой шеей, острым кадыком и ранней светлой щетиной. Я представлял себе глаза циников и декадентов, – что-то из Серебряного века я уже прочел. У героев Мариенгофа глаза были надменными, не замечающими нищеты, голода и людоедства. Федины глаза были страшней. Он смотрел прицельно, и холод взгляда буквально жалил предмет наблюдения, как жалит ветер в незапертую форточку. Какая-то бездна, и смирение, и ледяная пустыня – все это сочеталось во взгляде и не сочеталось с нисходящей ироничной улыбкой. Ничего детского в Федоре не осталось. Этот взгляд ничему больше не удивится.

– Будьте осторожны, – папа с горечью посмотрел на нас, запер дверь и, наверное, зашаркал собирать стол, за которым планировал посидеть втроем.

– Да какое метро, Борян! – Федя указал на дожидавшееся у подъезда такси. Не такси конечно, а вишневые, забрызганные грязным снегом «Жигули», пойманные им на Ленинском.

Ехали в «Третий путь» на Пятницкой.

– Ну рассказывай, – Федя курил в узкую щель окошка, разрешения не спросив. А я не знал, что именно говорить, рассказывал про Бена, Натана и Эда и видел, что Феде было неинтересно.

Вышли, несколько не доехав. Водитель, старичок из Средней Азии, пропустил поворот, и Федя заплатил ему меньше обещанного. Было неловко. Я шел следом за другом и удивлялся тому, что вьюга ему нипочем. Он ступал летними ботиночками по обледенелым тротуарам легко и не глядя. Короткую кожаную курточку он стягивал под подбородком рукой и разве что морщился, когда ветер менялся и задувал из очередной арки прямо в лицо. Перейдя несколько дворов, черных и тихих, мы вывернули на Пятницкую, и Москва тотчас показала себя веселой и праздничной. Над улицей стоял тяжелый пар ресторанов. Из баров вырывалась в открывающиеся двери музыка и глохла, едва двери захлопывались. Машины скользили по неубранному снегу. Движение походило на пробку из лодок в узкой речке в каком-нибудь Шанхае, если бы там сыпал крупный снег.

– Пошли отдохнем! – Федор нырнул в голубую часовню, сдавленную белыми купеческими домиками.

Я пошел за ним. Лестница, поднимающаяся к колокольне, обрывалась металлической решеткой и черной дверью, ведущей туда, где дрожал пол и гуляли стены. Нас впустили. Скорее, впустили Федора. Громила за дверью признал его, а я прошел постольку-поскольку следом. На полукруглой сцене, казавшейся сиротской без шеста, танцевала девушка в одной только черной сетке, как будто ее такой выловили и выбросили плясать. Гости еще не напились. Они сидели своими компаниями и не обращали на нее внимания. Они здесь вообще ничему не удивляются, удивлялся я, а Федор подтолкнул меня в следующую комнату, разделенную протяженной черной стойкой. Над баром возвышался седой стройный мужчина с голым торсом. Он казался неестественно высоким.

Федя купил бутылку водки, и началось дежурное:

– А помнишь этого? А этого?

Он быстро захмелел и принялся умничать. Было очевидно, что себя он считал взрослым, а меня нет. Я узнал про старшего брата Ивана, он когда-то защищал нас во дворе от пришлых из-за парка. Сейчас он учился на следователя. Пока меня не было, что прозвучало как «пока ты загорал», объявился Федин родной отец и занялся бизнесом. «Семейным», – объяснил Федя. Он уже несколько раз стряхивал руку, так чтобы высвободились из-под рукава блестящие часы. Я, видимо, должен был поразиться. Уполовинив бутылку, Федор заблудился на танцполе, а я попросил пива, маленького, и под громкую электронную музыку вдруг занемог. Тоска прикусила меня и не отпускала, как обученная сторожевая. Неужели я развенчался с родиной? Почему мне не весело? Почему ничего не интересно? Отчего все пляшут, а я сижу как спокойник, смотрю перед собой и переживаю, что огорчил родителей… А они ведь ждали. Я стремительно пьянел и делался плаксивым. А мама, наверное, сейчас написала желание на клочке бумаги: «Здоровья Бореньке», сожгла, покрошила пепел в бокал и пьет. Музыка замерла. С улицы донесся бой курантов, и пока хоровое «Ура» заглушило все на свете, сухопарый гигант вышел из-за стойки и подсел рядом. Он был на высоченных каблуках и походил бы на Игги Попа, если б тот имел два высших и пережил бы какую-нибудь войну.

– С Новым годом! Откуда приехал?

Мы выпили.

– Из Ниццы, – я ответил рассеянно, потому что заметил, что рыболовной сетки на танцовщице не осталось. На ней теперь не было ничего, кроме «Мартенсов». Когда она закидывала ногу, желтую нить над подошвой было видно даже издалека, даже во мраке. Ботинок поднимался выше пляшущих голов.

– Нравится? – спросил бармен.

– Очень, – честно ответил я.

– Хорошая, да. Я познакомлю.

Но он не познакомил. Мы разболтались о Ницце, о Серебряном веке, о Мариенгофе в частности. Он дважды перебивал меня обращением «прошу простить» – нюхал кокаин и говорил: «Пожалуйста, продолжай».

Из толпы вернулся красный, мордатый Федор. Вышел как из леса. Он обнимал девушку, внешность которой я не запомнил. Не запомнил настолько, что даже лень ее теперь выдумывать. Просто девушка. Девушка с танцпола. Точно была в юбке, не в джинсах.

– Мы едем к ним, – орал Федор, оглушенный колонками соседнего зала.

– Почему к ним. Их одна.

– Внизу подруга ждет… – И, посмотрев на меня и на бармена, зашептал мне в ухо: – Че ты с этим пидором трешься, погнали…

Я не погнал и Федю больше не видел. К нам он не заходил. Мы не созванивались. Если он жив, что ж, надеюсь, что он не следователь. «Этот пидор» оказался недавно умершим Борисом Раскольниковым, владельцем «Третьего пути» и первым человеком, которому я, пятнадцатилетний, пьяный, кричал в ухо, что мне кажется, что я буду писать. А он кивал и односложно напутствовал бочковым басом: «Пиши». Жаль, про девочку забыли, которая выпуталась из сетей.

Осмотрелся я и обнаружил себя пьяным уже глубокой ночью, стоя перед кованным козырьком низенькой двери особняка, занавешенного лесами с боков и прикрытого фанерным фальшфасадом с торца. Я зачерпнул с земли свежего снега и стал жадно жевать. Меня мучил непроходящий горклый вкус водки. Синим горела луна. Метель улеглась. Небо оголилось и ночь остыла. «Малая Ордынка» – я осилил белые буквы в голубом овале, но цифры не разобрал, их было четыре, а это невозможно – должно было быть не более двух. Возвращение в себя – необычное приключение, сродни удивлению выпрыгнувшей из воды рыбы: огляделась, что-то поняла – и обратно в беспамятство. «Здесь же рядом Большая Ордынка, раз я на Малой», – обрадовался я и понял, что надо идти к шестьдесят восьмому дому, к деду. Поняв это, я вспомнил, что уже не первый раз понимал это, пока шел, и, видимо, вывалился из «Третьего пути» с этой же мыслью.

На следующее утро из всего путешествия я помнил одно видение. Заверенный Раскольниковым, что писать все же придется, причем не писать, а записывать (что бы это ни значило), я плелся, придерживаясь стен и заборов, пока не остановился у случайного окна и не обомлел. В мертвой комнате очередного пустующего барского дома, в зале, я разглядел женщину лет пятидесяти. Ей прислуживал старик, Степан вроде бы. Перед ней на серебряном блюдце стоял колокольчик, которым она его подзывала. На кровати с высокой ореховой спинкой (почему ореховой?) лежал ее любовник, Егор. Он лежал, не скинув сапог, положив пепельницу себе на живот, чем раздражал ее. Утром, сдерживая тошноту, я старался вспомнить, кто она – барыня, – и имя ея ко мне не вернулось, зато открылось, что она пыталась писать повесть, и у нее не выходило, именно потому, что она писала, а не записывала.

Я огляделся неповоротливыми глазами. Пришлось шевелить чугунной шеей. В тихом свете появился знакомый шкаф: Цвейг, Шолом Алейхем, партии Спасского. Значит, меня уложили в кабинете, там, где всегда стелили перебравшим гостям, единственной комнате с окном в стену… С родным окном в стену… И стена, беленая со стороны двора, с проступающими из-под краски кирпичами, и строгая и серая со стороны улицы. В окнах Казаковых свет не горел. Они уже переехали в Израиль. Взгляд добрел до деда. Он сидел против меня, сложив на груди руки, так, чтобы они удобно лежали на его большом животе. Он старался изо всех сил держать строгое лицо, недовольное моим ночным представлением, но не сдержался, и самая широкая улыбка из всех, что мне доводилось видеть, расползлась по веснушчатому лицу. Я обхватил его рыжую голову и не хотел ее выпускать, никогда.

– Ну встань, встань! Алла, смотри, как вырос!

Прибежала бабушка.

– Ну ничего себе. И правда вырос.

И у них начался старческий праздник – возвращение внучка.

Расспросы прервал телефон. Отец сдержанно предлагал встретиться. Бабушка с дедом переглянулись, и бабушка убежала в кухню по выдуманному делу, как будто спохватилась о кипящем молоке. Мы договорились пересечься в кафе гостиницы «Варшава». Отцу оранжевая ветка была прямой, а я не забывал про встречу с Наташей с самого ее звонка. «Двух зайцев, – подумал я, – одной „Октябрьской“». Вот только тон первого зайца ничего доброго не предвещал.

– Бабушка его набрала ночью, – зашептал дед. – Ты пойми, она тебя таким никогда не видела. Меня – да! – он чуть ли не ударил себя в грудь. – А ты для нее маленький еще… – Он помолчал. – Но ты и правда готовый был… еще плел про какую-то купчиху с Малой Ордынки и ейного ебыря Егора. Бабушка решила, что ты в горячке. Ты не обижайся.

Я и не думал обижаться. Утро было трепетным, прозрачным и обещающим запомниться на всю жизнь. Первое сильное похмелье, родной дом, дед… Я мог только радоваться, ничего больше. Провожая меня на встречу с отцом, с их сыном, они еще потрясли меня в дверях, каждый по разу, хотя дед все же дважды, и уже когда бабушка нас не видела, у лифта сунул мне конверт: «С Новым годом!» – и поцеловал, и дверцы сомкнулись.

Утром первого числа стоит снимать фильмы про апокалипсис. Ни машин, ни ментов, ни людей. Ветер треплет пустые пакеты, сдувает пепел от петард с серых сугробов, кусает за бока дворнягу, прячущуюся за остановкой. Здешний мир серьезен. Серьезен, строг, велик и великолепен. Ветер – не ветер, а ледяное дыхание вечности. Ленин – не Ленин, а исполин из жилистого гранита. Беспощадный божок, смотрящий поверх безлюдной площади. Ни души. И кутаешься не от холода, а от беспомощности перед большим миром, в котором слева монументальная детская библиотека, не уступающая в строгости крематорию, справа МВД с тысячью оконцев-глазниц, а посередине каменный вождь. Вот площадь! На таких площадях выводят настоящих людей. Мне предательски хочется обратно на площадь Массена, в знакомый ландшафт, к стриженным кустам и розовым колокольчикам, где бы я памятники ставил только шлюхам, где нет ничего важней шляпок и ножек, где можно жить без оглядки на честь, совесть, преданность, героизм, самопожертвование. Не хочу я собой жертвовать. Хочу быть бесчестным, бессовестным и неверным.

Я впервые в жизни перешел, даже не перебежал, Ленинский поверху. Отец стоял постовым, заложив за спину руки. Будет разговор… Мы скользили по склону Крымского вала. Родитель дул на стекла очков и протирал их клетчатым платком (каким же еще!). Снег искрился на его воротнике.

– Нажрался вчера?

– Нажрался, пап.

– А зачем?

– Я не планировал.

Мы вошли в стеклянные двери гостиницы «Варшава», и я увидел первых за утро не родных мне людей. Отец попросил капучино (до первого января девяносто восьмого я не слышал этого итальянского слова) и вопросительно посмотрел в мою сторону. Официант смотрел точно так же.

– Можно мне пиво? – спросил я отца. Мне было совестно, но я знал интуитивно, что любовь к жизни, к родине, к морозу я смогу вернуть только пивом.

– Конечно! – ответил за отца официант.

Папа пожал плечами, вздохнул и еще раз пожал плечами, как будто первого раза было недостаточно. Мне было жаль его огорчать, но огорчать себя мне было еще больше жаль.

– Это все плохие звоночки, – он размешивал сахар. – С Новым годом! – И протянул завернутую в подарочную бумагу книгу.

– И еще, вот, это от нас с мамой, – и я получил второй за утро конверт.

День еще не распустился, а я уже был богат. Я старался выглядеть почтительно, как японское должностное лицо, и благодарить сдержанным кивком, но первое пиво, выхлебанное до середины, выдавило из лица улыбку не уже дедовой.

– Спасибо! Спасибо! – жизнь-то я возлюбил опять, но не эту, а ту, в которой я в гостинице «Белград» тянусь руками к обветренным плечам Парижанки с розовым замком волос. Я не гордый. Гордость останется на «Октябрьской». Я попытаюсь еще раз.

– Ты со мной? Я домой, – отец рассчитался и, поняв, что нет, я не с ним, попросил больше не пить. – Ну или немного. Маму не расстраивай… Меня-то она разным видела, – уверен, он ударил бы себя сейчас в грудь, не будь мы северным народом, обходящимся без жестикуляции, – но ты для нее еще маленький.

Я кивнул.

– Не переживай. Я не поздно.

– А сейчас ты куда?

– На свидание, – честно ответил я.

– Что ж, дело хорошее, – он вышел и, борясь с ветром вытянутой рукой, исчез в том месте, где витраж упирался в стену.

До Наташи оставалось четверть часа. Завернутой книгой оказался сборник рассказов Сирина. Прошлым летом я читал переводную «Лолиту» и, открывая первый рассказ, был уверен, что знаю, с чем имею дело. Пробежав по «пегим стволам платанов», я захлопнул книгу и убрал поглубже во внутренний карман куртки. И то ли карман был большим, то ли книга маленькой, но она улеглась под сердцем и уже больше не покидала этого угла. Мне понадобится трезвая голова и тихий день, чтобы прослушать эти тексты. Когда первые предложения оглушают ударным вступлением, тем, что будит задремавших старичков в ложах, то опыт стоит перенести на потом. Потрясения хороши в одинокие дни, предпочтительно загородные.

Мама однажды созналась, что беременной (а был у нее только я) часами просиживала на станции, потому что ее манил запах метро. Я люблю его и сейчас, этот отравленный креозотом воздух, отдающий дегтем и лесом. И чириканье греющихся воробьев люблю в торжественной тишине пустого зала. И золотые венки на плитках, и тусклую медь букв, особенно хороша овальная «О», и скамьи с волнистыми тумбами и гробовой плитой под протертой миллионом задниц доской. На такой скамье, должно быть, умирал Сократ. Под похожими факелами, но только не электрическими. Здесь, в Аиде под Октябрьской площадью, было спокойней, чем снаружи, и если бы не Наташа, я мог бы просидеть до вечера, успокаивая разбитые мысли прохладой плит, подпирающих затылок.

Наташа поцеловала в щеку, настолько близко к губам, насколько позволяла дружба. На улице она зарумянилась, повеселела. Она болтала без умолку, и мне показалось, что родная почва ее, в отличие от меня, все же принимает. Скользкий асфальт тротуара под ее сапожками как будто питал ее непостижимым русским соком. Веселая кровь бегала в ней, а живые глаза не могли ни на чем задержаться.

– Что? Что не так? Что ты меня все разглядываешь? – и щеки розовели гуще, чем кончик носа.

Там, где над морем белеет небо, а к полудню ветер загоняет облачность в горы и оставляет после себя слепящую синеву, в том краю Наташа терялась. Среди лесных ягод она была парниковой нежевикой. Короткие одежды ей не шли, они шли итальянкам с золотыми кольцами в ушах, шли лоснящимся африканкам с антилопьей гибкостью, шли и француженкам с дикими бровями, тонким и белесым, как тающие ледяные фигурки. А Наташа в шерстяном кашне, в меховой шубке, с непролазными ресницами, поймавшими снежинки, была хороша здесь и сейчас, как броский снегирь в голой чаще.

С первым конвертом пришлось расстаться бездумно и быстро. Бунин в сто обедов промотал нобелевку, а я родительский подарок в один. Наташу хотелось кормить, поить, веселить, что было бы моим любимым делом жизни, если бы все дни начинались с конвертов. Официанты поначалу были недоверчивы, оценивая меня, но успокоились, разглядев Наташины серьги и часики, а уж когда уверились подмигиванию гардеробщика – тот прогладил несколько раз шубью спину, смахивая сырую пленку, – залебезили, как в таких заведениях и положено. Со стены улыбался Ельцин в обнимку с хозяином двора, человеком с Федиными глазами и безвременной сединой. После президента по стене тянулись ковры и кинжалы, и завершалась она цветущим апельсиновым деревом в деревянной кадке.

– Мило здесь, – проговорила Наташа и погладила мою руку.

Я провел большим пальцем по ее аленьким ноготкам, потянулся через стол и поцеловал ее.

– Мне понравилось, – сказала Наташа, и мне хотелось верить, что она имела в виду не осетинский салат.

Приливы любви не терпели десертов. Салаты, рыба, рябиновая водка наконец кончились.

– Пройдемся по саду? – спросил я вместо вопросительного «да?».

– Пройдемся. Там хорошо и безлюдно, – ответила Наташа вместо утвердительного «да».

Боковое окно ресторана выходило на пустые тропинки Нескучного сада, ведущие к реке, – туда мы и отправились. Наташа волновалась и говорила невпопад то про дядю из Томска и его карьерный взлет (он вырос до сеансового целителя), то про Валеру Шерстова, который ей звонил и звал к себе на Новый год, за город, в Раздоры. Снег лежал чистый. Невысокий, нетоптаный, незаезженный. Сквозь черные тополя проглядывали незамерзшая река и далекие дворцы Фрунзенской набережной. Видели одну белку, еще ворону. Людей кроме нас в саду не было. За старинной библиотекой, перед крутым спуском к оврагу рос молодой, пружинистый еще тополь, ветвистый, похожий на черную сеть, сплетенную вокруг шеста. Наташа вжалась спиной в черное тело дерева, как жертвенная муха, и потянула меня к себе за воротник. По ее красному лицу прошла нехорошая тень сомнения, и я замер. Последнее, что я сказал перед своим первым сексом, было: «Дед мой у этой библиотеки отмечал 800-летие Москвы, а недавно было 850. Представляешь?» Ничего актуальней от растерянности на язык не шло. И тогда Наташа первая задрала подол слоеной юбки, оголяя ноги в высоких чулках, и ведь счастье, счастье, что это были чулки, а не колготки, иначе я не прорвался бы без подсказки зала или звонка другу.

Мы курили и смеялись первым взрослым смехом, притаптывая расстрелянный мною снег между ее сапожками. Она придавила семя каблучком и сказала:

– Ну вот, летом здесь вырастет яблонька.

И после ее этой «яблоньки», трепетной и фольклорной, мне даже показалось, что следующие разы возможны. Но без «но» не бывает, так ведь?

Это случилось на «Академической». Известный голос произносил: «Осторожно, двери закрываются», а Наташа положила голову мне на плечо и взяла мою руку в свои. Что-то есть неуловимое в простых движениях, обозначающих родство. Я, заверенный поглаживанием своей ладони, размяк и спросил глупость, на правах родного:

– Наташ, а почему ты плачешь на службах?

Не отрывая головы и не желая обидеть, она ответила громко, перекрикивая тронувшийся поезд:

– Ты все равно не поймешь.

Я повернул голову, поцеловал ее темя и спросил ее ухо, как, наверное, греки спрашивали оракул – осторожно:

– Почему?

Она оторвалась от плеча, посмотрела удивленно и бесхитростно ответила:

– Так ты еврей.

Голова ее вернулась на нагретое за две станции плечо. И так, душа в душу, но только ее в мою, мы доехали до «Беляева». Я, как водится, проводил девушку до двери. На расспросы «что случилось?» рассеянно отмахивался.

– Кажется, здесь рядом живет Пригов, – было последнее, что я сказал Наташе, чтобы что-то сказать, заполнить обжигающую тишину, в которой доброй, но безнадежно глупой Наташе было не по себе. Мне вот не по себе с 1983-го, но я не позволяю непозволительного – объяснять людей категориями.

Новый дом родителей находился недалеко. Его крышу-башенку было видно, вернее рекламу банка, установленную на ней. В чужих, но понятных дворах я кружил вдоль оград, по проезжей части и не заходил внутрь, за декоративный заборчик. Теперь-то это точно чужой мир, детский, да и торопиться мне было нечего. Пускай дворы по диагонали пересекаются быстрей – я выветривался, обещал ведь отцу. За один день я потерял Федора, Наташу и невинность, и ничего не чувствовал и был равнодушен к первым двум потерям, а третьей был даже рад.

Она звонила еще несколько раз, как София Скаримбас, только не в дверь, а по телефону.

– Девушка, – шептала мама, прикрыв трубку ладонью, а я корчил физиономию и мотал головой, и мама лгала, что я моюсь, вышел в магазин, шатаюсь невесть где, и когда буду дома, никто не знает. Весной, вскоре по возвращении в школу, у Наташи случился роман с Валерой. Он был собой доволен и любил рассказывать подробности ребятам, собравшимся покурить у входа в дортуар. «Ага, знаю», ухмылялся я, хотя, впрочем, никогда не задерживался. Истории эти казались мне гадкими. А в марте мне случилось возвращаться из Ниццы с Наташей одним автобусом. Она наказывала меня презрительным взглядом, а я слушал Life on Mars и снова гадал про людей за окном.

Мне повезло. За день до вылета, либо в сочельник, либо седьмого, я застал маму спящей. Из отцовской комнаты доносился шелест бумаг и редкий сухой кашель, контролируемый, каким прочищают горло. Не болезненный. В щель под дверью пробивался желтый диск света. Смерклось. Я вошел в мамину комнату запереть бьющуюся о раму створку. Холодная спальня погрузилась в сумрак по хрустальную люстру, и только фары дальних автобусов на Профсоюзной улице изредка ездили по потолку. Мама спала, не в кровати, на оттоманке, с книгой в руках. Она спала на спине. Ее римский нос работал бесшумно. Плед подымался и опускался. Я всмотрелся, конструкция лица распалась, мне привиделся парус, парусник, черные волны покрывала, я расслышал голоса матросов, французские голоса, и тогда на цыпочках я вернулся к окну, которое недавно закрыл, а за ним был не новый Черемушкинский сад, а старая девятиэтажка с Ленинского, с одним подъездом, с блеклым фонарем под козырьком и светом, льющимся из комнаты, которую чуть видно, в которой письменный стол с малахитовой чернильницей. Сыпал неторопливо снег. Лениво скрипели качели. Я был счастлив весь, каждой частицей. И на будущий день улетел обратно домой.

X

Гостиница «Белгра…»

То мартовское утро я запомнил как второстепенного персонажа. После теплого дождя лужайка под окном пахла медом. Ветерок щекотал фруктовые деревья высаженные по периметру корпуса, а те отмахивались от назойливых порывов веточками в белом цвету. «Умылась ночь и стала днем» – написал бы я, если бы уже тогда увлекался письмом не по существу. А Существо, Орэ, занимала всего меня с самого пробуждения, и я сидел над запиской к ней, дольше, чем над любой из разноцветных тетрадей, листы из которых я выдергивал уже достаточно долго. Эд разглядывал меня с верхней полки подложив под подбородок кулачки.

– А почему сейчас?

Он любовался моей немощью, моими безнадежными попытками позвать девушку на встречу.

– Потому что сейчас у меня есть все, что нужно.

– Деньги?

– И деньги. И брюки, и поло, и очки, и договоренность с сербом.

В минувшее воскресенье я прогулял службу, по привычке проведя день на площади Массена. Еще я ел мороженое, сливочное, в сквере с фонтанами, и под их шум едва не задремал, и уже в свойственной мне спешке к остановке забежал в «Белград» и договорился. Диплом, купленный зимой в переходе, соединявшем Покровку и Старую Басманную, хоть и не заверил серба в моей зрелости, но показался ему документом достаточно убедительным для своего оправдания в случае чего. Надо ли говорить, что номер обошелся мне вдвое больше. Привратник взял две цены; первую за десять метров с видом на море и вторую за веру в диплом искусствоведа. Двадцать второго марта я мог забрать ключ в любое время после полудня. Факс от отца я обеспечил себе сам, обошелся без Натана. Отец просил руководство школы отпустить меня и моего друга Эдварда на встречу с семьей в честь моего шестнадцатилетия. Факс пришел из гостиницы «Белград», в которой он якобы остановился.

– Напиши просто, – сказал Эд, – что ты предлагаешь. И напиши на ее родном, ей понравится.

С ее родным я все еще был на вы, чай не дворянин, но тем проще становилась задача. «Вот так однажды, – я буду рассказывать внукам, обступившим мое гаснущее тело, – нехватка словарного запаса прикинулась уверенностью, или даже дерзостью, и покорила девицу».

«Приходи в кафе „Негреско“ в полдень 22 марта. Будет выходной. Я снял номер в гостинице „Белград“».

Эд проверил, нашел три ошибки, велел переписать. Вторым вариантом он тоже остался недоволен.

– Слова пусть будут простыми, но не почерк!

И еще несколько раз я выводил буквы, а он комкал их и требовал повторения.

Седьмое письмо удалось. Слова, пустота между ними, намеренное отсутствие точки в конце запомнились резче, чем все то, что осталось за полями записки, – цветы, теплый дождь, схватка деревца с ветерком, все эти вторичные признаки повествования, как борода или мускулатура второстепенного персонажа. Буквы, значение которых отвалилось от них после тысячного прочтения, были похожи на ряд голых деревьев, высаженных вдоль шоссе. Гласные, в особенности «а» и «о», были в этом пролеске кустами. В итоговом варианте мне удалось их подстричь, так что они не выглядели пузатыми, но все равно были фундаментальней всякий «f» и «l», которых кренил вправо невидимый ветер. Пусть он будет осенним, – деревья-то голые.

– Эдвард.

Эд от неожиданности присел.

– Если она и придет, она не останется на ночь. Ее заберет домой обманутый отец.

Эд хмыкнул.

– А мы бы выпили в порту, поплевали б в чаек…

– Нет! Только в ласточек…

Я был уверен, что он не выйдет из комнаты. Копию факса и пропуска я убрал в его ящик под партой, к которому он не притрагивался с первого сентября. На литературе я отдал Аурелии записку со спокойным лицом, загодя принявшим отказ. Наташа, Рафаэль, Натан, Бен во все глаза смотрели, а я более не чувствовал себя маленьким, и скрытность казалась мне презрительной. (Нет. Презренной! Я перечитывал «Онегина» той весной.) «К черту секретики, – думал я, – хотите, гадайте, все равно никому ничего не скажу». Ну разве что Натану и Бену, а они пожелают мне удачи и уткнутся в проклятого Зингера, который ко второй трети надоел как теща.

В воскресенье в полдень, когда ударил колокол собора Богоматери, я стирал приставшую к белому кроссовку грязь смоченной слюной салфеткой. Салфетка, надо сказать, была розовой с золотыми буквами, сложенными в сладкое слово Негреско, созвучное отчего-то с неизвестным миру румынским десертом. Почему румынским? – да бог его знает. На подстриженной изгороди некто, сидевший за этим столиком до меня, оставил пепельницу, полную раздавленных окурков. Официант в белом пиджаке и турецкой шапочке с кисточкой не заметил ее, убрав только стол. Естественно, я был не голоден после прочтения меню. Взгляд перешагивал с остывшего кофе на пепельницу, на безупречное море за ней, и возвращался на исходную. Я бы не хотел ее так упорно, если б она была той, кто не опаздывает.

– Продавщица свинья! – Аурелия поставила бумажные пакеты на третий стул. – Мне срочно нужен сахар, – она манерно махнула (эй, человек).

Я протянул ей зажигалку, откинулся на мягкую плетеную спинку и стал слушать. Расслышал я только то, что она тоже волновалась, пряча волнение за жалобами на мелочи этого мира. Я бы не хотел ее так упорно, если бы она не жаловалась на все на свете, выпятив губы и нахмурив лоб.

– Скажи! – повторяла она.

– Разумеется, – соглашался я и думал: как хорошо, что день складывается по плану, который я вынашивал без малого полгода.

С утра я стал шестнадцатилетним и вышел за ворота с увольнительным до вторника. В левом кармане замерли на старте сложенные пополам восемь банкнот по сто франков, в правом притаился многажды ощупанный ключ. Выведенное пятно позволяло мне держать правую ногу закинутой на левую, и так как правый кроссовок был теперь ближе к солнцу, сиять ему следовало ярче. Острое колено проступало так, как я хотел. Худощавость свою я тогда находил привлекательной. Черное поло было застегнуто на все пуговицы. Очки, закрывающие половину лица, похожие больше на ветровое окно старого кабриолета, позволяли смотреть на нее пристально, на ее рот, на выпуклую ключицу, на розовый пучок, собранный на затылке, и продолжать делать вид, что слушаю. Она ела розовые макаруны с лимонной прослойкой, стирала розовые крошки розовой салфеткой с правого уголка рта и слизывала молочную пену с верхней губы. Если бы она знала, как сердце мое раздувается воздухолетательным шаром и ломится вон из ребер, когда кончик ее розового языка, острый и послушный, стирает белую пену с впадины над губой… Конечно, она знала.

Ожидание сдачи может вспугнуть ее, понял я и встал первым. Только с чужих денег так легко оставляются чаевые, превышающие треть счета. Но думать о деньгах сейчас дело десятое. Главными были мысли обо всем, что есть в этом мире розового. Ее вести не пришлось. Орэ шла на полшага впереди, и если ростом я был ее выше, то ноги наши были одной длины. Мы шли вровень и стыдливо молчали о неотвратимом. Было около двух. В шестнадцать у меня не было часов, а мобильного телефона не было ни у кого, кроме Софии Скаримбас и, пожалуй, Валеры. Перед входом она остановилась, и мы поцеловались в третий раз. Так мы бессловесно подтверждали друг другу решимость войти внутрь номера. Второй раз мы целовались на перемене, неделю тому назад, по ее французской инициативе. Так она ответила на мою записку, ничего не сказав. Я бы не хотел ее так упорно, если бы она тогда что-нибудь сказала. А самый первый и, казалось бы, самый счастливый поцелуй вспоминать не хотелось. В это воспоминание помещался Рафаэль, разведенный Валерой костер и качка, от которой мне было дурно.

Впервые я не мог курить, оттого что сильно дрожали руки. Я стеснялся наглядной слабости и, заложив предателей за спину и запрокинув голову, стал таращиться вверх, пока она курила вторую. Небо было обыкновенно лазоревым, безоблачным и бездонным, вот только ласточки полосовали его вместо привычных чаек. Слева направо летели «м», а справа налево – «w». Наконец Орэ потянула меня за локоть. По лестнице до антресольных номеров она шла первой. Зеленое платье было узким в бедрах и имело разрез до колен. На мгновение мне почудилось, что на дворе пятидесятые, а она чужая жена, причем жена человека порядочного и положительного, а мы идем верным шагом на страшное преступление, не оставляющее шансов на отходной путь. Горло мое высохло, а сердце стучалось, как стучится в стену запертый снаружи клаустрофоб. В номер я вошел белым и больным и опустился с одышкой на одноместную кровать. Морок рассеяла Орэ. Она заперла дверь, встала напротив и уколола меня замечанием о моей никудышной форме. Ее простые действия возвращали меня в счастливого себя, и я вновь не верил в то, что это происходит взаправду, да еще и со мной.

Она стянула платье через голову и, не проговорив ни слова, со спокойствием собирающегося ко сну стянула чулки и вложила их в туфли.

– Я девушка, – сказала она.

Я чуть было не ляпнул: «А как же перуанец?», но воздержался и так и остался сидеть, вдавив мокрые ладони в матрац. Хоровод слов кружил по моей бедной голове, и ни одно не было сказано. Мне было стыдно, что я привел ее скорее в большой шкаф, чем в маленький номер, что высокая старая кровать не застлана. Спертый воздух похоти и томления сочился из каждой трещины в полу, из каждой розетки, из замочной скважины. Я вспомнил стертые колени проститутки, оторвался от белого живота Орэ и перевел взгляд на пол. «Не здесь», – паркетная доска была лакирована и блестела. Медленно от окна по гладким дощечкам кралось солнце. Орэ подошла к окну, распахнула его – оказалось, за деревянными ставнями был балкон соразмерный с номером. Единственный балкон на верхнем этаже. Он выделялся, как единственный на лице глаз; я заметил его, когда еще только шли от «Негреско». Постарался серб. Орэ распустила волосы, и я только сейчас увидел желтые как рожь корни – великолепные, золотые, и обнаружил, что розовый ей ни к чему. Подул ветер. Забытое прежним постояльцем белое полотенце, сохнувшее на перилах, качнулось вправо. Проехал со скрежетом пустой таз, так же забытый им, или ей, или ими. Орэ смотрела на меня и ждала от моего тела действия. Волосы ее колыхнулись в сторону запада, передразнивая полотенце. Грудь ее, небольшая, но наглая, смотрела прямо, если не слегка поверх меня. Не понимая, что точно делать, она широко расставила ноги, показывая себя, а я от смущения смотрел то на ее выступающие ключицы, то на густые выгоревшие брови.

– Я хочу признаться, что совсем тебя не люблю и что встречаться мы не будем и ходить по школе за ручку. Но я хочу поскорее покончить с этим.

Она повернулась ко мне спиной, согнулась, облокотилась о перила. Ну вот и мне стало стыдно, что до того я в бога не верил, ну и горько, что не верил теперь, иначе я попросил бы его, или ее, или их остановить Вселенную и оставить все как было в то мгновение, потому что ничего лучше я уже не переживу, не сойдутся так разом блики на гладкой воде, тень балконной решетки, золотые в тлеющем небе лопатки и худой белый зад с чулочной линией загара.

– Понятно, – она вернулась, оделась и вышла. И из повествования тоже. Ее горящие щеки еще висели в глазах, как два Марса, но и они сгинули вместе со светом. Паркет погас.

Я пошевелился и первым делом принялся искать сигареты. Сколько я просидел на хрустящем матрасе? Два часа, три? Часов-то у меня нет. Оставаться в комнате было немыслимо. Только не одному, нет! Кружа вниз по лестнице, по которой недавно восходил, как Сизиф, я проклинал себя тысячью проклятий. Надо было! Дурак! Надо было! А зачем? Зачем она сказала то, что сказала? Зачем она вообще что-то сказала? Я же так упорно хотел ее, когда она целовалась молча. И пускай – я вылетел из крутящейся двери со второго оборота – у нее не чудо, а все как у всех, но это ее, и ничьего другого не надо или «не надобно» (незадолго до «Онегина» я разделался с «Бесами»). Воскресенье исчезало в тени, я выбежал из переулка и стал пересекать улицу к площади, будь она первоянварским «Ленским». Слева сигналили. Справа затормозили. Как минимум двое меня прокляли. И правильно! Я был с ними согласен. Я проклинал себя сам. Смог бы Валера? – Смог! А Рафаэль? – Тоже б смог! Да даже Наташа смогла бы. Надо быть убогим, чтобы устоять. Всякий бы закончил тот день крепким хуепожатием и после б сытно курил, а я курил нервно, от одной другую. И спать мне сегодня одному, в этой страшной комнате, в черноте, и не спасет ничто, не избавит от этого ужаса. От ужаса – господи – настоящего ужаса, в котором неосязаемый мой остов собран по ошибке из слов, а не из костей, и я не смог, и что она теперь подумает? А скажет? Плевать, что скажет. Но что подумает? Погиб. Погиб! Наступало второе утро – электрическое. Загорались фонари, вывески, официанты выносили на террасы столы, оранжевым светились фонтаны. Люди сыпали отовсюду – из подъездов, трамваев, да хоть из-под земли, но не было одиноких. Все говорили. Говорили на прекрасном французском, выпяченными своими губами, все эти Жан-Поли, Жаны-Луи и Этьенны, и не было существа более одинокого и перепуганного, чем я, глупый, шестнадцатилетний, возомнивший себя бог весть кем, поднесенный к лучшей девочке всех приморских Альп и окрестностей и сам себя бросивший на дно, нет, на поддон отчаянья. Нет мальчика более одинокого в этом городе блядей и акаций. Нету! Не было! И нет! Приморские Альпы, вы все поцелуй на жаре! Но поцелуй чужой.

– Эй, – позвал Эд. Он сидел, развалившись на скамье, вертел колючий панцирь каштана и смотрел удивленными глазами на мир. – Эй! А у вас тут неплохо. Может, зря я не выходил?

– Я думал, это болезнь. Ну с головой что-то, – я осторожно подсел.

– Ты что, сдурел? Это у тебя с головой что-то. Чуть под две машины не попал. Идешь, ничего не видишь. Как прошло?

Наверное, никогда прежде я не был так рад человеку. Бывают же минуты, когда родной это тот, кто просто угостил сигаретой, а этот по-настоящему родной, не одноразовый.

– Не прошло. Она меня не очень любит, – голос мой слегка дрожал, и я надеялся, что вопросов больше не будет.

К счастью, их и не было. Было предложение.

– Пошли в порт. Посидим на пристани, напьемся, я портвейн купил, – и он указал на туристический рюкзак, сидевший на соседней скамье, как еще один горожанин. – Я еще и полотенце взял и покрывало, – он помолчал, – и халат. Там две кровати?

Я помотал головой.

– Хорошо. Тогда ты на полу.

Я кивнул.

Номер больше не представлялся мне склепом. Мир собирался в обычный свой порядок. Я даже подумал наперед, что вот скоро еще выпью портвейн и произошедшее перестанет казаться мне катастрофой, выпью еще немного и случившееся перестанет быть упущенной возможностью, а будет лишь милым воспоминанием, еще немного, и я потащу Эда на угол площади Массена и улицы Жан Медсан, к проститутке, ведь с нее же и началось это воспоминание, охватившее осень 97-го, зиму и даже немного весны 98-го, но все же нет, с Эдом разврат не пройдет, он не выдержит нашей возни, ну да и ладно, мы выпьем просто за день рождения и за чайку, которую подобьем деревянной пробкой. Я заплутал в мыслях. Они успокаивались и на подходе к порту, когда мы уже обогнули зеленый мыс и миновали оперный театр (если афиша не врала, давали «Онегина» с очаровательной афрофранцузской Татьяной), стали спокойными и даже обнадеживающими, как лицо капитана, пережившего шторм. По-моему, в тот вечер я испытал прием, помогавший мне впредь отгонять панику. Я переводил мысли, как стрелку, с недавнего болевого воспоминания на давнее, безболезненное, в котором не было Оре, но была дача, полка со щучьим черепом, портрет Мусоргского и весь в оленях гобелен.

– Эд, а откуда ты знаешь дорогу? Ты же здесь не был?

– Я почитал про город и…

– Я понял, не продолжай.

Перед нами переливался вечерний порт сотнею огоньков на мачтах. В ногах хлюпало, как сопливая плакса, море. В чайку на мачте полетела первая пробка.

– Что будешь делать? – спросил Эд, когда мы уже сидели на высохших водорослях ступеней и болтали ногами в холодной еще воде. Хотелось сказать какую-нибудь глупость, похожую на «я буду пить», но так я уже отшучивался, и веселее не становилось. С Эдвардом не поймешь, про какой отрезок времени он спрашивает и насколько широк его вопрос. И какой глубины должен следовать ответ.

– Так что будешь делать после школы?

У нас в запасе был год, и до того вечера я не задумывался о «после», о «послесловии». Я подумал о Софии Скаримбас, о том, как люблю смотреть на дождь в классное окно, о том, как не люблю Софию Скаримбас, и о том, как люблю мысленно бродить по Ницце, по ее широким тротуарам, мимо газетных киосков, голубых стволов, мимо бочкообразных стендов, обклеенных театральными афишами. Еще представился настенный ковер, рубиновый, весь в цветах. Я выпил еще немного и заплутал в красках.

– Ты оглох, что ли?

– Я? Нет. Я запоминаю рассказ.

Рассказы

Вторая любовь

Отец гладит брюки сам. Плюет на утюг, ждет, смотрит по сторонам и по несколько раз водит по стрелкам. Он военный. Отец-одиночка единственного сына-подростка – меня. При маме порядка в доме не было. Были гости. Они оставались, а отец злился, когда наш малаховский дом ее друзья звали дачей. Однажды из ялтинского санатория мы вернулись с ним вдвоем, хотя отдыхали все вместе, втроем.

– Считай ее без вести пропавшей, – сказал он мне, а я считал телеграфные столбы в оконном проеме купе.

Ближе к Москве, под утро, я проснулся и расплакался. Сколько мне было? Десять? Одиннадцать? Беспрерывно дрожал подстаканник. Какая-то черная птица летела вровень с поездом и, казалось, просто висела в окне.

– Что случилось? – он меня приобнял. От его красной шеи пахло резким одеколоном.

Он всегда вставал первым. И всегда был готов. Равнодушен и готов.

– Я ее люблю, – пропищал я, слизывая соленые слезы с верхней губы.

Он помолчал достаточно долго. Минуты, может быть, две.

– Так. Отставить любовь, – и он потрепал меня по волосам.

И я отставил. Так точно, отставил, и больше мы о ней не говорили и не вспоминали, как не вспоминают недобрую покойницу.

Вещи в нашем доме, все без исключения, служили какой-нибудь цели. Мебель, одежда, утварь – все было в состоянии боеготовности. Бесполезным предметам в отцовском мире места не было. Эмалированные кастрюли строились от меньшей у стены до старшей у конфорки. Обувь, его и моя, замирала в прихожей и не смела пересекать порога. У этой черты стояли тапочки: летние – резиновые, зимние – войлочные.

Он смачивал непослушные волосы водой и вел по ним маленькой расческой, после чего проглаживал пробор ладонью, для достоверности. А гребешок прятал в нагрудный карман и после хлопал по нему. Галстук он завязывал автоматически, смотря в стену мимо зеркала. Надевал как ярмо. Военная форма напоминала о его единственном увлечении – рыбалке. Форменные брюки были болотного цвета, как и наш пруд, которому он отдавал все без исключения субботы. Одинаково унылыми были и его вечнозеленая рубашка, и лицо, и глаза.

– Проведи день с пользой, – говорил он и, не оборачиваясь, выходил, тихо закрывая дверь. И шел бодрой походкой в своем одинаковом отсутствии настроения.

Была середина лета. Главного моего лета 1993 года. Я провожал его взглядом до калитки и падал обратно в измятую постель, в тот утренний полусон, который до определенной меры можно контролировать. Она по моей воле останавливалась у пруда, оборачивалась, стягивала через голову платье, подзывала коротким кивком, а я заводил под одеяло правую руку.

К полудню приходила Лена и находила меня в саду. Участок наш, маленький и прямоугольный, как могила, был последовательным продолжением дома – упорядоченный и обезжизненный. Яблони, крашенные в белый от пояса вниз. Два пня от спиленных, неплодовых, а значит, бестолковых деревьев горели янтарным лаком в безоблачные, как тот, дни. Видимо, отец задумывал табурет, когда до одури зашкуривал старческие кольца, но потом их только протирали влажной тряпкой. А само сидение он понимал как безделье. Деятельность он соотносил с подвижностью и о созерцании не догадывался.

– На, держи! – Лена угощала меня самым сокровенным – срезанной третью батончика того самого, с толстым-толстым слоем молочного шоколада. Забавно, что предметы потребления неожиданно стали настоящими знаменитостями, вытеснив актрис и актеров.

Лена была полусиротой, как я, возможно потому и тянулась ко мне, как тянутся друг к другу люди с одинаковым недугом. Наверное, страдания одного порядка роднят. Ее маму срезала сухая смерть «Гербалайфа» и спирта «Рояль», который та разбавляла колодезной водой. Ленкин отец продал их квартиру на «Серпуховской» за невообразимые $20 000 и переехал с дочерью в Малаховку проживать капитал без особого плана на будущее в конце денег. Утром он выходил в ворота одновременно с папой, но его путь прерывался на полдороге до станции – у магазина. Наши отцы были противоположностями, хоть и состояли в приятелях. Мой не мог первым делом не побриться, как не может не взойти на востоке солнце. Службой он никогда не манкировал, был равнодушен к раздражителям и жил без настроения. Жил смирно. А отец Ленки был то смурным и тихим, то светлым и болтливым. Я помню, как он придерживал ладонью скользкий барабан колодца, притормаживая полет пустого ведра к центру земли. В свободной руке дрожал пакет с принтом кудрявой женщины в купальнике, там его дожидались хорошее настроение, мечты о будущем и щедрость. А плодами той самой щедрости меня Лена и баловала. Я же, как иждивенец отцовско-военного жалования, обходил палатки стороной, как дождь Сахару.

Лена была бы не прочь баловать бо́льшим, это чувствовалось в ее скошенном взгляде и неловких прикосновениях. Она страсть как любила обниматься – при встрече, при расставании, по любому поводу и без – и всякую попытку прижаться не сдержанной бельем грудью выдавала за дружескую. Никакими такими соками она еще не налилась и издали вполне сошла бы за тощего мальчика. Ни покатых бедер, ни кошачьей походки. Пол выдавали, пожалуй, лишь длинные белесые волосы да та самая грудь, какая встречается у толстых мужчин и никак не у субтильных юношей. Отцу она казалась девушкой «приличной», впрочем, как и мама в свое время, что многое говорит о его умении разбираться в женщинах. Усядется завтра на раскладной стул, забросит удочку и без всякой грусти, тоски или прочего ненужного чувства будет разглядывать поденок и думать: «О! Мотылек!» А мы, может быть, пройдем мимо, и он отвлечется, всматриваясь в Лену, как безграмотный в книжную иллюстрацию, и решит: «О! Приличная девочка!» А затем вытащит плотву, или не плотву, и принесет ее, пропахшую илом, в дом, нашему безымянному коту, которого отец зовет «кот», а я не зову никак, потому что котов звать бессмысленно.

Ленка целует меня мимо щеки в висок. Все потому, что она ниже меня на голову и встает на мыски, когда тянется поцеловать или шепнуть что-то телевизионно-глупое, считая сказанное остроумным. Мы прощаемся, грудью она водит по моему животу долго, как отец утюгом по брюкам, и договариваемся о скорой встрече. Я не силен в метафорах и аллегориях, мне всего-то четырнадцать, и я мало в чем силен в принципе, но ее любовь представляется мне жвачкой, приставшей к подошве моего шлепанца. Другое дело – та, что живет по ту сторону забора.

* * *

Я плетусь в дом. Последние дни хороши только вечерами, ведь она спит сейчас и покажет себя только к ночи. Я убираю кровать, пою молоком кота, лезу в погреб за нашим ужином – свои огурцы, своя капуста и, следовательно, чужие рыбные тефтели в томатном соусе, из банки, запаса коих хватит года до девяносто пятого точно. Книгу, «Дон Кихота», я распахиваю на случайной странице и кладу на стол буквами вниз. Отец сделает вид, что не обратит внимания, но обратит и подумает: «О! Приличный». Остаток пятницы вполне предсказуем. Сейчас я заброшу ногу на ногу, развалюсь в кресле с заведенной за голову левой, а правой подниму с подлокотника пульт в целлофановой обертке и включу телевизор. Других дел у меня не будет. Где-то между «Рок-уроком» и «Погодой» постучится Ленка и подсядет. После «Человека и закона» она убежит, предварительно обнявшись. До ее дачи – минут пятнадцать неторопливым шагом, но она срежет просекой, в обход участков, и добежит за пять. Торопится она потому, что ее отец ждал «Поле чудес» неделю и его эрудиции необходим свидетель. Ближе к «Человеку недели» вернется мой косноязычный папа и скажет: «Ну, того-этого, молодец, что это», – глядя на книгу. Мы поужинаем, я сдам пост, а он останется сидеть в велюровом кресле с закинутой на ногу ногой, вместо меня. Он посадит на кончик носа очки в квадратной оправе, чтобы смотреть поверх их, прибавит звук и растворится в сериале «Линда». А мама, наверное, ни разу не пожалела об избавлении…

То, к чему стремился весь этот день, не отличимый ничем от вчера или завтра, начнется сейчас. Сердце ведь живет в настоящем, только когда тебе четырнадцать. До этого знания еще много лет, а вот до встречи с ней – пара его громких сумеречных ударов. Только сверчки, и протяжный стон электрички из залесья, и уже родной скрежет ее двери.

Днем она спит на террасе. Одна! Спасибо тебе за это, Господи! Как и когда она въехала в соседский дом, я не заметил. Дом ее знали как «дом двух академиков», которые оказались ее родителями. До этого лета мы не подозревали, что у них есть дочь. Неделю, нет, восемь дней назад я красил яблони и вдруг перестал дышать, как будто разучился это делать. Она была в голубом платье на бретельках, причем правая никогда не сидела на плече, где ей следовало, а висела немного выше локтя, обвивая обветренную руку. Она окинула меня взглядом и, не найдя ничего привлекательного, легла на поваленную липу, служившую ей скамьей. В жизни я не видел таких неторопливых, таких спокойных людей.

Участок их был ровной противоположностью нашей жизни. Он был тенистый во все времена, а дом, спрятанный от дороги в глубине запущенного сада, выглядывал из-за рыжих сосновых стволов. В ветреный день я слышал, как бьются об их крышу шишки. С родителями она говорила редко, а когда говорила, то обсуждались музыка и будущее. Мы же в нашей двухчастной семье говорили о ценах и прошлом.

Ее верхняя губа была не тоньше нижней. После, во взрослой жизни, я встречал такие, но все они были купленными. Ее же достались ей даром, в дар, вкупе с удивленными и светлыми глазами и левой бровью, расположенной едва заметно выше правой, что наделяло ее всю истомой и придавало ей выражение плюшевой дремоты. Ходила она босиком, по-детски хмурясь и по-взрослому матерясь, когда наступала на острое. Волосы, черные, по-московски вечно чистые, были коротко острижены, наверное, только потому, что длинные ей были не нужны. Много лет спустя я увидел ее профиль на римской камее периода правления Тиберия в Пушкинском. Это была ее тонкая шея с посаженной на нее невозможно правильной, как уравнение, головой. Ее наглая ключица, выпиравшая, как самый любознательный в толпе. Ее заостренный подбородок, решительный, как восклицательный знак в конце этого предложения!

Она выходит на крыльцо, как на сцену театра, в котором я еще не был. Под руку с подругой Марьяной, которая сама по себе могла бы заслужить внимание, кабы не божество, в чьей полутени она пребывала. Я заметил это еще днем, при свете. Ее дом разменял родителей на Марьяну. Первые собирались долго и хлопотно, а вторая вошла в калитку бойко, как новый персонаж в новую главу. Тогда я впервые увидел это явление. На мою новообретенную любовь светило только солнце, и тень она отбрасывала вполне обыкновенную. Хотя нет… Тень ее была красивее теней всех прочих людей. А вот подруга ее обнаруживалась в полутени, так как светил над ней было два: моя соседка и только потом – солнце.

– Марьяна, – позвала она второстепенного персонажа, а я понял, что именно на таких дачах водятся люди с неежедневными именами. Нет, нет, Сергея вы здесь не найдете. Не в этом саду, где ломкие сучья не спиливают, а цветы не поливают. Где песок вместо дорожек из плитки и где напрочь нет клумб. Это дом для Марьян, Вероник, Март и Инг.

– Ты кого-нибудь ждешь сегодня? – спрашивает она смешливым голосом, а я стою в темноте у круглого окна второго этажа и любуюсь ею, как лилипут в дверной глазок великанов. Свет ее террасы охватывает малый полукруг – две девицы, лужайка, половина крыльца.

– Патрик собирался… Но не хочу, – и ее подруга куксится.

– Но он же муж, – она трунит над Марьяной, держит руки крест-накрест и потирает плечи.

Ночь прохладна. Звезды дрожат. Сосны кивают и скрипят. Мне бы тоже было зябко, кабы вся моя кожа не горела от любопытства.

– Он хоро-о-о-о-о-оший, – дурачится Марьяна. – Еду привезет и пускай обратно.

– Ну так нельзя, – и она хохочет. Хохочет зловеще и притягательно. Она манок, по ее зову я бы бросил все, хоть и бросать мне нечего. У меня же ничего нет. Интересно: тот, с кем ушла мама, так же упоительно смеялся?

Желтые фары освещают их фигуры, и, взявшись за руки, они бегут к калитке. Бегут и смеются, едва касаясь земли, как милые духи. Я отворачиваюсь, сползаю по стене и сижу на мысках, тяжело дыша. Я не могу смотреть на нее долго, как не могу смотреть на сварку. Она обжигает роговицу, и мне нужна рекламная пауза, перерыв в углу ринга.

На первом этаже шаги. Это кот позвал отца к блюдцу, а тот послушно пошел на вызов. Скрипит половая доска. Во мне – половая тоска, я возвращаюсь на исходную позицию наблюдателя. Их уже четверо. Отец, наверное, уснул под «МузОбоз» с котом на коленях, но звук не убавил, и мне сложно разобрать слова, только отдельные возгласы.

Мужчина, прикативший к ним в ночь, – отнюдь не Патрик и носит обычное имя Андрей. Он очаровательный. Мне не нужно слышать, это и так видно по его легкой манере усугублять шутки живой жестикуляцией. С собой он привез некую Инну, но лунного света не хватало, чтоб ее разглядеть, – компания перешла от террасы к лежачей липе.

В страшное мгновение она обняла его за шею и положила голову на его плечо. Нет! Нет же! Луна полетела чертовым колесом, сердце пропустило пару ударов, а я вцепился в раму, так как пол подо мной показался глубокой водой, в которую я чуть было не соскользнул. Но она скоро убрала руку и отпрянула от него, и в мир вернулся порядок.

Она провела рукой по своим смоляным волосам, и лунного света хватило, чтобы разглядеть браслет в виде краба – на запястье, тоньше которого встречаются разве что у недоедающих детей. Андрей управлял вином как Вакх – ни у кого не пустовала чашка, никто не успевал спросить добавки. Он наигранно картавил и махровым своим голосом распевал несуществующие стихи, как псалмы:

Я сижу у реки,

В реке – тина,

Я люблю Марьяну,

А недавно Инну.

Смех взрывался хлопушкой, и белозубые улыбки подменяли конфетти.

– Дурак, – обиделась невидимая Инна, и ее силуэт скользнул в сторону дома.

Силуэт Андрея пожал плечами и потянулся следом, нагоняя обиженную.

Я отдышался, спустился по лестнице, выключил телевизор, накрыл отца вязаным пледом и обокрал его на одного кота. И с ним, с котом, мы заснули, как неразлучники, вместе, потому что так теплее и проще.

Я проснулся перед самым рассветом от напряженной тишины в комнате. В доме ведь всегда что-то капает да тикает. Открыв глаза, я обнаружил тяжелое молчание всего. Кот не спал. Он лежал сфинксом и таращился в окно. Розовое принялось обволакивать синее, и лесополосу вдалеке уже можно было отличить от небосвода. Я присел и прилип лбом к окну. Андрей на соседнем участке стучал в тонкие стекла ее террасы. Зажегся свет, сначала яркий, затем погас, и включился другой – мягкий. Если бы кот имел имя и был собакой, я скомандовал бы: «Фас!» Скомандовал бы, не раздумывая. Но кот обыкновенный и я не отводили глаз и ждали злополучной развязки. Она появилась в окне, вернее половина ее, закутанная в платок. Он еще что-то говорил, но она толкнула его и рассмеялась, а он повалился в кусты. Андрей упал, как падают пьяные, не вбирая голову и не закрываясь руками, и, пролежав с десяток моих сердечных ударов, под ее громкий смех встал, потирая затылок, и зашагал прочь от окон, обиженный и шаткий. Перед тем как повалиться на ствол липы и уснуть, он остановился и нацарапал на ставне ключом. Был ли это ключ и что именно вырезал Андрей, я не смог бы разглядеть. А она… Она выдохнула утренним паром, повела рукой по росе на листьях неприбранной смородины и зачем-то щелкнула языком о верхнее нёбо. И скрылась, звучно хлопнув окном, не стесняясь ни самого хлопка, ни дребезжания стекол, переполошив ворон. Те разорались, а я уронил голову на подушку и выдохнул, как не выдыхал никогда. Пронесло. Миновало. Господи, спасибо тебе! И, стащив с подоконника обреченного на объятья кота, заснул снова, не прекращая водить пальцем за его настороженным ухом.

* * *

Утро еще валялось по земле, не согнанное днем. Было тихо и тепло, и гомон невидимых насекомых не прерывался. Я развалился на скошенной липкой траве за воротами. Рядом стоял мужик в майке на лямках, в каких бьют жен. Он отдыхал. Подбородок его упирался в грубые руки, а те лежали на тупой стороне косы. Под их тяжестью черенок вошел в мягкую почву. Я отчего-то подумал, что вот брось он сейчас косу и забудь про нее, она пустила бы корни и к моим годам этак сорока разрослась бы в дерево. В клен ли, в тополь – неважно. Мы смотрели с ним в одну точку, в крошечную Ленку, которая преломлялась в знойном воздухе и увеличивалась. Наступал жаркий выходной.

Лена уселась рядом. На ней была короткая желтая юбка, которую она все время нервно одергивала. На колени, по-детски усеянные синяками, она положила коробку зефира.

– Угощайся.

Я послушался. А мужик промокнул клетчатым платком затылок и стал косить дальше.

Не будет дерева, подумал я. Ничего не вырастет, не прирастет, не срастется.

– Пойдем к тебе чай пить, – предложила Лена и неуверенно хохотнула.

– Не, там отец, – соврал я, зная, что он был на пруду задолго до моего второго пробуждения.

– Угу, – и, внезапно поцеловав меня в губы, вскочила и побежала обратно домой, бросив зефир.

Мужик посмотрел на меня и хмыкнул. А я так и лежал. Лежал и ждал. Вчерашней машины у ее забора не было. Осталась только продавленная колея в сорной траве.

– Уехал, – и улыбка с меня не сходила, будто она была хозяйкой лица, а не наоборот. Я скалился с тех самых пор, как час назад вышел из калитки.

В прошлую субботу, в третий день моей влюбленности, она ходила в магазин, а я следил за ней из окна второго этажа до тех пор, пока поворот у леса не скрыл ее. А сейчас, почувствовав свое таинственное участие в изгнании чужака, я отважился на немыслимый подвиг: я заговорю с ней! Заговорю! И начну со «здравствуй», потому что это среднее между «привет» и «здравствуйте».

Первым показалось переднее колесо «Аиста», за ним последовал гнутый руль, а затем выкатилось все остальное железное тело. Она вела велосипед за багажник, повелительно, как укротительница высокой мужской рамы. Ни на меня, ни на косаря она не посмотрела. Здесь глазу не за что было зацепиться. В нас и правда ничего интересного не было. Я осмотрел себя на предмет видимости и ужаснулся. Ноги были спрятаны в полосатые треники и завершались выцветшими шлепками, а на тощих ребрах, как на пугале рубаха, висела майка – цветной родственник майки мужика с косой, который только что сдался солнцу и скрылся за садовой дверцей. И как я выложу ей свое «здравствуй»? Как отец – плотву коту, видимо… Неэлегантно. Но ничего другого у меня не было, возможно и потому, что мамы тоже не было, а стирать часто я ленился.

А она… Что она… Она как будто собралась в наш продуктовый прямиком из Франции. Я сам не был. Но телевизор-то был – знаем, видели… На ней – белые свободные шорты с двумя большими пуговицами, похожими на самодовольные глаза. Еще бы! Сидеть на ее бедрах и не смотреть на мир сверху вниз?! Она тянет ногу мачтой, занося ее над рамой, и я понимаю, что в ее жизни был балет. Долгие вечера у станка. Зимние вечера, темные – так мне представилось. Ведь так не бывает, чтобы человеческая нога с коленом, со стопой и разноразмерными пальцами вдруг выпрямлялась в нечто литое и гладкое… Да тут не только шортам позавидуешь, а самому ветру! Он-то, собака, проник… Скользнул по бронзовой глади и вполз под срезанную брючину. Она скрылась из виду, а я все таращился в пустоту, которую она только что собой заполняла.

– Через пролесок, наискосок, и заговорить у магазина! – я набрал полные легкие горячего воздуха, ударил себя по щеке в наказание за нерешительность и пустился изо всех сил, наперегонки с другим собой, с тем, кто не заговорит. Пусть ходят прочие. Ходьба – движение сытых и равнодушных.

Входной группой в продуктовый магазин с вывеской «Магазин» служили бабушки. В основном это были тяжеловесные старухи, растекшиеся нижними своими частями по деревянным ящикам. Торговали тем, что и так у всех росло. У всех, но не у нее. Их участок был огражденным лесом. Ее семья в эволюцию экосистемы не вмешивалась, получая с земли недоступную обычным дачникам выгоду: тень, прохладу, отдых. Она любит малину. Желтую – больше, это я запомнил. Она играет монетой, щелкает по ней ногтем, ловит и повторяет. Новая сторублевая. Десяткой монетка быть не может. За десять уже ничего не купишь.

– Можно черешню? – И только после: – А сколько стоит?

Да что же она – совсем беспомощная? Ну кто же так спрашивает? Сейчас старуха объявит полтинник…

– Прошу пятьдесят, – и золотой зуб коротко-стриженного спекулянта слепит все живое. Ей-богу, если разинет рот шире – птицы собьются и попадают.

И она покупает. Вот просто так. Да что же она делает? Ведь старуха хотела двадцать, и за пятнадцать отдала бы. Ох… Я стою в отдалении и болею и за нее, и за ее деньги. Весь наш мир чересчур уродлив для нее. И в подтверждение этой мысли бабка отвернулась, едва дав сдачу. Кружок сидящих на ящиках возобновил приостановленное обсуждение калифорнийских миллионеров и их незавидной доли, и, как в те дни спорили политологи о грядущем конституционном кризисе, старухи высказывали свои прогнозы и опасения в отношении предстоящей вечерней серии.

На самодельное крыльцо из трех сваленных плит вышла королева-мать всех старух – продавщица. Ее невозмутимая стать давала понять всем ее свидетелям, что наступил обед. Она скрещивает руки на императорской груди и закуривает, а порыв ветра заигрывает с ее желтыми химическими кудрями. Любовь всего моего последнего времени разворачивается и катит свой зеленый «Аист» прочь, на этот раз держа его за руль. В ее тонких пальцах спидинфошный кулек с промытой черешней. С бордовой ягоды сбегает по цветным буквам капля и умирает влажным пятном на ляжке неизвестной в кружевном чулке. Она проходит в шаге от меня, как нападающий мимо разбитого параличом защитника, и небо над нами рвется громом. Две старухи перекрестились, одна вскрикнула, и только продавщица устояла и осталась непоколебимой в своем намерении отдохнуть. А я отчего-то решил, что грудной грохот – благое явление. Это предтеча ее вымокшей майки. Впервые за эти восемь, нет, девять дней она была настолько близко, что острые выступы под футболкой дали понять, что дополнительной преграды между хлопком и кожей нет.

По дороге к пруду (а я знал, что она укатила в ту сторону) мне встретилась только угрюмая цветочница, шедшая по обочине проселочной трассы с безнадежными пионами в плетеной корзине. Цветы пахли пуще обычного. «К дождю», – почему-то подумал я.

На пруду безвременно стемнело. Черные тучи надулись, как щеки обиженного. Неизбежность грозы стала очевидной. Кто придерживал рукой кепку, кто искал надувной круг. Суета всегда ходит под руку с непогодой. Я нашел ее сразу, но подойти не смог. Между нами стояла черная «Волга», появившаяся как «вдруг» в романе, из которой, к моему удивлению, вышел взволнованный отец и подозвал меня.

– Я тебя всюду ищу.

Отец был в форме. Фуражку он держал обеими руками за края, как руль, а ветер был безжалостен к его парадному пробору.

– Меня в Москву… Вызывают… Два дня. Три…

Он нервничал. Первая молния, крепкая и белая, как стволы наших яблонь, расщепилась на фиолетовые ветви, и я только видел, как он выговаривает слова, но не слышал их.

– Вот, – он хлопнул меня по плечу и подсел к сослуживцу на заднем сидении

Перед тем как тронуться, шофер скрутил окно, а папа крикнул: «Беги домой! Будет приличный дождь!»

Велосипед ее лежал, брошенный в траве, опершись на педаль, как на локоть. Она сидела на шаг ближе к воде, как Будда, поджав под себя вложенные одна в другую ноги. В левой руке тлела тонкая сигарета, и она водила ей, как фея палочкой, чаще стряхивая пепел, нежели куря. В правой она держала книгу блокнотного размера, разделяя страницы большим пальцем. «Прощай, грусть» – я разглядел обложку, остановившись в нескольких шагах. Хорошее название, тогда подумал я, знаковое! Надо было побороть оцепенение, найти голос. Я тянул. Она перевела взгляд со страницы на меня и удивленно посмотрела. Глаза ее в обычном состоянии были огромны, а сейчас это были царь-глаза, заряженные недоумением. Я стоял, как в штрафной, ладонь в ладони у паха. Ветер шелестел, нет, не листвой, а моими трениками. Один шлепанец я потерял на подступи и обнаружил пропажу только что и только потому, что сил смотреть ей в глаза я не нашел и смотрел себе под ноги.

– Здравствуй, – сказал я ногам.

– Здравствуйте, – и она вернулась в книгу.

Больше мы с ней не говорили. Никогда. Я выдержал минуту молчания, косясь на то, как она дочитывает страницу. Как потерла шею. Как ей неловко в моем присутствии. Как собралась при первых каплях и ушла. Провожая ее легкий шаг, я отчего-то представил хрустальную рюмку на тонкой ноге, оказавшуюся на дачном застолье средь пластиковой посуды.

Гроза застала меня на опустевшем берегу. Множественные круги на поверхности пруда объединились в общую рябь. Редкие капли перешли в ливень, минуя промежуточный дождь. Глина потекла под ногами, вниз, по пологому спуску. Я пошатнулся от разрывного грома, на этот раз жуткого и близкого, и расколдованный побежал в дом. Мир вокруг моего маленького тела бушевал, а я еще не умел считывать намеки и не предвидел беды. Я бежал, наполовину босой, мокрый до основания, и проклинал гравий. Еще я думал, что в следующий раз я постараюсь лучше. Мог ли я тогда знать, что все последующие разы состоятся только в моем воображении?

Кот забился под кровать и кричал. Дом погружался во тьму, только чтобы заново в голубом сиянии показать мне порядок, в котором его оставил отец. Кот звал человека на помощь. Заслышав мои шаги, он набрался духу, вытянул шею, показал усы, но гостиная озарилась, а добравшийся сквозь восстановленную темень хлопок пресек его храбрую попытку. Одежду я бросил на крыльце, благо оно повернуто к лесу, и разве что безразличные вороны могли видеть то, что до этого дня видели только мама, пара врачей и, может быть, отец в моем запамятованном младенчестве. В жилище я вошел как первобытный человек. Было что-то невероятно свободное в моем голом положении, и повторение отцовских слов «два, три дня» только усугубляло это чувство. Я выудил сопротивляющегося кота и собрался в погреб нам за едой, когда заметил, что к эпизодическому синему добавился новый, постоянный свет. Мы припали к окну. Кот был против, но с шеи его уже было не согнать. Вчерашняя машина вернулась, в этот раз доставив одного только Андрея. Двигатель оставался включенным. Теплым желтым горели фары. Он стучался то в один, то в другой стеклянный квадратик ее террасы. Терраса ответила светом, проявив тонкий силуэт хозяйки.

Ливень поутих. Раскаты сходили на нет, и я тихо отворил форточку, чтобы не пропустить ни слова. Но напрасно – говорить они не стали. Она вышла в дождь, а он обхватил ее за ноги и поднял до своей высоты. Они целовались. Целовались так, будто ждали этого с рождения. Так, наверное, целуются только во Франции. А успокоившийся кот лизал мою шею, и щеку, и слезы, бежавшие по ней, и ему было интересно.

Свет они не тушили. Я не мог оторваться. А когда оба кончились, то курили на крыльце. Ее голова на его большом покатом плече. Мне подумалось: «Он пловец», – и несвязанным образом слез прибавилось. Злости во мне не было. Не обнаружил я и ненависти. Внутри дребезжала пустота. Мне казалось, что я протянул этому миру сердце на серебряном подносе, а мир его выбросил за ненадобностью, ничего взамен в грудную клетку не вложив. Я облегченно плакал, впервые с тех пор, как понял, что живая моя мама, вот просто так, предпочла других мужчин. «Ничего, – смотрел на меня кот, – так тоже бывает». Капли разбивались о крышу все реже. Вечер светлел, вопреки логике. Кот слез с меня и задремал в кресле. Дверь торжественно распахнулась, ударилась о стену, захлопнулась и открылась заново, но уже скромнее. Я болтал ногами, тер глаза и думал под угасающий дождь, что сравнивать слезы с осадками так же неуклюже, как ставить частицу «же» перед «неуклюже». Собственной наготы я не замечал, не заметила ее и вошедшая в дом Лена.

– Я больше не могу, – она села напротив на мыски и стянула через голову промокшую кофту. Лена была пьяна. Ее дыхание навело какой-то южный морок, с зелеными мысами и кустами акации, которые загорались в памяти, как недавние молнии в пустом небе. «Портвейн», – понял я, и прошел мимо нее к серванту, где отец хранил коньяки «к случаю». Никаких «случаев» в наших с ним жизнях не предвиделось, и я сорвал язычок с пятизвездочного и помыл зеленые яблоки, перекочевавшие из нашего сада в хрустальную вазу, чешскую, кажется.

– Он опять! Опять лезет и зовет Мариной.

Так однажды звали Ленкину мать.

Мы выпивали. Пришла ее очередь плакать, и вот так просто в двадцатых числах июня 1993 года я приложил свой лоб к ее, погладил по волосам – то, чего так не хватало нам обоим, – и, не переставая ни на секунду любить соседку, утащил Лену за собой на пол.

На утро я проснулся от холода и обнаружил запекшуюся на руках и на правом бедре кровь, а вот Лены не обнаружил. Спина чесалась от ковра, голова кружилась, но сердце не болело. То, чего больше нет, болеть не может. Безразличный кот сидел на подоконнике и гипнотизировал трясогузок. Его морда тряслась, а усы дрожали, как нейлоновые струны. Влюбленные пили чай с жасмином – запахи распознаются с лихвой, когда ты голоден. Они говорили про Питер и про какой-то «Тоннель», а я делил вилкой котлету и понимал, что больше не хочу узнавать ничего нового. Больше мне нет дела. Так я, наверное, никогда и не узнаю, о чем написано в «Прощай, грусть».

Я расставил по полу миски и наполнил их молоком и тушенкой. Побросал грязную одежду в папину спортивную сумку. Прихватил «Дон Кихота» и отправился на станцию, как приличный, с книгой. Я приблизительно помнил, как выглядит теткин дом на улице Обручева в Москве. Она младше отца. Она хорошая. И она меня звала к себе не раз. Она одинокая, а плохих одиноких меньше, чем хороших. Оставаться в Малаховке я не мог, я еще был не в том возрасте, чтобы знать, что боль и страдания тоже могут быть удовольствием, и иногда даже платным.

* * *

В Малаховку я езжу редко, и только ночью, и никогда летом. Не видать в окне ни столбов, ни птиц. Не видать всякого неустройства. Все, все покрыто черной скатертью. Заполошный гудок последней электрички собирает немногочисленных загулявших или заработавшихся в ночь. Поезд трогается. Многие засыпают, едва усевшись, пока мы еще только идем на тихом ходу вдоль перрона. Я всегда сажусь против движения, спиной к Малаховке. Так уменьшается вероятность соседства и забываемых разговоров, и так виден любимый Казанский вокзал, который отдаляется, меркнет, дрожит и прячется за трубчатыми складами. Москва мерцает мириадами окон. Люди появляются то в одном, то в другом желтом прямоугольнике. Все как-то живут, уживаются, переживают и наживаются. Уезжать хорошо только тем, что все равно вернешься. Луна ныряет из облака в облако и поочередно их подсвечивает. Чувствовать надоедает ближе к Перову. Дальше и я, как все прочие, оставшиеся наяву, утыкаюсь в экран и вожу пальцем по нему, уже до самой остановки.

Она до конца лета вышла замуж. Но не за плечистого Андрея, нет. Ее увез мужчина моих нынешних лет.

– Приличный, – рассказывал отец, как-то навестив нас с теткой. – Датский посол, – сказал он, а я пожал плечами, как будто и не понял, о каких соседях и о какой дочери идет речь.

– В этот, как его, в Самарканд уехали, – добавил он и что-то съел. – Ну как ты, сынок? В школе не обижают?

– Я лучше всех, пап…

Проехали Люберцы, и вагон почти что осиротел. Остались трое. Спящие подростки, мальчик и девочка, и я, так и не заметивший, как стал взрослым. Как закончил институт. Как женился. Развелся. Женился вновь. Как добился надуманных успехов. Как впервые обрадовался, прочитав свое имя в газете. И как совестился той радости через время, поняв, что любое достижение лишено смысла.

Выходило, что она ту страшную осень не застала. А отец застал и вышел из нее полковником, а еще лет через десять, или не десять, вышел на пенсию. Дом их постоял пустым, затем был куплен, и вот уже год как снова пустует. Ленкин дом снесли. На его месте возвели зáмок во весь участок и огородили высокой стеной так, что с дороги видны только черепичные башни с золоченными флажками.

Я смотрю в окно, но за ним темень. Электричка режет подмосковную ночь. Видно только собственное лицо. Лысина да белая щетина и очки в тонкой оправе. «Приличные такие очки», – сказал бы папа. Я улыбаюсь, но украдкой. Улыбка стягивает полк морщин, а где их много, там и мысли о бренности и скоротечности… Чур меня. Чур. И палец заново листает ленту. В ленте хорошо. В ленте все танцуют. И все в рейтузах. И в рейтузах всего много. «Эх, – хочется вздыхать по-стариковски, – раньше было тоньше».

Какой бы сейчас была Лена? Какой взрослой? Счастливой? Семейной? Я уже никогда не узнаю. Когда думаю о ней, я все время представляю приближающуюся фигурку, острые коленки и желтую юбку и ее нервную манеру все время поправлять одежду. Она утонула. В нашем пруду, который всегда ошибочно звала озером, когда тащила меня гулять. Случилось это летом, но позже, в 1998 году. Накануне дефолта. Я как раз навещал отца и привозил ему поменянные доллары. Кто-то на службе ему намекнул. Следствие постановило, что случай был несчастным. Из открытой двери машины играла музыка. Под рыхлым мясом трещали угли. Звенела посуда. Ее не услышали. А в крови обнаружили высокий процент амитриптилина и алкоголя. Вот только синий ободок на шее объяснить не смогли. Но в компании, как принято, никто ничего не слышал, не видел, не помнил. Отец ее исчез. Думали, удавился, но тела не нашли.

– Такой повесится, как же, – отец, наверное, скучал по субботнему товарищу, но вида не подавал. – Закатали в фундамент, вот эти вот, – и он указывал на строящиеся башни за выросшим забором.

«Нынче ночью не спят», – начал бы я грустную повесть, если б мог вернуться в начало. Но начало ушло вперед и догнало меня на малаховской платформе, так же, как недавний мой поезд вскоре догонит станцию Быково. Магазин работает, светится, и в нем уже очередь из двух строителей. Я всегда покупаю одно и то же: черешню, воду для споласкивания и газету. С кульком в руках я иду к пруду по широкой пустой дороге. Исправно горят фонари. Машины ездят в обе стороны. Сыплет первый, неуверенный снег. Для упоения грустью готово почти все.

Я подхожу к ней со спины. Она сидит у берега, на том же месте, каждый раз. Она одета всегда по-летнему. Шея ее все так же тонка и все так же чудесным образом держит голову. Ладонью, матерью пяти длинных пальцев, она подпирает подбородок. Снег ложится на черные волосы, но она не смахивает его. То ли потому, что не замечает, то ли потому, что ее здесь нет.

– Здравствуй, – говорю ей, и протягиваю черешню, и смотрю на свои гладкие ботинки.

– Извините, мне пора.

Она каждый раз встает и проходит сквозь меня, как через турникет, в свой 1993 год. И каждый раз мне остается только черешня.

Я сижу у воды и мерзну. И стреляю косточками в пруд, тот самый, утянувший Лену. Наваждение больше не вернется. Только в следующий раз. Весной, может быть. До весны я здесь не появлюсь.

На ее калитке ржавый замок, который никогда не бывает заперт. Я смотрю на наши окна с ее крыльца. Мое, на втором этаже, темное. На первом, его, переливается синим светом телевизора. Я веду фонариком телефона по тонким рамам ее террасы и нахожу в ожидаемом месте нацарапанное Андреем «Люблю» и свое «Я тоже», перекладиной ниже.

– Видел наших? – отец не оборачивается. Я целую его в седую, трясущуюся макушку и понятия не имею, о ком он – о военных или о футболе. Мы садимся пить чай, но он не пьет. Только смотрит и улыбается, не сдерживается и треплет меня по щеке. О ножку стула трется котенок, черный, ласковый. Мне хочется верить, что это правнук того нашего кота.

– Тоже безымянный? – спрашиваю я папу.

– А? – сначала не понимает он и дальше, не понимая, говорит громко, так как плохо слышит. – Это кот!

Я понимающе киваю.

– Мы завтра едем вместе, пап.

– Завтра. Завтра поговорим, – он забирает котенка и отправляется спать. На диван. Никуда он не поедет. Я прошу его из раза в раз, уже скорее из вежливости. Я знаю наперед, что однажды найду его здесь мертвым. На следующий день, после того как он не ответит на мои вечерние звонки. Малаховку со мной покинет только кот.

Я поднимаюсь с чашкой и стою, еще долго подперев окно лбом. Со временем глаз свыкается, и из темноты выступает ее терраса. Я еще жду немного – ну вдруг. Вдруг она пересечет сад и встанет с сигаретой у лежачей липы, которой здесь уже тоже нет. Перед примирительным сном я импровизирую подобие молитвы.

– Господи, пускай она меня больше не волнует. Дай улечься мыслям, как воде в затоне. Успокой рябь. Подави тоску. Отбери выбор.

И Он как будто слышит меня. С утра жизнь становится простой. Щелкает в печи. Сытый котенок снова спит. Я глажу брюки отца, а он сидит рядом и говорит про погоду, про «приличный такой» снегопад. Мне хочется верить, что Бог все-таки отводит от меня свой глаз, как будто камера оператора выезжает из нашего дома и покидает нас. Наши голоса становятся тише. Исчезают из виду наши голые яблони, наша крыша в палых листьях и наша дымящая труба. Все, что я знаю, рассеивается. Тает всякая память. Не остается ничего: ни зимы, ни лета, ни 1993 года, ни грубого старика, ни одинокого человека, ни их безымянного кота.

Мехом внутрь

Сейчас будет немного розового, потом все. Солнце достанется тем, кто в самолетах. Тени пальм ложатся на стену гостиницы. Моя – на песок. Минуту горланят попугаи. Тени тянутся и тают. Принимается дождь. Птицы глохнут. На лужах зыбь. Я застегиваю куртку, черную, без капюшона, и встаю с лежака. Рассвет окончен. День накрывается облачным одеялом, дальше он будет одноцветным.

Мелочь тянет карман, и надо бы в аэропорт, встретить Виктора, но билет на автобус отберет половину. Это и хорошо, потому что куртка станет легче, и плохо, потому что вдруг приспичит выпить мускатного вина, а монеток не хватит. Опция выпить мускатного вина в любой момент – это удача. Держи ее крепче. Это торт под вишней. Это привилегия, недоступная большинству землян. Большинство землян ежедневно проходит более мили до источника питьевой воды. Я уверенно занимаю следующую ступень на лестнице потребностей. Мне пришлось бы пересечь четырехполосную улицу генерала Алленби и потратить половину всех денег. Но я придержу свое право выбора. Поеду в тяжелой куртке.

С тех пор как я рассорился с деньгами, я стал везучим. Никаких контролеров. Пропускаю вперед женщину. Она в чем-то размытом и войлочном. Что-то похожее на бурку. «Спасибо» не говорит. Таким, как я, никогда не говорят «спасибо». Она скользит мимо – под полой не видно обуви, и хмуро усаживается. Она обсуждает с подругой Ольгой Telegram-канал, посвященный колбасе. «Там даже квадратные есть. Ее можно резать квадратиками». Я прохожу в конец, чтобы никого не смущать. Несвежих не любят. Вот заселится Виктор, и я первым делом помою голову. С чистой головой я бы к ней подсел. Такие всегда после кормят.

Пару раз и у меня были деньги. И счастливым я не был. Все время думал о них. Все думал, как бы устроить так, чтобы они множились, переживал, как их сохранить. А когда их стало совсем мало, я разнервничался до того, что поехал на автовокзал. Решил купить у суданцев пистолет и застрелиться. Но денег хватило только на амфетамины. И я остался пожить.

Под утро он мне приснился, Виктор. Стоял маленький у нашего подъезда и кричал в сложенные ладони, как в рупор: «Тёть Марин, а Сироткин выйдет гулять?» Конечно, выйду, Вить. Я только и делаю, что гуляю. Жаль, что летит не ко мне, а к моей жене. Но где я, и где страсть? Отвечаю. Я в автобусе № 193 с немытой головой, а страсть – в Витином сердце.

Остановились на долгом светофоре. Мысли тоже. На балконе низкого дома приседает со штангой на плечах мужчина, с красным лицом и животом. Из его квартиры льется: «Ты не ангел, но для меня, но для меня…» Да, в каждом мужчине должна быть загадка. В спортсменах их больше. Зачем они так? Это ведь всего лишь жизнь. Зачем так упрямо за нее цепляться?

Тронулись. Сегодня будет неловко. Виктор обязательно потащит прямиком к жене, а за мной долг, и мелочи в кармане явно не хватит. И чего считать. Все равно не отдам. Со своей второй ступенью потребностей мы так просто не расстанемся. Когда в последний раз виделись с ней, было еще тепло, а в небе светились планеты и звезды. Она была раздражена. Согласилась переводить Летова и уперлась в труднопроходимое «винтовка – это праздник». Застряла. Стала рассеянной и нервной. Дала денег на мускатное вино и парацетамол, а я не вернулся. И какая она жена… Витина университетская любовь. Тогда деньги были нужны, не как обычно, а необыкновенно, и я торганул национальностью и увез ее как жену. Переехали к морю, где я купался и жил за ее счет два года, пока ей не выдали паспорт. А как выдали, стала мне гражданка осторожно намекать: «Сироткин, ты когда съедешь?»

Автобус выезжает на шоссе, и я кладу под язык успокоительное. Пополз тусклый вид благополучной загородной жизни: поливалки, дети, золотистые ретриверы. Уставлюсь лучше на пол. На белой равнине моего ума проступают проталины. Островки надежды. Приятности жизни, к которым еще можно пристать. Да, между нами что-то было. Что-то хорошее. И хотя в очереди перед посольством мы пожали руки и договорились вместе не спать, сколько бы ни выпили, иначе запутаемся, секс по прилету все же был. Два с половиной раза. Первый был самым приятным. Стремительный и бойкий. Неожиданный, как авиаудар. Дождь шел так долго, что перестал умещаться на улице и протек с потолка. Я заделывал дырки в стене, сушил феном диван, найденный в переулке, и был всем доволен и всему рад. Но в одинокий ночной час поза «валетом» дала сбой. Большой, неотапливаемый мой нос потянул меня остального в сторону ее шеи. Она наверняка была теплая. Не то что холодные пальцы холодных ног. Я перелистнул себя и уткнулся в ее кислое дыхание, и был превратно понят. А дальше, как говорят в моей внутренней Англии – раз уж встал, сделай чай. Нельзя. Нельзя нарушать закон рукопожатия. Совсем скоро она спросила: «Ты что, правда вот совсем ничего не делаешь?» – и следом – «Не хочешь рассказать, где пропадал?» Делить квартиру с упреками я не мог себе позволить. У меня с юности нервы не строят. Я убежал, как молоко, эффектно и неожиданно. Но возвращался, на полтора раза, а после – все, только если занять.

Виктор стоит с вещами в пустом зале прилета. Видимо, я опоздал. «Привет», – мы обнялись. В целом, он похож на меня, только высокий и рыжий, и окончательно богатый. Потому и вернулись мы на такси. Потому и отель встретил его метрдотелем в фуражке. Никто не знает, как зарабатывает Виктор. На вопросы иностранцев (обыкновенно за стойкой) «Так чем вы занимаетесь?» Виктор отвечал: «Так… зис энд зэт». Еще у него изумительное качество: говорить невпопад. Это водилось с детства. Мы сидели, разведенные завучем, и я, как многие, думал о грядущей перемене, в общем, был серостью, а он мог, не поднимая руки, ни к кому не обращаясь, вдруг выпалить: «Такой черешни, как тогда, в Туапсе, здесь не найдешь», – и класс погружался в изумленное молчание. Никто не знал, где Витя странствует, сидя на задней парте у окна. Мы подъезжаем к гостинице, я разглядываю распуганных дождем пешеходов и гадаю, почему так вышло, что за чем бы я ни ходил, все одно возвращаюсь на городской пляж. Я погоде вполне соответствую. Светел в мыслях и грустен лицом. А он поворачивается ко мне: «Мой прадед был настолько крут, что у него даже рабы были белые». И подумав в другую сторону, добавляет: «Я решил сегодня развязаться!»

Мы поднимаемся в лифте. Плохая эта затея. У Виктора с вином были такие же отношения, как у меня с жизнью – любовь без ответа.

– Вить, тебе не сто́ит.

– Почему это?

– Потому, что ты напьешься и еще помрешь, а у тебя дома дети.

– Ты тоже у кого-нибудь умрешь, Сироткин. Однажды. Не бойся.

Я ужаснулся набитым роскошью номером. Все эти гнутые ножки, агнцы на потолке, вензелечки, и кисточки, и перевязанные шторы. Все это не вязалось с большой водой за окнами. Вазы с фруктами и сладостями стояли повсюду. Я представил декоратора. Представил его в детстве, в сельской школе под Бухарой, с несуществующей библиотечной книгой о путешествии Людовика в древнюю Грецию.

– На вот. Халва.

Я протягиваю другу детства золотой поднос, впору для жертвенной головы.

– Зачем мне халва?

– В раю халвы точно не будет.

Условились ехать к жене, как только он разошьется, а я помою голову. Наковыряв себе из Витиного чемодана чистые трусы и носки, я выкинул свое белье в мусорку под столиком с телефоном и стал гадать, какая из белых дверей с ручками в виде виноградной лозы ведет в ванну. «Не стесняйся», – сказал Витя вслед моей заднице и стал набирать «скорую».

Вернувшись чистым, как Адам (горячая вода просто не заканчивалась), я обнаружил неприятного человека, сидящего на краю кровати. Это был врач. Он сносно говорил по-русски, как говорят дети эмигрантов или люди среднего ума, прожившие более декады за пределами родной речи. Доктору страшно не повезло с лицом. Губы его были тонкими, зубы мелкими, а улыбка широкой.

– Но зачем у вас в попе яд? Я не понимаю.

– Чтобы не пить, – Виктор был сдержан и учтив.

– А почему просто не пить?

Виктор сдержался и не ответил пощечиной, как следовало.

– Я вам дам номер клиники, мой друг – очень хороший специалист…

– На «очень хороший» у меня нет времени. Упростим задачу. Вы расшиваете меня сейчас. А через три дня возвращаетесь и зашиваете. Догадываюсь, это очень дорого, но…

– Но нет. Записывайтесь в клинику. Вам нужен другой специалист, – и он вышел. Равнодушный, как Бог. Он бы смог, но не захотел, и оставил нас в обруче грусти. Виктору теперь ехать к любимой трезвым, по-медвежьи неуклюжим и по-заячьи трусливым.

Мы покурили дважды у моего старого подъезда. Разговор не вязался. Виктору не доставало уверенности для шага. Мне не доставало портвейна для всего. Шли по лестнице и останавливались. Каждый думал о том, что надо бросать курить, и о том, что еще успеется. Я отдышался и нажал на опаленную кнопку звонка. Он не работал. Где-то глубоко, под мелочью, лежал ключ.

– Неудобно как-то, – сказал Виктор. Он был слишком нарядным для такого облезлого, мерцающего подъезда, где постоянно что-то капает и шуршит. Пиджак и букет были чужеродными.

– Нормально, – я отпер двери и понял, как далеки мы сейчас от «нормально».

В коридоре на четвереньках стоял полный голый китаец. Голова его была спрятана в кожаной лошадиной маске. Позади свисал крапчатый хвост из ремешков. Держался он не на честном слове. Седоком на китайце была жена. На ее голом теле, на плечиках, сидел военный китель. Трусов не было. Были сапоги. Блестящие. Со шпорами.

– Сироткин? Витя?

Виктор возложил к ее ногам цветы, и мы тишайше ретировались. Дальше только автобусная станция. Только суданцы. Никаких других опций жизнь не оставляла. Хватит заигрываний.

Парень в платье с вырезом завел нас за ржавый внедорожник и собирался было сесть на корточки, но Витины жесты и мой английский достучались до него – мы пришли не за любовью, не за скорой радостью. Нам бы чего покрепче и побеспрерывней. Он ушел в подъезд. Его не было несколько сигарет. Вместо него выкатился накачанный гигант, голиаф цвета затмения, пересчитал дважды деньги и тоже ушел.

– Нам сегодня не повезет трижды? – Витя грустно спросил меня, хотя скорее вселенную.

– Так не бывает, – ответил я за нее. – Бог любит хороших людей.

Большой парень вернулся с контейнером сухих грибов.

– Это что? – спросил я, зная ответ. – Мы хотели посерьезней.

– Это серьезней.

Больше он ничего не сказал. Через двор мальчик кричал в сторону дома на непонятном языке, а в окне появилась женщина с полотенцем на плече и на том же непонятном языке его отругала.

В день неторопливо возвращались краски. Мы спускались по бульвару к набережной, жевали сушеное крошево, запивали его трупный запах сладкой газировкой.

– А как ты понял, что он китаец? – спросил я. – По коричневым соскам?

– Не. По орденам на мундире.

Мы еще какое-то время жевали и шли.

– А я ведь влюбился. – Виктор остановился. – Как писатели в описание природы.

– Ауч, – я не знал, как лучше поддержать подраненного друга. Я почти что слышал его обиду. У нее был глухой стон фагота.

– А помнишь соседского мальчика, который качался на стуле, упал, разбил голову и умер. – Виктор пытался сменить тему. Увести нас от тяжелых мыслей. – Как его звали?

Я пожал плечами. Вообще-то, я такого соседа не помнил. Разбившийся мальчик мне казался вымыслом наших мам. Они хотели, чтобы мы сидели ровно. В ответ я вспомнил другого нашего соседа, настоящего. Дядя Сережа, который жил под нами, на третьем.

– Грибника помнишь?

– Дядю Сережу?! Да!

Мы доели все, что было, и искали мусорку. Искали мусорку и вспоминали дядю Сережу. Дядя Сережа мрачных чувств, как моя жена, за собой не волок. Однажды он поехал на электричке за грибами. Должно быть, был выходной день, возможно, суббота.

– За Люберцы он ездил.

Я упустил начало спора.

– Говорю, за Люберцы, – настаивал Виктор.

– Да какие Люберцы, какие Люберцы, – мне было странно застать себя говорящим все это. Собственные ответы доходили до меня медленнее, чем до Виктора. – В Загорск он ездил.

Он вернулся с полной корзиной. Пожарил грибы с луком.

– И картошкой, – вставил Витя.

– И картошкой, – я решил примирить нас, хотя знал, что никакой картошки не было. Картошка и дядя Сережа? Да ну бросьте! Да никогда в жизни. Сел грибник ужинать. И жену посадил, тоже ужинать. Он успел выпить чуть больше половины бутылки водки, пока не упал без чувств.

– Ноль семьдесят пять? – уточнил Виктор.

– Нет. По-моему, тогда ноль пять были.

– Да. – Витя мечтательно посмотрел вверх, вспоминая «тогда». Проснулся дядя Сережа в первой градской, где узнал, что его спас спирт, а жену лже-опята таки забрали. Потом все взрослые передавали эту историю во дворах и на кухнях и пили, пили, во спасение и в оправдание.

– Поганки, – переглянулись мы с Витей и тотчас, как они, побледнели.

– Водка! – напросилось коллективное решение.

Внезапно стало не до неба и радуг. Мы бежали на красный свет в сторону киоска с вывалившийся из выгоревшей вывески буквой. В «аленькой Одессе» мы взяли противоядие. Два противоядия. И спрятавшись за углом дома, как в детстве, пили теплую водку из горлышка наперегонки и косились на окна чужих квартир, будто бы за ними стояли родители. Отдышались. Поплевались. Пили дальше. А когда остановились, внешний мир взял и обнял внутренний. Серая зима зазеленела. Луч и еще один луч прорезались сквозь тучу. От дождя осталось одно напоминание – дрожь на луже от одинокой капли, скатившейся с платанового листа. Повыходили из подъездов женщины. И закружились вокруг нас. Разные, но хорошие, родные женщины. Я представил, как вожу с ними хороводы. Как старюсь с ними в душном коттедже у трассы. Как вымазываюсь медом. Как развожу трясогузок…

Виктор вдруг остановился. Многозначительно замер, как памятник самому себе. До набережной, до гостиницы, до праздника оставалась несчастная сотня шагов. «Ох и не подвел суданец», – я все еще улыбался, и мне казалось, что моя улыбка растянулась от дома номер восемь до дома номер девять, через весь приморский бульвар.

– Сироткин, я же зашит, – Витя приложил ладонь к шее. Он считал пульс, но выглядел так, будто затыкает кровоточащий укус. Затем он лег. Лег и остался лежать, продолжая считать удары.

Незадолго до рассвета меня выпустили из яффского СИЗО. Мне бывало и прежде мучительно стыдно, я совестливый с детства, но к стыду не привыкнешь. Можно привыкнуть к чему угодно, к любому неудобству, но к утреннему стыду, к стыдливой сутулости, к виноватому шагу – никогда. Почему я ударил полицейского? Почему кричал, что Витька не такой? Почему не отличил искусственное дыхание от похоти? Нет, винить грибы – себя оправдывать. Грибы ни при чем. Грибные мысли как грибной дождь. Грибной дождь – не ливень, ничего плохого в нем нет, даже если ты на улице и без денег, сигарет и любимой. Но это и не я. Я никого не ненавижу. Я ведь всю жизнь как все тот же грибной дождь. Есть я на свете – неплохо, нет меня – тоже хорошо. Водка все… нельзя теплую водку. Нельзя, как нельзя чужую жену. Карман все же полегчал. Без сладкой газировки до гостиницы мне не дойти. Через неделю суд. Пускай. Провожу Витьку и сяду. Пересижу до весны. Поработаю, пообдираю плодовые, подкоплю и выйду с тяжелыми карманами, и верну жене долг. Все отдам. И станет легче. И мне, и куртке. Тяжелое выбрала ремесло. Поломает ее. Как же все-таки стыдно…

Под занавес ночи, где-то час назад, я открыл глаза и чуть было не расплакался от стыда, вспомнив вечер. Я повернулся к стенке, и пока сокамерники спали по-настоящему, я стал притворяться, что сплю. В самом деле, я лежал и клял себя, и пытался вспомнить – когда все пошло не так и с чего у меня в глазах слезы. Похожие слезы навернулись однажды в юношестве. В поликлинике имени Семашко. Я попал на прием к женщине-урологу, женщине средних лет. На вешалке висело широченное ее пальто. Сама она была округлая и безжалостная, а я еще верил, что люди, за редким исключением, добрые. «Больно не будет», – обманула она, а когда спросила, есть ли ощущение капли, я ответил: «Да, конечно… в каждом глазу». Вскоре после того посещения я выпил первую свою бутылку портвейна, в компании себя, на крыше, застланной рубероидом. А надо было слушаться мам. Надо было сидеть ровно, думал я, а сейчас я сижу лежа… Так я мучился под тяжестью вопросов обращенных к самому себе. Скоро зарозовел потолок, и меня выгнали обратно в город, с повесткой, в тяжелой куртке и чужими сигаретами, выданными по ошибке (говорю же, счастливчик). Я попросил у охранника проходной телефон. «Витя жив», – узнал я. С такой новостью намного проще вынести стыд. Его выписали из больницы Вольфсон немногим раньше, чем освободили меня. «Паническая атака, – скажет он мне при встрече, – торпеда пустая, плацебо вшили». Стыд – это пустяк. «Главное – все живы», – так говорила мама, когда мы прибегали побитые соседним двором.

Друга я узнал издалека. В непогоду набережная пуста. Да и нет у нас таких светлых людей, что сидят на корточках возле пустой скамьи с козырьком, в шаге от фойе своей гостиницы. Витя покачивается на мысках и, как птица, ловит потоки ветра. Я сажусь рядом, но не могу удержаться, как он. Бриз меня сильней и валит. Витя передает портвейн. «Паническая атака, – говорит он, – торпеда пустая, плацебо вшили». И красиво, далеко-далеко, плюет.

– Вить!

– А?

– Я помою у тебя в номере голову еще разок?

Сейчас будет немного розового, потом все. Солнце достанется тем, кто в самолетах. Тени пальм ложатся на стену гостиницы.

Мороженое

«Ветер, ветер, ветер, ветер…» – он повторял слово столько раз, сколько хватило, чтобы смысл отстал от звука. А началось с того, что он увидел движение воздуха за окном автобуса. Тот шел по выжженному полю волной. Он так залюбовался, что удивился, обнаружив дочь, дремавшую в кресле справа от него. Приятно удивился. Девочка семи лет, в руке шляпа с широкими полями. На шее пульсировала венка. К виску пристал вспотевший завиток. Там, под веками, ерзают чистые голубые радужки. «Да! – припоминал он. – Красный сосудик на белке, который проступает, когда она трет кулачком глаз». Платье синее, без рисунков. Узнал!..

Это он, он подарил его дочери. Он нес платье из магазина, отстояв очередь длиною в зиму, чтобы к лету оно было у нее. На переходе томились люди, а он нес платье в коробке, перевязанной лентой. На руке девочки еще виднелось мокрое пятно. Она так делает. Лижет руку и разглядывает после мокрые волоски.

Передавали новости – «Еще одна ближневосточная страна подпишет мирный договор с Израилем в ближайшие дни». Водитель отнял правую руку от руля и принялся вращать радиоколесико. Пробивались голоса, но тут же тонули в треске. «До чего безобразные руки, как будто обезьяньи», – Ветров приподнялся над рядами сидений и уставился на водителя.

– Ветров! – вспомнил он. – Ветров!

Он вспомнил свою фамилию и сделался страшно довольным. Огляделся, будто в поисках аплодисментов и одобрительных кивков. Чужая рука уже не занимала. Через проход сидели две женщины в белых платьях и тихо, видимо, чтобы не разбудить девочку, переговаривались.

Маленькая Ветрова во сне сползла так, что ее ножки в незатейливых сандалиях встали на пол. Непослушные пальцы разнялись, выронили шляпу. Водитель наконец сделал выбор и усилил громкость. На сцену приглашали постоянных участников фестивалей, маленьких артистов большого хора – голос был мужским, бодрым, неприятным.

«Сколько добрых писем от больших и маленьких слушателей», – первому голосу вторил второй, женский, не менее веселый. Ветров поморщился. Зелень с вьющихся кустов свисала над въездом в туннель, как чуб, выбившийся из-под кепки. Автобус въехал во мрак, и на какое-то недолгое время все исчезло.

От остановки они шли, держась за руки.

Девочкина рука была согнута в локте и тянулась вверх, к папиной, которая болталась свободно. Ветров заметил непривычную слабость в ладони – затекла. Ноги заплетались, как в мелкой воде. Всё, духота! Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Дышать стало легче, и он прогнал нехорошие мысли, так и не успев их уловить.

Они переходили пустую проезжую часть, расчерченную трамвайными рельсами. Было безлюдно и хорошо. Дочка тянула его в сторону кафе. «Верно, – понял Ветров, – мороженое». Он припомнил, что она не любит вафельные рожки, а ест мороженое только ложечкой из креманки. Столики были пустыми, за исключением одного. Две женщины из автобуса – Ветров узнал их: видимо, перешли улицу раньше. Он обернулся, но там, где должна была быть остановка, оставленная ими только что, ее не было, и он мысленно пожал плечами. Удивление не успело оформиться. В усталой голове впечатления перелистывались, как страницы журнала в приемной врача – механически.

Девочка выдвинула стул с высокой спинкой и утвердительно кивнула. «Конечно, конечно», – засуетился Ветров и отправился было к мороженщику, но замер – что-то страшное пронеслось в голове, но, не поняв что, он зашагал в сторону лотка.

– Она. Она любит шоколадное. Ведь шоколадное? Два же шарика?

Мороженщик посмотрел исподлобья, но ласково, даже сочувствующе, и Ветров несколько растерялся.

– Все верно. Ваша дочь всякий раз заказывает шоколадное. Два шарика.

– Где у вас уборная?

Мороженщик указал в нужную сторону рукой:

– Где и всегда, – улыбка не сходила с его лица.

– Что уставился? – занервничал Ветров.

Ему сделалось не по себе, как если бы его держали взаперти, он обернулся посмотреть на дочь, и ужас сковал его по рукам и ногам. Он вспомнил, что его только что так напугало. Дочь сидела, болтая ногами, и смотрела перед собой. Ее пальцы играли в чьи-то ноги, а ее персонажи выхаживали по белой столешнице. У одного было две ноги, у другого – четыре, и Ветров на мгновенье понял, что она воображает корриду. Это платье, которое он нес, а народу вокруг было море, а он был в шапке, и у всех изо рта шел пар, а он бережно придерживал бант, потому что, если развяжется, он уже так не завяжет, это платье ей так идет, как только может идти синее к голубому, и хорошо, что оно без рукавов, ведь так жарко на улице…

Ветров смотрел на дочь, и ему было страшно отводить глаза. Было страшно даже моргнуть. Вдруг она там, только пока он смотрит. Ужас потери навалился плитой и не давал дышать. Он пытался вдохнуть полной грудью, но получалось отрывисто, неглубоко. Сердце зашлось в тревоге. И тут маленькая птица спустилась к дочери чуть ли не в ладони и широко разинула желтый клюв, и девочка залилась смехом. Она была настоящей. Она никуда не денется. Она будет тут все такой же маленькой и веселой. И он сделал вдох и отвернулся.

В уборной Ветрову снова стало не по себе. Сначала он не обнаружил в зеркале отражения, когда мыл руки. Затем не поддалась щеколда. Ноги сделались совсем тяжелыми, и он забарабанил в дверь. Когда высоколобый мороженщик открыл, а за его спиной Ветров увидел двух женщин, он вспомнил, что никакой дочери с ним не было, и разревелся.

Медсестры помогли встать. У них были белоснежные халаты и зубы. Они вывели старика на воздух и сели рядом на скамье. Ветров без устали разглядывал пятна на своих руках, раскачивался и повторял слово «ветер». За его спиной в телефонную трубку ругался мороженщик. С его крепкой шеи свисал стетоскоп.

– Никаких больше поездок. Пусть сюда аппарат привозят. Я потом через одного привожу в чувство.

Доктор провел указательным пальцем по экрану и убрал телефон в оттопыренный карман халата.

Перед Ветровым на лужайке мясистый садовник возился с косилкой. Лица его не было видно. Он стоял к Ветрову спиной. Разглядеть можно было только густо заросшие руки и розовую блестящую предзакатную лысину.

Старик вспомнил, что плохо видит, и это помогло ему вернуться в себя. Он отходил, как отходят от дурного сна, неспешно растворяясь в знакомых мелочах: трещинах на стене, расположении стриженых кустов, капающем кране.

Запустив машинку, садовник радостно запел, уводимый дребезжащим механизмом прочь от Ветрова, туда, где трава еще не была ровной.

Когда старик успокоился целиком и безразлично принялся крошить хлеб желторотым скворцам, медсестра помоложе тихо спросила:

– А у него дочь-то была? Или тоже придумал?

– Не знаю. Посмотри в деле. Или спроси у… – и она кивнула в сторону врача.

Тот вел под руку высохшую старуху и как будто увлеченно ее слушал.

Но новая медсестра забыла спросить и посмотреть не успела. Она опаздывала на свидание, и трепет поглотил все неприятное, увиденное за день.

Одно преступление

Поворот на город Шуйск Сажин проспал. В дороге он листал дело, интуитивно выбирая значимые показания и запоминая размер ущерба в численном выражении. Утомленный кражей, такой же скучной, как и город, в котором она произошла и в который его незаслуженно послали, он прильнул виском к стеклу, и мельтешение леса увлекло его в сон раньше, чем он успел вздохнуть о своем незавидном положении. Ему снился бассейн: двадцать пять метров на десять, с пятью душевыми кабинами и двумя парными. Он плыл по пустой дорожке и возмущался: «Как же не построили? Вот же он! Запах хлора. Вода». Колесо угодило в очередную яму, голова качнулась, Сажин вздрогнул, проснулся и потер переносицу. Бассейна не было, зато был Шуйск в конце проселочной дороги, изрытой, разбитой и местами затопленной.

– Останови, – сказал Сажин и вышел, как только машина встала у обочины. Второй автомобиль, следовавший за Сажиным, поравнялся с ним и тоже замер. На следователя вопросительно смотрел помощник.

– Езжай вперед, Паша. Устройся. Я скоро догоню.

Сажин махнул в сторону города, после чего заложил за спину руки, сгорбился и, похожий на шахматного коня, сам отправился по направлению к Шуйску.

Следователь ступал осторожным, мелким шагом, огибая лужицы, обходя грязь. Его водитель тихо катился следом на почтительном расстоянии. «Должно же быть объяснение тому унынию, что наводят глухие периферийные городки, – гадал Сажин. – Может, избыток пространства?»

Из-за дерева выглянула стела с медной рыбкой в навершии. Сажин сощурился перед табличкой: «Знаменитый Рюминский Карась». Он горько улыбнулся, чем усугубил и без того глубокие борозды морщин на вислых щеках. Немало ему довелось перевидать таких вот мест, с чепуховыми памятниками и одинаковыми преступлениями. Все на одно лицо эти единоутробные райцентры. В город всегда ведет рыхлая дорога. Она редко бывает прямой и петляет через просеки каких-нибудь гадких тополей. В просвете между этими деревьями-часовыми обязательно мелькает одно и то же поле, некогда хлебное, а ныне безработное. А в точке, где обрывается поле со ржавыми лопухами, начинается водоем. У каждого такого города есть выхолощенная набережная, протянутая вдоль поймы. Она покрыта брусчаткой, как протертые обои цветным ковром. Перед Сажиным встал указатель: «Озеро Рюминское». Белая стрелка направляла в сторону придорожного забора из борщевика, за которым не было видно ничего. За нижнюю раму знака уцепился поползень. Он висел головою вниз и вопросительно тянул шею в сторону Сажина. Следователь замер. Его беспокоило жгучее покалывание в правом боку, которое отдавалось по всей брюшной полости, когда он ступал на левую ногу. Он прислушался к себе и подслушанным остался недоволен. Желтая рука, высвобожденная из перчатки зубами, потянулась к птице. Ему внезапно и остро захотелось почесать ее пушистое брюшко, все в нежных белых перьях.

– Лучше через поселок. Навигатор ведет, – водитель вспугнул птичку, и Сажин посмотрел на него с нескрываемой ненавистью.

Тот растерялся, пожалел и отвел глаза. Сажин плюнул, еще немного для пущей неловкости побуравил несчастного и двинулся дальше.

– Прогулка – это для вас полезно, – водитель катился рядом как привязанный и старался исправить свою безвыходную позицию. – Это вы молодец!

Сажин его не слушал. Ему ли было не знать, что похвала дурака обидней критики умного. Он смотрел на бревенчатый теремок охранника и гадал, насколько точно он знает наперед, что увидит внутри. А внутри должны быть круглые настенные часы с фотографией молодой Натальи Ольговны, датированной ее первым сроком, календарик за позапрошлый год, иконки божьих матерей и лента с мертвыми мухами, приклеенная к наддверной подковке. Сажин вошел без стука. Обстановку он почти угадал. Недоставало липкой ленты.

– Вы к кому?

Охранник отложила вязанье, убрала за уши немытые волосы и встала, опираясь правой рукой о ручку кресла. Левой она принялась тереть поясницу и посмотрела не на, а сквозь Сажина, словно он пустое место.

– Вы к кому? – повторила она.

– Я Сажин. Дознаватель из Москвы. – И, убедившись в том, что его не слушают, попросил прямо и несколько громче: – Откройте, пожалуйста, ворота. Нам через поселок быстрее будет.

– Быстрее… быстрее… – охранник заворчала и направилась к коробке с круглой зеленой кнопкой. – Занятые такие…

Домовладения прочих шуточных воров, сложенные в духе «горная европейская деревенька», стояли смущенные, потупив козырьки, в тени старшей своей сестры – дворца главы города Иды Ириновны. Сажин попросил проехать мимо имения на тихом ходу. Они катились, а здание все не заканчивалось. Дом подследственной был немногим скромнее Эрмитажа, но выполнен в индустриальном ключе, а попросту – из ворованного рыжего кирпича, используемого в социальном строительстве. «И сколько во дворце бассейнов, школ и больниц?» – улыбался Сажин. Он рисовал в уме портрет Иды Ириновны и думал наперед, на какие болевые точки будет нажимать, чтобы размер взятки превысил дотацию на бассейн настолько, насколько он пострадал в этой поездке. Беспокойство желудка, головокружение, раздражительность и разочарование устройством страны в целом взвалятся на покатые плечи Иды Ириновны. «Еще как свалятся», – решил Сажин и попросил доставить его в гостиницу поскорее.

Глава города представлялась ему дородной женщиной с окрашенной белой головой и густыми черными бровями. В его воображении она питает слабость к пережаренной пище, сальным ласкам и тому, что понимает как роскошь. Внутренности ее дома он за глаза охарактеризовал как пластмассовое рококо, свойственное многим его бывшим подследственным. Остальное он знал из бумаг: шестьдесят лет, трое сыновей, образование высшее, педагогическое. Но самое интересное в папке отсутствовало. Самое интересное обнаруживалось в отсутствии женщин-телохранителей. «А охранники под стенами – сплошное мужичье! Вот она, прибыль! – понимал Сажин. – Она старорежимница!» Он вернет в комитет не две трети, как водится, а все. Он вернет весь бассейн и вернет расположение, которое оградит его впредь от Шуйских, Рюминых, карасей и тому подобных. В пожилой голове следователя, пусть и со скрежетом, завращались шестеренки. Сперва малые, затем покрупнее, и вот уже проворачивались скрипучие лопасти. Работал стройный следственный механизм. Сажин просчитывал безошибочное попадание. Он выстраивал порядок нападающих глаголов, прицениваясь к тяжелым паузам, примеряя угрожающее выражение лица. Ни малейшего шанса на пат он ей не оставит. И когда фундамент атаки был возведен, он внезапно, но отчетливо понял, что занимает свое место не зря и никакого самозванства в его былых заслугах не было. Да, он – Сажин – замечательный следователь по особо важным делам. И да, Иде Ириновне недешево обойдется его унижение, эта командировка, это краткосрочное изгнание.

Водитель остановился у постоялого двора. «Бог ты мой», – следователь вздохнул и добавил еще немного к взятке, которую вознамерился получить. Гостиница была непритязательной до неприличия. Окна первого коренастого этажа зарывались в землю, всем видом крича: «Мы старинные». Но были они просто старыми. «Как же там должно быть сыро», – и Сажин втянул голову в плечи. Второй этаж был деревянным, с гнильцой в непрокрашенных досках. Поверх, как скошенную набекрень кепку, нацепили мансарду, обшитую металлическим листом, некогда зеленым. Здание походило на хрестоматийный подберезовик из справочника, склизкий, с приставшей к шляпке травинкой. Над козырьком веселой дугой растянулось название из желтых объемных букв: «Рюминский дворик». «Бог ты мой», – второй раз подряд огорчился Сажин. Под вывеской на мысках покачивался Паша в сером кашемировом пальто и в соцветных лайковых перчатках. Секретарь держал лицо сочувствующее и понимающее. Он принял папку и портфель и повел Сажина в номер.

Все поверхности были застланы коврами. Все полы, каждая ступень, весь лестничный марш. Следователь и пошаркал бы, плетясь уставшим с дороги, но шаги были беззвучны. Пролет пестрил натюрмортами с карасем в окружении картофеля и пивных бокалов. Сажин уставился на Пашины каблуки, на квадратные вмятины, оставляемые ими в красном ковролине.

– Паша, – Сажин остановился, – давай лучше сразу пообедаем, а в номер пойдем, когда стемнеет.

Паша понимающе замигал.

Пока спускались в «Золотой карась», Сажин думал о жене. Вернее, обо всем своем мире, связанном с нею. Они и виделись вот только что, утром, но близость вечера и пустого номера размывали восприятие времени, и Сажин скучал по ней, как скучает моряк или узник. Он затосковал по их зеркальному дому в Колобовском переулке. По тому, как прохожие останавливаются и поправляют шапки, отряхивают воротники, глядя в его окна, и не подозревают о том, что он смотрит в ответ и в упор. Он загрустил по всему домашнему. По дурному соседу из управления, который пьяным разболтал, что мочится по-прежнему стоя, плевав на постановление. Ему захотелось в свой кабинет, в котором отродясь не работал, а только ночевал. Сажин вздохнул по черному постельному белью, по грубым бетонным стенам, по зеркальному окну. Но главным, по чему томилось его сердце, была дружочек. По ней он горевал больше всего. По тридцати прожитым годам. По ее близоруким привычкам. По ее рассеянности. По ее легкомысленным шалостям. По ее любви к белевской пастиле. По тому, как она приглашает его в спальню чаще, чем имеет право. Вот и вчера вызывала его. А ведь меньше десяти дней прошло с их положенной встречи. Сажин картинно помассировал виски и изобразил головную боль, крепко зажмурив глаза, чтобы Паша не заметил его навернувшихся старческих слез.

Они сели за стол с накрахмаленной скатертью. Паша взял меню, а Сажин махнул мальчику и попросил омлет.

– Вот в таких вот трактирах я, Паша, и заработал свои камни. – Сажин ткнул себя в ребра с правой стороны. Паша почтительно улыбался. – Дай угадаю, – не унимался Сажин, – холодец они обзовут галантином, а жидкий, как фантазия повара, бульон – консоме.

– Да! Есть и консоме, – подтвердил Паша и подумал: «До чего же желчный старик».

Сажин потрогал сухим, как веточка, пальцем омлет, поданный ему под блестящим колпаком, и отодвинул тарелку. Он снова вспомнил, как накануне милый дружочек жевала гребешка, окруженного игрушечным валом из осетровой икры, возведенным по кайме розетки. Как появлялись на ее щечках ямочки, когда сжимались челюсти. Как выдавались желваки… Он любовался ею, не замечая, как отправлял в рот ложку за ложкой баварского картофельного супа с шампанским.

– Кофе! – крикнул Сажин на весь зал.

Паша икнул от неожиданности и извинился.

– Кофе, – повторил Сажин, но уже сдержаннее, – такой же горький, как ваша жизнь, Ида Ириновна.

Следователь обращался к главе города, которая сидела за соседним столом и изучала ненавистного ей чиновника. Она встала, сама отодвинула стул и села напротив Сажина, по правую руку от Паши. Сажин оглядел ее и жестом попрощался с секретарем.

– Слушаю вас, дорогая Ида Ириновна.

Его домыслы оправдались. Она оказалась почти такой, как он ее себе представлял. Она не была полной сейчас, но была прежде, причем недавно, о чем свидетельствовала глубокая складка на шее, проходившая под урезанным подбородком. В остальном, в особенности в похотливом нраве, он был уверен, что прав. То, что ее день начался с собственного Паши, было Сажину ясно, как то, что кофе, который ему несли, окажется кислым. Она нервничала, хоть и старалась казаться спокойной. Тяжелые брови сходились и наваливались на испуганные, как у маленького зверька, глаза.

– Ида Ириновна, я бы хотел завтра ознакомиться со строительством социального объекта.

Глава города Шуйска молчала. Молчала и ждала.

– Детский бассейн, ведь верно? Вы же и заложили первый камень? У нас беда в аппарате, – Сажин всплеснул руками и закачал головой, – просто кошмар. Ошибка на ошибке. Вот у меня, – Сажин потянул к себе папку, оставленную на столе Пашей, – бумаги, что деньги городу поступили и что строительство, опередив плановый темп, завершилось. И одновременно противоречивые показания, что не сделано ничего… А помощь тем временем истрачена. Видимо, недоразумение.

Ида Ириновна была ровесницей Сажина, но он казался ей мерзким стариком, живущим по инерции, ей назло. Почему, думала она, почему из бесчисленных Шуйских этой бесконечной страны волчок выбрал ее? Мало ли молилась? Да вот хотя бы взять соседа. Видел бы проклятый Сажин, сколько тот наворовал! У самого дети в Канаде, а город, что Помпеи. А у нее? У нее и прирост населения, и безработица в пределах нормы, и сыновья – не то что не за границей, даже не в Москве. Все здесь! В администрации. Город чистенький… Иде Ириновне было обидно как никогда, и пеняла она исключительно на судьбу-злодейку и на злой русский рок. Она положила свою теплую руку на костлявую кисть Сажина, и дело замерло посередине стола. Она все еще не произнесла ни слова. Сажин подмигнул ей в своей государственной манере, ласковой и строгой одновременно. Следователь ценил в людях решительность и ум.

– Хорошо, – сказал он и отвел руку от папки. – Перед вами три задачи. Первая – построить детям бассейн. Точь-в-точь, – и он зачем-то постучал ногтем указательного пальца по блюдцу. – Вторая – вернуть всю! – глаза Иды Ириновны выкатились, как у карпа, а рот распахнулся. – Всю! – повторил Сажин. – Всю сумму со мной в центр. А третья… Да не зевайте же вы так, Ида Ириновна! Третья – самая незначительная. Третья ваша задача – постараться достучаться до меня. Унять мою печаль, так сказать.

Он улыбнулся во весь рот, и Иде Ириновне, не оправившейся еще от потрясения, показался ящерицей с узким растянутым ртом. Ящерицей в сером костюме, с жидкими волосами, зачесанными на левую сторону.

– Мне у вас не нравится. И было бы хорошо проверить бассейн, помните первую задачу? Так вот, было бы хорошо, если бы приехал один только Паша. А то возьмусь сам, в следующий раз, и все одно что-нибудь еще найду. Непременно найду. Не сомневайтесь. Это ведь моя работа. На авось не пронесет, Ида Ириновна.

– Договорились. Пришлите человека, – чуть слышно пробормотала глава.

– Тогда до завтра, хорошая моя, – и Сажин неоднозначно погладил ее ладонь, что было бы преступлением куда более страшным, чем ее растрата, будь она женщиной честной.

Следователь поднялся, поклонился и вышел.

На ужин в номер доставили две чашки телячьего бульона и белого хлеба. Хлеб Сажину не угодил. Дружочек на его звонок не ответила, и он, загрустив, надумал покурить. Дома он давно отказал себе в этой привычке – и пахнет скверно, и вредно, и дружочек бранится. Он высунулся в окно, убедился, что деревянные створки не деревянные, а пластмассовые. Таким же был и резной фартук под окном. Паша ответил на вызов Сажина до первого гудка и, казалось, в ту же секунду вырос перед следователем с сигаретами. Он понимающе поднес спичку и вышел. В ночь работал он, секретарь. К утру должны были быть готовы цифры. Две цифры. И следовало перепроверить все поступившие платежи на расчетный счет города Шуйска.

Воздух был ледяным, и Сажин торопился курить. Гостиница стояла на площади, плохо освещенной, в центре которой был неработающий фонтан со скамейками и урнами по кругу. С другой стороны, напротив отеля, кренился набок заколоченный кинотеатр «Экран». «Имени Любови Орловой», – напряг зрение Сажин. Он щелкнул окурком и запер рамы. Следователь достал из чемодана пижаму, халат и шелковую маску для сна. Долго и бережно чистил зубы. Смазал лицо кремом, зачерпнутым из безымянной банки, повращал кулачками и лег спать поверх одеяла, предварительно покрыв его привезенной из дома простыней. Засыпая, он чувствовал, что как будто лежит на дне лодки и его несет, а голова идет кругом. За бортом бассейн, и в нем, как в ухе, кишат караси и карпы. Сажин заснул быстро, спал глубоко и был рад находиться во сне, а не в Шуйске.

Задолго до рассвета его разбудили. В дверь тихо постучали, затем провернули ключ и вошли.

– Яков Михайлович, – позвал женский голос.

Сажин присел, нащупал включатель и со сна решил, что ему послышалось. Его не звали по отчеству уже больше десяти лет, и только, наверное, дружочек еще помнила, что он Михайлович. Перед кроватью на письменном столе стоял алебастровый бюст молодой еще Натальи Ольговны. На плечах лежали гипсовые волосы, и маленькая божья коровка застыла на вычурной ключице.

– Ну надо же, – зевнул в кулак Сажин и собрался лечь обратно, как из темной прихожей в бледный свет ночника вышла женщина и повторила:

– Яков Михайлович. Простите. Я должна была вас увидеть.

– Как вы вошли? – спросил Сажин.

– Простите меня. Я работаю здесь, в гостинице. Яков Михайлович, вы не узнаете меня?

В напряженных обстоятельствах ум Сажина ускорялся по экспоненте. Это свойство не раз спасало ему жизнь и карьеру. Он узнал ее и даже успел разочароваться в судьбе, которая так грубо свела его с этой женщиной в шуйской гостинице, как положено только в цветистых рассказах. Ему живо представился бывший дом и старый быт, бесчисленные спальни, та сладкая эпоха женского послушания. Податливого дружочка он отправлял к своим родителям в «Уездное» на целое лето, сколько она ни капризничала. Дружочек была в положении, а семейный врач настаивал на воздухе, луговом ветерке и дарах грядки. Роскошь и широкую душу в те годы не прятали. Скорее наоборот. Положением и благосостоянием хвастали. У каждого сажинского соседа водилась прислуга, и помощник следователя завел себе кухарку, по наставлению все того же врача. У Сажина обнаружились первые признаки желчекаменной болезни, и ужинать ему было предписано дома и строго до девяти. Будущая спальня дочери до осени стала людской, и поселилась в ней молодая южанка с грубой бронзовой кожей и выгоревшим пушком на руках. Сажин трусливо кружил, иногда отпуская шуточку-другую, а она отвечала на милом птичьем языке, на волжском наречии, с протяжным «о». От этих «о» и этого широкоротого смеха Сажин трепетал и чувствовал колющее счастье в животе. Терпение кончилось к середине лета. Было липкое июльское утро. Солнце било во все окна. Он шел в кухню, еще очень молодой и выспавшийся, а она терла губкой плиту, пела вслух и не слышала его. Он вдруг остановился и замер, как замирает в траве большая кошка. На внутреннем сгибе ее колена появились ровные, будто размеченные циркулем синяки. Еще вчера их не было. Четыре. Сажин понял, что смотрел на след чужих пальцев, чужой мужской руки. И ноющая тяга положить свою руку на чужое повалила стыд и совесть на лопатки. Сажин настоящий, старый и осторожный похолодел, только что вспомнив то безвольное, песье влечение. Он посмотрел из-подо лба на посетителя и перемотал память до финальной сцены, до расставания.

Осень в тот год началась в середине августа. Они с Сажиным под руку вышли из универмага, она была в новом пальто, они гуляли, как ей казалось, бесцельно. Он обнимал ее за плечи и что-то неторопливо рассказывал, и ей, девочке, думалось, что прохожие видят в них влюбленных. А у вестибюля станции «Кропоткинская» он вдруг поцеловал ее в щеку, потрепал по-отечески по волосам и без какого бы то ни было стеснения вложил в руку конверт. На будущий день возвращалась дружочек. Высшей точкой того романа, того последнего совместного дня, вспомнилось Сажину, была одинокая дорога домой. Девочку безвозвратно утащило в метро. Ее слез простыл след. Их унесло по красной ветке. Он шел в счастливый пустой дом в обход, через бульвар, намеренно растягивая удовольствие молчаливой прогулки. Он шел размашисто, не огибая лужи, с самодовольной улыбкой, захватившей его остроносое лицо. Эта малая гадость, которую он только что в себе обнаружил, рвалась из него смехом. Больше таким бессовестным и легким он не чувствовал себя никогда.

– Вы правда не узнаете меня, Яков Михайлович? Я не поверила себе, когда услышала ваш голос. Вы крикнули: «Кофе», – и я остолбенела. Это же не просто так, что прислали именно вас.

Один только звук собственного отчества заставил Сажина изображать недоумение хлеще любого из его когда-либо допрошенных подследственных. Домогательство! Домработница! Адюльтер! Все статьи, по которым он сам так рьяно карал мужичье. Этих людоедов. Этих врагов Натальи Ольговны. Этих подлых ретроградов. Цепных псов патриархата. Прихвостней похоти. Он смотрел во все глаза на свою бывшую прислугу и видел только часть вторую, пункт третий и положение об обезоруживании агрессивного пола. И списки… Длинные, как свитки, списки, подписанные им самим.

– Меня и правда так звали, – ласково выговорил Сажин, – но откуда вам известно?

Он был настолько убедителен, что ночная гостья замешкалась и, списав его забывчивость на возраст и занятость, перешла к главному. К тому, чего так от нее хотел Сажин.

– Это я. Я писала в Москву. В прокуратуру, в Кремль, лично Наталье Ольговне… Наша Ида, она только делает вид, что служит женскому роду. Вы понимаете? Я вам больше скажу, у меня есть свидетель. Она работает в ее доме. Мужчины ходят к ней в спальню ежедневно! И это они ее зовут. Сами! Понимаете вы?

Она взяла паузу – удостовериться, что следователь поражен, – и осталась довольна. Сажин учтиво пригласил ее сесть, а сам с заложенными за спину руками принялся ходить по комнате. Морщины, собравшиеся на лбу, и поднятые брови свидетельствовали об изумлении, а ритмичное кивание – о сочувствии.

– Я займусь. Я обязательно займусь. Раз такое дело…

Следователь бормотал достаточно громко, чтобы быть услышанным.

– Я бы никогда не донесла на вас, – выпалила она, и Сажин замер, повернутый к ней сгорбленной спиной.

– Вы хоть и обижали меня, но детей вы бы не обокрали. Вы не плохой. Я знаю. Знаю, что любите матчизну. Хоть и ошибались.

Сажин развернулся, не окончив путь до окна, и с середины комнаты в два исполинских шага очутился перед лицом свидетеля. Несколько страшных мгновений она была в замешательстве от его неожиданной близости.

– Люблю, – искренне прошептал он, – люблю. Вы только успокойтесь.

Он взял со стола бумагу, ручку и звучно поцеловал плечо бюста.

– Запишите! Запишите, пожалуйста, все. Это знак. Знак, что мы встретились, спустя целую жизнь.

Свидетель писала, ни на что не отвлекаясь, до первого света. А Сажин снова ходил, неожиданно часто курил и все лепетал о раскаянье, о знаках и неисповедимости.

Ночь принесла в Шуйск первые заморозки, что обнаружилось только днем. Сажин стоял под указателем «О. Рюминское» в то же самое время, что и вчера. Он то стучал мыском по замерзшей луже, то пружинил на посеребренной траве. Борщевик, до недавнего времени сгорбленный и бесцветный, стоял теперь гордым царевичем и своим телом, покрытым изморозью, отражал солнце во все стороны. Водитель крошил гостиничный хлеб для вчерашнего поползня. «Вдруг вернется», – надеялся Сажин.

Оледенелый грунт сообщил о второй машине издалека. «Как хорошо затихает мир в мороз», – думал следователь. Бок не болел. Голова не кружилась. Сажин чувствовал себя неожиданно неплохо после беспокойной ночи. Паша опустил окно и поднял сначала портфель. По напряженной шее секретаря и по тому, как дрожит его кисть, Сажин понял – тяжелый, и одобрительно кивнул. Секретарь опустил чемодан и поднял папку с делом. Из-под черной кожи проступала прямоугольная грыжа. Сажин еще раз кивнул, но сдержаннее, как англичанин.

– Передал? – спросил уполномоченный.

– Передал, – ответил Паша.

– И про прислугу в доме?

– И про прислугу.

– Когда вернешься с проверкой, Паша… Ну, скажем, в декабре, первым делом проверишь, что их нет. Ни той, ни этой. Проверишь стройку. И…

– И кладбище, – закончил за руководителем Паша.

Сажин помолчал и махнул рукой в сторону Москвы. Проводив машину взглядом, он извлек из кармана показания и поджег их. Он курил свою последнюю сигарету, так он себе пообещал только что, пока грехи Иды Ириновны прогорали в прах. Затем он расположился на заднем сиденье, откинул голову, прикрыл глаза и решил не думать в дороге ни о чем плохом, только о дружочке.

Упражнение

К обеду дождь перестал. В черных лужах на разбитой дороге блестело солнце. Редкие капли разбивались о крышу. Умытая сирень лезла в окно.

Под потолком кружила муха. Крыжовник, напудренный сахаром, поманил ее, и жужжание прервалось. Она опустилась на блюдце и злодейски потерла лапки.

Широкий нос Алевтины Павловны, с множеством закупоренных пор, походил на неспелую еще клубнику. Он-то и выбился из-под шерстяного платка, обнажился и соблазнил комара. Сам укус не нарушил бы предобеденной дремоты, но его нытье…

– Ах ты, боже мой! – присела растревоженная Алевтина Павловна. Комар сделался алым пятном на шершавых обоях. Эхо шлепка разошлось по коридору, прозвенев и в прочих спальнях. Удивленная кошка подняла голову, огляделась, поморгала и воротилась в сон.

В дверях топтался мужик и без толку таращился в пол.

– Ох, – думал он про свой дырявый сапог.

– А? Степан, – Алевтина Павловна последовательно возвращалась в этот день. В его события и поручения. – Принес? За чем посылала.

– Принес, Алевтина Павловна, как не принесть. Час как из лавки. Вот жду. Не бужу.

Старый слуга не знал, чем занять руки, а держать их в карманах было бы немыслимо, и он целился из указательного пальца в указательный палец и медленно сводил их, чтобы состыковать не глядя.

– Ну! Оставь и ступай.

Степан крякнул на радостях – про сдачу-то не спросила, видать, выспалась – и спешно вышел, пятясь.

Хозяйка взяла тетрадь, провела расчесанным носом по свежим листам и встряхнула запечатанный пузырь чернил. Из сердечных недр, как писала она в повести, изнутри, волнами бежал трепет. Письменные принадлежности были дорогими и славными. Они важные составляющие ее увлечения, ее «Экзерсиса» – предполагаемое название, выведенное в заголовке, украшенное вензелями и дважды подчеркнутое. Дорогое перо – залог удачи.

Не поправляя мятых волос, Алевтина Павловна перебралась с кровати в кресло и позвонила в колокольчик, окончательно разбудив и расстроив кошку. Та выбежала, а помещица, не оборачиваясь на подоспевшую девочку, велела чаю.

– Где же, где же, – разбирала записи, оставленные ночью. – Вот! Благожелательно – а как же еще – мигали звезды!

– Не то… – ворчала Алевтина Павловна и перелистывала записи. Начать следовало только с последней точки. Очередной ритуал, кормящий муз.

– Кити подперла кулачками подбородок и поджала губы – так, в представлении сочинителя, героиня капризничала. По замыслу, обиды были Кити к лицу. Она вдруг становилась желанной, как штрудель в пост. Но выходило путано – ведь от волнения вздымалась грудь, хотя в первых главах Кити обладала мальчишеской фигурой и балетной выправкой – что бы это ни значило. Видимо, к середине романа располнела, как ее автор.

Не бывалая замужем, но устроенная отцом, Алевтина Павловна портилась и нравом, и телом. Порча ускорилась после смерти родителя. Можно было пренебречь приличиями и порядками, обедать дважды и чаще лежать. Унаследовав дом, огороды и пекарню с бакалейной лавкой, она постепенно полнела, и от лишнего времени сделалась раздражительной. Резкие черты заплыли. Лицо приняло выражение постоянной доброты. Нервы она лечила сладким чаем, а чай пустым пить было не принято. Отрыдав отца, ревнителя щей и красных рубах, она принялась за роман, который бродил в ней всю ее жизнь, и, отвлекаясь от жизни настоящей, не следила, как та быстро проносилась стороной. В следующую пятницу именины – сорок семь. Алевтина Павловна отхлебнула чай и откусила от сухаря, густо смазанного вареньем. Закусила крыжовником и поморщилась. «Подругу не позову, – решила она. – Слишком на лицо стала стара. Только раздражает. И смеется дурно. Как купчиха».

Тучная и хмурая, как гроза, Алевтина Павловна выдохнула жар кипятка, смахнула со лба испарину и возвратилась к труду.

– Нечего отвлекаться, – саму себя заверила и настроилась.

– Вот! – Уже светало, когда она вчера улеглась, оставив Генриха, томимого ревностью, у перламутровой шкатулки с револьвером. Признаться, оружие в руках любовника было таким же лишним, как берет на голове художника или усы на лице покойника. Видимо, не устоял перед тихой улыбкой и струящимся золотом волос своей и одновременно чужой Кити. Как тут не послать слугу в оружейную лавку?

Нелюбимого мужа Кити Алевтина Павловна в сюжет еще не вплела. Верно, еще не придумала. К середине повествования он все еще был тенью, пропадающей в канцеляриях и ведомствах. Незавидная участь поджидала его, кем бы он ни был. В последней главе Генрих все же убьет его из того самого шестизарядного. Ну а Кити бросится в Неву. Раз уж в реку, то в самую большую. Смерть в канале сузила бы масштаб трагедии. Роковой финал Алевтина Павловна носила под ребром еще задолго до первого написанного слова, которым было «однажды». Развязка и название были ей известны наперед.

Ветер поднял занавеску к потолку. Вырванные, скомканные страницы разнесло по комнате. Алевтина Павловна потянулась было к рукоятке на раме, но небо всполохнуло и залилось раскатным громом, будто Бог поперхнулся и закашлялся, и она, ахнув, осталась сидеть.

– Степан!

По паркету зашуршал старческий мелкий бег.

– Ты чего окна пооткрывал? Мало нам комаров? Простудить меня не боишься?

– Ах, как же это так! Сейчас, сейчас…

Степан не был ловок. С третьего раза рама поддалась и захлопнулась. Старик одолел непогоду. Занавеска смирно повисла.

Постояв виновато с полминуты и не дождавшись предполагаемой брани, он тихо вышел, как крадущийся вор мимо спящего потерпевшего.

– Снова льет, – Алевтина Павловна смотрела на улицу как завороженная. Болела шея, и она терла ее ребром ладони, но от окна не отрывалась. Лужи разошлись, объединились и покрыли дорогу. Березы в соседском дворе сгорбились и заходили маятником. Чумазые дети забрались под лавку и продолжили возню. Пастух прогнал перепуганную корову.

– Любви возвышенной тут взяться неоткуда, – заблуждалась Алевтина Павловна. – Пламя, горящее изнутри, наступило бы тут в навоз. Так автор поселил своих героев в столице. Высокомерного Генриха в Конюшенном переулке. Она была там однажды, еще девочкой, когда отец неожиданно взял с собой на выставку. Ей запомнился нарядный дом с палладианской колоннадой. Лепнины на нем было, как на рождественской елке свечей. Из высокой двери с ручкой в виде львиной головы, прикусившей кольцо, вышел сутулый господин с серым лицом, в перчатках, в пальто с тощим городским воротом и тонкой тростью без изысков на набалдашнике – так, простая серебряная рукоять. Он прошел мимо нее, и все. Больше о городе она не помнила ничего.

Кити (и все же, почему не Катя, вы ведь не встречали прежде Кить, разве что в журналах) жила на Выборгской стороне, где невесть почему в воображении Алевтины Павловны, проживали люди благородные, но от денег пострадавшие, что бы это ни значило.

Страстному, загадочному, сероглазому Генриху детства не полагалось. Он появился внезапно, в третьей главе, как господин в переулке. У Кити, наоборот, воспоминаний о юности было чересчур, и неясно зачем, ведь только травма в балетном классе на экзерсисе служила отголоском грядущей беды. Почти что зарница перед грозой.

Какое же еще детство могла приписать героине автор, как не свое? Придумывать другое? Нет, лучше напомадить и причесать собственное. Только вот сито прекрасного не оставило всего того настоящего, достойного чужого времени. Какая такая грусть в людных залах и первый укол отчужденности? Ведь не было этого. Был хохот, пенье, снегириный румянец, ледяная гора, медовые блины и мужицкие шуточки. Почему Кити не помнит, как редкие тополя торчали из снега, как волосы из плешивой головы? А у основания стволов, у луковиц, сидели бурые дворняги с хмурыми мордами и густым паром из пасти. А летом? Почему ты забыла лесную землянику, нанизанную на травинку? Ведь не было у тебя соломенной шляпы с черной лентой, реющей на ветру. И пароходы ты не провожала, и не видела море. А ездила с соседской девочкой к ее тетке в высокий дом над Волгой. Той самой, которую на именины не позовешь.

Случалось, причем часто, что Алевтина Павловна подолгу не могла подобрать нужного прилагательного. Желания Кити бисером рассыпались по темным углам души. Но какие желания? И пускай бисером рассыпаются разве что прыщи на подростковой рожице, сейчас ее волнуют желания. «Потаенные», – записала автор и замерла. Зачеркнула и написала снова. Не то. Нарратив спотыкался, и текст уступал поперечным мыслям. Независимая рука выводила виньетки.

– Давно не попадался на глаза соусник. Ведь не медный. Неужто Степан, собака, снес… Да и солонку-лебедя вроде как не заметила вчера на столе…

– Степан!

За перегородкой заорала кошка… Видать, на хвост наступил. Плетется.

– Что это, Степан, занавеска моя неопрятна? Все качается. Мешает.

Степан посмотрел на послушную занавеску. Окна еще при Павле Семеновиче ставили. Покосилась, правда, рама, но все не то что сейчас – ни одной щели. Не поддувает. Степан вспомнил себя маленьким, еще при старом хозяине, и затосковал, просто так, на ровном месте, как часто без повода, спонтанно тоскует русский человек.

– Ты вот что… сними с салфетки кольцо. Ни к чему оно там. И приладь сюда. На штору.

Степан побрел в кухню и уже скоро загремел приборами, этого было достаточно.

– Степан! Оставь!

Серебро дома, значит, и соусник найдется, – успокоилась Алевтина Павловна. Она собралась встать и потянуть спину, но одумалась.

– Сейчас еще и голову поведет.

Кити-то хорошо. Это ее поджидает роковое злоключение – холодные воды Невы остановят ход времени. Генрих запомнит ее хрупкой, фарфоровой, двадцатидвухлетней.

– Сама-то старее сома, – сетовала про себя Алевтина Павловна.

Спуск с горки начался относительно недавно, год-другой, но так уж устроено, что санки разгоняются к финишу. К вздоху при вставании добавились причитания. Частая зевота уводила в вязкую дрему. Тяжелые мысли заволакивали, как ряска пруд. Шишковатый узелок, найденный в паху, поначалу удивлял, и вот уже с весны мешал сидеть на твердом. Степан принес с рядов маленькую подушку и привязал две кисточки к спинке стула. Дни женской непогоды стали совершенно несносны. Их боялась и кошка, и вся дворня. Степан уж подсчитал числа и заблаговременно сбегал в огород или лавку, лишь бы пореже быть на глазах. Раздражение Алевтины Павловны усиливалось, и Генрих пуще прежнего терзал Кити ревностью. Герои сходились и расставались по несколько раз на дню. А Китин невидимый муж все не мог ее отпустить, хоть и не любил. Наверное, потому что расстаться после прожитых совместных лет так же обидно, как закурить после длительного проявления воли – к чему тогда была эта долгая мука. Оставив Генриха на паперти в слезах, Алевтина Павловна все же сделала усилие и поднялась.

Небо сделалось тусклым, и, верно, скоро ужин, а ведь еще не обедала… Она пошла в столовую, размахивая колокольчиком. Девочка уже несла с кухни ботвинник, сметану, хлеб, холодную говядину с хреном и водку во вспотевшем штофе. Мама девочки, Степанова сестра, вслушивалась в дом. Когда позвонят второй раз, она подаст чай, сухари и тертую малину в сахаре. Вернее, сахар в малине – так она задабривала хозяйку.

Алевтина Павловна принялась за роман прилежно. Писательство она ввела в распорядок как повседневную практику, сродни поливу горшковых цветов. Но в силу нерадивого характера начала позволять себе поблажки. Отец был мертв. Бремя девичьей фамилии она пронесет через всю жизнь – с этим она смирилась. Беды в том не было. Отсутствие мужчин освобождало от душных обязательств: раннего утра, посещения лавки, расчета трат, подсчета прибыли. Теперь она была вольна читать и писать, но вот свободы стало излишне. Можно было и полежать до полудня. Кто осудит? И Алевтина Павловна все чаще писала роман мысленно, устраивая судьбы своих героев. Ведь это тоже работа!

Сейчас Алевтину Павловну занимает фигура Генриха больше, чем героиня. Очередь героини – завтра, если будет солнечно. Придумывать любимицу в ненастный день – дело неблагодарное. Допив чай и поругав за мелочи девчонку, она вернулась в спальню и позвала Степана. Тот отозвался на свое имя, прибрал на столе и распахнул окно. Алевтине Павловне не хватало воздуха. За окном накрапывало, и было тихо. Все лежали по домам.

– Нет, ну что за лето, – пожаловалась про себя Алевтина Павловна и улеглась думать о Генрихе. Генрих не был выдуман с нуля. Если стереть с него бесчисленные надменные ухмылки, отмыть от коварства и интриг, то из-под пудры петербургского повесы пробивался Егор. Бывший стряпчий, которого уже совсем захворавший отец Алевтины Павловны нанял управляющим. Хозяина хоронили уже вместе. Можно было не таиться. Как и Генрих, он был худощав, только жилист, а не субтилен. У него не было блистательной улыбки, за отсутствием четвертого зуба в верхнем ряду. Оперу, в отличие от Генриха, он не любил и отродясь в ней не был. А вот под гитару пел довольно сносно. Тем паче после водки. Он был открытым и голосистым и с легкостью добывал из Алевтины Павловны слезу-другую, когда тянул простые цыганские рифмы. Возможно, любовь Алевтины Павловны и окрепла бы со временем и даже сделалась бы запротоколированной. Не будем забывать про дом, огород и лавку. Но злой рок подстерег, как разбойник. Егор в тот вечер около десяти лет назад должен был отвезти в уезд мед и груши, но охромела лошадь. Войдя с малой двери, он обнаружил румяную Алевтину Павловну и растерянного Степана со всколоченным мокрым затылком. Степан не сумел соврать глазами и принял виноватый вид – уставился в пол и замер гимназистом.

Влечение Егора выдохлось и так, и держался он за Алевтину Павловну, как служащий за место. Револьвера у него не было, да и зачем. Он выговорил: «Ясно», и вышел из жизни Алевтины Павловны. Поселился, правда, недалеко, через две улицы, у новой сердечной. Слышала потом Алевтина Павловна, что он все так же бережлив. Стареет, как все, и все в том же жилете. Увидела недавно в окно. Егор шел, не оглядываясь. Немного прихрамывая.

– Ох. Все так же, поди, гладит рубашку перед тем, как повесить в шкап. Такой пуговицу не рвет, – вздохнула Алевтина Павловна. Такой нет, а вот Генрих… Не счесть, сколько одежды перепортил, а ведь еще три главы впереди, не меньше.

Все, что осталось от Егора (он присылал потом за вещами) – папиросная гильза с высохшей каплей крови с обветренной губы.

– О, эти губы, – затрепетала Кити.

Алевтина Павловна встала и записала предложение – так оно не забудется и не потонет в прочих обычных словах.

– Степан! Степан!

В спальню вошел заспанный старичок. В дрожащих руках скулил куцый мопс.

– Ох уж это беспощадное время, – посмотрела на него хозяйка.

Забывчивый, рассеянный. Разжалованный годами из мужика в старцы. Резкий запах, который она запомнила девочкой, стал кислым. Уже лет семь не заглядывается, или восемь…

– Думала свечи зажечь. Да пойдем лучше в столовую. Там зажжем.

– Наливки, Алевтина Павловна?

– Почему и нет? – засмеялась впервые за день Алевтина Павловна.

А он тем временем кончался (нет, не догорал). Дождь прибил пыль. Ветер разнес облака. Звезды мигали обыкновенно. Сейчас они выпьют немного, и еще разок. Степан по желанию Алевтины Павловны заведет патефон. Единственную пластинку, сколотую у края, он поставит, как всегда, только с третьей мелодии. Алевтина Павловна раздобрится и позвонит девчонке. Та принесет тарелку с молоком для щенка.

В спальне осталась Кити. На открытой странице новой тетради. Никто не узнает, что с ней станется. И не потому, как сетует Алевтина Павловна, что пишущих стало вдвое более читающих, а потому, что автор так и не полюбил ее так, как любят живого. Искренней, а где-то и постыдной любовью. Будь на месте Кити самовар или калач – спутники Алевтины Павловны, мы бы узнали много нового, незамеченного прежде в простом и привычном. Столько наблюдений! Но о самоварах повествовать не принято. Вот о Генрихах – да.

Лесной Городок

У меня было две бабушки. Одна обыкновенная. У нее были гуси и печка. Мы с родителями часто к ней ездили. Была и другая, молодая бабушка. У нее была библиотека, бар и проигрыватель с пластинками. Это была единственная бабушка из двух, которая не сажала картошку, и у которой не было мужа. Просто так не было, а не по каким-то трагическим обстоятельствам.

Мы ехали в подмосковной электричке летом, в жару. Юго-западное направление. Интеллигентная ветка, как говорили в нашем дворе в восьмидесятые годы. Была многолюдная пятница. Бабушке пятьдесят лет. Мне семь. Мы сидели друг напротив друга. Я болтал ногами, так как они не касались пола и затекали. Людей видимо-невидимо, и из их частных разговоров собирался как будто пчелиный гул. Был мужик с огромным рюкзаком. Больше, чем он сам. Еще женщина, она стояла в обнимку с рассадой. Кажется, это она сказала: «Вот тут недавно, в лесном городке, мальчишку задавили. Родители ему такую штуку привезли, из-за бугра: музыка на уши надевается. Он поезд-то и не услышал».

Мне очень хотелось поговорить, неважно, о чем.

– Ба, а ты мама папы или мамы?

– Обоих.

– Так не бывает. – Я смеюсь над ее наигранной серьезностью.

– Ты свою маму видел?

– Каждый день вижу.

– Бедный мальчик. Конечно же, я мама твоего папы. И ты это прекрасно знаешь.

За окном тянулось одно и то же. Деревья, деревья, домик. Домик, домик, деревья. Меня зовут Андрей. Мою бабушку – София Борисовна. Она известный переводчик. И дача у нее стоит рядом с дачами таких же переводчиков и писателей. Там почти ни у кого нет картошки. Для меня она всегда останется бабушкой. А эта пятничная совместная поездка останется нашей последней.

– А что мы будем делать на даче?

– Понятия не имею. О том же сейчас думала.

Над перроном гремит механический голос. «Поезд следует до станции Апрелевка. До станции Апрелевка следует поезд». Повис послеобеденный вокзальный зной, но все равно дышалось куда легче, чем в вагоне. Люди не спеша расходились. Бабушка, выкурив две сигареты подряд, так как от самой Москвы терпела, наконец готова была идти. А идти километров пять, не меньше. Мы перешли пути по железному мостику. У бабушки в руках тяжелая сумка. Ее тонкая кисть обвита выпуклыми венами.

– Бабуль, давай помогу?

Она посмотрела на меня по-настоящему. Без наигранности. Так пронзительно, как умела только она. Как будто придумывала мне цену.

– Давай.

Я удивленно взял сумку. Взрослые ведь обычно вежливо отказываются от моей помощи. Я взвалил ее на плечо. Бабушка закурила третью, и мы пошли прямо, через поле, деревню, поле, и так до нашего дома.

– Давай, Санчо! Взялся, теперь не отставай!

Помню, что я невпопад ответил: «А курить вредно». И, немного подумав, спросил, кто такой Санчо.

Когда у тебя короткие ноги и тебе семь, а идти надо долго, да еще и с сумкой, внутреннего места для загородного восторга не остается. Я тяжело дышал и не замечал предгрозовое жужжание насекомых. Не разглядывал стрекоз. Не любовался одинокими корабельными соснами вдоль почти что оранжевого поля.

– Уже близко, Андрюш. Недолго осталось.

«Лучше б сумку забрала, – подумал я и спросил: А мы на речку пойдем?»

– Завтра.

– А почему не сегодня?

Но «сегодня» бабушка уже не должна была расслышать. В воздухе разорвался снаряд грома. Разом стихли и птицы, и насекомые и подул ветер из ниоткуда и, как всегда летом, неожиданно.

– Сегодня не хочу, – безучастно сказала бабушка и пошла дальше, не останавливаясь.

Я уже знал, что мы совсем близко. Я знал эту дорогу. После поля была небольшая просека, а за ней рос черный забор старинного кладбища. Мы шли вдоль кованой ограды.

– Старинное кладбище. Татарское, – сказал я. Надо же было что-то сказать.

Я пытаюсь поспевать за ней и молча проклинаю эту сумку и себя в тот момент, когда предлагал ее понести. Бабушка едва заметно улыбалась.

– А ты знаешь, что татар хоронят сидя?

Этого я не знал.

– Нет. А зачем?

– Ну, наверное, чтоб удобней было.

Мы не дошли всего какую-то сотню метров. Но июльскому ливню этой дистанции хватит, чтобы промочить тебя до костей. Пока ковырялись в заклинившей щеколде, совсем стемнело, и, как часто бывает, чем тебе скорее хочется в дом, тем неподатливей дверь.

Вечером мы сидели на улице. Сидели так, как в городе ни за что не посидишь. Бабушка на скамейке. Она курила. Рядом стояла рюмка, которую она изредка подносила к губам. Она переоделась в простое дачное платье. Волосы ее были распущены, а не собраны в строгий пучок, как когда добирались. Над скамейкой нависал козырек, и по нему барабанил дождь. Я стоял рядом, облокотившись о перила старого деревянного крыльца. На ладошке моей была мокрая земляника. На ступеньке остывал в кружке чай.

– Все, Андрюш. Докуриваю, и идем спать.

– Я так рано не хочу.

– Ничего, после дороги быстро заснешь.

– А ты со мной полежишь?

– Ну вот еще! Ты ж взрослый совсем. Нет, я тебя провожу, а потом еще здесь посижу. Под твоим окошком.

– А татары?

Бабушка засмеялась.

– А что с ними?

– Не встанут?

– Нет. Кто ж в такую погоду встанет?

Мы зашли в дом. Старенький, одноэтажный, салатовый. Две комнаты и чердак. Первая – это большое полукруглое пространство. Здесь и кухня, и столовая, и гостиная, и бабушкин диван. Всего слишком много и все какое-то не советское. Повсюду стопками лежат книги – на неудобном стуле, на плетеном кресле-качалке, на полу. Книги – хозяева дома. Деревянные полы скрипят. Бабушка прошла во вторую комнату, маленькую спальню – квадратик с окном. Это была ее комната, которая становилась моей, когда я приезжал. Она закрыла окно, и занавески послушно повисли. Я разделся и лег на высокую кровать. Такая большая подушка была у меня только там и тогда. И байковое одеяло. Надо мной, в облупившемся багете, висел портрет Мусоргского. Тогда я думал, что это какой-то дачник. Небрит, в халате, не рабочий. По лицу видно, что владел двумя или более языками. Бабушка поцеловала меня и собралась выходить.

– Ба, я зубы не чистил.

– Нестрашно, ты на даче. Завтра почистишь.

Когда она вышла, я тихо подошел к окну. Мне совсем не хотелось спать. Так я думал. Бабушка прошла мимо цветника к забору и позвала соседку Таню. Обычная женщина, старше моих родителей, где-то между ними и бабушкой. Она вышла с курткой на голове. Дождь усиливался. Я знал, что она что-то писала, по-моему, детские стихи, но не был уверен. Вместе они возвратились к скамейке.

– Ты одна приехала?

– С Андреем. Давай под навес быстрее.

– А он без Ленки, что ли? Одного отпустили?

– Я с маленьким Андреем. С внуком.

– А…

Две рюмки встретились в воздухе. Прозвенело стекло, или хрусталь.

– Ну а с сыном чего? Все-таки надумали переезжать?

– Сейчас Андрей от окна отойдет, ляжет под одеяло и заснет. Потом расскажу.

Да как же она узнала? Да как она все знает? Она даже не обернулась. Я в два прыжка очутился в кровати. Свернулся под одеялом и моментально провалился в загородный сон.

Темнота рассеялась медленно, постепенно. В открытое окно смотрело лето. И ослепительная белизна утра. Только свет и звуки. Чириканье, жужжанье, редкая падающая с крыши в бочку капля. Еще слышно, как ложка задевает внутренние грани стакана. Бабушка размешивала сахар. Из чашек она пить не любила.

– Сначала поешь, потом купаться? Или наоборот?

Я лежал. Улыбался. И думал: «Конечно, купаться». Как же хорошо было жить без распорядка. Так можно было только с ней.

Тропинка от нашей калитки до речки проходила через сосновый лес. Идти недолго, метров двести. Купаться натощак – это целый аттракцион свободолюбия. Вот если б знала мама, бабушке досталось бы. По дороге море земляники. Лесной. Ни с чем не сравнимой, особенно когда ты голоден.

– Так, Андрюш, ты отвернись и смотри на лес. Я быстро окунусь, проснусь. Потом ты. Купайся, сколько влезет.

Что такое пляж, я узнаю потом, когда буду жить у моря. А тогда мы купались на берегу. Никакого песка. Никакого спуска в речку. Колючая трава. Камыши. Вместо лесенки – бетонная плита, с нее прыгаешь в холодную проточную воду.

Я смотрел на деревья, слушал их шум и не сразу заметил, что на меня стоит и смотрит незнакомый мужик. Он курил. И что во мне интересного? «Ничего», – понял я, когда все-таки обернулся. Он разглядывал мою молодую бабушку, которая вышла из реки и, стоя к нам спиной, заматывала на голове полотенце. Когда она надела платье, мужик выбросил сигарету и пошел себе дальше.

– Как хорошо! Давай, теперь ты. Ну!

Час спустя я сидел в кресле-качалке и разглядывал наш обыкновенный сад. Груша, на которой ничего не росло, несколько яблонь, которые к осени разродятся отвратительной кислятиной, и королева участка – сирень. Так приятно быть сытым и уставшим, а на дворе все еще утро. Бабушка на улице. Слышно, как она моет в рукомойнике посуду. Она делает перерыв на сигарету. Все-таки хорошо, что я мальчик и к посуде отношения не имею.

– Знаешь, что делают взрослые мужчины после завтрака?

– Сегодня же суббота.

– Правильно. Зарабатывают на ужин. Возьми стакан и собери землянику.

Она явно не могла простить мне безделья. Я взял алюминиевую кружку, на которой была нарисована ягода земляники, и отправился на поиски. Как бы там ни было, пусть это и хуже бамбукового кресла, но явно лучше холодных мокрых тарелок.

– А ужин будет из ягод?

– Из мяса. Все что наберешь – продадим.

Бабушка присела на крыльцо с книгой и уже не обращала внимания ни на меня, ни на дачу, ни на лето.

В загородном поселке быт ясен и прост. Все, что нужно человеку для отдыха, находится на единственной площади. Остановка автобуса, магазин, колодец, медицинский пункт. Я ждал бабушку у газетного киоска. С ней говорил молодой парень – пионервожатый. За его спиной стояли два пионера и злобно меня рассматривали. Эта вражда длится издревле. Дачные дети смотрят вниз на пионеров из лагеря, те смотрят так же на местных деревенских ребят. А все говорили про классовое равенство… Парень купил у бабушки два стакана земляники, пересыпал в газетный кулек и передал несколько монеток. Бабушка, подогревая ненависть в юных ленинцах, торжественно передала мелочь мне. Мне – не просто дачнику, а теперь еще и дачнику-капиталисту. Ну и что? И пускай зло глазеют. Они-то уйдут отсюда только с завистью, а я – с пломбиром.

Когда они отвернулись от нас, я протянул бабушке деньги.

– Зачем? Это твое. – Она искренне удивилась.

– На ужин.

– Верно. – Она вспомнила. Забрала копейки и положила в кошелек поверх сложенных в несколько раз красных банкнот. Меня отправили ждать на остановке, под козырьком в тени. Бабушка пошла в магазин, в то время это было долгим процессом. Нам нужны были портвейн и курица. Так она сказала. Я сидел один, когда ко мне подошла женщина. Я ее не сразу узнал. Это была соседка Таня. Только она была странная, держалась неровно и смотрела как будто мимо меня, слегка в сторону.

– Привет, красавчик.

– Здрасьте.

И она тоже пошла в магазин. Только не так собранно, как бабушка, а как-то вальяжно, что ли. А я остался сидеть и болтать ногами. Хорошо быть красавчиком, пускай и безденежным.

После обеда было чтение. Не такое, как в Москве. Не «кортик» и не «бронзовая птица». Бабушка, хотя и не курила в доме, но после портвейна это свое правило игнорировала. Она покачивалась в кресле и читала «Адмиралтейскую иглу». Было заметно, что ей очень нравится рассказ, а мне как-то было совсем скучно, но я был вежливым и изображал интерес изо всех сил. Повествование вдруг резко прервалось.

– Андрюш, давай отдохнем полчасика?

– Я не устал, ба.

– Я устала, давай-давай.

Она отвела меня за руку к моей-ее кровати. Мы легли поверх одеяла. Она крепко меня обняла и заснула мгновенно. Она так быстро вышла с террасы и так внезапно вошла в сон, что мне даже не пришлось ждать, чтобы высвободиться и перелезть через нее. Я пробрался в сад, открыв и закрыв дверь резко, иначе она бы скрипнула. Оттого, что я был непослушным, как-то приятно щемило в сердце или где-то рядом с ним. И тут я замер. И вся земля замерла. По ту сторону забора кружилась Таня. Или Татьяна. Она танцевала одна, для себя самой. В одной только юбке. И грудь то появлялась, то исчезала, то снова появлялась. Большая, белая, тридцатилетняя грудь. Я смотрел на нее, как житель Помпеи на Везувий. Что-то зарождалось внутри. Восторг и ужас. И чувство, что я сейчас умру, от счастья, но все равно умру, поэтому так страшно, и я побежал.

Я ведь никогда не видел груди. И не представлял, какая она таинственная и прекрасная. И не знал, что делать, когда такое видишь. И я выбежал в калитку и побежал по лесу, изо всех сил, чтобы догнать собственный пульс. И по тем же неизвестным причинам, выловив глазами единственную ветвистую березу среди сосен, я влез на нее и поднимался, пока не оказался на вершине мира.

Когда вечером пришла гроза, а бабушка бегала под деревьями, я неподвижно стоял на тоненькой ветке с закрытыми глазами. Береза была как резиновая. Ее раскачивало и гнуло, и было бы жутко весело, если б это был аттракцион в парке, но все было взаправду, без страховочной веревки, и было просто жутко. Хорошо, что дождь лил сильно. Вода на лице прятала постыдные слезы. Становилось темней. Гром оглушал. Ветер уносил прочь мое имя. «Андрей!» Я слышал, как выла бабушка. Но я не мог ей сказать, что подо мной сломались две ветки и что обратного пути у меня нет. «Видимо, это наказание за грудь», – по-детски думал я. Вот и Везувий… Чья-то рука схватила меня за лодыжку. Обхватила крепко, как будто срослась со мной. И меня дернули вниз. И я полетел. Полет был коротким. Я повис кверху ногами. Я видел зеленую макушку дерева, где только что стоял, черное небо над ней и знакомое лицо. Уже стоя на траве, придушенный бабушкиными объятьями, я узнал его. Это был тот мужик, что утром на нас смотрел, с этого самого места, только не в грозу и не на нас, а на нее. Уходя, он ласково потрепал меня по волосам.

– Спасибо, – сказал я без подсказок.

А он просто улыбнулся. Потом вдруг склонился над бабушкой и что-то ей начал шептать.

– Иди ты, – она отмахнулась от него.

А когда он уже был далеко, она оторвалась от меня и прокричала: «Завтра. Только вечером». Он улыбнулся и ушел – молча, как утром.

Хорошо, когда ты внутри, а дождь снаружи. Это как быть еще не рожденным. Капли бились во все стекла террасы. Я сидел в кресле, завернутый в одеяло, с полотенцем на голове и со сладким чаем в стакане.

– Не знаю, какого черта ты туда полез, но только давай маме с папой об этом не будем рассказывать.

Бабушка первая прервала затянувшееся молчание.

– Не будем. А то скажут, что ты вино пила и не доглядела.

И мы оба захохотали. Одновременно. В голос.

Она села на диван и стала собирать волосы в пучок. Так она выглядела значительно серьезней. Потом она закурила. Я уже допил чай и на этот раз, живой и невредимый, засыпал. Она покачивала мое кресло ногой и тихо пела. «Как на нашем на лугу стоит ложка творогу, прилетели две тетери, поклевали, улетели». А потом, сквозь сон, мне казалось, что слышен плач. Гладит мне голову и плачет. Обошлось ведь. Что плакать? Хотелось спросить, но сил уже не было. Тот летний день закончился и уже не повторится.

Меня разбудил голос отца. Они сидели на скамейке под окном и пили кофе. Я кофе еще ни разу не пробовал, но запах был очень знакомым.

– Мам, ну зачем в сотый раз о том же? Ты думаешь, мне так легко вот взять – и все? Да?

– Думаю, тебе легче.

– Я сделал все, чтобы документы сделали нам всем, но пока не получается. Полгода-год, потом и тебе сделаю.

– Андрей, ты же знаешь, что я никуда не поеду, даже если бы ты позвал…

Моего папу тоже зовут Андрей, что делает меня Андреем Андреевичем.

– Да я зову! Что значит – не позвал?

– Папа! – я сбежал по крыльцу в сад и прыгнул ему на шею. Целых два дня ведь не виделись!

– Ладно, мам. Давай. Не дуйся.

Отец поцеловал бабушку, а та молча подставила щеку и не ответила. Она была не такой, как вчера. Я это почувствовал. Не знаю, какой именно, но не вчерашней точно. Она как будто была на работе, а не на даче.

У папы красные «Жигули», «копейка». Я сижу на заднем сиденье. Окно опущено полностью. Это намного лучше электрички. Машина заведена. Бабушка стоит около меня и гладит по голове.

– Ну все, мам! Целую.

Бабушка как будто не слышала папу. Она взяла меня за руку и заговорила быстро-быстро.

– Андрюш, вы сейчас все равно большой круг сделаете – вокруг остановки и магазина. И когда выедете на большую дорогу, посмотри налево. Там бревна навалены, и я уже буду на них сидеть. Меня будет почти не видно, но я помашу платком, и ты будешь знать, что это я.

Она достала из кармана платок, закрыла лицо и пошла. Она почти что побежала, чтобы успеть на бревна. А мы тронулись и поехали молча.

За окном «Жигулей» плыли деревья, еще деревья, площадь, тот самый магазин, за ним – большое поле, а за ним, на бревнах, вдалеке, сидела крошечная женщина и махала платком. И я махал, но, наверное, меня не было видно.

Уже через день я впервые увижу самолет и полечу на нем. Впервые увижу море и белый пляж вместо заросшего берега. Но бабушку уже больше не увижу. Она навсегда осталась сидеть на тех бревнах, а я – чем старше, тем чаще переживаю тот день, закрыв глаза, сидя на кресле-качалке, в другой стране, в другом веке.

«Бауманская»

– Товарищ, вы уронили…

Старик что-то выронил из рук. Мужчина в мохеровом шарфе тянется к полу за этим предметом. Вагон трамвая резко трогается. Люди качнулись, и я уже не вижу, что там упало. А это очень важно.

– Миша, вставай!

Мама трясет меня за плечо.

– Вставай, опаздываем!

Темно. За окном ночь. Нет. Это такое у нас утро. Жить хочется только под байковым одеялом.

– Миша, вставай!

Присел на кровати. Очень нужно узнать, что уронил тот дедушка. В рамах поет ветер. Вернее, стонет. Жить можно, не выходя из дома.

– Миша! Не спи! Завтрак!

Умываюсь. Чищу зубы. Чищу зубы. Чищу…

– Миша! Мы уже все опаздываем!

Ковыряюсь ложкой в твороге. Вот если бы сейчас прилетел тетерев. Сел бы на край тарелки и рассказал, что старик уронил в трамвае.

– Миша! Мы уже совсем опаздываем!

За окном чернота. Подозреваю, что там метель. С Яузы, наверное, дует самый холодный ветер из всех холодных ветров. Надо будет пройти, немного, до остановки, вдоль этой ледяной реки.

– Миш! Ну ты даже стоя спишь.

Мама надевает на меня веревочку с ключом. Вытягивает горло водолазки почти до моего носа. Крест-накрест надевает шарф. Завязывает на подбородке веревочки от шапки.

– Миша, тебе не стыдно? Тебе скоро тринадцать. А я тебя одеваю. Ты думаешь, я спать не хочу?

Я думаю, что хочешь. Ты ведь очень молодая. Ты красивая. У тебя тонкие пальцы и белая, почти прозрачная кожа. Ты заслуживаешь сон. Почему мы оба должны одеваться и выходить туда, где даже смерти страшно.

– Миш!

– А?

– Б! Кнопку нажми.

Лифт едет с шестнадцатого до первого десять тысяч лет. И все это время мы под снегом. А где-то наверху стоит ложка творога и звонит трамвай.

Дверь подъезда открывается, и нас вытягивает в неизбежность. Воздух стонет так, что полуслышно, и метет так, что полувидно.

– Все. Я тебя целую. Постарайся на английском сегодня, хорошо?

– Хорошо, мам.

– Все. Я на автобусную, а ты беги на трамвай.

Нас разлучает стужа. До вечера и на десять тысяч лет.

У Яузы совести нет. С ее стального покрывала поднимается воздух и входит в куртку, проходит через красно-зеленый шарф, обходит водолазку, находит железный ключик и леденит его. Уже видны желтые, выпученные глаза трамвая. Они удивлены тем, что днем ночь и что людей немало. Шаг за шагом, медленно, не нервничая, приближаюсь к двери. Еще чуть-чуть, и будет тепло.

Трамвай дернулся, где-то проскрипело железо, и я поехал. Надышано. Вот мимо проплыла красная «М» «Бауманской». На ней, съежившись, сидит большая птица. Ее очертания еле видны в темноте. Если не моргать и прислониться лбом к стеклу, кажется, что мы стоим, а фасады проносят мимо нас. Вот прошло мимо любимое строение, похожее на немецкий замок, и хотя еще не видно, но я точно знаю, где именно висит мраморная плакета с надписью: «Здесь, такого-то тысячу лет назад черносотенец убил Николая Эрнестовича».

Что-то падает. Я оборачиваюсь. Старик уронил книгу. Тяжелую. В коричневом переплете. Что-то из прошлого. Остановка. Я выхожу, оборачиваясь назад. Впереди Пушкинская школа. На меня из темноты глядят белые Пушкин, Маркс и Гоголь, а мне очень нужно знать, что это была за книга.

Какой-то мужчина сказал:

– Товарищ, вы уронили.

И дверь закрылась. На десять тысяч лет, и пучеглазый вагон уволок в сторону Краснопрудной бог знает какую книгу.

А как я разделся? И зашел в класс? Не могу вспомнить. Надо перестать думать о книге. Ирина Игоревна все равно выберет меня. Она как коршун – выхватит самого сонного зверька. Надо сосредоточиться.

– Миша!

Иду к доске. Обещал же маме постараться. Чудовищный свет. Неестественный. За окном все еще темно. Кружится снег, кружится и кружится, и будет кружиться, и так десять тысяч лет.

– Миша! Ты у доски спишь?

Волна смеха. Хохота. Звериного лая.

Я вздрагиваю.

– Нет, Ирина Игоревна. Извините!

– Тогда начинай. Громко и четко.

– Лондон из зе кэпитал оф грейт Британ. Волк даун зе пикадили сёркус терн лефт он зе риджент стрит, волк стрейт энд ин лэс зен тэн минутс ю вил би эт трафэлгар сквэр.

– Миша!

Кто-то меня тряхнул.

– Миша! Вставай!

Пошатнулась школа.

– Миша!

Треснул лед Яузы. С красной буквы «М» слетел коршун.

– Миш, ты что, заснул?

Первые две мысли – почему я бородат и почему жарко? Я на скамье. Снега нет. Лестницы в шашечном узоре спускаются в сторону залива. Господи! Надо же, как провалился.

– Миш, ты уснул, пока меня ждал? Жарко же, напечет.

Жена трогает мою голову. У нее тонкие, почти прозрачные белые пальцы. И проступает одинокая голубая вена. Яуза…

– Все хорошо, Миш? Ну что, домой?

Каштановый бульвар замечателен зимой. Он безлюден. И зима здесь такая, какие предки наши ее помнили тысячи лет назад – теплая.

– Мне надо еще кое-что сделать.

– Что?

– Зайти в книжный и позвонить матери.

Горе Мясника

От мясника умерла жена. Как к другому ушла. Не предупредив. Он омыл руки. Снял фартук. По дороге к ней безучастно листал ленту новостей. Неудавшийся переворот в африканской республике. Жертвы наводнения в Юго-Восточной Азии. Оползень в Грузии. Автобус резко вошел в поворот, и он ударился виском о стекло. Ливень шел беспросветный. Ветер с моря гнул пальмы, как ребенок – игрушки. В небо поднялось несколько черных пустых мусорных пакетов.

Сочувствующий социальный работник предложил воду, успокоительное. Вдовец вежливо отказался. Они проследовали коридорами в морг. У дверей человек в костюме передал мясника человеку в халате.

– Не ваша. Не ваша. Ваша.

Мужчина с уходящей к макушке залысиной расстегнул мешок с сухой, почти седой женой Менахема.

«Не похожа на себя совсем», – подумал Менахем.

Осторожно снял с ее шеи магендовид. Собрал с пальцев перстни. Погладил ровный холодный лоб. Провел грубой ладонью по мертвым волосам и застегнул мешок.

Менахем созвал сыновей. Старшего из Нью-Йорка, младшего из армии. Он утешал их. Постелил им в бывшей детской.

Сочувствующие были внимательны. Говорили тихо и осторожно, аккуратно выбирая слова. Сыновья понимали, что утрата отца ни с чьей не сравнима, и принимали его спокойствие за образец мужества.

Могучий, еще далеко не старик, Менахем останавливал стеклянный взгляд на случайном предмете и думал: «Где же слезы? Я что, не любил ее? Нет, любил». Но горя все не было.

Сыновья разъехались, могила заровнялась, земля высохла, дом опустел, жена превратилась в память. А горя все не было. Он приготовил ужин. Ничего необычного, готовил всегда он. Убрал второй этаж за сыновьями. Переставил кровати, как было, вернул полке ее книги, которые дети оставили на полу. Поднял упавшую лицом вниз фотографию. Менахем вышел в свой маленький сад и закурил. Горя никак не было. Черные тучи текли низко, обволакивая весь мир. Они коснулись красной черепицы, качнули сосну. По черным клубам пробежались белые линии. Прогремело. Зазвонил телефон.

– Менахем, сегодня среда. Ты придешь?

– Приду, Мири.

– Чулки, пояс? Что ты будешь пить?

– Мири, я хотел сегодня поговорить.

– Ладно. Цена та же. Вино или крепче?

– Хорошо. Нет. Ничего не надо. До вечера, Мири.

Менахем сбросил спортивный костюм, спешно, как ящер – хвост. Наспех надел белую рубашку и начисто побрился. Рука твердая, как десять, двадцать, да и тридцать лет назад. Мясник брился, как и отец его, и отец отца, опасной бритвой.

«Вот и врать никому не надо», – подумал он. Хотя он давно перестал врать. Она знала наверняка, где муж бывает по средам. Она многое знала. Знала, кто из соседей бывает у Мириам в понедельник и вторник, а кто из знакомых – в воскресенье.

Менахем вышел на улицу. Падали первые капли. Над домами полоснула молния, бегло осветив уже совсем черное и тяжелое небо. «Тут недалеко, – подумал Менахем. – Не промокну». Он шел мимо одинаковых домов. Белых, небольших, с красными крышами. Кто-то кивнул. И исчез за дверью. Мясник кивнул в ответ уже пустому месту.

Закончились двухэтажные строения, и одиноким великаном высунулся серый девятиэтажный гигант. Седьмой этаж. Дверь слева. В который раз он звонил в эту дверь, в тысяча первый?

– О чем ты хотел поговорить, тигр?

От Мири ласково пахло мускатным вином. Менахем взял из плошки горсть миндаля и, не снимая туфли, не в Японии же, прошел по багровому ковру и мешковато опустился на диван.

– Мири, скажи мне, что я неудачник и что мой старший брат во всем меня был умней. Просто скажи это.

Мириам села рядом. Она точно предузнавала, когда ей надо было стать ласковой матерью, понимающей подругой детства, а когда – безучастным телом. Она взяла его тяжелую ладонь в свои тонкие, но теплые.

– Менахем, ты неудачник. Он во всем тебя обошел.

– Скажи, что ты не можешь так больше жить. Скажи, что ты не прислуга. Спроси, почему мы не были в Париже. А все соседи были.

Мириам послушно жаловалась на чужую жизнь. Менахем продержался недолго. Громадина согнулась в пополам, и из нее с облегчением потекли слезы. На улице разыгралась гроза. Горе наконец пришло к мяснику.

Манки

Дети в яблоках. Я слежу за тем, как ползут солнечные пятна по их загорелым спинам. Сквозняк выдувает занавески, и июльские лучи, проскользнувшие сквозь кружевные узоры, гуляют по бронзовым бокам и ребрам. Я подглядываю в створку. Они меня старше и после обеда не спят. Мальчик в газетном колпаке – соседский. Младший из Соколовых, Андрей. Девочка – это Лена, внучка поселкового сторожа. Она тоненькая и на речке после купания всегда дрожит как осинка, кутается в полотенце, а ее бескровные губы синеют. Она сосредоточена. Ее язык высунут и волен. Его кончик выводит в воздухе вензель, пока все Леночкино внимание приковано к столу. Они собирают модель серого крейсера с черным якорем и тремя полосатыми трубами. Шорты ее робко сползли, самую малость, так, что мне видна ровная как горизонт линия загара, ниже которой белая притягательная кожа. Восторг угнетает дыхание, и я перевожу глаза с ее спичечных ног на стол, но не на корабль, а на оставленную кем-то из взрослых книгу. Ее бросили открытой приблизительно на середине, и ветер балуется несколькими страницами. Они, как пробор, ложатся то на одну, то на другую сторону.

Я затворяю дверь, невозможно тихо. Ее надо приподнять и только после потянуть. Иначе протяжный скрип. Спать мне еще час, и только после позволят приклеивать пушечки к палубе. Дверь моей комнаты старая, крашенная в нежный розовый цвет. Поворотная круглая ручка отражает меня в причудливом виде. В потертом от прикосновений медном шаре доминантой лица становится то нос, то глаз. Я сижу на корточках и киваю. Физиономия моя мне наскучивает, я поддеваю ногтем лопнувший воздушный пузырь под рассохшейся краской и принимаюсь раздевать дерево. Под лососевой пленкой лакированная доска и никакой тайны. Часы над дверью выносят суровый приговор – с тех пор как я прикрыл дверь и перестал разглядывать девичьи ноги в золотом пуху, прошла всего минута.

Побег! Спасительная мысль о побеге чужая, шальная, летняя. Окна распахнуты настежь. Этаж первый. О чем я? Весь наш дом – один большой первый этаж. Хотя нет, не большой. Я подтягиваюсь на подоконнике, отворачиваю от себя фарфорового Пушкина-гимназиста – так я устраняю свидетеля, – и переношу ноги по ту сторону, свободную. До травы один обычный взрослый шаг или два моих, размашистых. Над домами неразборчиво шепчет липа. Она ветвиста и велика. Можно истратить несколько жизней, подсчитывая ее листья, и все равно не успеешь. Ветер стаскивает с нее желтые цветки и бросается ими в меня, во взрослых, в бочку с дождевой водой на углу дома. Взрослые повернуты ко мне спинами. Они милые в своей уверенности. Сидят себе, красят зубья забора в зеленый и представляют, как я сплю, ну или сладко ленюсь, как положено детям после обеда.

Я крадусь. За липой, на косом столбике, грустный умывальник. По его жестяной шее сбегают редкие слезы, и я не могу не замереть и не подставить ладони. Именно эта капля, и только этой воды, мне вдруг необходима. Один родитель обернулся, второй потянулся и звучно зевнул, а я упал ниц. Сердце мое клокочет, горло высохло и колени гуляют. Цель была на вытянутой руке, а я погорел на слабости, на любопытстве, на глупой капле. Но судьба милостива. Вот они снова красят. Красят и говорят. Говорят свои бестолковые слова о краске.

Перед калиткой в лес последняя преграда: страж, привратник, грозная стрекоза. Она замерла и таращится в упор. Гонит меня обратно в дом, в неволю.

– Ни шагу назад, – шепчу я и собираю мягкие пальцы в кулак, чтобы пригрозить ей.

И она отступает. Поднимается выше, пропуская меня, и остается там висеть, на недосягаемой высоте. Дверца податливая, смазанная и, как верный друг, молчаливая. Я сбегаю из быта в дикий мир.

Еловый пролесок, тянувшийся от дачи к реке, казался мне тогда непролазным и темным. Я наполнял его волками и черепами на посохах с горящими глазницами, заимствованными памятью из книжных иллюстраций. Но ничего этого не было. Ни крика совы, ни холодящего крови воя, ни рыжих фей. Феи – мой выдуманный пальчиковый народ – каждый раз оказывались обыкновенной лесной земляникой, стоило только приподнять лист. Если обезглавить фею и съесть ее, то ненадолго будет хорошо. Но поднятие листа было сродни пропуску за кулисы – конец таинства. Проглотишь ягоду, и вот уже Жизель не Жизель, а стареющая актриса ТЮЗа Клавдия Ивановна. И я не рвал ягоды. Не сек голов. Я шел лесом к реке.

За спиной хрустнула ветка, и сердце мое поскакало, как сирота на деревянном коне. Я замираю и дышу часто-часто, но тихо-тихо. Снова! Это точно волк с горящими глазами или череп с волчьими… От ужаса мысли бегут врассыпную, оставляя в свете прожекторов одну, главную – а ведь мог бы сейчас лежать, следить за ленивой стрелкой, ждать кукушку и слушать липу. Но нет… Тот, кто хрустел, заблеял. Ноги мои подкашиваются от облегчения – невесомость спасенного. По правде, я конечно же знал, что за спиной никого страшного нет. Но как приятно напугать себя самого до полусмерти, чтобы после счастливо обмануться. На меня уставилась коза – круглыми желтыми глазами, поделенными черным месяцем зрачков. На ее спокойное ухо опустилась малахитовая муха, и ухо стало беспокойным, подвижным. Она проблеяла еще раз. Я передразнил. Она моргнула и зажевала подорожник. Я отправился дальше.

Через сотню-другую шажков я был вынужден прервать путешествие. Я прыгаю на одной ноге, стараясь вытащить елочную иголку из пятки и удерживать равновесие эт зе сам тайм.

Хм, и откуда взялось это «тайм». Лето же. Целый июнь проветривал голову от глупостей – и вот надо же, всплыло.

С пригорка за просекой, из которого одиноким подосиновиком росла часовня, мне навстречу спускается старик, в резиновых сапогах, с удочками, взваленными на плечо, и жестяным бидоном в руках.

– Сейчас покажет рыбу, – я забываю про занозу и прихрамывая бегу к рыбаку. Я страсть как люблю живых рыб. В моей дачной библиотеке из одной книги есть одна книга про подледную рыбалку. Ее сосед по полке – высушенный щучий череп.

– Пусто, – разводит неудачник руками. Это старик Соколов, Андреев дед. – А мой разбойник не у вас разве?

– У нас. Корабль клеит.

– А ты что ж? Чего бродишь один?

На кончике его широкого носа пучок темных волосков. Я только их и вижу, а не выцветшие глаза, в которые положено смотреть в разговоре. И как он только уживается с ними, волосками на носу, а не под ним, как у прочих.

– Чего шатаешься?

– Английский учу, – я вру первое, что приходит на ум.

– Ну?! А скажи что-нибудь.

Я знаю наверняка, что старик окромя русского ничего не слышал, и понимаю, что соврать получится бессовестно и легко.

– А чего сказать-то?

– Обезьяна! – воскликнул рыбак, пораженный собственной оригинальностью.

– Манки, – даже врать не пришлось.

– Эх, – вдруг несколько разочарованно вздыхает старик и идет себе дальше. О своем, что ли, вспомнил? Или ожидал другое слово? Или подумал – эх, соврал мне, ведь знает же, что я окромя русского ничего не знаю.

Я восхожу на холм и сажусь на старые каменные ступени часовни. Мне уже рассказывали, что все, что осталось от имения, – старая церковь да погост, и дачи наши проросли сорняком в вековом бору. Это все не мои умозаключения, я подслушал у своих взрослых. Как по мне, связь между сорняком и домом не очевидна. Мои наблюдения проще, но честнее – вот церковь и кладбище, за ними плотина, а позади остался лес. Все!

Нехорошие мысли, как незваный гость, застают в самое неподходящее время, когда обнаруживаешь себя среди ржавых оград и мраморных плит, например. Вот и я только что чужим голосом, зрелым и рассудительным, подумал – а зачем я вообще иду к реке. Купаться все равно не буду. Не настолько я рецидивист, чтобы еще купаться без присмотра. Я маму боюсь. Я осторожный. Если обнаружат мой побег, которому уже целых минут десять, то наказание обязательно последует, но оно будет не чрезвычайным. А если всплывет, что я плавал один? Без надзора? Что ж, решившись на такое преступление, надо быть готовым к гибели. Лучше уж не всплывать.

Я стараюсь не читать надписей на надгробиях. Обычно смотрю под ноги, когда редко прохожу по кладбищенским прогонам. Взрослые никогда не водят меня по этой дороге, только в обход, под горкой. Но так дольше. Такой путь ворует речное время. Шел бы я, как они, – плелся бы с полчаса вдоль русла. Сейчас с холма мне видно, почему путь понизу так долог. С высоты наша речка похожа на змею. Нарочно так не изовьешься. Последнюю табличку на кованном кресте я все же прочитал и теперь, спускаясь к затону, к деревянному горбатому мосту, вынужден гадать, кем был тот несчастный. «П. А.» – это Павел Алексеевич, или Петр Александрович, или Пантелеймон Антонович? Хотя вряд ли. Я и фамилию успел разглядеть, разумеется случайно. Пантелеймон Нечушкин… Чушь какая-то, несусветная.

С головой, полной имен, я не заметил, как проскрежетали подо мной сгнившие доски мостика, и обнаружил себя уже на другом берегу. Полощущий ноги – так назвали бы полотно, писанное с меня, и повесили бы в Третьяковке. Не меня то есть, а картину. От хищного полуденного солнца я спрятался под иву и прилег на траву так, что головой уперся в кору, а ступни погрузил под воду.

Вот они клеят модель, задумался я, – и это скучно. Лучше б мы ничего не делали, но вместе. Вместе – это без Андрея Соколова. Мы бы валялись в траве… И я построил над мечтой второй этаж, высокий и опасный. В нем мы все так же лежим в траве, вымачиваем ноги, а плавки ее несколько сползли, как недавно шорты на нашей террасе.

Незнакомые ощущения захватывали все мое тельце. Сперва странным образом зачесалось сердце, и я без толку поскреб грудь, зуд тем самым не успокоив. Затем щекотка сменилась невесомостью и опустилась ниже. Мне почудилось, что живот мой пуст, и связано это было с внезапным чувством большой свободы. В воде плескалась мелкая рыба. Где-то близко трещал сверчок. Все вокруг меня было живым. Все, все двигалось и гудело. Я засмеялся, хотя смеяться в одиночестве странно. Но чем страннее я казался сам себе, тем сильнее хохотал. Ногам было прохладно, животу легко, и сердце кололо от радости. Я встал над собой, глядя на себя, хохочущего с сомкнутыми глазами и разинутым, как от зевоты, ртом. Я лежал, и стоял, и стал, как мне показалось, всем – и той рыбой, и тем сверчком, и стрекозой, всеми, с кем я сегодня повстречался, и не по очереди, а одновременно. Всеми, кроме Нечушкина П. А., он в живую эту мысль не умещался. Так, изнемогая от счастья, от точного ощущения принадлежности к жизни, я сдался и уснул, и ничего плохого со мной не приключилось. Не было и расплаты.

Провал был неглубоким и недолгим. Это я понял, когда смотрел на циферблат в своей спальне. Если маятник – сердце часового механизма, то мое несется в два, в три раза быстрей. Моя грудная клетка похожа на мех аккордеона в разгар припева. Язык болтается, как у собаки, высунувшей в окно машины морду. Еще никто и никогда не добегал от плотины до нашей дачи так быстро.

Заслышав глухие шаги взрослых и скрежет порога, я запрыгиваю в деревенскую высокую кровать, выдавливая из пружин стон, и утыкаюсь носом в стену. Доверчивая мама трогает мою мокрую от бега шею и шепчет отцу: «Во сне вспотел». Я потягиваюсь, удивленно осматриваюсь и рассеянно смотрю поверх отца, застывшего в проеме. Смотрю на переплетенные провода, намотанные на белый керамический изолятор, и мне кажется, что мне все же удалось всех обмануть.

Не сестра Майкла

– Она поживет в моей комнате, – говорит мне Майкл. – Только веди себя прилично, ей восемнадцать.

Ей восемнадцать. Мне два дня как двадцать два. Позавчера звонила бабушка, а я был с похмелья. С того самого, когда в ушах звон. Той весной, как помнится сейчас, каждое утро было таким. А если оно было другим, значит его не было вовсе. Значит я спал до вечера.

Майкл и я первыми съехали из общежития. Целое лето мыли посуду по ночам в ресторане. Я раза три сильно обжегся о сковороду и раз семь – несильно. А подуть некому было. Девушка моя меня бросила и вышла замуж за рыжего учителя. А мама жила далеко, в Москве. Но зато появились деньги. Появились к осени, и мы с Майклом сняли двухкомнатную квартиру в викторианском доме, с высокими потолками и эркерным окном в ботанический сад. Я не умел еще мечтать дальше новых кроссовок и отдельного жилья – и вот к своему двадцать второму дню рождения стал наполовину счастлив. И звонит бабушка (тоже из Москвы) и поздравляет.

– Двадцать два года, Боря, двадцать второго марта бывает только один раз в жизни. Поздравляем тебя с…

Я стоял спиной к окну, принимал поздравления и разглядывал незнакомца, похожего на потрепанного пирами Вакха. Слюна стекала по его розовой щеке и исчезала в рыжем пышном бакенбарде.

– Двадцать три года тоже будет только раз в жизни двадцать второго марта. И двадцать четыре. Но спасибо, бабуль.

– Але! Але! Боря, я не слышу тебя.

– Спасибо, бабуль! Спасибо!

– Леня! Леня! Он ничего не слышит.

Нас рассоединили.

Я толкнул незнакомца. В ушах стоял чудовищный звон, как будто я в Сергиевом Посаде на Пасху. Я толкнул его еще раз, но сильнее.

– А? Что? – толстяк оглянулся и испуганно присел.

– Ты, часом, не учитель? – спросил я.

Еще я был страшно обижен на жизнь в тот момент. За те два шага от окна до него я наступил на разбитый стакан и уже предвидел кровь на ковре, но вниз не смотрел – мешал звон. В свое оправдание скажу, что немудрено было заподозрить неладное. Девушка ушла к рыжему. Этот тоже рыжий. Чай, не в Ирландии. Вдруг – он.

Бедняга осмотрел меня с ног до головы и внезапно затосковал, о чем-то вечном и не насущном, далеком как луг.

– Никакой я не учитель. Отвали.

Ему на выручку пришел Майкл в банном халате.

– Эй, эй! Это мой племянник. Чего пристал.

Они спешно засобирались.

– Разберись с этим, – Майкл указал мне на ступню. Она болела, но я еще не набрался мужества посмотреть и еще только думал, что с ней буду делать. Что я со всей этой жизнью буду делать?

Они ушли и не возвращались два дня. Я тоже ушел. Но вернулся через час. Путь от травмпункта до дома пролегал через «Тэско» – это такой рай для студентов и иммигрантов, где почти все стоит меньше фунта. А так как в двадцать два я был и студентом, и иммигрантом, я зашел и на пятерку вынес упаковку белых банок пива (на них не было этикетки) и еще какого-то хлеба и чеддера. Да! Я всегда брал оранжевый чеддер, потому что в душе был дворянином.

Парочка вернулась через два дня, как обещали. Хотя нет. Они ничего не обещали. Просто вернулись и долго гремели в прихожей. Затем наследили. Здорово так, поверх прежней засохшей грязи. Забрали Майкловы деньги и собирались было уйти опять, но в дверях остановились. Майкл постучал в мою дверь. Он был настоящим джентльменом. И вошел, не дождавшись моего «да». Ну, значит, не настолько настоящим.

– Меня не будет пару дней.

Я был очень мрачным в тот день и молчал. Весь мир и без моего голоса звенел и побрякивал. Клянусь, у моих нервов, похоже, завелся собственный звонарь той весной. По-моему, Майкл хотел сказать свое обыкновенное «пригляди тут за всем», но обвел мою комнату взглядом и не сказал ничего.

Он ушел, но вернулся еще раз, как раз сказать мне о Мэри. Она приезжала из какого-то далекого Невыносимска. Очередная родственница родственника.

– Она поживет в моей комнате, – говорит он мне. – Только веди себя прилично, ей восемнадцать.

И ушел совсем. Ну восемнадцать и восемнадцать. Мне, вообще-то, всего двадцать два. Я повернулся на правый бок, чтобы продолжить лежание и раздумывание своей тяжелой мысли. На левом я стараюсь не лежать. Как-то бабушка мне сказала, что так я раздавлю ребрами сердце. А оно у меня и так порядком раздавлено. Чертов учитель… Так я лежал и мучился, а комната безоговорочно гасла, пока полностью не померкла, и только тогда я заснул, и во сне все так же переживал о чертовом учителе. Я был уверен, что он непременно щекочет ее своей проклятущий рыжей бородой там, где только я планировал ее щекотать своей жалкой щетиной.

Когда я снова открыл глаза, в спальне горел тихий свет ночника, а в вельветовом кресле сидела девушка. Она была в синих джинсах, синем свитере, белых кроссовках и в веснушках. Ничего запоминающегося, кроме кроссовок. Вот бы мне такие. Только сорок шестого размера.

– Привет, – и улыбается, улыбается, как улыбаются только здоровые. – Майкл сказал, ты мне город покажешь, а ты спишь и спишь.

– Мэри, верно? – я всегда сплю в одежде, меня врасплох не застать.

– Да. Верно. Догадливый.

– А куда же мы пойдем, Мэри? На улице ночь.

– Время восемь. И мы пойдем в паб.

Восемь? Какого черта. Ведь весна уже. Хотя весна от зимы в Шотландии отличается только тем, что льет на один день в месяц меньше и небо выходит из-за серых штор, ну допустим, на полтора часа в день, а не на час, и то только до обеда.

– Ну пойдем.

И я был рад, что пошел. После двадцатидвухлетия звон в ушах поубавился, но он уступил ржавым мыслям о рыжем человеке, обокравшем меня на одну женщину. Я пошарил в тумбочке Майкла, одолжил десять фунтов (восемь пинт пива со студенческим билетом), запахнул пальто и взял Мэри под руку.

Знакомых в пабе оказалось больше, чем незнакомых. То один обнимет, то другая навалится. Историк тот и вовсе потрепал меня за ухо.

– Вот ты где пропадаешь. А что за чаровница с тобой?

Ух, старый пес, твое счастье, что не рыжий.

Мэри смотрела по сторонам во все глаза. Ее волновало все: готический свод потолка, плотный табачный туман в туалетах, костяной стук бильярдных шаров за стеной, взрослые. Она не умолкала. А лучше бы пила, ведь из восьми аккредитованных пинт она пила вторую, а я пятую. А еще кто-нибудь постоянно угощал, присаживаясь с протяжным восклицанием: «О! О! О!» – и так же скоро уходил, обнаружив следующее знакомое лицо.

– А на какую тему ты пишешь?

– Органическая солидарность общества в военный период.

– Дашь почитать?

– Дам.

А она хорошенькая. Даже очень. Совсем даже хорошенькая. Господи, до чего же она хорошенькая… Милая Мэри…

– Покажешь мне завтра кампус? Мне нужна кафедра биологии.

– Будешь поступать к нам?

– Ты смешной.

– Да? – и мои брови, видимо, взлетают, собирая лоб в гармошку, – подвижное лицо, первый жаворонок опьянения.

– Да, – смеется. – Ты в третий раз спрашиваешь.

– Мэри, а пойдем домой? Мне, кажется, уже хватит. А одну я тебя здесь не оставлю.

– Это почему? – дуется. Мило дуется.

– Потому что твой брат Майкл снимет с меня голову. Он сказал, что ты школьница и что тебе семнадцать.

Сработает – нет?

– Мне восемнадцать, – возмущается Мэри.

Сработало.

И уже на улице, под ливнем, жмется под зонт и продолжает:

– Да он мне не брат, он брат моего дяди, который со стороны мамы…

А я ничего не слышу, потому что не слушаю. Черные кэбы гоняют по асфальту лужи. Автомобили горбаты и плавны, как киты. Ночь пахнет океаном, которого не видно, но он там, и я машу в его сторону рукой как сумасшедший – там, за лесом… Лучше, чем сейчас, не будет никогда, думаю я и веду в дом девушку походкой моряка. Пьянство – светлый полустанок между звоном в ушах и тяжелыми мыслями, которые бросятся пожирать меня, как только пройдет этот счастливый взлет качелей.

– И я не школьница! – подытожила она и первая начала целоваться. Поцелуй начался под большим раскидистым дубом, который рос по ту сторону паркового забора. А мы были по эту. Он начался под ветками и оборвался через три переулка у подъезда. Его вспугнул поиск ключей.

Поначалу все происходило неловко и обыкновенно. Я упал, пытаясь стянуть штанину. Она подняла меня. Ударился больной ногой о невидимое в черной комнате. Долго щупал обои в поисках выключателя. А еще я страшно переживал, что буду ее первым, но бог ты мой, как я плохо знал деревенских. А она бывала в разных переделках, – думал я, уже глядя на нее снизу вверх. Волосы ее оказались длинными, прямыми и светлыми. Они чуть взлетали и опадали, сходясь, как волны, и пряча ее лицо. Прятали, и показывали, и прятали. А она смотрела прямо в стену, не на меня. Это я запомнил. Еще запомнил запах ее волос. Она явно сожгла их феном. Накануне. А потом мы, обнявшись, уснули, но только она.

Я все же отполз – у Майкла в тумбочке водился аварийный коньяк, и еще я не могу спать совместно, к кому бы то ни было прилипнув. Сон – дело частное. Тут или прилипать, или спать. Что-то одно.

Под утро она распихала меня.

– Опять, – я продрал глаза, – опять, привет, я Мэри, и мы пойдем в паб.

Она рассмеялась. Я лежал на диване в гостиной, изменив своим правилам, – спал голый. Было темно. Это такой в Шотландии рассвет. Он угадывается только в птичьем пении и соседской предрабочей возне этажом выше.

– Я хочу курить, – она тоже была голой.

– Я тоже. Вчера все скурили.

– Хочу, – и она топнула ножкой.

– Осторожно, там стекло.

– Какое стекло? – и она легла рядом, чему мы оказались очень рады.

– Курить! – она капризничала и водила по моему животу пальцем.

– Мэри, все закрыто.

– А бензоколонка?

Да откуда она все знает? Ей всего-то восемнадцать!

– Мэри, я не попрусь в дождь. До ближайшей больше мили…

– Нет, не попрешься. Ты побежишь!

Я присел и подпер бровями лоб. Ну как я умею.

– Достанешь сигареты. Не заставлю тащиться со мной в университет. – Я не был впечатлен. – А еще я тебе дам в… – в этом месте за окном громко прокричал жаворонок или дрозд. – «Данхилл»! – она кричала мне вслед, но я не обернулся.

Я бежал. Бежал как ручей. Позабыв о порезанной стопе. Себе я казался значком старой «Волги». Такой же изящный. Отлитый. Стальной. Никогда прежде я так быстро не бегал. Ни за, ни от. И никогда больше не побегу. Это я знал наверняка. А больше я не знал ничего.

Об авторе

Писатель Борис Лейбов родился в 1983 году в Москве. Окончил Высшие кинематографические сценарные курсы (мастерская Олега Дормана и Ларисы Голубкиной). Изучал социологию в Университете Глазго.

Публиковался в журналах «Знамя», «Дружба народов», «Юность». Финалист премии им. М. Алданова, номинант премии им. И. Бабеля. Лауреат конкурса Stars Up и Второго международного конкурса «Новый взгляд» за сценарий короткометражного фильма «Бабушка».

Автор романов «Лилиенблюм» и «Дорогобуж», сборника «В высокой траве».

Content

Борис Лейбов
Мелкий принц

Мелкий принц Повесть

I Угол Ленинского и Пилюгина

II Средиземноморье

III Международный молодежный центр города Грасс

IV Арабы

V Остров Святой Маргариты

VI Евреи

VII Самсон

VIII Пятница

IX Черные ветви тополя

X Гостиница «Белгра…»

Рассказы

Вторая любовь

Мехом внутрь

Мороженое

Одно преступление

Упражнение

Лесной Городок

«Бауманская»

Горе Мясника

Манки

Не сестра Майкла

Об авторе