Князь Феликс Юсупов

Перед изгнанием. 1887–1919

© Перевод с французского, О.В. Эдельман

© Вступление, примечания, публикация писем, Н.Б. Стрижова

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО Издательский Дом «СОЮЗ»

Аннотация

Наверное, найдется не так много людей, вызывающих столь неоднозначную реакцию, как у своих современников, так и у потомков, как князь Феликс Феликсович Юсупов. Чаще всего его имя связывают с убийством Григория Распутина, и именно этот факт биографии наложил отпечаток на его последующую жизнь и заставил вглядеться в то, что предшествовало роковым событиям в Юсуповском дворце на Мойке. Он не раз пытался осмыслить свою жизнь, объясниться с собой и с временем. В 1927 году в Париже на русском языке вышли воспоминания, к тому моменту эмигранта Юсупова, названные «Конец Распутина», поведавшие миру о событиях декабрьской ночи 1916 года, и о том, что им предшествовало.

Спустя четверть века в Париже были изданы две книги воспоминаний Ф.Ф. Юсупова «Перед изгнанием. 1887–1919» и «В изгнании».

Феликс Феликсович Юсупов-мл., граф Сумароков-Эльстон родился 11 (24) марта 1887 года в Санкт-Петербурге, умер 27 октября 1967 года в Париже и похоронен на русском кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа.

В книге «Перед изгнанием» вы найдете сюжеты, что называется, на любой вкус. Прежде всего – историю рода Юсуповых, малоизвестную большинству из нас. Поразивший и заинтересовавший многих поступок Феликса Юсупова выдвинул его в ряд заметных исторических фигур и как бы заслонил достойные дела далеких предков, составивших славу одного из блистательных аристократических родов России. Воспоминания о семье, к которой принадлежал автор, чрезвычайно любопытны, поскольку в них всё, что может быть интересно читателю: распорядок жизни, быт, круг знакомых, описания интерьеров дворцов, особняков, вилл, в которых жили Юсуповы, сделанные автором с огромным удовольствием, множество смешных и милых подробностей той далекой жизни, отношения с родителями, бесконечные увеселения и развлечения, отношения со старшим братом, история его гибели. Самые искренние и теплые слова в адрес матери – Зинаиды Николаевны Юсуповой, боготворимой младшим сыном, считавшим ее самым близким человеком. Рядом с историей семьи – история самого автора, рассказанная подчас с пугающей откровенностью и открытостью.

Заканчивая свою книгу, Феликс Юсупов писал: «Покидая родину 13 апреля 1919 года, мы знали, что изгнание будет не меньшим из испытаний, но кто из нас мог предвидеть, что спустя тридцать два года ему все еще не будет видно конца». Может быть время возвращения настало?

Вторую часть издания составили письма из архива Юсуповых, подобранные и любезно предоставленные нам старшим научным сотрудником отдела письменных источников – Натальей Борисовной Стрижовой. Включение писем в издание не случайно. Они дополняют канву воспоминаний князя, а их интимный и откровенный характер позволяет еще глубже погрузиться в атмосферу тех далеких событий.

Но и это еще не всё! В нашем издании мы приготовили для вас еще один приятный сюрприз – рассказ князя Феликса Феликсовича Юсупова «В окопах», написанный в 1914 году. Его издание было осуществлено автором в пользу жертв войны и публиковалось с претворяющим рассказ посвящением: «ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ НИКОЛАЮ АЛЕКСАНДРОВИЧУ С ГЛУБОЧАЙШИМ БЛАГОГОВЕНИЕМ ВСЕПОДДАННЕЙШЕ ПОСВЯЩАЕТ АВТОР». Данный рассказ выдержал множество изданий в годы Первой мировой войны. Его печатали и в Петрограде, и в Москве, и в Киеве. В ряде публикаций рассказ имел второе название – «Тяжелая година». Однако в советской и постсоветской печати его не приводили и даже не упоминали. Мы же решили, что он, наравне с приводимыми нами письмами Юсуповых, послужит ярким дополнением к воспоминаниям князя, станет еще одним штрихом к его автопортрету.

Перевод книги «Перед изгнанием. 1887–1919» выполнен Ольгой Валерьяновной Эдельман – кандидатом исторических наук, ведущим специалистом Государственного архива Российской Федерации.

Общая редакция – Геннадий Николаевич Калашников.

Подбор и публикация писем осуществлены старшим научным сотрудником отдела письменных источников Государственного исторического музея Стрижовой Натальей Борисовной.

Вступление

«Мне он очень понравился и внешностью, в которой сквозит непередаваемое изящество и порода, и, главным образом, духовной выдержкой. Это, очевидно, человек большой воли и характера, качества, мало присущего русским людям, в особенности аристократической среды».

«Князь Феликс Юсупов, двадцати восьми лет, одарен живым умом и эстетическими наклонностями; но его дилетантизм слишком увлекается нездоровыми фантазиями, литературными образами Порока и Смерти; боюсь, что он в убийстве Распутина видел прежде всего сценарий, достойный его любимого автора Оскара Уайльда. Во всяком случае, своими инстинктами, лицом, манерами он походит скорее на героя «Дориана Грея», чем на Брута и Лорензаччио».

Таким видели Феликса Юсупова современники. Первая характеристика принадлежит В.М. Пуришкевичу, вторая – французскому послу в России М.Палеологу.

Князь Феликс Феликсович Юсупов граф Сумароков-Эльстон (далее князь Юсупов), чьи воспоминания находятся перед читателем, был младшим сыном графа Феликса Феликсовича Сумарокова-Эльстона, по линии матери принадлежавшего к древнему дворянскому роду Сумароковых, и Зинаиды Николаевны (урожденной княжны Юсуповой), последней представительницы одного из древних и знатных родов России. С 1891 года граф Ф.Ф. Сумароков-Эльстон и его жена получили право именоваться князьями Юсуповыми графами Сумароковыми-Эльстон.

Говоря о Юсуповых, следует помнить, что это была не только родовитая, но и очень богатая семья. Зинаида Николаевна унаследовала дворцы в Москве, Петербурге, знаменитое подмосковное Архангельское, обширнейшие земли, к которым присоединились земли ее мужа. Достаточно сказать, что их земельные угодья находились в семнадцати губерниях России. Они входили и в число крупнейших промышленников страны, владея винокуренными, бумажными, текстильными фабриками, рядом других производств, являясь акционерами Русского банка, Мальцовского торгово-промышленного товарищества, Южно-русского общества по торговле домашним скотом и др. Громадные капиталы семьи хранились в банках России, Швейцарии и Франции.

Ф.Ф. Юсупов-мл. родился 11 (24) марта 1887 года в Петербурге, умер 27 октября 1967 года в Париже и похоронен на русском кладбище в Сен-Женевьев де Буа.

Ф.Юсупов окончил известную гимназию Я.Г. Гуревича, некоторое время учился в Петербургском университете. С 1909 по 1912 год обучался в Оксфордском университете. В 1915–1916 гг. занимался на специальных курсах при Пажеском корпусе.

Женой Ф.Ф. Юсупова-мл. стала княжна императорской крови Ирина Александровна (1895–1970), дочь великого князя Александра Михайловича и великой княгини Ксении Александровны, внучка императора Александра III, племянница императора Николая II. Их бракосочетание состоялось в феврале 1914 года, а в марте следующего года у Ф.Ф. и И.А. Юсуповых родилась дочь – Ирина Феликсовна (1915–1983).

Пожалуй, самым известным фактом жизни князя Юсупова является то, что он был инициатором и главным организатором заговора против Г.Распутина. Убийство последнего, осуществленное в ночь с 16 на 17 декабря (по российскому стилю) 1916 года в юсуповском дворце на Мойке, не только повлекло высылку князя в родительское имение Ракитное в Курской губернии, где он находился до начала февральской революции, но и наложило свой отпечаток на последующую его жизнь, заставило его вглядеться в то, что предшествовало роковым событиям на Мойке. Он не раз пытался осмыслить свою жизнь, объясниться с собой и с временем.

В 1927 году в Париже на русском языке вышли воспоминания, к тому моменту эмигранта Юсупова, названные «Конец Распутина», поведавшие миру о событиях декабрьской ночи 1916 года, о том, что им предшествовало.

Спустя четверть века в Париже были изданы две книги воспоминаний Ф.Ф. Юсупова «Avant l`exile. 1887–1919», Раris, 1952; «En exile». Paris, 1954; – «Перед изгнанием» и «В изгнании».

Обратившись к публикуемой здесь книге воспоминаний, читатель найдет сюжеты, что называется, на любой вкус. Прежде всего – историю рода Юсуповых, малоизвестную большинству читающих. Поразивший и заинтересовавший многих поступок Феликса Юсупова выдвинул его в ряд заметных исторических фигур и как бы заслонил достойные дела далеких предков, составивших славу одного из блистательных аристократических родов России.

Излагая историю Юсуповых, Феликс Феликсович использовал материалы и документы, включенные в двухтомный сборник «О роде князей Юсуповых», составленный по инициативе его деда – Николая Борисовича-мл. и изданный в 1867 году.

Воспоминания о семье, к которой принадлежал автор, чрезвычайно любопытны, поскольку в них все, что может быть интересно читателю: распорядок жизни, быт, круг знакомых, описания интерьеров дворцов, особняков, вилл, в которых жили Юсуповы, сделанные автором с огромным удовольствием, множество смешных и милых подробностей той далекой жизни, отношения с родителями, бесконечные увеселения и развлечения, отношения со старшим братом, история его гибели. Самые искренние и теплые слова в адрес матери – Зинаиды Николаевны Юсуповой, боготворимой младшим сыном, считавшим ее самым близким человеком. Рядом с историей семьи – история самого автора, рассказанная подчас с пугающей откровенностью и открытостью.

Взгляды Ф.Юсупова на события российской политической жизни начала ХХ столетия не отличаются глубиной, его оценки и отношение к происходящему в пределах, характерных для круга, к которому он принадлежал. Рассказ о Г.Распутине и его влиянии на императорскую чету и политические обстоятельства во многом повторяет сказанное в книге «Конец Распутина», но там жила острая, еще не притупленная временем боль от гибели России, от потери отечества, бесчисленных смертей и разорений, принесенных революцией, – и это вносило подлинно трагические ноты в повествование. В предлагаемых воспоминаниях все увидено уже через призму времени, сквозь дымку прошедших лет. Впрочем, читатель и сам может сравнить теперь обе книги.

Во всяком случае, в этой книге читатель соприкоснется с изысканной и беззаботной жизнью, подобной той, о которой с удовольствием рассказывали и щедро показывали на страницах модного в то время журнала «Столица и усадьба», и, надеемся, поймет, что в жизни людей, располагавших, казалось, неограниченными возможностями, были и драмы, и трагедии: трагедией обернулось неумение предотвратить крушение и утрату России.

Воспоминания Ф.Юсупова субъективны, что характерно для такого исторического источника, как мемуары, в них встречаются фактические неточности, преувеличения (в ряде случаев мы оговариваем это в примечаниях). Оценивая сказанное автором, следует учесть то обстоятельство, что он не ставил целью создание строго документального исследования.

И все же, несмотря на некоторые недостатки, воспоминания Феликса Юсупова интересны хотя бы потому, что перед нами автопортрет человека, чья жизнь и главный поступок до сей поры привлекают внимание, а, кроме того, в нашем распоряжении не так много воспоминаний, записок, вышедших из-под пера представителей высшего аристократического круга России. Так, нельзя не обратить внимания на главу, посвященную удивительной женщине, старшей сестре последней российской императрицы, вдове великого князя Сергея Александровича, основательнице Марфо-Мариинской обители милосердия – великой княгине Елизавете Федоровне. В наши дни возрос интерес к личности великой княгини, а потому свидетельства человека, с детских лет помнившего ее и в какой-то момент бывшего под благодатным влиянием княгини, особенно ценны.

Князь Юсупов ошибался, утверждая, что архивы его рода «исчезли во время революции». Возможно, что-то и было утрачено, но один только Центральный государственный архив древних актов в Москве имеет, почти 27 тысяч единиц хранения, в которых документы рода XVI – начала ХХ вв. Кроме того, материалами рода располагает ряд центральных архивохранилищ Москвы и Петербурга, в том числе Отдел письменных источников Государственного Исторического музея (далее ГИМ ОПИ)

Вторую часть издания составили не публиковавшиеся ранее письма из архива семьи Юсуповых, хранящиеся в ф. 411 ГИМ ОПИ и письмо Ф.Ф. Юсупова-мл. великой княгине Ксении Александровне, перепечатанное из журнала “Красный архив” (1923, № 4).

Публикация открывается письмами Зинаиды Николаевны Юсуповой младшему сыну за 1893–1913 гг. Глубоко личные и бесхитростные, они изящны, нежны и знакомят с женщиной, бывшей центром своей маленькой семьи, обаятельной, доброй, умной, наделенной литературным даром.

Трогательные, милые письма, адресованные Феликсом Юсуповым будущей жене – княжне Ирине Александровне, и письмо великой княгине Ксении Александровне, написанное в Ракитном 2 января 1917 года, спустя несколько недель после убийства Г.Распутина, полное горечи и смятения, осознания трагичности своего поступка – возможно, они изменят и усложнят устоявшееся и распространенное мнение об их авторе.

Следующую группу составляют письма, связанные с дуэлью, участниками которой были А.Э. Мантейфель и старший сын Юсуповых Н.Ф. Сумароков-Эльстон.

Дуэль состоялась в июне 1908 года и закончилась гибелью Николая. Обстоятельства той трагедии подробно изложены в воспоминаниях Ф.Юсупова, и нет смысла возвращаться к ним. Назовем лишь круг публикуемых писем: Александры Александровны Гейден, матери Марины Мантейфель, написанное Н.Ф. Сумарокову-Эльстон незадолго до дуэли, два письма М.Мантейфель Ф.Ф. Юсупову-мл. и предсмертное письмо самого Николая, обращенное к Марине Мантейфель.

Судьба и личная драма Марии Евгеньевны Головиной, одной из многочисленных корреспонденток Феликса Юсупова, оказалась с некоторых пор связанной с семьей Юсуповых. В юности она участвовала в спектаклях любительской театральной труппы, организованной Н.Ф. Сумароковым-Эльстоном, была влюблена в Николая. Его гибель потрясла Марию, оставив в душе, без малейшего преувеличения, не зажившую с годами рану. Попытка изменить жизнь, делать достойное дело, определившись в Марфо-Мариинскую обитель, не удалась. Будучи чистым и доверчивым человеком, познакомившись с Распутиным, она стала преданной поклонницей “старца”. Именно М.Головина познакомила Ф.Юсупова с Распутиным.

Публикуемые письма М.Головиной Ф.Юсупову (1908–1912) представляют человека искреннего и душевно ранимого, с несложившейся судьбой. И может статься, прочитав их, будущие исследователи и романисты остерегутся в выборе слов, определяющих ее место в кругу Распутина, ибо Головиной никогда не принадлежала та роль, которую иногда ей стараются навязать.

Заканчивая свою книгу, Феликс Юсупов писал: «Покидая родину 13 апреля 1919 года, мы знали, что изгнание будет не меньшим из испытаний, но кто из нас мог предвидеть, что спустя тридцать два года ему все еще не будет видно конца».

Может быть, время возвращения настало?

Н.Б. Стрижова

Моей жене

Я должен выразить свою признательность

Ирэне де Жиронд, помощь которой была

драгоценна для завершения моей рукописи.

Со всей дружбой Ф. Ю.

Моим читателям

Это история одной семьи старой России в обрамлении дикости и восточной роскоши, ей свойственных. Она проделала путь из татарской Золотой Орды до Санкт-Петербургского императорского двора, чтобы закончить его в изгнании.

Наши семейные архивы исчезли во время революции, у меня остался лишь труд, написанный моим дедом в 1880 году; этому единственному документу я обязан всеми сведениями, касающимися происхождения и истории моего рода.

О своей собственной жизни я говорю искренне, я рассказываю о днях радости и грусти, ничего не утаивая из своего опыта.

Я хотел бы избежать политических проблем, но я жил в смутную эпоху и, несмотря на то, что уже рассказал в другом месте о драматических событиях, в которых оказался замешан, не смогу писать свои воспоминания, обходя молчанием роль, которую был призван в них сыграть.

Эта книга расскажет о беззаботной жизни, которая была нашей до войны 1914 года и революции 1917 года; вторая[1] расскажет о перипетиях и терзаниях нашей жизни на чужой земле.

Пропасть разделяет эти два периода, и нам понадобилась глубокая Вера, чтобы не усомниться в справедливости Бога. Лишь абсолютное доверие к Нему позволило нам пройти дни испытаний, ни разу не потеряв надежды.

Глава I

Мои татарские предки. – Хан Юсуф. – Сумбека – казанская царица. – Первые князья Юсуповы.

Из архива моего рода следует, что его основателем был некий Абубекир бен-Райока, живший в VI веке. Он был потомком пророка Али, племянника Магомета. Являясь верховным вождем мусульман, он носил титулы Эмира эль Омра, Князя Князей, Султана Султанов и Хана, объединявшие власть политическую и религиозную.

Его потомки равным образом обладали верховной властью в Египте, Дамаске, Антиохии и Константинополе. Некоторые из них покоятся в Мекке, по соседству со знаменитым камнем Кааба.

Один из них, по имени Термес, откочевал из Аравии на берега Азовского и Каспийского морей. Он занял обширное пространство между Доном и Уралом, где впоследствии сформировалась Ногайская орда.

В XIV веке потомок Термеса – Эдигей Мангит, бывший одним из лучших стратегов своего времени, участвовал во всех походах Тамерлана, основателя Второй Монгольской империи. Он разбил хана Кипчака, восставшего против Тамерлана, союзником которого он являлся. Позже Эдигей Мангит спустился к югу, к берегам Черного моря, где основал Крымскую орду, или Крымское ханство. Он прожил тридцать лет, после его смерти между наследниками возник раздор, и многие из них погибли, убивая друг друга.

К концу XV века праправнук Эдигея – Муса-Мурза стал властителем могучей Ногайской орды. Союзник великого князя Ивана III, он разбил и уничтожил Кипчакское ханство, соперничающую часть старой Золотой Орды. Его преемником был старший сын, Шихмамет, смененный вскоре своим братом Юсуфом.

Хан Юсуф был одним из самых могущественных и самых умных князей своего времени. Царь Иван Грозный, которому он был верным союзником в течение 20 лет считал Ногайскую орду царством и обращался с ее владыкой как с суверенным правителем. Союзники обменивались пышными подарками: оружием, инкрустированным камнями, богатыми горностаевыми и собольими шубами, шатрами, крытыми драгоценными тканями из дальних стран. Царь называл союзника другом, братом. Со своей стороны Юсуф ему писал: «Имеющий тысячу друзей должен их считать за одного, но имеющий одного врага должен считать его за тысячу».

У Юсуфа было восемь сыновей и дочь Сумбека, которая стала царицей в Казани. Она была знаменита красотой, живостью ума, пылкостью и смелостью характера.

В то время Казанское ханство переходило из рук в руки. Жажда власти толкнула Сумбеку последовательно выходить замуж за убийц своих мужей. Впервые она была выдана замуж в четырнадцать лет за хана Еналея, убитого сыном крымского хана Сафагиреем. Объявленный Казанским ханом Сафагирей был, в свою очередь, убит собственным братом, новым покорителем Казани и новым мужем Сумбеки. Вскоре его начали преследовать, и он укрылся в Москве. Сумбека мирно правила царством несколько лет, но вскоре начались разногласия между Иваном Грозным и его бывшим союзником Юсуфом. Осажденная Казань вынуждена была сдаться превосходящей русской армии, и царица Сумбека попала в плен. В память о взятии Казани в Москве был воздвигнут знаменитый собор Василия Блаженного, его восемь куполов напоминают о восьми днях, в продолжение которых длилась осада.[2]

Иван Грозный, восхищавшийся смелостью царицы, обходился с ней с большим уважением. Он послал богато украшенную флотилию, чтобы доставить Сумбеку и се сына в Москву, где их поселили в Кремлевском дворце.

Не только царь испытал обаяние пленницы. Она быстро покорила весь двор, а также и русский народ, видевший в ней легендарную княжну.

Тем временем хан Юсуф, опечаленный тем, что его дочь и внук попали в плен, не переставал добиваться их освобождения. Но угрозы старого хана мало беспокоили Ивана Грозного. Он даже не отвечал на его послания и говорил приближенным: «Его величество хан Юсуф бесится». Глубоко оскорбленный Юсуф готовился к войне, но был убит своим братом Измаилом.

Сумбека, которая и в плену не утратила вкуса к власти, упрашивала царя узаконить се развод с последним мужем, все еще жившим изгнанником в Москве, чтобы она смогла выйти за нового казанского хана. Иван Грозный отказал ей в этой просьбе, и Сумбека умерла в плену в возрасте тридцати семи лет. Память о ней не угасла. В XVIII и XIX веках ее образ вдохновлял многих русских писателей[3] и музыкантов. В 1832 году в Петербурге с большим успехом шел балет композитора Глинки «Сумбека и покорение Казани»[4], где царицу представляла знаменитая балерина Истомина.

После смерти Юсуфа его наследники непрерывно воевали друг с другом до конца XVII века[5]. Его правнук, Абдул Мурза, обратился в христианство, принял имя Димитрия[6] и получил от царя Федора титул князя Юсупова. Новый князь, славившийся своей отвагой, участвовал во всех походах царя против крымского хана и Польши. Эти войны кончились славным миром, вернувшим России все ее старинные владения.

Князь Юсупов, тем не менее, не миновал опалы и лишился половины своих владений из-за жалобы московского митрополита, который в постный день обнаружил у него гуся, поданного под видом рыбы. Правнук князя Димитрия, князь Николай Борисович, рассказывал, что однажды он был гостем императрицы Екатерины II в Зимнем дворце. Государыня его спросила, умеет ли он разделывать гуся. «Как же, – отвечал он, – могу я пренебречь чем-нибудь, что касается птицы, отнявшей у нас половину имения?» Императрица пожелала узнать анекдот, который ее очень развлек. «Ваш предок получил по заслугам, – сказала она. – А того, что у вас осталось, должно быть вам достаточно, поскольку вы могли бы еще содержать меня со всей моей семьей».

Сын князя Димитрия, князь Григорий Дмитриевич[7], был одним из ближайших советников Петра Великого. Он строил флот и активно участвовал как в войнах великого царя, так и в подготовке правительственных реформ. Его ум и исключительные способности доставили ему уважение и дружбу государя.

Его сын, Борис[8], продолжил дело отца. В двадцать лет он был послан во Францию изучать тамошние морские науки. По возвращении он, как и отец, сделался близким советником царя и, как и он, участвовал в проведении реформ.

В правление императрицы Анны князь Борис Григорьевич был назначен московским генерал-губернатором, а при императрице Елизавете – шефом учебных заведений империи. Он был очень популярен среди учеников, считавших его более другом, чем наставником. Князь Борис Григорьевич выбрал самых преданных из них и составил труппу комедиантов-любителей. Они играли классические пьесы, а также собственные произведения. Среди них был один, отличавшийся истинным талантом. Это был будущий писатель Сумароков[9], один из моих предков отцовской линии.

Появление этой труппы в то время было настоящим событием, так как во всей империи не было тогда ни одного русского театра. О труппе услыхала императрица Елизавета и пожелала видеть ее в Зимнем дворце. Государыня была настолько ею очарована, что пожелала сама заниматься костюмами актеров и предоставляла им свои собственные платья и украшения. Не без влияния князя Бориса Елизавета подписала в 1756 году приказ об устройстве в Санкт-Петербурге первого публичного театра. За артистическими увлечениями князь не забывал и о государственных делах. Он много занимался экономическими вопросами, создал речную навигационную систему, связавшую Ладожское озеро с Волгой и Окой. У князя Бориса было два сына и четыре дочери[10]. Одна из них была замужем за герцогом курляндским Петром, сыном знаменитого Бирона, фаворита императрицы Анны. Старшим сыном князя Бориса был мой прапрадед, князь Николай Борисович[11]. Он заслуживает отдельной главы.

Глава II

Князь Николай Борисович. – Его заграничные путешествия. – Его женитьба. – Архангельское. – Князь Борис Николаевич.

Князь Николай – одна из самых замечательных фигур в нашей семье. Склонный к интеллектуальным занятиям, с сильным характером, любитель путешествовать, очень эрудированный, говоривший на пяти языках, он был связан с большинством знаменитых людей своего времени, покровительствовал искусствам и наукам и был другом и советчиком как императрицы Екатерины II, так и ее преемников, царей Павла I, Александра I и Николая I.

В возрасте семи лет князь Николай был записан в один из гвардейских полков, а в шестнадцать получил офицерские эполеты. Впоследствии он дослужился до высших государственных должностей и получил все почетные отличия, вплоть до бриллиантовых эполет, предназначавшихся для членов царствующей семьи. В 1798 году он был возведен в чин Великого Командора Орденов Мальтийского и Св. Иоанна Иерусалимского. Утверждали также, что от государыни он получал и более приватные милости.

В книге под названием «Рассказы бабушки» г-жа Янькова говорит о князе Николае следующее[12]:

«Князь Юсупов был одним из крупнейших московских бар и одним из последних представителей блестящего двора Екатерины II. Императрица имела к нему большое доверие, рассказывают даже, что спальню князя украшала картина, на которой государыня и ее советник были изображены в виде Венеры и Аполлона. После смерти Екатерины II ее сын, Павел I, узнав о существовании этого полотна, приказал его уничтожить, но я сомневаюсь, что князь исполнил повеление. Что касается его распутства, то оно легко объяснимо его восточными предками и крепким телосложением. Во дворце князя в Архангельском есть коллекция более чём из трехсот портретов его любовниц. Он был женат на племяннице знаменитого фаворита императрицы

Екатерины II князя Потемкина[13], но их брак из-за ветрености князя не был особенно счастливым.

Князь Николай был очень пригож и обаятелен. Простотой обхождения он завоевал всеобщую любовь как при дворе, так и среди простого народа. В своем имении Архангельском он задавал грандиозные праздники. Последний, во время коронации Николая I, превзошел пышностью все предыдущие и поразил воображение иностранных послов и принцев. Князь Николай владел огромными богатствами, размеров которых он и сам не знал. Большой любитель произведений искусства, он собрал одну из самых значительных в России коллекций. Под старость, устав от света, он удалился в свой московский дом, где провел последние годы. Исключая бесстыдное распутство, сильно повредившее ему в общественном мнении, его можно было бы считать образцом человека».

Князь Николай значительную часть жизни провел за границей, Он был знаком со знаменитейшими писателями своего времени и по возвращении в Россию продолжал с ними переписку. Во время путешествий он приобретал множество произведений искусства как для императорского музея в Эрмитаже, так и для собственной галереи. Он добился от папы Пия VI[14] позволения двум итальянским художникам, Мазону и Росси, сделать копии с ватиканских фресок Рафаэля. Когда был создан музей в Эрмитаже, эти копии были помещены в отдельном зале, позже названном галереей Рафаэля.

В свое пребывание в Париже князь Николай часто получал приглашения на праздники в Версаль и Трианон. Король Людовик XVI и королева Мария-Антуанетта были с ним в большой дружбе. Он получил от них в подарок сервиз из севрского фарфора, украшенный цветами и головками негров, одно из лучших произведений Королевской мануфактуры, первоначально предназначавшееся для дофина.

Никто не знал, что случилось с этим драгоценным сервизом, пока в 1912 году, по случаю приезда двух французских профессоров, изучавших севрский фарфор, я не предпринял новые поиски. Тут-то сервиз и был обнаружен – в глубине одного из наших мебельных складов, где он скрывался больше века.

Князь Николай удостоился дружбы прусского короля Фридриха Великого[15] и австрийского императора Иосифа II[16]. Он был знаком с Вольтером, Дидро, Д'Аламбером и Бомарше. Последний даже сочинил оду в его честь[17]. Что касается фернейского патриарха[18], то после первой встречи с князем Вольтер написал императрице Екатерине II письмо, где благодарил ее за знакомство с человеком, интересным как обширностью познаний, так и обаянием ума.

«Месье, – отвечала императрица, – если вы довольны знакомством с князем Юсуповым, я должна вам сказать, что, со своей стороны, князь очарован вами».

В то же время она известила князя Николая о хорошем впечатлении, которое он произвел на «старого маньяка из Ферне».

В 1774 году князь Николай был в Санкт-Петербурге по случаю свадьбы его сестры Евдокии с герцогом Петром Курляндским. Церемония происходила в Зимнем дворце, в присутствии императрица. Екатерина надеялась, что этот союз будет иметь самые счастливые последствия для герцогства Курляндского. Она полагала, что обаяние и доброта княжны Евдокии будут успокаивающе действовать на раздражительный характер ее cупруга и что от этого все выиграют. Ее надежды вскоре рассеялись. Характер герцога стал еще более неприятен, чем когда-либо, и его супругa должна была выносить самое дурное обращение. Екатерина II, узнав об этом, воспользовалась свадьбой сына, великого князя Павла, чтобы под этим предлогом вызвать молодую женщину в Петербург. Герцогиня Евдокия умерла, прожив два года подле императрицы. Герцог Курляндский прислал князю Николаю на память спальню герцогини. Мебель из посеребренного дерева, с изящной резьбой, была обтянута голубым шелком. Эту драгоценную мебель установили в Архангельском, в комнате с колоннами белого мрамора и стенами, окрашенными в голубой цвет, и она стала называться «серебряная комната».

В 1793 году князь Николай женился на Татьяне Васильевне Энгельгардт, одной из пяти племянниц князя Потемкина.

Княгиня Татьяна была пленительна с самого юного возраста. Когда ей было двенадцать лет, императрица взяла ее под свое покровительство и все время держала при себе. Она быстро покорила весь двор, где у нее было множество воздыхателей.

Около этого времени в Петербург прибыла англичанка, знаменитая своей красотой и экстравагантностью, герцогиня Кингстон, графиня Бристольская. На борту своей роскошно обставленной яхты она развела экзотический сад, населенный редкими птицами.

Герцогиня Кингстон прониклась живой дружбой к юной Татьяне, которую встретила в Зимнем дворце. Накануне своего отъезда она попросила у императрицы позволения увезти ее любимицу в Англию, обязуясь сделать ее единственной наследницей огромного состояния. Екатерина II передала это предложение Татьяне. Но несмотря на то, что девушка сама очень привязалась к герцогине Кингстон, она отказалась покинуть свою страну и свою государыню.

Ей было двадцать четыре года, когда она вышла за князя Юсупова, которому уже было больше сорока. Сначала их союз был очень счастливым. У них родился сын, которого назвали Борисом[19]. В Петербурге, Москве и Архангельском, их летней резиденции, они постоянно были окружены артистами, поэтами и музыкантами. Среди ближайших друзей дома был Александр Пушкин. Князь и княгиня в своем московском доме держали для гостей специальные комнаты, где поэт часто останавливался в юности. Архангельское, где летом он бывал частым гостем, вдохновило его на множество стихов. Он сочинил в честь его хозяина оду, начинающуюся такими словами:

От северных оков освобождая мир,

Лишь только на поля, струясь, дохнет зефир,

Лишь только первая позеленеет липа,

К тебе, приветливый потомок Аристиппа…

Княгиня Татьяна была не только безукоризненной хозяйкой дома, гостеприимной и обаятельной, она была также удачливой деловой женщиной. Под ее управлением имение мужа процветало, в то же время крестьяне, жившие на их землях, ощущали улучшение условий своего существования. Она была добра и щедра. «Когда Бог нас испытывает, – говорила она, – он делает это, чтобы упражнять нашу веру и терпение».

Ее добродетели не мешали ей любить украшения. Она была страстной ценительницей драгоценностей и основала коллекцию, ставшую знаменитой. Она купила алмаз «Полярная звезда» и множество украшений с французской короны, украшения неаполитанской королевы и, наконец, уникальную и великолепную «Перегрину», знаменитую жемчужину, принадлежавшую Филиппу II Испанскому[20] и, говорят, в древности – царице Клеопатре. Жемчужина была парной той, которую царица Египта растворила в уксусе, чтобы превзойти Антония в застольных безумствах. Воспоминание об этой легенде побудило князя Николая воспроизвести на полотне знаменитые фрески Тьеполо из палаццо Лабиа в Венеции – «Пир» и «Путешествие Клеопатры». Эти копии и сейчас украшают один из залов в Архангельском.

Князь, который по-своему любил жену, предложил ей неограниченный кредит для ее покупок. Он был оригинален даже в подарках. Так, однажды он преподнес ей на именины все статуи и вазы, украшающие парк в Архангельском, в другой раз – птиц и животных для зоологического сада, который он устроил в имении. Тем не менее, их доброе согласие не было продолжительным. Старея, князь становился все распутнее. Не желая обитать в доме, где ее неверный муж жил, как паша в серале, княгиня построила в парке Архангельского небольшой павильон, названный «Каприз», и удалилась в него. Она отказалась от всякой светской жизни и всецело посвятила себя воспитанию и благотворительности. Княгиня пережила мужа на десять лет и умерла в 1841 году в возрасте семидесяти двух лет, сохранив до последних минут редкие качества своей души и доброе имя.

* * *

После лет, проведенных в разъездах по Европе и Ближнему Востоку, князь Николай вернулся в Россию и деятельно занялся попечением искусств. Он руководил устройством Эрмитажного музея и в то же время создавал в Архангельском собственную галерею из картин, которые собрал. В парке был выстроен театр, где давала представления, о которых долго вспоминали москвичи, его собственная труппа артистов и музыкантов. Архангельское стало артистическим центром, равно притягательным для иностранцев и для русских. Екатерина II, ценившая вкус и познания князя Николая, доверила ему пост директора всех императорских театров.

В Архангельском, за пределами парка, князем были построены две фабрики, фарфоровая и зеркальная. Он выписывал с Севрской мануфактуры художников ирабочих и получал оттуда сырье. Всю продукцию он оставлял у себя, чтобы делать подарки друзьям и выдающимся посетителям. Фарфор с фабричным клеймом «Архангельское 1828–1830» очень ценят коллекционеры. Пожар уничтожил фабрики и склады при них, где находилась не только продукция Архангельского, но и великолепный севрский сервиз «Роза дю Барри», купленный князем в одну из поездок в Париже.

В 1799 году князь Николай вернулся в Италию, где он провел много лет как посол при Сардинском, Римском, Неаполитанском и Сицилийском дворах.

Во время последней поездки в Париж, в 1804 году, он часто виделся с Наполеоном I. Князь был вхож в императорскую ложу во всех парижских театрах. Перед его отъездом французский император подарил ему две вазы севрского фарфора и три гобелена с изображением охоты Мелеагра.

По возвращении князь продолжал украшать свои владения в Архангельском. В память о Екатерине II, настоящий культ которой царил в имении, он повелел воздвигнуть в парке храм, на фронтоне которого была надпись: «Dеа Caterinea».

Внутри на пьедестале возвышалась бронзовая статуя царицы в виде Минервы. Перед статуей на треножнике курились благовония и ароматические растения, На стене в глубине храма была выгравирована итальянская надпись: «Tu cui concede il cielo e dietti il fato, voler il guisto e poter cio che vuoi» – «Ты, которая получила от небес дар желать справедливости, а от Судьбы – возможность ее осуществления». Некий восточный принц, проезжавший через Москву, захотел познакомиться с Архангельским и его владельцем. Князь приказал выстроить стену перед часовней и тем самым скрыть ее от взглядов гостя, так как не желал допустить, чтобы неверный попытался туда проникнуть. Говорят, что эта стена, увенчанная забавной колоколенкой в восточном стиле, была выстроена слугами князя Николая за два дня.

Его главным управляющим был француз по имени Дерусси. Он исправно исполнял требования своего хозяина, но так жестоко обращался с крестьянами, что все кругом его возненавидели. Однажды вечером его сбросили с вершины башни, а труп швырнули в реку. Виновные были разысканы, каждый получил по пятнадцать ударов кнутом, им вырвали ноздри и раскаленным железом нанесли на лица клеймо «убийца», после этого заковали и отправили в Сибирь.

Уход за парком требовал значительной ручной работы. Князь Николай, желавший превратить Архангельское в приют роскоши и красоты, изгнал со своих земель зерновые культуры. Зерно для нужд крестьян привозили из соседних имений, а сами они были заняты исключительно работами по уходу и украшению его садов.

Парк был выдержан в чисто французском стиле. Три длинные террасы, украшенные статуями и мраморными вазами, спускались к реке. В центре грабовые аллеи окаймляли длинный зеленый газон. Повсюду были разбросаны живописные рощицы и фонтаны. На берегу у самой воды возвышались четыре павильона, соединенные оранжереями двухсотметровой длины. В зимнем саду среди апельсиновых деревьев и пальм стояли мраморные скамьи и били фонтаны. Экзотические птицы и цветы создавали иллюзию вечного лета, в то время как через высокие окна был виден парк, покрытый снегом.

В зоологическом саду обитали редкие птицы, которых князь выписал из-за границы. Императрица Екатерина подарила ему семейство тибетских верблюдов. С того момента, как эти животные были отправлены из Царского Села, специальный курьер прибывал каждый день в Архангельское, чтобы известить князя о состоянии здоровья этих «путешественников».

Рассказывали, что каждый полдень из сада в направлении дворца вылетал орел и что у рыбы в пруду сверкали в жабрах золотые кольца.

В 1812 году князю Николаю пришлось покинуть Архангельское и укрыться в Туракино, где формировались русские армии перед наступлением французских войск. Он долго не получал известий из своих имений. Война окончилась, он вернулся в Москву, где нашел свой дом невредимым. Зато Архангельское сильно пострадало. Все статуи парка были изуродованы, а большинство деревьев срублено. Найдя безносыми свои мифологические божества, князь воскликнул: «Эти французские свиньи заразили сифилисом весь мой Олимп!» В доме были выбиты двери и окна, а большая часть мебели и произведений искусства валялись вперемешку на паркете. Картина разгрома и разрушений всех предметов, которые он собирал с такой любовью, была столь невыносима, что он заболел.

Князь Николай вел в Архангельском роскошную жизнь, в которой охота, балы

и спектакли сменяли друг друга без перерыва. Его безграничное богатство позволяло ему удовлетворять все свои фантазии, и на это он тратился без счета. Напротив, он выказывал странную заботу об экономии, когда речь шла о повседневных расходах. Эта скупость обошлась ему дорого. Он имел неосторожность приказать топить печи опилками, чтобы экономить дрова. Однажды вспыхнул пожар, уничтоживший все внутреннее убранство дворца.

Один из его московских друзей так описывает пожар:

«Вот последние новости из Москвы: великолепный дворец в Архангельском сгорел, и этим несчастьем обязаны скупости старого князя, который требовал, чтобы вместо дров употребляли опилки при топке печей. А от опилок до золы – один шаг. Большая часть библиотеки и множество картин сгорели. Картины и предметы искусств выбрасывали из окон, чтобы спасти от огня. У знаменитой группы Кановы «Амур и Психея» отбиты руки и ноги. Бедный Юсупов! Зачем он был так скареден? Я думаю, что Архангельское никогда ему не простит этих ран, нанесенных по его вине, и главное, надругательства над ним – появление там гарема из танцовщиц и проституток».

Вся Москва говорила о скандальной жизни, которую вел старый Юсупов. Уже давно живя врозь с женой, он содержал невероятное число любовниц, танцовщиц и крестьянок. Завсегдатай театра в Архангельском рассказывал, что, когда балетная труппа была на сцене, князь делал знак тростью, и все юные создания являлись совершенно нагими. Первая танцовщица была его фавориткой, и он осыпал ее королевскими подарками. Но главной его страстью была необычайно красивая француженка, имевшая досадную привычку пить. Когда она была пьяна, она устраивала ему адскую жизнь. Их ссоры часто переходили в настоящие драки. Посуда и безделушки так и летали, разбиваясь вдребезги. Несчастный князь был терроризирован, лишь обещание пышного подарка могло утихомирить его вспыльчивую любовницу. Ей было восемнадцать лет – ему же под восемьдесят!

Путешествия князя были непростым делом. Он никогда не передвигался без сопровождения близких друзей и любовниц, многочисленной челяди, без музыкантов с их инструментами, не говоря уж о его любимых собаках, попугаях, обезьянах и части его библиотеки. Приготовления начинались за много недель и требовалось не менее десяти карет, в каждую из которых впрягалось по шесть лошадей, чтобы перевезти князя и его свиту. Таким образом он отправлялся из Москвы в свою летнюю резиденцию, где его встречали пушечным салютом, таким же был и его отъезд.

Князь Николай Борисович умер в 1831 году в возрасте восьмидесяти лет. Он похоронен в своем имении в селе Спасском, недалеко от Москвы. Незадолго до смерти он подарил городу Санкт-Петербургу один из своих домов. Это был пышный особняк, окруженный парком из тенистых грабовых аллей. В водах окружавших его прудов отражались статуи и мраморные вазы. Дом занял один из министров, а парк стал открыт для публики, и зимой любители кататься на коньках назначали там свидания на льду.

Я не могу закончить эту краткую биографию моего предка, не посвятив несколько строк усадьбе, бывшей его самым любимым произведением. «Архангельское, – говорили о нем, – это не доходное имение, а предмет трат и удовольствий».

Я бывал во дворцах королей и принцев, мне знакомы самые роскошные и величественные среди них. Но мне не встречалось ансамбля более пропорционального и гармоничного, чем Архангельское. Нигде я не видел, чтобы творение рук человеческих так совершенно сливалось с окружающей природой. Мы не знаем, кто был истинным архитектором этого шедевра. Архангельское первоначально принадлежало князю Голицыну, который начал строительство дворца. Вынужденный от него отказаться вследствие превратностей судьбы, он продал его князю Юсупову, который продолжил работы, внеся в них важные изменения. Первоначальный проект подписан именем французского архитектора де Герна, но тот никогда не был в России, и несомненно, что его планы были исполнены русскими архитекторами[21].

Можно предположить, что князь Николай Борисович, сделавшись владельцем Архангельского, сам руководил работами с помощью итальянца Пьетро Гонзаго, в то время признанного архитектора и театрального декоратора. Князь Николай часто принимал его в своем петербургском доме и доверил ему исполнение декораций в устроенном им театре. Вполне вероятно, что итальянский художник мог участвовать в возведении и украшении Архангельского.

Я не специалист, чтобы входить в детали, поэтому опишу Архангельское таким, каким его помню.

Длинная прямая аллея вела через сосновый лес к круглому двору, окруженному колоннадой. На первом этаже дворца большие залы с колоннами, с росписями на потолках были украшены мраморными статуями и картинами известных мастеров. Два зала были специально посвящены Тьеполо и Гюберу Роберу. Красивая старая мебель, растения и цветы придавали этим комнатам, несмотря на их величественные размеры, некоторую интимность. В центре – зал с ротондой, предназначенный для праздников, открывал свои двери в парк. Все посетители Архангельского приходили в восхищение открывающейся оттуда перспективой: террасы и длинный зеленый газон, обрамленный статуями, тянулись к горизонту и терялись в синей тени леса.

Левое крыло было занято столовой и апартаментами моих родителей. На втором этаже находились комнаты мои и брата, а также комнаты, предназначенные для гостей. В правом крыле находились гостиная и библиотека в тридцать пять тысяч томов, среди них пятьсот эльзевиров[22] и Библия 1462 года, современница изобретения книгопечатания. Все книги сохранили первоначальный переплет и имели экслибрис «Ех. biblioteca Arkhangelina».

В детстве я боялся играть вблизи библиотеки, поскольку там находился автомат в человеческий рост, представлявший Жан Жака Руссо, сидящего за столом, одетого на французский манер. При запуске особого механизма автомат мог приходить в движение.

Рядом находилась коллекция старинных экипажей. Я особенно помню карету резного золоченого дерева, украшенную медальонами работы Буше, внутри обтянутую малиновым бархатом. Если поднять одну из подушек, обнаруживалось сиденье с дырой. Князь Николай, больной, но вынужденный присутствовать на коронации императора Павла, приказал устроить это удобство в своей карете.

В 1912 году, когда я распорядился переоборудовать жилые комнаты, сделав их более комфортабельными, мне пришлось остаться наблюдать за работами. Я воспользовался этим, чтобы привести в порядок гардеробы, подвалы и чердаки, где обнаружил замечательные вещи. На чердаке театра я нашел свернутые в большой рулон пыльные полотна, оказавшиеся не чем иным, как декорациями Пьетро Гонзаго. Я тотчас приказал водрузить их на место на театральной сцене, где они произвели замечательное впечатление.

Тогда же я нашел целые сундуки с фарфором и хрусталем фабрик Архангельского. Я приказал перевезти эти находки в Петербург, чтобы украсить ими витрины моей столовой.

* * *

После смерти князя Николая Борисовича Архангельское перешло к его сыну, князю Борису. Он был совершенно не похож на своего отца, у него был совсем другой характер. Его независимость, прямота и откровенность приобрели ему больше врагов, чем друзей. При выборе последних его не привлекали ни богатство ни положение. Ему были важны лишь их доброта и честность.

В тот день, когда он должен был принимать у себя царя и царицу, министр двора вычеркнул несколько имен из списка приглашенных. Князь не согласился с этим.

«Когда я удостаиваюсь высокой чести принимать государя и государыню, – сказал он, – все моё окружение должно иметь возможность при этом присутствовать».

Во время голода 1854 года князь Борис помогал своим крестьянам из собственных средств. Крестьяне любили его.

Он как мог управлял сказочным богатством, полученным в наследство. По правде говоря, князь Николай долго раздумывал, оставить ли Архангельское сыну или подарить государству. Он опасался, что в руках князя Бориса участь этого прекрасного имения переменится. Действительно, после смерти старого князя его сын тотчас поспешил превратить Архангельское в доходное имение. Большая часть произведений искусства была перевезена в Петербург, зоологический сад продан, актеры, танцовщицы и музыканты уволены. Император Николай I вмешался, но было уже поздно: непоправимое произошло.

После смерти князя Бориса все состояние унаследовала его вдова. Он был женат на Зинаиде Ивановне Нарышкиной[23], позднее графине де Шово. Их единственный сын, князь Николай[24], был моим дедом, отцом моей матери[25].

Глава III

Мое рождение. – Разочарование моей матери. – Зоологический сад в Берлине. – Моя прабабка. – Мои деды и бабки. – Мои родители. – Мой брат Николай.

Я родился 24 марта 1887 года в нашем петербургском доме, на набережной Мойки[26]. Меня уверяли, что накануне мать была на балу в Зимнем дворце и танцевала всю ночь. Наши друзья видели в этом предзнаменование, что у ребенка будет веселый нрав и склонность к танцам. Я действительно имел веселый нрав, но никогда не был хорошим танцором.

При крещении я получил имя Феликс. Моим крестным отцом был дед с материнской стороны, князь Николай Юсупов, крестной матерью – прабабка графиня де Шово. Во время церемонии крещения, проходившей в нашей часовне, священник чуть не утопил меня в купели, куда, по православному обряду, ребенка должны погрузить трижды. Меня с трудом вернули к жизни.

Я появился на свет таким слабым, что врачи не обещали мне более суток жизни, а моя худоба была такова, что старший мой брат Николай, уже пятилетний, закричал, увидав меня: «Какой ужас! Его надо выбросить в окно». Моя мать, имевшая к тому времени уже троих сыновей, двое из которых умерли в младенчестве, была так убеждена, что я буду девочкой, что приготовила все приданое розового цвета. Чтобы утешить себя в этом разочаровании, она приказывала одевать меня девочкой до пяти лет. Нисколько не уязвленный, я находил в этом повод для тщеславия. На улице я обращался к прохожим: «Полюбуйтесь, какая хорошенькая малышка». Этот каприз матери не прошел без влияния на формирование моего характера.

Одно из моих первых воспоминаний относится к посещению зоологического сада в Берлине, когда я жил в этом городе с родителями.

Я был одет в тот день в морской костюм, купленный матерью накануне, с надписью «Жан Барт» на бескозырке с ленточкой. Этим нарядом я немало гордился. В руках у меня была маленькая тросточка. В таком виде, очень довольный собой, я отправился с няней в зоологический сад. Войдя в сад, я увидал легкие повозки, запряженные страусами, и не успокоился до тех пор, пока няня не разрешила мне сесть в одну из них. Все шло хорошо до тех пор, пока, без всяких видимых причин, страус не понес, увозя меня в сумасшедшем беге по аллеям зоосада, задевая обо все легкой тележкой, которая опасно раскачивалась. Птица остановилась лишь перед своей клеткой. Сторожа и моя взволнованная нянька высадили из повозки маленького мальчика, испуганного, потерявшего по дороге бескозырку. Нянька думала успокоить меня зрелищем львов в клетке. Но поскольку эти животные упорно поворачивались к нам спинами, я пощекотал тросточкой зад одного из них, чтобы заставить его повернуться. Он этого не сделал и выразил свое презрение самым невежливым образом, не проявив почтения к прекрасному новому костюму, которым я так гордился.

Гораздо позже, во время учебы в Оксфорде, проезжая Берлин, я полюбопытствовал повидать вновь этот зоосад. Огромная обезьяна по имени Мисси, которую я угостил арахисом, прониклась ко мне такой дружбой, что ее смотритель предложил мне войти вместе с ним в клетку. Я согласился без особого энтузиазма. Мисси выразила свою радость, обвив меня длинными руками и прижав к своей мохнатой груди. Эта демонстрация любви не показалась мне очень приятной, я мечтал лишь о том, чтобы вырваться. Но лишь только я сделал попытку удалиться, обезьяна стала издавать пронзительные крики, так что смотритель, чтобы ее успокоить, посоветовал выйти с ней на прогулку. Я подал руку моей новой подруге и обошел с нею аллеи сада к великому развлечению посетителей, останавливавшихся, чтобы нас сфотографировать.

Всякий раз, проезжая Берлин, я обязательно заходил посмотреть на мою обезьяну. Однажды я нашел клетку пустой: «Мисси умерла», – сказал мне смотритель со слезами на глазах. Горе этого человека было неподдельно. Это был мой последний визит в Берлинский зоосад.

* * *

В детстве я имел довольно редкую возможность знать одну из своих прабабок.

Зинаиду Ивановну, княгиню Юсупову, ставшую во втором браке графиней де Шово. Мне было всего десять лет, когда она умерла, но ее образ тем не менее ясно запечатлелся в моей памяти.

Ее великолепная красота вызывала восхищение всех ее современников. Она вела очень веселую жизнь и имела множество приключений. У нее была романтическая любовь с каким-то молодым революционером, за которым она поехала в Финляндию, когда он был заключен в Свеаборгскую крепость. Чтобы иметь возможность из своей комнаты видеть окно любимого, она купила дом на холме напротив тюрьмы.

Когда женился ее сын, она оставила молодым дом на Мойке в Петербурге и поселилась у себя на Литейном проспекте в доме, который она приказала выстроить по образцу дома на Мойке, но меньшего размера[27].

Много времени спустя после ее смерти, разбирая ее бумаги, я нашел среди писем, подписанных самыми значительными именами того времени, письма императора Николая I, не оставлявшие никакого сомнения в характере их близости. В одном из них император предлагал ей павильон «Эрмитаж» в царскосельском парке, где приглашал ее провести лето поблизости от него. К письму был приколот черновик ответа. Княгиня Юсупова благодарила императора за любезное внимание, но отказывалась от предложения, ссылаясь на то, что имеет обыкновение жить у себя и что ее имений для этого достаточно. Тем не менее, она купила участок, смежный с императорским дворцом, и построила там павильон, бывший точной копией того, который ей был предложен[28]. Туда она приглашала и часто принимала монархов.

Два или три года спустя, поссорившись с императором, она отправилась за границу и обосновалась в Париже, в купленном ею особняке в Парк де Принс. У нее побывал весь Париж Второй империи. Наполеон III не остался равнодушным к ее очарованию и сделал ей несколько авансов, оставшихся без отклика. На балу в Тюильри ей представили молодого французского офицера с приятным лицом, но небольшим состоянием, по имени Шово. Этот красивый офицер ей понравился, и она вышла за него замуж. Она купила для него замок Керьоле в Бретани и снабдила его титулом графа, тогда как себе добилась пожалования титула маркизы де Серр.

Граф Шово вскоре умер, оставив по завещанию замок Керьоле своей любовнице. Разъяренная графиня выкупила его у соперницы за невероятную цену и подарила департаменту Финистер с условием, что там будет устроен музей.

Каждый год мы наносили визит прабабке в Париже. Она жила одна с компаньонкой в доме в Парк де Принс. Мы селились в павильоне, связанном с домом подземным переходом, и ходили к ней лишь вечером. Я видел ее, восседающей в большом кресле, спинка которого была украшена тремя коронами: княжеской, маркиза и графской. Несмотря на возраст, она все еще была красива и сохранила всю величавость походки и благородство осанки. Всегда тщательно нарумяненная и надушенная, она носила рыжеватый парик и появлялась во множестве жемчужных колье.

В некоторых отношениях она проявляла странную скупость. Так, нам она предлагала заплесневелый шоколад, который хранила в бонбоньерке из горного хрусталя, инкрустированной драгоценными камнями. Я был единственный, кто отдал ему дань, и думаю, что оттуда пошло ее предпочтение ко мне. Увидав, что я согласился на то, от чего все отказывались, добрая бабушка погладила меня, говоря с чувством: «Этот ребенок мне нравится».

Она умерла столетней, в Париже в 1897 году, оставив моей матери все свои украшения, брату дом в Парк де Принс, а мне свои дома в Петербурге и в Москве.

В 1925 году, когда я был уже беженцем в Париже, я узнал из русских газет, что большевики, обыскивая наши дома в Петербурге, нашли в спальне прабабки потайную дверь, скрывавшую гроб с телом мужчины… Я долго думал о тайне, окружавшей эту находку. Мог ли это быть скелет того молодого революционера, которого она любила и прятала у себя до самой его смерти, после того как облегчила его побег? Я вспоминал, что за много лет до того, когда я в этой самой спальне разбирал бумаги прабабки, я испытывал такое странное недомогание, что позвал лакея, чтобы не находиться там одному.

Дом в Парк де Принс долго оставался необитаемым, потом он был отдан внаем и, наконец, продан великому князю Павлу Александровичу[29]. Вновь проданный после смерти великого князя, он стал собственностью женской школы, курсов Дюпанлу, где позднее училась моя дочь[30].

* * *

Мой дед с материнской стороны, князь Николай Борисович Юсупов, сын от первого брака графини де Шово, был человеком значительным и с оригинальным характером.

С блеском закончив университет в Санкт-Петербурге, он вступил на государственную службу и всю жизнь служил своей стране.

В 1854 году, во время Крымской войны, он на свои средства вооружил и экипировал два пехотных батальона.

В русско-турецкую войну князь подарил армии санитарный поезд для перевозки раненых из примитивных полевых амбулаторий в петербургские госпитали. Его благотворительность проявлялась и в гражданской области. Он был основателем и организатором множества благотворительных начинаний, и в особенности интересовался институтом для глухонемых. Тем не менее, в его характере имелись странные противоречия: этот человек, который мог так широко тратиться на милосердие, был невероятно скареден в мелочах повседневной жизни. Так, во время путешествий он всегда останавливался в самых скромных гостиницах и снимал самые дешевые комнаты. Уезжая, он выходил по черной лестнице, чтобы избежать холла, где ждал персонал гостиницы в иллюзорной надежде получить чаевые.

Поскольку, кроме того, что ему трудно было угодить, у него был еще и подозрительный характер, он всех заставлял себя бояться. Для моей матери было страданием путешествовать с ним. В Петербурге, чтобы сократить расходы на приемы, он приказывал не освещать часть салонов, заставляя гостей толкаться в уже полных комнатах. Вдовствующая императрица[31], помнившая причуды моего деда, рассказывала нам, что за ужином на столах стояла серебряная посуда, но в вазах искусственные фрукты были перемешаны с натуральными. Тем не менее, давались праздники неслыханной роскоши и пышности. На одном из таких вечеров состоялась историческая беседа царя Александра II с французским генералом Лефло[32].

Бисмарк занял агрессивную позицию и не скрывал своих намерений «покончить с Францией». Встревоженное французское правительство отправило генерала Лефло в Санкт-Петербург с миссией добиться вмешательства царя, чтобы предотвратить конфликт. Деда попросили устроить вечер, на котором французский посланник мог бы встретиться с монархом.

В тот вечер в нашем домашнем театре играли французскую пьесу. Было условлено, что царь после спектакля будет стоять у оконной ниши в фойе, где генерал Лефло сможет его найти. Когда дед увидал их вместе, он подозвал мою мать и сказал ей: «Смотри и хорошенько запомни, что ты видишь: ты присутствуешь на историческом свидании, решающем судьбу Франции».

Александр II обещал вмешаться, и Бисмарк был предупрежден, что Россия готова к мобилизации, если Германия будет упорствовать в своих воинственных намерениях[33].

Дед страстно любил искусство и всю жизнь покровительствовал художникам. Большой любитель музыки, он сам был превосходным скрипачом, его прекрасная коллекция старинных скрипок включала Амати и Страдивари. Считая, что я унаследовал от него музыкальный дар, мать поручила профессору консерватории давать мне уроки музыки. Чтобы меня ободрить, даже достали Страдивариуса, но напрасно. После этой неудачной попытки скрипка была расстроена, а мои уроки прекратились.

Коллекции, основанные князем Николаем, были пополнены его внуком, также имевшим вкус к произведениям искусства. Витрины его рабочего кабинета содержали солидную коллекцию табакерок, ваз горного хрусталя, наполненных драгоценными камнями, и другие дорогие безделушки. От своей бабки, княгини Татьяны, он унаследовал страсть к драгоценностям. С собой он всегда носил замшевый кошелек, наполненный неоправленными камнями, которые он любил перебирать, заставляя любоваться ими своих друзей. Мне он помнится всегда забавлявшим меня тем, что катал по столу восточную жемчужину, такую красивую и столь совершенной формы, что ее даже не стали просверливать.

Дед оставил множество книг о музыке[34], а также серьезную работу по семейной Истории[35]. Он был женат на графине Татьяне Александровне Рибопьер[36]. Я не знал эту бабку, умершую до замужества моей матери. Она была слабого здоровья, что заставляло их с дедом часто бывать за границей, на водах и в Швейцарии, где у них была собственность на озере Леман. Эти частые отлучки оказались убыточными для их русских имений. Восстановление состояния и устройство наших земель, слишком часто остававшихся покинутыми, стоило многих усилий моим родителям.

Дед умер в Баден-Бадене после долгой болезни. Там я его видал в раннем детстве. Мы часто ходили к нему в гости по утрам, я и брат, в скромную гостиницу, где он жил. Обычно мы заставали его сидящим в вольтеровском кресле, ноги его были укутаны шотландским пледом. Возле него, на столике, уставленном флаконами и лекарствами, всегда бывала бутылка малаги и коробка с бисквитами. Это с ним я принимал свои первые аперитивы.

* * *

Я не знал своей бабки с материнской стороны. Она была, говорят, добра, умна и остроумна. Она была также красавицей, судя по очаровательному портрету, сделанному с нее Винтерхальтером. Она любила окружать себя компаньонками, которых мы по-русски зовем «приживалками», – лицами, обязанности которых слабо определены, но которые часто встречались в старых фамилиях, составляя часть челяди. Так, некая Анна Артамонова имела единственной обязанностью присмотр за очень красивой собольей муфтой, которую бабка хранила в картонке. Анна умерла, бабка открыла картонку: муфта исчезла. На ее месте лежала записка, написанная рукой покойницы: «Прости, Господь Иисус Христос! Будь милостив к твоей слуге Анне за ее грехи вольные и невольные!»

Бабка специально следила за воспитанием моей матери. В семь лет мать уже привыкла к светской жизни, она умела принимать гостей и поддерживать беседу. В день, когда бабка ожидала визита одного посла, она велела принять его дочери, еще совсем маленькой. Мать старалась изо всех сил, предлагала чай, бисквиты, сигареты… Все напрасно! Гость, ожидавший хозяйку дома, не обращал ни малейшего внимания на усилия девочки и не говорил ни слова. Мать уже исчерпала все свои возможности, когда ее внезапно осенило спросить: «Может быть, вы хотите писать?» Посол мгновенно оттаял. Бабка, вошедшая в этот момент, застала его хохочущим.

* * *

С отцовской стороны я знал только бабку!?[37] Мой дед, Феликс Эльстон[38], умер задолго до женитьбы родителей. Его называли сыном прусского короля Фридриха Вильгельма IV[39] и графини Тизенгаузен[40], фрейлины сестры короля, императрицы Александры. Императрица отправилась в Пруссию навестить брата, взяв с собой фрейлину. Последняя внушила сумасшедшую страсть прусскому королю, который даже хотел на ней жениться. Некоторые говорят, что романтическое приключение действительно кончилось морганатическим браком; другие, что молодая женщина отказалась от этого союза, чтобы не покидать императрицу, но что она тем не менее уступила настояниям короля и сын, родившийся от этой тайной любви, был Феликс Эльстон. Злые языки того времени видели в этом имени сочетание двух французских слов: «она удивлена» (elle s'etonne), которые должны были выразить чувства молодой матери.

Дед жил в Германии до шестнадцатилетнего возраста, Затем он отправился в Россию и поступил в армию. Позднее получил под свою команду донских казаков.

Он женился на Елене Сергеевне, графине Сумароковой, последней представительнице этого рода. Ввиду этого обстоятельства император позволил моему деду Эльстону принять титул и фамилию жены[41]. Та же милость была дарована моему отцу, женившемуся на последней наследнице князей Юсуповых[42].

Моя бабка с отцовской стороны была любезной старой дамой, маленькой и круглой, с приветливым лицом и добрым взглядом. Ее фантазии принимали забавные формы. Так, она наполняла огромные карманы своей юбки разнообразными вещами, которые называла «полезные подарки для друзей». Это было странное собрание домашних туфель, зубных щеток, лекарств и разных предметов туалета, даже самых интимных. Она раскладывала этот хлам перед нашими гостями, отыскивая на их лицах какой-нибудь признак, позволяющий выбрать предмет, подходящий для каждого. Мои родители использовали все окольные пути, чтобы заставить ее остаться в своих покоях, когда мы принимали иностранцев.

Она имела две страсти: филателию и разведение шелковичных червей. Последние наполняли дом, их находили на всех креслах, где наши гости их давили, садясь, к большому ущербу для одежды.

Когда мы были в Крыму, интерес бабки перенесся на сад. Там вновь проявилось своеобразие ее ума. Узнав, что улитки являются прекрасным удобрением для розовых кустов, она обходила имение в поисках этих моллюсков и, по возвращении, давила свой урожай, пока он не превращался в липкую кашу, которую она отдавала садовникам. Последние воздерживались от ее употребления, но, желая доставить бабушке удовольствие, никогда не упускали случая поднести ей, несколько недель спустя, особенно красивые фрукты и цветы, выросшие, как они говорили, благодаря удобрению из улиток.

Ее щедрость была безгранична. Бабка не только отдавала сама все, чем располагала, но продолжала заботиться о нуждающихся, прося для них помощи у их друзей. Она очень любила нас, меня и брата, несмотря на то, что часто бывала жертвой наших мистификаций. Одним из наших любимых развлечений было заставить ее войти в лифт и остановить его между этажами. Пока несчастная женщина, обезумев, звала на помощь, мы изображали благородных спасителей. Она всегда вознаграждала за свое очередное спасение. Тот же прием мы использовали против гостей, которые нам не нравились, но воздерживаясь от их освобождения до появления домашних, которые вскоре прибегали на их крики.

За несколько минут до смерти бабушка, верная своей странной мании, велела принести ее шелковичных червей. И, посмотрев на них в последний раз, она мирно отдала Богу душу.

* * *

«Прямо по дороге» (Droit mon chemin)[43] – таков девиз Сумароковых. Мой Отец всю жизнь был верен этому правилу. Так, по моральным качествам он превышал большинство людей нашего окружения. Физически он был высок, красив, худощав и элегантен, с темными глазами, брюнет. Хотя они располнел с годами, но сохранил крупную, энергичную походку. У него было более здравого смысла, чем настоящего ума. Его доброта проявлялась в отношениях к нижестоящим, особенно к своим подчиненным, но он был плохим дипломатом в отношениях с вышестоящими, и свобода его высказываний принесла ему определенное число врагов.

В молодости отец имел интерес к военной карьере. Он вступил в кавалергардский полк, которым впоследствии командовал, прежде чем стал генералом императорской свиты. В конце 1914 года царь послал его с поручением за границу, а по возвращении назначил генерал-губернатором Москвы[44].

Мой отец был плохо подготовлен к управлению безграничным богатством, принесенным моей матерью при замужестве. Он сделал довольно неудачные назначения. Старея, проявил черты оригинальности, напоминавшие его мать, графиню Елену. Он имел характер слишком отличный от характера моей матери, чтобы хорошо ее понимать. Прежде всего он был солдатом и не любил интеллектуальных кругов, где нравилось бывать матери. Из любви к нему она пожертвовала своими вкусами и отказывалась от многого, что могло бы сделать ее жизнь восхитительной.

Наши отношения с отцом всегда были очень отдаленными. Они ограничивались поцелуем его руки утром и вечером. Он ничего не знал о нашей жизни. Ни я, ни брат никогда не могли с открытым сердцем поговорить с ним.

Моя мать была очаровательна. Со стройной талией, тонкая, грациозная, с очень темными волосами, смуглым цветом лица и голубыми глазами, блестящими, как звезды. Она была не только умна, образованна, артистична, но исполнена самой обаятельной, сердечной доброты. Ничто не могло сопротивляться ее очарованию. Далекая от того, чтобы тщеславиться своей необычайной одаренностью, она была сама скромность и простота. «Чем больше небо вам дало, – говорила она нам часто, – тем больше вы обязаны перед другими. Будьте скромны, и если имеете в чем-то превосходство, старайтесь не дать этого почувствовать тем, кто менее одарен».

К ней сватались представители лучших родов Европы, не исключая царствующих фамилий, но она отказалась от всех партий, решив согласиться лишь на супруга, выбранного ею самой. Мой дед, уже видевший дочь на троне, отчаялся, наконец, ее там увидеть, такую нечестолюбивую. Его разочарование усилилось, когда он узнал, что она решила выйти за графа Сумарокова-Эльстона, простого офицера связи.

Мать имела природный дар танца и дар комического, позволявший ей сравняться с лучшими профессионалами. На большом придворном костюмированном балу, где все приглашенные должны были быть в костюмах бояр ХVI века, император попросил ее сплясать русского. Хотя она и не репетировала с оркестром, но так хорошо сымпровизировала, что музыканты без труда за ней следовали. Ее вызывали пять раз.

Знаменитый Станиславский, увидев ее игру в «Романтиках» Ростана на благотворительном представлении, пришел пригласить ее в свою труппу, уверяя. что ее настоящее место – в театре.

Всюду, где появлялась мать, она приносила свет, ее взгляд сиял добротой и кротостью. Она одевалась со сдержанной элегантностью, не любила украшений и, хотя располагала лучшими в мире, появлялась в них только в особых обстоятельствах.

Когда инфанта Элалия, тетка короля испанского, приехала в Россию, мои родители дали в ее честь прием в нашем доме в Москве. Она описала в своих мемуарах впечатление, произведенное на нее матерью:

«Из всех праздников, дававшихся в мою честь, меня особо поразил данный княгиней Юсуповой. Княгиня была очень красивой женщиной, она обладала такой замечательной красотой, которая остается символом эпохи; она жила в неслыханной роскоши, в окружении несравненной пышности, среди произведений искусства в чистейшем византийском стиле, в большом дворце, окна которого выходили в сумрачный город, полный колоколен. Пышная и кричащая роскошь русской жизни достигала здесь своей кульминации и переходила в самую чистую французскую элегантность. На приеме хозяйка дома была в придворном туалете, расшитом бриллиантами и чистейшим восточным жемчугом. Высокая, восхитительной пластической красоты, она носила кокошник, украшенный гигантскими жемчужинами и бриллиантами, драгоценностями, которые нашли бы место в царском венце и превращали его в целое состояние из драгоценных камней. Ослепительное сочетание фантастических драгоценностей Востока и Запада дополняло ансамбль.

Жемчужные колье, массивные золотые браслеты с византийскими мотивами, подвески с жемчугом и бирюзой, кольца, сверкавшие всеми цветами, делали княгиню Юсупову похожей на императрицу Нижней Империи».

В другой официальной обстановке все было иначе. Мои родители сопровождали в Англию великого князя Сергея[45] и великую княгиню Елизавету[46] на юбилейные праздники королевы Виктории[47]. Драгоценности были в обычае при английском дворе, великий князь порекомендовал матери взять свои лучшие украшения. Большой сак красной кожи, где они хранились, был доверен лакею, сопровождавшему родителей. Вечером по приезде в Виндзорский замок мать, одеваясь к обеду, спросила драгоценности у горничной, но сак не нашли, и в тот вечер княгиня Юсупова появилась в пышном туалете без единого украшения. На следующий день сак нашелся у немецкой принцессы, багаж которой был перепутан с багажом родителей.

В детстве моим самым большим развлечением было видеть мать за вечерним туалетом. Особенно я помню платье из бархата абрикосового цвета, дополненное соболем, в котором она была на большом обеде, данном на Мойке в честь Ли Хунг Чанга, китайского государственного деятеля, приезжавшего в Санкт-Петербург. Чтобы дополнить этот туалет, она выбрала украшение из бриллиантов и черного жемчуга. Этот обед дал ей возможность познакомиться с одним из самых курьезных проявлений китайской вежливости. По окончании трапезы два служителя в прекрасных сияющих одеждах, один с серебряной чашей, другой с павлиньим пером и салфеткой, торжественно приблизились к Ли Хунг Чангу. Он взял перо, пощекотал себе горло… и изверг весь свой обед в чашу. Мать, содрогаясь, обернулась с вопросительным видом к сидящему слева дипломату, долго жившему в Небесной Империи. «Княгиня, – сказал он ей, – вы можете считать себя крайне польщенной, поскольку этот жест Ли Хунг Чанга – дань совершенству блюд и должен показать, что его светлость готов возобновить обед».

* * *

Мать была очень любима императорской семьей[48], особенно сестрой императрицы, великой княгиней Елизаветой. Она всегда была в добрых отношениях с императором, но дружба ее с императрицей не была продолжительной. Мать была слишком независима, чтобы скрывать свои мнения, даже когда рисковала не понравиться, Под влиянием части своего окружения императрица перестала ее видеть[49].

В 1917 году придворный дантист, д-р Кастрицкий, вернувшись из Тобольска, где была заключена царская семья, передал нам последнее послание, доверенное ему царем: «Когда вы увидите княгиню Юсупову, скажите ей, что я вижу, как справедливы были ее предупреждения. Если бы они были услышаны, трагических событий, несомненно, не было бы».

Министры и политические деятели отмечали ясность взгляда матери и верность ее суждений. Она могла стать достойной наследницей своего прадеда, князя Николая, и душой политического салона. Ее скромность помешала ей сыграть такую роль, и эта возможность лишь увеличивала уважение, которым она была окружена.

Мать не была привязана к имению и доверила отцу распоряжаться им по-своему, посвятив собственную деятельность благотворительности и улучшению участи наших крестьян. Можно полагать, что, если бы она избрала другого супруга, она могла бы сыграть важную роль не только в России, но и в Европе.

* * *

Пять лет, отделявшие меня от брата Николая, сначала препятствовали нашей близости, но когда я достиг шестнадцати лет, между нами установилась большая дружба. Николай учился в школе и в Петербургском университете[50]. Не менее меня он не любил военной жизни и отказался от военной карьеры, но его характер, напоминавший отцовский, сильно отличался от моего. Он унаследовал от матери склонность к музыке, литературе и театру[51]. В двадцать два года он руководил любительской комедийной труппой, дававшей представления в частных залах. Отец, которого эти наклонности возмущали, отказывался допустить их играть в нашем театре. Николай старался устроить меня в труппу. Первая роль, которую мне доверили, был гном; раня мое самолюбие, она отвратила меня от сцены.

Николай был рослый, стройный брюнет с выразительными карими глазами под густыми бровями, широким чувственным ртом. У него был прекрасный баритон, и он пел, аккомпанируя себе на гитаре.

Став, взрослея, властным и надменным, он оставлял без внимания все мнения, кроме своего, и следовал лишь своим прихотям. Он боялся людей, посещавших наш дом, и в этом отношении я полностью разделял его взгляды. Чтобы отвлечься от скуки, внушаемой этим знатным и лицемерным кругом, мы привыкли объясняться тихо, беззвучным движением губ. Мы так этому выучились, что могли бессовестно шутить над нашими гостями даже в их присутствии. Но эта уловка в конце концов была замечена и вызвала неприязнь к нам у многих.

Глава IV

Коронация императора Николая II. – Праздники в Архангельском и нашем московском доме. – Мария, наследная принцесса Румынии. – Князь Грицко.

В 1896 году, по случаю восшествия на престол императора Николая II, мы с мая были в Архангельском, чтобы принимать многочисленных гостей, приезжавших на коронационные торжества. Среди них был наследный румынский принц[52] и его жена, принцесса Мария. Родители пригласили в их честь румынский оркестр, очень модный в Москве. Замечательный цимбалист из этой группы, Стефанеско, стал затем одним из моих обычных спутников. Я его часто приглашал в путешествия; мне доставляло огромное удовольствие его слушать, и он часто целые ночи играл мне одному.

Великий князь Сергей и великая княгиня Елизавета также принимали толпу родных и друзей в своем имении Ильинском, бывшем всего в пяти километрах от нашего. Их также часто видели на блестящих приемах в Архангельском. Императорская чета часто присутствовала на этих праздниках, блеск которых почти достигал блеска придворных балов.

Театр также оживлялся. Родители пригласили из Петербурга итальянскую оперу с Маццини и певицу Арнольдсон, а также и балетную труппу. В вечер, когда давали «Фауста», за несколько мгновений до поднятия занавеса, мать известили, что м-л Арнольдсон отказывается петь, так как на садовой сцене партер был украшен живыми цветами, запах которых ей мешал. Надо было в несколько минут заменить их зеленью. Другая же театральная декорация для меня незабываема. Все гости были размешены в ложах, а партер, превращенный в сад чайных роз, благоухал на весь зал.

После спектакля собирались на террасе, где были поставлены к ужину столы, освещенные высокими шандалами. Затем следовал фейерверк, феерическое зрелище, так слепившее мои детские глаза, что мне хотелось никогда не ложиться спать.

Праздники продолжались в Москве, куда переехали родители и их гости за несколько дней до коронации. Наш московский дом, бывший охотничий павильон Ивана Грозного, сохранил характер своей эпохи: большие сводчатые залы, мебель XVI века, комнаты с богатыми золотыми украшениями[53]. Этот декор восточной роскоши прекрасно подходил для скучных приемов. Иностранные принцы, присутствовавшие там, говорили, что никогда не видали ничего подобного.

Брат и я, считавшиеся слишком юными, чтобы участвовать в этих празднествах, остались в Архангельском. Однако нас вызвали в Москву в день коронации. И сейчас мне стоит лишь закрыть глаза, чтобы представить Кремль в иллюминации, его зеленые и желтые крыши и золоченые купола церквей.

В утро коронации мы сначала увидели кортеж, покидающий императорский дворец и направляющийся к Успенскому собору. После церемонии царь и две царицы, в мантиях и коронах, в сопровождении царской семьи и всех иностранных гостей, выходят из собора, чтобы вернуться во дворец. Золото и каменья сверкают под солнцем, особым светом освещая этот день. Такой спектакль можно было увидеть лишь в России, Когда царь и две царицы появились перед собравшейся толпой, они выглядели истинными помазанниками Божьими. Кто мог предвидеть, что двадцать два года спустя от такой пышности, такого величия останутся лишь воспоминания.

Говорят, что, одевая императрицу для церемонии, одна из ее приближенных дам поранила палец о пряжку мантии, и капля крови упала на горностаевый мех.

Три дня спустя страшная катастрофа Ходынки повергла Россию в траур. Из-за плохой организации ужасная давка возникла во время раздачи подарков государя народу, и тысячи человек были растоптаны, Многие увидели в этом зловещее предзнаменование новому царствованию.

Праздники, которые должны были последовать за коронацией, были отменены. Тем не менее, вняв дурным советам части своего окружения, Николай II дал себя убедить, что он должен присутствовать на большом балу, даваемом в тот вечер во французском посольстве. Глубокое несогласие разделило великих князей. Три брата великого князя Сергея[54], тогда генерал-губернатора Москвы, желая преуменьшить катастрофу, ответственность за которую ложилась на него, требовали, чтобы в программе празднеств ничего не менялось. Чтобы твердо выразить противоположное мнение, четверо «Михайловичей»[55] (великий князь Александр, мой будущий тесть, и его братья) вынуждены были выглядеть интригующими против старших.

После коронации родители с гостями вернулись в Архангельское. Принц румынский Фердинанд и принцесса Мария продолжили свое пребывание там. Принц Фердинанд был племянником короля Карола I[56]. Я хорошо помню короля Карола, часто приходившего к матери. Он был красив, с величественной походкой, седеющими волосами и орлиным профилем. Говорили, что он интересовался только политикой и финансами и пренебрегал женой, принцессой Виде, известной как писательница под псевдонимом Кармен Сильва. У них не было детей, поэтому принц Фердинанд оказался наследником трона. Это был человек симпатичный, но не личность, очень робкий и нерешительный как в политике, так и в частной жизни. Он был бы довольно красивым мужчиной, если бы торчащие уши непортили его лица. Он был женат на старшей дочери принцессы Марии Саксен-Кобургской и Готской[57], сестры нашего императора Александра III.

Принцесса Мария была знаменита своей красотой. В особенности дивными глазами, серо-голубыми, такими необыкновенными, что, увидав однажды, их нельзя было забыть; ее талия была тонка и стройна, как стебелек цветка. Я был совершенно покорен. Я следовал за нею повсюду, как тень; ночью вспоминал ее лицо и не мог уснуть. Однажды она меня обняла. Я был так счастлив, что вечером отказался умываться. Узнав об этом, она очень забавлялась. Много лет спустя, обедая в Лондоне у австрийского посла, я вновь увидел принцессу Марию и напомнил ей тот случай, который и она не забыла.

Тогда же, в дни коронации, я стал свидетелем события, живо потрясшего мое детское воображение. Однажды, когда мы сидели за столом, то услыхали конский топот в соседней комнате. Дверь распахнулась, и мы увидели всадника с прекрасной осанкой на великолепном коне и с букетом роз в руке, который он бросил к ногам матери. Это был князь Грицко Витгенштейн, офицер императорской свиты, обольстительный человек, известный своей эксцентричностью, от которого все женщины были без ума. Отец, возмущенный дерзостью молодого офицера, запретил ему в будущем переступать порог нашего дома.

Первым моим порывом было осудить позицию отца. Я возмущался, что он оскорбил человека, казавшегося мне настоящим героем, воплощением старинного рыцарства, который способен объяснить свою любовь таким благородным жестом.

Глава V

Мое болезненное детство. – Товарищи детских игр. – «Аргентина». – Выставка 1900 года. – Генерал Бернов. – Гюгюс. – Путешествия делают молодым

Все детские болезни обрушивались на меня и надолго оставили меня чахлым и хилым. Я был очень огорчен своей худобой и не знал, что делать, чтобы пополнеть. Реклама достоинств «Восточных пилюль» внушила мне большие надежды. Я их тайком употреблял и был очень разочарован, не получив никакого результата. Врач, ухаживавший за мной, заметив коробку от пилюль на моем ночном столике, потребовал объяснений; когда я ему поведал о моем разочаровании, он очень потешался, но посоветовал приостановить прием.

Я был под присмотром множества врачей, но отмечал предпочтением доктора Коровина, которому из-за его фамилии я дал кличку «дядя Му». Когда со своей постели я слышал его шаги, то начинал мычать, и он, чтобы дать сдачи, отвечал мне тем же. Как многие старые врачи он выслушивал меня просто через салфетку. Я любил запах лосьона, который он употреблял для волос, и долго считал, что голова врача обязательно должна хорошо пахнуть.

Мой характер оказался трудным. Я не могу без угрызений совести думать о тех, кто изматывал себя моим воспитанием. Это, во-первых, немецкая няня, поднявшая сначала моего брата, затем занявшаяся мной, и которую несчастная любовь к секретарю моего отца (а может, также и мой дурной характер) заставили потерять рассудок. Мои родители вынуждены были поместить её в лечебницу до выздоровления, и я узнал это от бывшей гувернантки матери, м-ль Версиловой, очаровательной женщины, доброй и преданной, своего рода члена нашей семьи.

Я был жалкий ученик. Моя гувернантка думала меня заинтересовать, организовав общее обучение, но я не стал менее ленив и рассеян, а мой дурной пример имел ужасное влияние на товарищей по учебе. На старости лет м-ль Версилова вышла замуж за швейцарца – воспитателя брата, г-на Пенарда, человека любезного и образованного, о котором я сохранил лучшие воспоминания. Сейчас ему 96 лет, он живет в Женеве. Его письма приносят мне отзвук того далекого прошлого, когда я часто подвергал испытанию его доброту и терпение.

После немца-пьяницы, засыпавшего каждый вечер с бутылкой шампанского, я успешно устрашил невероятное количество воспитателей: русских, французов, англичан, швейцарцев, немцев, вплоть до аббата, бывшего впоследствии воспитателем детей румынской королевы. Много лет спустя королева сказала мне, что воспоминание обо мне было кошмаром для несчастного прелата, и ей хотелось узнать, действительно ли все, что он рассказывал обо мне, было правдой. Я вынужден был заверить ее, что он ничего не выдумал! Еще вспоминаю учительницу музыки, которой я так жестоко укусил палец, что бедная женщина целый год не могла играть на пианино.

* * *

У нас не было близких кузенов в семье матери. Кутузовы, Кантакузены, Рибопьеры и Стаховичи приходились дальними родственниками; наши отношения были хороши, но довольно отдалены. То же касается германских кузенов, Елены и Михаила Сумароковых[58], которые, из-за состояния здоровья их отца, почти всегда жили за границей. Обычными товарищами для нас были дети сестры отца: Михаил, Владимир и Ирина Лазаревы[59] и две дочери дяди Сумарокова-Эльстона, Екатерина и Зинаида[60].

Мы все были влюблены в Екатерину, которая была очень хорошенькой. Ее сестра была не столь хороша, но ее любили за крайнюю любезность. Старший из Лазаревых, Михаил, по возрасту близкий моему брату, был полон ума и остроумия. Что до Владимира, то он имел род комического обаяния, делавшего его неотразимым. Подвижное и выразительное лицо и вздернутый нос придавали ему что-то клоунское. Неутомимый, задорный, он оживлял все наши собрания. Его сердце было благородно, но легкость характера не позволяла ему ничего принимать всерьез. Он смеялся над всем и всеми и думал лишь о развлечениях. Вместе мы совершали сумасшедшие эскапады, воспоминания о которых забавляют меня до сих пор достаточно сильно, чтобы я мог о них сожалеть. Его сестра Ирина имела столь же счастливый характер. У нее было множество обожателей, покоренных красотой ее египетского профиля и длинных зеленых глаз.

Дети министра юстиции Муравьева и госсекретаря Танеева[61] также входили в эту молодую банду, которая по воскресеньям и праздничным дням собиралась на Мойке. Раз в неделю г-н Троицкий, модный учитель танцев, приходил нас посвящать в грацию вальса и кадрили. Гибкий, манерный, напомаженный, пахнущий шипром, седеющая борода тщательно причесана и разделена посередине, он приходил подпрыгивающим шагом, всегда в безупречно сшитой одежде, обутый в лакированные лодочки, в белых перчатках, с цветком в бутоньерке.

Моей постоянной партнершей была Шура Муравьева, скорее привлекательная, чем умная. Танцором я был посредственным. Она мило терпела мою неловкость и никогда не сердилась на то, что я часто наступал ей на ноги. Время не изменило нашей дружбы.

По субботам бывали танцевальные вечера у Танеевых. Эти собрания всегда были многочисленными и очень веселыми. Старшая из Танеевых, большая, полная, с пухлым блестящим лицом, совершенно не была привлекательной. Она также не была особенно умна, зато очень хитра и энергична. Найти ей партнера в танцах было нелегко. Никто не мог предвидеть, что эта Анна Танеева, столь необаятельная, проникнет в доверие императорской семьи и сыграет такую пагубную роль. Не без ее влияния совершилось возвышение Распутина.

* * *

В этом возрасте, когда у ребенка все вызывает вопросы, я утомлял расспросами окружающих. Когда я просил объяснить происхождение мира, мне отвечали, что все идет от Бога.

– Но кто это Бог?

– Невидимая власть на небе.

Ответ был слишком неопределенным, чтобы удовлетворить меня, и я долго рассматривал небо, надеясь обнаружить какое-нибудь изображение или откровение, которое бы дало более точное представление о Божественном.

Но когда я пытался проникнуть в тайну происхождения сущего, объяснения, которые мне давали, казались очень неясными. Мне говорили о браке, о святости, установленной Христом. Мне сказали, что я еще очень мал, чтобы это понять, но что позднее сам все пойму. Я не мог согласиться с такими неясными ответами. Оставленный один на один с этими загадками, я их разрешал по-своему. Я представлял себе Бога как Короля Королей, сидящего на золотом троне, среди облаков, окруженного двором из архангелов. И думая, что птицы должны быть поставщиками этого небесного двора, я во время еды оставлял часть кушанья и ставил тарелку на окно. Я радовался, находя ее пустой, считая, что Король Королей принял мое подношение.

Что касается загадки рождения, я ее разрешил с той же простотой. Например, я был убежден, что яйцо, снесенное курицей, было не чем иным, как частью тела петуха, которая тут же вырастала заново, и что аналогичное явление происходит и у людей. Различия, которые я наблюдал у статуй одного и другого пола, и внимательное исследование собственной анатомии, привели меня к этому странному заключению.

Я довольствовался этим до того дня, когда был грубо разбужен действительностью в результате одной встречи в Контрексвилле, где мать была при дворе. Мне было уже двенадцать лет. Я вышел однажды после обеда прогуляться по парку. Проходя мимо источника, я заметил в окне павильона очень хорошенькую женщину, которую смуглый молодой человек крепко сжимал в объятиях. При виде явного удовольствия, которое испытывала эта обнимающаяся пара, новое чувство возникло во мне. Я тихонько приблизился, чтобы рассмотреть этих красивых молодых людей, которые не заметили моего присутствия.

Вернувшись, я рассказал матери о том, что видел. Она, кажется, вздрогнула и поспешила сменить тему разговора. Той ночью я не мог заснуть. Меня преследовало воспоминание об этой сцене. На другой день, в тот же час я вернулся к павильону, но нашел его пустым. Я собрался возвращаться, когда заметил в аллее темноволосого молодого человека, шедшего мне навстречу. Я подошел к нему и неожиданно спросил, будет ли у него сегодня свидание с молодой женщиной. Он посмотрел на меня сначала изумленно, потом рассмеялся и осведомился о причине моего вопроса. Когда я ему поведал, что был свидетелем вчерашней сцены, он сказал, что ожидает девушку в своем отеле вечером, и пригласил к ним присоединиться. Можете представить дрожь, которую у меня вызвало это предложение.

Все устроилось к облегчению моей задачи. Мать, устав, рано ушла, а отец отправился играть в карты с друзьями. Отель, который мне указал молодой человек, был рядом с нашим. Он меня ждал, сидя на лестнице. Похвалив мою точность, провел меня в свою комнату. Сказал мне, что он аргентинец; во время его рассказа к нам вошла его юная подруга.

Я не знаю, сколько времени провел с ними. Вернувшись в свою комнату, я одетым кинулся на постель и заснул мертвым сном. Этот роковой вечер внезапно открыл мне все, что до тех пор казалось загадочным. За несколько часов наивный и невинный мальчик, каким я был до того, оказался посвященным в плотские наслаждения, Аргентинец, которому я обязан этим посвящением, исчез на следующий день, и более я его никогда не видал.

Первым моим побуждением было пойти все рассказать матери, но меня сдержало чувство стыда и страха. Отношения между существами казались мне такими удивительными, что я сначала считал, что они не зависят от пола. После знакомства с аргентинцем я представлял себе знакомых мужчин и женщин в самых нелепых позах. Все ли они ведут себя так странно? Потерявшись среди нелепых картин, плясавших в моей детской голове, я порой чувствовал головокружение. Когда. немного позже, я заговорил об этом с братом, то удивился, обнаружив, что он довольно безразличен к вопросам, меня занимавшим. Я замкнулся в себе и больше ни с кем не обсуждал эту тему.

* * *

В 1900 году я с семьей отправился в Париж на Всемирную выставку. У меня сталось очень смутное воспоминание об этой выставке, куда меня таскали утром и вечером, по изнуряющей жаре, чтобы посетить павильоны, нисколько меня не интересовавшие. Я возвращался измученным и стал бояться выставки. Однажды, особенно устав, я увидел пожарный рукав. Я его схватил и направил на толпу, обливая всех, кто пытался ко мне приблизиться. Поднялись крики, толкучка, общее смятение. Прибежали полицейские. У меня вырвали шланг и отвели меня со всей семьей в комиссариат. После долгих споров, наконец, заключили, что жара помутила мой рассудок, и мы были освобождены, уплатив большой штраф. Чтобы меня наказать, родители запретили мне возвращаться на выставку, не подозревая, что исполнили таким образом мое тайное желание. С тех пор я сам гулял по Парижу с полной свободой; заходил в бары и знакомился Бог знает с кем. Но в день, когда я привел в отель несколько моих новых подружек, родители в ужасе запретили мне выходить одному.

Посещение Версаля и Трианона произвело на меня сильное впечатление. Я лишь немного знал историю Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Узнав подробности их трагического конца, я создал для себя из этих царственных мучеников настоящий культ: поместил у себя в комнате гравюры с их изображениями, перед которыми всегда стояли живые цветы.

Когда родители путешествовали за границей, их всегда сопровождал тот или иной из их друзей. На этот раз им был генерал Бернов[62], которого все неизвестно почему звали «Тетя Вотя». Толстый, очень некрасивый, с длинными усами, которыми он весьма гордился и которые можно было бы завязать у него вокруг затылка, он был похож на тюленя. На самом деле это была сама доброта: тип генерала Дуракина. Он соглашался со всеми капризами отца, который не мог без него обойтись. Он имел привычку употреблять кстати, а чаще некстати, слова «там, внутри!», и никто в точности не знал, что они означают. Эта привычка однажды сыграла с ним очень дурную шутку. Он командовал на параде гвардейским полком, который должен был пройти галопом с саблями наголо перед царской трибуной. В ту минуту, когда требовалось отдать приказ, он крикнул: «Внутри!» и поскакал во весь опор, не заметив, что его кавалеристы, смущенные этим странным приказом остались на месте.

Русские офицеры, даже вне службы, были всегда в мундире. Штатский костюм, который они не привыкли носить, придавал им странную походку, казавшуюся даже подозрительной. Так, отец и его друг возбудили недоверие ювелира Бушерона, когда принесли ему украшения матери, чтобы привести их в порядок.

Увидав драгоценности баснословной цены в руках таких подозрительных типов, ювелир решил пригласить полицию. Он оставался в заблуждении, пока отец не предъявил свои документы, и тогда рассыпался в извинениях.

Однажды я был с матерью на улице Мира, и к нам пристал продавец собак. Маленький рыжий комочек с черной мордочкой, откликавшийся на имя Наполеон, так мне понравился, что я упрашивал мать его купить. К моей великой радости она согласилась. Находя непочтительным оставить собаке имя столь знаменитого человека, я окрестил его Гюгюсом.

Восемнадцать лет Гюгюс был моим спутником, неотлучным и преданным. Вскоре он стал известным. От членов императорской семьи до последних из наших крестьян все его знали и любили. Это был настоящий парижский уличный мальчишка. Он с готовностью соглашался наряжаться и принимал важный вид, проходя перед фотографом. Он обожал конфеты и шампанское, а когда был немного пьян становился уморителен. Если у него были газы, он отправлялся к камину, поворачивался задом к очагу, с огорченным видом, как бы извиняясь.

Гюгюс имел свои симпатии, но также и неустранимые антипатии, и ничто не могло ему помешать выразить свое презрение, подняв лапу над панталонами или платьем своего врага. Так, он невзлюбил подругу матери настолько, что мы должны были его запирать, когда она к нам приходила. Однажды она прибыла в очаровательном платье розового бархата от Ворта[63]. К несчастью, Гюгюса забыли запереть. Как только она вошла, он кинулся к ней и обильно оросил низ платья. С дамой случился нервный припадок.

Гюгюс мог бы проявить себя в цирке. Одетый жокеем, он влезал на маленького пони и с трубкой в зубах изображал, что курит. У него также были охотничьи инстинкты, и он приносил дичь как настоящий охотничий пес.

Генеральный прокурор Святейшего Синода пришел к матери, и поскольку его визит, с моей точки зрения, продолжался слишком долго, я придумал отправить Гюгюса в диверсию. Раскрасив его как старую кокотку, не пожалев ни пудры, ни румян, я вырядил его в парик и платье и в таком виде выпустил в салон. Великолепно поняв, чего я от него хотел, он совершил сенсационный выход на задних лапах к смятению прокурора Синода, который не замедлил откланяться. Этого я и добивался.

Я никогда не разлучался со своей собакой, она меня всюду сопровождала, и ночью спала подле меня на подушке. Когда художник Серов писал мой портрет, он решил, что Гюгюс тоже будет в нем фигурировать. Это была, говорил он, его лучшая модель[64].

Когда Гюгюс умер, прожив восемнадцать лет, я похоронил его в саду нашего дома на Мойке.

* * *

Великий князь Михаил Николаевич[65] и его младший сын, великий князь Алексей[66], каждый год на несколько дней приезжали в Архангельское летом. Великий князь Михаил был последним сыном императора Николая I. Он участвовал в войнах Крымской, Кавказской и Турецкой. Назначенный наместником на Кавказ, он занимал этот пост двадцать два года, любимый и почитаемый всеми. По возвращении он был назначен генеральным инспектором артиллерии и Председателем Государственного Совета.

В детстве великий князь Алексей, который был старше меня на десять лет, всегда приносил мне игрушки. Я особенно помню надувного Арлекина, который, если его надуть, вдвое превышал меня ростом и был моей радостью. Радостью эфемерной, поскольку моя маленькая белка Типти не замедлила его растерзать.

Великий князь Михаил любил смотреть, как мы играем в теннис, брат и я.

Устроившись в большом кресле, он часами следил за партиями. Играя очень плохо, я посылал мячи во всех направлениях, так что однажды великий князь получил мячом в глаз. Удар был таким сильным, что пришлось вызвать одного из крупнейших в Москве специалистов, чтобы предупредить потерю глаза.

Я совершил другую неловкость в этом же роде в Павловске, летней резиденции великого князя Константина Константиновича[67]. Там были его сестра, греческая королева Ольга[68], и их мать, великая княгиня Александра Иосифовна[69], почтенная старая дама, которую прогуливали по парку в кресле на колесах. Все относились к ней с огромным почтением. Когда она так появлялась, окруженная своей семьей, в этой процессии было что-то библейское.

Важный кортеж однажды выехал из дворца, когда дети великого князя, князь Христофор, младший сын королевы Ольги и я играли в мяч на лужайке. Со своей обычной неловкостью я ударом ноги отправил мяч в сторону подходящей к нам процессии, и почитаемая дама получила его прямо в лицо.

В Петербурге великий князь Константин жил в Мраморном дворце, очень красивом, из серого мрамора, выстроенном Екатериной II для своего фаворита, князя Орлова. Я часто ходил туда играть с сыновьями великого князя. Однажды им взбрела мысль изобразить похороны президента Феликса Фора, имя которого я носил. Я добросовестно изображал мертвого во время всей церемонии. Но когда меня, наконец, отпустили, я в бешенстве задал псевдопохоронщикам трепку, оставив их всех с подбитыми глазами. С тех пор меня больше не приглашали ни в Мраморный дворец, ни в Павловск.

До пятнадцати лет у меня бывали приступы сомнамбулизма. Так, однажды ночью в Архангельском я очнулся верхом на балюстраде, окружавшей крышу террасы. Крик птицы или какой-то другой шум меня разбудил, и я очень испугался, увидав себя так высоко над пустотой. Лакей, прибежавший на мой крик, извлек меня из этого опасного положения. Я был ему так благодарен, что попросил родителей приставить его ко мне. С этого дня Иван меня не покидал, и я считал его более другом, чем слугой. Он оставался со мной до 1917 года. Во время революции мы расстались, и он ко мне не возвратился; я так и не знаю, что с ним сталось.

* * *

В 1902 году[70] родители решили отправить меня путешествовать по Италии со старым профессором живописи. Смешной вид профессора Адриана Прахова[71] не позволял ему остаться незамеченным. Маленький и коренастый, с большой головой, окруженной львиной шевелюрой и ярко-рыжей бородой, он имел вид клоуна. Мы решили называть друг друга «дон Адриано» и «дон Феличе», Путешествие началось с Венеции и продолжалось до Сицилии. Оно было очень поучительным, но, наверное, не в том роде, какого ожидали мои родители.

Уставая от жары, я был мало расположен любоваться художественными красотами Италии. Дон Адриано, напротив, лихо обегал церкви и музеи, не обнаруживая ни малейшего признака усталости. Он часами простаивал возле каждой картины и всюду устраивал лекции по-французски, с ужасным акцентом. За нами всегда следовали группы туристов, явно ослепленных профессором. Что до меня, никогда не любившего собраний, я проклинал этих взмыленных людей, вооруженных фотоаппаратами и всегда следующих за нами.

Дон Адриано щеголял в одежде, которую он считал подходящей к климату: костюм из белого альпака, соломенная шляпа и солнечный зонт с зеленой ручкой. Мы не могли выйти без сопровождения толпы мальчишек. Я был очень молод и вполне ясно осознавал, что этот комический персонаж не был тем спутником, с кем бы мечталось объехать Венецию на гондоле!

В Неаполе мы остановились в отеле «Везувий». Жара стала невыносимой, и я отказался выходить до вечера. Профессор, имевший множество знакомых в городе, проводил эти дни в их обществе, тогда как я оставался в отеле один. К концу дня, когда температура снижалась, я устраивался на балконе и развлекался, рассматривая прохожих. Мне случалось обмениваться с ними несколькими словами, но плохое знание итальянского не позволяло вступать в более длительную беседу.

Однажды вечером перед отелем остановился фиакр, чтобы высадить двух дам. Я обратился к кучеру, молодому человеку с привлекательным лицом, сносно понимающему по-французски. Я ему поведал, что мне смертельно скучно и что я бы хотел осмотреть Неаполь ночью. Он предложил быть моим гидом в этот же вечер и сказал, что заедет за мной в 11 часов. В этот час профессор крепко спал. Кучер был точен. Я на цыпочках вышел из комнаты и, не очень беспокоясь, что не имею в кармане ни единого су, поднялся в экипаж, и мы тронулись. Проследовав по нескольким пустынным улицам, итальянец остановился перед дверью в конце темного переулка. Войдя в дом, я был удивлен множеством чучел животных, среди которых был большой крокодил, подвешенный на веревочках к потолку. Я на мгновение вообразил, что мой гид привел меня в музей естественной истории. Мое опасение рассеялось, когда я увидел приближающуюся к нам полную женщину, кричаще накрашенную и сверкающую фальшивыми драгоценностями. Салон, куда она нас привела, был меблирован большими канапе розового плюша; многочисленные зеркала обрамляли стены. Я почувствовал себя несколько стесненным, но мой кучер, очень довольный, заказал шампанского и уселся возле меня, тогда как содержательница заведения устроилась по другую сторону. Женщины прогуливались перед нами, в воздухе пахло потом и вульгарными духами. Они были всех цветов, вплоть до чернокожих. Некоторые совершенно голые, другие одеты баядерками, матросами или маленькими девочками. Они ходили, покачивая бедрами и бросая на меня кокетливые взгляды. Я все больше и больше робел и пугался. Кучер и матрона добросовестно напивались, и я тоже стал пить. Время от времени они меня обнимали, говоря: «Che bello bambino!»

Внезапно дверь открылась, и я был ошеломлен, увидев своего профессора! Патронесса устремилась к нему и сжала его в объятиях как завсегдатая дома. Я же пытался спрятаться за спину кучера. Но дон Адриано уже заметил меня. Его лицо осветилось широкой улыбкой, и, подойдя ко мне, он сердечно меня обнял, воскликнув: «Дон Феличе! Дон Феличе!» Свидетели этой сцены глядели на нас с изумлением, Кучер отреагировал первым. Он наполнил кубок шампанским и поднялся, крича: «Эввива! Эввива!», и мы оказались в центре неистовой овации.

Не знаю, в котором часу окончилась эта вечеринка, но наутро я проснулся с сильной головной болью. С этого дня я не оставался больше один в отеле. После полудня, когда жара спадала, я отправлялся с профессором по музеям, а вечерами мы вели ночную неаполитанскую жизнь в компании с услужливым кучером.

Однажды я прогуливался по набережной, любуясь заливом и Везувием, когда нищий взял меня за руку и, показывая пальцем на вулкан, сказал заговорщицким голосом: «Везувий». Не сомневаясь, что это признание заслуживает вознаграждения, он попросил милостыню. Это было неплохо рассчитано, поскольку я его щедро наградил не за указание, но за развлечение, доставленное мне его нахальством.

Из Неаполя мы отправились на Сицилию посетить Палермо, Таормино и Катанью. Жара продолжалась. Этна курилась в своем снежном воротнике. Желая подышать более свежим воздухом, я предложил подняться на нее. Дон Адриано выказал мало энтузиазма, но я настаивал, и мы отправились, усевшись на ослов и в сопровождении гидов. Подъем был очень длинным; когда мы достигли кратера, мой профессор умирал от усталости. Мы решили немного пройтись, чтобы полюбоваться великолепным видом, и тут нам показалось, что почва все больше разогревается под ногами, в то время как пары вырываются отовсюду. В панике мы вскочили на ослов и стали спускаться. Гиды, которых наш испуг явно развлек, стали нас уговаривать, утверждая, что это обычное явление, которого нечего бояться. Ночь мы провели в убежище, где холод мешал нам спать. На следующий день мы обнаружили, что жара долины более терпима, чем горный холод, и решили возвращаться в Катанью без промедления. Случай, который мог оказаться трагическим, ознаменовал наше возвращение. Огибая кратер, осел профессора поскользнулся, его седок упал и покатился к пропасти. По счастью, он схватился за камень и держался, пока не подбежали проводники. Они подняли его, более мертвого, чем живого.

Перед возвращением в Россию мы провели несколько дней в Риме. Я бесконечно жалею, что не использовал такое путешествие лучше. Венеция и Флоренция произвели на меня сильное впечатление, но я был еще слишком молод, чтобы оценить их красоту, и воспоминания, вынесенные мною из этого путешествия по Италии, не содержат ничего, как было видно, особенно художественного!

Глава VI

Св. Серафим[72]. – Японская война. – Черногорки. – Ревельская встреча

В 1903 году царь Николай II, окруженный всей императорской семьей, лично возглавил церемонию канонизации блаженного Серафима, умершего со святым благоуханием в Саровском монастыре, лет за семьдесят до того!.

Хотя история Св. Серафима не связана непосредственно с историей моей и моей семьи, я считаю нужным рассказать ее здесь, поскольку она баюкала меня в детстве. Канонизация этого знаменитого монаха наделала много шума в России, когда мне шел примерно шестнадцатый год.

Отец Серафим родился в 1759 году в Курске, в семье торговца по фамилии Мошнин. Его родители были людьми честными и набожными. Он сам с детства выказывал признаки большой набожности и часами молился перед иконами.

Однажды они с матерью поднялись на строящуюся колокольню, он поскользнулся и упал с высоты более пятидесяти метров на мостовую. Мать, обезумев, торопливо спустилась, думая найти ребенка мертвым. Каково же было ее изумление и радость, когда она увидела его стоящим, и, казалось, ему не причинилось ни малейшего вреда. Шум об этом разнесся по городу, и дом Мошниных был полон людьми, хотевшими увидеть чудесного ребенка. Впоследствии он много раз был под угрозой смерти, и каждый раз чудесно спасался.

В восемнадцать лет он ушел в Саровский монастырь, но в зрелом возрасте монастырская жизнь показалась ему слишком изнеженной, и он удалился в лесной скит. Там он прожил пятнадцать лет в посте и молитве. Окрестные жители часто приносили ему пищу, которую он раздавал птицам и диким зверям, с которыми жил как с родными. Настоятельница соседнего монастыря, придя однажды его повидать, испугалась, увидав огромного медведя, спавшего у его дверей. Отец Серафим уверял ее, что медведь не сделает ей зла, поскольку это его друг и приносит ему каждый день лесной мед. Чтобы ее убедить, он послал медведя поискать меду; животное повиновалось и вернулось немного времени спустя, неся в лапах соты с медом, который Серафим отдал изумленной монахине.

Говорили, что он провел 101 день и 101 ночь, стоя на камне с поднятыми к небу руками, повторяя молитву: «Господи, сжалься над нами, бедными грешниками!

В другой раз, когда он возвратился в свой скит, неизвестные прокрались туда и потребовали у него денег. Когда он сказал, что не имеет денег, они избили его дубинами и оставили умирать. Его нашли без сознания, в крови, с разбитым черепом и переломанными ребрами. Восемь дней он был при смерти, но отказывался от всякой врачебной помощи. На девятый день ему было видение Богородицы; его состояние улучшилось и вскоре он совершенно выздоровел. Он вернулся в монастырь, где закрылся в своей келье, дав обет молчания на пять лет. К концу этого срока, светясь божественной милостью, он полностью отдался спасению ближних. Ему уже было шестьдесят шесть лет. Вся Россия его знала и чтила. Тысячи богомольцев приходили издалека просить его о помощи и о молитвах. Он всех принимал с горячим сочувствием, давал советы, утешал, исцелял.

В 1825 году император Александр I приехал повидать его и долго с ним беседовал. Затем царь отправился в Таганрог, где, говорят, умер. Его смерть или, точнее, исчезновение, окружено тайной.

Александр I знал о существовании заговора с целью добиться отречения от престола его отца, Павла I. Убийство последнего так глубоко его потрясло, что в конце жизни он решил отказаться от власти и отправиться жить в уединении в глубине сибирских лесов. Он уехал в Таганрог на Азовском море, где было объявлено, что он умер. По словам некоторых, одетый нищим, он присоединился к партии приговоренных, отправляемых в Сибирь. Там он жил в скиту в лесу, и вскоре стал известен всей Сибири под именем Федора Кузьмича.

Вторая версия считалась легендой. Но после смерти этого отшельника в его деревянной лачуге нашли несколько личных вещей с монограммой императора Александра I, а когда большевики открыли гробницы царей в Петропавловском соборе в Санкт-Петербурге, его гробница оказалась пустой. Великий князь Николай Михайлович[73], автор интересных исторических этюдов и биографии Александра I, опроверг эту легенду, но когда я стал расспрашивать его о фактах, он мне сказал, что лично сам уверен, что это действительно правда, но должен был написать противное. Это также тайна.

Однажды о. Серафима посетила русская княжна, привезшая на носилках одного из своих племянников, больного так тяжело, что врачи от него отказались. Святой отец помолился, и вскоре присутствующие увидели его с нимбом и приподнявшимся над полом. Так он пребывал в продолжение молитвы. Наконец, обращаясь к больному, он сказал, что тот выздоровеет; это и произошло в действительности. Феномен левитации во время молитвы наблюдался много раз и в других обстоятельствах.

Однажды о. Серафим был найден распростертым, неподвижным и с закрытыми глазами. Прибежавшие монахи сочли его мертвым и с плачем опустились на колени. Но отец открыл глаза и сказал им: «Господь внял моим молитвам. Я просил открыть мне часть тайн того света, и Он взял меня к себе». Но неизреченное видение, которого он удостоился, не могло быть передано словами. Он умер очень старым в 1833 году, стоя на коленях в своей келье перед иконой Богородицы. Он был погребен в Саровском монастыре. Его могила стала местом паломничества и многих чудес. В келье было найдено много его рукописей. Говорят, что Святейший Синод, ознакомившись с ними, приказал их сжечь, причины чего никто не знает. Листочек, датированный 1831 годом, случайно избежал уничтожения и хранился у монахов. Там Св. Серафим писал, что спустя некоторое время после его канонизации, которая случится летом в Сарове, в присутствии последнего царя и его семьи, для России начнется эра несчастий и прольются реки крови. Эти ужасные беды допущены Богом, чтобы очистить русский народ, вырвать его из апатии и подготовить к великой судьбе, предназначенной ему Божьим Промыслом. Миллионы русских будут рассеяны по свету и вернут его к вере примером своего мужества и смирения. Россия, очищенная и воскресшая, вновь станет великой страной, и вселенский собор будет решать выбор власти. «Все это начнется через сто лет после моей смерти, и я призываю всех русских готовиться к этим великим событиям молитвами и терпением»[74].

* * *

Японская война, бывшая одним из крупнейших заблуждений царствования Николая II, привела к самым гибельным последствиям и отметила начало периода потрясений. Россия вовсе не была готова к войне. Те, кто толкал царя к ее объявлению, предали страну и династию.

Враги России использовали общее недовольство, чтобы восстановить массы против правительства. Повсюду вспыхивали забастовки; царская семья и министры стали жертвами многих покушений. Царь должен был пойти на компромисс и дать стране конституционное правительство, учредив Думу[75]. Императрица яростно сопротивлялась этому решению. Не понимая вовсе серьезности положения, она не допускала мысли, что нет никакого иного средства для противопоставления этому недовольству.

Открытие Думы состоялось 27 апреля 1906 года. Каждый с беспокойством ожидал его, поскольку все понимали, что это важное решение было обоюдоострым оружием, которое могло быть одинаково как вредно, так и полезно для интересов России.

В назначенный час императорская фамилия появилась, в большом параде, в Георгиевском зале Зимнего дворца. В первый раз зал этого дворца видел такое разношерстное собрание, некоторые члены которого имели довольно неряшливый вид. После пения «Тебе, Господи! царь произнес свою вступительную речь. Это первое собрание произвело тяжелое впечатление на большинство присутствующих, что предвещало дурное будущее. Если бы все депутаты были истинно русскими, воодушевленными патриотическим чувством, Дума могла бы сослужить великую службу правительству, но беспокойные и вредные элементы – среди которых много евреев – замешавшиеся туда, сделали из нее очаг революции. Политическая атмосфера сгущалась; Дума периодически распускалась, а покушения умножались.

Новые осложнения возникли, когда Гучков, депутат от кадетской партии, произнес подстрекательскую речь против правительства и великих князей. Он считал недопустимым, чтобы важнейшие посты в государстве, подразумевавшие самую большую ответственность, были доверены членам императорской семьи. Их неприкосновенность позволяет, говорил он, их любовницам и протеже безнаказанно пускаться в самые подозрительные комбинации.

Две дочери короля Черногории, великие княгини Милица и Анастасия Николаевны играли при дворе решающую роль[76]. Первая была замужем за великим князем Петром Николаевичем[77]; вторая, сначала бывшая в браке с принцем Лейхтенбергским[78], второй раз вышла за великого князя Николая Николаевича[79]. В городе этих двух принцесс звали «Черная угроза»[80]. Очень занятые оккультизмом, они окружили себя подозрительными ясновидящими и пророками. Это благодаря им французский шарлатан Филипп[81], а позднее Распутин получили доступ к императорскому двору. Их дворцы были центрами теневых сил, которые так трагически околдовали наших несчастных государя и императрицу и ввергли страну в пропасть.

Мой отец, прогуливаясь однажды в Крыму по берегу моря, встретил великую княгиню Милицу в карете в обществе неизвестного. Отец поклонился, но она ему не ответила. Имев несколько дней спустя случай с ней говорить, он спросил ее о причине такого невнимания. «Вы не могли меня видеть, – ответила великая княгиня, – поскольку я была с доктором Филиппом, а когда у него на голове шляпа, он невидим, как и все, кто его сопровождает».

Одна из сестер великой княгини рассказывала мне, что, будучи ребенком, она видела, спрятавшись за занавес, прибытие Филиппа и говорила о своем изумлении, когда все присутствовавшие опустились перед ним на колени и целовали ему руку.

В Библии, в гл. 20 книги Левит написано: «И если какая душа обратится к вызывающим мертвых и к волшебникам, чтобы блудно ходить вслед их, то Я обращу лице Мое на ту душу и истреблю ее из народа ее». (Лев. 20,6)

Две великие княгини слишком поздно заметили свою неосторожность, и уже были напрасны их старания открыть глаза Их Величествам.

Летом 1906 года в Петербурге узнали, что премьер-министр Столыпин подвергся покушению в своем летнем доме. Зная, что наша мать должна была в тот день нанести визит премьер-министру, мы ужасно беспокоились до самого ее возвращения. Она нам сказала, что покушение состоялось спустя несколько минут после ее отъезда. Она только что поднялась в карету, когда услыхала взрыв. Сам Столыпин не был задет, но бомба серьезно ранила одну из его дочерей.

Несколько позже прошел слух о другом покушении, предпринятом против императорской семьи, совершавшей, как и всякую осень, плавание по финским фьордам на яхте «Штандарт».

В точности так и неизвестно, что там произошло. Одни говорили, что яхта столкнулась с миной, поставленной революционерами; другие, что налетела на камень и что только ее тихий ход предотвратил катастрофу. Что бы там ни было, Их Величества вернулись здоровыми и невредимыми на борт «Полярной звезды», которую вдовствующая императрица послала за ними.

В то же лето ожидали визита английского короля Эдуарда VII и королевы Александры[82], которые должны были встретиться с императором и императрицей в Ревеле[83]. Когда английские монархи прибыли в Ревель, на борту «Виктории и Альберта» выяснилось, что король Эдуард забыл заранее примерить русский мундир, в котором должен был встречаться с царем, а теперь только обнаружил, что не может его застегнуть. Поспешно вызванный портной объявил, что не сумеет тотчас исправить положение, и королю пришлось отправляться завтракать на борт «Полярной звезды» полузадушенным и в самом дурном настроении.

Это свидание царя с английским королем сильно обеспокоило общественное мнение в Германии. Германия считала, что опасно доверяться Англии, которую она считала худшим врагом России[84]. Многие русские разделяли это мнение; это были те же, кто осуждал союз, заключенный Александром III с Францией[85], ссылаясь на то, что монархия не может объединяться с республикой против другой монархии, и что только союз между Россией, Германией и Францией мог укрепить мир между государствами.

Императорская семья вернулась в Ревель, чтобы принять там г-на Фальера[86], президента Французской республики. Но прием, оказанный ему, не имел такого грандиозного размаха, которым был отмечен прием английских монархов. Французы не упустили этого заметить и, говорят, были крайне недовольны.

Глава VII

Наши жилища. – Санкт-Петербург. – Мойка, ее слуги и гости. – Ужин в «Медведе»

Наши сезонные перемещения обусловливались почти неизменным порядком: зима делилась между Петербургом, Царским Селом и Москвой; летом мы жили в Архангельском, осенью в нашем имении Ракитное, к концу октября мы уезжали в Крым. Мы редко ездили за границу. Иногда родители возили нас с братом на свои многочисленные заводы и земли, рассеянные по всей России; некоторые из них были настолько отдалены, что мы так дотуда и не добрались. Одно из этих владений, расположенное на Кавказе, простиралось на 200 километров по берегу Каспийского моря. Там было столько нефти, что она словно пропитала почву, и наши крестьяне смазывали ею колеса телег.

Для этих дальних переездов у нас был свой вагон, где мы располагались гораздо лучше, чем в домах, которые не всегда были готовы к нашему приезду. В вагон входили через вестибюль, который летом был вроде веранды, там ставились вольеры, и пение птиц перекрывало монотонный шум поезда. В салоне-столовой, обшитом красным деревом, сиденья были обтянуты зеленой кожей, а окна обрамлены шторами из желтого шелка. Далее следовали спальни родителей, брата и моя, обе очень веселые, обитые кретоном со светлой деревянной обшивкой, и ванная комната. Завершали наши апартаменты несколько купе, предназначенные для друзей. Персонал, всегда многочисленный, занимал купе перед кухней, находившейся в конце вагона. Другой вагон, устроенный на тот же манер, стоял на русско-германской границе для заграничных поездок, но мы так никогда его и не использовали. Во всех поездках нас сопровождала толпа людей, без которых отец не мог обойтись. Мать предпочла бы, чтобы было по тише, но она всегда старалась быть любезной с друзьями отца. Что касается нас с братом, то мы их не любили, поскольку они лишали нас общения с матерью. Надо сказать, что эта антипатия была взаимной.

* * *

Санкт-Петербург, прозванный Северной Венецией из-за своего расположения в дельте Невы, был одной из прекраснейших столиц Европы. Невозможно представить себе красоту Невы с ее набережными из розового гранита и великолепными дворцами по берегам. Гений Петра Великого и Екатерины II чувствуется в безукоризненном порядке сооружений.

Императрица Александра поручила немецкому декоратору сделать рисунок решетки сада, разбитого перед Зимним дворцом. Этот дворец, выстроенный в начале ХVIII века императрицей Елизаветой, – шедевр знаменитого архитектора Растрелли. Решетка была чудовищна, но, что бы ни делали, чтобы его обезобразить, Зимний дворец всегда сохранял свое величие.

Петербург не был городом целиком русским. Он испытал европейское влияние, привнесенное императрицами и великими княгинями, которыми двести лет становились иностранные принцессы, чаще всего немецкие, а также присутствием дипломатического корпуса. За исключением нескольких семей, сохранивших традиции старой Руси, большинство аристократов стали космополитами. Они часто жили за границей, и их предпочтение всего иностранного доходило до снобизма. Сделалось хорошим тоном отправлять белье для стирки в Париж или Лондон. Большинство современников матери подчеркнуто говорило только по-французски, а по-русски с иностранным акцентом. Нас с братом эти манеры раздражали, и мы старым дамам, обращавшимся к нам по-французски, всегда отвечали по-русски. Нас находили смешными и плохо воспитанными. Мы об этом не заботились, предпочитая этому напыщенному обществу богемные круги, которые нас развлекали.

Как и повсюду, чиновники в большинстве своем были людьми коррумпированными и бессовестными, раболепными перед высшими, думающими лишь о собственных интересах и совершенно не имеющими национального чувства. Что касается «интеллигенции», это было скопление беспорядка и анархии, очень опасное для страны.

С преобладающими еврейскими возмутителями, эта группировка старалась поднять народ против правительства и аристократии, сея повсюду ненависть и вражду. Когда ее представители взяли власть при Керенском, они показали свою неспособность управлять.

Императорские театры Петербурга и Москвы заслужили свою славу. Уже к середине ХVIII века они являлись в полном смысле русскими театрами, хотя большинство актеров были иностранцами. Первый национальный театр был создан в 1756 году в царствование Елизаветы по инициативе ее советника, князя Бориса Юсупова. Русский театр обрел новую жизнь, когда императрица Екатерина II доверила моему предку дирекцию всех императорских театров. Можно сказать, что влияние князя Николая легло в основу развития русского театра, высокий художественный уровень которого поддерживается до сих пор, несмотря на все трагические потрясения.

В России все обрушилось, кроме театра.

Благодаря инициативе Сергея Дягилева, первым открывшего Западной Европе богатства русского искусства, опера и балет приобрели мировое признание. Кто не помнит энтузиазма, возбужденного их первым появлением в Париже на сцене Шатель в 1909 году? Дягилев умел окружать себя исключительными артистами: Шаляпин – незабываемый Борис Годунов, такие декораторы, как Бакст и Александр Бенуа, танцовщики и танцовщицы, как Нижинский, Павлова, Карсавина и сколько других! Эти артисты зачастую были за границей известны не менее, чем в России, и многие из них воспитали учеников, которые теперь поддерживают традиции императорского балета.

А вот наши актеры, как и все русское драматическое искусство в общем, менее известны за границей. Лишь в России можно было услышать наших великих актеров в классическом репертуаре или в постановках, основанных на национальном фольклоре. Пьесы Островского, Чехова, Горького всегда шли с величайшим успехом. Мы с Николаем никогда не пропускали хорошего спектакля и не упускали возможности лично познакомиться с некоторыми из этих блестящих исполнителей.

* * *

Наш петербургский дом находился на набережной Мойки. Фасад его выделялся своими пропорциями. Очень красивый внутренний двор, полукруглый и с колоннадой, одной стороной выходил в сад.

Это жилище было подарено императрицей Екатериной II моей прабабке, княгине Татьяне. Дом был наполнен произведениями искусства, как настоящий музей, и осматривать его никогда не надоедало. К несчастью, изменения, сделанные моим дедом, сильно его изуродовали, только несколько салонов, бальный зал и картинные галереи сохранились с ХVIII века. Эти галереи вели в маленький театр в стиле Людовика ХV.

В нем шли представления, а после спектакля там накрывали ужин – исключая дни больших приемов, собиравших иногда более двух тысяч человек. Ужин тогда подавали в галереях, а фойе предназначалось для императорской фамилии. Эти приемы всегда удивляли иностранных гостей. Их поражало, что в частном доме можно предложить стольким приглашенным горячий ужин на севрском фарфоре или серебряной посуде.

Наш старый метрдотель Павел никому не уступал привилегии прислуживать императору. Он был уже очень стар и подслеповат и частенько проливал вино на скатерть. В последний раз, когда на Мойке принимали государя, он отсутствовал: от него постарались скрыть этот прием. Царь заметил его отсутствие и с улыбкой сказал матери, что в этот вечер скатерть имеет шанс остаться чистой. Но в конце концов старый Павел появился, как привидение, с манишкой на груди, и неверными шагами направился прямо к креслу государя. Там, на своем месте, он оставался до конца ужина. Чтобы сберечь скатерть, Николай II заботливо поддерживал руку старика, когда тот наливал ему питье.

Павел служил у нас больше шестидесяти лет. Он знал всех знакомых моих родителей и обходился с ними в зависимости от своих симпатий и антипатий, никогда не считаясь с их достоинствами или рангом; приглашенный, не пользовавшийся его расположением, мог остаться без вина или десерта. Когда генерал Куропаткин[87], руководивший неудачными военными действиями на Дальнем Востоке в 1905 году, случался среди гостей, наш старый метрдотель поворачивался к нему спиной, выражая свое презрение, плевал на пол и отказывался обслуживать его за столом.

Назову еще Григория, нашего главного швейцара, в треуголке с плюмажем и алебардой. Этот был менее суров к незадачливому генералу. Однажды в 1914 году мы принимали вдовствующую императрицу; Григорий приблизился к ней и сказал: «Знает ли Ваше Величество, почему при назначении командующих армиями был забыт генерал Куропаткин? Если бы он получил командование, он мог бы искупить свой ошибки в войне с Японией». Императрица передала сыну слова нашего швейцара. Через две недели мы узнали, что генерал Куропаткин получил командование дивизией!

Наши домашние были очень преданы нам и усердно исполняли свои обязанности. В эпоху, когда дома еще освещались свечами и лампами, в осветителях состояло довольно большое число слуг. Слуга, руководивший этой командой, был так огорчен введением электричества, что с горя запил и вскоре от этого умер.

Наши слуги набирались отовсюду понемногу: арабы, татары, негры и калмыки оживляли дом своими пестрыми костюмами. Все они были под присмотром Григория Бужинского. Когда большевики пришли грабить наше жилище, этот верный слуга показал, как безгранично он был предан нам: он умер под пытками, но так и не выдал палачам тайников, где были спрятаны наши драгоценности и другие ценные вещи. Жертва оказалась напрасной, потому что все было найдено несколько лет спустя, но это не умалило его подвига, и я хочу воздать здесь должное героической верности Григория Бужинского, который не отступил перед ужасной смертью, чтобы не предать своих хозяев.

Подвалы Мойки были лабиринтом бронированных комнат, герметически закрывавшихся, специальное устройство позволяло заливать их водой в случае пожара. В этих подвалах хранились не только бесчисленные бутылки вина лучших марок, но и столовое серебро и фарфоровые сервизы для больших приемов, а также многочисленные произведения искусства, которым не нашлось места в галереях и в салонах. Из них можно было бы создать музей, и я возмущался, видя их заброшенными в пыли и забвении.

На первом этаже находились апартаменты отца, выходившие на набережную Мойки. Они были довольно уродливы, но буквально набиты произведениями искусства и ценными безделушками: картинами старых мастеров, миниатюрами, бронзой, фарфором, табакерками и прочим. В это время я не очень увлекался произведениями искусства, но моей страстью, несомненно наследственной, были каменья. Одна из витрин содержала три статуэтки, которые мне особенно нравились: Будда, вырезанный из рубина, Венера из сапфира и бронзовый негр, держащий корзинку, полную драгоценных камней.

Рядом с рабочим кабинетом отца находился мавританский зал, выходивший в сад. Этот зал, щедро украшенный мозаикой, был точной копией комнаты в Альгамбре: мраморные колонны окружали центральный фонтан, вдоль стен стояли диваны, покрытые персидскими тканями. Мне нравилась эта комната своим восточным, полным неги стилем; Я любил здесь предаваться мечтам, В отсутствие отца я устраивал там живые картины. Сидя на диване, в драгоценностях матери, я представлял себя сатрапом, окруженным рабами… Однажды я сочинил сцену, изображавшую наказание непокорного раба – в данном случае Али, одного из наших слуг-арабов. Он, распростершись, делал вид, что молит о прощении. В тот момент, когда я занес кинжал, чтобы поразить виновного, открылась дверь и вошел отец. Нечувствительный к моим режиссерским талантам, он ужасно рассердился и закричал: «Вон отсюда!» И все мы, и сатрап, и рабы, убежали, толкаясь. С тех пор мне был запрещен доступ в мавританский зал.

С противоположной стороны от апартаментов отца, в конце анфилады залов, находился музыкальный салон, где покоилась коллекция скрипок и где никто никогда не музицировал.

Комнаты матери были на втором этаже и выходили в сад. На этом этаже были также парадные залы, гостиные, бальный зал и картинные галереи, примыкавшие к театру. Моя бабка с отцовской стороны, брат и я жили на третьем этаже, где была также домашняя церковь.

Настоящим сердцем дома были комнаты матери. Они казались как бы отблеском ее утонченной личности, отражением и продолжением ее доброты и милосердия. В ее спальне, обтянутой голубым узорчатым шелком, стояла мебель розового дерева, украшенная инкрустациями; в длинных витринах хранились ее украшения. В приемные дни двери были открыты, и всякий мог полюбоваться на великолепные драгоценности матери. Эта комната заключала тайну: в ней часто слышался голос женщины, звавшей каждого по имени. Горничные прибегали, думая, что хозяйка их зовет, и никого не находили. Мы с братом сами много раз слышали эти таинственные призывы.

В малой гостиной стояла мебель, принадлежавшая некогда Марии-Антуанетте, стены украшала живопись Буше, Фрагонара, Ватто, Гюбера Робера и Грёза, люстра горного хрусталя была из будуара маркизы де Помпадур. Самые ценные безделушки были рассеяны по столам и витринам: золотые или эмалевые табакерки, пепельницы, аметистовые, топазовые, нефритовые, в золотых оправах, инкрустированных камнями. Мать обычно находилась в этой комнате, всегда полной цветов. Если она была вечером одна, мы с братом там с ней обедали. Накрывали круглый стол, освещенный хрустальными канделябрами. Светлый огонь, мерцающий в очаге, и пламя свечей заставляли сверкать кольца на тонких пальцах матери.

Я всегда с умилением вспоминаю наши вечера счастливой близости в этой очаровательной малой гостиной, изысканном обрамлении изящной женщины. Мы испытывали тогда минуты полного счастья. Нам было невозможно в тот миг предвидеть или просто представить себе несчастья, ожидавшие нас в будущем.

* * *

С приближением Рождества на Мойке воцарялось большое оживление. Приготовления длились много дней. Взобравшись на лестницы, мы вместе со слугами украшали огромную елку, верхушка которой достигала потолка. Сверкание стеклянных шаров и «волос ангела» особенно очаровывало наших восточных домочадцев. Нетерпение возрастало с прибытием поставщиков, приносивших подарки, предназначенные для наших друзей. В день Рождества нашими гостями были в основном дети нашего возраста, приезжавшие с чемоданами для подарков. После раздачи подарков мы пили шоколад с вкуснейшими пирожными. Затем все дети собирались в зале для игр, где были «русские горки».

Мы много веселились, но праздник, как правило, оканчивался дракой, в которой я первый и участвовал, радуясь возможности поколотить тех из товарищей, которые мне не нравились и были слабее меня.

На следующий день устраивался другой праздник – для слуг и их семей. За месяц до него мать заводила лист, где всякий мог написать, какой подарок он хотел бы получить. Молодой араб Али, игравший роль приговоренного в памятном представлении в мавританском зале, попросил однажды «блестящую игрушку», имея в виду не что иное, как диадему из жемчуга и бриллиантов, которую мать надевала, отправляясь на бал в Зимний дворец. Али был буквально ослеплен, когда мать, всегда одевавшаяся просто, показалась ему в придворном туалете и усыпанная каменьями. Он несомненно принял ее за какое-то божество, поскольку распростерся перед ней, и потребовались неимоверные усилия, чтобы уговорить его оставить эту позу.

Пасха праздновалась с большой торжественностью. Ближайшие друзья и большинство слуг были с нами на службах Святой недели в нашей церкви, в том числе и на полночном богослужении, которое по православному обряду совершается в ночь перед Воскресением. После службы для многочисленных гостей устраивали ужин. Это пиршество всегда происходило в традициях Гаргантюа: молочный поросенок, гуси, фазаны. Лилось рекой шампанское, приносили пасхальные куличи, украшенные бумажными розами и окруженные горами крашеных яиц. На следующий день после такого пиршества мы почти все бывали больны.

После еды мы с родителями спускались в буфетную. Мать следила, чтобы слуги всегда были хорошо накормлены, и их стол почти не отличался от нашего. Мы желали им счастливой Пасхи и по старому русскому обычаю троекратно целовались с каждым.

Одной из причуд отца было постоянно менять столовую, мы почти каждый день обедали в другой комнате, что серьезно осложняло обслуживание. Мы с Николаем часто опаздывали и иной раз должны были обежать весь дом, прежде чем находили, где накрыт обед.

Родители держали открытый стол, и число приглашенных никогда не было известно заранее. Многие из тех, кто наводнял наш дом в часы трапез, часто с детьми, были людьми нуждающимися, они более или менее поддерживали свое существование за счет богатых семей, поочередно у них обедая. Этих можно было извинить. Других в меньшей степени, таких, например, как одна старая дама, очень богатая, владелица прекрасного дома, сделавшая правилом всегда есть у других. Она приезжала с большим опозданием и, входя, кричала с невероятным апломбом: «Еда дикарей окончена, я хочу завтракать спокойно!»

Генерал Бернов, о котором я говорил выше, и княжна Вера Голицына, подруга матери, терпеть не могли друг друга и не упускали случая за столом или в ином месте обменяться колкостями. Однажды вечером, когда генерал был особенно не в духе, он отказался проводить княжну домой, как было условлено. «Идите, – сказала она ему, – Вы всегда одинаково глупы как по приезде, так и по отъезде!» У нее был ревматизм в пальце правой руки, и она часто обсасывала этот палец, уверяя, что таким образом облегчает свои страдания. Я всегда отказывался целовать ей руку. Собственное безбрачие было темой постоянных се сожалений; «Мне жаль, что я осталась старой девой, – часто говорила она матери, – и никогда не узнаю, как это происходит».

В Петербурге жила одна старая дама, офицерская вдова, которая была постоянно влюблена в генерала, командовавшего кавалергардским полком. С этой особой преданностью форме сочеталось ее безобразие, отнимавшее у нее всякий шанс на взаимные чувства. Она усугубляла его, ужасно красясь и надевая русый парик. Когда отца назначили командовать кавалергардами, он получил в наследство и эту страсть, неотделимую от должности. Добрая дама преследовала его усердно и непрерывно. Она стояла у входа в клуб, куда он ходил после обеда, и посылала ему поцелуи, когда видела его в окне. Любовные письма, которые она ему посылала, подписывала: «Твоя фиалка». Летом она ездила на маневры в своей карете.

Великий князь Николай Михайлович внушил двойную страсть двум сестрам, старым девам, которых каждое утро видели шагающими по набережной перед его дворцом. Они всегда были одинаково одеты, их сопровождал слуга в ливрее, несший за ними меховые накидки, зонты и калоши. Они напоминали двух старых грифонов. Всякий раз, как перед дворцом великого князя проезжал кортеж, две старые безумицы делали глубокий реверанс.

Две другие сестры, столь же богатые, сколь и уродливые, жившие в провинции в длительном безбрачии, вбили себе в голову проникнуть в высшее петербургское общество. В расчете на грядущие приемы в столице ими был куплен прекрасный особняк. Они его крикливо меблировали, наняли великолепного метрдотеля, множество слуг разодели в яркие ливреи и, совершив все это, разослали приглашение в аристократические круги. Приглашение, полученное моими родителями, содержало следующее: «Дорогие князь и княгиня, чем голодать у себя, приходите обедать к нам в субботу в 8 часов». Родители из любопытства отправились на этот обед и нисколько не были удивлены, найдя там всех своих друзей.

Конечно, петербургское общество состояло не из одних кривляк. Все иностранцы, приезжавшие в Россию, дружно говорят, что встречали там множество интересных, образованных, значительных людей, великолепных собеседников. Если я неплохо знал чудаковатых и нелепых личностей, то это потому, что они забавляли отца. Я часто восхищался добротой и терпением матери, видевшей свой дом наполненный марионетками и принимавшей всех с неизменной приветливостью. Тем не менее, должен признаться, что унаследовал в некоторой степени эту склонность отца. Меня всегда тянуло не только к шутам, но и к неуравновешенным и полусумасшедшим. Я нахожу в их причудах самобытность и фантазию, недостающую многим, и это забавляет меня.

* * *

Каждый год на несколько зимних месяцев к нам в Петербург приезжала наша тетка Лазарева. Ее всегда сопровождали дети, Михаил, Владимир и Ирина, второй был примерно моего возраста. Я уже говорил о кузене Владимире, сообщнике и товарище моих проказ. Последняя из них стоила нам многолетней разлуки.

Должно быть, нам было лет по двенадцать – тринадцать, когда однажды вечером, в отсутствие родителей, нам вздумалось выйти в женском обличье. Гардероб матери содержал все необходимое для выполнения этого прекрасного замысла. Одетые, накрашенные, увешанные драгоценностями и закутанные в шубы, слишком длинные для нас, мы спустились по потайной лестнице, разбудили парикмахера и выпросили у него парики якобы для маскарада.

Вырядившись таким образом, мы обежали город. На Невском проспекте, месте сбора всех петербургских проституток, нас не замедлили заметить. Чтобы отвязаться от тех, кто к нам приставал, мы отвечали по-французски: «Мы уже взяты», и важно шли дальше. Мы надеялись окончательно от них избавиться, зайдя в «Медведь», модный тогда ресторан. Не снимая шуб, мы заняли столик и заказали ужин. Там было ужасно жарко, и мы задыхались в своих мехах. На нас смотрели с любопытством. Офицеры присылали нам записки с приглашением отужинать в отдельном кабинете. Шампанское ударило мне в голову, сняв бусы из жемчуга, я сделал из них лассо и стад набрасывать его на головы сидящим за соседним столиком. Как и следовало ожидать, нитка порвалась и жемчужины рассыпались, к великой радости присутствующих. Забеспокоившись оттого, что оказались в центре всех взглядов, мы сочли благоразумным скрыться. Отыскав большинство жемчужин, мы отправились к выходу, как вдруг явился со счетом метрдотель. Поскольку мы были без денег, пришлось пойти к директору и все ему рассказать. Этот человек был полон снисхождения. Он повеселился над нашей выходкой и даже дал нам денег на карету. Приехав на Мойку, мы обнаружили, что все двери заперты. Я позвал через окно моего верного Ивана, который смеялся до слез, увидев нас в таком наряде. Но на следующий день все дело было испорчено. Директор «Медведя» прислал отцу оставшийся жемчуг, найденный в ресторане, и… счет за ужин!

Мы с Владимиром были на десять дней заперты в комнате с запрещением выходить. Немного спустя тетка нас покинула и увезла детей, и прошло много лет, прежде чем я вновь увидел кузена.

Глава VIII

Москва. – Художник Серов. – Таинственное явление. – Соседние имения. – Спасское Село

Петербургу я предпочитал Москву. Москвичи меньше испытывали иностранное влияние, оставаясь глубоко русскими. Москва была истинной столицей России царей.

Старые аристократические семьи вели здесь ту же патриархальную жизнь в прекрасных городских домах, что и в окрестных летних резиденциях. Сохраняя во многом старинные традиции, они мало сообщались с Петербургом, который считали слишком космополитичным.

Богатые купцы, все происходившие из крестьян, были в Москве особым классом. Их красивые и большие дома часто хранили действительно ценные произведения искусства. Многие из них еще носили русскую рубаху, широкие штаны и большие сапоги, тогда как их жены одевались у лучших парижских портных, украшались прекрасными драгоценностями и соперничали в элегантности с гранддамами Петербурга.

Московские дома были открыты всем. Гостей проводили прямо в столовую, где они находили всегда накрытый стол с закусками и графинами, наполненными всевозможными сортами водки. Сколько бы ни было времени, гость должен был поесть и выпить.

Большинство богатых семей владело имениями в окрестностях города, где они жили по обычаям старой Московии и демонстрировали ее легендарное гостеприимство. Друзья, приезжавшие на несколько дней, с тем же успехом могли бы остаться на всю жизнь, а вслед за ними и их дети, вплоть до нескольких поколений.

Москва, как Янус, имела два лица: с одной стороны, святой город со множеством церквей – ярко раскрашенных, с золочеными куполами, с часовнями, где тысячи свечей горели перед иконами, с высокими стенами монастырей и толпой верующих, теснящихся во всех храмах; с другой – город веселый, шумный, оживленный, город роскоши и удовольствий, зрелищ и кутежей. Пестрая толпа тянулась вдоль улиц, где звенели колокольчиками тройки, мчались лихачи, проносились стрелой великолепно запряженные элегантные экипажи, которыми правили молодые статные кучера, зачастую участники галантных похождений своих клиентов.

Эта смесь набожности и распущенности, религии и кутежа была обычна для Москвы. Москвичи безоглядно отдавались своим страстям и капризам, но молились так же, как грешили.

Москва, большой промышленный центр, была не менее богата умственно и художественно.

Оперная и балетная труппы Большого театра соперничали с петербургскими.

Драматический и комедийный репертуар Малого театра был почти такой же, как в Александринском, и постановки в нем были не хуже. Прекрасные артисты были воспитаны в уважении великолепных традиций. В конце прошлого века Станиславский создал Художественный театр. Директор и гениальный постановщик, он подтвердил это вместе с такими значительными людьми, как Немирович-Данченко и Гордон Крэг. Несравненный дар воспитания актеров позволил ему создать первостепенный ансамбль и самые незначащие роли поручать артистам высшего класса. Ничего условного в интерпретации и постановке: это было само отражение жизни.

Я был завсегдатаем и поклонником московских театров. Так же часто я ездил слушать цыган в рестораны «Яр» и «Стрельна». Они были много лучше петербургских. Имя Вари Паниной останется в памяти всех, кто имел счастье ее слышать. До преклонного возраста эта очень некрасивая женщина, всегда одетая в черное, очаровывала слушателей своим серьезным, патетическим голосом. В последние годы жизни она вышла замуж за восемнадцатилетнего кадета. На смертном одре она попросила брата сыграть ей на гитаре «Лебединую песню», когда-то исполнявшуюся ею с огромным успехом, и испустила дух на последней ноте.

* * *

Наш московский дом был построен в 1551 году царем Иваном Грозным[88]. Тогда он был окружен лесами и служил ему охотничьим приютом. Многокилометровый подземный ход связывал его с Кремлем. Строили дом Барма и Постник, которым Москва обязана своим знаменитым храмом Василия Блаженного. Чтобы быть уверенным, что они никогда не повторят такого чуда, Иван Грозный наградил художников и затем приказал обрезать им языки и руки и выколоть глаза. Жестокости этого безжалостного государя всегда сопровождались угрызениями совести и суровым покаянием; он был, кроме прочего, человеком редкого ума и большим политиком.

Царь никогда не жил в этом доме подолгу. Он устраивал там великолепные праздники и возвращался в Кремль подземным ходом. Этот лабиринт секретных помещений имел множество выходов, позволявших ему появляться в то время и в том месте, где его меньше всего ожидали.

У него была богатейшая библиотека, которую он приказал замуровать в подземелье, чтобы уберечь от довольно частых пожаров. Из свидетельств историков известно, что она и поныне там, но многочисленные обвалы сделали напрасными все попытки отыскать проходы к ней.

После смерти Ивана Грозного это здание оставалось заброшенным более полутора веков. В 1729 году Петр II подарил его князю Григорию Юсупову.

Реставрационные работы, предпринятые моими родителями в конце прошлого века[89], открыли знаменитый подземный ход. Проникнув туда, обнаружили длинное помещение, где к стенам были прикованы ряды скелетов.

Дом был выкрашен в яркие цвета, в старом московском стиле. Он выходил одной стороной на парадный двор, а другой в сад. Все залы были сводчатые и украшены живописью, в самой большой была коллекция прекрасных золотых монет; портреты царей в скульптурных рамах украшали стены. Остальное состояло из множества маленьких комнаток, темных переходов, крошечных лестниц, ведущих в подземные тюрьмы. Толстые ковры поглощали все звуки, и тишина усиливала впечатление тайны. Все в этом доме возбуждало память о грозном царе. На втором этаже, в том же месте, где находилась часовня, раньше были ниши с решетками, а в них скелеты. Мне казалось, что души этих несчастных должны часто посещать эти места, и меня в детстве часто охватывал страх, что я увижу призрак какого-нибудь казненного.

Мы не любили этот дом, где трагическое прошлое было столь живо, и никогда долго не жили в Москве. Когда отца назначили генерал-губернатором, мы поселились в пристройке, соединенной с главным домом зимним садом. Сам дом был предназначен для праздников и приемов.

Некоторые тогдашние москвичи отличались оригинальностью. Отец любил окружать себя чудаками, общество которых его рассеивало. Это были в большинстве своем члены разных обществ, где он числился почетным председателем: собаководов, птицеводов и, особенно, центра пчеловодства, члены которого, пчеловоды, принадлежали к очень распространенной в России секте скопцов, кастратов. Один из них, старик Мочалкин, руководивший центром, часто приходил к отцу. Он внушал мне некоторый страх, со своим лицом старой женщины и высоким голосом. Но совсем другое дело было, когда отец привез нас в его пчелиное заведение. Встречала нас добрая сотня пчеловодов-скопцов. Нам предложили вкусный завтрак, сопровождавшийся очень хорошим концертом, данным этими мужчинами с женскими голосами. Кто может представить себе сотню старых женщин, одетых мужчинами и поющих детскими голосами популярные песни? Это было одновременно трогательно, комично и грустно.

Другим курьезным персонажем был маленький, круглый, лысый человек по имени Алферов. Его прошлое было довольно бурным. Он был пианистом в доме терпимости, затем продавцом птиц. Последняя профессия стоила ему нескольких столкновений с правосудием, когда он выдал за экзотических птиц простых обитателей птичьего двора, выкрасив их в ослепительные цвета.

Он всегда свидетельствовал нам свое величайшее почтение, при входе опускаясь на колени и не оставляя этой позы до появления хозяев. Однажды слуги забыли доложить нам о его приходе, и он целый час ждал нас на коленях посреди зала. Во время еды он вставал всякий раз, как один из нас с ним заговаривал, и не садился, пока не ответит на наши вопросы. Это стало для меня игрой, от которой я никогда не уставал. Отправляясь к нам, он надевал старую одежду, которая когда-то должна была быть черной, но которой время придало неопределенный цвет. Несомненно, это была та же, которую он некогда носил, командуя танцами женщин легкого поведения. Твердый, очень высокий воротник почти скрывал уши, на шее у него висела огромная серебряная медаль, память о коронации Николая II. Другие медальки покрывали его грудь – это были призы, которые он получил на конкурсах за своих якобы экзотических птиц.

Отец несколько раз привозил нас к нему, где несчетные клетки с соловьями висели под потолком. Алферов руководил их пением с помощью инструмента собственного изготовления, частями которого он ударял друг о друга. Он дирижировал своими певцами как руководитель оркестра, останавливал их и заставлял продолжать по своему желанию и даже по ролям. Я никогда не слыхал ничего подобного.

В Москве, как и в Петербурге, родители держали открытый стол. Мы знали одну даму, знаменитую своей скупостью, которая устраивала себе приглашения к тому или иному из друзей на все дни недели, кроме субботы. Она преувеличенно хвалила кухню хозяйки дома и кончала просьбой взять с собой остатки блюд, которых было всегда много. Даже не дожидаясь ответа, она звала слугу и приказывала отправить блюдо в свою карету. В субботу она собирала друзей и угощала их остатками того, что ела у них же в течение недели.

* * *

Летом мы уезжали в Архангельское. Нас сопровождали многочисленные гости, и многие из них оставались на весь сезон. Моя симпатия к ним определялась степенью их интереса к этому чудесному месту. Я боялся людей, нечувствительных к его красотам, которые приезжали туда лишь есть, пить и играть в карты. Их присутствие казалось мне профанацией. Чтобы избежать таких, я скрывался в парке. Я бродил между боскетов и фонтанов, никогда не уставая любоваться пейзажем, где искусство и природа так счастливо дополняли друг друга. Его ясность успокаивала мои сомнения, беспокойство, укрепляла надежды. Часто я доходил до театра. Сидя в почетной ложе, я представлял себе спектакль, где избранные актеры играли, пели, танцевали для одного меня. Я видел себя своим предком, князем Николаем и полным хозяином нашего прекрасного Архангельского. Иногда я поднимался на сцену и сам пел перед воображаемой публикой. Порой мне случалось так замечтаться, что начинало казаться, что меня действительно слушает весь внимательный зал. Когда я возвращался к действительности, казалось, я раздваиваюсь – часть меня самого издевалась над этой нелепостью, другая грустила об исчезнувшем очаровании.

Архангельское нашло друга и обожателя не только в моем сердце, но и в художнике Валентине Серове, приехавшем туда в 1904 году писать мой портрет. Это был обаятельный человек. Из всех великих художников, каких я встречал в России и за рубежом, он оставил самое яркое и живое воспоминание. С первого посещения я отнесся к нему дружески. Его восхищение Архангельским легло в основу нашего взаимопонимания. В перерывах между сеансами я уводил его в парк. Сидя в боскете, на одной из моих любимых скамеек, мы откровенно беседовали. Его передовые идеи не прошли без влияния на развитие моего ума. Он же считал, что если бы все богатые люди походили на моих родителей, то революции не было бы против кого бороться.

Серов не опошлял своего искусства и соглашался на заказы, если только модель ему нравилась. Так, он отказался писать портрет светской женщины, известной в Петербурге, потому что ее лицо его не вдохновляло. В конце концов он уступил настояниям этой дамы, но, закончив последний сеанс, взял кисть и «надел» на нее огромную шляпу, закрывавшую три четверти лица. Когда модель запротестовала, Серов насмешливо ответил, что именно в шляпе заключается весь интерес портрета[90].

Он был человек одновременно слишком бескорыстный и слишком независимый, чтобы скрывать свой образ мыслей. Он мне рассказывал, что, когда писал портрет царя, императрица раздражала его постоянным наблюдением. В один прекрасный день, исчерпав терпение, он вручил ей палитру и кисть и предложил продолжить работу.

Этот портрет, лучший из портретов Николая II, был растерзан во время революции 1917 года, когда исступленная толпа наводнила Зимний дворец. Один мой друг-офицер принес мне несколько обрывков, которые он подобрал во дворце и которые я благоговейно храню.

Серов был очень доволен моим портретом. Дягилев просил его у нас на выставку русского искусства, которую он устраивал в Венеции в 1907 году, но известность, приносимая мне портретом, не нравилась родителям, и они попросили Дягилева убрать его с выставки.

Каждое воскресенье после обедни родители собирали крестьян с семьями во дворе. Дети получали лакомства, а их родители подавали свои просьбы и жалобы. Они доброжелательно выслушивались, и очень редко эти просьбы не выполнялись.

В июле бывали большие народные праздники с песнями и танцами. Эти праздники радовали всех. Мы с братом принимали в них живое участие и каждый год с нетерпением их ожидали.

Простота наших отношений с крестьянами, свидетельство дружеских чувств, которые у них не исключали уважения, удивляли всех наших иностранных гостей. Художник Франсуа Фламенг, будучи с визитом в Архангельском, был этим буквально потрясен. Он был так восхищен, что сказал матери, прощаясь: «Обещайте мне, княгиня, что, если моя карьера художника кончится, вы позволите мне быть в Архангельском почетной свиньей!»

Однажды в конце каникул мы с братом стали свидетелями странного случая, тайна которого никогда не разъяснится. Мы должны были сесть в Москве в ночной поезд до Петербурга. После обеда простились с родителями и сели на тройку, которая должна была отвезти нас в Москву. Дорога пересекала лес, прозванный Серебряным и растянувшийся на километры, необитаемый и без признаков человеческой жизни. Была лунная ночь, ясная и сияющая. Внезапно, в тиши леса наши лошади встали на дыбы, и мы увидели поезд, тихо проходивший между деревьями. Вагоны были освещены, и мы могли различить людей, сидевших внутри. Наши слуги перекрестились: «Это дьявольская сила!» – пробормотал один из них. Мы с Николаем были ошеломлены: никакая железная дорога не пересекала этот лес, но мы вчетвером видели таинственный поезд.

* * *

У нас были многочисленные соседские связи с Ильинским, имением великого князя Сергея Александровича и великой княгини Елизаветы Федоровны. Их дом был устроен со вкусом, в стиле английских сельских жилищ: кресла, обтянутые кретоном, и изобилие цветов. Свита великого князя жила в павильонах, рассеянных по парку.

В Ильинском я встретил, еще ребенком, великого князя Дмитрия Павловича[91] и его сестру, великую княжну Марию Павловну[92]. Оба жили с дядей и теткой. Их мать, греческая принцесса Александра[93], умерла, когда они еще были детьми, а их отец, великий князь Павел Александрович, должен был покинуть Россию после своего морганатического брака с мадам Пистолькорс, позднее княгиней Палей[94].

Двор великого князя, очень пестро составленный, был полон веселья и неожиданностей. В числе самых занимательных его персонажей была княгиня Васильчикова, ростом с тамбурмажора, весившая 200 кило и с зычным голосом. Изъяснялась она солдатским лексиконом. Ничего ее не забавляло больше, чем похвальба своей мускульной силой. Человек, проходивший в пределах ее досягаемости, всегда рисковал быть схваченным и поднятым с такой легкостью, словно он новорожденный ребенок, к большому веселью присутствующих, если не потерпевшего. Отец, которого княгиня охотно избирала жертвой, весьма мало любил этот вид развлечений. Граф и графиня Ольсуфьевы были любезной старой парой. Графиня, обергофмейстерина двора, походила на маркизу ХVIII века, ее муж был маленьким человеком, лысым и кругленьким, глухим, как ковер. Когда он надевал свою форму гусарского генерала, то его сабля была почти такого же размера, как он сам, и производила адский грохот. Великая княгиня всегда боялась его присутствия на богослужении из-за шума, который производила эта несчастная сабля. Тем более, что генерал был неспособен стоять на месте: он сначала обходил иконы, очень многочисленные в русских церквях, где их принято целовать. Тем, до которых он не мог дотянуться, он посылал воздушные поцелуи. Не заботясь о почтении к святому месту, он заговаривал со всеми присутствующими, даже со служащими священниками, громовым голосом. Все смеялись, включая священников, но великая княгиня мучилась.

Другое имение поблизости принадлежало Голицыну, предки которого продали Архангельское моему предку. Княгиня Голицына была сестрой моей бабки с отцовской стороны[95]. У нее было множество детей и она рано овдовела. Ее всегда видели сидящей в кресле на террасе, очень важную и величественную. Даже в деревне она всегда была в тесном корсете, носила платье с драгоценными кружевами, маленькую шапочку и восхитительно душилась. Когда я к ней приходил, то любил брать ее за руку и медленно вдыхать этот великолепный запах.

Обе сестры были вовсе не похожи и часто спорили друг с другом. Бабушка была, как видно, оригинальна и немного богемна. Сестра делала ей постоянные замечания по поводу ее распущенности и манер Гавроша, а бабушка в ответ считала ее старой ретроградкой.

Князь и княгиня Щербатовы, также жившие по соседству, всегда принимали гостей с безукоризненной любезностью. Их дочь Мария, красивая, умная и обаятельная, впоследствии вышла за графа Чернышова-Безобразова. Она осталась одним из наших ближайших друзей. Ни время, ни все несчастья, ожидавшие ее, не уменьшили ее прекрасных достоинств.

Неподалеку от Архангельского на холме возвышалось нечто вроде замка с берегов Рейна, совершенно не сочетавшегося с окружающей природой. Его хозяйка, с фигурой богини и задообразным лицом, была прозвана affe роро, что можно перевести как «зад обезьяны». Она охотно рассказывала, что каждое утро принимает ванну из лепестков роз.

Останкино и Кусково принадлежали графам Шереметевым, последним потомкам одного из древнейших русских родов. Века прошли над этими имениями не изменив их великолепия. Дворцы, драгоценная мебель, почтенные деревья, большие пруды со спящей водой остались такими же, какими были во времена их старинных хозяев.

* * *

Одно из старейших жилищ нашей семьи, Спасское Село, также находилось в окрестностях Москвы. Там жил князь Николай Борисович, прежде чем купил Архангельское.

Я никогда не знал, почему это имение было заброшено; таким я увидел его во время посещения в 1912 году.

На опушке елового леса, на возвышении находился большой дворец с колоннадой. Дом гармонировал с грандиозным ландшафтом. Но когда я приблизился, то пришел в ужас от открывшегося зрелища: не было ничего, кроме руин! Двери и окна исчезли, я шел по мусору с обвалившихся потолков. То там, то сям я находил признаки былого великолепия: мраморная облицовка, тонко вырезанная роспись, или, вернее, следы росписи нежными красками. Я проходил анфиладами залов, один прекрасней другого, где обломки мраморных колонн валялись на земле, как обрубки тела; куски обшивки эбенового, розового и черного дерева, с тонкой инкрустацией, позволяли мне представить, каково было украшение…

Ветер гулял в залах, завывал в толщах стен, пробуждая эхо в руинах дворца, словно желая показать, что он был там единственным владельцем. Меня охватил тоскливый озноб. Совы, сидевшие на балках, смотрели на меня своими круглыми глазами, как будто говоря: «Смотри, что сталось с жилищем твоих предков!»

Я ушел со стесненным сердцем, думая о непростительных ошибках, которые могут совершать люди, владеющие слишком большими богатствами.

Глава IХ

Мой дурной характер. – Цыгане. – Королевское завоевание. – Дебюты в мюзик-холле. – Маскарады. – Бурное объяснение с отцом

Мой характер становился все более трудным. Очень избалованный матерью, я становился капризным и крайне ленивым. Брат, которому уже был 21 год, поступил в университет. Меня же родители хотели поместить в военное училище. На вступительном экзамене я поспорил со священником. Поскольку он попросил перечислить несколько чудес, сотворенных Христом, я ответил, что он сумел накормить пять человек пятью тысячами хлебов. Подумав, что я оговорился, он повторил вопрос. Я возразил, что ответ был правильным, и стал доказывать, что это действительно было чудом. Он поставил мне ноль, и меня не взяли в училище.

Огорченные происшедшим, родители решили определить меня в гимназию Гуревича, известную строгостью дисциплины. Ее называли гимназией неудачников. Директор, кроме педагогических качеств, имел особую способность укрощать строптивые натуры. Когда я узнал об этом решении, то задумал провалить, как делал в предыдущий раз, вступительный экзамен. Но этот план был расстроен. Поступление в гимназию Гуревича было последней надеждой родителей: по их просьбе директор принял меня сразу же, не оставив мне удовольствия провалиться.

Сколько же хлопот я доставил несчастным родителям! Я был поистине неукротим. Я ненавидел любое противоречие. Я страстно добивался того, что мне нравилось, не думая ни о чем, кроме удовлетворения своих желаний и необузданного стремления к свободе. Я хотел иметь яхту и скитаться по миру своих фантазий. Я любил красоту, роскошь, комфорт, цвет и запах цветов, и в то же время я мечтал о кочевой жизни своих далеких предков. Я как бы предчувствовал мир, которого не знал и к которому втайне стремился. Нужно было встретиться с несчастьем и благотворным влиянием возвышенной души, чтобы проникнуть в эту неведомую область.

* * *

Когда я поступил в гимназию, брат возымел ко мне некоторое уважение и стал обходиться со мной, как с мужчиной. Мы посвящали друг друга в свои тайны.

У Николая была любовница по имени Поля, женщина скромного положения, обожавшая его. Она жила в маленькой квартире недалеко от нашего дома, здесь мы проводили почти все вечера в обществе студентов, артистов и женщин легкого поведения. Николай обучил меня цыганским песням, которые мы пели дуэтом. В то время мой голос еще не ломался, и я мог петь сопрано. Мы находили там атмосферу молодости и свежего веселья, отсутствующую на Мойке. Окружение родителей, состоявшее из военных, людей посредственных и прихлебателей, казалось нам смертельно скучным. Роскошное оформление нашего жилья рождало оживление больших праздников, ради которых и было сделано, но театр и большинство приемных залов открывались лишь в редких случаях. Среди этой пышной обстановки мы вели угрюмую жизнь, сосредоточенную в нескольких комнатах. По контрасту с этим скромная столовая Поли, с самоваром, закусками и бутылками водки, символизировала для нас свободу и радость. Богема мне нравилась, и я не видел в ней ни неудобств, ни опасностей.

На одном из этих сборищ у Поли все, много выпив, решили завершить вечер у цыган. Поскольку я был обязан носить форму гимназиста, мне запрещался вход во все ночные заведения, в том числе и те, где пели цыгане. Поле пришла идея одеть меня женщиной. В несколько минут она меня так преобразила, что друзья сами с трудом меня узнали.

Цыгане жили на окраинах города, в резервациях, вроде поселков Новая деревня в Петербурге или Грузины в Москве. В Петербурге это было в части города, называемой Острова из-за настоящего архипелага, образуемого каналами Невы.

Очень непринужденная атмосфера царила у этих цыган с медной кожей, эбеновыми волосами и горящими глазами. Мужчины одевались в русские рубахи ярких цветов и черные кафтаны с длинными рукавами, вышитые золотом. Они носили широкие штаны и высокие сапоги, а на головах черные шляпы с широкими полями. Женщины всегда носили одежду ярких цветов. На них были юбки со складками, очень широкие и длинные, на плечах шали, а голова затянута платком, завязанным на затылке. Костюм, который они надевали вечером для публики, был таким же, но из более богатых тканей. Они прибавляли к нему варварские украшения: монисты, тяжелые золотые или серебряные браслеты. У них была мягкая походка и все движения полны кошачьей грации. Многие из них были очень красивы, но их красота была дикой и не терпела фамильярностей, если эти фамильярности не сопровождались обещанием жениться. Жизнь цыган была очень патриархальна и уважала традиции: к ним не ходили искать приключений, но лишь за тем, чтобы слушать их пение.

Они принимали посетителей в большом зале с диванами вдоль стен; маленькие столики, несколько кресел и много рядов стульев занимали середину комнаты. Зал был всегда ярко освещен. Цыгане не любили петь в полумраке: экспрессивная мимика, сопровождавшая песни и усиливавшая их прелесть, требовала яркого света. Завсегдатаи сразу требовали шампанского и выбирали хоры и любимых певцов.

Большинство цыганских песен не было записано: они издревле передавались от поколения к поколению. Среди них были грустные, чувствительные, ностальгические; другие – полны веселья и неистового задора. Когда звучала заздравная песня, цыгане обходили слушателей с серебряным блюдом и с кубками шампанского, каждый должен был выпить до дна.

Хоры сменялись днем и ночью без перерыва. Иногда пение сопровождалось танцами; пристукивание каблуков в такт музыке делало его еще более увлекательным. Необычная обстановка, созданная этими песнями, танцами, красивыми женщинами с дикими взглядами, потрясала душу и чувства. Никто не мог избегнуть этих чар. Часто приходившие туда на несколько часов проводили там целые дни и тратили неимоверные суммы.

Я никогда не слышал пения цыган. Оно стало для меня откровением. Хотя о нем мне много говорили, я никак не ожидал такого восторга. Я понял, что этим можно увлечься до того, что оставить там все состояние.

Я также понял, что мой маскарадный костюм позволяет мне пойти куда вздумается. С тех пор я начал вести двойную жизнь: днем был школьником, а ночью элегантной женщиной. Поля хорошо одевалась, и все ее платья мне прекрасно подходили.

* * *

Мы с Николаем часто проводили каникулы за границей. В Париже останавливались в отеле «Рейн» на Вандомской площади, где у нас была небольшая квартира на первом этаже. Нам было достаточно перелезть через подоконник, чтобы войти и выйти, не пересекая холл.

В день костюмированного бала в Опере мы решили туда отправиться – Николай в домино, а я одетый женщиной. Чтобы занять начало вечера, отправились в Театр капуцинов. Мы устроились в первом ряду. В тот же момент я заметил на авансцене пожилого господина, который настойчиво меня лорнировал. Когда в антракте в зале зажегся свет, я узнал короля Эдуарда VII. Брат, вышедший покурить в фойе, вернулся смеясь, потому что к нему обратился некто с достойными манерами, попросивший от имени короля сообщить имя очаровательной молодой женщины, сопровождавшей его. Должен признаться, что эта победа несколько потешила мое самолюбие.

Усердно посещая концерты, я знал большинство модных арий, которые пел сопрано. По возвращении в Россию Николай решил использовать эту способность и вывести меня на сцену «Аквариума», самого модного в Петербурге кафе. Он отправился к директору, которого знал лично, и предложил ему послушать молодую француженку, поющую новейшие парижские шансонетки.

В назначенный день я отправился к директору «Аквариума» в женской одежде: серый костюм, лиса и большая шляпа – и продемонстрировал ему свой репертуар. Он объявил, что очарован, и сразу пригласил меня на две недели.

Николай и Поля занялись моей одеждой. Они заказали мне платье голубого тюля с серебряными блестками и головной убор из страусовых перьев разных оттенков голубого цвета. Сверх того, я надевал всем известные украшения матери.

Три звезды напротив моего имени в программе привлекли интерес публики. Когда я вышел на сцену, ослепленный прожекторами, меня охватил безумный страх, совершенно парализовавший на несколько мгновений. Оркестр начал первые такты «Парада мечты», но музыка казалась мне смутной и отдаленной. Несколько сострадательных зрителей, видя мой испуг, одобрили меня аплодисментами. Я взял себя в руки и спел первую песню, которую публика приняла холодно. Напротив, две следующие, «Тонкинуаза» и «Дитя любви», имели невероятный успех. Последняя возбудила такой энтузиазм, что я должен был повторить ее трижды. Николай и Поля, очень взволнованные, ждали меня за кулисами. Появился директор с огромным букетом и горячо меня поздравил. Я его поблагодарил, с трудом сохраняя серьезность. Дав ему поцеловать руку, поспешил выпроводить.

Условием было не допускать никого в мою гримерную, но пока мы с Николаем и Полей, рухнув на канапе, умирали от смеха, прибывали цветы и нежные записки. Офицеры, которых я очень хорошо знал, приглашали меня ужинать в «Медведе». У меня было сильное желание согласиться, но Николай категорически запретил и увез меня со всеми друзьями продолжить вечер у цыган. За ужином пили за мое здоровье, и я должен был в конце концов влезть на стол и спеть под аккомпанемент цыганских гитар.

Шесть раз я появлялся в «Аквариуме» без всяких неприятностей. Но в седьмой раз я заметил в ложе друзей моих родителей, лорнеты которых были направлены на меня. Они узнали меня по сходству с матерью и по драгоценностям, которые я носил.

Случился скандал. Родители устроили мне ужасную сцену. Николай выгораживал меня, взяв всю вину на себя. Друзья родителей, как и товарищи нашей богемной жизни, поклялись никогда ни слова не говорить об этом приключении. Они сдержали слово, и дело было улажено. Моя карьера легкомысленной певички оборвалась, но я не отказался вовсе от маскарада, доставлявшего мне столько удовольствия.

В то время костюмированные балы производили в Петербурге фурор. Я изощрился в искусстве переодеваний и располагал целой коллекцией прекрасных костюмов, как мужских, так и женских. Для маскарада в Опере тщательно воспроизвел портрет кардинала Ришелье (кисти Филиппа де Шампань), на котором мантию поддерживали два негритенка, выряженные в золото. Этот наряд принес мне настоящий триумф.

Другой бал кончился трагикомичным приключением. Я на этот раз был «Аллегорией ночи», в платье со стальными блестками и бриллиантовой звездой над париком. В таких случаях Николай, не доверявший моим фантастическим идеям, всегда меня сопровождал или доверял меня надежным друзьям. В тот вечер гвардейский офицер, известный своими похождениями, усердно за мной ухаживал. Вместе со своими тремя друзьями он предложил отвезти меня ужинать в «Медведь». Я согласился, несмотря на риск или скорее из-за этого риска, безумно меня увлекавшего, и видя, что брат занят флиртом с какой-то маской, улизнул от него.

Я прибыл в «Медведь» в сопровождении своих четверых офицеров, потребовавших отдельный кабинет. Чтобы создать обстановку, позвали цыган. Музыка и шампанское сделали моих товарищей предприимчивыми. Я защищался как мог, но самый дерзкий, проскользнув сзади, сорвал мою маску. Чувствуя неизбежность скандала, я схватил бутылку шампанского и бросил в зеркало, разбившееся вдребезги. Воспользовавшись мгновенным замешательством я рванулся к выходу, повернул выключатель и убежал. Уже на улице я крикнул кучера и сказал ему адрес Поли. Тут я заметил, что забыл свою соболью накидку в «Медведе».

Ледяной зимней ночью молодая женщина в бальном платье, усыпанная бриллиантами, скакала во всю мочь в открытых санях по улицам Петербурга. Кто бы узнал в этой сумасшедшей сына одной из самых почтенных семей в городе!

* * *

Мои эскапады не могли оставаться неизвестными отцу бесконечно. В один прекрасный день он послал за мной. Поскольку он призывал меня лишь в серьезных случаях, я отправился не без опасения. Действительно, он был бледен от гнева и голос его дрожал. Он назвал меня хулиганом и негодяем, прибавив, что такому, как я, честные люди не должны даже подавать руки. Он объявил, что я позор семьи и что мое место не в его доме, а в Сибири, на каторге. Наконец, он выгнал меня из своего кабинета. Он хлопнул дверью так сильно, что упала картина в соседней комнате.

Оглушенный этим, я мгновение стоял, как вкопанный. Затем отправился на поиски брата.

Николай, увидев меня таким пришибленным, старался утешить. Я напомнил ему, что во многих проделках безуспешно просил его поддержки и советов, особенно после встречи с аргентинцем в Контрексвилле. Я говорил ему, что это они с Полей первыми вздумали одеть меня женщиной, чтобы развлечься, с чего и началась та двойная жизнь, которую я вел. Николай должен был признать мою правоту.

Правда, что эта игра меня развлекала, теша мое самолюбие, поскольку я был еще очень молод, чтобы нравиться женщинам, тогда как мог нравиться мужчинам. Когда позже я узнал успех у женщин, моя жизнь осложнилась. Женщины меня увлекали, но все связи, которые я имел с ними, были непродолжительны. Привыкнув, чтобы мне самому льстили, я быстро бросал ухаживать за женщиной. В действительности я любил только себя. Мне нравилось быть окруженным свитой, среди которой я бы играл видную роль. В глубине души я ничего из этого не принимал всерьез, но любил окружение, позволяющее мне удовлетворить все мои фантазии. Я считал естественным извлекать удовольствие откуда угодно, не беспокоясь тем, что другие могли об этом подумать.

Много говорили, что я женоненавистник. Нет ничего более ложного. Я люблю женщин, когда они любезны. Некоторые из них играли в моей жизни значительную роль, не говоря уже о той, которой я обязан счастьем. Но должен сказать, что встречал очень немногих, соответствующих созданному мною идеалу женщины. Доверие, которое я к ним испытывал, часто бывало обмануто. В общем, я нахожу у мужчин верность и бескорыстие, которых, мне кажется, не хватает большинству женщин.

Я всегда возмущался людской несправедливостью к тем, кто завязывал особые любовные связи. Можно осуждать эти отношения сами по себе как противоестественные, но не тех существ, для которых нормальные отношения, противоречащие их природе, остаются запретными. Должны ли они, будучи созданы такими, оставаться обреченными на изоляцию?

Глава Х

Царское Село. – Великий князь Дмитрий Павлович. – Ракитное

В Царском Селе, где мы часто живали, мы располагались в павильоне, построенном моей прабабкой по образцу того, который ей предлагал Николай I. Это был дом в стиле Людовика XV, весь белый и внутри, и снаружи. Из большой залы со срезанными углами, составлявшей его центр, шесть дверей вели в салоны, столовую и сад. Вся мебель была той эпохи, выкрашенная в белый цвет и обтянутая кретоном в цветочек, занавеси из того же кретона, с шелком лютикового цвета, которые, пропуская свет, окрашивали его так, что он казался солнечными лучами. В этом доме все было светло и весело. Цветы и растения наполняли воздух благоуханием и создавали иллюзию вечной весны. По возвращении из Оксфорда я устроил себе в мансарде холостяцкую квартиру с отдельным входом.

В Царском Селе все вызывало память о Екатерине II: Большой дворец, произведение архитектора Растрелли, прекрасная череда приемных залов, «янтарная комната», отдельный салон великой императрицы, знаменитая колоннада Камерона со своими мраморными статуями и бесконечный парк с павильонами и боскетами, прудами и фонтанами. Очаровательный китайский театр, красный с золотом, по фантазии великой Екатерины, возвышался среди сосен.

Государь и императрица не жили в Большом дворце, который служил для официальных церемоний. Николай II сделал своей резиденцией Александровский дворец, построенный Екатериной II для Александра I. Несмотря на более скромные размеры, этот дворец не был лишен стиля, конечно, исключая ужасные перемены, которым его подвергла молодая императрица. Большинство картин, мраморная облицовка и барельефы были заменены обшивкой красного дерева и угловыми диванами, безвкусно отделанными. Выписали из Англии мебель от Мапля, тогда как старинную отправили в кладовые.

Присутствие царской семьи в Царском Селе привлекало туда великих князей и многие аристократические семьи. Пикники, ужины, приемы сменяли друг друга, и, при всей простоте деревенской жизни, время протекало весело.

В течение 1912 и 1913 годов я много раз видел великого князя Дмитрия Павловича, вступившего в Конногвардейский полк. Их Величества любили его как сына. Он жил с ними в Александровском дворце и всюду сопровождал царя. Со мной он проводил все свободные часы. Я видел его почти каждый день, и мы совершали вместе долгие прогулки пешком или верхом.

Дмитрий был очень изыскан: высокий, элегантный, породистый, с большими задумчивыми глазами, он напоминал старинные портреты своих предков. Он состоял из порывов и контрастов; одновременно романтический и мистический, ум его не был лишен глубины. В то же время он был очень веселым и всегда готовым на самые сумасшедшие проделки. Его обаяние покоряло все сердца, но слабость характера рождала опасность быть подверженным влиянию.

Будучи на несколько лет старше, я пользовался в его глазах некоторым уважением. Он был более или менее в курсе моей «скандальной жизни» и считал меня существом интересным и немного таинственным. Уважая меня и мои мнения, он не только доверял мне собственные мысли, но и рассказывал о том, что видел вокруг себя. Я довольно хорошо знал важные и грустные вещи, происходившие в Александровском дворце.

Предпочтение, оказываемое ему царем, возбуждало зависть и вызывало интриги. У самого Дмитрия от успехов вскружилась голова, и он стал очень надменным. Я воспользовался преимуществом старшего, чтобы без обиняков ему сказать, что об этом думаю. Он не рассердился и продолжал приходить в мою маленькую мансарду, где мы часами дружески беседовали. Почти каждый вечер мы ездили на авто в Петербург и вели веселую жизнь в ресторанах, ночных кафе и у цыган. Мы приглашали артистов и музыкантов ужинать в отдельном кабинете. Знаменитая балерина Анна Павлова часто бывала с нами. Эти великолепные ночи проходили как сон, и мы возвращались лишь на заре.

Однажды мы ужинали в ресторане, когда ко мне подошел офицер царской свиты, еще молодой человек, очень красивый, затянутый в черкеску и с кинжалом за поясом.

– Я сомневаюсь, что вы можете меня узнать, – сказал он, представившись.

– Но быть может, вы вспомните обстоятельства нашей последней встречи? Они были довольно необычны. Мое появление верхом на лошади в столовой в Архангельском настолько не понравилось вашему отцу, что он велел меня выкинуть.

Я помнил очень хорошо, сказав, что его жест восхитил меня, и уверил его в моем несогласии с реакцией отца. По моему приглашению офицер сел за наш стол и провел с нами часть вечера. Он мало говорил и внимательно меня изучал.

– Как вы похожи на мать! – сказал он наконец. Он казался очень взволнованным. Затем внезапно поднялся и откланялся. На следующий день он позвонил мне по телефону в Царское Село и спросил, может ли прийти повидать меня. Я ответил, что живу с родителями и, ввиду прошлых обстоятельств, его присутствие в их доме было бы по меньшей мере некорректно. Тогда он предложил мне провести с ним вечер в Петербурге. Я согласился и в условленный день отправился с ним к цыганам. Сначала он был довольно молчалив, но к концу вечера, не без помощи окружавшей нас компании, стал общительным. Он признался мне, что всегда оставался верен чувствам, посвященным когда-то им моей матери, и сказал о том потрясении, в которое его повергло мое сходство с ней. Он хотел вновь меня видеть. Несмотря на всю симпатию, им внушаемую, я дал понять, что наши отношения могут быть лишь случайными и что дружба между нами – вещь невозможная. Это была наша последняя встреча.

* * *

Мои отношения с Дмитрием должны были на время омрачиться. Их Величества, знавшие о скандальных толках на мой счет, неодобрительно смотрели на нашу дружбу. В конце концов они запретили великому князю видеть меня, а сам я оказался под неприятным надзором. Служащие тайной полиции непрерывно рыскали вокруг нашего дома и следовали за мной, когда я ездил в Петербург. Тем не менее Дмитрий не замедлил восстановить свою независимость. Он покинул Александровский дворец, поселился в собственном дворце в Петербурге и попросил меня помочь в устройстве нового жилья.

Сестра Дмитрия, великая княгиня Мария, была замужем за шведским принцем Вильгельмом[96]. Позже она развелась и вышла за гвардейского офицера князя Путятина, с которым тоже развелась. Я часто видел ее сводных брата и двух сестер, родившихся от морганатического брака ее отца, великого князя Павла Александровича, с мадам Пистолькорс. Они были нашими близкими соседями по Царскому Селу. Обе дочери великого князя Павла восхитительно играли комедии. Их брат Владимир был также великолепно одарен. Если бы он не был столь жестоко убит в Сибири вместе с другими членами императорской семьи, нет никакого сомнения, что он стал бы одним из лучших поэтов нашего времени. Некоторые его творения можно сравнить с пушкинскими.

Его старшая сестра Ирина, красивая и умная, очень походила на бабку, императрицу Марию, жену Александра II. Она вышла за моего шурина, князя Федора[97], от которого имела двоих детей, Михаила и Ирину. Младшая, Наталья, изысканная и полная свежести, была грациозна и мила, как ласкающаяся кошечка. Она вышла замуж за модельера Люсьена Лелонга, а позднее за американца М.Вильсона.

Великий князь Владимир с супругой[98] проводили лето в Царском Селе. Великая княгиня имела манеры гранд-дамы Ренессанса. Она была урожденной принцессой Мекленбург-Шверинской, что ставило ее по положению непосредственно за императрицами. Тонкая и умная, она исполняла все обязанности своего положения с исключительным тактом. Ко мне она была очень доброжелательна и забавлялась рассказами о моих приключениях. Я был долго влюблен в ее дочь великую княгиню Елену Владимировну[99], жену князя Николая Греческого, красота которой меня очаровывала. Она обладала самыми прекрасными в мире глазами, очарованию которых поддавались все.

В пяти километрах от Царского Села находится Павловск, имение великого князя Константина Константиновича. Никакие ужасные переделки не коснулись этого шедевра XVIII века, оставшегося таким же, как тогда, когда им владел царь Павел I. Великий князь был человеком очень образованным, сам музыкант, поэт, артист. Многие еще помнят,

с каким талантом и тонкостью он исполнял одно из своих произведений, – «Царь Иудейский». Великий князь и великая княгиня[100] и их восемь детей были очень привязаны к этому жилью и благоговейно его поддерживали.

* * *

Перед тем как отправиться в Крым, где мы проводили осень, мы останавливались для охоты в Ракитном, в Курской губернии. Это одно из самых обширных наших имений включало сахарный завод, многочисленные лесопильни‚ кирпичные и шерстяные заводы и множество скотных ферм. Дом управляющего и его подчиненных находился в центре владения. Каждое подразделение – конюшни, псарни, овчарни, курятники и т. д. – имели отдельное управление. Лошади с наших заводов одержали не одну победу на ипподромах Петербурга и Москвы.

Лошади были моим любимым спортом, и одно время я интересовался исключительно псовой охотой. Я любил галопировать по полям и лесам, держа на привязи борзых. Часто собаки замечали дичь впереди и делали такие прыжки, что я едва удерживался в седле. Всадник держал повод на ремне через плечо, а другой конец сжимал в правой руке: достаточно было раскрыть руку, чтобы отпустить собак, но если он не имел зоркого взгляда и быстрой реакции, то рисковал быть выбитым из седла.

Мой интерес к охоте был недолгим. Крики зайца, которого я ранил из ружья, были так мучительны, что с этого дня я отказался участвовать в жестокой игре.

Множество друзей приезжали к нам в Ракитное поохотиться. Неизбежный генерал Бернов привносил всегда политическую нотку. Он был очень близорук, и ему случалось принять корову за оленя или собак за волков. Так однажды он на моих глазах убил любимую кошку сторожа, которую принял за рысь. Затем, держа свою жертву за хвост, он театральным жестом бросил ее к ногам матери. Чтобы вывести его из заблуждения, потребовалось появление жены сторожа, которая со слезами бросилась на колени у трупа бедного животного.

Наконец, в день, когда генерал ранил загонщика, которого принял не знаю уж за какую дичь, отец отнял у него ружье, объявив, что он больше не будет охотиться никогда.

Великий князь Сергей Александрович и великая княгиня Елизавета Федоровна были в числе наших самых верных гостей и приезжали всегда в сопровождении молодой веселой свиты.

Я обожал великую княгиню, но испытывал мало симпатии к великому князю. Его манеры казались мне нелепыми, и мне не нравилось, как он меня рассматривал. Он носил корсет, и в разгар лета его спицы ясно различались через белую ткань кителя. В детстве я развлекался тем, что трогал их, и это выводило его из себя.

Чтобы добраться до мест охоты, которые часто бывали отдалены, требовалось долго ехать через леса и степи. Выезжали рано утром. У нас были специальные экипажи, вроде бричек, под названием «линейка». Запряженные четырьмя или шестью лошадьми, они могли вместить два десятка человек. Чтобы избавиться от монотонной дороги, меня заставляли петь. Итальянская песня «Взгляд, замутненный слезами» была любимой у великого князя. Я пел ее по многу раз на дню, так что, наконец, ее возненавидел.

Мы завтракали под тентом и возвращались только вечером. После ужина, когда взрослые играли в карты, мы с братом должны были идти спать. Но я старался не засыпать, пока великая княгиня не придет пожелать мне доброй ночи.

Она обнимала меня и благословляла. После ее поцелуя меня охватывал чудесный покой, и я легко засыпал.

Наша жизнь в Ракитном не оставила у меня особенно приятных воспоминаний. С тех пор как я потерял вкус к охоте, я видел в ней лишь отвратительное зрелище. Однажды я раздарил все свое оружие и отказался ехать с родителями в Ракитное.

Глава ХI

Крым. – Кореиз. – Странные фантазии отца. – Соседи. – Ай-Тодор. – Первая встреча с княжной Ириной. – Коккоз. – Как я снискал любовь эмира Бухарского

До конца ХVIII века Крым был независимым государством, управляемым властью хана. До сих пор в Бахчисарае, его старинной столице, остался великолепный дворец татарских владык. Покоренный Екатериной II в 1783 году, Крым стал принадлежать России, а свергнутый с престола хан был заменен правителем.

Эта пленительная страна напоминает Лазурный берег, но она более дикая. Ее окружают высокие скалистые горы; сосновые леса спускаются по склонам до самого моря, то ласкового и сверкающего под солнцем, то таинственного и ужасного, когда поднимается буря. Климат мягкий, и всюду оргия цветов, главным образом роз.

Татарское население было веселым, приветливым и живописным. Женщины носили широкие турецкие панталоны, казакины ярких цветов, стянутые на талии, и маленькие вышитые тюбетейки, к которым прикреплялось покрывало, но только замужние женщины закрывали лицо. Девушки носили множество маленьких косичек. У всех волосы и ногти были выкрашены хной. Мужчины носили астраханские шапочки, цветные рубахи и широкие панталоны, стянутые у лодыжек. Татары были мусульманами. Над плоскими крышами их беленных известью домов поднимались минареты мечетей, откуда раздавался утром и вечером голос муэдзина, призывавшего правоверных к молитве.

Крым был любимым курортом императорской семьи и большой части русской аристократии. Большинство имений тянулось вдоль южного берега, между портами

Севастополем и Ялтой. Их близость облегчала соседские отношения, и встречи происходили часто. У нас в Крыму было много имений. Два главных – Кореиз, на берегу Черного моря, и Коккоз, в глубине полуострова, среди высоких гор. У нас также был дом на берегу Балаклавского залива, но мы в нем никогда не жили.

Имение в Кореизе было большим, довольно уродливым строением из серого камня, более уместным в городе, чем на берегу моря. Но от этого оно не было менее гостеприимным и удобным. Павильоны, предназначенные для гостей, были рассеяны в парке. Цветники французских роз наполняли ароматом окрестности дома. Сады и виноградники спускались террасами к самому берегу.

Отец, унаследовавший Кореиз от своей матери, управлял им довольно ревниво, и потому, что это было его собственное владение, и потому, что он сам произвел там переделки. Одно время он был страстным любителем скульптуры. Количество статуй, им купленных, невозможно представить. Парк был ими перенаселен. Нимфы, наяды и богини показывались из-за всех кустов и боскетов: все было наполнено мифологией. На берегу моря отец велел выстроить павильон с бассейном, где поддерживалась температура воды, позволяющая купаться в любое время года.

Бронзовые группы, изображавшие сцены из татарских легенд, стояли на берегу, а Минерва, поставленная на дебаркадере, напоминала статую Свободы, вздымающую факел у входа в порт Нью-Йорка. Была даже наяда на камне. Если ее уносило штормом, она тотчас заменялась.

Фантазии отца иногда принимали самые странные формы. Я до сих пор помню удивление матери, когда он преподнес ей на ее праздник гору Ай-Петри, возвышающуюся над Южным берегом Крыма. Это скалистая вершина, самая высокая на полуострове, где нет ни деревьев, ни кустарника.

Осенью устраивались ярмарки под названием «праздник барана». Участвовать приглашались все, от членов императорской фамилии до жителей окрестных деревень. Стада овец и коз спускались с гор Коккоза, на шеи первых привязывали голубые ленточки, вторых – розовые. Каждый мог есть и пить вволю и играть в бесплатную лотерею. Люди бродили среди овец и выставленной еды, не улавливая смысла этой нелепой выставки, ожидая сюрприза. Но ничего не происходило и они уезжали, не поняв, зачем приезжали. Тем не менее, чтобы не обижать отца, все преданно приезжали на следующий год.

Покупатели наших вин получали в награду фрукты из наших садов, но фруктовые деревья испытали столько ученых прививок, что становилось невозможно определить вид этих гибридных продуктов, вкус которых больше не соответствовал их внешности.

Отец любил жизнь на открытом воздухе. Дальние верховые прогулки в горах, которые ему нравилось устраивать, длились иногда целый день. Он возглавлял колонну и ехал куда хотел, не слушая проводников и не занимаясь теми, кто за ним следовал. Его любовь к рыбной ловле имела неожиданные последствия для моего образования. Уйдя однажды рано утром, он вернулся в сопровождении неизвестного и сказал мне: «Вот твой новый воспитатель». Увидав этого неизвестного на камне с удочкой в руках, он его тут же пригласил рыбачить в свою лодку и затем привел завтракать. Мой воспитатель был вроде карлика, грязный и зловонный. Всю неделю он носил одну и ту же белую рубаху, украшенную красными помпонами. В воскресные дни он появлялся с утра в смокинге с цветным галстуком и в желтых башмаках. Потрясенная мать хотела возразить, но отец был увлечен своей находкой и ничего не хотел слышать. Что касается меня, я с первого дня почувствовал к нему отвращение. Я устроил ему такую тяжкую жизнь, что он не замедлил попросить отставку.

Затем отец решил дать мне спартанское воспитание. Для начала он велел вынести из моей комнаты всю мебель, которую я сам подобрал, чтобы заменить ее походной кроватью и табуретом. Я сопровождал этот переезд внутренним протестом, тем более яростным, что не мог его высказать. К этому протесту прибавилась боязнь, после того как я увидел слуг, устанавливающих в моей комнате что-то вроде шкафа подозрительного вида. Оставшись один, я напрасно пытался его открыть, и мое беспокойство лишь возросло.

На следующее утро камердинер отца, крепыш, которому, очевидно, была поручена роль экзекутора, поднял меня и, схватив своими могучими руками, запер в шкафу. В то же мгновение на голову мне обрушился ледяной душ. Я вообще не мог выносить холодной воды, и этот опыт был для меня пыткой. Но я так вопил и отбивался, что, по крайней мере, получил не все содержимое резервуара. Испытанный мной нервный шок был таков, что, как только дверь открылась, я кинулся голышом в коридор, выскочил наружу, как сумасшедший, и одним прыжком взобрался на верхушку дерева. Оттуда я издавал крики, приведшие в смятение весь дом. Родители прибежали, приказывая мне спуститься. Я соглашался лишь при условии формального заверения, что больше не будет ледяного душа. Я даже угрожал кинуться вниз с моего насеста, если не получу удовлетворения. Перед таким ультиматумом отец капитулировал. Но я замерз и болел потом несколько недель.

Отъезд в Крым был всегда праздником для нас с братом, и мы с нетерпением ожидали дня, когда наш вагон будет подцеплен к экспрессу «Север – Юг». Мы покидали его в Симферополе, где проводили несколько дней у дяди и тетки Лазаревых. Дядя был губернатором Таврии[101]. Мирный характер и доброта заставляли всех любить его. Жена его была не так популярна, как он. Мы обожали эту очаровательную и веселую тетушку. У нее был прелестный голос, и она всегда была готова петь оперетты и играть комедии.

Мы сопровождали их в Симферополь, когда дядя должен был явиться к своему посту. Все именитые горожане собрались на вокзал встречать нового губернатора. Дядя, очень солидный, в полной форме, переходя из вагона в вагон, чтобы сойти с поезда, поскользнулся и оказался верхом на буфере. В этом не очень протокольном положении он и встретился со своими подчиненными.

Из Симферополя мы ехали дальше в большом ландо, вмещавшем всю семью. Другие экипажи ехали следом со слугами, фургоны с багажом заключали процессию. Наш кортеж по численности был далек от того, который сопровождал при переездах некоторые русские семьи. Граф Александр Шереметев возил не только слуг с семьями, но также своих музыкантов и даже нескольких коров со своих ферм, чтобы быть уверенным в свежем молоке по дороге.

Мы с Николаем очень любили эти экспедиции. Все нас развлекало: смена лошадей, которых надо было в дороге заменять дважды, выбор места, где остановиться для завтрака, и еда под тентом. Сверх того, мы были счастливы находиться с родителями, что случалось редко.

Было время, когда, приехав в Кореиз, мы непременно получали какой-нибудь сюрприз, созданный фантазией тогдашнего управляющего. Однажды он решил написать черными чернилами на всех вещах в доме цену, в которую он их оценивал; многое было непоправимо испорчено. В другой раз мы нашли сам дом целиком выкрашенным красным с белыми полосками, изображавшими стыки воображаемых кирпичей; статуи, столь дорогие отцу, не были пощажены: их выкрасили в телесный цвет, несомненно, чтобы придать им живой вид. Это было последнее, в чем управляющему удалось поупражнять свое воображение, не считаясь с ущербом, нанесенным нашему имуществу: отец, его уволил немедленно. Но потребовался целый год, чтобы отчистить дом и статуи.

У нас в Кореизе был простачок, большой силач татарского происхождения по имени Миссюд. Он был громадного роста и страдал от довольно сильно увеличенного зоба. Этот безобидный зобастый гигант обожал хозяина, за которым следовал всюду, как тень. Утомленный довольно стеснительной преданностью, но не желая его огорчать, отец, наконец, нашел ему синекуру: одетый хранителем сераля, в черном кафтане, шитом золотом, и тюрбане, с рогом и ружьем, Миссюд был поставлен на посту у фонтана перед домом. Всякий раз, как являлся посетитель, он должен был трубить в рог, стрелять и кричать «Ура». Но ему случалось ошибаться и сопровождать этим ритуалом не приезд, а отъезд наших друзей. Некоторые воспринимали это очень плохо.

Мы были в Петербурге, когда отец получил телеграмму из Крыма, составленную так: «Миссюд объявляет его Высочеству, что он умер». Наш бравый Миссюд, серьезно заболев, сам составил эту телеграмму, попросив отправить ее сразу после смерти.

Кореиз был для наших друзей настоящей землей обетованной. Туда можно было приезжать со всей семьей и слугами и жить сколько захочется. А жизнь была очаровательна в этом краю, полном фруктов и цветов, с приветливым и услужливым населением.

Мы с братом всегда с нетерпением ждали приезда своих кузенов и кузин. С ними мы ходили купаться, беря с собой корзины фруктов, которые съедали на пляже после купания. Мы устраивали долгие конные прогулки на неутомимых маленьких татарских лошадях. В Ялте мы не упускали случая остановиться у «Флорина», французской кондитерской, где пирожные были поистине изумительны.

Со следующего дня после нашего приезда в Кореиз начиналось шествие соседей. Фельдмаршал Милютин, которому было более восьмидесяти лет, проходил пешком восемь километров, отделявших его владение от нашего. Баронесса Пилар была подругой бабушки, или, точнее, ее рабой. Маленькая, полная, с лицом, покрытым бородавками, с длинными волосами, она умела казаться любезной и забавной, несмотря на свое невероятное безобразие. Она подчинялась всем причудам бабушки, которая доверяла ей своих шелковичных червей или брала ее на охоту за улитками.

Львиный вид князя Голицына, колосса с взъерошенной гривой, делал справедливым его имя «Лев». Несмотря на свое общеизвестное благородство, он был всеобщей грозой. Пребывая в состоянии полуопьянения, он изыскивал любую возможность учинить скандал и, не довольствуясь тем, что пил сам, стремился напоить все свое окружение вином из собственных давилен. Он всегда приезжал с ящиком вина и шампанского. Едва коляска въезжала во двор, как слышался его зычный голос: «Приглашенные прибывают!» Вылезши, он начинал жонглировать бутылями, запевая застольную песню: «Пей до дна, пей до дна».

Я прибегал, рассчитывая первым попробовать великолепные вина, которые он привозил. Даже не поздоровавшись ни с кем, он звал слуг, чтобы разгрузить и открыть ящики. Наконец, он собирал весь дом, хозяев и слуг и заставлял каждого пить допьяна. Однажды он так преследовал бабушку, которой было больше семидесяти лет, что она выплеснула ему в лицо содержимое стакана. Он ее схватил и понес в диком танце, так что бедная женщина потом много дней пролежала в постели.

Мать очень боялась визитов князя Голицына. Однажды она провела сутки, запершись в своих комнатах из-за его яростных неистовств, которые никто не мог усмирить. Напоив окружающих, он валился на софу и спал всю ночь. С большим трудом избавлялись от него на следующий день.

Граф Сергей Орлов-Давыдов жил один в своем имении в Селаме. Он был слаб умом и уродлив физически: растрепанный, с разверстыми ноздрями и нижней губой, падающей на подбородок. Всегда одетый с крайней изысканностью, он носил монокль, белые гетры и душился шипром – что не мешало ему пахнуть козлом. Впрочем, он был славным малым и даже довольно симпатичным. Самым большим развлечением для него было играть со спичками. Около него клали большой запас спичек, и он часами их зажигал и гасил; потом незаметно уходил. Лучшим днем его жизни был, несомненно, тот, когда я ему привез из Парижа коробку спичек метровой высоты, которую отыскал на бульварах.

Его безобразие и слабоумие не мешали ему интересоваться женщинами. Он устроил скандал на праздничной церковной службе в Зимнем дворце в присутствии царской семьи. Все дамы были, как полагалось, в придворных туалетах. Граф Орлов приладил свой монокль и пустился изучать их декольте, испуская такое курлыканье, что пришлось вывести его из церкви. Некоторые даже приписывали ему несколько любовных приключений. Он был, действительно, очень чувствителен и трогательно верен. Так, он никогда не забывал дня рождения матери: была она в Кореизе или нет, он пунктуально приезжал в этот день с огромным букетом роз.

Одна из наших ближайших соседок, графиня Клейнмихель, располагала значительной библиотекой, состоявшей в основном из трудов о франкмасонстве. Там нашелся пергамент, написанный на древнееврейском языке, который посылали в Петербург, чтобы перевести на русский. Этот перевод был опубликован в брошюре, озаглавленной «Протоколы Сиона», большинство экземпляров которой таинственно исчезло после публикации. Несомненно, они были уничтожены. Как бы там ни было, факт, что в момент большевистской революции все члены семьи, где находили эту брошюру, расстреливались на месте. Один экземпляр попал в Англию. Сохраненный в Национальной библиотеке Лондона, он был переведен на английский язык под названием «The Jews Peril», а на французский язык – «Protocoles de Sion».

* * *

Графиня Панина была очень умной особой с идеями исключительно передовыми. Она жила в некоем подобии феодального замка, где принимала политиков, художников и писателей. Это у нее я встречал Льва Толстого, Чехова, а также очаровательную пару, с которой я остался дружен: знаменитую певицу Яну Рубан и ее мужа, композитора и талантливого живописца Поля. Мадам Яна Рубан даже давала мне уроки пения и часто приходила к нам. Я не думаю, что когда-нибудь услышу певицу с такой безукоризненной дикцией и чувствительностью в интерпретации Шумана, Шуберта и Брамса.

Среди имений в окрестностях Севастополя одно из самых прекрасных – Алупка – принадлежало семье Воронцовых. Глицинии спускались по стенам, большой парк украшали фонтаны и статуи. К несчастью, интерьер дома был заброшен владельцами, приезжавшими туда очень редко. Говорили, что среди плюща, покрывавшего стены ограды, жила огромная змея, которую иногда видели ползущей к берегу и исчезающей в волнах. Эта легенда меня ужасала в детстве и я всегда отказывался гулять в тех краях.

Маленький порт Ялта, ставший знаменитым из-за конференции «трех великих» в 1945 году, давал приют императорской яхте «Штандарт». Ялта была экскурсионным центром. Сидя на набережных, татарские гиды, крепкие молодцы волнующей красоты, ждали туристов, которым сдавали внаем лошадей и сопровождали их в горы; экспедиции частенько принимали галантный оборот. Помню, говорили о приключении богатой московской купчихи, которая, соскучившись в обществе старого мужа, отправилась развлечься в Ялту. Она наняла гида и отправилась с ним в горы. Они так друг другу понравились, как говорили, что не было и речи о возвращении верхом, и приключение закончилось у доктора… На следующий день история облетела весь город, и бедная дама, спасаясь от позора, должна была покинуть Ялту. Муж обо всем узнал и потребовал развода.

* * *

Все владения императорской семьи располагались на побережье. Царь с семьей жил в Ливадии, дворце в итальянском стиле с большими светлыми комнатами, сменившем старый дворец, темный, сырой и неудобный. Имение великого князя Александра Михайловича[102] – Ай-Тодор соседствовало с нашим. Воспоминания о нем особенно мне дороги. Стены старого дома, окутанного зеленью, исчезали под розами и глициниями. Это жилище, где все выглядело приятным, обязано было своей привлекательностью главным образом великой княгине Ксении Александровне. Даже не красота, а исключительное обаяние, унаследованное от матери, императрицы Марии Федоровны, было ее главной прелестью.

Взгляд ее великолепных серых глаз проникал до глубины души. Кротость, скромность и крайняя доброта придавали ей обаяние, которому никто не мог противиться. В детстве ее визиты для меня были праздником. После ее отъезда я пробегал по комнатам, где сохранялся еще запах ландышей, который я вдыхал с наслаждением.

Великий князь Александр, высокий брюнет, очень красивый, имел сильный характер. Его женитьба на великой княжне Ксении, младшей сестре Николая II, покончила с традицией, обязывающей членов царствующего дома вступать в брак с иностранцами королевской крови. Он по своему желанию поступил в морское училище и всю жизнь был убежденным и страстным моряком. Уверенный в необходимости сильного военного флота, он старался внушить это императору, но натолкнулся на оппозицию морских чинов, ответственных за поражение в японской войне.

Великий князь принял активное участие в развитии морской торговли, министерство которой, созданное по его инициативе, было ему доверено. Он ушел с этого поста, когда царь подписал манифест, созывавший первую Думу. Тем не менее он согласился командовать группой балтийских миноносцев и был счастлив своим возвращением на флот. Он курсировал в финских водах, когда телеграмма из Гатчины, где жила великая княгиня с детьми, призвала его к сыну Федору, больному скарлатиной. Три дня спустя он узнал через своего лакея, оставшегося на борту флагманского корабля, что экипаж, готовя бунт, ожидал его возвращения, чтобы схватить как заложника. Потрясенный, он выслушал мудрый вердикт шурина: «Правительство не может рисковать, отдав члена императорской семьи в руки революционеров», – сказал Николай II. Глубоко скорбя, великий князь, якобы из-за здоровья детей, уехал за границу.

Он снял виллу в Биаррице, где надолго обосновался с семьей. Они регулярно возвращались туда и в последующие годы. Там он узнал о перелете Блерио через Ла Манш.

Великий князь был одним из энтузиастов рождавшейся авиации. Подвиг Блерио усилил его энтузиазм, убедив в необходимости для России летательных аппаратов. Он установил контакт с Блерио и Вуазином и отбыл в Россию с основательными проектами. Его встретили улыбками и сарказмом.

«Если я вас правильно понял, Ваше Высочество, – сказал генерал Сухомлинов[103], военный министр, – вы предлагаете ввести в армии игрушки Блерио? Позвольте вас спросить, покинут ли наши офицеры службу, чтобы вольтижировать над Па-де-Кале, или фантазия будет осуществлена здесь, в Петербурге?»

«Фантазия» осуществилась в Петербурге, увидевшем весной 1909 года первую авиационную неделю. Генерал Сухомлинов назвал ее «чрезвычайно занимательной», но совершенно не представляющей интереса для национальной обороны. Великий князь тем не менее три месяца спустя заложил первый камень в основание авиационной школы, которая должна была подготовить в 1914 году главную часть наших пилотов и наблюдателей.

Морская библиотека, которую он начал собирать еще в юности, содержала накануне революции более восьми тысяч томов. Бесценные труды, в ней находившиеся, были все уничтожены пожаром во дворце великого князя, превращенном в клуб юных коммунистов.

* * *

Однажды, во время верховой прогулки, я увидел прелестную юную девушку, сопровождавшую почтенную даму. Наши взгляды встретились, и впечатление, которое она на меня произвела, было столь живо, что я остановил коня, чтобы проследить за ней взглядом, пока она удалялась.

В следующие дни я повторял эту прогулку в те же часы в надежде вновь встретить прекрасную незнакомку. Она не появлялась, и я возвращался очень опечаленный. Но однажды после полудня великий князь Александр и великая княгиня приехали к нам в сопровождении дочери, княжны Ирины. Каково же было мое удивление и радость, когда я узнал в ней девушку, встреченную на дороге. На этот раз я имел полную свободу восхищаться необыкновенной красотой той, которая должна была стать спутницей моей жизни, У нее был профиль камеи, и она очень походила на отца. Немного позже я познакомился с ее братьями, князьями Андреем, Федором, Никитой, Дмитрием, Ростиславом и Василием[104]. Ни один из них не походил на другого, но все унаследовали шарм матери[105].

Наше имение Коккоз, имя которого по-татарски означало «голубой глаз», находилось в глубине долины, возле маленькой татарской деревни с белыми домами и крышами-террасами. Это было феерическое место, особенно весной, когда цвели яблони и вишни. Чтобы восстановить старый дом, лежавший в руинах, мать велела построить новый, в местном стиле. Задуманный сначала как простой охотничий павильон, он в итоге превратился в большой красивый дворец по образцу ханского дворца в Бахчисарае. Это было замечательно. Он был белый, с крышей из старинной черепицы, покрытой глазурью, которой патина времени придала разные оттенки зеленого цвета. Его окружал виноградник, маленький ручей бежал у стен; с балкона можно было ловить форель. Внутри мебель, крашенная яркими красным, синим и зеленым цветами, была скопирована со старинной татарской. Восточные ткани покрывали диваны и украшали стены. Большая столовая днем освещалась через персидские витражи на потолке. Вечером, освещенные изнутри, они пропускали в комнату переливающийся свет, гармонично смешивавшийся со светом свечей на столе. Одна из стен была украшена мраморным фонтаном, где вода текла капля за каплей с нежным, жалобным звуком по множеству маленьких раковин, из одной в другую. Этот фонтан был точным воспроизведением того, что находился во дворце хана. О нем существовала легенда: молодая и прекрасная европеянка была украдена ханом, который держал ее пленницей в гареме. Красавица плакала так, что ее слезы образовали фонтан, прозванный «фонтаном слез».

Голубой глаз находился повсюду: в витражах, над фонтаном, в кипарисовом парке и в восточном орнаменте столовых приборов.

Я часто приглашал друзей в Коккоз, который был всего в полусотне километров от Кореиза. Гардероб из восточных одежд был всегда к услугам гостей, и часто все наряжались к обеду. Королю Мануэлю Португальскому[106], приехавшему однажды на день, так понравилось, что он заявил, что не хочет уезжать. Там мы часто принимали визиты государя и императрицы, предпочитавших это имение.

В лесистых окрестных горах встречались олени. Здесь построили множество охотничьих павильонов, где мы часто останавливались завтракать во время прогулок. Один из этих павильонов, возведенный на краю ущелья, назывался «орлиное гнездо». Мы бросали камнями в скалы, чтобы вспугнуть орлов, которые, взлетев, кружили над ущельем.

Отец пригласил однажды к завтраку эмира Бухарского 6 со свитой. К концу трапезы, которая была очень веселой, подали кофе и ликеры, и метрдотель внес блюдо с сигарами. У эмира спросили позволения курить, сигары задымились… и вспыхнули. Последовал большой фейерверк, вызвавший такую панику, что все кинулись наружу, думая, что это покушение! Я остался в комнате один, смеясь до слез над эффектом, произведенным поддельными сигарами, купленными мною в Париже. Вопреки моим ожиданиям, я получил взбучку. Но спустя несколько дней, к общему изумлению, эмир снова навестил нас и приколол к моей груди звезду с бриллиантами и рубинами, одну из высших наград его страны! При этом он захотел сфотографироваться со мной. Он один оценил мою шутку.

Глава XII

Перемена жилья. – Спиритизм и теософия. – Вяземская Лавра. – Последнее заграничное путешествие с братом. – Его дуэль и смерть

В 1906 году отца назначили командовать кавалергардами, и мы покинули дом на Мойке, чтобы переселиться на полковую квартиру на Захарьевской улице. Мы с Николаем были огорчены этой переменой, лишавшей нас нашего петербургского дома и каникул в Архангельском. Вилла в Красном Селе, на которой мы жили летом, далеко не восполняла этих утрат. Родители постоянно принимали офицеров полка и их жен. Некоторые были симпатичные, но ни я, ни брат не любили этой военной атмосферы и стремились как можно чаще избавляться от нее, уезжая в Архангельское или за границу. В это время мы стали неразлучны. Когда кончались каникулы, Николай возобновлял занятия в университете, а я в гимназии Гуревича. Зимой, хотя и жили вместе с родителями, мы проводили все свободное время на Мойке, куда к нам вечерами приезжали друзья.

Среди них был князь Михаил Горчаков, дружески прозванный «Мика», красивый мальчик восточного типа, очень умный, с вспыльчивым характером и золотым сердцем. Видя то горе, которое приносили родителям мои шалости, он захотел обратить меня на путь истинный. Он не только напрасно старался, но я подверг его терпение такому жестокому испытанию, что у него началась нервная болезнь и он вынужден был уехать лечиться за границу. Позднее он женился на графине Стенбок Фермор, очаровательной женщине очень мягкого характера, которая сделала его счастливым. Зла за то, что я так часто выводил его из себя, он на меня не держал и хранил нашу дружбу, продолжающуюся до сих пор.

Однажды, когда мы всей бандой отправились к цыганам, я выпил больше, чем следовало, и мои товарищи привезли меня мертвецки пьяного на Захарьевскую, раздели и уложили в постель.

Очнувшись немного спустя после их ухода, я еще далеко не протрезвел. Рассерженный, что меня оставили одного, я выскочил из кровати и вышел в пижаме во двор. Гвардейские солдаты, увидев меня прыгающим босиком по снегу, бросились следом и не без труда поймали. Они громко расхохотались, когда узнали меня, и разбудили нашего швейцара, чтобы доверить меня ему. Тем не менее, даже моя пробежка по снегу не осилила алкоголя: возвращаясь к себе, я ошибся этажом и вошел к генералу Воейкову, адъютанту и личному другу царя. Наутро меня нашли под его письменным столом, спящим сном праведника.

В отрочестве мне часто случалось разговаривать во сне. Накануне поездки родителей в Москву они вошли в мою комнату в то время, когда я спал, и услышали, что я отчетливо и возбужденно произношу: «Крушение поезда… Крушение поезда». Это произвело на них такое впечатление, что они отложили поездку. Оказалось впоследствии, что поезд, на котором они должны были ехать, действительно сошел с рельс и были жертвы. Мне не замедлили приписать дар провидения, который я не упускал использовать в собственных целях. Родители, ничего не подозревая, поддались этой уловке и руководствовались моими мнимыми предвидениями, пока обнаруженное мошенничество не положило конец моей карьере пророка.

В то время мы с братом были очень увлечены спиритизмом. В ходе сеанса, устроенного вместе с несколькими друзьями, мы стали свидетелями удивительных явлений. Но в день, когда мы увидели, что мраморная статуя отделяется от пьедестала и падает к нашим ногам, решили прекратить эти занятия. Мы также пообещали друг другу, что тот, кто умрет из нас первым, явится оставшемуся в живых.

Несмотря на отказ от спиритических сеансов, я не перестал, тем не менее, интересоваться всем, что содержало потустороннюю тайну. Бог, будущая жизнь, усовершенствование разума – составляли предмет моих постоянных занятий. Священник, которому я открылся, сказал: «Не слишком философствуй. Не разбивай голову обо все эти вопросы. Просто верь в Бога». Но мудрый этот совет не утолил моего аппетита к знаниям. Я бросился изучать оккультные науки и теософию. Я плохо понимал, как за короткую земную жизнь можно заслужить вечное блаженство, как нас учит христианская доктрина. Теория перевоплощений, казалось мне, удовлетворительно отвечала на этот вопрос, особенно занимавший меня. Я узнал также, что некоторые упражнения тела и разума могут развить в человеке способности божественного существа и помочь ему возвыситься над собой и другими. Проникнувшись идеей, что являюсь носителем божественного начала, занялся упражнениями йогов. Я принудил себя к ежедневной специальной гимнастике и к бесчисленному множеству разных дыхательных упражнений. В то же время старался сконцентрировать свою мысль и развить волю. Я вскоре заметил в себе действительное изменение: мой ум стал более ясным, память лучше и особенно развилась сила воли. Многие говорили мне, что даже мой взгляд изменился.

Я сам, заметив, что некоторые выдерживают его с трудом, заключил, что изобрел нечто вроде гипнотической власти. Чтобы проверить, до какой степени могу преодолевать физическую боль, я держал руку над пламенем свечи. Опыт был, конечно, мучителен, но запах жареного мяса уже наполнил комнату, когда я отвел руку. Подвергнувшись особенно болезненной операции зубов, я удивил дантиста, отказавшись от анестезии. Восхищенный властью, которой достиг над собой, я не сомневался, что могу иметь такую же над другими.

* * *

Мы с Николаем познакомились с симпатичным молодым артистом большого таланта, Блюменталь-Тамариным[107], его звали Вова. В Александринском театре тогда давали «На дне» Горького. Вова посоветовал нам посмотреть эту пьесу, где Горький показал нищих Петербурга, обитавших в квартале Вяземская Лавра. Мне очень захотелось посетить этот квартал, и я попросил Вову помочь нам в этом. Поскольку у него было много связей в мире кулис, он без труда достал нам подходящую одежду.

В назначенный день мы все трое отправились туда, переодевшись нищими и выбирая пустынные переулки, чтобы избежать полиции. Мы должны были тем не менее пройти перед театром Буфф в момент окончания спектакля. Доводя роль до конца и интересуясь узнать чувство, испытываемое тем, кто протягивает руку, я встал на углу и попросил милостыню. Лженищий, я был возмущен видом прекрасных дам, в драгоценностях и дорогих мехах, и господ, курящих толстые сигары, проходивших мимо, не удостоив меня взглядом. Я понял, какими могут быть чувства настоящих бедняков.

Когда мы достигли ворот Лавры, Вова посоветовал нам молчать, чтобы не рисковать быть разоблаченными. В ночлежке мы нашли три койки, откуда, прикидываясь спящими, могли наблюдать окружающее. Это был ужасный спектакль. Нас окружало настоящее человеческое отребье обоих полов, полуодетые, грязные, пьяные. Со всех сторон слышался звук открываемых бутылок, люди одним глотком опустошали бутылки водки и кидали их в соседей. Эти отверженные бранились, ругались, спаривались, тошнили друг на друга. Вонь в этом месте была ужасающая. Нас охватило отвращение к этому гнусному зрелищу, и мы поспешили выйти.

На улице я полными легкими вдыхал свежий ночной воздух. С трудом верилось в реальность увиденного. Как в наше время правительство могло терпеть, что человеческие существа поставлены в такие мерзкие условия существования! Меня долго преследовало воспоминание об этих ужасных видениях.

Мы поистине хорошо вошли в свою роль, поскольку с трудом заставили узнать себя нашего швейцара, который отказывался впустить нас в собственный дом.

* * *

Во время нашего пребывания в Париже летом 1907 года Николай познакомился с великой куртизанкой того времени Манон Лотти, в которую безумно влюбился. Она была прелестной женщиной, очень элегантной, и жила в пышной роскоши: отдельный особняк, великолепные экипажи, дорогие украшения, и даже карлик, которого она считала амулетом, и т. д., и т. д. … Она часто появлялась в сопровождении бывшей кокотки, пожилой и болезненной, которую звали Биби, очень гордившейся своей былой связью с великим князем Алексеем Александровичем[108].

Николай совершенно потерял голову и проводил все дни и ночи у Манон. Время от времени он вспоминал о моем существовании и приглашал сопровождать их по ночным кафе. Но роль статиста мне наскучила, и я не замедлил сам завести связь с любезной особой, не столь эффектной, как Манон, но тем не менее восхитительной. Она курила опиум и однажды предложила посвятить меня в этот род опьянения. В китайской курильне на Монмартре, куда она меня привела, нас принял старый китаец, предложивший спуститься в подвал. Меня охватил особый запах опиума и странная тишина, царившая в этом месте. Полураздетые люди распростерлись на циновках, все казалось уснувшим глубоким сном. Перед каждым курильщиком горела маленькая масляная лампа.

Никто не обратил внимания на наш приход. Мы улеглись на свободную циновку, молодой китаец принес лампы и приготовил трубки. Я затянулся несколько раз, голова начала кружиться, но внезапно раздался звонок и кто-то закричал: «Полиция!»

Все люди, казавшиеся спящими, вскочили на ноги и стали поспешно приводить себя в порядок. Моя спутница, знавшая эти места, повела меня к замаскированной двери, через которую мы спокойно вышли, Я с трудом добрался до ее квартиры, где рухнул на кровать. На следующий день, мучаясь ужасной головной болью, я поклялся больше никогда не курить опиума, клятва, которую я не преминул нарушить при первом же случае.

Вскоре после этого приключения мы с братом вернулись в Россию.

В Петербурге возобновилась беззаботная и веселая жизнь. Николай быстро забыл парижскую страсть. Как и все богатые молодые люди, он незамедлительно стал предметом преследования матерей, ищущих зятя, но он слишком дорожил своей свободой, чтобы согласиться на женитьбу.

По несчастью, он встретил очень красивую и изысканную девушку, внушившую ему самую сильную страсть[109]. Она и ее мать вели жизнь, полную развлечений, и собрания у них были часты и оживленны.

Ко времени знакомства с ней брата она уже была помолвлена с одним гвардейским офицером[110]. Это не остановило Николая, решившего на ней жениться. Наши родители отказались благословить этот союз. Я сам слишком хорошо знал молодую особу, чтобы не разделять их взгляда, но должен был скрывать свои чувства, чтобы сохранить дружбу и доверие брата, которого надеялся отвратить от этого безумного замысла.

Тем временем день свадьбы бесконечно переносился. Устав от этих отсрочек, невеста потребовала, чтобы он был назначен окончательно. Николай был в отчаянии: девушка рыдала и заявляла, что предпочтет умереть, чем выйти за нелюбимого. Я узнал, что она пригласила брата на последний ужин, накануне своей свадьбы. Не имея возможности отговорить его, я решил пойти с ним. Среди гостей был Вова. Разгоряченный вином, он пустился в пламенную импровизацию, призывая влюбленных соединиться, не считаясь ни с чем, кроме любви. Поскольку невеста в слезах умоляла Николая бежать с ней, я поспешил предупредить ее мать. Когда мы с ней приехали в ресторан, дочь упала в ее объятья. Я воспользовался этим, чтобы почти силой увести Николая домой.

Все же свадьба с гвардейцем состоялась на следующий день, и молодые уехали за границу. Дело казалось конченым, к великому облегчению родителей. Поведение Николая, возобновившего обычную жизнь, успокоило мать. Но я никогда не сомневался, что он лишь напустил на себя безразличие.

Тогда в Париже выступала русская опера с Шаляпиным. Брат заявил, что хочет съездить туда посмотреть. Родители, не сомневавшиеся, что Шаляпин был лишь предлогом, старались его отговорить, но ничто не могло остановить Николая.

С поручением родителей держать их в курсе действий брата вслед за ним в Париж отправился и я. Там я узнал, что он вновь встретил молодую женщину. Я телеграфировал родителям и просил их приехать.

Тем временем Николай был неуловим и не показывал нам признаков жизни. В конце концов я отправился за советом к двум известным ясновидящим: мадам де Тебэ и мадам Фрайя. Первая заверила меня, что большая опасность угрожает члену моей семьи, который рискует быть убитым на дуэли. Примерно то же самое сказала и вторая, прибавив предупреждение, касающееся меня: «Через несколько лет вы будете участником политического убийства и пройдете через ужасные испытания, которые в конце концов превзойдете».

До нас доходили самые противоречивые сведения. Очевидно муж знал об отношениях Николая с его женой, но в то время как одни уверяли, что дуэль неминуема, другие говорили, что речь пойдет лишь о разводе. Наконец, стало известно, что офицер действительно вызвал брата на дуэль, но секунданты признали мотивы недостаточными для поединка. В эти дни нам нанес визит муж молодой женщины. Он сказал нам, что помирился с Николаем, считает свою жену ответственной за все и будет требовать развода. С огромным облегчением мы узнали, что дуэль не состоится, но остались в большом беспокойстве за последствия развода.

Вскоре тревожные новости призвали нас в Петербург: офицер, несомненно под воздействием товарищей, вернулся к мысли о дуэли.

Ничего невозможно было узнать у Николая, замкнувшегося в абсолютном молчании. Наконец, он сказал мне, что дуэль состоится очень скоро. Я тут же уведомил родителей, и они вызвали Николая для серьезного разговора. Он заверил их, что ничего не случится.

В тот же вечер я нашел на столе записку от матери, просившую прийти к ней как можно раньше, и другую, от Николая, приглашавшего меня ужинать у «Контанта». Это показалось мне добрым знаком, поскольку впервые после возвращения из Парижа он приглашал меня вместе провести вечер.

Сначала я отправился к матери. Она сидела перед зеркалом, а горничная причесывала ее на ночь. Я до сих пор вижу выражение ее лица и глаза, сияющие от счастья. «Все эти слухи о дуэли ложные, – сказала она, – твой брат приходил ко мне сегодня вечером. Все устроилось. Ты не можешь представить, как я счастлива! Я тем более боялась этой дуэли, что Николаю на днях исполняется двадцать шесть лет», Так я узнал о странной фатальности, которая издревле, казалось, нависала над родом Юсуповых: все наследники, кроме одного, умирали, не достигнув двадцати шести лет. Мать, имевшая четверых сыновей, из которых выжили лишь мы с Николаем, не переставала дрожать за каждого из нас. Приближение двадцатишестилетия[111] брата, совпавшее с угрозой дуэли, привело ее в ужасную тревогу. Я обнял мать, проливавшую слезы радости, и отправился в ресторан, где Николай назначил мне свидание. Не найдя его там, я напрасно обыскал весь город и вернулся обеспокоенный как никогда. После предсказаний ясновидящих и признаний матери исчезновение Николая усилило мою тревогу. Он сам предупредил меня о неминуемости дуэли. Несомненно, он хотел провести со мной последний вечер. Какие непредвиденные обстоятельства ему помешали? Одолеваемый мрачными мыслями, я, тем не менее, заснул.

Утром мой лакей Иван вбежал ко мне: «Идите скорее, ужасное несчастье!»

Охваченный страшным предчувствием, я выпрыгнул из кровати и побежал к матери. На лестнице толпились слуги с искаженными лицами, но никто не отвечал на мои вопросы. Раздирающие крики раздавались из комнаты отца. Я вошел и увидел его, очень бледного, перед носилками, где было распростерто тело Николая. Мать, стоявшая перед ним на коленях, казалась лишившейся рассудка.

Мы с большим трудом оторвали ее от тела сына и уложили в постель. Немного успокоившись, она позвала меня, но, увидев, приняла за брата. Это была невыносимая сцена, заставившая меня похолодеть от горя и ужаса. Затем мать впала в прострацию. Когда она пришла в себя, то не отпускала меня ни на секунду.

Тело брата поместили в часовне. Затем начались долгие и тягостные траурные церемонии, потянулась вереница всех родных и друзей. Несколько дней спустя мы уехали в Архангельское, где должно было состояться погребение в фамильном склепе.

Великая княгиня Елизавета Федоровна была среди друзей, ожидавших на вокзале в Москве, и сопровождала нас в Архангельское.

Множество крестьян присутствовало на заупокойной службе. Большинство плакали, все трогательно выражали участие в нашем горе.

Великая княгиня жила некоторое время с нами. Ее присутствие, благотворное для всех, было в особенности большой помощью для матери, отчаяние которой не знало границ. Отец, очень замкнутый от природы, скрывал горе, но чувствовалось, что он глубоко охвачен им. Что до меня, то я был одержим жаждой мщения, которая привела бы меня к крайностям, если бы великая княгиня не успела меня успокоить.

Я узнал обстоятельства дуэли, которая состоялась утром в имении князя Белосельского, на Крестовском острове[112]. Оружием были револьверы, а расстояние между противниками установлено в 30 шагов. По сигналу Николай выстрелил в воздух. Противник стрелял по нему и промахнулся. Тогда он потребовал, чтобы дистанция была сокращена на 15 шагов. Николай снова выстрелил в воздух. Офицер прицелился и убил его наповал. Это была не дуэль, а убийство. Позже, разбирая бумаги брата, я нашел переписку, открывшую мне темную роль, которую сыграл в этой истории некто Чинский, известный оккультист. Из писем следовало, что Николай был полностью под его влиянием. Он писал брату, что он – его ангел-хранитель и что Божья воля им руководит; он представлял ему обязательной женитьбу на этой девушке и убеждал его следовать за ней в Париж. Во всех этих письмах расхваливались он сам и его мать и содержались советы быть осторожным в отношении наших родителей и меня.

Прежде чем покинуть нас, великая княгиня взяла с меня обещание приехать к ней в Москву, когда мать почувствует себя лучше, чтобы поговорить о моем будущем. Это могло произойти лишь спустя какое-то время. Состояние здоровья матери улучшалось, но она никогда не оправилась от пережитого горя.

Возвращаясь однажды с прогулки и поднимаясь по лестнице последней террасы, я остановился наверху, чтобы оглядеть огромный парк с его статуями и аллеями и великолепный дом, давший приют бесценным богатствам. Я думал, что однажды все это будет принадлежать мне и что это лишь частичка богатства, которое должно перейти ко мне. Мысль стать однажды одним из богатейших людей России опьянила меня. Я вспоминал о том времени, когда украдкой проникал в театр и представлял себя своим предком, великим меценатом царствования Екатерины II. Я видел вновь мавританский зал на Мойке, где, лежа на подушках, шитых золотом, обернутый восточными тканями и увешанный бриллиантами матери, я царил посреди моих рабов; богатство, роскошь, власть: я не знал до сих пор жизни. Посредственность и уродство приводили меня в ужас. Но что будет, если война или революция лишат меня состояния? Я вспоминал отверженных, виденных мною в Вяземской Лавре. Может ли быть, что я дойду до такого? Эта мысль была непереносима. Я быстро вошел в дом. Проходя перед своим портретом работы Серова, я остановился и внимательно в него вгляделся. Серов был замечательный психолог, схватывавший лучше, чем другие, характер позирующих. На лице молодого человека, которого я видел перед собой, можно было прочесть тщеславие, гордость и сухость сердца. После ужасного испытания, каким была для всех нас смерть брата, как мог я не измениться? Как мог все еще замыкаться в своем эгоизме? Я почувствовал такое отвращение к себе, что на мгновение подумал о самоубийстве. Мысль о горе родителей заставила меня отбросить это крайнее решение.

Я вспомнил, что великая княгиня посоветовала мне приехать к ней, и решил воспользоваться наступившим улучшением здоровья матери, чтобы отправиться в Москву.

Глава ХIII

Великая княгиня Елизавета Федоровна. – Ее благотворное влияние. – Моя деятельность при ней в Москве. – Планы на будущее

Я не претендую на то, чтобы сообщить здесь что-то новое о великой княгине Елизавете Федоровне. Эта чистая и благородная личность уже близка всем, кто читал многочисленные труды о последних годах монархии. Но я не могу писать о своих собственных воспоминаниях, не напомнив, какова была жизнь той, которая сыграла в моей жизни роль одновременно важную и благотворную, о той, кого с детства я любил, как вторую мать.

Все, кто знал ее, отдадут дань как восхитительной красоте, так и благородству характера этой исключительной женщины. Высокая, стройная, светлоглазая, с мягким и глубоким взглядом, тонкими и чистыми чертами, она прибавляла к этим телесным дарам редкий ум и самое большое великодушие. Она была дочерью принцессы Алисы Гессен-Дармштадтской, сестрой царствующего принца Эрнста Гессенского, внучкой королевы Виктории и старшей сестрой нашей молодой царицы. Другие ее сестры – принцесса Виктория Баттенбергская, позднее маркиза Милфорд Хейвен, и принцесса Генриетта Прусская. Елизавета Федоровна вышла замуж за великого князя Сергея Александровича, четвертого сына царя Александра II.

В первые годы замужества она жила в Санкт-Петербурге, много принимала в cвоем дворце на Невском проспекте, вела блестящую жизнь, соответствовавшую ее положению и уже в ту пору не очень ей нравившуюся. В 1891 году великий князь был назначен генерал-губернатором Москвы. Великая княгиня быстро снискала большую популярность в новой резиденции. Она вела там такую же деятельную жизнь, как и в столице, деля время между светскими обязанностями и многочисленными благотворительными делами.

17 февраля 1905 года, когда великий князь выезжал на Сенатскую площадь Кремля, террорист[113] бросил в его карету бомбу, разорвавшую ее на куски.

Великая княгиня была занята на устроенном ею в Кремле сборе теплых вещей для войск в Маньчжурии. При грохоте взрыва она выбежала, даже не накинув манто. На площади она увидела раненого кучера и двух убитых лошадей. Тело великого князя было буквально разорвано, и останки его рассеяны по снегу. Великая княгиня собрала его своими руками и велела перенести в дворцовую часовню. Сила взрыва была такова, что пальцы великого князя, все еще в кольцах, были найдены на крыше соседнего дома. Эти детали мне сообщила сама великая княгиня. Известие об этой трагедии застало нас в Санкт-Петербурге, и мы поспешили в Москву.

Спокойствие и твердость великой княгини вызывали общее восхищение. Она проводила в молитвах дни, предшествовавшие погребению, и черпала в христианских чувствах мужество для поступка, ошеломившего все ее окружение: она велела проводить себя в тюрьму, где содержался убийца, и попросила закрыть себя с ним в камере.

– Кто вы? – спросил он.

– Я вдова того, кого вы убили. Зачем вы совершили это преступление?

Никто в точности не знает, каково было продолжение их беседы. Разные версии были более или менее вымышленными. Некоторые уверяли, что после ухода посетительницы, убийцу нашли с закрытым руками лицом, плачущего горькими слезами.

Несомненно то, что великая княгиня писала императору просьбу о помиловании узника и что Николай II согласился бы, если бы убийца наотрез не отказался от этого сам. Он даже написал великой княгине, что не выражает и не испытывает какого-либо раскаяния и заранее отказывается от помилования, которое она испрашивала для него.

Великая княгиня посетила в госпитале кучера, смертельно раненного. Увидав ее, несчастный, от которого скрывали смерть господина, спросил: «Как чувствует себя Его Высочество?» – «Это он послал меня узнать о тебе», – ответила она.

После смерти мужа она продолжала жить в Москве, но удалилась от светской жизни и посвятила себя всецело делам милосердия и благотворительности. Она раздала приближенным часть своих драгоценностей и продала остальные. Мать купила у нее великолепную черную жемчужину, подарок императора Николая II. Поднося ее свояченице, царь сказал: «У тебя теперь будет жемчужина почти такая же прекрасная, как “Перегрина” Зинаиды Юсуповой».

Раздав все свое добро, великая княгиня купила участок в Москве, на Ордынке, на правом берегу реки. В 1910 году она построила там Марфо-Мариинскую обитель[114], настоятельницей которой стала. В качестве последней заботы элегантной женщины, всегда выказывавшей изысканный вкус, она заказала рисунки одеяния московскому художнику Нестерову[115]: длинное платье из грубой шерсти серо-жемчужного цвета, льняной нагрудник, охватывавший лицо, и большое покрывало белого льна, спадающее строгими складками. Монахини не были заперты, посвящая себя помощи бедным и уходу за больными. Они также отправлялись в провинцию, чтобы основывать там новые центры благотворительности. Это начинание быстро развивалось; через несколько лет во всех больших городах России имелись подобные заведения. И сама ордынская обитель разрослась: там выстроили церковь, больницу, мастерские, учебные мастерские и школы. Настоятельница жила в маленьком павильоне из трех комнат, очень просто обставленных; она спала на деревянной кровати без матраса, голова на подушке из сена. Она никогда не спала больше нескольких часов, если не проводила всю ночь у постели больного или не бодрствовала у гроба в часовне; клиники и больницы присылали ей безнадежно больных, заботы о которых она брала на себя. Так, однажды к ней привели женщину, которая опрокинула горящую керосиновую плиту. Ее одежда загорелась, и все тело было сплошной раной, началась гангрена, и врачи объявили ее обреченной. С настойчивой нежностью и мужеством великая княгиня взяла на себя уход за ней. Ежедневная перевязка занимала больше двух часов, а зловоние от ран было таково, что многие монахини падали в обморок. Тем не менее, больная выздоровела через несколько недель, и выздоровление ее рассматривалось как чудо

Великая княгиня не допускала, чтобы обманывали умирающих насчет их состояния; она, напротив, старалась подготовить их к смерти и внушить им веру в вечную жизнь. Во время войны 1914 года она еще расширила свою благотворительную деятельность, собирая пожертвования для раненых и создавая новые организации. Имея точные сведения о событиях, она, тем не менее, никогда не занималась политикой: была слишком поглощена своей работой, чтобы хотеть чего-то другого. Ее популярность росла день ото дня. Толпа опускалась на колени при ее приближении и крестилась, люди целовали ей руки и одежды, когда она выходила из кареты.

Несмотря на все добро, какое она делала, находились лица, критиковавшие ее новую жизнь. Некоторые доходили до того, что говорили, будто, покинув дворец и раздав имущество бедным, сестра царицы унизила императорское достоинство. Сама императрица была недалека от подобного мнения. Сестры никогда не понимали друг друга. Преданные православию, обе были очень набожны, но каждая понимала нашу веру по-своему. Императрица охотно искала пути сложные и опасные: она бросилась в экзальтированный мистицизм, в котором запуталась. Великая княгиня имела веру единственную и истинную: в человечность и любовь, ее вера была проста, как у ребенка. Но главной причиной их несогласия было слепое доверие царицы к Распутину. Великая княгиня, видевшая в нем самозванца и пособника Сатаны, не скрывала свой образ мыслей от сестры. Их отношения становились все более и более сдержанными и, наконец, вовсе прекратились.

Революция 1917 года не поколебала душевной твердости великой княгини. 1 марта войска революционных солдат оцепили монастырь. «Где немецкая шпионка?» – кричали они. Настоятельница вышла и ответила очень спокойно: «Здесь нет немецкой шпионки. Здесь монастырь, и я его настоятельница».

Ее хотели увести. Она сказала, что готова следовать за ними, но хотела бы сначала проститься с сестрами и получить благословение священника. Солдаты согласились, потребовав, чтобы их делегация присутствовала при церемонии.

Когда настоятельница вошла в часовню в сопровождении вооруженных солдат, все присутствующие с плачем опустились на колени. Поцеловав принесенный священником крест, она обернулась к солдатам и пригласила их сделать то же: все поцеловали крест. Пораженные спокойствием великой княгини и обожанием, окружавшим ее, солдаты вышли в молчании, поднялись в свои грузовики и уехали, оставив ее свободной. Несколько часов спустя члены Временного правительства явились принести извинения. Они признались, что бессильны остановить анархию, охватившую всю страну, и умоляли великую княгиню вернуться в Кремль, где она будет в безопасности. Она поблагодарила, но от их предложения отказалась. В покинутый ею добровольно Кремль, сказала она, революция ее не приведет; она решила, если это будет угодно Богу, остаться среди сестер и разделить их судьбу. Кайзер много раз предлагал ей при посредстве шведского посольства укрыться в Пруссии, поскольку Россия на пороге ужасных событий. Он это знал лучше, чем кто бы то ни было, не будучи сам чужд потрясениям, охватившим нашу страну. Но великая княгиня ответила ему, что никогда добровольно не покинет ни свой монастырь, ни Россию.

После этой тревоги община имела некоторую передышку. Взяв власть, большевики дали всем, жившим на Ордынке, разрешение жить как прежде. Они даже послали им кое-какое продовольствие. Но в июне 1918 года великая княгиня была арестована вместе с верной служанкой Варварой и увезена навстречу неизвестной судьбе. Патриарх Тихон[116] напрасно употреблял свое влияние, пытаясь отыскать ее след и добиться освобождения. Наконец, стало известно, что она содержится в городке Алапаевске Пермской губернии с двоюродным братом, великим князем Сергеем Михайловичем[117], князьями Иваном, Константином и Игорем, сыновьями великого князя Константина Константиновича, и сыном великого князя Павла Александровича князем Владимиром Палеем.

В ночь с 17 на 18 июля, спустя сутки после убийства царя и его семьи, они были живыми сброшены в шахту. Жители, издали наблюдавшие убийство, рассказывали, что после отъезда большевиков они приблизились к шахте, откуда раздавались стоны и церковное пение. Но никто не осмелился оказать помощь жертвам.

Несколько недель спустя в город вошла белая армия. По приказу адмирала Колчака тела мучеников были подняты из шахты. Говорят, что на многих нашли перевязки, сделанные из покрывала монахини. Помещенные в гробы, они были перевезены в Харбин, а оттуда в Пекин. Позднее маркиза Милфорд Хейвен велела перевезти в Иерусалим останки великой княгини и ее слуги Варвары. Они были погребены в склепе русской церкви Св. Магдалины, поблизости от Масличной горы. Во время переезда из Пекина в Иерусалим гроб великой княгини раскололся, испуская прозрачную душистую жидкость. Ее тело было цело, и множество чудесных исцелений произошло на ее могиле. Один из наших архиепископов рассказывал, что, проезжая Иерусалим и молясь на могиле великой княгини, он увидел, что двери церкви раскрылись и женщина в белом покрывале пересекла неф и остановилась перед иконой Архангела Михаила. Он узнал ее, когда она обернулась, указывая на икону. Затем видение исчезло.

Единственные реликвии, оставшиеся у меня от великой княгини Елизаветы – это несколько зерен из ее четок и кусочек дерева от ее гроба. Это дерево издает иногда изысканный запах цветов.

Я твердо убежден, что имя «святая», уже данное ей русским народом, получит однажды официальное утверждение[118].

* * *

Решив повидаться с великой княгиней, я отправился в Кремль, куда явился в полном смятении. В Николаевском дворце меня немедленно провели к ней. Я застал ее сидящей за бюро. Не говоря ни слова, я бросился к ее ногам, положил голову ей на колени и зарыдал, как ребенок. Она нежно гладила мои волосы, ожидая, чтобы я успокоился. Овладев собой, я поверил ей мое душевное волнение и все охватившие меня противоречивые чувства. Уже эта исповедь принесла мне облегчение. Великая княгиня слушала меня внимательно. «Ты хорошо сделал, что пришел, – сказала она. – Я уверена, что с Божьей помощью смогу тебе помочь. Каковы бы ни были посланные нам испытания, если мы сохраним веру в Него и будем искренне молиться, Он даст нам силы их перенести. Когда ты сомневаешься или имеешь черные мысли, опустись на колени перед образом Спасителя и помолись, ты тотчас почувствуешь Его милость. Эти слезы идут от сердца. Слушай его всегда больше, чем разум: тогда твоя жизнь переменится. Счастье состоит не в том, чтобы жить во дворце и быть богатым, всего этого можно лишиться. Настоящее счастье то, которое ни люди, ни события не могут похитить. Ты его найдешь в Вере, жизни души и отдаче себя. Постарайся сделать счастливыми тех, кто рядом с тобой, и ты сам будешь счастлив».

Великая княгиня говорила также о моих родителях. Она напомнила мне, что я – их единственная надежда, призывала заботиться о них и не оставлять больную мать. Она пригласила меня участвовать в ее благотворительных работах. Она недавно открыла больницу для женщин, больных туберкулезом, и предложила мне навестить несчастных, живших в трущобах на окраинах, многие из которых были затронуты этой ужасной болезнью.

Я возвратился в Архангельское с сердцем, исполненным надежды. Слова великой княгини меня успокоили и укрепили. Они отвечали на все, что уже давно меня мучало. Я вспоминал слова священника, с которым советовался: «Не слишком философствуй … просто верь в Бога…» Я его не послушал и бросился в оккультизм. Я сумел развить свою волю, но не нашел душевного покоя. При первом же серьезном испытании эти сила и вера в себя, которыми я так гордился, были разрушены, оставив меня несчастным и не находящим себе места. Я понимал, что я всего лишь былинка в бесконечности, не постижимой человеческим разумом, и нет другой правды, кроме доверия и послушания Божьей воле.

Несколько дней спустя я вернулся в Москву и начал работу, доверенную мне великой княгиней. Надо было посетить трущобы, где царили грязь и нужда. Во многих никогда не было солнечных лучей, там ютились целые семьи, спали прямо на земле, в холоде, сырости и грязи.

Неведомый мир открывался передо мной, мир нужды и страданий, еще более ужасный, чем тот, что раскрылся мне в Вяземской Лавре. Я хотел бы вырвать всех этих несчастных из их плачевного существования и был ошеломлен бесконечностью задачи. Я сожалел о бесчисленных суммах, издержанных на войны и научные исследования, направленные на уничтожение людей, тогда как столько несчастных были оставлены в бесчеловечных условиях существования.

Не избежал я и некоторых разочарований. Значительная сумма, которую я израсходовал, продав некоторые личные вещи, исчезла за несколько дней. Я заметил, что некоторые эксплуатируют мою наивность, другие платят мне неблагодарностью. Я понял, наконец, что всякая денежная помощь должна оказываться с умом и сопровождаться сердечностью и беззаветностью, живым примером которых была великая княгиня. Почти каждый день я стал навещать больных в московской больнице. Эти бедные люди свидетельствовали мне трогательную признательность за то немногое, что я мог для них сделать, в то время как на самом деле это я был обязан им за то, что они приносили мне, не ведая о том. Я завидовал врачам и санитарам, которые могли оказать им более существенную помощь.

Я был проникнут благодарностью великой княгине, понявшей безнадежную пустоту моей души и обратившей меня к новому существованию, но меня мучила мысль, что она недостаточно меня знает и могла сохранить на мой счет некоторые иллюзии.

Оставшись однажды с ней наедине, я поверил ей то, что, как и предполагал, она не знала из моей частной жизни. Она выслушала меня молча и, когда я кончил, поднялась, обняла и благословила. «Не беспокойся, – сказала она, – я знаю о тебе больше, чем ты себе представляешь. Потому я и заинтересовалась тобой. Тот, кто способен на многое дурное, может также сделать много добра, если он сумеет выбрать свой путь. Какова бы ни была серьезность ошибки, она искупается искренностью раскаяния. Вспомни, что душа оскверняется лишь грехами рассудка; она может остаться чистой, несмотря на слабость тела. Меня интересует твоя душа. Я хочу раскрыть ее тебе самому. Судьба дала тебе все, что может желать человек; тебе много дано, и с тебя много спросится. Подумай о твоей ответственности; ты должен подать пример и заслужить уважение. Испытания, которые ты проходишь, должны тебя научить, что жизнь – это не развлечение. Подумай о добре, которое ты можешь сделать. И о зле, которому можешь служить причиной. Я много молилась за тебя и верю, что Господь услышит меня и поможет тебе».

Сколько блистательных надежд, сколько внутренних сил дали мне эти слова!

Мать, видя, что я занят в Москве под добродетельным влиянием великой княгини, продлила мое пребывание в Архангельском. Мы были там одни. Мать проводила большую часть дня на могиле брата; отец, занятый своими делами, был вовсе невидим.

Я же работал в Москве и приезжал лишь к обеду. Вечером, когда отец уходил к себе, я оставался с матерью часто до глубокой ночи. Общее горе еще больше нас сблизило, но ее нервозное состояние запрещало говорить с ней свободно, как я любил это делать, и я страдал от этого противоречия. Возвращаясь в свою комнату, больше размышлял, чем спал. Я пренебрегал религиозными книгами, которые мне давала мать и великая княгиня: простые и глубокие слова, которые я слышал, были достаточной пищей для размышлений. До сих пор живя лишь для удовольствия, избегая страдания во всех его видах, я не понимал, что оно может быть ценнее, чем богатство и могущество. Теперь я чувствовал их тщетность. Утратив желание владеть, так же как и желание господствовать, я обрел настоящую свободу.

Отныне я решил переменить жизнь. У меня было множество планов, которые я несомненно бы осуществил, если бы не был должен покинуть свою страну. Я мечтал сделать из Архангельского художественный центр, построив в окрестностях целую серию жилищ, в том же стиле для художников, музыкантов, писателей, артистов. Там была бы академия, консерватория и театр. Сам дворец я сделал бы музеем, оставив несколько комнат для будущих выставок. Я предполагал еще украсить парк, запрудив реку, чтобы затопить окрестные поля и превратить их в огромное озеро, террасы были бы продолжены до самой воды.

Мои проекты не ограничивались Архангельским. Мы владели в Москве и Петербурге домами, в которых не жили: они стали бы больницами, клиниками, приютами для стариков. Дома на Мойке и в Москве были бы превращены в музеи, собирающие лучшие картины. В имениях в Крыму и на Кавказе я разместил бы санатории. Я рассчитывал оставить по одной или двум комнатам для собственных нужд во всех этих местах. Земли перешли бы к крестьянам; фабрики и заводы объединены в акционерное общество. Продажа всех украшений и драгоценностей, не представлявших художественного или исторического интереса, с прибавлением банковского серебра позволила бы мне основать капитал, доходы с которого сделали бы реальным осуществление всех этих проектов.

Это были лишь мечты о будущем, но они неотступно преследовали меня. Я непрерывно рисовал планы и искал новые комбинации. Я был так ими захвачен, что мне случалось видеть в мечтах Архангельское таким, каким я его воображал.

Я сообщил часть своих проектов матери и великой княгине. Последняя их поняла и одобрила, но я натолкнулся на сопротивление матери, имевшей совсем другие виды на мое будущее. Я был последний из Юсуповых, и она надеялась на мою женитьбу. Я возразил, что не чувствую себя созданным для семейной жизни и что, если бы у меня были дети, я оказался бы связанным обязательствами, не позволяющими распоряжаться состоянием по моему усмотрению. Я прибавил, что в то время, когда революционные страсти растут вокруг нас, более невозможно жить, как в эпоху Екатерины II. Вести же мелочную буржуазную жизнь в довольно пышной обстановке, на мой взгляд, бессмысленно и негармонично. Тот стиль, который я старался сохранить в Архангельском, не мог упрочиться в будущем иначе, как если бы эти роскошь и пышность перестали быть предназначенными нескольким привилегированным лицам и были бы отданы в распоряжение как можно большему числу людей, выбранному из тех, кто был бы способен этот стиль ценить и использовать.

Видя, что не могу переубедить мать и что эти споры лишь волнуют ее, я перестал говорить на эту тему.

Глава ХIV

Отъезд в Крым и возвращение в Москву. – Зима в Царском Селе. – Отец Иоанн Кронштадтский. – Я посещаю наши владения. – Возвращение в Крым. – Мой отъезд за границу

Осенью великая княгиня отправилась с нами в Крым. Ее присутствие, развлечение, принесенное дорогой, красота природы и великолепная погода имели благотворное влияние на здоровье матери. Это успокоение было нарушено вереницей посетителей, выражавших соболезнования. Мать, всегда любезная и добрая, заставляла себя принимать всех. Усилия, которых это ей стоило, вызвали нервную депрессию, вновь уложившую ее в постель.

Великий князь Дмитрий присоединился к нам в Крыму. Не проходило дня, чтобы он не заглядывал ко мне. Мы беседовали часами, и дружба, которую он выражал, глубоко меня трогала. Он просил считать его за брата и уверял, что сделает все возможное, чтобы заменить Николая; обещание, которое он верно держал многие годы.

Тем временем монотонная и бездеятельная жизнь скоро стала меня удручать, и я мечтал вернуться в Москву, чтобы возобновить мою работу. Когда я поделился этими планами с великой княгиней, она посоветовала мне не уезжать, пока мать не поправится. Увы! Врачи, которых я расспрашивал, не оставляли мне иллюзий. Они говорили, что состояние матери может периодически улучшаться, но что она никогда не выздоровеет совершенно.

Я колебался в принятии решения: мой сыновний долг требовал остаться в Кореизе; с другой стороны, я чувствовал, что это существование ничего мне дает. Я все еще колебался, когда выяснилось, что великая княгиня и мать решили меня женить; даже невеста была выбрана. Распоряжаясь так моей персоной, они не учли моего чувства независимости. Они уже видели молодого волка превратившемся в агнца, в то время как на самом деле я не изменился. Я во всяком случае решил, если уж когда-нибудь придется жениться, то вступлю в брак с девушкой по своему выбору. Мысль, что в некотором роде я попадаю под опеку, меня возмутила. С этого момента умиротворение, которого я как будто достиг, улетучилось; мне казалось, что все мои мучения воскресли. Я, наконец, решил ехать в Москву и возобновить работу под эгидой великой княгини.

Я не раскаивался в этом решении. Занимаясь несчастными, я постепенно вернулся к равновесию и внутреннему спокойствию.

Несколько дней спустя родители, великая княгиня и Дмитрий вернулись из Крыма, и я поехал с ними в Петербург и Царское Село, где мы провели зиму.

Смерть великого князя Алексея Александровича, дяди царя, повергла в этот год весь двор в траур. Великий князь Владимир сослался на это обстоятельство, чтобы просить у государя разрешение на возвращение его сына, великого князя Кирилла[119], бывшего в изгнании со времени женитьбы, чтобы он мог присутствовать на похоронах дяди. Великий князь Кирилл женился на германской кузине, принцессе Виктории, расторгшей первый брак с великим герцогом Гессенским, братом царицы.

Я очень хорошо знал великого герцога Гессенского, часто приезжавшего летом в Архангельское. Красивый мужчина, веселый и симпатичный, это был эстет с безграничной фантазией, поверхностно воспринимавший все красивое. Увидав однажды, что белые голуби плохо гармонируют со старыми камнями, он приказал выкрасить их перья в небесно-голубой цвет. Его брак с принцессой Викторией не был счастливым, и великая княгиня развелась, чтобы выйти за кузена, великого князя Кирилла. Их союз вызвал немалый скандал при дворе, не одобрившем ни брак, ни развод немецких кузенов. В особенности очень плохо восприняла это императрица, видя здесь оскорбление брату. Она добилась у императора, чтобы великий князь Кирилл получил запрет возвращаться в Россию и был лишен титула и сопутствующих титулу привилегий. Наконец, изгнанники обрели милость, но затаили неприязнь к императрице.

* * *

Немного спустя после смерти великого князя Алексея смерть отца Иоанна Кронштадтского[120] опечалила всю Россию. Уже при жизни о. Иоанн почитался за святого. В двадцать шесть лет назначенный священником в собор св. Андрея в Кронштадте, он с самого начала службы снискал любовь и обожание паствы. Почти все его время было посвящено визитам к бедным и больным. Он отдавал им все до последней копейки, и ему не раз случалось возвращаться домой босым, оставив обувь нищему, встреченному по дороге. Бесчисленные посетители приезжали к нему отовсюду, иногда даже магометане или буддисты, которые просили его молитвы. Выздоровления, происходившие по его молитвам, часто расценивались как чудесные.

При рождении одного из моих братьев мать находилась в таком тяжелом состоянии, что медики признались в собственном бессилии. Она была уже в коме, когда к ней призвали отца Иоанна. Когда он вошел в комнату, больная открыла глаза и протянула к нему руки. О. Иоанн опустился на колени близ ее кровати и погрузился в долгую молитву. Поднявшись, он благословил мать и сказал просто: «Бог ей поможет, и она выздоровеет». Действительно, вскоре она была вне опасности.

Ввиду все растущего числа кающихся о. Иоанн учредил коллективную исповедь. Многие свидетели говорили мне, что шум голосов в церкви был невообразим, всякий хотел быть услышанным прежде других. Голоса женщин, более пронзительные, всегда преобладали. Некоторые из прихожанок, называвшие себя «иоаннитками», очень надоедали о. Иоанну. Убежденные, что он был воплощением Христа, они часто пускались в демонстрации, близкие к истерии, пытались, например, броситься на него и укусить до крови. Он отказывал им в причастии.

Он сохранил дружбу с моей матерью-и часто приходил к ней, когда я был еще ребенком. Я никогда не забуду его светлый проницательный взгляд и добрую улыбку. Последний раз я видел его в Крыму, незадолго да его смерти. Я запомнил слова, сказанные им мне в тот день: «Божественное дуновение для души то же, что дыхание для тела: как человек не может жить без воздуха, душа не может жить без дуновения Божьего».

О. Иоанну было 78 лет, когда под предлогом визита к умирающему его заманили в засаду и избили. Он был обязан жизнью лишь вмешательству привезшего его кучера. Последний сумел вырвать его из рук нападавших и привез домой полумертвого. Он таки не смог оправиться от полученных ударов и умер спустя несколько лет, не пожелав назвать имена своих палачей. Его смерть была большим несчастьем для России и особенно для наших государя и императрицы, потерявших в нем верного и мудрого советника.

Той же зимой таинственное событие напомнило мне обещание, которым я обменялся с братом в то время, когда мы занимались оккультизмом. Мы тогда решили, что тот из нас, кто первым умрет, явится к живущему. Однажды, когда я был в Петербурге, на Мойке, я проснулся ночью и, влекомый побуждением, которому не мог сопротивляться, поднялся, пересек комнату и направился к комнате брата. Комната оставалась запертой на ключ после его смерти. Вдруг я увидел, что дверь открывается, и Николай появляется на пороге. Его лицо сияло, он протягивал мне руки… Я хотел к нему кинуться, но дверь тихо закрылась, и я больше ничего не увидел.

* * *

Наша жизнь в Царском Селе была очень монотонна. Кроме Дмитрия я почти никого не видел. Много раз в течение зимы императрица приглашала меня в Александровский дворец. Она хотела говорить о моем будущем и предлагала быть духовным руководителем. Но если мне было легко открывать сердце перед ее сестрой, то с ней я никогда не чувствовал себя свободным: тень Распутина, казалось, всегда вставала между нами.

«Всякий честный, уважающий себя человек, – сказала она мне однажды, – должен служить в армии или взвалить на свои плечи придворную службу». Я удивлена, что ты не делаешь ни того, ни другого».

Я ответил, что испытываю отвращение к войне и военная карьера внушает мне непреодолимое отвращение. А что касается придворной службы, то у меня слишком сильна любовь к независимости и свободным высказываниям, чтобы быть когда-нибудь хорошим придворным. Я не представляю себя и на гражданской службе, какой бы она ни была. В будущем я должен буду управлять огромным имением со всей ответственностью, соответствующей такому положению. В моем ведении будут наши земли, заводы, благосостояние крестьян. Эти труды, правильно понятые, – тоже способ служить стране, а служа стране, я служу государю.

Императрица заметила, что я назвал Россию прежде царя: «Но царь – это Россия!» – воскликнула она.

В эту минуту дверь открылась, и в комнату вошел Николай II. «У Феликса совершенно революционные идеи!» – сказала ему императрица. Император изумленно раскрыл глаза, остановил на мне свой добрый взгляд, но промолчал.

Мать, здоровье которой немного улучшилось, понемногу вернулась к своей благотворительной деятельности. Отец редко бывал дома и большинство вечеров проводил в клубе. Таким образом, я оставался с матерью и читал ей, пока она вязала. Это затворничество и неспешная жизнь не могли длиться бесконечно. Весной я решил совершить большое путешествие по России, чтобы посетить наши владения и разные предприятия. Родители одобрили мое решение. Отец предоставил в моё распоряжение свой вагон, и я отбыл в сопровождении нашего главного управляющего, секретаря отца и множества друзей.

Путешествие длилось более двух месяцев. Проникнувшись важностью своей роли, я всерьез воображал себя молодым государем, объезжающим свою страну. Красота и разнообразие мест, которые я проезжал, очаровывали меня, и я был тронут теплым приемом, который встречал повсюду. Наши крестьяне, в праздничных нарядах, встречали мой приезд песнями и танцами; многие вставали передо мной на колени. Наш вагон был полон цветов и всевозможных подарков: куры, яйца, утки и свиньи в таком количестве, что пришлось подцепить второй вагон, чтобы увезти все это. Я сохранил лучшие воспоминания об этом путешествии. Закончилось оно в Крыму, где родители уже расположились на осень.

И вновь монотонная и бездеятельная жизнь, которую я вел подле них, показалась мне невыносимой. Мне уже был двадцать один год, и я чувствовал настоятельную необходимость сменить обстановку. Я решил поехать за границу. Вспомнив об одном из друзей, Василии Солдатенкове, отставном морском офицере, жившем в Париже и часто советовавшем мне поступить в Оксфордский университет, решил ехать в Англию. Великая княгиня, с которой я поделился своими планами, сначала старалась меня отговорить, но в конце концов склонилась к моим доводам и пообещала постараться убедить родителей отпустить меня. Это было нелегко. Тем временем, не сомневаясь в успехе дела, я написал Василию о моем скором приезде в Париж, где рассчитывал остановиться на несколько дней.

Родители в конце концов согласились на это путешествие с условием, что мое отсутствие не продлится более месяца. Я охотно согласился.

За несколько дней до отъезда императрица пригласила меня в Ливадию. Я нашел ее сидящей на террасе с вышиванием. Она выразила удивление, что я покидаю больную мать, и долго пыталась отклонить меня от этого проекта. Она заметила мне, что многие молодые люди, уезжающие, как я, за границу, по возвращении чувствуют себя настолько чужими, что в конце концов вовсе покидают родину. «Ты не имеешь права, – сказала она, – на подобное. Твой долг – остаться в России и служить императору».

Я заверил ее, что нечего опасаться такого с моей стороны, поскольку я люблю родину превыше всего в мире, и если хочу поступить в Оксфордский университет, то лишь с намерением быть по возвращении более полезным своей стране и государю.

Мои слова явно не понравились императрице, которая переменила тему. Отпуская меня, она посоветовала повидать ее сестру, принцессу Викторию Баттенбергскую, живущую в Лондоне, к которой доверила мне письмо. Пожелав доброго пути, она выразила надежду видеть меня зимой в Царском Селе.

В день отъезда в нашей часовне отслужили молебен, чтобы призвать на меня Божье покровительство. Все плакали, обнимая и благословляя меня. Это было трогательно и комично. Казалось, что я отправляюсь не в короткое путешествие в Англию, а в гибельную экспедицию на Северный полюс или к вершинам Гималаев.

Наконец, я пустился в путь, сопровождаемый верным Иваном, и прибыл в Париж без всяких происшествий; если не считать потери паспорта на немецкой границе.

Василий Солдатенков ждал меня на вокзале. Это был оригинал: умный, спортсмен, изысканный, необыкновенно самовольный и динамичный. Он назвал свой гоночный автомобиль «Лина», в честь Лины Кавальери, которую покорил. Женщины сходили с ума от этого рослого весельчака с широкими плечами и прекрасной головой, мчавшегося по жизни во весь опор. Он женился на очаровательной женщине, княжне Елене Горчаковой, но брак был не очень счастливым.

Проведя несколько дней в Париже, я отправился в Англию, сопровождаемый Василием.

Глава ХV

Месяц в Англии. – Первая встреча с Распутиным. – Отъезд в Оксфорд. – Университетская жизнь. – Анна Павлова. – Светская жизнь, балы, маскарады и т. д. – Прощание с университетом. – Последнее пребывание в Лондоне. – Англичанин у себя дома

В Лондоне я остановился в отеле «Карлтон». Было уже начало осени, неудачное время для первого знакомства с Англией. Правда, мои впечатления это не испортило. Англичане показались мне симпатичными, гостеприимными, хорошо владеющими собой и, главное, наивно уверенными в своем превосходстве. На следующий день после приезда, завтракая в русском посольстве, я не без удивления заметил, что наш посол, граф Бенкендорф[121], едва говорит по-русски.

На следующий день я был приглашен завтракать к принцу Людовику Баттенбергскому. Принцесса долго меня расспрашивала о Распутине. То, что она услышала о его влиянии на сестру, ее возмутило. Она была слишком умна, чтобы не почувствовать катастрофу, угрожавшую нашей стране. Узнав о моем намерении поступать в один из английских университетов, она посоветовала сходить к ее кузине, принцессе Марии-Луизе Шлезвиг-Гольштейнской, и к архиепископу Лондона, уверив меня, что оба могут быть мне полезны. Я без промедления последовал совету. У принцессы и у архиепископа я встретил самый сердечный прием. Они живо советовали мне поступать в Оксфордский университет. Позднее, когда я был студентом, оба любезных советчика частенько навещали меня. Архиепископ познакомил меня с молодым англичанином Эриком Гамильтоном, который должен был поступать в Оксфорд одновременно со мной и в тот же колледж. Этот очаровательный юноша, с которым я сохранил дружеские отношения, сейчас капеллан королевского собора в Виндзоре.

Запасшись рекомендательными письмами, я отправился представляться ректору Университетского колледжа, одному из старейших среди многочисленных коллег по Оксфордскому университету. Ректор принял меня очень любезно и ввел в курс жизни и обычаев университета. Я понял, что каждые два месяца буду иметь трехнедельный отпуск и что летние каникулы длятся три месяца. Этот великолепный распорядок позволял мне часто ездить в Россию. Ректор пригласил меня посетить колледж и комнаты студентов, маленькие, но довольно удобно обставленные. Одна на первом этаже была свободна. Она была большая, с зарешеченным окном, выходящим на улицу, и другая совсем маленькая комнатка рядом. Ректор сказал, что это помещение является клубом, студенты имеют обычай собираться у того, кто здесь живет, чтобы пить виски. Он также сказал, что первый год я обязан жить в колледже, но на два следующих могу снять дом или квартиру в городе. Я попросил его оставить для меня эти две комнаты к моему возвращению следующей зимой.

Решив этот вопрос, я отправился осматривать город. Оксфорд меня сразу же покорил. Его многочисленные колледжи размещались в старинных монастырских строениях, окруженных высокими стенами и великолепными парками. Бесчисленные поколения студентов, сменявшие друг друга за этими столетними стенами поддерживали в средневековом обрамлении атмосферу вечной молодости. Я покинул Оксфорд с сожалением, будто бы не был уверен в возвращении.

Перед отъездом в Париж я отправился к великому князю Михаилу Михайловичу[122], брату моего будущего тестя, в прекрасное имение в окрестностях Лондона, где он жил с семьей. Великий князь был в изгнании после своего морганатического брака с графиней Меренберг, внучкой Пушкина. Она получила титул графини Торби. Это была любезная женщина, очень популярная в лондонском обществе. Она страдала от характера мужа, который не переставал метать громы и молнии против своей русской семьи. За эти высказывания великого князя считали безответственным, но жалели его жену. У них было трое детей: сын, которого звали Бой, и две очень хорошенькие дочери, Зоя и Надя[123].

Я часто виделся с ними в оксфордские годы.

Я привез из Англии целую коллекцию животных для Архангельского: быка, четырех коров, шесть свиней и множество петухов, кур и кроликов. Большие животные были отправлены прямо в Дувр, чтобы там их погрузили на суда, но я оставил с собой ящики с птицей и кроликами, которые разместили в подвале отеля «Карлтон». Я не отказал себе в удовольствии открыть ящики и выпустить животных в отель. Это было великолепно! В одно мгновение они разбежались повсюду; петухи и куры взлетали и кудахтали, кролики пищали и гадили; персонал, расторопный, как полагается, бегал за ними, управляющий свирепствовал, клиенты были ошеломлены. Короче, полный успех!

Я остановился на несколько дней в Париже, чтобы повидать друзей, Рейнальдо, Хана и Фрэнсиса де Круассе. Мы проводили вместе восхитительные музыкальные вечера. Рейнальдо очень любил слушать мое пение и учил меня своим очаровательным мелодиям.

Я вернулся в Россию в прекрасной форме, полный энергии и планов. Родители были в Царском Селе. Я нашел мать более спокойной и смирившейся. Великий князь Дмитрий с нетерпением желал узнать все подробности моего путешествия. Императрица, которая в то время была еще в хороших отношениях с матерью, часто ее навещала. Она тоже долго расспрашивала меня о пребывании в Англии и о своей сестре принцессе Виктории. Я остерегся говорить о беспокойстве ее сестры по поводу влияния Распутина. Вскоре я вместе с родителями поехал в Москву и возобновил посещения туберкулезной больницы. Многих из прежних больных не было, но персонал остался прежним, и я был счастлив вновь оказаться среди них. Я часто видел великую княгиню Елизавету и имел с ней долгие беседы.

Лето я провел в Архангельском, где вновь увидел купленных в Англии животных.

Отец, очень довольный моими приобретениями, попросил меня выписать второго быка и еще трех коров. Я отправил следующую телеграмму, дающую представление о моих успехах в английском: «Please send me one man cow and three Jersey women» (Просьба прислать мужчину-корову и трех женщин Джерси). Просьба была точно понята и выполнена, как показало прибытие животных, но один веселый журналист завладел текстом моей телеграммы и опубликовал ее в английских журналах. Я стал посмешищем своих лондонских друзей.

Мы провели, как всегда, осень в Крыму. Время текло быстро. Я работал над своим английским и мысленно уже был в Оксфорде.

* * *

В конце этого, 1909 года, я впервые встретил Распутина. Мы вернулись в Петербург, где я должен был провести Рождественские праздники с родителями перед отъездом в Англию. Я давно был знаком с семьей Г., и особенно связан с их младшей дочерью, ставшей ревностной поклонницей «старца»[124]. Эта девушка была слишком чиста, чтобы понимать низость «святого человека», и слишком наивна, чтобы здраво судить о его поступках и их мотивах. «Это, – говорила она, – существо редкой духовной силы, посланное в мир, чтобы очистить и вылечить души и руководить нашими помыслами и поступками». Этот дифирамб не поколебал моего скептицизма, поскольку, хотя я не имел никаких конкретных сведений о Распутине, все же какое-то неясное предчувствие делало его подозрительным мне. Тем не менее, энтузиазм мадемуазель Г. возбудил мое любопытство, и я подробно расспрашивал ее о том, кем она так восхищалась. По ее словам, это был посланник неба, новый апостол; человеческие слабости не были властны над ним, пороки были ему неизвестны, и его жизнь была аскезой и молитвой. Эти слова породили во мне желание узнать человека, столь необыкновенного, и я согласился прийти к Г. через несколько дней, чтобы встретить там знаменитого «старца».

Дом Г. находился на Зимней Канавке. Когда я вошел в салон, мать и дочь сидели за чайным столом с торжественным видом людей, ожидавших прибытия чудотворной иконы, которая призовет на дом благословение Божие. Вскоре дверь из коридора открылась, и Распутин вошел семенящими шагами. Он подошел ко мне и сказал: «Здравствуй, милый», и попытался меня обнять. Я инстинктивно отклонился. Он язвительно улыбнулся. Подойдя к мадемуазель Г., а затем к ее матери, он без церемоний прижал их к сердцу и обнял с видом нежным и покровительственным. С самого начала что-то в нем мне не понравилось, даже оттолкнуло. Он был среднего роста, мускулистый, почти худой. Его руки были непропорциональной длины. У корней всклокоченных волос можно было заметить рубец, как я позже узнал, след раны, полученной во время его сибирских похождений. На вид ему было лет сорок. Одетый в поддевку, широкие штаны и обутый в большие сапоги, он выглядел простым крестьянином. Его лицо, обрамленное косматой бородой, было грубым: тяжелые черты, длинный нос, маленькие прозрачные серые глазки с блуждающим взглядом, которые смотрели из-под густых бровей. Его странные манеры поражали. Хотя он сам был подчеркнуто развязен, чувствовалось какое-то стеснение, даже недоверчивость; можно сказать, что он непрестанно опасается собеседника.

Распутин посидел несколько минут, потом принялся мерить комнату мелкими поспешными шагами, бормоча бессвязные фразы. У него был глухой голос и неясное произношение. Мы молча пили чай, следя за ним. Мадемуазель Г. с восторженным вниманием, а я с живым любопытством.

Затем он сел возле меня и уставил на меня пристальный взгляд. Между нами начался разговор. Он говорил бегло, тоном проповедника, наставляемого Богом, цитируя вкривь и вкось Евангельские тексты, смысл которых он часто переиначивал, что вносило путаницу в его речь.

Пока он говорил, я внимательно изучал его черты. В этом крестьянском, мужицком лице действительно было что-то необыкновенное. Он вовсе не выглядел святым человеком, скорее злобным и похотливым сатиром. Я особенно был поражен страшным выражением его глаз, очень маленьких, очень близко посаженных и так глубоко сидящих в глазницах, что на расстоянии их даже не было заметно. Иногда трудно было даже вблизи рассмотреть, открыты они или закрыты, и казалось, что Распутин скорее прокалывает иглами, чем смотрит на тебя. Его взгляд был проницательным и тяжелым одновременно. Его слащавая улыбка поражала почти так же, как и ужасный взгляд. Кое-что просвечивало сквозь добродетельную маску; он казался злым, коварным и чувственным. Мадемуазель Г. и ее мать не сводили с него глаз и не упускали ни одного его слова.

Через минуту Распутин поднялся и, окинув нас лицемерно-нежным взглядом, сказал мне, указывая на мадемуазель Г.: «Какого верного друга ты в ней имеешь! Ты должен ее слушать, она будет твоей духовной женой. Да… Она очень хорошо говорила о тебе, и я сам вижу теперь, что вы оба хороши, подходите друг другу. А ты, милый, ты далеко пойдешь! Очень далеко!»

С этими словами он вышел. Я тоже уехал, весь под впечатлением, произведенным на меня этим странным человеком.

Я увидел мадемуазель Г. несколько дней спустя. Она сказала, что я очень понравился Распутину и что он желает вновь видеть меня.

Спустя немного времени я выехал в Англию, где меня ждала новая жизнь.

* * *

После тяжелого плавания я прибыл в Лондон. Управляющий отелем «Карлтон», не забывший переполох с пернатыми, поглядывал на меня недоброжелательно. Я приехал в Оксфорд поздним утром, и первым, кого я встретил в колледже, был Эрик Гамильтон. Он проводил меня до моей комнаты и сказал, что зайдет за мной к завтраку в большой столовой, где я увижу всех товарищей. Перед завтраком лакей принес мою студенческую форму: черную и маленькую квадратную шапочку с длинной подвеской сбоку. Форма мне шла, но завтрак был отвратителен. Впрочем, у меня в голове было множество других забот. Я сделал из маленькой комнатки спальню. Иконы висели в углу, над кроватью, вместе с лампадой, напоминая о России. Большая комната стала гостиной. Я расставил книги на этажерках, безделушки и фотографии на столах, взял напрокат пианино, купил цветов, и в результате в этих комнатах, холодных и безликих, образовался интимный и приятный уголок. В тот же вечер «клуб» наполнился студентами. Все пели, пили, болтали до зари. За несколько дней я узнал почти весь колледж. Учеба не была моей сильной стороной. Что меня больше всего интересовало – это узнавать людей разных стран, говорить с ними, постараться понять их психологию, нравы и обычаи. Я не мог для этого выбрать место лучше, чем Оксфорд, где встречалась молодежь всех наций. Мне казалось, что я совершил кругосветное путешествие. Тамошний спортивный уклад мне тоже нравился: не грубые виды спорта, а мои любимые – псовая охота, поло и плавание.

Все учащиеся, жившие в колледже, должны были возвращаться домой к полуночи.

В этом отношении режим был очень строг. Те, кто нарушал это правило трижды в течение триместра, исключались из колледжа. Тогда устраивались их похороны. Все студенты провожали исключенного на вокзал, целой процессией, под похоронное пение. Чтобы помочь преступникам, я придумал сделать веревку из переплетенных простынь, которую можно было сбросить с крыши на улицу. Опоздавшему надо было лишь постучать мне в окно, и я тут же поднимался на крышу, откуда спускал веревку. Однажды, услыхав стук, я поспешил на крышу, бросил веревку и поднял … полицейского! Не вмешайся лондонский архиепископ, меня бы исключили из университета.

Это могло случиться еще раз по моей собственной вине. Я возвращался в тот вечер из Лондона, куда ездил пообедать с другом. Несмотря на густой туман, мы ехали быстро, поскольку едва успевали добраться до Оксфорда перед полуночью. Я тем более опасался опоздать, что уже делал это дважды в том триместре; третье нарушение распорядка означало автоматическое отчисление.

Ослепленный туманом, мой товарищ, бывший за рулем, въехал, не заметив его, на железнодорожный переезд. Удар был очень силен, и меня без сознания выбросило на рельсы. Придя в себя, я увидел в тумане огонь, быстро приближавшийся. Еще плохо понимая, что происходит, я тем не менее рефлекторно повернулся и оттолкнулся от рельсов. Лондонский экспресс прошел, как смерч, и меня сбросило в канаву. Я поднялся, однако, без малейшей царапины. Мой друг был жив, но в тяжелейшем состоянии, со многими переломами. Что касается машины, то бесполезно говорить, что от нее осталось после прохода поезда. Я позвонил от служащего на переезде, чтобы вызвать скорую помощь, и, проводив в оксфордскую больницу моего несчастного товарища, явился в колледж с двухчасовым опозданием. Ввиду трагических обстоятельств я избежал отчисления.

* * *

Утром, после холодного душа, приводившего меня в ужас, и обильного завтрака, единственной съедобной трапезы в течение дня, я до обеда был на занятиях. Послеполуденное время отводилось для спорта, до святого времени чая, после чего каждый шел к себе заниматься. Вечера проходили у меня в разговорах, музицировании и питье виски.

В этой здоровой и приятной обстановке прошел мой первый оксфордский год. Но я ужасно мучился от холода. В моей спальне не было никакого отопления, и температура была почти такая же, как на улице. Вода замерзала в тазу, и, когда я вставал, мне казалось, что я попал в ледяное болото.

На второй год, пользуясь правом учащихся второго курса жить вне колледжа, я снял в городе маленький дом, обычный и малопривлекательный, который быстро переделал по своему вкусу. Двое товарищей, Жак де Бестегюи и Луиджи Франчетти, поселились со мной. Последний великолепно играл на пианино. Мы его слушали с наслаждением целыми ночами. Я привез из России хорошего повара и автомобиль. Кроме русского повара, мой персонал состоял из шофера-француза, замечательного лакея-англичанина, Артура Кипинга, и из супружеской пары – муж занимался моими тремя лошадьми, его жена служила экономкой. Я купил лошадь для охоты и двух пони для поло. Бульдог и ара дополняли мое хозяйство. Ара, по имени Мари, был сине-желто-красный; бульдог отзывался на кличку Панч. Как и все его сородичи, он был оригиналом. Я быстро заметил, что шахматные клетки сводили его с ума, были ли они на линолеуме или на какой-нибудь ткани. Будучи однажды у своего портного Дэвиса, я увидел входящего очень элегантного пожилого джентльмена, одетого в клетчатый костюм. Прежде чем я успел шевельнуться, Панч бросился на него и убежал, унося большой кусок брюк. В другой раз, когда я провожал подругу к меховщику, Панч увидел соболью муфту, обрамленную шарфом в черно-белую клетку. Схватить ее было для моего Панча делом мгновенным, и вот он бежит по Бонд-стрит со своей добычей, преследуемый всем персоналом и мною. Мы с большим трудом настигли преступника и отняли у него муфту и шарф, по счастью, почти не пострадавшие. Когда наступили каникулы, я отвез Панча в Россию, не подумав о драконовских законах, запрещавших ввоз собак в Англию без шестимесячного карантина. Это было немыслимо, и я решил проехать иным способом. В конце своего пребывания в Париже, осенью, перед возвращением в Оксфорд, я отыскал старую русскую куртизанку, знакомую мне, которая жила в Париже на покое. Я предложил ей съездить со мной в Лондон одетой кормилицей, с Панчем на руках под видом младенца. Эта восхитительная особа очень охотно согласилась сыграть комедию, которая ее весьма забавляла, хотя и пугала. На следующий день мы отправились в Лондон, дав «дитяте» досточную дозу снотворного, чтобы заставить его тихо вести себя во время путешествия. Все прошло прекрасно, и никто не заподозрил обмана.

* * *

Во время каникул в России я имел случай присутствовать на одной из самых впечатляющих демонстраций. Речь идет о прославлении мощей блаженного Иосифа, проходившем в тот год в Кремле в Успенском соборе. Великая княгиня Елизавета попросила меня сопровождать ее туда. Места, отведенные для нее, позволили нам хорошо видеть ход церемонии. Бесчисленная толпа наполнила собор. Рака с мощами Блаженного стояла перед хорами, и больных, приносимых на носилках или на руках, подводили туда для целования мощей. Одержимые по большей части были ужасны на вид. Их нечеловеческие крики и гримасы становились еще более неистовыми, когда они приближались к раке, и часто требовалось несколько человек, чтобы их удерживать. Их вопли перекрывало великолепное церковное пение, как будто сам Сатана их устами хулил Бога; но все моментально успокаивались, как только их силой заставляли коснуться раки. Некоторые сразу становились нормальными. Я видел там своими глазами множество чудесных исцелений.

14 сентября того же 1911 года премьер-министр Столыпин был убит в Киеве.

Это был очень крупный государственный деятель, глубоко преданный стране и династии; яростный враг Распутина, не перестававший с ним сражаться и добившийся, таким образом, враждебности императрицы, для которой враг «старца» был врагом царя.

Я говорил в предыдущей главе о первом покушении на Столыпина в 1906 году.

Мудрые меры, принятые им с тех пор, укрепляли порядок. Он подготовил новый закон для развития крестьянской собственности и отмены общинного крестьянского хозяйства. Он был убит выстрелом из револьвера во время спектакля, на котором присутствовал царь. Раненый Столыпин, опустившийся на землю, приподнялся и, собирая последние силы, сделал благословляющий жест в сторону императорской ложи. Убийца – некий Богров, еврей-революционер, принадлежавший, как это ни странно, ко второму департаменту, был другом Распутина. Начавшееся было следствие быстро свернули, словно опасаясь каких-либо неудобных разоблачений.

Смерть Столыпина была триумфом для врагов России и династии; никто больше не был препятствием для преступных планов. Дмитрий высказывал мне свое возмущение безразличием государя и государыни, не понимавших, казалось, серьезности события. Императрица сделала ему такое оригинальное замечание: «Тот, кто противится Богу и нашему другу, не может более рассчитывать на божественное покровительство. Лишь молитвы старца, идя прямо на небо, имеют силу защитить их».

* * *

В конце каникул я провел некоторое время в Париже, где нашел Жака де Бестегюи, и мы повеселились перед возвращением в Оксфорд.

Бал Четырех искусств, о котором я знал лишь понаслышке, возбудил мое любопытство. Поскольку он проходил как раз в это время, мы решили туда отправиться. Вопрос о нашем маскараде облегчался тем, что доисторический костюм был очень моден в тот сезон. Достаточно было простой леопардовой шкуры. Бестегюи, не любивший ненужных расходов, добыл себе ее имитацию. Он надел белый парик с двумя свисающими косами, что делало его похожим скорее на валькирию, чем на пещерного человека. Я же одолжил у Дягилева костюм, который носил Нижинский в «Дафнисе и Хлое»: леопардовая шкура и большая соломенная шляпа аркадского пастуха, завязанная на шее и падавшая на плечи.

Этот бал меня глубоко разочаровал. В жизни не видел ничего более отвратительного. Толпа людей, почти голых, двигалась в ужасной духоте от жары и смрада всех этих потных тел. Если молодость и красота отнимают у наготы неприличный характер, то, сопровождаемая старостью и уродством, она становится непристойна. Большинство этих людей были ужасны, совершенно пьяны, совершенно распущенны, и доходили они даже до того, что свободно удовлетворяли свою чувственность при всех, презирая всякую стыдливость. Это зрелище внушило нам такое отвращение, что мы не замедлили покинуть бал. Леопардовые шкуры у нас вырвали, а из всей одежды осталось: у Жака – его белый парик, у меня – аркадская шляпа.

В ту же пору я познакомился со знаменитой куртизанкой Эмильеной д’Аленсон, столь же умной, как и красивой, наделенной тонким и язвительным остроумием. Я стал постоянным гостем красивого особняка на проспекте Виктора Гюго, где она жила. Она велела выстроить в саду китайский павильон, обставленный и украшенный с тонким искусством. Рассеянное освещение усиливало сладострастное очарование этого убежища, где она проводила большую часть времени за чтением, курением опиума или сочинением очень милых стихов, которые, забавляясь, громким голосом мне читала. Она умела окружать себя интересными людьми, великолепно принимала и всегда безукоризненно держалась, что характеризовало большинство выдающихся женщин полусвета того времени. Изысканность их ума и манер можно было бы поставить в пример множеству современных светских женщин.

Помимо обычных каникул, мне случалось быть вызванным телеграммой матери, здоровье которой оставалось слабым. Особенно сильный нервный криз случился во время ее пребывания в Берлине с моим отцом, который, думая, что я один могу ее успокоить, телеграфировал мне в Оксфорд, и я примчался.

В тропическую жару я нашел мать в постели, погребенной под мехами, с закрытыми окнами и отказывающейся от всякой пищи. Она страдала от ужасных болей и кричала на всю гостиницу.

Мы давно знали, что у нее нет никакой органической. болезни и что ее страдания были чисто нервические. Мы пригласили психиатра, светило медицинского мира Берлина. Когда он явился, я провел его к больной и оставил их наедине.

Вдруг я услышал через дверь взрыв смеха. Я уже так давно не слыхал смеха матери, что на мгновение оцепенел. Я открыл дверь: смеялась действительно она своим веселым, заразительным смехом. Профессор Х. сидел на стуле со смущенным видом, явно озадаченный веселостью пациентки.

– Прошу тебя, уведи его, – сказала она, увидав, что я вошел. – Я не могу больше, он заставит меня умереть со смеху!

Я проводил оторопевшего профессора. Когда я вернулся к матери, она не дала мне задать вопрос.

– Твой знаменитый профессор больше меня нуждается в уходе, – сказала она. – Он увидал мои настольные часы и, заметив, что они встали, знаешь, что он мне сказал? «Как странно! Заметили ли вы, что ваши часы остановились точно на часе смерти Фридриха Великого?»

В итоге визит этого выдающегося практика не был бесполезен. Но он, несомненно, не предвидел возможности принести больной облегчение, разбудив ее чувство юмора.

Я покинул Берлин через несколько дней, оставляя мать в гораздо лучшем состоянии. Любопытное обстоятельство, объяснение которого я искал напрасно, отметило мое краткое пребывание там: каждый вечер, отправляясь спать, я находил у себя на подушке красную розу. Поскольку никто не мог проникнуть в мою комнату без ключа, мне оставалось заключить, что я внушил нежные чувства одной из горничных этажа.

* * *

Немного спустя после возвращения я получил приглашение на большой костюмированный бал в Альберт-холле. Поскольку у меня еще было время в запасе,

я заказал в Петербурге русский костюм из золотой парчи с красными цветами в стиле шестнадцатого века. Костюм был великолепен: украшенный каменьями и обрамленный собольим мехом, с соответствующей шапочкой, он стал сенсацией. В тот вечер я узнал весь Лондон, и на следующий день моя фотография была во всех газетах. Я встретил на этом балу молодого шотландца, Джека Гордона, учившегося, как и я, в Оксфорде, но в другом колледже. Очень красивый мальчик, похожий на юного индийского принца, он уже был вполне принят лондонским обществом. Привлеченные оба великолепной перспективой открывавшейся нам светской жизни, мы поселились в Лондоне в двух смежных квартирах. Я доверил обстановку мисс Фрит, двум старым девам, столь же любезным, сколь и старомодным, имевшим мебельный магазин на Фулхэм-роуд. Со своими широкими юбками и маленькими кружевными чепчиками, они казались вышедшими из романа Диккенса. Все шло хорошо до того дня, когда я у них потребовал черный ковер. Они, должно быть, приняли меня за дьявола во плоти, поскольку с тех пор, если я приходил в магазин, они исчезали за ширмой, из-за которой я видел два дрожащих кружевных чепчика. Мой черный ковер вызвал подражателей в Лондоне. Эта мода стала даже причиной развода. Одна англичанка завела ковер, а муж нашел его слишком мрачным: «Или я, или черный ковер», – заявил он, наконец. Неосторожный вызов: его жена предпочла ковер.

Однажды днем мне позвонила очень модная особа, пригласившая меня возглавить с ней большой обед, который она давала в Рице. Я согласился и старался как мог, чтобы помочь ей принять избранных гостей из «лондонских сливок». Стол был изыскан, вина лучших сортов, обстановка великолепная, короче, полный успех. Каково же было мое изумление на следующий день, когда я получил счет, доходивший до астрономической цифры!

Дягилев был уже в Лондоне с русским балетом. Павлова, Карсавина, Нижинский выступили с триумфом в Ковент-Гардене. Большинство этих артистов были мне знакомы лично, но особенно живая дружба связывала меня с Анной Павловой. Я видал ее в Санкт-Петербурге, но был слишком молод, чтобы по-настоящему оценить. В Лондоне, когда я ее увидел в «Умирающем лебеде», она меня потрясла. Я забыл Оксфорд, учебу и друзей. День и ночь я мечтал об этом бесплотном существе, заставлявшем весь зал, затаив дыхание, смотреть на сцену. Я был очарован колебанием белых перьев, где вспыхивало кровавое пятно рубинового сердца. Анна Павлова была в моих глазах не просто великой артисткой небесной красоты: это был божественный посланник! Она жила в лондонском пригороде в очень милом доме, Айви-хаусе, куда я часто приходил. У нее был культ дружбы, которую она не без основания считала благороднейшим из чувств. Она дала мне множество тому доказательств в течение нескольких лет, когда я имел счастье часто ее видеть. Она хорошо меня знала: «У тебя в одном глазу Бог, в другом дьявол», – говорила она иногда.

Делегация оксфордских студентов пришла к ней с просьбой танцевать в университетском театре. Поскольку Павлова должна была отправиться в турне и не имела до тех пор свободного вечера, она сначала отказалась, но когда узнала, что это мои друзья, то пообещала, к ярости ее импресарио, вырваться, чтобы исполнить их просьбу. В день спектакля она приехала ко мне со всей труппой. Она хотела отдохнуть перед выступлением, я провел ее в свою комнату и отправился с остальными смотреть Оксфорд.

Вернувшись с прогулки, я увидал перед своей дверью автомобиль родителей девушки, которую мало осведомленные люди считали моей невестой. Я увидал всю семью, спускавшуюся с лестницы с крайне смущенным видом: не найдя меня в гостиной, они поднялись на этаж и, открыв дверь моей комнаты, увидели Анну Павлову, спавшую в моей постели.

В тот вечер Оксфорд исступленно приветствовал Павлову на сцене своего театра.

Со мной к тому времени происходило то, что я сначала принимал за нарушение зрения. В театральном зале, в гостиной или на улице некоторые люди казались мне как бы окутанными облаком. Поскольку это часто повторялось, я обратился, наконец, к окулисту. Обследовав меня очень основательно, он заверил, что не находит никаких отклонений от нормы. Я перестал беспокоиться из-за этого явления до момента, пока не обнаружил его новое и страшное значение.

Обычно раз в неделю, в день, когда мы охотились с собаками, друзья собирались у меня завтракать перед охотой. На одном из таких завтраков я испытал мрачное предчувствие, увидав это странное облако, покрывающее товарища, сидевшего напротив меня. Несколько часов спустя, преодолевая препятствие, этот юноша сильно ударился при падении, и его жизнь в течение многих дней была под угрозой.

Немного спустя друг моих родителей, проезжая Оксфорд, пришел ко мне завтракать. За завтраком я его увидел вдруг в странном тумане. В письме к матери я рассказал ей об этой странности, прибавив, что убежден, что нашему другу угрожает опасность. Несколько дней спустя ее письмо известило меня о его смерти.

Когда я рассказал эту историю оккультисту, встреченному мною в Лондоне у друзей, он не удивился. Это была, сказал он, форма двойного зрения, много примеров которой он видел именно в Шотландии.

Весь год я жил в страхе увидеть ужасное облако, покрывающее дорогое существо. По счастью, подобные случаи прекратились так же внезапно, как и начались.

* * *

Лондонский свет был разделен на множество кланов. Я особенно охотно посещал наименее консервативные, где встречал артистов и где позволялась некоторая свобода поведения. Герцогиня де Рутленд – одна из замечательнейших особ в этих кругах. У нее были сын и три дочери. Я особенно был дружен с двумя из них, Маргарет и Дианой. Одна брюнетка, другая блондинка, обе очаровательные, остроумные и полные фантазии. Невозможно сказать, которая из них изысканнее. Я испытывал обаяние как одной, так и другой.

Леди Рипон, знаменитая красавица царствования Эдуарда VII, была уже женщина в возрасте, с великолепными манерами и еще очень привлекательная, какой англичанка может быть всю свою жизнь. Умная, тонкая, хитрая, она была способна блестяще поддерживать беседу о предметах, незнакомых ей вовсе. В ее характере заключалось много зла, которое она с бесконечной грациозностью скрывала под ангельским видом. Она много принимала в своем великолепном имении в Кумб Курте, в окрестностях Лондона, и обладала уникальным талантом придавать каждому своему приему особенный, свойственный лишь ему характер. Монархи принимались с самым строгим этикетом; политические деятели и ученые находили обстановку серьезную и приличную; для артистов это была безудержная богема, сохранявшая притом всегда утонченность и изысканность. Лорд Рипон, старый завсегдатай ипподромов, не имел никакого интереса к светской жизни и лишь изредка и ненадолго появлялся на приемах у жены. Его голову часто видели внезапно появляющейся над ширмой, за которую она почти тотчас снова ныряла. Их дочь, леди Джульетта Дафф, была так же очаровательна, как и мать, и, как она, любима и уважаема всем своим окружением.

Несмотря на разницу наших возрастов, леди Рипон проявляла ко мне дружеские чувства. Она мне часто звонила и просила помочь ей на ее приемах и уик-эндах.

Однажды, когда у нее завтракали королева Александра и множество членов королевской семьи, она ждала в тот же вечер Дягилева, Нижинского, Карсавину и весь русский балет. Была очень хорошая погода, и королева не думала уезжать. В пять часов накрыли чай, шесть часов, семь… Королева все еще здесь. По мало понятным мне соображениям леди Рипон не хотела, чтобы королева узнала, что в тот же вечер она принимает русскую балетную труппу. Она умоляла меня помочь избежать нежелательного столкновения. Деликатная задача, из которой я выпутался не без затруднения. Я задержал наших артистов в бальном зале, где поил их шампанским, чтобы заставить быть терпеливыми. Наконец, после отъезда королевы, мы нетвердыми шагами отправились к хозяйке.

У леди Рипон я познакомился с Аделиной Патти, Мельба, Пуччини и другими артистами. Также я встретил там короля Мануэля Португальского, большая дружба с которым связывала нас до самой его кончины.

И хотя я продолжал учебу в Оксфорде, меня все больше и больше затягивала веселая и беспечная жизнь, которую я вел в Лондоне. Моя квартира на Курзон-стрит показалась мне слишком маленькой, и я нашел большую, выходившую в Гайд-парк. Я целиком был поглощен переездом, и результат был совершенно удовлетворительным, Мой ара Мари, окруженный еще несколькими птицами, парил в вестибюле среди зеленых растений и плетеной мебели. Направо был вход в столовую, белую, украшенную дельфтским фаянсом; ковер черный, шторы из оранжевого шелка. На стульях обивка с голубыми мотивами перекликалась с узорами на фаянсе. Люстра из голубого стекла, спускавшаяся с потолка, и серебряные канделябры с абажурами из оранжевого шелка освещали стол вечером. При этом двойном освещении лица гостей принимали интересное сходство с фарфором. Налево от входа находилась большая гостиная, разделенная надвое дверным проемом. Там стоял рояль, мебель красного дерева, канапе и большие кресла, покрытые кретоном с зеленым китайским рисунком. На стенах того же тона – цветные английские гравюры. Шкура белого медведя лежала перед камином, на черном ковре. Эта комната освещалась только лампами.

Маленькая гостиная, зеленая с голубым, была в чисто современном стиле, с мебелью от Мартина.

В спальне, выкрашенной серым в два тона, белые занавеси образовывали нечто вроде алькова. Мои иконы помещались по обе стороны от кровати, в витринах, освещенных ночниками. Мебель с серым лаком, ковер с цветами по черному фону.

Мой третий год в Оксфорде подходил к концу, и в последние месяцы я должен был отказаться от легкомысленной жизни, чтобы подготовиться к выпускным экзаменам. Как я ухитрился их сдать, остается для меня загадкой.

Я с искренним огорчением покидал Оксфорд и университетских товарищей и не без грусти сел в машину, между бульдогом и попугаем, отправляясь в Лондон на свою новую квартиру.

Мне так понравилась английская жизнь, что я решил остаться в Англии до следующей осени. Две мои кузины, Майя Кутузова и Ирина Родзянко, приехали ко мне на некоторое время. Обе они были очень красивы, и мне было приятно выходить с ними.

На вечере в Ковент-Гардене они были, по моему совету, убраны тюлевыми тюрбанами с большими узлами сзади, красиво обрамлявшими их прелестные лица. Они привлекали взгляды всего зала, в антракте все мои друзья поспешили к нашей ложе и попросили представить их. Среди них был красивый итальянец, атташе посольства, по кличке «Бамбино». Он тотчас безумно влюбился в Майю. С тех пор он нас не покидал: проводил у меня целые дни и напрашивался на приглашения всюду, куда мы шли. Отъезд кузин не прервал его визитов, и мы остались прекрасными друзьями.

Принц Павел Карагеоргиевич, будущий регент Югославии, был также в Лондоне и некоторое время жил у меня. Это был любезный мальчик, очень умный, хороший музыкант и душа компании. Он, король Мануэль, князь Сергей Оболенский, Джек Гордон и я составляли неразлучную группу. Нас всюду видели вместе.

Меня попросили участвовать в благотворительном вечере в Ирлз Корте. Спектакль состоял из пантомимы, в которой посланцы разных стран должны были явиться перед королевой воображаемой страны. Избранной эпохой был XVI век. Красавица леди Курзон должна была изображать королеву, сидящую на троне в окружении множества придворных. Я представлял посланца России и въезжал на коне со свитой. Мой русский костюм был известен; в цирке мне дали лошадь великолепной чистой арабской крови, белую как снег. Первый выход – принца Христофора, в виде короля, в короне, горностаевой мантии до земли и… с моноклем! У него был вид короля Посоля. После него моя очередь. Как только я выехал на сцену, мой конь, услыхав музыку, пустился в испанский танец! Все решили, что это по программе, и когда конь кончил номер, мне бурно аплодировали. Но мне было жарко! После спектакля множество друзей пришли ко мне ужинать.

Принц Христофор, завернутый в свою королевскую мантию, с короной на голове и моноклем в глазу, уселся на капот моей машины и проехал так до самого моего дома под крики толпы. В тот вечер пили столько, что никто из гостей не был в состоянии вернуться домой. На следующий день, к полудню, меня разбудил приход камергера греческого двора, искавшего повсюду принца. Он даже поднял на ноги Скотланд Ярд. В переплетении тел на креслах, канапе и даже на полу мы не смогли его обнаружить. Я в свою очередь забеспокоился, но тут услыхал храп из-под рояля. Поднял шелк, покрывавший его, – и там-то был наш принц, крепко спящий, завернувшись в свою красную мантию, монокль все еще в глазу и корона рядом с ним.

Этот последний год, проведенный в Англии, был самым веселым из всех. Маскарады следовали друг за другом почти каждый вечер. У меня была целая серия маскарадных костюмов, но русский всегда имел наибольший успех.

На балу в Альберт-холле мне предстояло быть Королем-Солнцем. Я даже отправился в Париж, чтобы изготовить костюм, но в последний момент показной характер этого костюма показался мне довольно смешным, и я передал его герцогу Мекленбург-Шверинскому. Сам же отправился на бал не королем Франции, а в мундире скромнейшего из его подданных, французским матросом. Герцог был великолепен: весь в золотой парче, сияя украшениями и шелками.

Я был в дружеских отношениях с англичанкой, миссис Уильямс. Несмотря на ее возраст и сильную глухоту, ее ум, остроумие и живость были таковы, что не всякая молодая красавица имела такое окружение. Покойный король Эдуард VII, которого она в былые годы много развлекала, не мог обойтись без нее и возил ее с собой повсюду. Ее загородный дом именовался Кумб Спрингс, по источнику, которому миссис Уильямс приписывала свойство омолаживать. Она приказывала разливать по флаконам эту воду юности и продавала ее друзьям за невероятную цену. Ее уик-энды всегда бывали безумно забавны, в ее окружении были приняты очень свободные и даже порой сомнительные манеры. Друзья всегда могли нагрянуть к ней внезапно, с уверенностью, что их хорошо примут или найдут ее готовой сопровождать их в ночные заведения Лондона.

Я провел несколько дней на острове Джерси. Всегда интересуясь местным скотом, я как-то остановился на краю луга полюбоваться стадом великолепных коров. Одна из них подошла к моей машине, и симпатия, которую я, казалось, прочел в ее больших глазах, внушила мне внезапное неодолимое желание ее купить. Хозяин сначала не соглашался, но в конце концов уступил ее мне.

Вернувшись в Лондон, я поспешил доверить мою корову миссис Уильямс, которая приняла ее с большим энтузиазмом. Она повесила ей на шею колокольчик и назвала Фелицита.

Фелицита приручилась, как собака. Она сопровождала нас на прогулках почти до самого дома. Осенью наступил момент моего окончательного отъезда в Россию; но когда я захотел взять корову с собой в Архангельское, миссис Уильямс, якобы из-за глухоты, сделала вид, что не понимает. Я написал на бумажке: «Эта корова моя». Она порвала бумажку у меня перед носом, не читая, бросила обрывки в воздух и раздула их, лукаво глядя на меня. Видя ее очевидную злонамеренность, я решил похитить Фелициту.

Я собрал нескольких друзей, и мы ночью в масках отправились в Кумб Спрингс. По несчастью, шум мотора разбудил консьержку, которая, считая, что напали грабители, разбудила хозяйку. Старая дама спрыгнула с постели, схватила револьвер и принялась стрелять в нас из окна. Невозможно было до нее докричаться, кто мы такие. Когда все слуги, разбуженные шумом, были на ногах, мы, наконец, смогли заставить нашего старого друга узнать нас. Коварная приказала накрыть нам великолепный ужин с такими крепкими винами, что мы совершенно забыли о корове, первоначальной цели экспедиции.

Накануне отъезда в Россию я дал большой прощальный обед в отеле Берклей. Этот костюмированный обед сопровождался балом в мастерской моего друга-художника. На следующий день я покидал Лондон, унося самые глубокие и прекрасные воспоминания.

Англию часто упрекают в эгоистичной политике. «Коварный Альбион» обвиняют в том, что он враг всему свету, что он провокациями усиливает волнения и беды других народов. Ненавидя политику, я предпочитаю не судить англичан с этой точки зрения. Я знаю англичанина дома: гостеприимен, вельможа, верный друг. Три года, проведенные в Англии, – одни из счастливейших в моей молодости.

Глава XVI

Возвращение в Россию. – Столетие Бородина. – Моя помолвка

Я покидал Англию не без грусти, оставляя там множество друзей, и чувствовал, что кончается еще один этап моей жизни.

Проведя несколько дней в Париже и повидавшись с французскими друзьями, я отбыл в Россию с Василием Солдатенковым, который предложил отвезти меня на своей знаменитой гоночной машине «Лина». Василий вел ее на сумасшедшей скорости. Если я просил ехать немного потише, он только смеялся и жал на акселератор.

Приехав в Царское Село, я с радостью убедился, что мать чувствует себя много лучше. Во время наших бесконечных бесед часто вставал вопрос о моем будущем. Императрица пожелала меня видеть и долго расспрашивала о моей жизни в Англии. Она также говорила о моём будущем, подчеркивая, что я обязательно должен жениться. Для меня было истинным счастьем встретиться с друзьями, особенно с великим князем Дмитрием, счастьем вернуться в свою страну, в свой дом, в Санкт-Петербург с его красотой и удовольствиями. Наши веселые вечера в обществе артистов и музыкантов возобновились, не были забыты и цыгане. Мы часто до зари слушали их песни. Как хорошо я чувствовал себя в России! И прежде всего, я чувствовал себя на своем месте!

Я часто ездил в Москву повидаться с великой княгиней Елизаветой. Во всех наших беседах также заходила речь с моей женитьбе. Никакого имени не называлось, и мне было трудно возражать в принципе. В этом отношении я чувствовал всеобщее давление.

Однажды на обеде у супруги великого князя Владимира в Царском Селе разговор зашел о готовящихся праздниках в честь столетия Бородинской битвы. Особенно обсуждалось запрещение, наложенное императрицей на присутствие великих княгинь на этом действе. Я живо приглашал великих княгинь Викторию и Елену, дочь и невестку хозяйки, нарушить запрет, казавшийся довольно самоуправным, и отправиться инкогнито в Бородино. Я предлагал сопровождать их после остановки на несколько дней в Архангельском.

Мое предложение было принято с энтузиазмом. Великая княгиня Мария дала согласие, но отказалась к нам присоединиться. Когда я посвятил в этот план мать, она также его одобрила, впрочем, предостерегая меня от возможных неприятных последствий нашей эскапады.

На следующий день я выехал в Москву с Василием Солдатенковым и слугой Иваном, чтобы приготовить достойный прием гостям. Я пригласил цыганскую певицу Настю Полякову приехать в Архангельское с хором и вызвал еще моего друга цимбалиста Стефанеско, бывшего проездом в Москве.

В день приезда гостей мы с Василием отправились встречать их на вокзал. Великих княгинь сопровождали лица из их свиты; всего нас было десятеро, полных веселья и задора.

Архангельское вновь оживилось. Запах роз поднимался с террас и окружал дом; обаяние и красота великой княгини Елены наполняли все своим сиянием. Дни проходили в прогулках; вечерами мы слушали Стефанеско и цыганских певцов. Наши вечера часто затягивались до глубокой ночи. Время текло столь восхитительно, что мы чуть не забыли про Бородинские празднества, дата которых приближалась.

Выехали накануне, не без сожаления оставляя Архангельское.

Мы должны были провести ночь в деревне у купца, предоставившего в наше распоряжение две комнаты. Большая предназначалась дамам, мужчины устроились в другой на полу, на матрасах. Не имея никакого желания спать, я вышел в теплую и звездную ночь. Возвратившись с прогулки при лунном свете, я нашел дом, погруженным во тьму, и моих товарищей, занятых столоверчением. От великой княгини Елены я узнал, что появившийся дух принадлежал офицеру, командовавшему в 1812 году полком, шефом которого она была ныне. Смертельно раненный в сражении в деревне в семи километрах от Бородина, он был перенесен в дом, который описал, и указал, где тот находится: дом с красной крышей, четвертый справа по входе в деревню. Он попросил княгиню помолиться за упокой его души возле кровати, на которой он умер.

На следующий день, приблизившись к Бородину, мы увидели упоминавшуюся деревню. Дом был на месте, с красной крышей, на указанном месте, точно такой, как был описан. Мы были встречены старухой с приятным лицом, у которой великая княгиня попросилась отдохнуть несколько минут. За открытой дверью увидели кровать в соседней комнате. Пока я беседовал со старушкой, княгиня опустилась на колени возле кровати и произнесла короткую молитву. Мы вернулись в машину под сильным впечатлением, провожаемые изумленным взглядом крестьянки.

Парад начинался, когда мы приехали в Бородино. Офицеры полиции, узнав великих княгинь, хотели проводить их в императорскую ложу; они очень удивились, когда те прошли на публичную трибуну. Мы с огорчением обнаружили, что она была рядом с императорской ложей. Императрица нас заметила и бросала суровые взгляды.

Парад был великолепен и кончился благословением войск. Когда чудотворная икона Смоленской Божьей Матери была принесена и поднята для благословления, это была очень чувствительная минута.

В тот же вечер мы отбыли в Архангельское, где нас ждали Стефанеско и цыгане. Но вскоре любезные гости нас покинули. Чудесный сон кончился.

Некоторое время спустя я уехал в Крым, где нашел письмо короля Мануэля Португальского, извещавшего о своем приезде. Я был счастлив увидеть его вновь и восстановить дружеские отношения, завязанные в Англии. Я ценил его ум, тонкость и чувствительность, склонность к музыке и философии. Он часто просил меня петь цыганские песни, напоминавшие ему песни его родины. Король Мануэль, ведший обширную переписку, сообщал мне часть той, что имел с императором Вильгельмом II и испанским королем Альфонсом XIII. Он хотел также завязать переписку со мной, но наш обмен письмами был недолгим. Лично я испытывал страх перед писанием. Кроме того, чувствовал себя совершенно неспособным отвечать так, чтобы это соответствовало его письмам, столь же безукоризненным по форме, сколь поучительным по содержанию. Наконец, я купил письмовник, из которого копировал наугад тексты писем, не имевшие определенного содержания. Когда он получил за моей подписью письмо маленькой девочки, попавшей в большой город и рассказывающей о своих приключениях и впечатлениях, то он не оценил мою шутку и перестал мне писать.

Летом 1912 года царь отправился в Балтийский порт для встречи с германским императором. Это свидание было истинным ярмом для Их Величеств, не испытывавших никакой симпатии к императору Вильгельму. «Он себя считает сверхчеловеком, – сказала однажды при мне императрица, – тогда как он всего лишь марионетка. В нем нет настоящего величия. Я не знаю за ним других качеств, кроме суровости его нравов и супружеской верности, поскольку приключения, которые ему приписывают, все платонические».

Рассказывая мне об этом свидании в Балтийском порту, Дмитрий заметил, что оно было совершенно лишено сердечности. Отсутствие искренности с обеих сторон создало стесненную атмосферу, от которой никто не мог избавиться.

Женитьба великого князя Михаила Александровича[125] на мадам Вулферт, произошедшая осенью, погрузила в огорчение всю императорскую семью, особенно вдовствующую императрицу. Великий князь Михаил был единственным братом императора и, после царевича, наследник трона. В результате женитьбы он должен был покинуть Россию и жить за границей с женой, получившей титул графини Брасовой[126]. Родившийся у них сын умер очень юным, погиб в автомобильной катастрофе. Эта женитьба сильно повредила престижу монархии. Частная жизнь тех, кто призван царствовать, должна подчиняться интересам страны и долгу, налагаемому положением принца крови.

* * *

Я провел зиму в Санкт-Петербурге с родителями. Значительное событие отметило для меня 1913 год.

Великий князь Александр Михайлович пришел однажды к матери поговорить о возможном союзе между его дочерью Ириной и мной. Я был уже полностью согласен с этим планом, отвечавшим моим тайным желаниям. Я не забыл юной девушки, почти ребенка, которую встретил на дороге в Крыму во время прогулки. С того дня я был уверен, что это моя судьба. Подросток с тех пор превратился в девушку ослепительной красоты. Робость делала ее молчаливой, и это, усиливая очарование, окружало ее тайной. Охваченный новым чувством, я понимал бедность прошлых своих приключений. Я, наконец, нашел эту совершенную гармонию, являющуюся основанием всякой истинной любви.

Ирина постепенно избавлялась от робости. Сначала ее взгляды говорили больше, чем слова, но когда она стала более раскованной, меня восхитила тонкость ее ума и верность суждений. Я ничего не скрывал от нее из своей прошлой жизни. Далекая от возмущения ею, она проявила редкостное понимание того, что отталкивало меня в женском характере и часто заставляло предпочитать общество мужчин. Это жалкое плутовство, встречающееся у большинства женщин, и полное отсутствие у них порядочности не нравилось ей так же, как и мне. Единственная дочь, выросшая среди братьев, Ирина вовсе не имела этих женских недостатков. Ее братья, обожавшие сестру, довольно неодобрительно смотрели на того, кто собирался отнять ее у них. Князь Федор особенно решительно был враждебен ко мне. Это был высокий пятнадцатилетний мальчик. Буйные темно-русые пряди обрамляли молодое и красивое лицо северного типа, очень выразительное. Взгляд его серых глаз мог быть диким, как у хищника, или мягким, как у ребенка; его суждения зачастую были неожиданны и странны. Враждебность, которую он мне сперва выказал, быстро растаяла, и он стал лучшим моим другом. Когда я женился на его сестре, наш дом стал и его домом. Он не мог жить без нас и не покидал нас до 1924 года, когда женился на княжне Ирине Палей, дочери великого князя Павла Александровича.

Моя помолвка с Ириной не была еще оглашена, когда Дмитрий пришел меня спросить, правда ли, что я женюсь на его кузине. Я ответил, что речь об этом шла, но еще не решено: «Дело в том, что я сам, – сказал он мне, – хотел бы на ней жениться». Сначала я подумал, что он шутит. Но нет: он уверил меня, что никогда не был так серьезен. Пришлось княжне Ирине выбирать между нами. Мы приняли молчаливое соглашение не делать и не говорить ничего, что могло бы повлиять на ее выбор, Но когда я ей рассказал об этом разговоре, она ответила, что решила выйти за меня и ничто и никто не заставит ее изменить решение.

Дмитрий смирился перед выбором, твердость которого чувствовал. Но это сказалось на наших отношениях: тень, которую моя женитьба отбросила на нашу дружбу, никогда не смогла рассеяться.

Глава XVII

Заграничное путешествие. – Соловецкий монастырь. – Герцогиня Мекленбург-Шверинская

В 1913 году Россия торжественно праздновала 300-летие дома Романовых. Я в начале лета уехал за границу. Ирина и ее родители, задержанные праздниками 300-летия, наконец, присоединились ко мне в Англии. После краткого пребывания в Лондоне они отправились до конца сезона в Треперт, я не замедлил их сопровождать и пробыл там с ними некоторое время, прежде чем вернуться в Россию.

Вскоре после моего возвращения великая княгиня Елизавета предложила мне сопровождать ее в паломничестве, которое она собиралась совершить в Соловецкий монастырь.

Основанный в начале XV века святым Савватием и святым Зосимой, этот монастырь расположен на крайнем севере России, на острове в Белом море. В Архангельске, откуда мы должны были переправляться, великая княгиня хотела посетить некоторые церкви, и было условлено, что я присоединюсь к ней на корабле. Но, гуляя по городу, я настолько забыл о времени, что, прибыв на пристань, обнаружил, что опоздал к отплытию. Я нанял моторный катер и отправился догонять корабль. Я догнал его лишь по прибытии в Соловки, где причалил, довольно сконфуженный, одновременно с великой княгиней.

Вся община с настоятелем во главе предстала перед ней. Мы ходили всегда в окружении легиона монахов, теснившихся вокруг и разглядывавших нас с любопытством.

Монастырь был особенно замечателен своими стенами с бойницами XV века, сложенными из серо-красных гранитных блоков овальной формы и увенчанными множеством башенок. Окрестности были великолепны. Бесчисленные озера со свежей прозрачной водой, связанные друг с другом каналами, превращали остров в своеобразный архипелаг, многочисленные островки которого были покрыты пихтовым лесом.

Кельи, приготовленные для нас, были чистые и приятные. На выбеленных известью стенах висело множество икон, перед которыми дрожало пламя лампад.

Еда, напротив, была отвратительна. Во все время нашего пребывания, длившегося две недели, мы питались освященным хлебом и чаем.

Монахи носили длинные волосы и бороды. Некоторые были крайне грязны и неряшливо одеты. Я всегда спрашивал себя, почему нечистоплотность считалась правилом в большинстве монастырей, будто бы надо дурно пахнуть, чтобы нравиться Богу.

Великая княгиня присутствовала на всех службах. Я начал было делать то же, но через два дня настолько пресытился, что просил ее освободить меня от этой обязанности, говоря, что не имею ни малейшего желания сделаться монахом. Одна из служб, где я присутствовал, оставила совершенно похоронное впечатление. Там были четыре монаха-аскета, под капюшонами которых виднелись исхудавшие лица, на черных рясах вышиты белым черепа и кости.

Однажды мы отправились посетить одного из этих анахоретов, жившего в пещере в самом лесу. Туда добирались по подземному туннелю, где можно было передвигаться только на четвереньках. Фотография, которую я сделал с великой княгини в этом положении, в монашеской одежде, заставляла ее потом много смеяться. Наш анахорет спал на камне, и единственным украшением кельи было изображение Христа, освещенное лампадой. Он благословил нас, не произнеся ни слова.

Я проводил значительную часть времени в лодке, переезжая из озера в озеро, часто в сопровождении молодых монахов, которые пели хором прекрасными голосами. В сумерки это пение на воде было трогательно поэтичным. Несколько раз я гулял один, причалив к местам, особенно мне понравившимся. Возвращаясь в монастырь, разыскивал великую княгиню и монахов, ставших моими друзьями, с которыми долго беседовал. Вернувшись в свою келью, подолгу сидел в задумчивости перед открытым окном, под бесконечным ночным небом. Красота творения возбуждала во мне ощущение величия Бога. Тишина и уединение приближали меня к Нему. Моя молитва была безмолвна, но сердце и мысли устремлялись к Нему без усилия, с доверием и простотой. Он повсюду, говорил я себе, во всем, что живет и дышит. Невидимый и непостижимый, Он источник и конец всего, Правда и Вечность.

Раньше я ставил много вопросов и никогда не мог их разрешить, меня тревожила тайна жизни. Часто, среди окружавшей меня роскоши, я чувствовал ее бесполезность и обманчивость. Человеческая нищета, обнаруженная в петербургских низах, причиняла мне горе. Чтение большинства философов меня разочаровывало. Они казались мне опасными людьми. Спекуляции ума в конце концов иссушают сердце. Я не знал, что делать с их деструктивными теориями и их гордостью, отказывающейся склониться перед тайной. С другой стороны, церковное обучение ничего мне не объясняло. Священные книги мне казались несущими слишком сильный отпечаток мирского.

Созерцая звездную ночь, я находил умиротворение, которого не приносила никакая теория. Я дошел до того, что спрашивал себя, не является ли лишь монастырская жизнь единственно истинной. Но не сам ли Бог поместил в моем сердце чувство, указывающее путь, по которому я должен следовать? Когда я открылся великой княгине, она не колеблясь сказала, что я должен жениться на той, с которой меня уже связывала взаимная любовь. «Ты останешься в свете, – сказала она, – и там, где ты будешь, ты постараешься всегда любить и помогать ближнему. Руководствуйся тем единственно верным образцом, какой дает Христос. Он отвечает тому, что есть лучшее в человеке и зажигает в нем огонь милосердия».

Моя жизнь навсегда освещена сиянием этой исключительной женщины, которую уже тогда я считал святой.

Вернувшись, мы вновь остановились в Архангельске. Пока великая княгиня посещала церкви и монастыри, я использовал два часа, оставшиеся до отправления поезда, на прогулку по городу. На главной улице мое внимание привлекли афиши, объявлявшие продажу с аукциона белого медведя. Я вошел в зал торгов и купил огромного и злого медведя; я уже видел его принимающим докучливых гостей во дворе дома на Мойке. Я дал инструкции, чтобы его немедленно отправили на вокзал, и пошел туда сам, не дожидаясь более, чтобы устроить его перевозку. От начальника вокзала было получено обещание подцепить грузовой вагон к поезду великой княгини. Отдав распоряжения, я присоединился к ней в вагоне-салоне, где был накрыт чай для нее и нескольких важных гостей из духовенства, пришедших ее проводить.

Внезапно мы услышали снаружи чудовищное рычание. На перроне собралась толпа: преосвященные обменялись беспокойными взглядами. Великая княгиня, остававшаяся до сих пор бесстрастной, рассмеялась до слез, когда узнала, в чем дело. «Ты совершенно сумасшедший, – сказала она мне по-английски. – Что подумают эти епископы?» Не знаю, что они подумали, но смотрели на меня косо и попрощались холодно.

Поезд тронулся под крики толпы, непонятно, были ли они адресованы великой княгине или медведю. Мы провели неприятную ночь: на каждой остановке нас будило ужасающее рычание. Множество людей, среди них и официальные лица, ждали великую княгиню на вокзале в Петербурге. Каково же было их изумление видеть ее вернувшейся из паломничества в сопровождении огромного белого медведя!

* * *

В августе, узнав, что Ирина упала в Тренерте и получила серьезный вывих и что она лечится в Париже, я тотчас отправился к ней. Во время лечения, долгого и болезненного, я каждый день приходил к ней в отель, где она остановилась с родителями. Сестра моего будущего тестя, Анастасия Михайловна, герцогиня Мекленбург-Шверинская[127] была также в Париже. Еще очень подвижная, хотя ей было далеко за сорок, она была в общем добрая и сердечная, но фантастический характер независимый и деспотичный, делал ее грозной. Узнав, что скоро я женюсь на ее племяннице, она взяла меня в руки. С того момента моя жизнь мне не принадлежала. Всегда рано вставая, в восемь часов она звонила мне по телефону. Иногда приезжала в отель «Рейн», где я жил, и устраивалась в моей комнате, читая газету, пока я совершал свой туалет. Стоило мне выйти, она посылала слуг искать меня по всему Парижу и сама садилась в машину, чтобы пуститься за мной. Я не имел ни мгновения передышки. Она требовала с ней завтракать, обедать, идти в театр, ужинать почти каждый день. На спектакле она обычно засыпала в первом акте, потом внезапно просыпалась, объявляла, что пьеса «скучная» и что она хочет уйти в другое место. Нам случалось сменить два или три театра в один вечер. Будучи очень зябкой, она устраивала своего лакея на стуле, у двери в ложу, с небольшим чемоданом, полным шалей, шарфов и мехов. Все они были пронумерованы. Когда она случайно не спала, почувствовав малейший сквозняк, она наклонялась ко мне и просила принести ей тот или другой номер. Это все бы еще ничего. Хуже всего было то, что она обожала танцы. После полуночи, совершенно проснувшись, могла танцевать до рассвета.

По счастью, к концу сентября Ирина выздоровела, и мы все отправились в Крым.

Глава XVIII

Официальное объявление о нашей помолвке. – Угроза разрыва. – Вдовствующая императрица. – Приготовления жилья на Мойке. – Наша свадьба

Вскоре после приезда в Крым наша помолвка, наконец, была объявлена. Среди стекавшихся писем и телеграмм некоторые заставляли меня задуматься. Я не предполагал, что иные из моих друзей и подруг могли так сильно огорчиться моей женитьбой.

Ирина вскоре вновь отправилась с родителями за границу. Она рассчитывала остановиться в Париже, чтобы заняться своим приданым, прежде чем поехать с визитом к бабке, бывшей еще в Дании. Я должен был присоединиться к ней в Париже и сопровождать ее с матерью в Копенгаген, чтобы быть представленным вдовствующей императрице.

Приехав на Северный вокзал, я увидел на перроне графа Мордвинова. С изумлением узнал, что он был послан великим князем Александром, чтобы объявить мне о расторжении помолвки! Я даже не должен был пытаться увидеть Ирину или ее родителей. Напрасно я осыпал вопросами посланца великого князя; он сказал, что не может сказать ничего более.

Я остолбенел. Но я не позволю обходиться с собой, как с мальчишкой; меня не имели права приговорить, не выслушав. Решив защищаться и отстоять свое счастье, я немедленно отправился в отель, где остановились великий князь и великая княгиня, и поднялся прямо в их апартаменты, куда вошел без доклада. Свидание с родителями Ирины было неприятно и мне, и им. Тем не менее, я добился того, что они вернулись к прежнему решению, и получил их окончательное согласие на свадьбу. Гордый успехом, я отправился к Ирине, которая вновь уверила в своем неизменном решении выйти за меня, Я понял в конце концов, и не без грусти, что те, кто так дурно отозвался обо мне ее родителям, считались моими друзьями. Зная уже, что для многих объявление о моем браке было драмой, теперь я видел, что некоторые доходили до самых бесчестных средств, чтобы попытаться его разрушить. Между тем, откуда бы и под каким бы видом ни исходила такая привязанность, она меня озадачивала.

Я не скрываю, что, говоря эти вещи, рискую показаться тщеславным, что было бы смешно и мерзко. Но коли этот рассказ должен быть достоверным, я придерживаюсь некоторой объективности. Хотя и не соразмерное моим достоинствам влечение, которое я внушал людям, тем не менее факт, имевший тяжелые последствия для меня и других. Само собой разумеется, что эти успехи мне льстили и в свое время очень забавляли; пока не наскучила их чрезмерность. Устремляясь к другой судьбе, я вовсе не заботился о тех, кого оставлял позади… Но я не замедлил понять, что с любовью не шутят. Страдание, которому я невольно был причиной, но за которое, несмотря ни на что, не считал себя ответственным, более не оставляло меня безучастным. Мне казалось, что оно в некотором роде отяготило мою душу. Тем, кто меня любил и не получил взаимности, я хотел взамен сделать хотя бы что-то доброе, возместить то, чего я не мог дать, более ценным даром и подвигнуть их к дружбе.

* * *

Нам оставалось победить сопротивление вдовствующей императрицы, которая тоже была настроена против меня.

Ирина с матерью уже уехали в Данию. Несколько дней спустя я получил телеграмму, звавшую меня в Копенгаген.

С детства у меня не было случая приблизиться к вдовствующей императрице. Лишь в 1913 году я имел счастье быть представленным этой великой государыне, которая, несмотря на добровольный уход в тень, была, несомненно, одной из замечательнейших личностей нашего времени.

Принцесса Дагмара была дочерью короля Христиана IX и королевы датской Луизы. Ее черты были не столь правильны, как у сестры, английской королевы Александры, но она имела то непостижимое обаяние, которое передала своим детям и внукам. Несмотря на маленький рост, в ее манерах было столько величия, что там, куда она входила, не было видно никого, кроме нее. Когда она вышла за царя Александра III, Россия ее приняла, как свою. Примерная супруга и преданная мать, она посвящала кроме того значительную часть времени и сил благотворительности. По своему уму и политическому чутью играла также заметную роль в делах империи. Ожесточенный враг Германии, она использовала все свое влияние в пользу франко-русского сближения. Это мнение было очень распространено в России, где считали, что лишь тройной русско-французско-немецкий союз мог сохранить мир.

20 октября 1894 года Александр III умер в Ливадии сорока девяти лет. За шесть лет перед тем, во время крушения, подстроенного революционерами, он спас свою семью, удержав на плечах падающую крышу вагона-ресторана. Последствия этого напряжения, а главным образом, усталость от бесконечной борьбы с всегда угрожавшей революцией преждевременно истощили силы колосса. Став вдовой, иператрица Мария продолжала жить в Петербурге, в Аничковом дворце. Она проводила лето в Гатчине и часто гостила в Дании у своей семьи.

Император Николай II испытал в начале своего царствования счастливое влияние матери, но неприязнь, существовавшая между двумя императрицами, не замедлила разрушить эту гармонию. Болезненный мистицизм молодой государыни не мог согласоваться с прямой и уравновешенной натурой императрицы Марии. В 1915 году, видя тщетность своих предостережений, она покинула столицу и поселилась в Киеве. Оттуда она, бессильная, наблюдала крушение империи.

* * *

Зная о неприятных слухах на мой счет, вдовствующая императрица объявила, что желает меня видеть. Из всех внуков Ирина была любимой, и она хотела ей лишь счастья. Я знал, что наша судьба в ее руках.

Приехав в Копенгаген, я позвонил в Амальенбургский дворец, чтобы узнать время, в которое императрица сможет меня принять. Мне ответили, что ждут к завтраку. Проведенный в гостиную, где была императрица, я нашел там великую княгиню Ксению и ее дочь. Радость моя и Ирины при свидании должна была отразиться на наших лицах.

За завтраком я много раз перехватывал изучающий взгляд императрицы, остановленный на мне. Затем она пожелала беседовать со мной наедине. Пока я говорил, чувствовал, что она постепенно склоняется в нашу сторону. Наконец, она поднялась и сказала мне с добротой: «Не бойся ничего, я помогу вашему счастью».

* * *

Было решено, что наша свадьба состоится 22 февраля 1914 года у вдовствующей императрицы, в церкви Аничкова дворца.

Ввиду нашего будущего устройства мои родители освободили левую часть достроенного бельэтажа дома на Мойке. Я сделал туда отдельный вход и произвел необходимые изменения.

В вестибюль попадали по лестнице в несколько ступеней из белого мрамора, украшенной статуями. Справа находились парадные комнаты, выходившие на набережную. Это был сначала бальный зал с колоннами желтого мрамора, в глубине которого высокие аркады открывали зимний сад. Затем большая гостиная, обитая шелком цвета слоновой кости, украшенная живописью французской школы XVIII века. Мебель формы «лебединой шеи», белого дерева с золотом, покрытая тем же шелком, вышитым букетами цветов. Меблировка собственно гостиной была красного дерева, обитая материей веселого зеленого цвета, вышитой основным узором. Обои сапфирового цвета служили фоном гобеленам и полотнам голландцев. В столовой аметистового цвета, с большими витринами, освещавшимися вечером, находилась коллекция фарфора из Архангельского. Обшивка стен библиотеки была из карельской березы с росписью изумрудного цвета. Все потолки расписаны гризайлем, мраморная штукатурка великолепного исполнения. Ковры от Обюссона, произведения искусства, люстры и жирандоли из горного хрусталя дополняли убранство. Все было в стиле, царившем от Людовика XVI до Империи, который я всегда предпочитал.

Во дворе были часовня и наши собственные апартаменты: спальня и будуар Ирины выходили на юг, мозаичный бассейн и маленькая гардеробная стального цвета с витринами для драгоценностей Ирины.

Направо от вестибюля я устроил себе временное жилище на случай, когда буду один приезжать в Петербург. Колонны и занавес делили салон на две неравные части, меньшая из которых, слегка приподнятая, должна была служить мне спальней. Мебель была красного дерева, а живопись на холсте относилась к старинным полотнам. Рядом небольшая столовая, восьмиугольная, освещаемая через витраж. Двери были так хорошо замаскированы, что, когда они были закрыты, комната казалась не имеющей выхода. Одна из этих дверей открывалась на потайную лестницу, ведущую в подвал. Я хотел устроить в этой части подвала ренессансный салон. На половине высоты лестницы незаметная дверь выходила прямо во двор. Через нее, два года спустя, Распутин пытался убежать.

Работы едва закончились, как разразилась революция. Мы никогда не пользовались этим жильем, которому отдали столько стараний.

Великая княгиня Елизавета не должна была присутствовать на нашей свадьбе. Она считала, что присутствие духовной особы на столь светской церемонии неуместно. Но я отправился к ней в Москву несколькими днями раньше. Она приняла меня с обычной добротой и дала свое благословение.

Император приказал спросить у меня, как будущий родственник, что я желаю в качестве свадебного подарка. Мне думали предложить придворную службу, но я ответил, что Его Величество исполнит мои желания, если взамен предоставит привилегию присутствовать на театральных представлениях в императорской ложе. Когда ему передали мой ответ, Николай II рассмеялся и сказал, что исполнит мое желание. Мы были засыпаны подарками. Самые роскошные драгоценности соседствовали с простыми и трогательными дарами наших крестьян.

Свадебное платье Ирины было великолепно, из белого атласа, расшитое серебром, с длинным шлейфом. Диадема из горного хрусталя с бриллиантами, поддерживала кружевную вуаль, некогда принадлежавшую Марии-Антуанетте.

Вопрос о моем собственном костюме дал повод оживленным спорам. Я решительно возражал против обычного костюма, но мое предложение венчаться в пиджаке подняло бурю. Наконец, униформа знатных людей – черный редингот с шитыми золотом воротником и отворотами и панталоны из белого драпа – примирила всех.

Все члены династии, которые вступали в брак с особами некоролевской крови, должны были подписать отречение от престола. Довольно отдаленная от него Ирина тоже должна была, прежде чем выйти за меня, подчиниться этому правилу. Она это сделала, по-видимому, без малейшего огорчения.

В день свадьбы карета, запряженная четверкой белых лошадей, отправилась за невестой и ее родителями, чтобы доставить их в Аничков дворец. Мой собственный приезд был совершенно лишен декорума. Старый, работавший с перебоями лифт, поднимавший на этаж, где была церковь, застрял по пути, и можно было видеть императорскую фамилию и самого императора, пытающихся из всех сил освободить попавшего в аварию жениха.

В сопровождении родителей я прошел много залов, уже полных людьми в вечерних туалетах и парадных мундирах, чтобы попасть в церковь, где я ждал Ирину на отведенных нам местах.

Невеста вошла под руку с императором, подведшим ее ко мне. Когда она заняла свое место, служба началась.

По обычаю русских свадеб, один из священников расстелил перед нами ковер из розового шелка, на который венчающиеся должны вступить во время церемонии. Традиция гласит, что тот из супругов, кто ступит на него первым, будет главенствовать в браке. Ирина считала, что это будет она, но запуталась ногой в длинном шлейфе, что я использовал, опередив ее.

Служба кончилась, мы возглавили кортеж, отправляющийся в один из приемных залов, где предстали перед государем и императрицей, чтобы по обычаю принять поздравления. Парад длился более двух часов; Ирина была изнурена. Наконец, мы отправились на Мойку, где уже были мои родители. Они ждали нас у подножия лестницы, чтобы поднести традиционные хлеб с солью. Затем мы приняли поздравления всех наших слуг. Та же церемония повторилась во дворце великого князя Александра[128].

Подошел час отъезда. Толпа родных и друзей ждала нас на вокзале. Надо было опять пожимать руки и принимать поздравления. Последние излияния чувств, и мы поднялись в вагон. Большой черный нос вынырнул из множества цветов: мой Панч был там, важно царя среди растений и букетов.

В момент, когда поезд тронулся, я увидел на перроне одинокую фигуру Дмитрия.

Глава XIX

Свадебное путешествие: Париж, Египет, Пасха в Иерусалиме. – Возвращение через Италию. – Пребывание в Лондоне

В Париже мы остановились в отеле «Рейн», где я снял мою обычную маленькую квартиру, которую хотел показать Ирине. На следующий день, в девять часов утра, нас разбудила герцогиня Анастасия Михайловна, прибывшая в сопровождении трех грумов, несших ее свадебный подарок: 12 картонок разного вида и размера.

Ирина привезла все свои драгоценности, чтобы заменить оправы. У нас было долгое совещание с ювелиром Шоме, которому было поручено их переделать.

Не рассчитывая затягивать пребывание в Париже, где у нас было слишком много знакомых, мы, кончив дела, отправились в Египет. Но, поскольку в газетах объявлялось о наших перемещениях, нас не оставили в покое. В Каире русский консул упорно следовал за нами, как тень, и приходил читать сентиментальные стихи, которыми очень гордился.

Проходя однажды вечером по узким улицам старого квартала Каира, мы вышли на маленькую площадь, где увидели перед домом красивого араба, завернутого в богатые ткани, разукрашенного множеством колье, колец и браслетов, пившего кофе сидя на подушках из красного бархата. Женщины и дети ежеминутно подходили и бросали монеты в стоящий перед ним мешок. На соседних улицах женщины, сидевшие по-турецки за зарешеченными окнами, старались задержать прохожих. Выйдя из этого квартала, мы встретили нашего консула, ужаснувшегося, обнаружив нас в месте со столь дурной славой.

Он объяснил нам, что этот красивый туземец, заинтриговавший нас, обязан своим богатством интересу особого свойства, который к нему проявило одно очень высокопоставленное лицо. Так он стал владельцем целого квартала известного рода домов, приносящих ему значительный доход.

Из Каира мы отправились в Эль Уксор. Современный город выстроен на части территории старинных Фив, скрытых за века наносами нильского ила. Многочисленные храмы, возведенные сменявшими друг друга династиями фараонов, были откопаны, но ничего не сохранилось от древней городской цивилизации. Древние египтяне жили, говорят, в простых саманных домах, вся роскошь предназначалась для могил и храмов, символов будущей жизни. Аллея Царей – это просторный цирк неправильной формы на левом берегу Нила, в совершенно пустом районе. Могилы представляют собой длинную череду галерей и залов, выбитых в скале, все покрытые живописью, сохранившей удивительную свежесть.

Каковы бы ни были великолепие и прелесть Верхнего Египта, я был так изнурен жарой, что отказался идти дальше. Вернувшись в Каир, я заболел желтухой и должен был провести в постели все оставшееся время. Когда же встал на ноги, мы отправились в Иерусалим, где хотели провести Святую неделю и Пасху. Мы не без сожаления покидали Египет, чары которого испытали.

В Яффе нас ждал начальник местной полиции, человек мощного сложения, увешанный украшениями. Он предложил провести нас в дом, где мы могли отдохнуть несколько часов перед отправлением иерусалимского поезда. Он посадил нас в карету, запряженную двумя хорошими арабскими конями, а сам устроился возле кучера. Когда Панч увидел этот огромный зад, выступавший за сиденье, соблазн был очень силен: прежде чем я успел сделать движенье, чтобы его удержать, он вцепился в него зубами. Несчастный полицейский держался стоически, но мне понадобилось прибегнуть ко всем возможным средствам, чтобы заставить пса выпустить добычу.

Мы добрались без других приключений до дома, о котором шла речь, но у нас не было времени там отдохнуть. Только приехали, явился губернатор Яффы в сопровождении нашего друга начальника полиции и других персон.

Как только губернатор откланялся, мы выехали в Иерусалим. Русский консул, приехавший раньше, поднялся в наш вагон по дороге, чтобы предупредить жену о приеме, нам приготовленном. Увидав всех официальных лиц, ждавших нас на вокзале, Ирина отказалась выходить из поезда; я заставил ее выйти почти силой. Пожав руки многочисленным незнакомцам, мы были проведены прямо в православный храм. По обеим сторонам дороги, где мы должны были идти, стояли русские паломники. Их было более 5 тысяч, приехавших со всех концов России на Святую неделю в Иерусалим. Они приветствовали племянницу императора, а потом запели славословия.

Греческий патриарх Дамиан ждал нас в соборе в окружении клира. Как только мы вошли, он поднялся и благословил нас. После пения «Отче наш» мы сели в карету, чтобы отправиться в гостиницу русской миссии, где нам отвели квартиру. На следующий день был прием у патриарха, показавшийся нам длинным и скучным. Мы с Ириной сидели рядом с епископом, тогда как весь клир стоял вдоль стен. Угощали кофе, шампанским и вареньями. Но поскольку патриарх едва знал несколько слов по-русски и никто не говорил ни по-французски, ни по-английски, беседа, несмотря на помощь переводчика, не была оживленной. Патриарх был вообще замечательный человек. Мы имели много случаев встречать его во время нашего там пребывания в менее официальной обстановке. При первом его визите Панч в ярости устремился к нему, и одеяние почтенного прелата чуть было не разделило судьбу штанов яффского полицейского.

Мы подолгу ходили по святым местам. На улицах и в окрестностях города все напоминало о шествии Христа. Во время прогулки по окрестностям мы встретили группу людей в лохмотьях, сидящих на краю дороги. Их лица и тела были покрыты гнойниками и струпьями. Члены некоторых были источены и разлагались, глаза вылезали из орбит. Женщины держали на руках детей, казавшихся совершенно здоровыми. Приблизившись, чтобы дать им милостыню, мы были поражены ужасным запахом, исходившим от этих несчастных. И лишь потом поняли, что встретили прокаженных.

На Святой неделе мы были на многих службах в базилике Святого Гроба Господня. В Великую субботу Ирина была не здорова, и я пошел туда один. Я поместился на одной из трибун, откуда мог наблюдать за церемонией, отмечающей этот день в храме Гроба Господня. Накануне гражданские власти опечатали дверь алтаря, находящегося в центре базилики, откуда, по вере православных, божественный огонь нисходит утром в Великую субботу и зажигает 33 свечи в руке патриарха. Чтобы верующие могли быть уверены, что греческий и армянский патриархи не взяли с собой ни спичек, ни зажигалок и что никакой обман невозможен, эти высокие церковные лица были обысканы мусульманами-солдатами, прежде чем торжественно войти в церковь, где их ждали паломники, каждый держа пучок из 33 маленьких свечей в руке. Патриархи приблизились к Гробу Господню, отворили дверь, сорвав печати, и вошли в алтарь. Мгновение спустя зажженные свечи появились в двух маленьких окнах, открывавшихся по обе стороны часовни. Возник общий поток верующих, спешивших зажечь свои свечи от чудесного огня. Через эту свалку священники бегом повели к выходу патриархов, чтобы уберечь их от фанатического энтузиазма толпы.

Зрелище, открывшееся мне, было ошеломляющим. При свете тысяч свечей вся церковь казалась огненным океаном. И все эти люди метались как безумные, разрывая одежду, жгли свои тела в пламени свечей до того, что запах жареного мяса стал невыносим. Мне казалось, что я вижу коллективную истерию. Все это увело меня довольно далеко от могилы Христа.

В Пасхальную ночь, после торжественной воскресной службы, все русские паломники, находившиеся в Иерусалиме, были приглашены в миссию на традиционный ужин. Они приходили с фонариками, внутри которых горели лампадки: святой огонь, взятый у Гроба Господня, бережно увозили они в Россию. На длинных столах, стоявших в саду, все эти фонарики разноцветного стекла феерически освещали ночь. Перед уходом паломников мы сами предложили им отдохнуть в садах миссии. Среди соотечественников мы чувствовали себя как дома.

Через несколько дней наши паломники, узнав, что мы должны присутствовать на службе в православном соборе, изо всех сил пытались туда войти. Возникла ужасная давка. Пришлось закрыть двери, одна из которых была разбита под напором толпы. Мы успели спастись через боковой выход.

Незадолго до нашего отъезда, во время одной из последних прогулок в машине молодой негр в белой тунике устремился к нам и бросил в нашу коляску конверт. Это было прошение молодого абиссинца, хотевшего поступить к нам на службу. В тот же вечер он явился в миссию за ответом. Мне он понравился, и я его тут же нанял, к большому неудовольствию Ирины и европейских слуг. Нашего новичка звали Тесфе. Он приехал в Иерусалим, бежав из своей страны не знаю уж из-за какой вины. Это был дикарь, но дикарь умный; он быстро выучил русский язык и всегда был нам очень предан. Должен признаться, тем не менее, что он не замедлил причинить нам некоторые неприятности. Мы выехали из Палестины в Италию.

В Неаполе я должен был выдержать протесты управляющего гостиницей, когда Тесфе принялся насиловать горничных. Я не говорю уж о двух старых англичанах, жаловавшихся, что невозможно пользоваться туалетом, где постоянно торчал Тесфе занятый увлекательной игрой: он непрерывно спускал воду. Долго нельзя было заставить его спать в постели: он упорно устраивался на полу в коридоре перед нашей дверью.

Найдя в Неаполе свою машину, мы отправились в сопровождении Тесфе и Панча на несколько дней в путешествие через Италию. Мы отослали слуг ждать нас в Риме, и Ирина должна была признать, что Тесфе в этих обстоятельствах оказался великолепной горничной.

Мы поехали во Францию, проведя несколько дней в Риме. У меня там было довольно много знакомых, но я их почти не видел, поскольку старался побыть с Ириной наедине в городе, любимом нами.

Накануне отъезда я заметил перед Лоджиа деи Ланци фигуру, показавшуюся знакомой. Это был итальянский принц по прозвищу Бамбино, с которым я часто виделся в Лондоне, когда у меня жили хорошенькие кузины. Я представил его Ирине, и мы пригласили принца пообедать вместе. Я нашел, что он очень изменился, утратив всю свою жизнерадостность и детскую веселость. На следующее утро он пришел проводить нас и сказал, что скоро увидит нас в Париже или Лондоне. Через несколько недель мы узнали, что он покончил с собой. Он написал прощальное письмо, глубоко меня взволновавшее.

* * *

Когда мы проездом были в Париже, старик Шоме принес нам драгоценности Ирины, которые переделал за время нашего отсутствия. Он неплохо использовал время: пять украшений, составленных им из бриллиантов, жемчуга, рубинов, изумрудов и сапфиров, были одно красивее другого. Они вызвали восхищение в Лондоне, на приеме, данном в нашу честь. Но должен сказать, что никакие драгоценности не могли ничего добавить к красоте Ирины.

Мы жили в Лондоне в моей старой холостяцкой квартире, которую я сохранил. Я был рад в некотором смысле вернуться к себе и вновь увидеться с английскими друзьями. С самого приезда мы попали в гущу светской жизни, тут же захватившей нас целиком. Мои тесть и теща тоже были в Лондоне, как и вдовствующая императрица, жившая у сестры, королевы Александры, в Мальборо-хаусе, куда мы часто к ним ходили. Однажды утром нас разбудил шум ссоры у входа. Накинув халат я пошел посмотреть, что случилось. Королева Александра и императрица спорили с Тесфе, который отказывался их впустить. Императрица, исчерпав все доводы, уже грозила ему зонтиком. Извинившись за свой вид, я объяснил, что Тесфе не знает ничего, кроме моих инструкций, и, что, ложась спать очень поздно, мы велели ему никого не принимать.

В разгар лондонского светского сезона мы узнали об убийстве эрцгерцога Франца-Фердинанда Австрийского.

Немного спустя мы получили письмо моих родителей, звавших нас в Киссинген, где лечился отец.

Глава ХХ

Наши неприятности в Германии. – Возвращение в Россию через Копенгаген и Финляндию. – Рождение дочери. – Заграничная миссия моего отца. – Его эфемерное правление Москвой. – Положение становится серьезным. – Распутин должен исчезнуть

Мы прибыли в Киссинген в июле. Атмосфера, царившая в Германии, нам очень не понравилась. Все упивались чтением экстравагантных историй о Распутине, публиковавшихся в газетах и стремившихся дискредитировать наших государя и императрицу.

Отец был решительно оптимист, но новости с каждым днем становились все плачевнее, Немного спустя после нашего приезда мы получили телеграмму от великой княгини Анастасии Николаевны, жены будущего генералиссимуса, призывавшей нас возвращаться как можно скорее, если мы не хотим оказаться запертыми в Германии. 30 июля Россия ответила на нападение на Сербию австро-венгерской армии объявлением всеобщей мобилизации. Декрет стал известен утром следующего дня. Весь Киссинген был возбужден. По городу ходили манифестанты с криками и бранью в адрес русских. Понадобилось вмешательство полиции, чтобы восстановить порядок. Нам надо было скорее уезжать. Мать, больную, на носилках, отнесли на вокзал, и мы сели в берлинский поезд.

Немецкая столица была в хаосе. В отеле «Континенталь», где мы остановились, также царило полное смятение. На следующее утро, в восемь часов нас разбудила полиция, пришедшая арестовать меня и нашего врача, секретаря отца и весь наш мужской персонал. Отец тут же позвонил в русское посольство. где ему ответили, что все очень заняты и никто не может отлучиться, чтобы отправиться к нему.

В это время задержанные были заперты в одной из комнат отеля, которая могла вместить человек пятнадцать, а нас было около пятидесяти. Мы оставались там стоя, не имея возможности пошевелиться, много часов. Наконец, нас привели в комиссариат. Проверив документы и назвав нас «грязными русскими свиньями», объявили, что те из нас, кто не покинет Берлин до шести часов, будут взяты под стражу. Было уже пять часов, когда я смог вернуться в отель и обрадовать семью, считавшую, что больше никогда меня не увидит. Надо было срочно что-то решать. Ирина позвонила своей кузине, кронпринцессе Сесилии, которая пообещала немедленно отправиться к кайзеру и дать нам быстрый ответ. Со своей стороны, отец, отправился за советом к нашему послу Свербееву[129]. «Увы! Моя роль здесь окончена, – сказал ему последний, – и я не знаю, что могу для вас сделать, но зайдите ко мне вечером».

Поскольку время не терпело и мы могли быть арестованы с минуты на минуту, отец обратился к испанскому послу, заверившему, что он будет покровительствовать русским интересам в Германии, и обещал прислать одного из секретарей.

Тем временем кронпринцесса позвонила и сказала, что у нее нет надежды помочь нам. Она обещала приехать к нам и предупредила, что кайзер рассматривает нас отныне как своих пленников и что к нам явится его адъютант с бумагами, которые мы должны подписать. Германский император предоставлял нам на выбор места пребывания и гарантировал, что с нами будут обращаться с уважением. Затем прибыл советник испанского посольства. Едва мы успели объяснить ему наше положение, как явился посланец кайзера. Он важно вынул из портфеля большой лист, украшенный печатями из красного воска, и протянул его нам. Там говорилось, что мы обязуемся не вмешиваться в политику и остаться в Германии «навсегда». Мы были ошеломлены! С матерью случился нервный криз, и она говорила, что сама пойдет к императору. Я передал лист испанскому дипломату, чтобы он ознакомился с этим странным условием.

– Как можно требовать от вас подписать такую чушь! – воскликнул он, прочитав. – Это несомненная ошибка. Написано «навсегда» вместо «на время войны».

После короткой дискуссии мы предложили немцу исправить текст документа и принести его нам на следующее утро, в 11 часов. Отец отправился к Свербееву вместе с испанским дипломатом. Было решено, что последний испросит у министра иностранных дел фон Ягова разрешение предоставить в распоряжение русского посольства специальный поезд для членов посольства и тех их соотечественников, которые желают покинуть Германию. Список предполагаемых путешественников был ему передан тут же. Свербеев заверил отца, что в него включены наши имена и имена нашего персонала. Он сказал, что в тот же день вдовствующая императрица и великая княгиня Ксения проезжали Берлин. Узнав, что мы в отеле «Континенталь», они хотели нас увидеть и забрать с собой в Россию. Но было уже поздно, их собственное положение стало драматическим, и императорский поезд должен был срочно покинуть берлинский вокзал, чтобы избежать выступлений враждебной толпы, бившей стекла и вырывавшей шторы вагона, где находилась Ее Величество.

На следующее утро мы в условленный час явились в русское посольство, а оттуда на вокзал, где должны были сесть в копенгагенский поезд. Никакого обычного обслуживания не предусматривалось – как это бывало при официальном отбытии посла – мы были полностью отданы на милость распоясавшейся толпы, кидавшей всю дорогу в нас камнями. Чудо, что нас не линчевали. Многие члены посольства, некоторые с женами и детьми, получили сильные удары тростью по голове; одни были в крови, другие в разодранных шляпах и одежде. Повезло, что наша машина была последняя: нас приняли за слуг, и это уберегло от грубостей. За несколько мгновений до отхода поезда мы увидели бегущих слуг, которые перепутали вокзал. Второпях они оставили на дороге весь наш багаж. Мой лакей, англичанин Артур, оставшийся в отеле со всеми нашими чемоданами, чтобы было впечатление, что мы не уехали окончательно, оставался пленником Германии в продолжение всей войны.

Мы испытали истинное облегчение, когда поезд тронулся. Позже мы узнали, что посланец кайзера приехал в отель вскоре после нашего отъезда и что кайзер Вильгельм, узнав о побеге, приказал арестовать нас на границе. Приказ пришел с опозданием, и мы проехали границу спокойно. Что же касается несчастного адъютанта, он отправился исправлять свою ошибку в траншеях.

Прибыв в Копенгаген даже без туалетных принадлежностей, мы остановились в отеле «Англетер»; тут же последовали многочисленные визиты: датский король с королевой и со всей семьей, русская вдовствующая императрица, моя теща и толпа других персон, находившихся проездом в датской столице. Все были взволнованы событиями. Императрица просила и добилась того, что множество поездов было предоставлено в распоряжение русских, не имевших возможности вернуться на родину.

На следующий день мы покинули Данию. С парома, везшего нас в Швецию, императрица смотрела на удаляющиеся берега своей родной страны с заметным волнением. Но долг призывал ее к русскому народу.

По прибытии в Финляндию нас уже ждал императорский поезд. Всю дорогу Ее Величество приветствовали овациями финны. Эти демонстрации опровергали ложный слух о восстании в Финляндии, дошедший до нас в Дании.

Общий вид Петербурга особенно не изменился. Не было впечатления, что идет война.

Императрица Мария, отправившаяся в Петергоф, пригласила нас погостить у нее.

Петергоф находится на небольшом расстоянии от Санкт-Петербурга, на берегу Балтийского моря.

Дворец, розовый с золотом, террасы, парк во французском стиле, полный искрящихся фонтанов, принесли ему прозвище русского Версаля. Длинный канал, обрамленный деревьями и фонтанами, выходил прямо к морю. Перед ним был каскад и большой бассейн, в центре которого – группа «Самсон, разрывающий пасть льву»; нескончаемый поток воды лился из разверстой пасти льва. Два из многочисленных фонтанов петергофского парка послужили местом забавного случая, которым долго потешалось окружение вдовствующей императрицы. Её Величество имела среди придворных дам двух старых дев, которые были сама пунктуальность. Тем более все были удивлены, когда однажды они явились к завтраку с получасовым опозданием. Засыпанные вопросами, эти великолепные персоны признались, покраснев, что назначили друг другу встречу у входа в парк, перед фонтаном Адама – или Евы, поскольку это обстоятельство так и не было выяснено. В то время как одна ждала перед Адамом, другая была перед Евой, причем каждая затруднялась сказать, перед которым из прародителей она стояла.

Петергофский дворец, построенный в XVIII веке для императрицы Елизаветы был разрушен бомбардировками в последнюю войну. В нем никогда не жили, он предназначался только для приемов. Государь и императрица имели дом в парке, почти на самом берегу моря. Чуть выше была «дача», предназначенная для вдовствующей императрицы, и «ферма», где жили мои тесть и теща. Там родилась Ирина.

Проведя несколько дней в Санкт-Петербурге, мы отправились с императрицей Марией в Елагинский дворец, императорскую резиденцию, расположенную на одном из островов в устье Невы. Там Ирина заболела корью, что сильно нас обеспокоило, поскольку она была уже беременна. После ее выздоровления, мы устроились в нашем доме на Мойке. Помещения на первом этаже еще не были закончены, мы пока занимали те, в которых я жил раньше с братом.

Не призванный под знамена, поскольку был единственным сыном, я занимался устройством госпиталей в разных наших домах. То, что императрица Мария возглавляла Красный Крест, облегчило мне дело, и первый госпиталь для тяжелораненых разместился в моем доме на Литейном. Я отдался всем сердцем этому занятию, говоря себе, что лучше облегчать страдания, чем причинять их. Мой персонал был хорошо подобран: врачи и санитары все были первоклассные.

* * *

Кампания началась блестяще – глубоким наступлением в Восточной Пруссии, которое должно было помочь Франции, отвлекая силы от западного фронта. В конце августа, в результате отсутствия тяжелой артиллерии, армейский корпус генерала Самсонова, состоявший из отборных войск, оказался окруженным под Танненбергом. Генерал, не желая пережить потерю армии, застрелился. Наступление было возобновлено с успехом на австрийском фронте, но в феврале 1915 года новое наступление в Восточной Пруссии привело к провалу у Аугустово. 2 мая неистовый австро-венгерский натиск прорвал юго-западный фронт русских.

Наши войска, плохо накормленные, плохо снабжавшиеся, сражались в отвратительных условиях против армии с лучшим в мире оснащением. Целые полки гибли, не имея возможности защищаться, так как не получали вовремя необходимых боеприпасов.

Героизм войск не мог заменить неспособность командования, дезорганизацию транспорта и недостаток боеприпасов: отступление перешло в бегство. В тылу было возбуждено общественное мнение. Говорили о предательстве; причиной объявлялась императрица, так же как и Распутин, и все возмущались слабостью императора.

В то время, и особенно в Москве, городе прежде всего купеческом, большинство крупных предприятий было в руках немцев, надменность которых была безгранична. В командовании армии, как и при дворе, множество высоких лиц носили немецкие фамилии. Большинство было прибалтийского происхождения и не имело ничего общего с нашими врагами, но от этого неприятное впечатление в массах не менялось. Многие люди из народа наивно верили, что император по доброте принял в свою свиту пленных немецких генералов. А в других кругах удивлялись, как важнейшие посты не были доверены людям с русскими именами и русского происхождения. Агенты германской пропаганды использовали это положение, чтобы возбудить негодование против императорского дома, напоминая, что царица и большинство великих княгинь немки. То обстоятельство, что государыня ненавидела Пруссию в целом и Гогенцоллернов в частности, ничего не меняло. Моя мать обратила внимание императора на ужасное впечатление, которое производит обилие немецких имен среди придворных вельмож. «Дорогая княгиня, – ответил он, – что я могу поделать? Они ко мне все так привязаны и так преданы! Действительно, многие стары и даже слабы умом, как мой бедный Фредерикс[130], который однажды подошел ко мне, похлопал по плечу и сказал: «А, вот и ты. Тебя тоже пригласили к завтраку?”»

* * *

21 марта 1915 года моя жена родила дочь, которую мы назвали Ириной, как и мать. Когда я услышал первый крик ребенка, я был поистине счастливейшим из людей. Акушерка, мадам Гюкст, была великолепной персоной, болтливой, как все ее коллеги; ее клиентура состояла из большинства дворов Европы. Она знала о них все сплетни, и когда ее наводили на эту тему, была неистощима. Надо сказать, что ее рассказы были весьма смачными, и я с таким же удовольствием слушал, с каким она – рассказывала.

Крещение проходило в нашей церкви в присутствии императорской семьи и нескольких близких. Император был крестным отцом, вдовствующая императрица – матерью. Моя дочь, как некогда ее отец, чуть не утонула в купели.

В том же году отец получил от императора заграничную миссию. Мать была не совсем спокойна. Она знала особенный, фантастический характер мужа и отказывалась его отпустить без себя. Эти страхи были напрасны: отец выполнил поручение без всяких неприятных инцидентов. Его поездка началась с Румынии, государя и государыню которой он знал лично. В то время Румыния не была готова воевать и колебалась в выборе будущего противника. В ходе долгих переговоров с королем Каролом в присутствии первого министра Братиано отец чистосердечно изложил позицию России и получил формальное обещание, что настанет день, когда Румыния присоединится к союзникам. Синайский дворец произвел на него большое впечатление, особенно же апартаменты королевы, где большой каменный крест соседствовал со шкурами, роскошными мехами, цветами и человеческими черепами.

Во время пребывания в Париже отец встречался с президентом Пуанкаре[131], генералом Жоффре[132] и другими высокими лицами. Он вручил французскому генералиссимусу в его главной квартире в Шантильи крест Св. Георгия, присланный ему царем.

Посещение траншей привело его в восхищение смелостью и душевным подъемом войск. Забавные надписи над входом в блиндажи демонстрировали характер французских солдат: «Воспоминания о Мари», «Лизетта», «Прощай, Аделаида», «Мой отдых без Розы». Обедая в тот же вечер в Рице, он с удивлением увидел, что столовая полна английских офицеров. Эти офицеры в безупречных мундирах покинули фронт в три часа пополудни, чтобы вернуться туда утром следующего дня, пообедав в Париже и проведя ночь в машине для сокращения расходов. Видя их такими невозмутимыми, беспечными, с трубками в зубах, с трудом можно было поверить, что несколько часов спустя они будут на передовой.

В Лондоне жизнь была более суровой и размеренной. На следующий день по приезде отец был принят Георгом V[133] и королевой Марией. Монархи показались ему усталыми и озабоченными, как будто вся ответственность за войну с чередой ее ужасов лежала на их плечах. Он беседовал с лордом Китченером и восхищался его прекрасным, ясным умом еще более, чем его великолепными манерами. Хорошо осведомленный обо всем происходящем в России, лорд Китченер высказывал большую тревогу о будущем.

Вернувшись на континент, отец отдал визит бельгийским государю и государыне, благородное и смелое поведение которых еще более подняло их престиж среди собственного народа и в глазах союзников[134]. Он также встречался с принцем де Галлем, будущим Эдуардом VIII[135], герцогом де Кэнногтом и генералом Френчем[136], все еще очень деятельным, несмотря на возраст.

Прежде чем покинуть Францию, отец имел свидание в Шантильи с генералом Жоффре, чтобы поделиться впечатлениями, вынесенными из Англии после контактов с верховной властью.

Миссия отца закончилась, и он вернулся в Россию, где император доверил ему пост генерал-губернатора Москвы. Он занимал его недолго. Один человек не мог бороться с немецкой камарильей, занимавшей все значительные посты. Видя шпионаж и предательство, царящее повсюду, отец предпринял драконовские меры, чтобы очистить Москву от этого тайного господства противника. Но большинство министров, обязанных своим положением влиянию Распутина, были германофилами, они держались откровенно враждебно к генерал-губернатору и противились всем его распоряжениям. Возмущенный систематической оппозицией, которую он встречал, отец уехал в Главную ставку, где имел беседу с царем, главнокомандующим, главным штабом и министрами. Без обиняков, напрямик он изложил ситуацию в Москве, перечисляя факты и называя виновных. Эта жесткая критика произвела ошеломляющий эффект. До сих пор никто не решался поднимать при императоре голос против должностных лиц. К несчастью, это был удар шпагой по воде.

Немецкая партия, окружавшая государя, была достаточно сильна, чтобы быстро рассеять впечатление, произведенное словами генерал-губернатора. Вернувшись в Москву, отец узнал, что он освобожден от должности.

Все русские патриоты были возмущены этой мерой и слабостью императора, согласившегося на нее. Сражаться с немецким влиянием становилось невозможно.

Обескураженный отец уехал с матерью в Крым. Я же остался в Петербурге, чтобы продолжить свою службу в госпиталях. Но вскоре я стал стыдиться своей мирной жизни, когда все молодые люди, мои сверстники, отправлялись на фронт. Я решил вступить добровольцем в Пажеский корпус и получить там стаж, необходимый для офицерского чина.

Этот год в военной школе показался мне очень трудным, но с некоторых точек зрения он был для меня благотворным, укротив мой надменный и независимый характер, протестовавший против всякой дисциплины.

* * *

В последние дни августа 1915 года было официально объявлено, что великий князь Николай освобождается от обязанностей главнокомандующего и отправляется на Кавказский фронт, и что император сам примет командование армиями. Новость была, в общем, довольно плохо принята, поскольку все знали, что это важное решение состоялось под давлением «старца» и благодаря его интригам. Чтобы развеять последние сомнения государя, Распутин обратился к его религиозности. Хотя сопротивление Николая II было слабо, в интересах Распутина было удалить царя. Присутствие императора в армии предоставляло ему свободу действий.

С тех пор его визиты в Царское Село стали почти ежедневными. Советы и мнения, им высказанные, имели силу закона и тут же передавались в Ставку. Никакая важная мера не предпринималась на фронте без предварительного совещания с ним. Слепое доверие к нему царицы побуждало ее неосторожно говорить с ним о вопросах самых важных и, разумеется, секретных. По ее мнению, Распутин правил Россией.

Великие князья и некоторые аристократы составили заговор, стремясь устранить императрицу от власти и добиться ее удаления в монастырь. Распутин должен был быть сослан в Сибирь, император смещен, а царевич коронован. В заговорах участвовали все, вплоть до генералов. Связи, которые английский посол сэр Джордж Бьюкенен поддерживал с либеральными партиями, вызывали подозрения, что он тайно работает на революцию.

* * *

В окружении государя и императрицы было много таких, кто пытался открыть им глаза на опасность влияния Распутина для России и династии. Всем отвечали:

«Это клевета, святых всегда оклеветывают». Фотографии «старца», участвующего в оргии, показывали царице; она, возмущенная, приказала полиции отыскать презренного, осмелившегося прикинуться «святым человеком», чтобы уронить его в мнении государей. Вдовствующая императрица писала императору и умоляла его отослать Распутина и запретить царице вмешиваться в государственные дела. Многие другие делали то же самое. Императрица знала об этом от императора, не скрывавшего от нее ничего, и порвала все отношения с теми, кто пытался руководить ее поведением,

Моя мать одной из первых подняла голос против «старца». После долгого разговора с царицей она на мгновение поверила, что поколебала ее доверие к «русскому крестьянину». Но клан Распутина бодрствовал. Быстро нашли тысячу предлогов, чтобы отдалить мою мать. Летом 1916 года ее отношения с государыней были уже какое-то время прерваны, когда, решив сделать последнюю попытку, она испросила приема в Александровском дворце. Ее Величество приняла ее очень холодно и, как только узнала цель визита, предложила ей покинуть дворец. Мать заявила, что не уйдет, не высказав того, что имеет сказать. Она говорила долго. Когда она закончила, императрица, слушавшая молча, поднялась и отпустила ее со словами: «Я надеюсь никогда больше Вас не увидеть».

Позже великая княгиня Елизавета, сама редко появлявшаяся в Царском Селе, предприняла подобный демарш перед сестрой. Она должна была из Александровского дворца зайти к нам. Мы все собрались и ждали с нетерпением результата переговоров. Она пришла дрожа и в слезах: «Она меня выгнала, как собаку! – кричала она. – Бедный Ники, бедная Россия!»

В это время Германия, хорошо информированная о том, что происходило при русском дворе, внедряла в окружение «старца» шпионов, приезжавших из Швеции и подозрительных евреев-банкиров. А Распутин, которого алкоголь делал болтливым, осведомлял их более или менее сознательно. Я имею некоторые основания полагать, что Германия из этого источника узнала о дате отплытия лорда Китченера, корабль которого был торпедирован 6 июня 1916 года, когда он направлялся в Россию с поручением принудить императора удалить Распутина и устранить императрицу от власти.

Тем летом 1916 года, когда положение на фронтах становилось серьезнее день ото дня, царь все больше и больше слабел от наркотиков, которые давали ему ежедневно по предписанию Распутина, власть которого достигла апогея. Не довольствуясь тем, что он удалял и назначал министров и генералов и подчинил себе высших церковных сановников, он желал сместить царя, посадить на трон больного царевича, объявить императрицу регентшей и заключить сепаратный мир с Германией.

Вся надежда открыть глаза монархам испарилась; какое же оставалось средство, чтобы очистить Россию от ее злого гения? Великий князь Дмитрий и депутат думы Пуришкевич[137] задали себе, как и я, этот вопрос. Прежде чем мы договорились между собой, все трое пришли к одному решению. Распутин должен исчезнуть, даже если для этого его пришлось бы лишить жизни.

Глава XXI

Распутин. – Кем он был. – Причины и следствия его возвышения

Наши воспоминания состоят из тени и света. В огромном разнообразии того, что может оставить нам деятельная жизнь, есть воспоминания грустные и радостные, трагические и очаровательные. Есть воспоминания сладостные; другие столь ужасны, что никогда не хочется их будить.

Если я написал в 1927 году «Конец Распутина», то потому, что стало необходимым противопоставить правду фактов более или менее тенденциозным и фантастическим историям, публиковавшимся повсюду. Я не возвращался бы к этому сейчас, если бы мог себе позволить оставить такую лакуну в своих воспоминаниях. Серьезность и важность события запрещали мне перевернуть эту страницу моей жизни, не остановившись на ней. Я чувствую себя обязанным напомнить здесь важнейшие из фактов, о которых подробно рассказал в другом месте.

* * *

Много говорили о политической роли Распутина. Вероятно, несколько меньше известен сам этот персонаж и странная психология, лежавшая в основании его скандального успеха. Поэтому, прежде чем обрисовать основные эпизоды драмы, нашедшей завершение в подвалах дома на Мойке, мне кажется небезынтересным описать подробнее человека, которого великий князь Дмитрий, депутат Пуришкевич и я решились убить.

Родившийся в 1871 году[138] в Покровском, деревне на краю Западной Сибири, Григорий Ефимович был сыном пьяницы-мужика, грабителя и перекупщика Ефима Новых. Конокрад, как и отец, «варнак», что в. Сибири – худшее из оскорблений. С юности молодой негодяй получил от сотоварищей кличку «Распутник» – отсюда его фамилия. Часто был бит крестьянами и публично высечен по приказу исправника. Единственным следствием оказалось лишь то, что он становился крепче и непокорней.

Под влиянием священника пробудились его мистические инстинкты. Обращение было сомнительного качества: грубый и чувственный темперамент должен был вскоре привести его в секту флагелланов, или хлыстов. Последователи этой секты стремятся не более и не менее как к тому, чтобы, приняв в себя божественный глагол, слиться с Христом и достигнуть небесного единства с помощью самых демонических страстей. Чудовищная путаница языческих пережитков и примитивных суеверий. Ночные собрания объединяют верных в избе или на поляне, где горят сотни свечей. Эти «радения» имеют целью возбудить религиозный экстаз одновременно с эротическим исступлением. После молитв, гимнов и славословий начинается кружение, ритм которого ускоряется до неистового вращения. Состояние кружения необходимо для «божественного влияния», глава танца бичует тех, кто слабеет. Наконец, все в экстазе и конвульсиях катаются по земле, и «радение» кончается чудовищной оргией. Но тот, кто одержим «Духом», не принадлежит себе: это Дух действует в нем и несет ответственность за грехи, совершенные под его воздействием.

Распутин был особенно одарен для принятия «божественного духа». Он выстроил на своем дворе здание без окон под видом бани-парилки, где проводил тайные собрания – несомненно, род радений – и занимался мистическим садизмом.

После доноса священника он покинул свою деревню. Ему было тогда 33 года. Он ушел пешком, как паломник, и посетил важнейшие монастыри Сибири и России, используя, чтобы завоевать репутацию святого, даже свои чудовищные проступки, которые он сопровождал ужасным и показным покаянием. Он ограничивал себя, подобно факирам, чтобы развить волю и магнетизм взгляда. В монастырях он изучал священные книги. При недостатке начального образования его изумительная память позволяла ему заучивать тексты, которые он не мог усвоить. Они послужили ему не только среди простых людей, но и среди образованных, и даже перед самой императрицей, получившей в Оксфорде степень доктора философии.

В Петербурге его принял в Александро-Невской лавре преподобный о. Иоанн Кронштадтский, которого он поразил простосердечием, поверивший, что в этом молодом сибиряке есть «искра Божия».

Это первое посещение столицы открыло хитрому и бессовестному крестьянину новые горизонты. Он вернулся в родную деревню с новыми амбициями и тугим кошельком. Сначала водился он с низшим клиром, более или менее просвещенным, но постепенно добился расположения священников и игумнов, которые, в свою очередь, признали его «отмеченным Божьей печатью».

Тем временем дьявол ничего не упускал. В Царицыне он лишил девственности монахиню под предлогом увещевания ее. В Казани его видели выходящим из дома терпимости и толкавшим перед собой голую девку, которую он стегал поясом. В Тобольске он соблазнил набожную жену инженера и так свел ее с ума, что она повсюду кричала о своей любви и гордилась своим позором. Неважно! Разве хлыстам не все позволено? И, состоя с ним в интимной близости, не должна ли она снискать милость Божию?

Его репутация святого росла с каждым днем. Толпа опускается на колени при его появлении: «Наш Христос! Наш Спаситель! Молись за нас, бедных грешников! Бог тебя услышит!» А он: «Именем Отца, и Сына, и Святого Духа, благословляю вас, братья мои. Веруйте! Христос скоро вернется. Терпите и помните о его страданиях! Из любви к Нему умерщвляйте вашу плоть!..»

Таков был человек, которого в 1906 году молодой миссионер-монах, впоследствии епископ, образованный, но по-детски наивный, представил архимандриту Феофану, ректору Петербургской Духовной Академии и духовнику царицы. И этот очень честный и верующий человек стал покровительствовать ему в столичных религиозных кругах[139].

Сибирский пророк быстро покорил часть петербургского общества, увлекавшуюся оккультизмом и некроманией. Две черногорские великие княжны были среди первых и самых ревностных обожателей «Божьего человека». Они уже в 1900 году провели мага Филиппа к русскому двору, они же представили Распутина императору и императрице. Рекомендация архимандрита Феофана развеяла последние сомнения царской четы.

«Григорий Ефимович прост. Вашим Величествам полезно его послушать, и его устами говорит русская земля. Я знаю все, в чем его упрекают. Я знаю его грехи: они бесчисленны и отвратительны, но в нем такая сила раскаяния и такая наивная вера в небесное милосердие, что я почти уверен в его вечном спасении. После каждого покаяния он чист, как младенец в купели. Бог явно отмечает его своим расположением».

При большой проницательности и хитрости Распутин не стал отказываться от крестьянской одежды: «Это мужик в больших сапогах входит во дворец и топчет паркет», – говорил он сам о себе. Его влияние на государя и государыню было основано не на лести. Далеко нет. Он говорил с ними грубо, со смелой и в то же время тривиальной фамильярностью – «голосом русской земли». Морис Палеолог, тогда французский посланник в Санкт-Петербурге, говорит, что спросил у одной дамы, испытывает ли она обаяние «старца». Она ответила: «Я?.. Вовсе нет…Физически он мне противен, у него грязные руки, черные ногти, запущенная борода. Фу!.. Я должна признаться, тем не менее, что он меня забавляет. У него необыкновенная фантазия и остроумие. Он часто бывает очень красноречив; у него дар рассказчика и глубокое чувство тайны… Он поочередно фамильярен, насмешлив, гневен, игрив, абсурден, поэтичен. При этом никакой позы. Напротив, неслыханная беззастенчивость, ошеломляющий цинизм…»[140]

Анна Вырубова, фрейлина и доверенная подруга царицы быстро стала другом и союзником Распутина. Я уже говорил об этой Анне Танеевой, такой непривлекательной на вид, одной из моих подруг в детстве. Став в 1903 году фрейлиной императрицы, она четыре года спустя вышла замуж за морского офицера Вырубова. Свадьба праздновалась с необыкновенной пышностью в церкви Большого Царскосельского дворца, и императрица была свидетельницей невесты. За несколько дней до церемонии государыня настояла, чтобы Анна увиделась с Распутиным. Благословляя ее, Распутин сказал: «Твой брак будет недолог, и ты не будешь счастлива».

Предсказание сбылось.

Молодая пара поселилась в Царском Селе, на вилле, соседствовавшей с Александровским дворцом. Вырубов, вернувшись однажды домой, нашел дверь запертой и узнал, что императрица и Распутин у его жены. Он ждал их отъезда, чтобы попасть на виллу, и затем устроил жене ужасную сцену, поскольку формально запретил ей принимать «старца». Говорят, он даже ее побил. Анна убежала и спряталась у императрицы, умоляя защитить от мужа, который, по ее словам, хотел ее убить. Тут же было объявлено о разводе.

Этот скандал, наделавший много шума из-за замешанных в нем персон, привел к гибельным последствиям. Императрица поддержала свою протеже, а Распутин воспользовался ею, чтобы полностью поработить Анну, ставшую послушным инструментом в его руках.

Вырубова не была достойна дружбы императрицы. Несомненно, ее привязанность, искренняя или нет, была далека от бескорыстия. Это привязанность лица низшего и раболепного к беспокойной и болезненной государыне, которую она старалась изолировать, возбуждая подозрительность ко всем окружавшим ее. Близость к императрице уже создавала Анне Танеевой привилегированное положение, но появление Распутина открыло ей новые горизонты. Она, конечно, была слишком ограниченна, чтобы иметь собственные политические цели. Но желание играть роль влиятельной персоны, пусть только посредницы, опьяняло ее. Она посвящала Распутина в интимные секреты императорской четы и облегчала его непрерывные вторжения в государственные дела.

Влияние «старца» не замедлило распространиться и на политические круги. Просители всех сортов осаждали его резиденцию: высокие чиновники, члены клира, светские женщины и т. д.

Он нашел драгоценного помощника в лице восточного врача Бадмаева[141], порочного субъекта, занимавшегося медициной без диплома и заявлявшего, что он привез из Монголии лекарственные травы и волшебные рецепты, будто бы с большим трудом добытые у тибетских знахарей. На самом деле он сам делал свои драже из препаратов сообщника-аптекаря. Он торговал дурманами, наркотиками, обезболивающими и возбуждающими средствами, которые называл: «Тибетский эликсир», «Тянь-Шаньский бальзам», «Сок черного лотоса» и т. д. Эти два шарлатана были рождены для взаимопонимания и сообщничества.

Когда угрожает бедствие, кажется, все объединяются, чтобы его ускорить. Несчастная война с Японией, революционные потрясения 1905 года, болезнь цесаревича – эти трагические обстоятельства, заставлявшие взывать к Всевышнему, в то же время создали кредит «божьему человеку».

Роковое ослепление Распутиным несчастной императрицы Александры было, очевидно, его самым важным козырем; но никогда не говорилось о том, чем оно объясняется и до некоторой степени оправдывается.

Принцесса Алиса Гессенская въехала в Россию вслед за гробом[142]. Она взошла на трон, не успев узнать свою новую родину и сблизиться с народом, которым была призвана править. Она тотчас оказалась в центре всеобщего внимания, и ее природные робость и нервозность усилились и были приняты всеми за холодность и безразличие. Этого было довольно, чтобы молодую царицу нашли высокомерной и надменной. Ее мистическая вера в свое предназначение и жгучее желание прийти на помощь мужу, усиленные впечатлением от смерти его отца и трудностей властвования, заставили ее вмешаться в государственные дела.

Императрицу упрекали в любви к власти, а императора в том, что он ею недостаточно пользовался. Понимая, что она не сумела завоевать симпатий русского народа и даже придворных и аристократических кругов, молодая государыня замкнулась в себе.

Обращение в православие развило в ней природную тягу к экзальтированному мистицизму и подготовило к влиянию Распутина, как перед этим она оказалась под властью магов Папюса и Филиппа. Но прежде всего страшная болезнь цесаревича сделала из несчастной императрицы покорное орудие в руках «божьего человека». Ничто не могло ограничить доверия матери к тому, в ком она видела спасителя жизни и здоровья ее сына. А этот сын, столь любимый и долгожданный за жизнь которого она не переставала трепетать, был наследником престола! Спекулируя на тревоге отца и матери и их династических заботах, Распутин добился господства над всей Россией.

Несомненно, у «старца» была гипнотическая сила. Министр внутренних дел Столыпин, вступивший с ним в открытую борьбу, сам рассказывал, что, когда он вызвал Распутина, тот старался гипнотизировать его: «Он бегал по мне своими бесцветными глазами и произносил таинственные и бессвязные изречения из Библии, делая странные жесты рукой. И я почувствовал, как во мне растет побуждение, которому я не могу сопротивляться против этого канальи, сидящего напротив меня. Он стал производить на меня сильное моральное давление. Тем не менее, я владел собой и грубо прервал его, сказав, что он полностью в моей власти».

Столыпин, чудом спасшийся в 1906 году от первого покушения, был убит через несколько месяцев после этой беседы.

Скандальное поведение «старца», его таинственное влияние на решения верховной власти, непристойность его нравов все же, наконец, смутили наиболее здравомыслящие круги столицы. Даже пресса, бравируя перед цензурой, разоблачала низость «святого человека».

Распутин счел благоразумным скрыться, по крайней мере на время. В марте 1911 года он взял свой посох пилигрима и отправился в Иерусалим, а потом в Царицын, где провел лето у одного из своих пособников, монаха Илиодора[143]. По возвращении, в начале зимы оргии возобновились с новой силой.

Претензии «старца» на святость могли внушать почтение лишь тем, кто видел его издали. Кучера, возившие его в баню с женщинами, официанты, прислуживавшие ему во время ночных оргий, тайные осведомители, наблюдавшие за ним, хорошо знали, что к чему. Легко себе представить, как это все могло быть использовано революционной партией.

Среди тех, кто способствовал его восхождению, у многих, наконец, открылись глаза. Архимандрит Феофан, проклиная свое заблуждение и упрекая себя, что он привел Распутина ко двору‚ смело поднял голос против него… и достиг лишь того, что был сослан в Тавриду[144]. Одновременно место епископа в Тобольске было отдано невежественному и продажному крестьянину, другу детства Распутина[145], чтобы позволить прокурору Святейшего Синода[146] предложить Распутину сан священника. Православная церковь заволновалась. Саратовский епископ Гермоген[147] был особенно неистов. Окруженный несколькими священниками, среди которых был монах Илиодор, старый товарищ «старца», он имел с последним самые бурные столкновения. «Проклятый!.. Святотатец!.. Развратник!.. Вонючая скотина!.. Дьявольская гадюка!..» Наконец, он плюнул Распутину в лицо. «Старец» поспешил дать отпор, изрыгая грубейшую брань. Огромный и сильный Гермоген, бил его по голове своим наперстным крестом: «На колени, презренный!. На колени перед святыми иконами… Проси прощения у Господа за твою гнусную грязь. Клянись, что больше не осквернишь своим присутствием дворец нашего любимого государя!..»

Распутин, потея от страха, размазывая по лицу кровь, идущую из носа, бил себя в грудь, бормотал молитвы и клялся в чем угодно. Но как только он спасся оттуда, то первым делом бросился жаловаться в Царское Село. И месть не замедлила: несколько дней спустя Гермоген лишился епископства, а монах Илиодор был арестован и заключен в одну из монастырских тюрем[148]. Тем не менее, Распутин так и не получил сана священника.

После церкви возмутилась Дума. Депутат Пуришкевич писал: «Я хочу пожертвовать собой и убить эту каналью!» Владимир Николаевич Коковцов, председатель Совета, был принят государем и умолял его сослать Распутина в Сибирь[149]. В тот же день Распутин позвал к телефону близкого друга Коковцова: «Твой дружок председатель хотел напугать папу. Он ему наговорил про меня все, что мог дурного. Но это бесполезно. Папа и мама меня любят. Ты можешь об этом позвонить от моего имени Владимиру Николаевичу». Коковцов был освобожден от своих обязанностей в 1914 году под давлением Распутина и его клики.

Государь тем не менее понимал, что нужно делать уступки общественному мнению. На этот раз он устоял против просьб императрицы, и Распутин был сослан в свою сибирскую деревню.

В течение двух лет «старец» лишь ненадолго появлялся в Петербурге, но тем не менее с ним продолжали советоваться и слушаться его. Перед отъездом он объявил: «Я знаю, что меня подстерегают злые люди. Не слушайте их! Если вы останетесь без меня, вы потеряете сына и корону в течение полугода».

Друг «старца» имел в руках письмо Папюса императрице, написанное в конце 1915 года и кончавшееся так: «С точки зрения каббалистики Распутин есть сосуд, похожий на ящик Пандоры, заключающий все пороки, все грехи, всю грязь русского народа. Если этот сосуд разбить, его ужасное содержание прольется на Россию»[150].

Осенью 1912 года, во время пребывания царской семьи в Спале, в Польше, случайность, совершенно пустяковая, вызвала у цесаревича ужасный приступ гемофилии, угрожавший его жизни. В церкви в Спале священники служили день и ночь, в Москве служили перед чудотворной иконой Иверской Божьей Матери; в Петербурге народ непрерывно ходил с иконами перед Успенским собором. Распутин, бывший в курсе событий, телеграфировал императрице: «Бог видит твои слезы и слышит твои молитвы. Не скорби более. Твой сын будет жить». На следующий день температура спала, через два дня ребенок был вне опасности, и несчастная царица укрепилась в своем заблуждении.

В 1914 году Распутина ранила ножом одна крестьянка, рана на много недель поставила его жизнь под угрозу. Вопреки всем ожиданиям он оправился от страшной раны и в сентябре его увидели в Петербурге. Сначала казалось, что его держат немного поодаль. Императрица была занята своим госпиталем, его открытием, санитарным поездом. Окружавшие ее говорили, что у нее никогда прежде не было такого доброго выражения лица. Распутин больше не появлялся во дворце без предварительного звонка: новость, всеми замеченная и многих обрадовавшая. Но вокруг него была целая клика влиятельных лиц, связывавших его удачу со своей, и он вскоре стал могущественнее, чем когда-либо.

В июле 1915 года новый генерал-прокурор Святейшего Синода[151] представил императору, что не сможет исполнять свои обязанности, если Распутин будет продолжать управлять церковными чинами. Он получил от государя приказ удалить «старца», но месяц спустя все возвратилось к прежнему состоянию[152].

Глава XXII

В поисках плана действий. – Заговор. – Сеанс гипноза. – Признания «старца». – Он соглашается на мое приглашение

Убежденный в необходимости действий, я открылся Ирине, с которой у нас было полное единомыслие[153]. Я рассчитывал без труда найти решительных людей, склонных вместе со мной искать способ устранить Распутина. Но несколько разговоров на эту тему с различными влиятельными лицами оставили мало иллюзий. Те самые люди, которые при одном имени «старца» кидались в неистовые обличения, становились уклончивыми, когда я говорил, что пора от слов перейти к делу. Боязнь себя скомпрометировать и забота о сохранении собственного спокойствия вдруг делали их оптимистами.

Между тем председатель Думы Родзянко[154] заговорил со мной совсем другим языком: «Что поделаешь, если все министры и все окружение Его Величества – ставленники Распутина? Единственным шансом на спасение было бы убить этого презренного, а в России найдется не один смелый человек для этого. Если бы я не был так стар, я бы за это взялся».

Эти слова утвердили меня в решимости действовать. Но как хладнокровно готовить убийство человека?

Я достаточно говорил, что не был сангвиником. Внутренне я все время вел спор с самим собой. Но постепенно мои колебания и сомнения исчезли.

В отсутствие Дмитрия, задержавшегося в Ставке, я часто видел капитана Сухотина[155], раненного на фронте и лечившегося в Петербурге. Я доверился этому надежному другу и спросил, поможет ли он мне. Он согласился, не колеблясь ни минуты.

Этот разговор происходил в день приезда Дмитрия. Мы увиделись на следующий день. Он не скрыл от меня, что мысль об устранении Распутина преследует его уже давно, но как это сделать – ему еще не ясно. Он поделился со мной вселяющими мало надежд впечатлениями, вынесенными из Ставки. Он был глубоко уверен, что питье, подносимое императору под видом лекарств, имеет целью парализовать его волю. Он прибавил, что вскоре должен вернуться в Ставку, но не останется там надолго, поскольку генерал Воейков, комендант дворца, явно решил удалить его от лица государя.

Капитан Сухотин пришел ко мне вечером. Я передал ему разговор с великим князем, и мы тут же приступили к выработке плана действий. Было решено, что прежде всего я должен приблизиться к Распутину и завоевать его доверие, чтобы в точности знать от него самого о его политической деятельности.

Мы еще не совсем расстались с надеждой удалить его мирными средствами, такими, например, как предложение крупной денежной суммы. Оставалось решить, каким способом его казнить в случае, если это станет неизбежным. Я предложил бросить жребий, кто из нас должен будет убить «старца» выстрелом из револьвера.

* * *

Несколько дней спустя моя подруга мадемуазель Г., у которой я познакомился с Распутиным в 1909 году, позвонила мне и пригласила меня прийти на следующий день к ее матери, чтобы встретиться там с Григорием Ефимовичем, который очень хочет меня видеть.

Казалось, случай облегчает мне дело. Но я вынужден был обманывать, пользоваться доверчивостью мадемуазель Г., которая не подозревала об истинных причинах моего согласия.

На следующий день я отправился к Г. и явился туда за несколько минут до «старца». Я нашел его очень изменившимся. Он стал толстым; его лицо распухло. Он не носил больше свой скромный кафтан, а был в рубашке из белого шелка с вышивкой и в широких бархатных штанах. Его подчеркнутая бесцеремонность и грубость манер показались мне еще хуже, чем при нашей первой встрече.

Увидев меня, он подмигнул с улыбкой. Потом подошел и обнял меня. Я с трудом скрыл отвращение. Он казался занятым и деловито расхаживал по комнате. Много раз спрашивал, не звали ли его к телефону. Тем не менее, в конце концов он уселся возле меня и стал расспрашивать, что я поделываю. Интересовался, когда я должен уехать на фронт. Я старался любезно отвечать на вопросы, но его покровительственный тон ужасно меня раздражал.

Узнав все, что его интересовало на мой счет, Распутин пустился в бессвязную беседу о Боге и братской любви. Я напрасно пытался найти в ней смысл или что-то в этом роде. Чем больше я его слушал, тем яснее мне становилось, что он сам не понимал, что говорит. Пока он разглагольствовал, я наблюдал благоговейное обожание его поклонниц. Они впитывали его слова, отмеченные для них глубоким мистическим смыслом.

Поскольку Распутин заявлял, что имеет дар исцелять все болезни, я подумал, а что если я попрошу полечить меня, это поможет мне к нему приблизиться. Я заговорил с ним о своем здоровье, жаловался на сильное утомление и неспособность медиков мне помочь.

– Я тебя вылечу, – сказал он. – Врачи ничего не понимают. У меня, дорогой мой, кто угодно выздоровеет, ибо я лечу, как Бог, божественными средствами, а не первым попавшимся лекарством. Ты сам увидишь.

Его прервал телефонный звонок: «Это наверняка меня, – сказал он нервно.

– Поди, узнай, в чем дело», – приказал он мадемуазель Г. Она поднялась послушно и без малейшего удивления этим командирским тоном.

Звали, действительно, Распутина. Поговорив по телефону, он вернулся с расстроенным лицом, попрощался и уехал.

Я решил не искать встречи с ним, пока он сам не выразит желания.

Я ждал недолго. В тот же вечер мадемуазель Г. прислала мне записку, в которой передавала извинения Распутина за внезапный отъезд. Она просила прийти к ней на следующий день и принести гитару по просьбе «старца», услыхавшего, что я пою, и пожелавшего послушать. Я поспешил принять приглашение.

На этот раз я снова пришел к Г. перед Распутиным. Я воспользовался этим, чтобы спросить мадемуазель Г. почему он так спешно ушел накануне.

– Его известили, что одно важное дело приняло неблагоприятный оборот. Но, – поспешила она добавить, – все устроилось. Григорий Ефимович рассердился, очень кричал, и «там» испугались и уступили ему.

– Где это «там»? – спросил я.

Мадемуазель Г, поколебалась.

– В Царском Селе, – сказала она, наконец, неохотно.

Я понял, что дело, так взволновавшее «старца», было назначение Протопопова[156] на пост министра внутренних дел. Партия Распутина желала этого любой ценой, тогда как государь не соглашался. И вот «старцу» было достаточно самому явиться в Царское Село, чтобы получить все.

Распутин прибыл, казался в великолепном настроении и расположенным к общению.

– Не обижайся, дорогой, на мое вчерашнее поведение, – сказал он мне, – Что я мог поделать? Надо наказывать злоумышляющих, их в последнее время очень много.

– Я все устроил, – продолжал он, обращаясь к мадемуазель Г. – Мне надо было самому сходить во дворец. Придя, я нос к носу столкнулся с Аннушкой[157]. Она только хныкала и повторяла: «Дело сорвалось, Григорий Ефимович, одна надежда на вас. Слава Богу, вы здесь». Меня приняли немедленно. Она была в дурном настроении, он ходил по комнате большими шагами. Я заговорил, и они тут же успокоились, особенно когда я пригрозил, что уеду и брошу их на произвол судьбы; тогда они на все согласились.

Мы перешли в столовую. Мадемуазель Г. разлила чай и предложила Распутину много сластей и пирожных.

– Видишь, какая она любезная и добрая, – сказал он. – Всегда обо мне думает, А ты принес гитару?

– Она здесь.

– Хорошо. Спой, мы послушаем.

Я сделал большое усилие над собой, взял гитару и стал петь цыганский романс.

– Ты очень хорошо поешь, – сказал он, – поешь с душой. Спой еще что-нибудь.

Я пел романсы, веселые и грустные; Распутин требовал, чтобы я продолжал.

– Я вижу, мое пенье вам нравится, – сказал я, – но если бы вы знали, как мне худо. У меня нет ни энергии, ни желания работать, и у меня не получается так, как хотелось бы; я очень быстро устаю, и здоровье не восстанавливается, несмотря на усилия врачей.

– Я тебя поставлю на ноги в один миг. Поехали вместе к цыганам, и твоя болезнь исчезнет, как по волшебству.

– Я не раз там бывал, и не почувствовал никакого улучшения, – ответил я, смеясь.

Распутин тоже засмеялся.

– Это совсем другое дело, милый, если ты поедешь со мной. Со мной веселятся совсем по-другому. Поехали, увидишь, как все пойдет хорошо.

И Распутин рассказал со всеми подробностями, как он проводит время у цыган, как поет и пляшет вместе с ними.

Мадемуазель Г. и ее мать казались очень недовольными. Неуместная откровенность почтенного «старца» их смутила.

– Не верьте, – сказали они. – Григорий Ефимович шутит и наговаривает на себя то, чего никогда не было.

Эта попытка отстоять его репутацию повергла Распутина в такой гнев. Что он стал стучать кулаком по столу, приказывая женщинам молчать.

Потом он снова обратился ко мне:

– Ну, поедешь со мной? Повторяю, что я тебя вылечу. Увидишь… Ты меня еще поблагодаришь… Мы и ее возьмем с собой, – показал он на мадемуазель Г.

Мадемуазель Г. покраснела, ее мать встревожилась:

– Григорий Ефимович, – сказала она, – что с вами? Зачем вы клевещете на себя и впутываете мою дочь в это дело? Она желает молиться с вами, а вы хотите везти ее к цыганам. Нехорошо так говорить…

– А что ты думаешь? – ответил Распутин, бросая на нее злобный взгляд. – Ты разве не знаешь, что со мной можно ходить где угодно и не согрешить? Что с тобой сегодня? А ты, милый, – продолжил он, обращаясь ко мне, – не слушая ее, делай, что я говорю, и все будет хорошо.

Предложение ехать к цыганам мне вовсе не улыбалось, но, не желая совсем отказываться, я ответил уклончиво, что я в Пажеском корпусе и мне запрещено появляться в увеселительных местах.

Но Распутин настаивал на своей идее. Он уверял, что переоденет меня до неузнаваемости, и никто ничего не узнает. Тем не менее, он не добился от меня окончательного ответа, я лишь пообещал позвонить ему позднее.

Уходя, он сказал; «Я хочу видеть тебя часто. Приходи ко мне пить чай. Только предупреди заранее». И он несколько раз бесцеремонно похлопал меня по плечу.

* * *

Наши отношения, столь необходимые для выполнения моего плана, налаживались. Но чего мне стоило сближение с Распутиным! После каждой встречи мне казалось, что я осквернен. Я позвонил ему вечером, чтобы сказать, что решительно не могу ехать к цыганам, поскольку завтра экзамен в Пажеском корпусе, к которому я недостаточно готов. Занятия действительно отнимали у меня все время, и я должен был отложить наши встречи.

Спустя некоторое время я встретил мадемуазель Г.

– Вам не стыдно? – сказала она. – Григорий Ефимович все время вас ждет.

Я согласился на предложение сопровождать ее назавтра к «старцу».

Приехав на Фонтанку, мы оставили машину на углу Гороховой и пешком дошли до дома № 64, где жил Распутин. Предосторожность, необходимая для тех, кто хотел нанести ему визит, не привлекая внимание полиции, следившей за домом. Мадемуазель Г. сказала, что агенты, приставленные к «старцу», находятся на главной лестнице, и мы поднялись в его квартиру по черной. Распутин открыл сам.

– Наконец-то, вот и ты, – сказал он мне. – Я на тебя сердился. Я тебя уже сколько дней жду.

Он провел нас из кухни в спальню. Она была маленькая и очень просто обставленная. В одном углу вдоль стены стояла узкая кровать, покрытая лисьей шкурой, подарком Вырубовой. Возле кровати стоял большой сундук, расписанный узорами. В противоположном углу висели иконы, перед которыми горела лампадка. На стенах висели портреты государя и императрицы и несколько аляповатых лубочных картин с библейскими сценами. Оттуда мы прошли в столовую, где уже был накрыт чай.

Вода кипела в самоваре: на столе стояло множество тарелок с бисквитами, пирожными, орехами и сладостями всех сортов, стеклянные вазочки с фруктами и вареньем, а в середине корзина цветов.

Мебель была массивная, дубовая, стулья с высокими спинками; громоздкий буфет с посудой царил в комнате. Несколько очень плохих картин украшали стены; бронзовая люстра с большим стеклянным абажуром освещала стол.

Квартира имела мещанский вид и дышала довольством.

Распутин налил нам чай. Сначала разговор тянулся, поминутно прерываемый телефонными звонками или посетителями, которых он принимал в соседней комнате. Это хождение взад-вперед, кажется, его раздражало.

Во время одной из его отлучек в столовую принесли большую корзину цветов с приколотой запиской.

– Неужели это для Григория Ефимовича? – спросил я у мадемуазель Г.

Она утвердительно кивнула.

Распутин вскоре вернулся: он даже не взглянул на цветы, сел возле меня и налил себе чаю.

– Григорий Ефимович, – сказал я. – Вам присылают цветы, как примадонне.

Он рассмеялся:

– Дуры, все эти дуры, портят меня. Каждый день они мне присылают цветы. Знают, что я их люблю.

Потом он сказал мадемуазель Г,

– Выйди-ка в другую комнату, мне надо с ним поговорить.

Она повиновалась и вышла из столовой.

Когда мы остались одни, Распутин придвинулся и взял меня за руку.

– Ну, милый, – сказал он, – нравится тебе моя квартира? Приходи ко мне чаще, тебе будет здесь лучше.

Он внимательно смотрел на меня.

– Не бойся меня, – продолжал он ласково, – ты увидишь, когда узнаешь меня лучше, что я за человек. Я все могу. Если Папа и Мама меня слушают, ты уж тем более можешь меня слушаться. Я увижу их нынче и скажу, что ты пил у меня чай. Они будут довольны.

Мысль, что государственная чета будет в курсе моего визита к Распутину вовсе мне не нравилась. Я знал, что императрица не замедлит сообщить это Вырубовой, у которой моя «дружба» со «старцем» непременно вызовет справедливое подозрение. Она слишком хорошо знала мое мнение о Распутине, о котором я ей когда-то говорил.

– Послушайте, Григорий Ефимович, – сказал я, – было бы лучше, если бы вы не говорили обо мне. Если мои родители узнают, что я хожу сюда, они будут меня ругать, чего мне хочется избежать любой ценой.

Распутин согласился со мной и обещал молчать. Он стал говорить о политике и критиковать Государственную Думу.

– Они только и знают, что меня ругать, – а это расстраивает царя. Ну, им недолго осталось. Я заставлю распустить Думу, а депутатов отправлю на фронт. Они увидят, чего стоит их болтовня, и еще попомнят меня.

– Но скажите, Григорий Ефимович, вы правда можете распустить Думу, как вы это сделаете?

– Э, милый, дело нетрудное. Когда ты станешь моим другом, ты все узнаешь. Покамест я тебе скажу только: царица – истинная государыня, мудрая, у нее я могу всего добиться. Он же – простая душа. Он не из царского матерьяла: он создан для семейной жизни, чтобы любоваться природой с цветочками, а не царствовать. Это выше его сил… Вот мы ему и поможем с Божьего благословения.

Я поборол свое возмущение и спросил его самым естественным тоном, уверен ли он в тех, кто его окружает.

– Как вы можете знать, Григорий Ефимович, что эти люди ждут от вас и каковы их цели? Может, у них преступные планы?

Распутин снисходительно улыбнулся.

– Ты хочешь Бога учить? Не напрасно он послал меня к своему помазаннику. Повторяю тебе – они все пропадут без меня. Я с ними не церемонюсь: если они мне не подчиняются, стукну кулаком по столу, встаю и ухожу, Тогда они бегут за мной, упрашивают: «Не уходи, Григорий Ефимович. Мы сделаем все, что ты хочешь, лишь бы ты нас не покинул». Поэтому, дорогой мой, они меня любят и уважают. В другой раз я им говорю о ком-нибудь, кого надо назначить на пост, но они все откладывают это назначение. Ну, пригрожу, что покину их. «Уеду в Сибирь, а вы останетесь здесь одни гнить. Вы станете причиной потери своего сына, если отвернетесь от Бога и упадете в когти дьявола». Вот как я с ними говорю. Но я еще не кончил своего дела. Вокруг них еще столько мерзких людей, которые только и знают, что нашептывают им, что Григорий Ефимович дурной человек и хочет их погубить. Это вздор. Почему бы мне хотеть их погубить? Они добрые, благочестивые.

– Григорий Ефимович, – ответил я, – ведь этого мало, что государь и иператрица вам доверяют. Вы наверное знаете, что о вас говорят. И это не только в России о вас строго судят; за границей газеты вовсе вас не щадят. Поэтому я думаю, что если вы вправду любите государя и государыню, то лучше уезжайте навсегда к себе в Сибирь. Иначе, кто знает? Может, вас ждет злая судьба.

– Нет, мой милый. Ты говоришь так, потому что ничего не знаешь. Бог не допустит ничего подобного. Если Ему захотелось послать меня к ним, так и должно быть. Что ж до того, что говорят ничтожные люди и пишут иностранцы, я презираю это, плюю; они лишь себе навредят.

Распутин поднялся и стал нервно расхаживать по комнате.

Я внимательно за ним наблюдал. Он стал сумрачным и озабоченным. Вдруг он обернулся и, приблизившись, долго смотрел мне в лицо. Я похолодел от этого взгляда. В нем чувствовалась безграничная сила. Не отводя глаз, он легко положил руку мне на голову, насмешливо улыбнулся и ласковым, вкрадчивым голосом спросил, не хочу ли выпить вина. Я согласился. Он пошел за бутылкой мадеры, налил бокал себе, другой мне и выпил за мое здоровье.

– Когда ты еще придешь? – спросил он.

В этот момент мадемуазель Г. вошла в столовую, чтобы напомнить, что ему пора ехать в Царское Село.

– Совсем я тут заболтался… Забыл, что меня там ждут. Ладно, беда небольшая… это со мной не впервые. Иногда мне звонят по телефону, посылают меня искать, а я не прихожу. А потом приезжаю неожиданно… Какая тогда радость! От этого цена моему приходу больше.

– Прощай, милый, – добавил он. Потом, обращаясь к мадемуазель Г., сказал, указывая на меня:

– Он умен, очень умен, только бы его не сбили с толку. Если он будет меня слушать, все пойдет хорошо. Правду я говорю? Объясни ему это хорошенько, чтобы он понял… Ладно, прощайте, заходите ко мне.

Он обнял меня.

После его ухода мы с мадемуазель Г. снова спустились по черной лестнице.

– Не правда ли, как легко у Григория Ефимовича, – сказала она, – и как забываются в его присутствии все житейские огорчения? У него дар привносить в душу чувство покоя и уверенности.

Я не хотел с ней спорить. Однако высказал следующую мысль:

– Григорий Ефимович хорошо бы сделал, если бы покинул Петербург как можно скорее.

– Почему? – спросила она.

– Потому что кончится тем, что его убьют. Я в этом уверен, и советую использовать все ваше влияние, чтобы внушить ему, какая опасность ему угрожает. Надо, чтобы он уехал.

– Нет, – воскликнула она с ужасом, – никогда не случится подобного. Бог этого не допустит. Поймите, что он – наша единственная опора, единственное утешение. Он исчезнет, все будет потеряно. Императрица не зря верит, что, пока он здесь, с ее сыном ничего не случится. Григорий Ефимович сам сказал: «Если меня убьют, царевич умрет». На него было множество покушений, но Бог его нам сохранил. Он теперь так осторожен, так хорошо охраняется, что за него нечего бояться.

Мы приехали к дому Г.

– Когда я вас увижу? – спросила моя спутница.

– Позвоните мне, когда его увидите.

Я с тоской видел, какое впечатление наша последняя беседа произвела на Распутина. Все надежды удалить его без насилия казались мне все более и боле химерическими. Он чувствовал себя могущественным и в полной безопасности. И думать нечего было предлагать ему деньги, поскольку он явно располагал очень значительными средствами, а если правда, что он работает, даже и полуосознанно, на Германию, то очевидно, что тогда он пользуется суммами, значительно превышающими то, что мы когда-либо сможем ему предложить.

* * *

Моя военная подготовка в Пажеском корпусе оставляла мне мало свободы. Я возвращался к себе очень усталым, но не мог отдохнуть; неотвязная мысль о Распутине тут же меня захватывала. Я старался измерить степень его виновности и проникал мыслью в ужасный заговор против России, душой которого он являлся. Отдает ли он себе отчет в том, что делает? Эта мысль меня мучила. Часами я перебирал в уме все, что знал о нем, стараясь понять противоречия его характера, и найти объяснение его гнусному поведению. Но при воспоминании о его развратной жизни, невероятном отсутствии совести и, особенно, отвратительном притворстве перед императорской семьей возмущение вновь овладевало мной.

Постепенно, понемногу из этого хаотичного собрания картин и фактов ясно выступала простая физиономия Распутина.

Это был неграмотный крестьянин, без принципов, циничный и алчный, достигший неожиданно для себя успеха. Его неограниченное влияние на государя и государыню, культ среди множества поклонниц, непрерывные оргии и разврат развращающая праздность, к которой он не был ранее привычен, заглушили в нем последние следы совести.

Но кто же были люди, так использующие его и незаметно руководящие им издалека? Маловероятно, что Распутин был осведомлен об истинных намерении своих руководителей и что он знал, кто они на самом деле. Он редко вспоминал имена тех, кого видел. У него была привычка давать каждому прозвище, какое ему подсказывала собственная фантазия. В одном из наших последующих разговоров, намекая на этих таинственных друзей, он назвал их «зелеными». Вероятно, он их никогда не видел и сносился с ними через посредников.

– «Зеленые» живут в Швеции. Ты с ними познакомишься, – сказал он мне.

– А в России, – спросил я, – тоже есть «зеленые»?

– Нет, есть только «зелененькие», их друзья и наши. Это умные люди.

Несколько дней спустя, когда я еще был погружен в свои размышления, мадемуазель Г. позвонила мне и сказала, что «старец» снова зовет меня с собой к цыганам. Под предлогом экзаменов в Пажеском корпусе я отклонил приглашение и ответил, что если Григорий Ефимович хочет меня видеть, то приду к нему пить чай.

Я отправился туда на следующий день. Он был особенно любезен. Я напомнил ему о его обещании меня вылечить.

– Увидишь, – сказал он, – достаточно несколько дней. Но выпьем сначала чаю, потом перейдем в мой кабинет, где нас никто не побеспокоит. Я помолюсь Богу и сниму болезнь с твоего тела. Только слушайся меня, милый, и ты увидишь, что все будет хорошо.

После чаю Распутин впервые впустил меня в свой рабочий кабинет, маленькую комнатку с кожаным диваном, несколькими креслами и большим письменным столом, заваленным бумагами.

«Старец» велел мне лечь на диван. Затем, внимательно глядя на меня, он тихонько провел рукой по моей груди, шее и голове. Потом опустился на колени, положив руки мне на лоб, и пробормотал молитву. Его лицо было так близко к моему, что я видел лишь глаза. В таком положении он оставался довольно долго, потом резким движением поднялся и стал делать надо мной пассы.

Гипнотическая власть Распутина была безграничной. Я чувствовал входящую в меня силу, теплым потоком охватывающую все мое существо. В то же время меня охватило оцепенение; мое тело онемело. Я пытался говорить, но язык не повиновался, и я понемногу сползал в полусон, как будто мне дали сильный наркотик. Только глаза Распутина сверкали передо мной; два фосфоресцирующих луча, создававших большой освещенный круг, то приближавшийся, то удалявшийся от меня.

Я слышал голос «старца», но не мог понять, что он говорит, и, оставаясь в этом положении, не в силах был ни вскрикнуть, ни пошевелиться. Одна лишь мысль была свободна, и я понимал, что попадаю постепенно под власть этого загадочного и огромного человека. Затем я почувствовал проснувшуюся во мне волю сопротивляться гипнозу. Эта сила, увеличиваясь, окружила меня, как невидимая броня. Было ощущение беспощадной борьбы между нами: его личностью и моей. Я понял, что помешал ему полностью овладеть моей волей. Но я напрасно пытался пошевелиться: надо было ждать, чтобы он приказал мне встать.

Вскоре я ясно различил его силуэт, лицо и глаза. Ужасный световой круг пропал совершенно.

– Хватит на этот раз, милый, – сказал Распутин.

Внимательно наблюдая, он был тем не менее далек от подозрения, что захватил лишь часть моих чувств, и не заметил моего сопротивления гипнозу. Удовлетворенная улыбка осветила его лицо, и уверенный тон выдавал убежденность, что теперь я буду у него в руках.

Он резко потянул меня за руки. Я поднялся и сел. Голова кружилась. Чувствовалась слабость во всем теле. Делая над собой усилие, я встал и сделал несколько шагов. Ноги были как парализованные и не повиновались мне.

Распутин продолжал изучать каждое мое движение.

– Это божья милость, сказал он наконец, – ты скоро увидишь, как хорошо будешь себя чувствовать.

Когда я прощался с ним, он взял с меня обещание вскоре прийти к нему снова.

* * *

После этого гипнотического сеанса я ходил к Распутину очень часто. «Лечение» продолжалось, и доверие «старца» ко мне все росло.

– Ты, милый, человек действительно очень сообразительный, – сказал он мне однажды. – Ты все понимаешь с полуслова. Если захочешь, я тебя сделаю министром.

Это предложение меня смутило. Я знал, что он с легкостью мог исполнить любые свои фантазии, и представил себе смешной скандал, который могла бы вызвать протекция такого человека по отношению ко мне. Я ответил смеясь:

– Я к вашим услугам, но прошу вас, никогда не думайте сделать меня министром.

– Почему ты смеешься? Может, ты думаешь, что я не могу сделать то, о чем говорю? Я могу все. Я делаю, что хочу, и все мне повинуются. Вот увидишь, ты будешь министром.

Он говорил с уверенностью, которая меня серьезно обеспокоила. Я уже представлял себе всеобщее изумление в день, когда газеты объявят об этом назначении.

– Ради Бога, Григорий Ефимович, не делайте этого. Какой из меня министр?. И потом, зачем? Гораздо лучше, если я вам буду помогать негласно.

– Возможно, ты прав, – ответил Распутин. – Пусть будет, как ты хочешь.

Потом он добавил:

– Вот видишь, не всякий рассуждает, как ты. Большинство из тех, кто ко мне приходит, говорят: «Устрой мне то, устрой мне это». Всякий чего-нибудь хочет.

– И как вы разделываетесь с этими просителями?

– Я их отправляю к министру или какому другому влиятельному лицу со своей запиской. Иногда я их посылаю прямо в Царское… Так я раздаю посты.

– И министры вас слушаются?

– Все! – воскликнул Распутин. – Все обязаны мне за свои должности. Как они могут меня не слушаться? Они прекрасно знают, что если не будут послушны, то плохо кончат… Все меня боятся, все без исключения, – подтвердил он после минутного молчания. – Мне достаточно, чтобы настоять на своем, сильно ударить кулаком по столу. Именно так с вами, аристократами, надо обходиться. Вы завидуете, что я в смазных сапогах по царским хоромам хожу. Вы все больно гордые, а это, милый, грех. Если хочешь быть угодным Богу, прежде всего истреби свою гордыню. Распутин цинично рассмеялся. Он был под хмельком и настроен на откровенность. Он сообщил мне средства, которыми обуздывает гордость:

– Вот, милый, – сказал он, глядя на меня со странной улыбкой, – женщины: это хуже, чем мужчины, с них и надо начинать. Да, вот как я поступаю, когда отвожу всех этих дам в баню. Я им говорю: «Сначала разденьтесь и вымойте мужика». Если они ломаются, я их быстро… и гордость, милый, у них проходит.

Я, ошарашенный, молча слушал следовавший затем гнусный рассказ, подробности которого невозможно изложить. Я боялся его прервать. Говоря, он опустошал стакан за стаканом.

– А почему ты не пьешь? Ты что, боишься вина? Может быть, оно лучшее из лекарств и все излечивает без ваших пилюль. Это Богом данное средство для усиления души и тела. Так я черпаю ту безграничную силу, какой наградил меня Господь. Между прочим, знаешь Бадмаева? Вот настоящий доктор, который умеет сам готовить все свои лекарства. А Боткин и Деревенко[158] ничего в этом не понимают. Травы, которые использует Бадмаев, – это от самой природы; их берут в лесу, в полях, в горах… Это Бог их взрастил, поэтому в них есть божественная сила.

– Скажите, Григорий Ефимович, – спросил я со страхом, – не принимают ли государь и наследник эти травы?

– Ну, конечно, Она сама и Аннушка[159] об этом заботятся. Они только боятся, как бы Боткин не узнал. Я им все время повторяю: если кто-нибудь из ваших врачей узнает про мои средства, то это страшно повредит больному. Так что они действуют осторожно.

– Какие же средства вы предписываете императору и цесаревичу?

– Они самые разные, милый. Ему дают чай, который приносит милость Божию. Мир царит в его сердце, и все кажется добрым и веселым. Впрочем, – прибавил Распутин, – какой он царь? Это Божье дитя. Ты еще увидишь, как мы все устроим. Все пойдет на лад.

– Что вы хотите сказать, Григорий Ефимович, что пойдет на лад?

– Очень ты любопытен, все хочешь знать… В свое время узнаешь.

Я еще не видел Распутина таким общительным. Видимо, вино развязывало ему язык. Не хотелось терять этой возможности узнать как можно подробнее о затеянных интригах. Я предложил ему еще выпить со мной. Мы долго молча наполняли бокалы. Распутин выпивал свой махом, тогда как я только притворялся, что пью. Опустошив бутыль очень крепкой мадеры, он, шатаясь, направился к буфету за другой. Я вновь наполнил его бокал, налив себе немного, и возобновил прерванный разговор.

– Помните, Григорий Ефимович, вы однажды сказали, что хотите иметь меня союзником? Я охотно соглашаюсь вам помогать, но для этого надо, чтобы вы мне разъяснили свои планы. Вы сказали, что будет много перемен, но когда это произойдет? И почему вы мне об этом не говорите?

Распутин посмотрел на меня внимательно, потом полуприкрыл глаза и сказал после нескольких минут задумчивости:

– Вот что произойдет, милый: хватит этой войны, хватит кровопролития. Пора положить конец жертвам. Что, немцы не братья ли нам? Господь сказал: «Возлюби врага, как родного брата…» Поэтому война должна скоро кончиться. Он все время сопротивляется. Она тоже не желает ничего слышать. Несомненно, кто-то дает им худые советы, но что с того? Если я что прикажу, они должны будут исполнить мою волю. Но сейчас еще рано, не все готово.

Когда мы покончим с этим делом, объявим Александру регентшей до совершеннолетия ее сына. А Его отправим отдыхать в Ливадию. Он будет счастлив. Он так устал, что нуждается в отдыхе. Там, в Ливадии, со своими цветами, он будет ближе к Богу. У него на совести достаточно грехов, чтобы их замаливать. Всю жизнь молиться, и то мало, чтобы простить ему эту войну. Царица – государыня мудрая, это вторая Екатерина. Она уже руководит делами в последнее время. И увидишь, чем больше она будет это делать, тем будет лучше. Она пообещала прежде всего отослать этих болтунов из Думы. Пусть убираются к дьяволу! Видишь, они же хотят восстать против помазанника Божьего.

Ладно! Мы их вышвырнем. Их уже давно пора сослать. Всем, кто кричит против меня, будет худо.

Распутин распалялся все больше и больше. Под воздействием вина он больше не следил за собой.

– Я загнанный зверь, – говорил он. – Все аристократы хотели меня сокрушить, потому что я им перешел дорогу. Зато народ меня уважает, потому что я в кафтане и смазных сапогах, стал советником государя и государыни. Это Божья воля. Это Бог дал мне силы. Я читаю самые сокровенные мысли в сердцах людей. Ты понимаешь, ты мне поможешь. Я тебя кое с кем познакомлю… Это принесет тебе деньги. Впрочем, может быть, ты в них не нуждаешься; может быть, ты богаче самого царя. Ладно, отдашь эти деньги бедным. Всякий рад иметь еще больше.

Раздался резкий звонок. Распутин вздрогнул. Видимо, он кого-то ждал: но за разговором со мной совершенно забыл о свидании. Возвращенный к действительности, он, казалось, боялся, как бы пришедшие не увидели меня у него.

Он поспешно поднялся, отвел меня в свой кабинет и тут же вышел. Я слышал, как он, пошатываясь, шел в коридор. По дороге зацепил что-то, уронил и выбранился. Ноги его не держали, но он был в ясном сознании.

Послышались голоса пришедших в столовой. Я приложил ухо, но разговор велся негромко и нельзя было понять, о чем говорили. Столовая отделялась от кабинета только маленьким коридором. Я тихонько приоткрыл дверь и увидел в столовой «старца», сидевшего на том же месте, как и при разговоре со мной за несколько минут до этого, в окружении семи довольно неопрятных индивидов. Четверо из них были явно еврейского типа; трое белобрысы и странно похожи друг на друга. Распутин говорил оживленно. Его посетители делали записи в блокнотах, тихонько переговаривались и время от времени смеялись. Это была прямо группа заговорщиков.

Меня пронзила мысль: не «зелененькие» ли это, о которых говорил мне Распутин? Чем больше я их изучал, тем меньше сомневался, что вижу шпионскую банду.

Я с отвращением отошел от двери, мне хотелось ускользнуть, оставив это проклятое место, но в комнате, где я находился, был только один выход, и нельзя было уйти незамеченным.

Через некоторое время, показавшееся мне вечностью, Распутин вернулся. Он был очень весел и доволен собой. Чувствуя, что не могу совладать с отвращением, я поспешно его покинул и вышел почти бегом.

* * *

Каждый мой визит к Распутину подтверждал уверенность, что он был причиной бедствий России и что с ним исчезнет сатанинская власть, околдовавшая императора и императрицу.

Казалось, сама судьба вела меня к нему, чтобы я своими глазами увидел его пагубную роль. Тогда зачем ждать? Беречь его жизнь значило увеличить число жертв войны и продлить несчастья страны. Был ли в России хоть один честный человек, не желавший искренне его смерти?

Речь шла теперь не о том, чтобы узнать, должен ли исчезнуть Распутин, но лишь о том, я ли должен его сокрушить. Первый наш план убить его в собственной квартире мы отвергли. В разгар войны, в момент, когда готовилось большое наступление и при той взвинченности умов, открытое убийство Распутина могло быть истолковано как демонстрация враждебности к императорской семье. Надо было заставить его исчезнуть так, чтобы никто никогда не узнал ни обстоятельств смерти, ни имен тех, кто это сделал.

Я предполагал, что депутаты Маклаков[160] и Пуришкевич, яростно нападавшие на «старца» с трибуны[161], смогли бы дать мне совет и, может быть, помочь. Я решил обратиться к ним. Мне казалось важным добиться участия в этом людей разных кругов. Дмитрий принадлежал к императорской семье, я сам был из знати. Сухотин – офицер, и хотелось, чтобы среди нас был и представитель Думы.

Сначала обратился к Маклакову. Наш разговор был коротким. Я в нескольких словах изложил свой план и спросил его мнение. Маклаков уклонился от определенного ответа. Нерешительность и недоверие сквозили в его вопросах.

– Почему вы обратились именно ко мне?

– Я был в Думе и слышал вашу речь.

Убежден, что в глубине души он одобрял мое намерение. Но его поведение мне не понравилось. Не доверял ли он мне или боялся быть замешанным в опасном приключении? Как бы то ни было, я быстро понял, что на него рассчитывать не приходится.

Совсем иначе меня принял Пуришкевич. Только я заговорил о намерении покончить с Распутиным, как он заверил меня в своей поддержке с его обычными живостью и пылом. Он хотел было меня предупредить, что Распутин очень осторожен и до него нелегко добраться.

– Это уже сделано, – сказал я.

И рассказал о своих визитах к «старцу» и наших беседах. Я сказал ему о великом князе Дмитрии, капитане Сухотине, а также о моем визите к Маклакову. Осторожность последнего его не удивила. Он пообещал поговорить с ним и попытаться убедить присоединиться к нам.

Пуришкевич также считал, что Распутин должен исчезнуть тайно. Встретившись с Дмитрием и Сухотиным, мы решили, что яд – самое надежное средство для того, чтобы убить «старца», не оставив следов убийства.

Наш дом на Мойке был выбран местом казни. Помещение, которое я устроил в подвале, прекрасно подходило для выполнения задуманного плана.

Это решение сначала возбудило во мне чувство протеста: перспектива завлечь к себе человека и убить его заставляла леденеть от ужаса. Каков бы ни был этот человек, я не мог решиться на убийство гостя.

Друзья разделяли мои угрызения, но после долгих споров договорились ничего не менять в наших планах: надо было спасать страну любой ценой, даже переступая самое законное отвращение.

Мы согласились на пятого сообщника, которого предлагал Пуришкевич, медика из его группы, доктора Лазоверта. Решено было дать Распутину дозу цианистого калия, достаточную, чтобы убить мгновенно. Я должен был остаться с ним наедине, когда он придет. Остальные должны были быть готовы помочь мне силой в случае необходимости.

Каковы бы ни были результаты нашего поступка, мы условились никогда не раскрывать нашего участия в убийстве Распутина.

Несколько дней спустя после нашего разговора Дмитрий и Пуришкевич уехали на фронт.

Ожидая их возвращения, я вновь пошел, по совету Пуришкевича, к депутату Маклакову и был приятно удивлен перемене в его поведении. Он одобрял наши планы, но, когда я предложил присоединиться к нам, ответил, что, очень вероятно важные дела вынудят его уехать в Москву к середине декабря. Я доверил ему тем не менее, наш план во всех подробностях. Он слушал очень внимательно… но не выразил никакого желания принять активное участие в заговоре.

Когда я уходил, он пожелал мне удачи и подарил резиновую дубинку.

– Возьмите на всякий случай, – сказал он, улыбаясь.

* * *

Всякий раз, встречаясь с Распутиным, я испытывал отвращение к себе. Эти визиты стали для меня ужасной пыткой.

Незадолго до возвращения Дмитрия и Пуришкевича я опять отправился к нему.

Он был в очень хорошем настроении,

– Чему вы так радуетесь? – спросил я.

– Потому что сделал действительно хорошее дело. Теперь недолго ждать, скоро придет наша очередь веселиться.

– О чем же речь?

– О чем, о чем, – сказал Распутин, передразнивая, – ты меня боишься. – продолжил он, – поэтому перестал ко мне приходить. А я могу рассказать тебе много интересного… Но я тебе ничего не скажу, потому что ты боишься меня и всего боишься. Если бы ты был посмелее, я бы все сказал.

Я старался объяснить, что занятия в Пажеском корпусе занимали все время и потому я не приходил к нему. Но он не дал себя убедить.

– Знаю, знаю… ты боишься, и твои родители не позволяют тебе ко мне ходить. Ведь твоя матушка заодно с Лизаветой. У обеих одна мысль: выгнать меня отсюда. Но нет, у них не выйдет, их не послушают; меня любят в Царском Селе гораздо больше.

– Григорий Ефимович, вы в Царском Селе ведете себя совсем по-другому, говорите только о Боге, и поэтому вам верят и вас любят.

– А почему, милый, не говорить с ними о Боге? Они очень набожны и эти беседы им нравятся… Они все понимают, все прощают и ценят меня. Все худое, что им говорят обо мне, ничему не послужит, потому что они не верят тому, что им рассказывают. Я им часто говорил: «Вы увидите, на меня будут клеветать. Тогда вспомните о Христе, как его гнали. Он тоже страдал за правду». Вот они всех выслушивают, но делают лишь то, что им совесть велит.

– Что касается Его, – продолжал Распутин, – с тех пор, как он удалился из Царского Села, он прислушивается к тому, что говорят дурные люди; я даже имел с ним неприятности в последнее время. Я стараюсь дать ему понять, что надо кончать с этой бойней: «Все люди братья, – говорю я ему, – что французы, что немцы, какая разница?» Но ничего не помогает, он только твердит, что «позорно» подписывать мир. В чем он видит этот позор, когда речь идет о спасении братьев? Опять будет посылать тысячи людей на бойню. Хорошо ли это? Она – государыня добрая и благоразумная. Но он, что он понимает? Он не таков, каким должен быть император. Это Божье дитя и все. Чего я боюсь, это что великий князь Николай Николаевич будет нам вставлять палки в колеса, если что узнает. Но, благодаря Богу, он далеко, и у него не такие длинные руки, чтобы достать досюда. Царица увидела опасность, и его отправили как можно дальше, чтобы он не мог ни во что вмешаться.

– По-моему, – ответил я, – сделали большую ошибку, отстранив великого князя. Вся Россия на него молится. Не следовало в такой важный момент лишать армию любимого главнокомандующего.

– Ну, уж не мудри, милый. Коли так сделали, значит, надо было, и сделали правильно.

Распутин встал и начал ходить из угла в угол, бормоча. Вдруг он остановился, быстро подошел ко мне и схватил меня за руку.

В его глазах появилось какое-то странное выражение.

– Поехали со мной к цыганам, – сказал он. – Если поедешь – я тебе расскажу все, до капельки.

Я согласился, но в этот момент зазвонил телефон. Распутина звали в Царское Село. Воспользовавшись его огорчением, что он не может ехать со мной к цыганам, я пригласил его провести один из ближайших вечеров на Мойке.

Он давно хотел познакомиться с моей женой. Думая, что она в Петербурге, и полагая, что мои родители в Крыму, он согласился отправиться ко мне. На самом деле Ирина тоже была в Крыму, но я считал, что Распутин охотнее согласится на мое приглашение, если будет надеяться ее встретить.

Дмитрий и Пуришкевич возвращались с фронта через несколько дней, и было решено, что я приглашу Распутина на Мойку вечером 29 декабря[162].

Он согласился с условием, что я сам приеду за ним и привезу его к себе. При том он просил меня подняться по черной лестнице и сказал, что предупредит дворника о том, что в полночь к нему приедет друг.

Я с удивлением и ужасом отметил, с какой простотой он согласился на все и сам устранил все затруднения.

Глава ХХIII

Подвалы Мойки. – Ночь 29 декабря

Итак, оставшись один в Петербурге, я жил со свояками во дворце великого князя Александра. Значительная часть дня 29 декабря была занята подготовкой к экзаменам, назначенным на завтра. Я использовал первую же свободную минуту, чтобы отправиться к себе на Мойку и сделать последние приготовления.

Я решил принять Распутина в помещении, которое только что было оборудовано в подвале. Арки разделяли его на две части, большая служила столовой, из другой выходила винтовая лестница, о которой говорилось выше, поднимавшаяся в мои комнаты на первом этаже; на половине дороги была дверь, выходившая во двор. Этот зал, с низким сводчатым потолком, освещался лишь двумя маленькими окнами, выходившими на уровне земли на набережную Мойки. Стены были из серого камня, пол гранитный. Чтобы не возбудить подозрений у Распутина, который мог удивиться приему в чем-то вроде голого погреба, надо было, чтобы он был обставлен и казался жилым.

Придя, я нашел рабочих, занятых расстилкой ковров и подвешиванием портьер. Три большие красные вазы китайского фарфора уже украшали ниши в стене. Из кладовых принесли выбранные мною предметы: старинные стулья резного дерева, обитые почерневшей от времени кожей, массивные дубовые кресла с высокими спинками, маленькие столики, покрытые цветной материей, кубки из слоновой кости и множество других предметов художественной работы. Я до сих пор вижу во всех подробностях убранство этой комнаты и, особенно, шкаф эбенового дерева с инкрустациями, содержавший целый лабиринт маленьких стекол, бронзовых колонок и потайных ящичков. На этом шкафу стояло распятие из горного хрусталя и гравированного серебра великолепной итальянской работы XVI века.

Большой камин из красного гранита был украшен золочеными чашами, старинными майоликовыми блюдами и скульптурной группой из слоновой кости. На полу расстелили большой персидский ковер, а в углу, перед шкафом с лабиринтом, шкуру огромного белого медведя.

В середине комнаты стоял стол, за которым Распутин должен был выпить свою последнюю чашку чая.

Наш мажордом Григорий Бужинский и мой лакей Иван помогали мне расставлять мебель. Я поручил им приготовить чай на шесть персон, купить бисквиты и пирожные и принести вина из погреба, сказав, что жду гостей к 11 часам вечера и что они могут уйти в комнату для прислуги, пока я их не позову.

Все было в порядке, я поднялся в свои комнаты, где полковник Фогель ждал меня для последних занятий перед завтрашним экзаменом. Мы закончили занятия к шести часам вечера. Прежде чем отправиться обедать со свояками к великому князю Александру, я вошел в Казанский собор. Погрузившись в молитву, я забыл о времени. Выйдя из собора, где, как я думал, пробыл несколько минут, я не очень удивился, обнаружив, что провел там около двух часов. Испытывая странное чувство легкости, хорошего самочувствия, почти счастья, я поспешил ко дворцу тестя, где пообедал перед возвращением на Мойку.

* * *

К одиннадцати часам в новом помещении все было готово. Комфортабельно обставленный и освещенный, этот подземный зал утратил свой мрачный вид.

Самовар уже дымился на столе среди тарелок с пирожными и сластями, особенно нравившимися Распутину. Блюдо, полное бутылок и бокалов, стояло на одном из сервантов, старинные фонари с цветными стеклами освещали сверху комнату, тяжелые красные портьеры были опущены. В гранитном камине потрескивали дрова, и пламя отбрасывало отблески на стены. Казалось, что ты отделен от всего остального мира и, что бы ни произошло, события этой ночи останутся навсегда погребены в тиши этих толстых каменных стен.

Звонок оповестил меня о приходе великого князя Дмитрия Павловича и остальных друзей. Я провел их в столовую. Они несколько минут молча рассматривали место, где Распутин должен был найти смерть.

Из шкафа с лабиринтом я достал коробку с ядом и поставил ее на стол с пирожными. Доктор Лазоверт надел свои резиновые перчатки, взял крупицы цианистого калия и растолок их в пудру. Потом, приподнимая верх пирожных, он посыпал их нижние части дозой яда, достаточной, по его мнению, чтобы вызвать немедленную смерть множества людей. Давящая тишина царила в зале. Мы все с волнением следили за движениями доктора. Оставалось положить цианистый калий в бокалы. Решили сделать это в последний момент, чтобы он не выдохся и не потерял силы. Надо было создать видимость, что наш ужин уже заканчивается, поскольку я предупредил Распутина, что у нас будут гости. А я, пока мои друзья поднимутся курить в мой кабинет‚ останусь один внизу, и мы с ним устроимся в подвальной комнате. Все было приведено в небольшой беспорядок: стулья отодвинуты, чай разлит в чашки. Условились, что Дмитрий, Пуришкевич и Сухотин, когда я уеду за «старцем», уйдут на первый этаж и заведут граммофон, выбирая веселые арии. Я думал, что это поддержит хорошее настроение Распутина и отдалит от него все подозрения.

Окончив приготовления, я накинул шубу и натянул до ушей меховую шапку, совершенно скрывавшую мое лицо. Доктор Лазоверт, переодевшись в костюм шофера, запустил мотор, и мы сели в машину, ждавшую во дворе перед задним крыльцом. Когда мы доехали до Распутина, мне пришлось договариваться с дворником, не решавшимся меня впустить. Как мне было рекомендовано, я пошел по черной лестнице, она не была освещена; я поднимался на ощупь и с большим трудом нашел дверь квартиры «старца».

– Кто там? – закричал он из-за двери.

Я вздрогнул.

– Григорий Ефимович, – ответил я, – это я за вами приехал.

Я услышал, как Распутин подходит к дверям. Цепь звякнула. Тяжелый запор заскрипел. Я чувствовал себя очень скованно.

Он отворил, и я вошел на кухню.

Было темно. Мне показалось, что кто-то следит за мной из соседней комнаты. Я инстинктивно поднял воротник и надвинул шапку на глаза.

– Чего ты прячешься? – спросил Распутин.

– Но разве мы не сговорились – никто не должен знать, что вы сегодня отправитесь со мной?

– Правда, правда. Я тоже никому из своих ни слова, даже отослал всех «тайников»[163]. Ладно, иду одеваться.

Я вошел с ним в спальню, освещенную только лампадой, горевшей перед иконами,

Распутин зажег свечу. Я заметил, что его кровать была смята.

Возможно, он только что отдыхал. Возле кровати лежали его шуба и бобровая шапка, на полу высокие валенки.

Распутин был одет в рубашку из вышитого васильками шелка. Толстый малиновый шнурок служил ему поясом. Его широкие бархатные штаны и сапоги казались совсем новыми. Волосы были прилизаны и борода расчесана особенно тщательно. Когда он подошел ко мне, я почувствовал сильный запах дешевого мыла; видимо, в этот вечер он особенно тщательно занимался своим туалетом. Я еще никогда не видел его таким чистым и причесанным.

– Григорий Ефимович, пора ехать, уже полночь.

– А цыгане, мы к ним поедем?

– Не знаю, может быть, – ответил я.

– У тебя сегодня никого не будет? – спросил он с некоторым беспокойством в голосе.

Я успокоил его, сказав, что никого ему неприятного не будет и что моя мать в Крыму.

– Не люблю я твою мамашу. Она меня ненавидит. Она подруга Лизаветы. Обе против меня интригуют и клевещут на меня. Царица сама мне часто повторяла, что они мне враги. Знаешь, даже сегодня вечером Протопопов ко мне приходил и просил не выходить в эти дни. «Тебя убьют, – заявил он. – твои враги готовят удар». Но это понапрасну; они ничего не добьются, не такие у них длинные руки… Ладно, хватит болтать. Пойдем.

Я взял с сундука шубу и помог ему надеть.

Бесконечная жалость к этому человеку вдруг овладела мной. Мне было стыдно грязных способов, ужасной лжи, к которой я прибегнул. В тот момент я презирал самого себя. Я спрашивал себя, как мог задумать такое подлое преступление. И уже не понимал, как на это решился.

Я с ужасом смотрел на свою жертву, спокойную и доверившуюся мне. Как же его ясновиденье? Чему послужил его дар предвидения, чтения чужих мыслей, если он не видит страшной ловушки, расставленной для него. Можно сказать, что судьба затемнила его разум… чтобы свершилось правосудие…

Но внезапно я, как при вспышке света, увидел картины гнусной жизни Распутина. Угрызения совести и чувство раскаяния исчезли и уступили место твердой решимости довести до конца начатое дело.

Мы вышли на темную лестничную площадку, и Распутин закрыл за собой дверь.

Я снова услышал лязг запора, разнесшийся на пустой лестнице. Мы очутились в полной темноте.

Я почувствовал его пальцы, грубо схватившие мою руку.

– Я тебя лучше проведу, – сказал «старец», ведя меня по лестнице.

Его рука причиняла мне боль, хотелось закричать и убежать, но меня охватило какое-то оцепенение. Я не помню, что он еще говорил и отвечал ли я ему. В тот момент мне хотелось только одного: скорее выйти, вновь увидеть свет и больше не чувствовать ужасного прикосновения этой руки.

Когда мы оказались на улице, ужас мой пропал, и я обрел вновь свое хладнокровие.

Мы сели в машину и отправились.

Я поглядывал, следуют ли за нами агенты, но ничего подозрительного не видел, все было безлюдно.

Мы развернулись, чтобы подъехать к Мойке, и очутились во дворе, где машина остановилась перед тем же задним крыльцом.

* * *

Входя в дом, я услыхал голоса друзей и американскую шансонетку из граммофона. Распутин насторожился.

– Что это – кутеж?

– Нет, жена принимает нескольких друзей, они скоро уедут. Пойдемте пока в столовую, выпьем чаю.

Мы спустились. Войдя, Распутин снял шубу и с любопытством стал изучать обстановку. Шкафчик со множеством ящиков особенно привлек его внимание. Он забавлялся им, как ребенок, открывал, изучал его снаружи и внутри.

В эту последнюю минуту я предпринял последнюю попытку убедить его покинуть Петербург. Отказ решил его судьбу. Я предложил ему вина и чаю. К моему большому разочарованию, он начал с того, что отказался и от того, и от другого.

«Случилось что-нибудь?» – думал я. Но решил – как бы то ни было, он не выйдет живым из дома.

Мы сели за стол и разговорились. Перебирали наших общих знакомых, не забыли и Вырубову. Естественно, коснулись и Царского Села.

– Григорий Ефимович, – спросил я, – зачем у вас был Протопопов? Он все боится заговора?

– Ну конечно, милый. Мешаю я больно многим, что правду говорю. Аристократы не могут привыкнуть, что простой мужик разгуливает по залам императорского дворца… Их грызут ненависть и злоба… Но я их не боюсь. Они ничего не могут против меня. Я защищен от злой судьбы. Меня много раз пытались убить, но Господь всегда разрушал их замыслы. Всех, кто поднимет на меня руку, постигнет беда.

Эти слова Распутина мрачно прозвучали в том самом месте, где он должен был погибнуть. Но меня уже ничто не могло поколебать. Все время, пока он говорил, у меня была одна мысль: заставить его выпить вина из бокала и отведать пирожных.

Исчерпав свои обычные темы, Распутин попросил чаю. Я поспешил налить и предложил тарелку с бисквитами. Почему я предложил именно бисквиты, которые не были отравлены?..

Спустя мгновение я передал ему блюдо пирожных с цианистым калием.

Он сначала отказался.

– Не хочу, – сказал он, – они больно сладкие.

Тем не менее вскоре взял одно, потом другое… Я смотрел на него с ужасом. Яд должен был подействовать немедленно, но, к моему изумлению, Распутин продолжал со мной говорить как ни в чем не бывало.

Тогда я предложил ему попробовать наше крымское вино. Он опять отказался.

Время шло. Я начинал нервничать. Несмотря на его отказ, я налил два бокала. Но как перед этим с бисквитами, и совершенно необъяснимо, я не взял ни один из тех, в которых был яд. Переменив решение, Распутин согласился выпить вина, поднесенного мною. Он выпил с удовольствием, нашел, что вино по его вкусу и спросил, много ли мы производим его в Крыму. Казалось, он был удивлен, узнав, что у нас их полные погреба.

– Налей мне мадеры, – сказал он. Я хотел на этот раз дать ему один из бокалов с ядом, но он возразил:

– Наливай в тот же…

– Нельзя, Григорий Ефимович, – отвечал я, – не надо мешать эти вина.

– Неважно, лей сюда, говорю тебе…

Надо было уступить, не настаивая больше.

В этот момент я как бы по неловкости уронил бокал, из которого он пил, и воспользовался этим, чтобы налить мадеру в тот, что был с ядом, Распутин больше не возражал.

Я стоял перед ним и следил за каждым его движением, ожидая в любой момент, что он рухнет…

Но он продолжал пить, медленно, маленькими глотками, дегустируя вино, как умеют одни знатоки. Его лицо не менялось. Он только время от времени подносил руку к горлу, как будто ему было трудно говорить. Он поднялся и сделал несколько шагов. Когда я спросил, что с ним, он ответил:

– Ничего, просто в горле першит…

Несколько минут ему было нехорошо.

– Мадера хороша, дай мне еще, – сказал он.

Яд все еще не действовал, и «старец» продолжал спокойно прохаживаться по комнате.

Я снова взял другой бокал с ядом, наполнил его вином и подал Распутину.

Он осушил его, как и предыдущие, и без всякого результата.

На блюде остался третий и последний бокал.

Тогда, теряя надежду и чтобы побудить его подражать мне, я сам начал пить.

Мы сидели друг против друга и молча пили.

Он смотрел на меня. В его глазах была насмешка. Казалось, они говорили: «Видишь, ты напрасно старался, ты ничего не можешь со мной сделать».

Внезапно его лицо стало ненавидяще злым.

Никогда еще я не видел его таким ужасным.

Он устремил на меня сатанинский взгляд. В тот момент он внушал мне такую ненависть, что я был готов кинуться на него и задушить,

В комнате стояла зловещая тишина. Казалось, он знает, зачем я привел его сюда и что делаю. Между нами был род молчаливого поединка, странного и ужасного. Еще мгновение, и я буду побежден, уничтожен. Под тяжелым взглядом Распутина я чувствовал, как покидает меня хладнокровие; мной овладевало невыразимое оцепенение, голова кружилась…

Придя в себя, я увидел его все еще сидящего на том же месте, руками он обхватил голову, я не видел его глаз.

Я вновь обрел равновесие и предложил ему еще чашку чая.

– Налей, – сказал он ужасающим голосом, – очень хочется пить.

Он поднял голову. Его глаза потускнели, и мне казалось, что он избегает смотреть на меня.

Пока я наливал чай, он поднялся и стал ходить. Увидев гитару, которую я оставил на столе, сказал: «Сыграй что-нибудь веселое, я люблю тебя слушать».

Трудно мне было петь в такую минуту, особенно что-нибудь веселое.

– Я совсем не в настроении, – сказал я. Тем не менее взял гитару и начал грустную песню.

Он сел и сначала слушал внимательно; наконец, склонил голову и закрыл глаза. Мне казалось, что он уснул.

Когда я кончил романс, он открыл глаза и грустно посмотрел на меня.

– Спой еще немного. Очень люблю эту музыку, ты вкладываешь в нее столько души.

Я снова запел. Мой голос казался мне неузнаваемым.

Время шло, на часах было уже половина третьего утра…

Больше двух часов длился этот кошмар. «Что будет, – думал я, – если мои нервы не выдержат?»

Наверху, кажется, потеряли терпение. Шум, доходивший до нас, подтверждал это. Я боялся, что мои друзья, не выдержав, явятся в подвал.

– Почему так шумят? – спросил Распутин, поднимая голову.

– Вероятно, это гости уходят, – ответил я, – пойду посмотрю, что такое.

Наверху, в моем кабинете, Дмитрий, Пуришкевич и Сухотин с револьверами наготове кинулись ко мне, осыпая вопросами.

– Ну что, готово? Все кончено?

– Яд не подействовал, – ответил я.

Все ошеломленно замолчали.

– Это невозможно, – воскликнул великий князь.

– Доза была громадная! Он все проглотил? – спрашивали остальные.

– Все, – ответил я.

После короткого обсуждения было решено, что мы должны спуститься все вместе, броситься на Распутина и задушить его. Мы были уже на лестнице, когда я испугался, что так мы погубим все дело. Внезапное появление чужих людей непременно возбудит подозрения Распутина, а кто знает, на что способно это дьявольское существо.

Убедив не без труда друзей предоставить мне действовать одному. я взял револьвер Дмитрия и спустился в подвал. Распутин сидел на том же месте, где я его оставил. Его голова совсем упала, и он с трудом дышал.

Я тихонько подошел к нему и сел рядом, он не обратил на меня никакого внимания. После нескольких минут страшной тишины он медленно поднял голову и посмотрел на меня невидящими глазами.

– Вы плохо себя чувствуете? – спросил я.

– Да, голова тяжелая и жжет в желудке. Налей мне еще стаканчик. Мне станет лучше.

Я налил ему мадеры, которую он выпил залпом. После чего ожил и повеселел. Я видел, что он в полном сознании и рассуждает совершенно нормально. Внезапно он предложил ехать с ним к цыганам. Я отказался под предлогом, что уже очень поздно.

– Это неважно, – сказал он. – Они привыкли; иногда они меня ждут всю ночь. Мне случается задерживаться в Царском Селе за важными делами или просто за разговором о Боге… Потом я еду прямо к ним на автомобиле. Тело тоже нуждается в отдыхе… Не правда ли? Мысли все с Богом, но тело для людей. Вот так! – прибавил Распутин, плутовски подмигивая.

Я вовсе не ожидал таких слов от того, кому я дал огромную дозу самого сильного яда. Но меня поразило, что Распутин, с помощью необыкновенной интуиции схватывающий и отгадывающий все, был так далек от мысли, что скоро умрет.

Как его пронзительные глаза не заметили, что я держу за спиной револьвер, который с минуту на минуту будет направлен на него? Машинально повернув голову и увидев хрустальное распятие, я поднялся и подошел к нему.

– Почему ты так долго рассматриваешь крест? – спросил Распутин.

– Он мне очень нравится, – ответил я, – он очень красив.

– Действительно, красивая вещь, должно быть, дорого стоит. Сколько ты за него заплатил?

Говоря это, он сделал несколько шагов ко мне и, не слыша ответа, прибавил:

– А мне больше нравится этот шкаф. – Он подошел к нему, открыл и снова принялся его изучать.

– Григорий Ефимович, – сказал я, – вы бы лучше посмотрели на распятие и помолились.

Распутин бросил на меня удивленный взгляд, почти испуганный. Я увидел в нем новое, незнакомое мне выражение, В этом взгляде было что-то одновременно ласковое и покорное. Он подошел совсем близко ко мне и посмотрел мне прямо в лицо. Можно сказать, что он, наконец, прочел в моих глазах что-то, чего не ожидал, Я понял, что настала последняя минута.

«Господи, – взмолился я, – дай мне силы кончить с ним».

Распутин все еще стоял передо мной, неподвижный, голова опущена, глаза устремлены на распятие. Я медленно поднял револьвер.

«Куда целить? – думал я, – в висок или в сердце?»

Меня охватила дрожь, рука ослабла. Я прицелился в сердце, нажал курок. Распутин издал дикий рев и рухнул на медвежью шкуру.

Я почувствовал ужас при мысли, до чего просто убить человека. Одно легкое движение, и тот, кто за секунду перед тем был живым существом, падает на землю, как сломанная кукла.

Друзья прибежали на звук выстрела. В спешке они сшибли электрический выключатель, и мы оказались в темноте. Кто-то наткнулся на меня и вскрикнул; я не пошевелился из страха наступить на труп. Наконец, свет снова загорелся.

Распутин лежал на спине. Его черты исказились. Руки судорожно сжимались. Глаза были закрыты. На его шелковой рубашке проступило кровавое пятно. Мы все, склонившись к телу, смотрели на него.

Через несколько минут «старец», не открывавший больше глаз, перестал шевелиться. Доктор заключил, что пуля прошла в области сердца. Нечего было больше сомневаться; Распутин был мертв. Дмитрий и Пуришкевич перенесли его со шкуры на гранитные плиты. Мы погасили электричество и поднялись ко мне, заперев подвал на ключ.

Наши сердца были полны надежды, поскольку мы были убеждены, что свершившееся событие спасет Россию и династию от разрушения и позора.

Выполняя наш план, Дмитрий, Сухотин и доктор должны были сделать вид, что увезли Распутина домой, на случай, если тайная полиция все же за нами следила. Для этого Сухотин должен был выдать себя за «старца», надев его шубу, и уехать с Дмитрием и доктором в открытой машине Пуришкевича. Они должны были вернуться на Мойку в закрытой машине великого князя, чтобы забрать труп и увезти его на Петровский остров.

Мы с Пуришкевичем остались на Мойке. Ожидая возвращения друзей, говорили о будущем нашей родины, навсегда освобожденной от своего злого гения. Могли ли мы предвидеть, что те, кому смерть Распутина развяжет руки, не захотят или не сумеют использовать этот благоприятный момент?

Пока шел разговор, меня вдруг охватило смутное беспокойство, и неодолимая сила подтолкнула спуститься в подвал, где осталось тело.

Распутин лежал на том же месте, где мы его оставили. Я пощупал пульс и не почувствовал никакого биения. Он был действительно мертв. Не могу сказать, почему я вдруг схватил труп за обе руки и сильно встряхнул. Он склонился в сторону, потом упал.

Побыв немного около него, я собирался уходить, когда мое внимание привлекла почти неуловимая дрожь его левого века. Я склонился над ним и внимательно посмотрел; легкая дрожь пробежала по его лицу.

Внезапно он приоткрыл левый глаз… Через несколько мгновений его правое веко тоже стало подрагивать, потом поднялось. Теперь я видел оба глаза Распутина, зеленые глаза гадюки, остановившиеся на мне с выражением сатанинской ненависти. Кровь застыла у меня в жилах. Мускулы окаменели. Я хотел убежать, позвать на помощь, но ноги меня не слушались, и никакой звук не выходил из сжавшегося горла.

Я был как в кошмаре, прикованный к гранитным плитам.

Потом случилось невероятное. Внезапным и сильным движением Распутин вскочил на ноги, с пеной у рта. Он был ужасен. Дикий вопль раздался под сводами, его руки конвульсивно хватали воздух. Потом он бросился на меня; его пальцы пытались сжать мое горло, как клещи впивались в мои плечи. Его глаза вылезали из орбит, кровь текла изо рта. Низким и хриплым голосом Распутин все время звал меня по имени.

Ничто не может передать ужас, охвативший меня. Я старался освободиться из его объятий, но был как в тисках. Между нами началась кошмарная борьба.

Это существо, умиравшее от яда, от пули, прошедшей возле сердца, это тело, которое, казалось, злые силы оживили, чтобы отомстить за свое поражение, имело что-то настолько страшное, настолько чудовищное, что я не могу вспомнить эту сцену, не содрогаясь от ужаса.

Казалось, я еще лучше понял, что такое был Распутин. Мне чудилось, что я имею дело с самим сатаной, обратившимся в этого мужика, который сжал меня в своих когтях, чтобы больше никогда не выпустить.

Нечеловеческим усилием я вырвался из его хватки,

Он упал на спину, страшно хрипя и сжимая в руке мой погон, который вырвал во время схватки. Он вновь без движения лежал на полу. Через несколько мгновений он пошевелился. Я кинулся вверх по лестнице, зовя Пуришкевича, оставшегося в моем кабинете.

– Скорее, скорее, спускайтесь, – кричал я, – он еще жив.

Тут я услыхал шум сзади. Я схватил резиновую дубинку, которую мне дал «на всякий случай» Маклаков, и кинулся на лестницу, сопровождаемый Пуришкевичем, достававшим револьвер.

Ползя на четвереньках, хрипя и рыча, как раненый дикий зверь, Распутин быстро поднимался по ступенькам лестницы. Съежившись, он сделал последний рывок и достиг потайной двери во двор. Уверенный, что дверь заперта на ключ, я остановился на верхней площадке, стиснув в руке резиновую дубинку.

Каковы же были мое изумление и ужас, когда я увидел, что дверь открылась и Распутин исчез за в ночи! Пуришкевич бросился за ним. Два выстрела раздались во дворе. Мысль, что он может спастись, была невыносима. Выскочив по главной лестнице, я побежал вдоль Мойки, чтобы остановить Распутина у ворот, если Пуришкевич его упустит.

Со двора вели три двери, из которых одна, средняя, не была заперта. Я видел через решетку, что именно к ней направился Распутин.

Третий выстрел, затем четвертый… Я увидел, как Распутин пошатнулся и упал у кучи снега.

Пуришкевич подбежал к нему, на несколько секунд остановился возле тела, уверенный, что на этот раз все кончено, большими шагами пошел к дому.

Я его звал, но он не слышал.

Набережная и окрестные улицы были пустынны; можно было надеяться, что выстрелов никто не слыхал. Успокоившись на этот счет, я вошел во двор и подошел к куче снега, за которую упал Распутин. Он не подавал признаков жизни.

Но в эту минуту я увидел бегущих с одной стороны двух своих слуг, с другой – городового, все трое были привлечены выстрелами.

Я пошел навстречу городовому, обращаясь к нему так, чтобы он повернулся спиной к тому месту, где лежал Распутин.

– Ваше сиятельство, – сказал он, узнав меня, – здесь стреляли. Что случилось?

– Ничего серьезного, – сказал я, – глупость. У меня вечером было небольшое собрание; один из моих товарищей, немного перепил, забавлялся стрельбой и напрасно всех переполошил. Ничего не случилось, все в порядке.

Говоря, я вел его к воротам. Затем вернулся к трупу, возле которого стояли мои слуги. Распутин, бывший на том же месте, скрюченный, все же изменил положение.

«Боже, – подумал я, – он еще жив?»

Меня охватил ужас при одной мысли, что он может подняться. Я побежал к дому, зовя Пуришкевича, который исчез. Я чувствовал себя нехорошо, я шатался, мне все время слышался глухой голос Распутина, звавший меня по имени. Весь дрожа, я вошел в свою туалетную комнату и выпил стакан воды. Тут вошел Пуришкевич.

– А, вот вы где! А я вас повсюду ищу, – воскликнул он.

У меня потемнело в глазах; я крикнул, что сейчас упаду. Пуришкевич поддержал меня и отвел в мой кабинет. Только мы туда вошли, как мой лакей пришел доложить, что полицейский, с которым я говорил несколько минут назад, хочет меня видеть. Выстрелы услышали на полицейском посту и городового прислали за объяснениями, что случилось. Его доклад не был признан удовлетворительным, полиция требовала более полных подробностей.

Пуришкевич сказал ему громко:

– Ты слышал разговоры о Распутине? О том, кто замышлял гибель нашей родины, царя и солдат, твоих братьев. Тот самый, кто нас предавал немцам, слышал?

Городовой, не понимавший, чего от него хотят, молчал с тупым видом.

– А знаешь, кто я? – продолжал Пуришкевич.

– Перед тобой Владимир Митрофанович Пуришкевич, член Думы. Выстрелы, которые ты слышал, убили Распутина. Если ты любишь родину и царя, ты сохранишь молчание.

Я в ужасе слушал эти ошеломляющие слова, произнесенные так быстро, что я даже не успел его прервать. Пуришкевич был в таком возбуждении, что не отдавал себе отчета в том, что говорил.

– Вы хорошо сделали, – сказал, наконец, агент, – я промолчу, но, если меня приведут к присяге, я, конечно, должен буду сказать все, что знаю; было бы грешно скрывать правду.

Сказав это, он вышел, сильно удивленный.

Пуришкевич выбежал за ним.

В это время лакей пришел доложить, что труп Распутина перенесен на нижнюю площадку лестницы. Я чувствовал себя очень плохо: голова продолжала кружиться, я едва мог идти. Я с трудом поднялся, машинально взял резиновую дубинку и вышел из кабинета.

Спускаясь по лестнице, я увидел тело Распутина, растянувшееся на площадке. Кровь текла из множества ран. Люстра освещала его сверху, и искаженное лицо было видно до малейших деталей. Это зрелище было глубоко отталкивающим.

Мне хотелось закрыть глаза и унестись далеко, забыть, хоть на мгновение, ужасную действительность. Но против своей воли меня тянуло к трупу. В голове шумело, мысли мешались. У меня было что-то вроде приступа безумия. Я кинулся на него и стал яростно колотить своей дубинкой. В эту минуту я больше не помнил ни божеских, ни людских законов.

Пуришкевич потом говорил мне, что эта сцена была так ужасна, что он никогда не сможет ее забыть. Когда с помощью Ивана он оттащил меня от трупа, я потерял сознание.

Тем временем Дмитрий, Сухотин и доктор Лазоверт вернулись в закрытом автомобиле за телом Распутина.

Пуришкевич рассказал им, что произошло. Решили оставить меня в покое и ехать без меня. Они завернули труп в плотную материю и погрузили в машину, отправившуюся на Петровский остров. Там они сбросили труп с моста в реку.

Когда я пришел в себя, мне показалось, что я выздоравливаю после тяжелой болезни и дышу во всю грудь, как после грозы, свежим воздухом обновленной природы. Я чувствовал себя вновь ожившим.

С помощью слуги я уничтожил все следы крови, которые могли нас выдать.

Прибрав и почистив квартиру, я вышел во двор. Мне нужно было предпринять меры, чтобы объяснить выстрелы. Вот что я изобразил: один из гостей напился сверх меры и, выйдя, вздумал стрелять по одной из сторожевых собак.

Я вызвал двух слуг, присутствовавших при развязке драмы, и объяснил им, что произошло на самом деле. Они выслушали молча, потом пообещали сохранить секрет.

Было около пяти часов утра, когда я вышел из дома и отправился во дворец великого князя Александра Михайловича.

При мысли, что сделан первый шаг для спасения России, я чувствовал себя полным смелости и уверенности.

Войдя в комнату, я застал там брата моей жены, князя Федора, который не мог уснуть, с тревогой ожидая моего возвращения.

– Слава Богу, наконец ты… – сказал он. – Ну, что?

– Распутин убит, – ответил я, – но сейчас не могу говорить, я падаю от усталости.

Предвидя, что на следующий день меня ожидают допросы, обыски, даже преследование, и мне нужны будут все мои силы, чтобы это вынести, я отправился спать и крепко уснул.

Глава XXIV

Допросы. – Во дворце великого князя Дмитрия. – Разочарование

Я спал до десяти часов.

Едва я открыл глаза, пришли доложить, что генерал Григорьев, шеф полиции нашего квартала, хочет меня видеть по очень важному делу. Я быстро оделся и вышел в соседнюю комнату, где меня ждал генерал.

– Ваш приход, – сказал я, – видимо, вызван стрельбой во дворе нашего дома.

– Именно. Я пришел узнать от вас все подробности этого дела. Вчера вечером

Распутина не было среди ваших гостей?

– Распутин никогда у меня не бывал, – ответил я.

– Поскольку револьверные выстрелы были услышаны в тот самый момент, когда стало известно о его исчезновении, градоначальник приказал мне немедленно выяснить, что произошло у вас этой ночью.

Такое соединение выстрелов на Мойке с исчезновением Распутина могло иметь тяжелые последствия. Я должен был подумать, прежде чем ответить, и внимательно взвесить свои слова.

– Но откуда вы узнали, что Распутин исчез?

Из слов генерала Григорьева следовало, что городовой, испугавшись, решил сделать рапорт своему начальству и передал неосторожные слова Пуришкевича.

Я постарался сохранить безразличное выражение. Я был связан клятвой, которой мы обменялись, не разглашать наш секрет ввиду серьезности политической обстановки, и мы еще надеялись скрыть правду.

– Я счастлив, генерал, – сказал я, – что вы сами пришли разобраться, поскольку было бы жаль, если бы рапорт полицейского, который плохо понял, что ему сказали, возбудил досадные недоразумения.

Затем я изложил ему басню про собаку и револьверные выстрелы пьяного гостя, прибавив, что, поскольку полицейский прибежал на звуки выстрелов, Пуришкевич, единственный из гостей, который еще не уехал, обратился к нему и что-то стал очень быстро говорить.

– Не знаю, о чем они говорили, – заключил я, – но после того, что вы мне сами сказали, полагаю, что Пуришкевич, будучи пьян, может быть, стал говорить о собаке, сравнивая ее с Распутиным, и выражал сожаление, что это собака убита, а не «старец». Очевидно, агент ничего не понял из его слов.

Мое объяснение, казалось, его удовлетворило, но он хотел знать, кто, кроме великого князя и Пуришкевича, был у меня в гостях.

– Предпочитаю не называть их имена, – ответил я, – поскольку я бы не хотел, чтобы столь незначительное дело доставило им скуку допросов.

– Очень благодарен за сообщенные вами подробности, – сказал генерал. – Я передам градоначальнику все, что вы сказали.

Я просил его заверить градоначальника, что хотел бы его увидеть и прошу назначить мне свидание.

После отъезда шефа полиции мне сообщили, что мадемуазель Г. просит меня к телефону.

– Что вы сделали с Григорием Ефимовичем? – закричала она.

– Григорием Ефимовичем? Что за странный вопрос!

– Как?.. Разве не у вас он вчера провел вечер? – спросила мадемуазель Г. голосом, выдававшим ее чувства. – Но где же он? Ради Бога, приходите скорее, я в ужасном состоянии.

Перспектива разговора с ней была мне очень мучительна. Но я не мог отказаться, и спустя полчаса вошел в ее гостиную. Она кинулась ко мне и сказала приглушенным голосом:

– Что вы с ним сделали? Говорят, что он убит у вас, и даже, что это вы его убили.

Я постарался ее успокоить и рассказал ей историю, которую придумал.

– Все это ужасно, – сказала она. – Императрица и Аня уверены, что вы его убили у себя этой ночью.

– Позвоните в Царское Село, – попросил я, – чтобы императрица приняла меня; я ей все объясню. Только скорее.

По моему желанию, мадемуазель Г. позвонила в Царское Село, откуда ответили, что Ее Величество меня ждет.

Я был готов отправиться к императрице, когда мадемуазель Г. подошла ко мне.

– Не ездите в Царское Село, не ездите, – сказала она умоляющим голосом. – С вами беда будет, вам не поверят, что вы невиновны. Они все потеряли головы. Они злы на меня и обвиняют в предательстве. Ах! Зачем я вас послушала? Мне не следовало звонить в Царское Село. Вы не можете туда ехать!

Ее тревога меня тронула. Я чувствовал, что она беспокоилась не только по поводу исчезновения Распутина, но также и по поводу опасности, грозившей мне.

– Храни вас Бог, – сказала она тихо, – я буду за вас молиться.

Я выходил из гостиной, когда зазвонил телефон. Звонила Вырубова из Царского Села. Императрице стало плохо, она не может меня принять и просит изложить ей письменно все, что я знаю об исчезновении Распутина.

Я вышел и, сделав несколько шагов по улице, встретил товарища по Пажескому корпусу, который, увидев меня, подбежал в сильном волнении.

– Феликс, знаешь новость? Распутин убит.

– Не может быть. А кто его убил?

– Говорят, дело было у цыган, но убийца еще не найден.

– Дай Бог, – ответил я, – чтобы это было правдой.

Вернувшись во дворец великого князя Александра, я нашел ответ градоначальника: генерал Балк[164] приглашал меня к себе.

В градоначальстве царил переполох. Я застал генерала сидящим за своим столом с занятым видом. Я сказал, что пришел разъяснить недоразумение, вызванное словами Пуришкевича. Что стремлюсь сделать это как можно скорее, поскольку, получив отпуск на несколько дней, должен сегодня же вечером уехать в Крым, где меня ждет семья.

Градоначальник ответил, что объяснения, данные мной генералу Григорьеву, признаны удовлетворительными и что он не видит препятствий моему отъезду; но он предупреждает, что императрица приказала приступить к обыску в нашем доме на Мойке: выстрелы, раздавшиеся у меня и совпавшие с исчезновением Распутина, показались подозрительными.

– В нашем доме, – сказал я, – живет моя жена, племянница императора. Лица императорской семьи неприкосновенны. Никакая подобная мера не может быть произведена без личного приказа императора.

Градоначальник согласился со мной и отменил приказ об обыске.

Огромная тяжесть свалилась у меня с плеч. На самом деле я боялся, что во время ночной уборки многое могло от нас ускользнуть; надо было любой ценой избежать прихода полиции, прежде чем мы убедимся, что никаких следов убийства не осталось.

Уверившись пока на этот счет, я откланялся и вернулся к себе на Мойку.

Приступив к новому осмотру места драмы, я увидел, что мои опасения не были лишены основания; при дневном свете были ясно видны коричневые пятна на лестнице. С помощью Ивана я снова вымыл всю квартиру. Кончив работу, пошел завтракать к Дмитрию. Сухотин пришел после завтрака. Мы попросили его пойти за Пуришкевичем и привести его к нам, поскольку рассчитывали уехать: великий князь в Ставку, Пуришкевич на фронт со своим санитарным поездом, а я в тот же вечер в Крым.

Надо было обязательно в последний раз согласовать наши линии поведения на случай, если один из нас будет задержан в Петербурге и подвергнут допросу или аресту.

Собравшись, мы решили, каковы бы ни были новые улики против нас, держаться заявлений, которые я сделал генералу Григорьеву и повторил мадемуазель Г. и градоначальнику.

Итак, первый шаг был сделан. Открылся широкий путь для тех, кто располагал возможностью продолжать борьбу с «распутинщиной».

Мы же сделали свое дело.

Простившись с друзьями, я вернулся на Мойку, где узнал, что все слуги были допрошены в течение дня. Результат допроса был мне неизвестен, и хотя сама эта процедура была мне неприятна, то, что рассказали мне слуги, оставило благоприятное впечатление.

Я решил отправиться к министру юстиции Макарову[165], чтобы знать, чего держаться.

В министерстве юстиции царило то же замешательство, что и у градоначальника. Макаров, которого я видел впервые, сразу мне понравился. Это был человек в возрасте. Его борода и волосы были седые, лицо худое, черты приятные и голос очень мягкий.

Я объяснил ему цель своего визита и повторил, по его просьбе, рассказ, который уже помнил наизусть.

Когда я дошел до разговора Пуришкевича с полицейским, министр меня прервал:

– Я хорошо знаю Пуришкевича, он никогда не пьет; если я не ошибаюсь, он даже член общества трезвости.

– Я могу вас уверить, – ответил я, – что на этот раз он изменил своей репутации трезвенника и пренебрег обязательствами по отношению к обществу. Вчера ему было трудно отказаться от вина, поскольку я праздновал новоселье. Если Пуришкевич совсем трезвенник, как вы говорите, нескольких рюмок вина несомненно, довольно, чтобы опьянить его.

Закончив объяснения, я спросил министра, будут ли снова допрашиваться мои слуги и не ждут ли их какие-либо неприятности; это их тем более волнует, что вечером я уезжаю в Крым.

Министр меня успокоил, сказав, что, вероятно, полиция удовлетворится уже произведенными допросами. Он пообещал не допустить обысков в нашем доме и не придавать никакого значения ходившим слухам.

Я спросил, могу ли покинуть Петербург. Он ответил утвердительно и вновь выразил сожаление о постигшем меня неприятном недоразумении. Мне было ясно, что ни генерал Григорьев, ни градоначальник, ни министр юстиции не обмануты тем, что я им рассказал.

Выйдя из министерства, я отправился к своему дяде, председателю Государственной Думы Родзянко. Он и его жена[166] знали о нашем решении убить Распутина и с тревогой ждали известий от меня. Я нашел их очень нервничающими. Тетка вся в слезах, обняла меня и благословила. Дядя одобрил меня громовым голосом. Их родственное отношение вернуло мне спокойствие и мужество. В мучительные минуты, которые я переживал в одиночестве, вдали от близких, это искреннее и сердечное выражение симпатии было особенно утешительным. Но я не мог у них задержаться надолго, мой поезд отходил в девять часов вечера, а багаж не был собран.

Прежде чем уйти, я вкратце передал им подробности драмы.

– С сегодняшнего дня, – сказал я, – мы все будем держаться в стороне от событий и предоставим другим заканчивать наше дело. Богу было угодно, чтобы общее дело, наконец, свершилось и глаза императора открылись на правду, пока еще не слишком поздно. Более благоприятного момента не представится.

– Я уверен, что убийство Распутина всеми будет сочтено актом патриотизма, – ответил Родзянко, – и что все истинно русские сплотятся, чтобы спасти свою страну.

Когда я вернулся во дворец великого князя Александра, швейцар доложил, что дама, которой было назначено свидание на семь часов вечера, ждет меня в малой гостиной, соседней с моим кабинетом.

Поскольку я не назначал свидания никакой даме, этот неожиданный визит показался мне подозрительным. Я попросил прислугу описать мне пришедшую: она была одета в черное, но ее лица невозможно было рассмотреть под густой вуалью. Это было не такое описание, какое могло бы мне что-то прояснить. Я прошел прямо в свой кабинет. Затем приоткрыл дверь, соединявшую обе комнаты, и увидел, что особа, ожидавшая меня, была одной из самых ярых поклонниц Распутина. Я позвал швейцара и приказал сказать нежданной посетительнице, что вернусь очень поздно вечером. Затем спешно собрал вещи.

Выйдя обедать и поднимаясь в столовую, я увидел на лестнице своего друга Освальда Рейнера, английского офицера, с которым познакомился в Оксфордском университете. Он был в курсе нашего проекта и, взволнованный, пришел узнать новости. Я поспешил его успокоить.

В столовой я застал трех братьев жены, тоже отправлявшихся в Крым, их воспитателя-англичанина, мистера Стюарта, фрейлину великой княгини Ксении Александровны, мадемуазель Евреинову[167], и нескольких других лиц.

Все говорили о таинственном исчезновении Распутина. Одни не верили в его смерть и считали, что все толки на этот счет – чистейшая выдумка. Другие уверяли, что из неких источников, исходящих от очевидцев, «старец» был убит во время оргии у цыган. Наконец, третьи заявляли, что убийство Распутина произошло в нашем доме на Мойке. Не думая, что я активно участвовал в убийстве, все были уверены, что я знал подробности, и надеялись, засыпая меня вопросами, что-либо прочесть на моем лице.

Но я оставался бесстрастным, искренне участвуя в общей радости.

Телефон звонил непрерывно, поскольку в городе упрямо связывали мое имя с исчезновением Распутина.

Директора заводов, представители разнообразных учреждений звонили, чтобы сообщить, что их рабочие решили организовать отряд, чтобы защитить меня в случае необходимости.

Я всем отвечал, что ходящие повсюду слухи не имеют никакого основания и что я в этом деле ни при чем.

За полчаса до отхода поезда я попрощался со всеми и сел в машину с братьями жены, князьями Андреем, Федором и Никитой, воспитателем последнего и моим товарищем капитаном Рейнером. Приехав на вокзал, я заметил скопление полицейских. «Не дан ли приказ о моем аресте?» – подумал я.

Когда я проходил мимо полковника жандармов, он приблизился ко мне и очень взволнованным голосом произнес несколько неразборчивых слов.

– Говорите немного громче, полковник, – сказал я, – ничего не слышу.

Он, наконец, собрался с духом и произнес, повысив голос:

По приказу Ее Величества императрицы вам запрещено отлучаться из Санкт-Петербурга. Вы должны вернуться во дворец великого князя Александра и оставаться там до новых указаний.

– Очень жаль, – ответил я, – но это меня вовсе не устраивает.

Потом, обращаясь к своим спутникам, я передал им полученный приказ.

Мой арест их очень удивил.

– What's happend? (Что случилось?) – повторял англичанин Стюарт, ничего не понявший.

Андрей и Федор тут же отказались ехать в Крым, чтобы не покидать меня. Было решено, что юный Никита отправится один с воспитателем.

Мы пошли проводить их до вагона. Полиция следовала за нами по пятам, вероятно, опасаясь, что я вскочу в поезд.

Собралась значительная толпа и с живым любопытством наблюдала нашу группу, продвигавшуюся по перрону в окружении жандармов.

Я вошел в купе проститься с Никитой, что серьезно обеспокоило полицейских.

Я заверил, что не имею никаких намерений улизнуть от них.

Когда поезд ушел, мы сели в машину, чтобы вернуться во дворец.

Чувствуя себя очень усталым от этого насыщенного событиями дня, я добрался до своей комнаты и попросил Федора и Рейнера побыть со мной.

Немного времени спустя пришли доложить о приезде великого князя Николая

Михайловича.

Этот поздний визит не обещал ничего хорошего. Вероятно, он явился узнать от меня, что произошло; я устал и не имел никакого желания еще раз повторять свою версию драмы.

Федор и Рейнер вышли, когда великий князь вошел.

– Ну, – сказал он, – рассказывай, что ты наделал?

– Неужели и ты тоже веришь всем этим россказням? Все это – не что иное, как результат недоразумения. Я ни при чем.

– Говори это другим, но не мне. Я все знаю. Я знаю все подробности, даже имена дам, бывших на твоей вечеринке.

Последние слова уверили меня, что он совсем ничего не знал и притворялся знающим, чтобы заставить меня заговорить.

Сомневаюсь, поверил ли он басне, которую я ему рассказал, но он не захотел признать себя побежденным и ушел от меня с недоверчивым видом, раздосадованный, что не узнал ничего нового.

После его ухода я сообщил своякам, что решил на следующее утро переселиться к великому князю Дмитрию. Я объяснил им, что отвечать, если их будут расспрашивать. Все трое обещали скрупулезно держаться моих указаний.

События предшествовавшей ночи сначала вспоминались мной с ужасающей живостью, потом мысли затуманились, голова стала тяжелой, и я заснул.

* * *

На следующее утро я явился к Дмитрию. Он был очень удивлен моим появлением, поскольку считал меня уехавшим накануне в Крым.

Я рассказал ему все, что произошло с тех пор, как мы расстались, и попросил его о гостеприимстве, чтобы быть вместе с ним в трудные минуты, которые нам, несомненно, предстоят.

Он, в свою очередь, сообщил, что накануне вынужден был покинуть Михайловский театр до конца спектакля, поскольку его предупредили, что публика готовит ему овацию. Вернувшись домой и узнав, что императрица считает его одним из главных участников убийства Распутина, он тут же позвонил в Царское Село, чтобы попросить аудиенции. Ему категорически отказали.

Мы еще побеседовали, потом я ушел в отведенную мне комнату и пробежал газеты. Они очень кратко сообщали, что «старец» Григорий Распутин убит в ночь с 29 на 30 декабря.

Утро прошло спокойно. К часу дня, когда мы завтракали, генерал Максимович[168], адъютант императора, позвал великого князя к телефону.

Он вернулся очень взволнованным.

– Я арестован по приказу императрицы, – сказал он, – она не имеет права на подобные действия. Один император может меня арестовать.

Пока мы это обсуждали, доложили о генерале Максимовиче.

Войдя, он сказал великому князю:

– Ее Величество императрица просит Его Высочество не покидать свой дворец.

– Что это? Арест?

– Нет, вы не арестованы, но Ее Величество настаивает, чтобы вы не покидали дворца.

Великий князь ответил, повысив голос:

– Я заявляю, что этот приказ равносилен аресту. Скажите Ее Величеству императрице, что я подчиняюсь ее воле.

Все члены императорской семьи, находившиеся в столице, явились к Дмитрию с визитами. Великий князь Николай Михайлович даже приходил по нескольку раз на дню или звонил, чтобы рассказать нам самые невероятные новости, причем пользовался таинственными фразами, которые могли быть истолкованы как угодно. Он продолжал делать вид, что осведомлен, надеясь таким образом проникнуть в наши секреты.

Между тем, активно участвуя в поисках тела Распутина, он уведомил нас, что императрица, уверенная в нашем участии в убийстве «старца», требовала, чтобы мы были немедленно расстреляны. «Это предложение, – прибавлял он, – возбудило общий протест. Сам Протопопов советовал дождаться приезда царя, уведомленного о событиях по телефону. Его прибытия ждут со дня на день».

Я узнал в то же время от мадемуазель Г., что человек двадцать самых ярых и преданных поклонников и поклонниц Распутина, собравшись у нее, решили отомстить за него.

Она сама была свидетелем этой сцены и живо уговаривала нас принять меры предосторожности на случай возможного покушения.

Бесконечное хождение любопытных держало нас в постоянном напряжении. Мы все время должны были быть настороже, чтобы не вырвалось неосторожное слово, следить за выражением лица, чтобы не подтвердить подозрения тех, кто засыпал нас вопросами, даже – что часто встречалось – если ими двигали лучшие побуждения.

Итак, мы с большим облегчением остались вечером одни.

Шум, поднятый нашим поступком, возбудил особенное брожение среди рабочих, которые решили сформировать отряд для нашей защиты.

Утром 1 января царь вернулся в Царское Село. Лица из свиты рассказывали, что он выслушал известие о смерти Распутина, не сделав никаких комментариев, но что его хорошее настроение потрясло все его окружение. Никогда с начала войны государь не выглядел таким веселым. Несомненно, он считал, что исчезновение «старца» разорвало тяжелые цепи, от которых он сам не имел силы освободиться, Но вернувшись в Царское Село, тут же попал под влияние окружающих и его расположение опять изменилось.

Несмотря на то, что лишь члены императорской семьи имели право входа во дворец великого князя, мы потихоньку принимали и других. Таким образом, многие офицеры явились уверить нас, что их полки готовы нас защищать. Они доходили до того, что предлагали Дмитрию поддержать возможное политическое выступление. Некоторые из великих князей считали, что следует попытаться спасти царизм, сменив царствование. С несколькими гвардейскими полками хотели идти ночью в Царское Село. Император будет вынужден отречься, императрица заключена в монастырь, а царевич объявлен императором при регентстве великого князя Николая Николаевича. Надеялись, что участие великого князя Дмитрия в убийстве Распутина прямо предназначало его возглавить это движение, и его упрашивали довести до конца дело национального спасения. Лояльность великого князя царю и царице не позволяла ему согласиться на подобные предложения.

В вечер приезда императора великий князь Николай Михайлович явился с сообщением, что тело Распутина найдено под Петровским мостом; в проруби. Позже мы узнали, что его перевезли в приют чесменских ветеранов, в нескольких километрах от города, по дороге в Царское Село. Когда было завершено вскрытие трупа, сестра Акулина, молодая монахиня, которую Распутин некогда «увещевал», прибыла по приказу царицы и одна с санитаром приступила к скорбному туалету. Под конец она положила на грудь «старца» распятие, а в руки письмо императрицы:

«Мой дорогой мученик, дай мне твое благословение, чтобы оно постоянно было со мной на скорбном пути, который остается мне пройти здесь на земле. И помяни нас на небесах в твоих святых молитвах.

Александра».

Вечером 1 января, несколько часов спустя после обнаружения тела Распутина. генерал Максимович явился уведомить великого князя Дмитрия – на этот раз именем императора – что он содержится под арестом в своем дворце.

Мы провели беспокойную ночь. В три часа утра нас предупредили, что несколько подозрительных типов, утверждающих, что они посланы нас защищать, проникли во дворец по черному ходу. Поскольку они не могли предъявить никаких документов, подтверждающих их намерения, их прогнали, и верные слуги усилили охрану всех входов во дворец.

На следующий день, как и в предшествовавшие, почти все члены императорского дома снова собрались вместе.

Арест Дмитрия занимал наши умы и был темой всех разговоров. Подобная мера, предпринятая к члену императорской семьи, была событием, важность которого превосходила все остальное. Никому не приходило в голову, что гораздо более серьезные интересы, чем наши, были затронуты. Что от решений, которые примет царь в ближайшие дни, зависит судьба страны и династии, не говоря об исходе войны, которая не могла кончиться победой без объединения народа с государем. Смерть Распутина делала возможной новый политический курс, который должен был, теперь или никогда, освободить Россию от паутины преступных интриг, опутавших ее.

З января вечером агент тайной полиции явился во дворец на Невский проспект с объявлением, что он получил от Протопопова предписание охранять со своими людьми жизнь великого князя Дмитрия. Последний ответил, что не имеет никакой нужды в протекции министра внутренних дел и запрещает полицейским вход к себе. Тем не менее, они шпионили за нами с улицы. Но вскоре явились другие стражи, на этот раз военные, присланные генералом Кабаловым, губернатором города, по настоянию председателя Совета министров Трепова[169], которому стало известно, что приверженцы Распутина составили против нас заговор. Таким образом, наши надсмотрщики сами оказались под надзором.

Англо-русский лазарет располагался на втором этаже дворца и был соединен внутренней лестницей с апартаментами великого князя на первом этаже. Этим путем банда сторонников Распутина, проникшая во дворец под предлогом посещения раненых, пыталась пройти к великому князю. Но они наткнулись на часового, которого по совету старшей сестры Сибиллы Грей, поставили у входа на лестницу.

Итак, мы были как в осажденной крепости и могли следить за развитием событий только по газетным статьям и рассказам тех, кто приходил нас навещать.

Каждый, естественно, излагал собственные взгляды и суждения. Но у всех мы заметили одну и ту же боязнь любой инициативы и отсутствие каких-либо планов на будущее. Те, кто мог бы действовать, держались в стороне, предоставив Россию ее участи. Лучшие были самыми робкими, неспособными даже объединиться для совместных действий.

Николай II к концу царствования был подавлен политическими тревогами и неудачами. Убежденный фаталист, он был глубоко уверен, что сопротивляться судьбе бесполезно. Тем не менее, если бы он увидел, что большинство членов императорского дома и все достойные люди из тех, что занимали высшие государственные посты, объединились для спасения России и трона, несомненно, он доверился бы им и нашел бы силы, необходимые для восстановления положения, так серьезно пошатнувшегося.

Но где участники подобного союза? За время долгих лет интриг Распутина высшие государственные сферы были отравлены, заражены скептицизмом и недоверием. И это даже среди самых преданных и надежных сердец. Таким образом, иные уклонялись от принятия решений, тогда как другие не верили в их действенность.

Оставаясь одни после ухода гостей, мы перебирали все, что услышали за день, и приходили к мало обнадеживающим выводам. Одна за другой рушились все надежды, для исполнения которых мы пережили ужасные часы ночи с 29 на 30 декабря. Мы теперь поняли, насколько трудно изменить ход событий, даже во имя самых благородных целей и с готовностью на все жертвы.

Все же нам не хотелось совсем терять надежды на лучшее. Страна была с нами и не сомневалась в будущем возрождении. Всю Россию охватил патриотический подъем, особенно в обеих столицах. Газеты публиковали восторженные статьи, усматривавшие в смерти Распутина сокрушение силы зла и возрождение лучших надежд. Они отражали в тот момент мысли и переживания всей страны. Но свобода выражать общественное мнение была предоставлена прессе ненадолго. На третий день после исчезновения «старца» появился приказ, запрещавший газетам даже упоминать имя Распутина. Народ, тем не менее, не скрывал своих чувств. Оживление царило на улицах Петербурга. Незнакомые люди поздравляли друг друга с исчезновением злого гения. Преклоняли колена для молитвы перед дворцом великого князя и нашим домом на Мойке. В церквях пели благодарственные молитвы и ставили свечи в Казанском соборе. В театрах публика требовала национальный гимн. В офицерских собраниях пили за наше здоровье; рабочие заводов кричали нам «ура». Вороха писем со всей России несли нам благодарности и благословения. Правда, приверженцы Распутина тоже нас не забывали и осыпали бранью, угрожая убить.

Сестра Дмитрия, великая княгиня Мария Павловна, приехав из Пскова, где находился штаб армии Северного фронта, рассказывала об энтузиазме, вызванном в войсках известием о смерти Распутина. Все были уверены, что император, наконец-то освобожденный от пагубного влияния «старца», сможет найти в своём окружении преданных и честных слуг.

Через несколько дней меня вызвали к председателю Совета министров Трепову. Я многого ждал от этой встречи, но мне пришлось расстаться с иллюзиями. Трепов вызвал меня по приказу царя, желавшего во что бы то ни стало знать, кто убил Распутина.

Под караулом меня отвезли в министерство внутренних дел. Министр принял меня очень дружелюбно и просил видеть в нем старого друга нашей семьи, а не официальное лицо.

– Полагаю, – спросил я, – что вы меня позвали по приказу императора?

– Конечно.

– И все, что я скажу, будет передано Его Величеству?

– Разумеется. Я не могу ничего скрывать от государя.

– Раз так, то как вы можете полагать, что я бы сделал признания, тем более, если бы это действительно я убил Распутина? И как вы можете думать, что я бы выдал своих сообщников? Сообщите Его Величеству, что те, кто убил Распутина, имели одну цель: спасти царя и отечество. А сейчас, ваше превосходительство, – продолжал я, – позвольте задать вам вопрос, вам лично: возможно ли в самом деле, чтобы продолжали терять время в поисках убийц «старца», когда мгновения так дороги и имеется единственный шанс на спасение, оставшийся у страны? Посмотрите, какой энтузиазм исчезновение Распутина вызвало во всей России, посмотрите на смятение его сторонников. Я уверен, что сам царь в глубине души рад, и что он ждет от всех вас помощи, чтобы найти выход из этого ужасного тупика. Объединитесь для действия, пока еще не поздно. Может ли быть, чтобы никто не хотел дать себе отчета в том, что мы на грани страшных потрясений и без радикальной смены внутренней политики сам император и вся его семья будут снесены революционным валом, который грозит пронестись над Россией…

Трепов слушал меня со вниманием и удивлением.

– Князь, – сказал он, – откуда у вас это присутствие духа и хладнокровие?

Я оставил его вопрос без ответа, и наша беседа на том закончилась.

Это свидание с председателем Совета министров было нашей последней попыткой обратиться к высоким государственным лицам.

Тем временем судьбы Дмитрия и моя еще не были определены. Бесконечные тайные совещания происходили на этот счет в Царском Селе.

3 января мой тесть, великий князь Александр Михайлович, приехал из Киева, где командовал военной авиацией. Узнав об угрожавшей нам опасности, он телеграфировал императору и просил свидания. Он зашел к нам ненадолго, прежде чем отправиться в Царское Село.

В результате этого шага генерал Максимович передал великому князю Дмитрию приказ немедленно покинуть Петербург и отправляться в Персию под присмотр генерала Баратова, командовавшего нашими войсками в этой стране, Генерал Лайминг[170] и граф Кутайсов[171], адъютант императора, должны были его сопровождать. Поезд великого князя уходил в два часа ночи.

Я же получил приказ выехать в наше имение Ракитное, назначенное местом моего постоянного пребывания, и также должен был уехать той же ночью. Офицер-преподаватель Пажеского корпуса капитан Зеньчиков и помощник начальника тайной полиции Игнатьев имели приказ сопровождать меня и содержать в изоляции до самого места ссылки.

Нам с Дмитрием дорого досталось расставание. Несколько дней, проведенных вместе пленниками в его дворце, стоили долгих лет. Сколько рождалось мечтаний! И сколько разрушенных надежд! Когда и при каких обстоятельствах мы свидимся? Будущее было темно. Нас охватывали мрачные предчувствия.

В половине первого ночи великий князь Александр Михайлович приехал за мной, чтобы отвезти на вокзал.

Публике вход на перрон был запрещен. Повсюду стояли подразделения полиции.

Я поднялся в вагон с тяжелым сердцем. Колокол ударил, локомотив пронзительно засвистел, перрон поплыл перед глазами, исчез… Затем и город исчез в зимней ночи, и поезд катился во тьме, через пустынные равнины, спящие под снегом.

Я замкнулся в своих грустных мыслях, укачиваемый монотонным стуком колес.

Глава XXV

Принудительное пребывание в Ракитном. – Первая фаза революции. – Отречение императора. – Его прощание с матерью. – Возвращение в Санкт-Петербург. – Странное предложение

Путешествие было медленным и без развлечений, но я был рад по приезде увидеть родителей и Ирину, которые, предупрежденные тестем, тут же выехали из Крыма ко мне в Ракитное, оставив нашу маленькую дочку с кормилицей в Ай-Тодоре.

Зная, что моя корреспонденция просматривается, я мог им написать лишь несколько кратких и незначащих слов. То, что они узнали от других о событиях в Петербурге, испугало их, тем более, что они не знали всех подробностей. Две телеграммы, полученные почти одновременно, окончательно их запутали. Первая, посланная из Москвы великой княгиней Елизаветой, содержала: «Мои молитвы и мысли с вами всеми. Благослови Господь вашего дорогого сына за его патриотический поступок».

Вторая была им адресована из Петербурга великим князем Николаем Михайловичем: «Труп найден – Феликс спокоен».

Мое участие в убийстве Распутина становилось общепризнанным фактом.

Ирина рассказывала, что она проснулась ночью с 29 на 30 декабря и, открыв глаза, увидела Распутина. Он был виден по пояс, огромного роста, в голубой вышитой рубашке. Видение длилось не более секунды.

Мой приезд в Ракитное не прошел незамеченным, но любопытные наталкивались на приказ никого не впускать.

Однажды меня посетил генеральный прокурор, занимавшийся расследованием смерти Распутина. Наша встреча напоминала водевильную сцену. Я ожидал встретить в этом высокопоставленном страже правосудия человека сурового и непреклонного, к борьбе с которым я готовился. Увидел же человека, взволнованного до такой степени, что он казался готовым броситься мне в объятия. За завтраком он поднялся с бокалом шампанского в руке, чтобы произнести патриотическую речь и выпить за мое здоровье.

Поскольку разговор зашел об охоте, отец спросил его, охотник ли он. «Нет, – ответил этот достойный чиновник, думавший о своем, – я никогда никого не убивал». Заметив свой промах, он густо покраснел.

После завтрака мы имели беседу с глазу на глаз. Сначала он в растерянности не знал, как заговорить о цели своего визита. Я пришел ему на помощь, сказав, что мне нечего прибавить к тем заявлениям, которые уже сделаны. Казалось, он сразу же почувствовал облегчение, и в ходе двухчасовой беседы имя Распутина не было произнесено.

Наша жизнь в Ракитном текла довольно монотонно. Главным развлечением были прогулки в санях. Зима была морозная, но великолепная. Солнце сияло, и ни малейшего дуновения ветра; мы выезжали в открытых санях при 30 градусах ниже нуля и не мерзли. Вечером – читали вслух.

Новости, приходившие из Петербурга, были самыми тревожными, Казалось, все потеряли головы и крах неизбежен.

12 марта разразилась революция. В столице пожары вспыхивали повсюду, на улицах шла ожесточенная перестрелка. Большая часть армии и полиции перешла на сторону революции, включая даже казаков свиты, элиту императорской гвардии.

После долгих дискуссий с «Советом рабочих и солдатских депутатов» было создано Временное правительство под председательством князя Львова, социалисты поставили Керенского министром юстиции.

В тот же день произошло отречение императора. Чтобы не разлучаться с больным сыном, он отрекся в пользу брата, великого князя Михаила. Текст этого исторического документа известен, но я хотел бы напомнить здесь эти благородные слова:

«Мы, Божьей милостью Николай II, император всея Руси, царь Польский, великий князь Финляндский, и прочая, и прочая, объявляем всем нашим верноподданным.

В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной борьбы. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и, в согласии с Государственной Думой, признали мы за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с себя верховную власть. Не желая расстаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие наше брату нашему великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на Престол Государства Российского. Заповедуем брату нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу. Во имя горячо любимой родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед ним, повиновением царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ему, вместе с представителями народа, вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России.

Николай»

На следующий день, 16 марта, великий князь Михаил подписал свое, ожидавшееся отречение. Керенский, буквально вырвавший у него отречение, поблагодарил его в выспренных выражениях.

Временное правительство «позволило» императору проститься с армией. Вдовствующая императрица, в сопровождении моего тестя, тотчас покинула Киев, чтобы отправиться в Могилев, где была Ставка.

Николай II поднялся в вагон матери и пробыл с ней, запершись, два часа. Их беседа осталась тайной. Когда тестя позвали к ним, императрица задыхалась от рыданий. Император стоял неподвижно и молча курил.

Временное правительство склонялось к стремлению «Совета», требовавшего немедленного ареста императора. Тогда же был опубликован знаменитый приказ № 1, объявлявший об уничтожении воинской дисциплины, приветствий офицеров и т. д. Солдат призывали создавать собственные административные комитеты или советы и самим определять офицеров, которых они хотят сохранить.

Это был конец русской армии. В некоторых гарнизонах начались убийства офицеров. Спустя три дня император уезжал в Царское Село, где должен был соединиться с семьей. После душераздирающего прощания с матерью, оказавшемся их последним прощанием, Николай II, одетый в простую гимнастерку с крестом Св. Георгия, поднялся в свой поезд, стоявший напротив поезда императрицы. Она же, вся в слезах, стоя, через окно крестила его и благословляла жестами. Из окна своего вагона сын сделал ей последний прощальный знак, и поезд тронулся.

Прибыв в Царское Село, император увидел себя покинутым всеми. Один князь Долгоруков провожал его до Александровского дворца.

* * *

В конце марта я был освобожден, и мы вернулись в Петербург. Перед отъездом в Ракитном отслужили обедню. Церковь была полна плачущих крестьян: «Что с нами будет? – повторяли они, – у нас отняли царя!»

В Харькове мы сошли с поезда, чтобы зайти в буфет. С трудом пробрались через толпу, наполнявшую вокзал. Все эти люди обращались друг к другу: «товарищ». Кто-то меня узнал и произнес мое имя. Толпа тут же заволновалась. Сжатые со всех сторон и полузадушенные, мы испытывали неприятное чувство. Эти люди, приветствующие нас, могли бы с тем же успехом нас растерзать. Военные пришли нам на помощь и помогли войти в буфетный зал. Толпа ринулась за нами, пришлось закрыть двери. Меня хотели заставить сказать речь. Я отказался под предлогом, что не способен выступать публично. Там мы узнали, что на вокзал прибывает поезд, везущий с Кавказа великого князя Николая Николаевича, Чтобы добраться до него, мы должны были снова пройти сквозь воющую толпу, которая теперь приветствовала великого князя. Он горячо меня обнял. «Наконец-то, – сказал он, – мы можем торжествовать над врагами России!» Он должен был нас покинуть, так как его поезд отправлялся. Поднимаясь в вагон, я встретил в коридоре певца Альтшевского. Он сказал, что возвращается из деревни, куда его посылали лечиться от сильного нервного заболевания. Он пришел в наше купе и предложил спеть нам. Вдруг он оборвал пение, уставив на меня растерянный взгляд: «Почему вы так смотрите, – спросил он, – я не могу больше петь». Я в растерянности старался уговорить его продолжать. Он отказался и ударился в бессвязную речь, говоря все громче и громче. Вскоре его крики привлекли внимание людей, ехавших в соседних купе. Один из его друзей, ехавших с ним вместе, нашел в поезде врача, сделавшего ему успокаивающий укол. Но ночью его крики возобновились. В этой атмосфере общего напряжения бредовая встреча с этим несчастным сумасшедшим прибавилась к ощущению кошмара, каким стало для нас это путешествие.

Петербург показался нам сильно изменившимся. Неописуемый беспорядок царил на улицах. Большинство людей нацепили красные кокарды. Даже наш шофер счел нужным надеть красную повязку, отправляясь встречать нас на вокзал: «Сними этот ужас!», – сказала ему мать в гневе.

Моим первым желанием было ехать в Москву к великой княгине Елизавете, которую я не видел после тех трагических событий. Она вышла ко мне, обняла и благословила. Ее глаза были полны слез.

– Бедная Россия, – сказала она, – какое тяжкое испытание должна она вынести! Мы все бессильны перед Господней волей. Мы должны молиться Богу и взывать к его милосердию.

Она внимательно выслушала мой рассказ о трагической ночи.

– Ты не мог действовать иначе, – сказала она, когда я кончил. – Твой поступок был последней попыткой спасти страну и династию. Не твоя вина, что последствия не соответствовали твоим ожиданиям. Это вина тех, кто не захотел понять, в чем состоит их долг. Убивая Распутина, ты не совершил преступления; ты разрушил воплощение сатаны. Но ты не должен и считать заслугой это, поскольку ты был предназначен и руководим, что могло случиться и с другим.

Она рассказала, что через несколько дней после смерти Распутина ее посетили настоятельницы многих монастырей с рассказами о поразительных событиях в их монастырях 29 декабря. Во время ночных служб священники испытали приступы безумия, богохульствуя и испуская нечеловеческие крики; монахини разбежались по углам, крича, как одержимые, и поднимая юбки с непристойными движениями.

– Русский народ не несет ответственности за близящиеся события, – продолжала великая княгиня. – Бедный Ники, бедная Аликс, какой страшный крест их ждет! Пусть свершится Божья воля. Но когда все силы ада поднимутся против них, Святая Русь и православная церковь останутся неколебимы. В этой призрачной борьбе Добро когда-нибудь восторжествует над Злом. Те, кто сохранит Веру, увидят свет, побеждающий Тьму. Бог карает и прощает.

После нашего возвращения в дом на Мойке к нам потянулись визитеры. Это бесконечное хождение было для нас утомительным. М.В. Родзянко, председатель Думы и наш дальний родственник, был среди самых усердных посетителей. Однажды мать позвала меня к себе. Мы пошли с Ириной и застали ее совещающейся с Родзянко. Последний поднялся, увидев меня, подошел и сказал в упор:

– Москва хочет объявить тебя императором. Что ты на это скажешь?

Я не в первый раз слышал такие предложения. В течение месяца после нашего возвращения многие люди из разных кругов – офицеры, политические и религиозные деятели говорили со мной о подобных вещах. Позднее адмирал Колчак и великий князь Николай Михайлович тоже мне это предлагали. Последний сказал:

– Русский трон не наследственный и не выборный: он узурпаторский. Используй события, у тебя все козыри в руках. Россия не может без монарха. С другой стороны, династия Романовых дискредитирована, народ ее не хочет.

Подобные предложения основывались на трагическом недоразумении. Тому, кто уничтожил Распутина для спасения династии, предлагали выступить в роли узурпатора!

Между тем, меня беспокоила судьба Дмитрия, заболевшего в Тегеране и тяжело переживавшего разлуку с родиной.

Глава XXVI

Эмиграция в Крым. – Обыск в Ай-Тодоре. – Свидание Ирины с Керенским. – Революционные дни в Санкт-Петербурге. – Императорская семья увезена в Сибирь. – Последний визит к великой княгине Елизавете. – Таинственные ангелы-хранители. – Революционные сцены в Крыму. – Арест родных Ирины в Дюльбере. – Задорожный. – Освобождение заложников. – Краткий период эйфории. – Слухи об убийстве государя и государыни. – Предсказания ялтинской монахини

Жизнь в Петербурге день ото дня становилась все более гнетущей. Революционные идеи будоражили все головы. Они были распространены даже среди зажиточных классов и среди тех, кто считал себя консерватором, В статье под названием «Революция и интеллигенция» русский писатель Розанов[172], сохранивший независимость мысли, описал смущение либералов перед победой Советов: «Присутствуя с величайшим удовольствием на революционном спектакле, интеллигенты желают забрать в гардеробе свои меховые пальто и вернуться в свои уютные дома, но шубы украдены, а дома сожжены».

Весной 1917 года многие покинули Петербург, ища убежища в своих крымских имениях. Великая княгиня Ксения и трое ее старших сыновей, мои родители, Ирина и я последовали общему движению. В то время революционная волна не достигла еще юга России, и Крым был относительно безопасен.

Мои юные шурья, жившие в Ай-Тодоре, рассказывали, что при известии о революции русские, жившие в двух соседних деревнях, пришли, распевая «Марсельезу» и размахивая красными знаменами, поздравить их со сменой режима. Г-н Никиль, их швейцарец-воспитатель, собрал всех детей и их гувернанток перед балконом, откуда выступил с речью. Моя страна, сказал он, республика уже триста лет, и там все счастливы; он желает такого же счастья русскому народу. Бурные приветствия встретили эту речь. Бедные дети, крайне смущенные, не знали, какую сторону принять. Все кончилось мирно, и манифестанты ушли, как и пришли, с пением «Марсельезы».

Вдовствующая императрица с моим тестем и своей младшей дочерью, великой княгиней Ольгой Александровной и ее мужем, полковником Куликовским[173], тоже приехала в Ай-Тодор.

После ареста императора императрица Мария, не желая совсем удаляться от сына, упорно отказывалась уезжать из Киева. По счастью, посланник правительства объявил находившимся в городе членам императорской семьи приказ покинуть Киев. Местный Совет согласился на эту меру, и отъезд был тотчас решен.

Было нелегко принудить к этому императрицу.

Жизнь в Крыму текла мирно до мая. Тем временем, поскольку наше пребывание там угрожало затянуться, я счел нужным поехать посмотреть, что стало с нашим домом на Мойке и госпиталем, устроенном у нас на Литейном. Итак, поехав в Петербург с шурином Федором, захотевшим меня сопровождать, я воспользовался этим путешествием, чтобы забрать две картины Рембрандта, одни из лучших портретов нашей галереи: «Человек в большой шляпе» и «Женщина с веером». Вынув их из рам, я свернул полотна в рулон для удобства перевозки.

Наше возвращение в Крым проходило в самых неприятных условиях. Толпа солдат, демобилизовавшихся собственной властью, вместе с оружием наполняла поезд. На крышах их было не меньше, чем внутри. Вагон третьего класса ломился под их тяжестью. Все были более или менее пьяны, многие попадали в пути. Чем дальше мы продвигались к югу, тем больше поезд наполнялся многочисленными штатскими, ехавшими искать убежища в Крыму. Мы были ввосьмером, в том числе старуха и двое детей, набиты, как сельди, в купе полуразвалившегося вагона.

Мы везли с собой мальчика лет пятнадцати, явившегося на Мойку за несколько часов до нашего отъезда. Не знаю (учитывая то, что я его никогда не видел прежде), как в поисках средств существования он прибился к нам. Он все время был рядом, одетый по-военному и вооруженный револьвером. Такой юный, он, видимо, уже получил крещение огнем и даже храбро сражался, судя по Георгиевскому кресту на его потрепанной форме. Судьба этого юного героя показалась нам интересной.

Не имея возможности за недостатком времени заняться его устройством в Петербурге, я предложил увезти его в Крым и там подыскать что-либо. Досадный порыв! Маленький и хрупкий, он не занимал бы много места, если бы сидел смирно. Но он не переставал двигаться, прыгая, как молодая обезьяна, или вылезал через окно и взбирался на крышу, откуда принимался стрелять из револьвера. Вернувшись тем же путем, он опять начинал вертеться. У нас было несколько минут передышки, когда он устроился спать в сетке. Мы тоже начинали задремывать, когда нас разбудил треск подозрительного происхождения. Наш юный лихач решительно потерял всякий стыд.

В Симферополе он затерялся в толпе, и мы его больше не видали.

Одновременно с нами приехала знаменитая Брешковская, прозванная «бабушкой русской революции», ехавшая в Крым отдохнуть от трудностей сибирского заключения. Она ехала в императорском поезде, и Керенский предоставил в ее распоряжение Ливадийский дворец. Город Ялта, весь увешанный красными тряпками, устроил этой старой мегере чудовищный по нелепости прием. Про нее ходили самые смешные истории.

Общая молва считала ее родной дочерью Наполеона и московской купчихи. Когда она шла по вокзалу, толпа приветствовала ее криками «Да здравствует Наполеон!»

* * *

Пока мы были в Петербурге, первая тревога потрясла мирную жизнь обитателей Ай-Тодора.

Однажды утром тесть, проснувшись, увидал у своего лба револьверное дуло. Банда матросов, присланная Севастопольским Советом с приказом об обыске, ворвалась в дом. У великого князя потребовали ключ от его бюро и оружие. Пожилая императрица должна была подняться и дать обшарить свою постель. Стоя за ширмой, она видела, не имея возможности возразить, как главарь банды забирал ее бумаги и личную переписку, как это проделал уже у тестя. Он унес даже старую Библию, бывшую всегда с ней с тех пор, как она покинула Данию, чтобы стать женой царя Александра III. Обыск длился все утро. Из оружия нашлись лишь два десятка старых ружей «Винчестер» с бывшей яхты тестя, о существовании которых совершенно забыли. После полудня офицер, командовавший экспедицией, человек крайне нахальный и неприятный, явился известить великого князя, что он должен арестовать императрицу, которую называл «Мария Федоровна». Он утверждал, что она оскорбляет Временное правительство. Тесть с трудом его утихомирил, указав, что не следует запускать матросов в комнату к пожилой даме, тем более в 5 часов утра, и вполне естественно, что она сочла это возмутительным.

Сей любезный персонаж при большевиках занимал высокие должности и в конце концов был расстрелян.

Обыск в Ай-Тодоре был лишним доказательством слабости Временного правительства, поскольку это Петербургский Совет по фантастическим доносам о контрреволюционной деятельности семьи моей жены настоял на нем.

Узнав, что произошло у родителей, Ирина прибежала туда, но не смогла пройти в усадьбу: все выходы охранялись вплоть до маленьких тропинок, известных одним местным жителям. Только после ухода банды она смогла увидеться с близкими.

Начиная с этого дня, обитатели Ай-Тодора подвергались всяческим притеснениям. Стража состояла из двадцати пяти солдат и матросов, крайне наглых и грубых. Сопровождавший их комиссар установил режим, применяемый к заключенным. После списка запретов следовал список тех, кого разрешалось принимать: Ирину, меня, учителей молодых людей, доктора и поставщика продуктов. Время от времени и без всякого объяснения запрещалось принимать кого бы то ни было. Потом, также без объяснений, запрет снимался.

Когда Ирина рассказала мне все, что произошло в мое отсутствие, мы решили с общего согласия, что она поедет к Керенскому и будет просить принять ее. Мы отправились в Петербург. Но лишь через месяц Ирина смогла добиться приема главы Временного правительства.

Войдя в Зимний дворец, она нашла там несколько старых служителей, выразивших ей трогательную радость. Проведенная в бывший рабочий кабинет Александра II, она вскоре дождалась Керенского, очень вежливого и даже немного смущенного. Поскольку он пригласил посетительницу сесть, она непринужденно устроилась в кресле своего предка, заставив главу правительства занять место, предназначенное для посетителей. Как только Керенский понял, о чем идет речь, он попытался объяснить, что это дело не в его компетенции. Но Ирина, несмотря на его замечание, продолжала рассказ, ни в чем его не извиняя. Наконец, она должна была удовольствоваться обещанием сделать все, что он может, и навсегда покинула дворец предков, в последний раз приветствуемая старыми слугами.

Вопреки событиям и общему беспокойству, собрания были частыми. Каковы бы ни были обстоятельства, особенно в молодости, веселость и жизнерадостность никогда не теряют своих прав. Таким образом устраивались небольшие музыкальные вечера почти ежедневно, то на Мойке, то у того или другого из друзей, оставшихся в Петербурге. Мы даже провели вечер в Царском Селе у великого князя Павла Александровича. После обеда две его дочери, Ирина и Наталья, с большим талантом сыграли французскую пьесу своего брата Владимира, написанную для них. Великий князь Николай Михайлович подолгу просиживал у нас, не переставая обрушиваться на всё и всех.

К концу нашего пребывания в Петербурге большевики в первый раз попытались силой захватить власть. Грузовики с солдатами ездили по городу, стреляя наугад из пулеметов. Солдаты, лежавшие на подножках, наводили винтовки на кого угодно и куда угодно. Улицы были усеяны трупами и ранеными: в столице царила паника. Тем не менее, на этот раз восстание провалилось, и воцарилось, по-видимому, относительное спокойствие.

Спустя немного времени после этих событий мы вернулись в Крым. Пока мы отсутствовали, в Ай-Тодор была прислана следственная комиссия в результате жалобы родителей жены на кражи во время майского обыска. Все жители дома были допрошены поодиночке. Когда подошла очередь императрицы, ей предложили подписать показания: «бывшая императрица Мария».

Она взяла перо и написала: «вдова императора Александра III».

Через месяц прибыл посланник Керенского. Он всего боялся и всех сторонился. Его присутствие не улучшило положения.

В августе мы узнали, что царь и его семья увезены в Тобольск, в Сибирь. Была ли это мера предосторожности большевиков или, как уверял Керенский, она была прелюдией действия, наоборот, направленного против них, было невозможно не испытывать самого сильного беспокойства за судьбу императорской семьи. Предложение прибыть в Англию, сделанное им королем Георгом V, встретило противодействие английского правительства в лице Ллойд Джорджа. Король Испании сделал такое же предложение, наши император с императрицей его отклонили, заявив, что, несмотря на любые лишения, они никогда не покинут Россию.

* * *

Осенью я решил вернуться в Петербург и попытаться спрятать наши драгоценности и наиболее ценные вещи из коллекций. Приехав, взялся за дело с помощью самых преданных из слуг. Я забрал из Аничкова дворца большой портрет императора Александра III, который императрица Мария особенно любила и просила привезти. Я велел вынуть его из рамы и свернуть, как прежде сделал с Рембрандтом. К несчастью, я приехал слишком поздно и не смог спасти ее драгоценности, увезенные в Москву по приказу Временного правительства. Кончив дела на Мойке, я поехал в Москву с нашим верным Григорием Бужинским, увозя все наши бриллианты, чтобы спрятать их в надежном месте. Мною была выбрана для этого клетушка под одной из лестниц. Выше я говорил, как, благодаря преданности и героизму Григория Бужинского, этот тайник был скрыт от большевистских изъятий. Наши драгоценности попали в их руки восемь лет спустя, когда рабочие, чиня один из маршей лестницы, нашли место, где они были спрятаны.

Прежде чем уехать из Москвы, у меня состоялся разговор с великой княгиней

Елизаветой. Я нашел ее исполненной мужества, но без иллюзий на счет серьезности положения и очень обеспокоенной судьбой императора и его семьи. После короткой молитвы в часовне я попрощался с великой княгиней с ужасным ощущением, что больше ее не увижу.

В тот же вечер я вернулся в Петербург. На следующий день после моего приезда Временное правительство плачевно рухнуло, и партия большевиков, возглавляемая Лениным и Троцким, взяла власть. Все правительственные посты были тотчас заняты комиссарами-евреями, более или менее закамуфлированными под русскими фамилиями. В столице царил беспорядок, банды солдат и матросов силой врывались к людям, грабили дома и убивали жителей. Весь город был отдан распустившейся черни, жаждавшей крови и разрушений.

Дни, и особенно ночи, были тревожными. Я был свидетелем особенно свирепой сцены, разыгравшейся под моими окнами: группа матросов тащила старого генерала, била его ногами и прикладами по голове. Несчастный с трудом шел, испуская страшные стоны. Я с ужасом видел его распухшее лицо, кровь текла из двух дыр на месте глаз.

Множество друзей, и даже незнакомые люди, приходили искать убежища на Мойке, воображая, что тут они будут в полной безопасности. Было проблемой разместить и накормить всех этих людей. Подразделение солдат однажды явилось занять дом. Я провел их и пытался показать, что это больше музей, чем казарма. Они ушли, не настаивая, но и не без мысли вернуться.

Спустя некоторое время, когда я утром вышел из комнаты, то наткнулся на вооруженных солдат, спавших на мраморных плитах вестибюля. Их командир подошел и сказал, что он получил приказ охранять наш дом. Эта забота мне не понравилась: она заставляла думать, что большевики считают меня сочувствующим их делу. Не желая иметь с ними ничего общего, я решил, не откладывая, вернуться в Крым. Но в тот же вечер явился молодой офицер, командовавший нашим кварталом. Его сопровождал штатский. Я знал первого, но не второго. Они сообщили, что я должен немедленно покинуть Петербург и ехать с ними в Киев, и вручили мне заготовленные ими фальшивые документы.

Мне ничего не оставалось, как последовать совету, больше похожему на приказ. Тем более, что приключение меня заинтересовало. Каковы могли быть намерения этих людей? Приходилось лишь гадать о том, что меня ждет. Садясь с ними в машину, я увидел, что на фасаде нашего дома нарисован большой красный крест.

Поезд был переполнен. Народу – до крыши вагонов, все стекла выбиты и шторки сорваны. К моему изумлению, спутники отвели меня в запертое на ключ купе, кажется, зарезервированное. Мы совершенно спокойно провели ночь.

В Киеве все гостиницы были переполнены. У меня не было никакого желания воспользоваться гостеприимством, которое предлагал офицер. Тем не менее, мне пришлось в конце концов его принять, чтобы не спать на улице. По счастью, из везшего нас экипажа я увидел, как открылась дверь дома и вышла одна моя хорошая знакомая, княгиня Гагарина. Она узнала меня и очень удивилась. Остановив экипаж и попросив спутника подождать минуту, я подошел к ней поздороваться.

– Что вы здесь делаете? – спросила она. – И где вы остановились?

– Я бы сам не отказался узнать, что делаю в Киеве, – ответил я, – что же до жилья, мне пришлось удовольствоваться далеко не лучшим решением.

Она предложила поселиться у нее, и я поспешно согласился.

На следующий день, узнав, что телеграф еще действует, я отправился послать телеграмму семье, беспокоившейся, не получая известий. Это было нелегко. Как и в Петербурге, полнейший беспорядок царил в Киеве. Со всех сторон доносилась стрельба, и ежеминутно можно было получить шальную пулю. Иногда пулеметы стреляли вдоль тротуаров. Худо-бедно добрался до почты и вернулся назад. Моя хозяйка удивилась, увидав меня в разодранной одежде, с лицом и руками, покрытыми грязью.

Пришел офицер и рассказал, что дом, где он жил и предлагал мне гостеприимство, разрушен бомбой. Сам он обязан жизнью тому, что не ложился в эту ночь. Случайно открыв газету и пробежав ее, я прочел, что разыскивается преступник, имя которого было абсолютно то же, что в моих фальшивых документах! Я тут же предупредил офицера, который достал мне новые документы, тоже фальшивые и добытые, по-видимому, с той же легкостью.

К концу недели я ему заявил, что не имею намерения бесконечно оставаться в Киеве, где мне нечего делать, и что должен вернуться к семье в Крым; кроме того, хотел бы ехать обратно в Петербург и закончить дела, которые бросил при поспешном отъезде. Офицеру моя программа, кажется, не понравилась. Тем не менее, он пообещал известить меня о том, когда нам можно будет уехать. Он, кажется, решил не отставать от меня. Два дня спустя он пришел и сказал: «Готовьтесь, завтра выезжать». Он действительно пришел за мной на следующий день в обществе своего таинственного сообщника.

На вокзале в Петербурге я купил газету, где прочел: «Князь Юсупов арестован и заключен в Петропавловскую крепость».

Протянул газету своим спутникам.

– Уверены ли вы в своих домашних? – спросил офицер.

– Абсолютно уверен.

– В таком случае, отправляйтесь домой и никуда не выходите, пока я не подам вам знак. Не показывайтесь никому и не отвечайте по телефону. Надеюсь, по крайней мере, обеспечить ваш отъезд в Крым.

Я поднял воротник и отправился на Мойку, застав домашних, читавших новость о моем аресте, в слезах. Они были счастливы и удивлены, увидав меня. Несмотря на свое строгое затворничество, мне удалось повидать нескольких надежных друзей. Спустя немного дней, опять в сопровождении моих ангелов-хранителей, я уехал в Крым. И на этот раз нам было отведено купе, и путешествие прошло без происшествий. Я напрасно пытался добиться объяснений у своих таинственных товарищей: на все вопросы они отвечали полным молчанием. Они покинули меня на Бахчисарайском вокзале, приобретя бесспорные права на мою благодарность. Позже я узнал, что оба были, франкмасонами.

Судя по большому «делоне-бельвилю»[174] родителей, ждавшему меня, с его флажком, украшенным гербом Юсуповых и увенчанным короной, я мог считать, что Крым был еще относительно спокоен, но вскоре после моего возвращения начались избиения. Черноморский флот перешел к Советам. За несколько месяцев до того адмирал Колчак, командовавший им и до конца боровшийся, чтобы поддержать дисциплину, оставил командование, сломав золотую шпагу, полученную за его легендарную храбрость, и бросив обломки в море. Ужасное избиение морских офицеров произошло в Севастополе, грабежи и убийства множились по всему полуострову. Банды матросов врывались во все дома, насиловали женщин и детей перед их мужьями и родителями. Людей замучивали до смерти. Мне случалось встречать многих из этих матросов, на их волосатой груди висели колье из жемчуга и бриллиантов, руки были покрыты кольцами и браслетами. Среди них были мальчишки лет пятнадцати. Многие были напудрены и накрашены. Казалось, что видишь адский маскарад. В Ялте мятежные матросы привязывали большие камни к ногам расстрелянных и бросали в море. Водолаз, осматривавший позже дно бухты, обезумел, увидав все эти трупы, стоящие стоймя и покачивающиеся, как водоросли, при движении моря. Ложась вечером, мы никогда не были уверены, что утром будем живы. Однажды после полудня банда матросов во главе с евреем явилась из Ялты арестовать отца. Я сказал, что он болен, и попросил показать мандат на арест. Разумеется, у них его не было, и я надеялся выиграть время, послав за ним. После бесконечных споров двое из них согласились. Поскольку они долго не возвращались, остальные, устав ждать, тоже ушли.

Через несколько дней с гор спустилась другая банда. Это была морская кавалерия особого рода, устрашавшая сами Советы. Пираты, вооруженные до зубов, на краденых лошадях, ворвались к нам во двор, размахивая знаменами с надписями «Смерть буржуям!», «Смерть контре!», «Смерть хозяевам!». Один из слуг в смятении пришел ко мне и сказал, что они требуют пить и есть. Я вышел во двор. Два матроса, спешившись, подошли ко мне. У них были грубые, наглые лица. Один носил бриллиантовый браслет, другой брошь; мундиры были забрызганы кровью. Поскольку они захотели поговорить, я пригласил их войти к себе, отправив других поесть на кухню. Велико было изумление Ирины при виде меня, ведущего двух типов такого вида. Я велел принести несколько бутылок вина, и мы вчетвером устроились как для дружеской беседы. Гости не казались смущенными, но рассматривали нас с интересом. Вдруг один спросил, правда ли, что я – убийца Распутина. После утвердительного ответа они выпили за мое здоровье и объявили, что раз так, то ни я, ни мои родные могут не бояться. Затем они похвастались своими подвигами против белой армии. Заметив мою гитару, попросили спеть. Я вынужден был исполнить их просьбу, не без удовольствия прервав эту беседу о вещах малоприятных. Я много пел, а они подпевали хором. Бутылки пустели одна за другой, и веселье наших странных гостей становилось все шумнее. Родители, комната которых была над моей, беспокоились о причинах этого содома. Вечер кончился благополучно. Матросы ушли, долго пожимая нам руки и благодаря сердечно за гостеприимную встречу. Затем банда вскочила в седла и отбыла, посылая нам дружеские жесты и размахивая знаменами с надписями, обрекавшими нас всех на смерть.

В Ай-Тодоре комиссар Керенского был заменен другим, на этот раз присланным Советами.

«Мы испытали последствия новой революции, – писал мой тесть в своих мемуарах[175]. – Упоминавшийся Джорджулиани, командовавший нашей охраной, был отозван, и Севастопольский Совет назначил на его место моряка Задорожного. В день его прибытия я был ему представлен в комнате моего собственного дома, занятой охраной. Это был огромный человек с неотесанным лицом, на котором, однако, можно было заметить некоторую доброту. По счастью, наша первая встреча прошла наедине. С самого начала он держался очень вежливо. Мы сели, и завязался разговор. Я спросил, где он служил. Он ответил, что в аэронавтике, прибавив, что много раз видел меня в Севастополе. Затем мы поговорили об общей обстановке, и я понял, что он расположен к нам. Он откровенно сказал, что сначала дал себе увлечься революционным движением… Расстались мы друзьями. Для нас было большой поддержкой сознавать, что мы доверены охране этого человека. При своих товарищах он обращался с нами грубо и ничем не обнаруживал своих истинных чувств».

Время от времени являлся еврей Спиро и приказывал собирать всех обитателей Ай-Тодора для переклички. Вдовствующая императрица отказывалась спускаться и лишь на минуту показывалась на верху лестницы.

Задорожный прибыл в декабре. В феврале он объявил тестю, что все Романовы, находящиеся в Крыму, как и лица из их свиты, должны быть собраны в имении Дюльбер, владении великого князя Петра Николаевича. Он объяснил, что эта мера вызвана заботой о безопасности узников. Действительно, Ялтинский Совет требовал их немедленной казни, тогда как Севастопольский, которому подчинялся Задорожный, хотел дождаться приказов товарища Ленина. Опасались вооруженной атаки Ялтинского Совета для захвата узников. Дюльбер с его высокими и толстыми стенами был вроде крепости, которую было, очевидно, легче защищать, чем Ай-Тодор, открытый всем входящим. Поэтому мавританский дворец великого князя Павла был избран тюрьмой для членов императорской семьи, находившихся в Крыму: вдовствующей императрицы, моих тестя и тещи и их шестерых сыновей: великого князя Николая Николаевича с женой и двумя детьми от первого брака великой княгини; великого князя Петра и великой княгини Милицы с их детьми, княжной Мариной и князем Романом. Младшая дочь, княжна Надежда, ставшая в замужестве княгиней Орловой, как и великая княгиня Ольга Александровна и моя жена, состоявшие, как и она, в морганатических браках, были оставлены на свободе.

В Дюльбере узники были полностью изолированы. Только наша двухлетняя дочь Ирина имела право их навещать. Через нее мы с ними сообщались. Кормилица провожала ее до входа в усадьбу, куда ребенок входил один, неся наши письма, приколотые к внутренней стороне пальто. Ответы приходили тем же путем. Наша юная посланница не сделала ни одного промаха в своей опасной миссии. Таким образом, мы знали, как жили заложники. Их довольно плохо и недостаточно кормили; повар Карников, державший позднее в Париже известный ресторан, делал что мог из того немногого, что удавалось раздобыть. Чаще всего это была гречневая каша и суп. Несколько дней узники в Дюльбере ели осла, в другой раз козла.

Зная, что им позволено выходить в парк, жена придумала способ, позволявший нам иногда говорить с ее братьями. Мы шли гулять с собаками под стены усадьбы. Ирина звала собак, и вскоре тот или другой из братьев появлялся на стене, Если он видел поблизости охранника, то соскакивал со стены, а мы как ни в чем не бывало продолжали прогулку. К несчастью, наш трюк вскоре был замечен, и нам пришлось отказаться от этих свиданий.

Однажды днем я встретил Задорожного. Мы прошли вместе несколько шагов. Спросив новости о пленниках, я сказал, что мне надо с ним поговорить. Он казался удивленным и немного стесненным. Поняв, что он не хочет, чтобы его люди видели нас вместе, я предложил ему зайти ко мне вечером, когда можно быть уверенным, что никого не встретишь. Чтобы войти ко мне незамеченным, ему достаточно перелезть через балкон в мою комнату на первом этаже. Он пришел в тот вечер и приходил еще много раз. Жена часто присутствовала при наших разговорах. Мы часами вместе искали средство спасти императрицу Марию и ее семью.

Становилось все более ясно, что этот Задорожный, несмотря на его весьма сомнительный вид, совершенно наш. Он объяснил, что рассчитывает выиграть время, используя соперничество двух Советов: Ялтинского, желавшего завладеть заложниками, чтобы расстрелять их на месте, и Севастопольского, который, согласно с Москвой, считал, что их следует судить. Я ему предложил сообщить в Ялтинский Совет, что Романовы должны быть вскоре перевезены в Москву для суда, и что если они будут расстреляны прежде, то унесут в могилу важные государственные тайны, известные им одним. Задорожный последовал этому совету. До сих пор ему удавалось спасать жизнь пленникам, но его положение с каждым днем становилось все сложнее и опаснее, поскольку Ялтинский Совет подозревал его в намерении их спасти и его собственная жизнь была под угрозой.

Однажды ночью он разбудил меня и сказал, что узнал из верного источника – большая банда матросов должна на следующий день забрать всех узников и увезти их в Ялту для расстрела. Он решил не быть в Дюльбере во время появления этой банды, так как был уверен в своих людях и знал, что без него они никого не впустят. Он прибавил, что уже много ночей юные пленники попеременно несут караул, и что наготове оружие для них на случай тревоги. Он также сказал, что готовится большое избиение, от которого никто не уйдет… Новость была тем более неприятна, что мы были неспособны защищаться, все оружие у нас отняли.

Ожидаемая банда действительно явилась назавтра из Ялты и хотела попасть в Дюльбер. Как и предвидел Задорожный, охрана ответила, что в отсутствие комиссара они обязаны никого не впускать. Видя готовые к бою пулеметы, налетчики отступили, крича угрозы в адрес Задорожного.

Мы узнали, что после этого поражения Ялта решила покончить с ним, Ожидая большого наступления, Задорожный сам поехал в Севастополь за поддержкой. Он должен был привести ее в тот же вечер. Но Ялта ближе, чем Севастополь…

Мы провели эту ночь на крыше дома, откуда были видны башни Дюльбера и большая дорога, по которой должно было подойти подкрепление – или, с другой стороны, ялтинские бандиты. Лишь на заре мы увидели бронированные грузовики, ехавшие из Севастополя. А поскольку со стороны Ялты никто не появлялся, мы отправились спать. Проснувшись, мы узнали о приходе немцев. Это обстоятельство, о котором никто не думал, нас спасло.

Был уже апрель, оставалось несколько дней до Пасхи. Поскольку восьмого марта советское правительство подписало Брест-Литовский мир, немцы начали оккупацию части России. Они охотно выступили в качестве освободителей перед доверчивым населением, которое, измученное лишениями и испытаниями, было расположено принимать их за таковых. Действительно, лишь их приход спас пленников Дюльбера.

Можно себе представить общую радость этого освобождения, столь внезапного и неожиданного. Немецкий офицер был готов повесить Задорожного и его людей. Невозможно описать его изумление, когда великие князья попросили не делать этого и даже просили, чтобы их оставили охранять Дюльбер и Ай-Тодор. Немец согласился при условии, что с него снимут всю ответственность за последствия такого безумия. Его поведение явно выдавало опасение, что слишком долгое заключение расстроило рассудок великих князей.

Спустя несколько дней тюремщики трогательно простились с узниками. Самые молодые плакали, пожимая им руки.

В мае в Ялту прибыл немецкий офицер, адъютант императора Вильгельма. Он привез предложение кайзера провозгласить императором всея Руси того из членов императорской семьи, кто согласится подтвердить Брест-Литовский договор. Все присутствовавшие Романовы отвергли это предложение с негодованием. Посланник кайзера тогда попросил тестя устроить ему свидание со мной. Великий князь отказался, сказав, что никто из его семьи никогда не будет предателем.

После освобождения бывшие заложники еще некоторое время жили в Дюльбере. Затем императрица переехала в Харакс, имение одного из братьев моего тестя, великого князя Георгия[176], и все вернулись к себе.

Постепенно возобновилась обычная жизнь. У старших облегчение, которое они испытывали, было смешано с беспокойством, но молодые люди отдались радости чувствовать себя живыми и свободными. Радость, проявлявшая себя в возросшей потребности в развлечениях и движении. Это были сплошные партии в теннис, экскурсии, пикники и т. д. …

Другое развлечение мы нашли в издании газеты. Одна из наших знакомых, Ольга Васильевна, любезная молодая женщина, умная и хорошенькая, была главным редактором. Каждое воскресенье наша команда собиралась вечером в Кореизе. После «новостей» Ольга громко читала «бумагу», которую каждый из шестнадцати сотрудников должен был сочинить за неделю на сюжет по собственному выбору.

Воображаемые путешествия, невероятные приключения в отдаленных странах – это были обычные темы, выбираемые молодыми людьми с неизвестной участью. Гимн в честь газеты, который мы пели хором, по обычаю открывал и закрывал заседания. В полночь электричество отключалось, и вечер продолжался при свечах.

Интерес наших родителей к газете и развлечение, которое они в ней находили, не мешал им несколько тревожиться из-за нее. Они знали, что самые невинные забавы могли быть небезопасны в это беспокойное время, и все для них было поводом для страха.

Наш еженедельник влачил эфемерное существование. Вышло тринадцать номеров, но после этого фатального числа всех сотрудников сразила испанка. Когда пришло время бегства, и багаж нужно было срочно сократить до самого необходимого, жена прежде всего уложила на дно чемодана нашу газету.

Великий князь Александр подарил нам небольшой сосновый лес на крутом морском берегу. Это было необыкновенное место. Там мы построили в 1915 году дом сельского типа, весь побеленный внутри и снаружи и с крышей из зеленой черепицы. Поскольку он был построен на склоне, часть дома стояла ниже, и его главной особенностью было полное отсутствие симметрии. От входа, перед которым расстилался ковер цветов, спустившись на несколько ступеней, можно было попасть на внутренний балкон, нависавший над откосом холма. Балкон соединялся с террасой, середину которой занимал бассейн. С другой стороны был спуск к бассейну, окруженному колоннадой, увитой розами и глициниями, как и сам дом. Внутри разница уровней приводила к неожиданному и забавному расположению лесенок, площадок, балкончиков и т. п. Мебель из натурального дуба напоминала старинную английскую сельскую мебель. Кретоновые подушки лежали на сиденьях, а циновки заменяли ковры. События, происшедшие после устройства этого дома, помешали нам в нем жить, но в этот период относительной эйфории в начале лета 1918 года мы часто устраивали там пикники. Поскольку с припасами было плохо, каждый должен был приносить свою провизию. Зато вина было довольно, так как у всех в Крыму были виноградники. И веселья у этой молодежи, спешившей жить и сразу забывшей пережитые испытания и грозное будущее, хватало.

Накануне одного из таких собраний до нас дошел слух об убийстве царя и его семьи. Но ходило столько ложных слухов, что мы им совсем не верили и намеченную вечеринку не отменили. Действительно, через несколько дней новость была опровергнута. Даже опубликовали письмо офицера, который, как было сказано, спас царскую семью. Но увы! Вскоре стало невозможно сомневаться в ужасной правде. Тем не менее, императрица Мария отказалась ей поверить. До последнего дня она сохраняла надежду увидеть сына.

* * *

Перед важностью последовавших событий мне приходилось спрашивать себя, не была ли смерть Распутина, как многие считали, начальной причиной цепи бед, которым подверглась наша несчастная страна. Вспоминая эти трагические дни, я спрашивал себя (и спрашиваю по сей день), как я мог замыслить и исполнить дело, столь противное моей натуре, моему характеру, моим принципам. Я действовал, как во сне, и после этой кошмарной ночи, вернувшись, заснул, как ребенок. Никогда не мучила меня совесть, никогда мысль о Распутине не смущала мой сон. Каждый раз, когда меня спрашивали об этих событиях, я говорил о них, как о том, в чем не был вовсе замешан,

«Сила руководила тобой, как могла бы руководить другим», – сказала мне великая княгиня Елизавета. Но какая сила? Добра или зла?

В Ялте была старая монахиня, известная святостью, имевшая дар предсказания. Пораженная таинственной болезнью, которую врачи не могли распознать, и полупарализованная, она не покидала постели в течение девяти лет и жила в наглухо закрытой келье, поскольку не выносила дуновения ветра. Говорили что, входя в эту никогда не проветриваемую комнату, чувствовали тонкий запах цветов.

Я решил отправиться к этой монахине, о которой отзывались с большим почтением, и поговорить с ней, не открывая своего имени. Когда я вошел в келью, она протянула ко мне дрожащие руки. «Это ты, – сказала она, – я тебя ждала. Я видела тебя во сне спасителем нашей страны». Когда я подошел за благословением, она схватила мою руку и поцеловала. Я чувствовал себя тронутым и смущенным, когда она устремила на меня сияющий взгляд. Я долго пробыл с ней и поверил ей волнение, охватывающее меня перед лицом событий, в коих некоторые усматривали следствие убийства Распутина.

«Не мучайся, – сказала она, – тебя Бог хранит. Распутин был оплотом Сатаны, который ты сокрушил, как Святой Георгий змия. А он сам тебе покровительствует, ибо, дав ему смерть, ты предотвратил еще более страшные грехи, которые он мог совершить.

Россия должна искупить свои ошибки и пройти ужасные испытания. Много лет пройдет до ее воскрешения. Немногие Романовы избегнут смерти. Ты их переживешь и будешь участвовать в восстановлении России. Тот, кто открыл дверь, должен ее и закрыть».

Когда я покинул святую женщину, мысли мои мешались. Быть под покровительством одновременно Бога и Распутина казалось мне трудно постижимым… А сейчас я должен признать, что много раз в течение жизни имя Распутина спасало меня и моих близких от беды.

Глава XXVII

Последние дни императора и его семьи. – Убийство великих князей в Сибири и Санкт-Петербурге. – Напрасные обращения великого князя Александра к союзным правительствам. – Отъезд в изгнание

Убийство великого князя Михаила, младшего брата царя, арестованного в феврале 1918 года в своей резиденции в Гатчине и расстрелянного в июне в Перми, в Сибири, открыло серию злодеяний большевиков против императорской семьи. Вторым было убийство самих Их Величеств и их детей.

Содержавшиеся пленниками в Царском Селе до августа 1917 года, император и его семья, узнав, что Временное правительство решило их вывезти, сначала надеялись, что их повезут в Крым. Велико же было их разочарование, когда оказалось, что они будут отправлены в Тобольск, в Сибирь.

Небольшая группа преданных людей, решив разделить их судьбу, сопровождала их. Это были графиня Гендрикова, фрейлина, мадемуазель Швейдер, чтица императрицы, князь Долгоруков, маршал двора, генерал Татищев, доктора Боткин и Деревенко, два воспитателя, швейцарец и немец, Жильяр и Гиббс, матрос Нагорный, состоявший при царевиче, носивший больного, когда он не мог ходить, и несколько других преданных слуг. Когда речное судно, везшее узников из Тюмени в Тобольск, проходило Покровское, родную деревню Распутина, императорская семья собралась на палубе, чтобы рассмотреть дом «старца». События, происшедшие после его смерти, не разрушили веры императрицы в ее сибирского пророка. Так, и в этой встрече она усматривала новый знак покровительства.

В Тобольске узники были помещены в дом губернатора. Их стражи должны были часто вмешиваться, чтобы не давать населению, оставшемуся верным государю, стоять под их окнами или креститься, проходя перед домом.

Сначала условия заключения императорской семьи были довольно сносные. Солдаты охраны держались корректно, а полковник Кобылинский, командовавший охраной и искренне привязанный к пленникам, делал все, что было в его власти, чтобы облегчить их участь. Но после большевистского переворота «солдатский комитет» постепенно стал главенствовать над Кобылинским, и заложники были подвергнуты всем видам притеснений. В феврале 1918 года в результате демобилизации армии бывшие солдаты, составлявшие охрану, были заменены молодыми людьми, наглыми и с гнусными манерами. Положение узников становилось мучительней день ото дня. Попытки освободить их не удавались. Сначала сами Их Величества объявляли неоднократно, что отказываются от побега, который заставит их покинуть Россию. Другой причиной неудач было присутствие некоего Соловьева, зятя Распутина, которого Анна Вырубова послала в Тобольск с поручением создать подпольный центр для подготовки побега императорской семьи. Этот мрачный тип, которому Вырубова полностью доверяла, был не кем иным как агентом большевиков и немцев. Последние, оккупировав часть России, хотели привезти императора в Москву, чтобы получить от него ратификацию Брест-Литовского договора. Надо было помешать кому-нибудь из друзей приблизиться к узникам. Это было поручено Соловьеву. Посредничеством отца Алексея, исповедника государя и государыни, он завязал с ними сношения и убедил императрицу, что он один, руководимый духом Распутина, может обеспечить спасение императора и его семьи. Он уверил ее, что триста преданных офицеров готовы их освободить в подходящий момент по его знаку. Все, кого присылали монархические организации для подготовки побега узников, тут же попадали в сети Соловьева и неизбежно исчезали. Когда Соловьев и его жена были арестованы белой армией во Владивостоке в 1919 году, бывшие при них бумаги доказывали очевидность их вины. Но преступнику удалось удрать и скрыться в Германии.

В апреле 1918 года из Москвы был прислан комиссар Яковлев с отрядом в 150 человек и с неограниченными полномочиями. Спустя три дня после его приезда он объявил императору, что приехал его увезти, не сообщив, с какой целью. Он только заверил, что ему не причинят никакого зла и что если кто-то желает его сопровождать, то он не препятствует. Императрица была поставлена перед жестоким выбором, поскольку цесаревича, тяжело больного уже много дней, нельзя было перевозить. Бедная мать не могла решиться покинуть сына или дать мужу уехать без нее к неизвестной судьбе. Наконец, она решила следовать за императором, оставив сына на попечение его трех сестер, воспитателя Жильяра и доктора Деревенко. Великая княжна Мария, княгиня Долгорукова, доктор Боткин и трое слуг, отправились с государем и государыней. Путешествие, совершавшееся на тарантасах по распутице, было крайне мучительно. Смена лошадей происходила в Покровском под окнами дома Распутина. Потом произошла непредвиденная остановка в Екатеринбурге и заключение в доме Ипатьева, богатого городского купца.

Установлено, что Яковлев должен был везти своих узников в Москву и что остановка в Екатеринбурге была следствием ловушки, устроенной правительством Урала, чтобы захватить императора, несомненно, в согласии с тайными помыслами Москвы.

Никогда не удастся узнать, каковы были истинные намерения Яковлева. Возможно, как считают некоторые, он пытался спасти узников. Известно, что позже он перешел на службу в белую армию, но был схвачен и расстрелян большевиками.

Через три недели после отъезда родителей и сестры, царевич, состояние которого улучшилось, и три великие княжны, оставшиеся с ним в Тобольске, были увезены в Екатеринбург. В постигшей ее беде императорская семья восприняла это как высшее утешение.

В соответствии с его новым назначением дом Ипатьева был спешно окружен двойным дощатым забором, доходившим почти до окон второго этажа. Повсюду, снаружи и внутри, были расставлены часовые и пулеметы. Всякая попытка бегства была решительно невозможна. Со своей стороны, Германия, отказавшись от мысли добиться у императора ратификации Брест-Литовского договора, предоставила императорскую семью ее судьбе.

Узники больше не могли сомневаться в том, что их ждало. Они пережили этот последний этап своего крестного пути в отвратительных условиях. Они не избегли ни одного из унижений, но особенно страдали от постоянной тесноты, поскольку должны были жить со своими стражами, людьми отвратительно грубыми и к тому же всегда пьяными. Даже двери комнаты великих княжон были сняты, и солдаты заходили туда, когда вздумается.

Тем не менее, поддерживаемые верой, не покидавшей их никогда, узники, казалось, не замечали окружающего. Они жили уже в ином мире, в другом измерении. Их спокойствие в страдании и кротость в конце концов передались и самим охранникам в последние дни, имея в виду свирепость этих грубиянов. После прибытия в Екатеринбург они были отделены от большинства своих спутников[177], по счастью, им оставили доктора Боткина и нескольких слуг. Эти люди смягчили последние дни императорской семьи и погибли вместе с ними.

Смерть узников была решена; приближение белой армии, сформировавшейся в Сибири под командованием адмирала Колчака, предопределило казнь.

Я не буду рассказывать здесь об этом позорном преступлении. Эти обстоятельства теперь известны. Несмотря на предосторожности, предпринятые убийцами для сокрытия следов преступления, все его обстоятельства были восстановлены следователем Соколовым, руководившим следствием с неутомимым терпением и преданностью делу. Эти документы опубликованы[178], и Жильяр, воспитатель царевича, последовавший за императорской семьей в изгнание, рассказал об этом в волнующей книге «Трагическая судьба Николая II». В 1920 году, после падения правительства адмирала Колчака, Жильяр встретил в Харбине, в Маньчжурии, Соколова и его начальника, генерала Дитерихса, очень озабоченных поисками надежного места для документов следствия, которыми стремились завладеть большевики. Генерал Жанен, глава французской миссии, – которая из эвакуации в эвакуацию добралась до Маньчжурии, – был готов взять на себя доставку в Европу реликвий императорской семьи, которые могли найтись в материалах следствия.

Таким образом были раскрыты все детали преступления и имена преступников.

Я скажу только о странной находке, которую сделал следователь Соколов в подвале Ипатьевского дома и сам мне о ней рассказал. На одной из стен были две надписи: первая содержала 21-ю строфу из поэмы Гейне «Валтасар»: «Belsazar ward aber in silbiger Nacht von seinen Knechten umgebracht». («В ту же ночь Валтасар был убит своими слугами»). Вторая надпись была на древнееврейском. Перевод, сделанный позже, гласит: «Здесь глава Религии, Народа и Государства был убит. Приказ исполнен»[179].

Спустя сутки после убийства Их Величеств с детьми и людьми, оставшимися верными им, другая драма разыгралась в 150 верстах оттуда, в городе Алапаевске.

Арестованные весной 1918 года великая княгиня Елизавета, великий князь Сергей Михайлович, князья Иван, Константин и Игорь, сын великого князя Константина князь Владимир Палей, монахиня Варвара и секретарь великого князя Сергея были Арестованные весной 1918 года великая княгиня Елизавета, великий князь Сергей Михайлович, князья Иван, Константин и Игорь, сын великого князя Константина князь Владимир Палей, монахиня Варвара и секретарь великого князя Сергея были увезены в Алапаевск, где их заключили в здании школы.

Сначала режим пленников был сносным. Им даже позволялось ходить в церковь. Но вскоре все изменилось, и отвратительный режим усугублялся хамством охраны.

Я выше говорил, как погибли великая княгиня и ее спутники. Их тела были найдены в октябре 1918 года в заброшенной шахте, куда их бросили еще живыми, избив прикладами.

После убийства императорской семьи и других членов династии в Сибири и на Урале настала очередь великих князей, оставшихся в Петербурге. Два брата моего тестя, великие князья Николай и Георгий Михайловичи, великий князь Павел Александрович, великий князь Дмитрий Константинович[180] и его племянник, князь Габриэль, были арестованы и посажены в тюрьму. Благодаря энергии и ловкости своей жены, добившейся его освобождения, князь Габриэль избежал участи родственников. Они же содержались в Петропавловской крепости и вскоре были расстреляны. Великие князья Георгий и Дмитрий умерли с молитвами; великий князь Павел, тяжелобольной, – лежа на носилках; великий князь Николай шутил с палачами, держа любимого котенка на руках.

Они были последними жертвами большевистской революции среди Романовых. Так закончилось, в крови и пепле, царствование одной из самых могущественных династий в мире, которая, управляя больше трех веков судьбой России и возвысив ее, сама явилась невольной причиной собственного падения.

* * *

По условиям перемирия 11 ноября немцы должны были эвакуировать население Крыма и русской территории, оккупированной предшествовавшей весной. Тогда появилось несколько сотен русских офицеров, тайно пробравшихся в Крым для защиты находившихся там членов императорской семьи. Решив присоединиться к белой армии, мои шурья Андрей, Федор и Никита и я сам обратились с просьбой о зачислении к командовавшему ею генералу Деникину. Он ответил, что по соображениям политического характера присутствие членов и родных семей Романовых в рядах белой армии нежелательно. Этот отказ нас глубоко разочаровал. Нас сжигало желание участвовать в этой неравной борьбе офицеров-патриотов против разрушительных сил, охвативших страну. Большой патриотический подъем охватил разные территории страны, создавалась новая армия под командованием разных генералов. Имена Алексеева, Корнилова, Деникина, Каледина, Юденича, адмирала Колчака и позже генерала Врангеля войдут в русскую историю среди имен величайших национальных героев.

К концу лета 1918 года в Крым вошел флот союзников. Мой тесть поднялся на борт английского корабля со старшим сыном Андреем и его женой. Он стремился довести до глав союзных правительств ситуацию в России, серьезность которой они явно недооценивали. Клемансо поручил принять его своему секретарю, который встретил его так же куртуазно, как и легкомысленно. Великий князь нигде не нашел отклика. Ему даже отказали в английской визе. Последующие события трагически подчеркнули роковое ослепление тогдашних руководителей Европы.

Когда весной 1919 года силы красных приблизились к Крыму, мы поняли, что на этот раз дело за нами. Утром 7 апреля командующий британскими морскими силами в Севастополе явился в Харакс ко вдовствующей императрице. Король Георг V, считая, что обстоятельства требуют немедленного отъезда государыни, предоставлял в ее распоряжение дредноут «Мальборо», чтобы увезти ее с семьей. Английский командующий настаивал на отплытии в тот же вечер. Императрица сначала отказалась наотрез; с большим трудом ее убедили в необходимости отъезда. В тот день отмечался день рождения великой княгини Ксении, и мы все собрались в Хараксе. Императрица поручила мне доставить великому князю Николаю Николаевичу письмо с извещением о ее решении и с приглашением ему и его семье отплыть с ней.

Новость о немедленном отплытии вдовствующей императрицы и великого князя Николая Николаевича распространилась молниеносно и вызвала настоящую панику. Со всех сторон приходили с просьбами об эвакуации. Но один военный корабль не мог увезти тысячи людей, которые попали бы в руки большевиков, если бы остались в Крыму. Мы с Ириной явились на борт «Мальборо», где уже находились императрица с великой княгиней Ксенией и моими шурьями. Когда она узнала от Ирины, что ничего не организовано, не предусмотрено для эвакуации всех, ее величество известила союзные власти Севастополя, что она отказывается отплывать, если кто-либо из тех, чья жизнь под угрозой, вынужден будет остаться в Крыму.

Необходимое было сделано, и союзнические корабли вошли в Ялтинский порт, чтобы забрать беженцев.

На следующий день в свою очередь отплыли и мы с моими родителями.

За несколько мгновений до отплытия корабль с офицерами из Крыма, направлявшимися в белую армию, вышел из Ялтинского порта. Стоя на палубе «Мальборо», еще не поднявшего якорь, императрица смотрела на них. Слезы текли по ее лицу, когда эти молодые люди, шедшие на смерть, приветствовали свою государыню, за которой можно было видеть высокую фигуру великого князя Николая Николаевича, их бывшего главнокомандующего.

Покидая родину 13 апреля 1919 года, мы знали, что изгнание будет не меньшим из испытаний, но кто из нас мог предвидеть, что спустя тридцать два года ему все еще не будет видно конца.

Приложение

Письма из архива Юсуповых

Письма из архива Юсуповых публикуются по автографам, в основном, в соответствии с нормами современного правописания. Не оговариваются отступления от литературной нормы в тех случаях, если они отражают характерные особенности стиля пишущего. Сокращения в тексте раскрываются в квадратных скобках. В квадратные скобки заключены также названия имений, указанные специальным штампом на почтовой бумаге.

ПИСЬМА 3.Н. ЮСУПОВОЙ Ф.Ф. ЮСУПОВУ-МЛ.

Архангельское

31 августа 1893

Дорогой мой Феликс,

Вы теперь в вагоне и катите в Крым! Счастливого пути! Теперь 12 часов, мы сейчас вернулись с прогулки, были в зверинце, зашли к Бруновым и оставили на их попечение нашу Тинти! Они будут ее беречь, и ей там будет хорошо. Надеюсь, что ты пай и ведешь себя как большой послушный мальчик – и мне будет тогда веселее!

Мы привезем тебе из Парижа интересный сюрприз. Постарайся его заслужить!

Напиши мне, как здоровье «Яндры», помнишь, кого так зовут, и что поделывают лебеди? Много ли цветов в Кореизе, и много ли будет винограда? Как молодой хозяин, ты должен все это знать!

Кланяйся Елене Платоновне, Матвею Ивановичу[181] и всему Кореизу. Скажи тете Соне, что я ужасно сожалею, что ты не взял меня с собой в Крым, и что она увидит Кореиз без меня. Кланяйся тете Ине и дяде Паше, поцелуй всех детей, а также и себя (в зеркале). До свидания, ангел мой! Очень, очень, преочень скучаю без тебя! Будь пай и поцелуй за меня Дюдюшу и Варвару Михайловну[182]. Папа и Николай тебя обнимают. Христос с тобой!

Твоя мама.

ГИМ ОПИ. Ф. 411 Ед. хр. 35. Л. 9-10 об.

* * *

Петербург

16 марта 1894

Дорогой мой Фелюнькин!

Твое милое письмо меня очень обрадовало. Благодарю и целую тебя за него. Надеюсь, что твой скворец поет и что я скоро с ним познакомлюсь. Сегодня я видела детей Кутузовых: Марину, Васю, Татусю, Сережу и Соню[183]. Они ужасно, ужасно сожалеют, что Вас тут нет! Все очень выросли, и один милее другого. Видела я тоже Сумароковых Кити и Зинок[184]. Они много про Вас расспрашивали, Ольга тоже. Обедала я у Елизаветы Маврикиевны[185], которая целует тебя и Николая и кланяется Дюдюше[186]. Она дала мне для тебя конфету с финтифлюшками, как ты их любишь, и очень жалеет, что я тебя не привезла в Петербург. Скажи няне, что Великая княгиня никак не может найти другой няни для своих детей и, если она приедет в Петербург, ее, пожалуй, возьмут силой!.. Поцелуй ручку у Бабушки[187] и обними за меня Варвару Михайловну и Надежду Павловну. Благодарю за все письма, без которых мне было бы очень грустно! Половина первого ночи, очень и очень пора спать, не правда ли? Обнимаю тебя крепко, прекрепко, мой славный, хороший Феликс. Папа тоже тебя обнимает. Христос с тобой. Твоя мама.

ГИМ ОПИ. Ф. 411 Ед. хр. 35. Л. 22–23 об.

* * *

Село Архангельское

20 августа 1894

Милый мой мальчик,

Мы рады узнать, что вы благополучно доехали до Симферополя и что вам теперь тепло. Здесь погода отчаянная, дождь так и льет, всего 8˚, 10˚ в доме грустно и пусто без тебя, т. ч. мы все рады уехать отсюда! Когда мы с вами простились в вагоне и вернулись к нашему экипажу, оказалось, что в нем забыли чай, сахар и сухари!.. Воображаю, сколько это происшествие причинило суеты и хлопот бедной Дюдюше! Мы зашли в дом, где нас ждал Султанов[188], осмотрели церковь и потом отправились завтракать в «Славянском базаре», где мы встретили нескольких знакомых и, между прочим, тетю Машу и тетю Лелю, которые самостоятельно явились в общий зал! Скажи это Бабушке. После завтрака мы отправились по магазинам и заказали шубу Николаю. Вернулись к обеду домой и застали в Архангельском дядю Жоржа[189]. Об Фрикадельке, увы! ни слуху, ни духу! Вчера за завтраком в Ильинском[190] я объявила об ее исчезновении, и все страшно жалели бедную Фриканда-Фрикассе-Макарони!.. Тетушка Голицына с тетей Сашей[191] приезжали с нами прощаться вчера, а потом пошла укладка и разборка до вечера! После чая я сыграла семь партий в «Тальму» с тетей Вотей[192] и выиграла их подряд! Теперь пора собираться, еще много дела до отъезда. До свидания, прелесть моя. Будь пай. Поцелуй за меня ручки у Бабушки и обними Дюдюшу и Варвару Михайловну. Кланяйся тете Инне и <всем>. Крепко тебя обнимаю. Христос с тобой! Мама.

Николай тебя целует, кланяется всем, всем и будет писать из Парижа.

ГИМ ОПИ. Ф. 411 Ед. хр. 35. Л. 30–31 об.

* * *

Ровеньки

21 сентября 1896

Милый мой Фелюнка,

Вчера я писала Николаю, а сегодня тебе, и так буду продолжать еще недельку, надеюсь, не больше, т. к. очень скучно без вас и очень пора к вам вернуться! Сегодня утром Папа был на охоте с Захаровым и Османом – привез две утки. После завтрака мы отправились вместе за 6 верст отсюда и сделали загон, но ничего не видели. Иван приехал с самоваром и чаем, мы расположились под ивой в живописном местечке, напоминающем Крым, и начали пить чай, как вдруг появился незваный гость: из-под густой травы смотрела на нас не волк, не птица, не заяц, а… простая хрюшка, настоящая свинья: Мы угостили ее бисквитами, которые, по-видимому, ей очень понравились и которые она, конечно, в первый и в последний раз поела. Затем мы поехали дальше и сделали второй загон, более удачный: выскочили две лисицы и зайц[193]. Одну лисицу Папа убил, а те проскочили благополучно. Попалась еще одна куропатка, остальные улетели, также и перепелки – их Осман напугал, стал за ними гнаться, т. ч. невозможно было стрелять, за это ему досталось от Захара. Вернулись домой к 7-ми часам к обеду, а почта пришла без письма от вас! Теперь пора спать, Папа собирается завтра на охоту в 6 часов утра! Спи спокойно, ангел мой, целую тебя крепко, крошка. Завтра окончу письмо и, надеюсь, получу от вас известие, а то одних телеграмм нам мало!

Воскресение вечером

Отгадай, откуда мы приехали сейчас?.. Из театра! Да, нашелся театр в Ровеньках! Какая-то малороссийская труппа появилась, раскинула балаган на площади и сыграла очень недурно «Сватанье на Гончаривцы» сочинения Квитка – отца нашего приятеля. Приготовили для нас два таких торжественных трона, что мы испугались, сели рядом на стульях и посадили на почетные места Верещагина и полицейского офицера! Сегодня Папа был целый день на охоте, с 6 часов утра, и убил только одного зайца. Я же была у обедни, потом раздавала гостинцы детям. Пели хороводы, танцевали, приносили мне яйца, цветы, оживление было большое вокруг дома, погода чудная и даже жарко. Почта пришла опять без писем от вас, не понимаю, отчего не пишете! Завтра мы садимся в вагон вечером и ночуем на станции, а послезавтра рано утром поезд отходит на Ростов и на Кавказ. Надеюсь, что нам удастся приехать в Кореиз 30-го утром. Так скучно без вас, мои дорогие, и при том еще писем нет! Сегодня Кокетка лаяла на кошку целое утро. Кошка сидела высоко на беседке в саду, а «Крокет», как ее называет Верещагин, из себя выходила – прыгала, лаяла, вот ты бы хохотал! Папа только пошутил, когда объявил тебе, что она поедет в Петербург, – мы везем ее с собой, и ты будешь иметь удовольствие ее мучить в Кореизе. Надеюсь, что ты пай, большой пай, и что Дюдюша тобой довольна во всех отношениях. Помни, что это мое единственное утешение вдали от тебя. А теперь пора спать, от всего сердца тебя целую, дорогой мой мальчик, поцелуй ручки Бабушки и щечку Николая за меня и кланяйся Дюдюше, Варваре Михайловне.

Христос с тобой. Твоя мама.

Папа Вас обоих крепко целует.

ГИМ ОПИ. Ф. 411 Ед. хр. 35. Л. 34–37.

* * *

Лондон, 11/23 июня 1897

Дорогой мой мальчик,

Благодарю тебя за твое милое третье письмо, получила я его сейчас. Радуюсь, что и у Вас погода исправилась и что Вы, наконец, вполне можете наслаждаться прелестями морского берега. Тут у нас страшная суета и по улицам столько народа, что экипажи двигаются шагом. Торжества начались третьего дня. После большого обеда в Buckingham Palace нас представили королеве. Посреди огромной залы стояло ее кресло в виде трона. Она, бедняжка, никого не видит, но всем мило улыбается и молодцом сидит – такая важненькая! Вокруг нее стояли все принцы и принцессы, а мы все по очереди подходили с глубоким реверансом. После всех нас представлялись индийские принцы – они обнажали свои сабли и в знак покорности подавали ее королеве, которая слегка дотрагивалась до сабли рукой. Костюмы у них чудные, драгоценностей масса, и сами они красивые, рослые и чрезвычайно типичны. Я одного из них узнала по его громадным бриллиантам в ушах – он был здесь 10 лет тому назад на прежнем юбилее, а он меня, по-видимому, узнал по моей диадеме, так что мы друг на друга посмотрели, как старые знакомые! Музыка играла до 11 часов, все были ко мне очень милы и любезны, так что время прошло очень скоро и приятно. Концерт кончился английским гимном. Королевушка встала, с палочкой в одной руке, опираясь, с другой стороны, на рослого индийца и отправилась потихоньку во внутренние покои. Good save the Quenn! Вот и конец первого дня. Да, я забыла описать тебе мой туалет, что тебя вероятно интересует: платье от Ворта бледно-розовое, покрытое блестками, в виде росы, на голове большая жемчужная диадема, в ушах пелегрина, на шее большие перлы – одним словом, разоделась во всю, а ты не видал!

На другой день, утром рано (т. е. вчера) мы поднялись, разоделись и отправились смотреть на въезд. Поместили нас прекрасно – у самой церкви Св. Павла, куда процессия должна была собираться. Пришлось ждать около двух часов, наконец, раздался пушечный выстрел, колокола зазвенели (но уже, конечно, не так, как у нас!), и показалось начало процессии, конец которой был еще в Buckingham’ском дворце! Погода сразу прояснилась, и все осветилось лучами солнца. Впечатление было чудное. Конечно, въезды в России гораздо торжественнее и красивее, но что тут замечательно интересно в шествии – это колониальные войска. Каждая колония посылает по одному взводу солдат и разнообразие всех этих типов: китайцев, негров, австралийцев, египтян и так далее, производит крайне оригинальное впечатление. Конечно, англичане очень гордятся иметь в рядах своей армии представителей чуть ли не со всего мира – и эта гордость весьма понятна. Наконец, появилась и сама королева в большом четырехместном экипаже, запряженном восьмью лошадьми цугом, упряжь чудесная – лошади все, как одна, светло-буланой масти. Старушка сидела одна на важном месте, на переднем сидении – принцесса Валлийская и принцесса Елена Шлезвиг-Гольштейнская (старшая внучка королевы). Перед собором св. Павла стояло все духовенство с хором певчих, т. к. королеве трудно выходить из экипажа, то вся церемония произошла на крыльце. Началась молитва, пение, прекрасное пение, которое длилось около 20-ти минут. Впечатление было самое трогательное, и у многих появились слезы на глазах! Королева такая свеженькая и розовенькая, что, если бы не ноги и зрение, можно было бы сказать, что она за эти десять лет нисколько не изменилась. Наша Великая княгиня была хороша и красива, как день! Вообще, она самая красивая из всех здешних принцесс, и наше сердце радуется. На возвратном пути нам кричали «ура» с таким азартом, махали платками, шапками, посылали нам поцелуи – одним словом, мы устроили себе тоже неожиданный юбилей – и приходилось все время кланяться и улыбаться, это производило еще больший энтузиазм в толпе. Порядок на улице здесь баснословный. Отношение полиции к публике, и публики к полиции – примерные. Вообще толпа вежливая, добродушная, и шумно изъявляет свою любовь к королевской семье и громко чествует всех представителей иностранных держав.

Мы вернулись во дворец, где был большой завтрак. Вечером опять большой обед и концерт в присутствии королевы, как вчера. Сегодня мы спали как убитые. Пелагея не могла достучаться и даже испугалась, не получая так долго ответа!

Вечером сегодня спектакль-гала, который опишу в следующем письме- это дело довольно длинное на сегодня! Крепко Вас, крепко дорогие мои. Ваша мама. Сердечный поцелуй и Дюдюше, и поклон кавалерам и Нюше.

* * *

Лондон, 14/26 июня 1897.

Дорогой мальчик,

Папа и Мама благодарят тебя за твое письмо от 12-го. Сердце мое чуяло в этот день, что у Вас не совсем благополучно. Во-первых, Ваша телеграмма была без слова bien, и меня это очень беспокоило, хотя Папа уверял, что это просто ошибка, во-вторых, я всю ночь не спала и все о чем-то беспокоилась – сама, не зная почему, и, конечно, немало думала о Вас (ты вспомнишь опять M-lles Conedon!). Ну, слава Богу, что все обошлось благополучно и что солнечный удар прошел без последствий. Берегите свои головы от солнца – это главное. Надеюсь, что наш Фелюнкин опять весел и здоров и что мне новых сюрпризов не будет! Осталось всего четыре дня. Дай Бог, чтобы они прошли благополучно и чтоб мы, наконец, соединились, а то, право, наскучила мне эта суета вдали от Вас! С утра до вечера одеваешься и переодеваешься. И платья, и бриллианты опротивели, хотя все эти торжества положительно интересны, и я на них, конечно, не скучаю. Третьего дня был бал в Бюкингамском дворце. Нас посадили очень высоко на эстраде с царями, и никто не смел подходить и приглашать на танцы. Наконец, милые принцы, первый из них, конечно, наш друг Генрих, стащили меня оттуда, и я пошла танцевать. Много красивых дам, но танцуют вяло и чинно. Все, до смешного, интересуются моими бриллиантами и смотрят на меня не менее, чем на индийских принцев! Накануне этого дня был спектакль-гала – давали по одному акту из «Тангаузера», «Ромео» и «Гугенотов». Были самые лучшие певцы: Решке, Вандик, Мельба и др. Зала была восхитительна: от райка до партера театр представлял сплошную стену из живых роз, над ложами висели корзины из белых орхидей, из-под которых выглядывали все лондонские красавицы, которые казались еще лучше в этой чудной рамке живых цветов. Говорят, что на украшение театра пошло 600000 роз! Мы сидели страшно важно в царской ложе, за высочествами, и поэтому очень плохо видели представление. Вчера мы ездили пикником за городом и осмотрели чудный дворец «Chateau de Kuvla», от которых мы пришли в восторг. Замок этот немного напоминает Keriolet, но гораздо больше и сохранился в целости с XII века. Парк восхитительный, газоны, деревья, цветы – такой восторг, что Папа о них бредит! Эта поездка (3/4 часа по железной дороге) принесла нам большую пользу – мы отдохнули от шумного, душного Лондона и хоть ненадолго подышали свежим воздухом. Вечером был бал у лорда Вестминстера. Дом чудный, масса красивых, старинных картин. Ужинали в саду, в большой палате (без мантилек) страшно было холодно, но очень красиво. York Westminster, как говорят, получает доходу по одному фунту (10 руб.) в секунду! Ему принадлежит большая часть Лондона. Вернулись домой в 4-м часу, а в 8 часов уже надо было вставать. Папа поехал с Великим князем на морской смотр, а я, боясь качки, отправилась с Великой княгиней в Виндзор. Оказывается, что смотр был великолепен и никакой качки не было, т. ч. я страшно жалею, что не поехала на море! Теперь скоро 12 ночи. Все в театре (Ziagfreed), где нас пригласили цари в их ложу, но мне не хотелось ехать, т. к. сегодня, 14-го, ночь смерти тети Танёк. Благодарю Вас за милую телеграмму и крепко, крепко целую обоих. Да сохранит Вас Господь! Мама.

Поцелуй Дюдюшу и скажи ей, что адрес Бабушки: «Hangarburg prei Narva-Cursaal». Напиши ей, мне, право, некогда. Сердечный поклон Mr. Penard.

* * *

Дятьково, 24 февраля 1898.

Дорогие мои дети,

Как скучно без Вас! С тех пор, как мы приехали, я сижу дома без голоса, пью молоко с эмсом, надела на шею компресс и провожу дни в одиночестве, с книжкою в руках и с Алишкою в ногах! Папа убивает по одному медведю в сутки. Вечером читает мне вслух и рано ложится спать, чтобы рано вставать на другой день. Сегодня обложили третьего медведя, громадного старика, говорят, больше наших, но он ушел из круга до начала охоты и встретил по дороге мужика, который страшно перепугался, к счастью, медведь тоже испугался, и мужик уцелел! Пошли его разыскивать

Морозы стоят небывалые – ночью доходят до 22 градусов, а днем 15, 12 на солнце даже 5 градусов, но ветру нет, и говорят, что на чувство совсем не холодно. Пишу Вам хрустальным пером Мальцовских заводов, поэтому царапает.

Здесь много интересного, но благодаря моей глупой простуде, я ничего не вижу, кроме дома, который мне очень нравится. Мы останемся здесь, вероятно, до понедельника. С большим нетерпением буду ждать нашего возвращения в Москву, а пока целую крепко Вас обоих и надеюсь, что каждый по-своему ведет себя примерно. Целую ручку Бабушке, поклон Дюдюше и Mr. Penard. Да хранит Вас Господь. Мама.

Пелагея ворчит на скуку и вспоминает Рошфора в тюрьме St. Pelagie. Какая образованная!..

* * *

Дятьково[194]

1 марта 1898

Дорогие дети,

Сегодня нет от вас телеграммы – вы, вероятно, рассчитали, что мы выедем в Милятино[195]. Увы! Мы еще здесь. Вчера не удалось убить медведя, т. ч. остался еще один на завтра, и мы отложили отъезд до вторника. Мой голос вернулся, и я, наконец, выехала сегодня прогуляться, только не на охоту. Погода теплая, всего 1˚. Завтра, вероятно, поеду на медведя, а послезавтра утром тронемся в путь. Придется ехать по железной дороге часа четыре, а потом 40 верст на лошадях. Мы думаем переночевать в Милятино две ночи, а в четверг утром отправиться на лошадях через Климов завод на станцию Темкино, где будет ждать наш вагон; расстояние довольно почтительное, более 70 верст. Так что между нами и Москвой дорога длинная! Надеюсь, что вам весело было вчера у Треповых. Наша забава – Али. Он такой уморительный и так нас развлекает! Иван Мякишев поднес ему стеклянный шар здешнего изделия, Али его катает с увлечением. Такой же подарок везем Гуне! Сегодня обедает у нас семейство Одарченко[196] он сам, его брат с женой и их сестра; женщина-врач, управляющий, старший лесничий и директор железной дороги. Вечером будут играть в винт. Я забыла вам сказать, что сегодня убили, наконец, большого медведя – шерсть у него неважная, а вес около 18 пудов. Других новостей нет. До скорого свидания, дай Бог, милые мои мальчики. Крепко, крепко вас обнимаю. Жаль, что только мысленно! Ужасная тоска без вас. Целую ручки Бабушке и кланяюсь женихам. Господь с вами. Мама.

* * *

Москва

1 февраля 1899

Благодарю тебя, дорогой мой мальчик, за твое милое письмо, которое доставило мне большую радость. Дюдюша мне пишет, что ты хорошо учишься, и ты понимаешь, как мне это приятно слышать. Твой «Папуля» простудился, сильно хрипит и кашляет. Сегодня ему, вероятно, придется целый день дома сидеть, и если завтра лучше не будет, то нам придется опять отложить отъезд. Ужасно досадно! До сих пор мы проводили время очень приятно. Папа занимается своими делами: зоологическими, охотничьими[197] и т. д., а я навещаю милых людей и не делаю скучных визитов, как в Петербурге. Завтракаем и обедаем у Великого князя[198], и по вечерам до 12 часов идет оживленная игра в «Stop», где все смеются, спорят, а Фафочке достается в особенности! Все радуются возвращению Пенаров[199], Белевский[200] даже бросался на пол от удивления и восторга! Он тоже занимается микроскопом и страшно доволен, что будет с кем душу отвести!.. Их девочка – такая прелесть, что я её забыть не могу. Все здешние мальчики и барышни очень жалеют, что вас нет, молодежь веселится и много танцует. Пора ехать завтракать. До свидания, дорогой мой мальчик, целую крепко тебя и Николая. Да хранит вас Господь. Мама.

Скажи Павлу, чтобы он выслал сейчас же через кондуктора бутылку старой, хорошей мадеры. Это для Е.Н. Струковой[201].

ГИМ ОПИ. Ф. 411 Ед. хр. 35. Л. 47–48 об.

* * *

[Кореиз]

9 октября 1907

Милый Феликс,

Благодарю за письмо. Наконец-то я получила от вас известие, а то прямо тоска разбирала без строки от наших беглецов! Ты прежде писал ежедневно, а теперь совсем было перестал! Меня очень волнует твой необходимый отъезд в Петербург. Надеюсь, что я скоро от тебя получу телеграмму с твоим решением, т. к. вопрос слишком серьезный, чтобы к нему относиться зря. Если ты нашел свидетельство о болезни и можешь дотянуть до конца октября, то брось Париж и французские замки и приезжай прямо в Петербург, устрой свои дела и приезжай сюда, где так дивно хорошо! Очень жаль, если Николай от тебя отстанет, т. к. Папа рассчитывает на его приезд сюда и постоянно об этом говорит. Во всяком случае, пусть Николай напишет Папа письмо, и милое письмо, как он умеет быть милым, когда он этого хочет. Надеюсь, что вы живете в мире и согласии и все маленькие недоразумения забыты. Согласие между вами – большое для меня утешение, подумайте оба об этом и старайтесь это не нарушать. Мы приехали сюда на автомобиле из Бахчисарая и ехали почти столько же, как на лошадях, т. к. приходилось двигаться вперед очень осторожно благодаря крутым поворотам, <спускам> и подъемам. Мы должны были ехать через Эриклик, что гораздо ближе, но Папа прозевал дорогу, и мы очутились в Ялте – это прибавило нам 12 лишних верст. Обиднее всего то, что наши милые ай-тодорские соседи[202] выехали нас встречать на Эриклик и прождали там два часа понапрасну!.. Вчера мы у них обедали с дядей Петей[203] и Безаком[204], который приехал на несколько дней. Сегодня утром явились Квитки, радостно настроены приездом в Кореиз. Папа у моря, а я осталась дома тебе написать, моему Фелюньке, и хоть мысленно его крепко поцеловать. Без вас обоих Кореиз уныл, и мне нигде не хорошо. Крепко целую. Христос с вами. Мама.

ГИМ ОПИ. Ф. 411 Ед. хр. 35. Л. 101–102 об.

* * *

Петербург

4 ноября 1908

Дорогой мой мальчик,

Папа написал тебе подробно, как устроиться в Москве. Тебе удобнее будет переночевать в городе и на другое утро в 8 ч. поехать прямо в Архангельское к обедне, либо на автомобиле, либо по железной дороге, смотря по погоде. Я все сказала, что следует, Великой княгине[205]. Она тебя раньше 7-го не вызовет[206]. Ты всегда можешь сговориться с Корниловым (Аркадий Петрович)[207] в случае какого-нибудь недоразумения. В Архангельском было дивно хорошо. Могила хорошо устроена и впечатление такое же спокойное, светлое, утешительное!.. Архангельское под снегом удивительно красиво, т. ч. тебе там будет хорошо. Твоя комната не устроена. Можешь этим заняться и устроиться как хочешь. У нас наверху очень хорошо. Комната Папа вышла чудесно. Конечно, надо все устроить поуютнее. Из нижнего этажа выгнать всю китайщину. Напишу тебе о комнатах в другой раз. Здесь не дают мне вздохнуть! Я рада переехать в Царское. Менгден[208] очень доволен, mais tres emotionne[209]. Вотя его ругает, но, конечно, никто на это не обращает внимания. Вчера обедала у нас Сумарокова[210]. Много про тебя говорила. Вообще все о тебе спрашивают с большим интересом! В полку желают тебя видеть. Я в этом теперь убедилась. Так что твое положение вполне от тебя зависит, и ты можешь себя поставить очень хорошо. Для меня все это большое утешение. Твоя убитая лисица очень порадовала Папа. Он об этом всем рассказывает. Миша Сумароков[211]прекрасно учится – З-ий в классе и получил 5 за поведение! Елена[212] мила, ласкова и как будто менее аффектирована. Они поговаривают о приезде в Архангельское на праздники, но я делаю вид, что не понимаю. Сейчас переезжаем в Царское, меня торопят. Крепко, крепко обнимаю тебя, мой милый мальчик. Храни тебя Бог. Мама.

Кланяюсь M-ry Sterning’у. Княгиню Голицыну зовут Мария Дмитриевна <3 слова нрзб>, Дюдюша тебя целует.

ГИМ ОПИ. Ф. 411 Ед. хр. 35. Л. 119–122 об.

* * *

Кореиз

23 сентября 1909

Дорогой мой Феликс,

Уж напугал ты нас всех твоим долгим молчанием!.. 36 часов не было известий от твоего приезда в Лондон! Я так была уверена, что ты не мог забыть послать мне телеграмму, что не могла придумать успокоительной причины и волновалась безумно! Не понимаю, куда девалась твоя телеграмма как она могла пропасть!.. Всю ночь не спала, бедному Папа тоже спать не давала и заразила его своим беспокойством, т. ч. у него сделалась «Schnell-Kataruicheu»! Хорошая была ночь!.. Наконец, в 7 1/2 ч. пришла твоя телеграмма, и весь дом ожил! Валентина[213] тоже не спала, барышни волновались, один тетя Вотя невозмутимо утверждал, что ничего не могло случиться! Tout est bien que fini bien et je suis heureuse que ces angoisses soient passe’s[214]. Нельзя же было предполагать, что именно самая главная телеграмма всего путешествия пропадет! Жду с нетерпением письма. Эта бесконечная даль ужасно гнетет! К 20 сентября приехал к нам Джунковский[215] и так черно нарисовал вопрос о воинской повинности, что я сейчас же отправилась в Ай-Тодор с письмом Будберга[216] и копией Всеподданнейшего прошения. Они все это горячо приняли к сердцу, и т. к. в этот день как раз приехал к ним Государь, то все было живо устроено!

В 6 ч. А[лександр] М [ихайлович][217] был у меня и передал благоприятный ответ.

Просьбу прямо передать, а ее пошлют с резолюцией военному министру помимо всякого Будберга! Надеюсь, что после такого ответа можно успокоиться, но я все-таки буду вполне спокойна только тогда, когда результат будет официальный[218]. Гостили у нас Апраксины и тоже волновались за тебя. 20-го мы обедали в новой столовой. Освещение там прямо фееричное! Удивительно красиво! Была вчера у фрейлин: Ани[219], Шнейдер[220] и т. д., видела старших Великих княжон[221], которые трогательно ласково меня встретили. Все про тебя спрашивают. Здоровье ее[222] опять немного хуже, она очень волнуется предстоящим путешествием его[223], о котором он ничего ей до сих пор не говорил. Едут в Италию на 10 дней без нее. Если бы не Ай-Тодор, прошение, которое находится у Будберга, конечно, не пришло бы вовремя, а в октябре, пожалуй, уже было бы поздно! Погода все чудная, перепадают дожди. Вчера вернулся Краснов[224]. Ужасно жалеет, что тебя не застал. Заикается пуще прежнего! Кутузовы вчера благополучно доехали. Сережа очень жалеет о твоем отсутствии. Марина не будет. Зовут чай пить. Крепко, крепко целую тебя, мой мальчик дорогой.

Храни тебя Бог! Мама.

Мы от Головиной[225] не избавились, она была у Сони[226] и пила с нами чай.

ГИМ ОПИ. Ф. 411 Ед. хр. 36. Л. 23–26 об.

* * *

Кореиз

28 сентября 1909

Дорогой мой мальчик,

Все не успеваю писать, не дают сесть за письменный стол. Твое письмо из Oxford’a нас обоих порадовало и утешило. Как хорошо, что первые впечатления так симпатичны и что во всех отношениях ты чувствуешь себя хорошо. Твой Bishop[227] прямо клад! Как трогательно, что он о тебе до такой степени заботится. Я рада, что у тебя с начала будет хороший товарищ, это так важно и так приятно. Пиши подробно о нем и обо всем вообще. Твое очень быстро устроилось. Государь кроме своей резолюции на прошении приказал послать телеграмму военному министру, т. ч. теперь этот вопрос решен.

Как мне не хотелось прибегать к прошению, но раз твой Жуковский[228] все напутал, надо радоваться, что мы могли воспользоваться соседством, чтобы избавить тебя от такого сюрприза! Вчера был у нас Эмир Бухарский[229] и Извольский[230]. Встреча была очень неожиданна и забавна! Гостят у нас Шиповы и теперь в доме постоянный «va et viens»[231]. Сегодня завтракал у нас кн[язь] Ливен и вел политические разговоры, которые, должно быть, Соне[232] не понравились! Мои «девочки» продолжают меня ревновать, что очень утомительно! Валентину[233] мы проводили до Коккоза. Очень мне жаль, что она уехала. Она тебя любит, что приятно было с ней говорить про тебя! Хороший она человек с чутким теплым сердцем, но напрасно ее заставляют надевать монашеское одеяние! Оно ей никогда не будет к лицу! Папа зовет спать. Обнимаю тебя крепко. Христос с тобой, мой мальчик. Твоя мама.

ГИМ ОПИ. Ф. 411 Ед. хр. 36. Л. 27–28 об.

* * *

Кореиз

21 сентября 1910

Дорогой мой мальчик,

Долго тебе не писала, т. к. чувствовала себя довольно «мизерабельно» после твоего отъезда и не хотела наводить на тебя скуку. Теперь мне гораздо лучше, жизнь опять течет по-прежнему. Я думаю, что в независимости от твоего отъезда на меня плохо подействовал вибрационный массаж руки. Я не переношу это похожее на лечение электричеством, и мои нервы от этого порядочно пострадали; пришлось бросить лечение и пока примириться с больной рукой.

После твоего отъезда погода с каждым днем становится лучше и теплее. Мы пьем чай у моря, куда спускаемся ежедневно пешком. Соседи нас навещают и не проходит дня без гостей. Сегодня обедают у нас харакские жители[234], в том числе и адмирал[235], который тает перед Ольгой Владимировной[236]. Мы вспоминаем вас обоих постоянно и следим за вашим путешествием, радуясь, что оно пока идет так благополучно. Телеграммы и карточки получаются пока исправно и служат мне большим утешением, но главное утешение для меня – знать, что ты не один, а имеешь при себе такого хорошего и милого друга.

Перед отъездом я с ним немного поговорила и еще более убедилась в том, что он действительно редкой души мальчик, не выходя из пределов вполне нормальных людей, которые понимают жизнь других, если даже не всегда разделяют их взглядов. Надеюсь, что ты напишешь мне подробно о Киеве. Меня очень интересует твое впечатление, вспоминая, как понравился Киев Николаю! Мне всегда так хотелось там побывать, боюсь, что теперь никуда не поеду с моим глупым здоровьем.

25-го. Письмо мое лежит уже четыре дня, и я все не успеваю его докончить. Эти дни были довольно суетливы. Завтракали всей компанией в Хараксе. Поили чаем Эмира Бухарского, который спрашивал о здоровье «наследника», принимали гостей из Ялты: Ливена, Янова, Думбадзе[237] и т. д. Одним словом, целый день проходил в суете, а потом уже я с усталостью засыпала. На днях получила трогательную телеграмму от Императрицы А[лександры] Ф[едоровны], которая, не имея от меня известий, беспокоится о моем здоровье, и я ужасно была тронута и совестно мне стало, что не исполнила до сих пор обещания написать! Конечно, пришлось сейчас же ответить поподробнее и подлиннее, что тоже отняло время от твоего письма. Сама она говорит, что чувствует себя хорошо. Имеешь ли известия от Е.В.? Помни разговор на Ордынке и храни в твоей душе все, что Ел[изавета] Фед[оровна] тебе говорила. Воображаю радость Маши Васильчиковой[238] видеть вас у себя! Она написала мне восторженное письмо и хвалит тебя страшно! Надо же было и Исакова[239] встретить! Удивительно, как свет всегда сходится клином! Получила такое милое письмо от Hamilton’а[240], что совсем тронута теми хорошими чувствами, которыми оно полно. Отвечу ему на днях. Рада буду знать тебя на месте, все-таки спокойнее, а пока обнимаю моего дорогого мальчика от всей души. Храни тебя Бог! Мама.

ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 37. Л. 31–34 об.

* * *

[Кореиз]

23 октября 1910

Дорогой мой мальчик,

Получила твое письмо, которое очень порадовало и успокоило меня. Понимаю, что ты не любишь писать слишком откровенно, письмо может затеряться и попасть в другие руки, но условно можно всегда объясняться, не называя никого и не определяя ничего, а то, если писать исключительно о фактах, то получается очень холодная и пустая корреспонденция, которая не может душевно удовлетворить. Я рада знать, что ты занят и что новый предмет тебя интересует. Убеждена, что ты чувствуешь себя гораздо лучше, когда ты работаешь мозгами! Я же не особенно важно себя чувствую, то лучше, то хуже, то сильнее, то слабее, верно, теперь так и будет. Погода, наконец, поправилась настолько, что у нас теперь второе лето. Пишу тебе на балконе в летней блузочке, и то жарко! Вера Квитка приезжала, муж будет на днях[241]. Гавеман[242] женой гостят у нас уже неделю – завтра уезжают. Виктор Паулуччи[243] приехал к нам из Балаклавы на 24 часа, скоро вернется с женой[244] и матерью на несколько дней.

25-е. Мое письмо пролежало в бюваре, и я не успела его докончить. Сегодня так жарко, что мы от солнца спрятались в комнаты! Папа поехал в Коккоз на освящение мечети, взял с собою Николаева[245], Гавемана, Думбадзе, Гвоздевича и Краснова. Мы, «три грации», остались дома. До свидания, мой дорогой мальчик, крепко целую тебя. Храни тебя Бог! Мама.

Бедный Голохвастов скончался! Старая Исакова тоже.

ГИМ ОПИ. Ф. 411 Ед. хр. 37. Л. 45–46 об.

* * *

Царское Село

18 февраля 1911

Милый мой мальчик,

Пелагея очень тебя просит привезти для меня такой пенальчик для моих золотых вещей. Она вырезала приложенный рисунок из «Lady’s Pictorial № 24 прошлого Christmas. Очень умно, что ты собираешь товарищей по вечерам для чтения вместо игры в карты! Я убеждена, что у вас времени для занятий достаточно, но думаю, что все-таки веселье преобладает, а должно было быть наоборот. Опиши подробно твой завтрак с Баттенбергами[246]. Меня очень интересует знать, как все это прошло.

21-го. Письмо мое лежало неоконченным несколько дней! Папа меня опять так напугал вторым плевритом с левой стороны, что я сама была не своя все это время! Эта противная инфлюэнца ползет с одного места на другое и устраивает все новые сюрпризы! У Папы такие боли были в боку, что пришлось Боткина[247] вызывать в 2 ч[аса] ночи! Он вымазал его иодом и стало легче, но следующую ночь Папа провел тоже тревожно, и вид у него был такой вялый и грустный, что я чуть не послала тебе телеграмму! Я все боялась за сердце, и Боткин, кажется, тоже. Теперь, слава Богу, температура нормальная и, если все пойдет благополучно, можно будет встать через два дня. Сейчас Вотя у него сидит, и они играют в карты! Я, конечно, продолжаю дома сидеть, а после этой тревоги чувствую себя избитой! До свидания, мой дорогой мальчик. Крепко тебя обнимаю. Как я буду рада, когда ты вернешься! Не лучше ли тебе ехать на Москву? Храни тебя Бог! Мама.

* * *

Кореиз

22 ноября 1911

Мой дорогой мальчик,

Неужели правда то, что тебе рассказали про Фафку. Несчастная она! Что же думает ее сестра Egerton? Ты не пишешь, где Фафка находится. Хочу ей послать телеграмму. У нее в Париже живет богатая тетушка Лобанова, к которой она постоянно ездила. Не думаю, что родственники, как бы они к ней ни относились, допустили ее до нищеты. Этого быть не может. Удалось ли тебе устроить что-нибудь для Шуры Муравьевой[248]? Как раз был удобный момент во время пребывания Великой княгини Марии Павловны в Лондоне.

Я того Нарышкина, который сошел с ума, не знаю. Тот ли это, который ухаживал за Ириной Лазаревой2? Его отец всегда был сумасшедшим, так что это не удивительно, но все-таки ужасно! Папа сказал, что решит день отъезда на этой неделе. По всему видно, что мы раньше 7-го декабря не двинемся, т. к. приличнее для Папа оставаться здесь к именинам Государя, раз у него другой службы не будет, кроме свитской. Это официально должно решиться на днях. Мне хотелось быть 6-го в Архангельском, но раз это не выходит, то все равно, когда выезжать отсюда. Не понимаю удовольствия останавливаться в Берлине. Из-за материи право не стоит, а, по-моему, тебе гораздо приятнее проехать прямо в Петербург и там остаться два дня в ожидании нашего приезда в Москву (вероятно 9-го), куда ты можешь прибыть утром того же дня или накануне. Как хочешь. В Петербурге ты кое-что можешь устроить, чтобы комнаты твои были бы готовы, хотя отчасти, к нашему приезду из Милятино. До какого числа ты можешь остаться, ответь телеграммой.

Если найдешь красивый и вместе с тем простой прибор для курения за обедом, то привези. Хорошо бы иметь два прибора одинаковых. Из Парижа прошу мне привезти[249] шляпы от Canulle и сапожки от Hellatern’а (3 пары). Все это будет готово к твоему приезду. Если найдешь красивый прозрачный шарф, mauve clair[250] с блестками или вышивкой того же тона – привези. Крепко обнимаю. Храни тебя Бог. Мама.

* * *

Петербург

12 февраля 1912

Дорогой мой мальчик,

Какое нахальство тебе писать как лучшему другу. Когда она видела тебя всего один раз в жизни! Странные и грустные события совершаются ныне! Мы переживаем тяжелое время, и я тебе не пишу потому только, что невозможно в письмах все передать! Будь осторожнее в твоих письмах, т. к. все читается. Очень тебя прошу держаться подальше от семьи «мигалкиных»[251]. Они играют в этих событиях ужасную роль, ты все это даже не подозреваешь, верь мне на слово, пока не увидимся и не передам тебе все подробно. Ты очень мне недостаешь, больше, чем когда-либо! Душа болит за всех и за всё, а помочь немыслимо[252]. Что тебе сказала принцесса В[иктория]? Боюсь, что она тебя вызвала, чтобы выяснить личное дело, по которому я продолжаю получать письменные поздравления[253]. Как все это глупо и неприятно! Хорошо, что здесь высокие родственники[254] заняты другим теперь и им не до того! Думаю, что любезность в посольстве основана на газетных слухах, касающихся тебя? Присланные cartes postales[255] с изображением пантомимы очень красивы, она похожа на Е[лизавету] Ф[едоровну], но нахожу настоящим кощунством устраивать такие представления в такой обстановке! Надеюсь, что злополучный счет Lady Jackwill наконец уплачен тобой! Непонятно, куда этот счет девался! Я его послала Гавеману в запечатанном конверте, по крайней мере три недели тому назад с подписью красным карандашом: «Прошу немедленно уплатить по телеграфу». Он ничего об этом теперь не помнит, но счет найти не мог! Жаль, что ты давно уже не догадался его уплатить твоими деньгами. Это такой пустяк! Мы все сидим в Петербурге. Такие стоят холода, что не хочется двигаться! В поле на днях было 35˚. Папа плохо переносит холода и ежится, хотя, слава Богу, совсем здоров. Сиротин его видел и остался очень доволен. Пришла мне телеграмма в день скачек. Я все беспокоюсь вдали! Не говори, что я тебя забыла, потому что редко пишу! Если бы ты знал, как много и часто тебя вспоминаю! Так бы хотелось с тобой душу отвести. Крепко, крепко тебя обнимаю. Храни тебя Бог! Мама.

Пришли мне фотографию твоего знаменитого бульдога! Маношка здравствует.

* * *

Царское Село

23 февраля 1912

Милый мой мальчик,

Ваша забастовка меня очень беспокоит! Умоляю тебя не дожидаться последнего срока и выезжать при малейшей опасности застрять. Ты, вероятно подъедешь к 11 марта или проедешь через Париж, что было бы для меня очень удобно, т. к. я поручила Редфорну тебе передать сундук с вещами. Как только приедешь в Париж, дай ему знать по телефону. Очень прошу тебя привезти мне целый кусок проложенной ленты. Здесь ее достать нельзя, а моя цепь для горжетки совсем износилась. Спроси у Cartier, где можно достать такую ленту так как она у него куплена. Если ты успеешь, поищи в Париже соломенные стулья для Коккоза. Они называются, кажется, chaises d’eglise[256] и стоят гроши.

Здесь надо их специально заказывать и за каждый стул просят 50 р. Так как их нужно несколько дюжин, то я думаю, что даже с провозом они будут стоить гораздо дешевле. Если тебе не удастся купить эти стулья, то привези мне каталог, с которым мне легче будет их выписать. Не забудь, пожалуйста, привезти десяток больших абажуров для Коккоза. Ты мало пишешь о твоих занятиях и меня беспокоит твоя суетная жизнь, при которой немыслимо заниматься! Ты говорил, что ты доволен твоим tutor’ом[257], но мне интересно было бы знать, насколько он тобой доволен! Печально, если ты до сих пор не выучился писать без ошибок! Очень рада, что твоя лошадь заболела и что ты скакать не будешь! Твой Punch великолепен и несколько из твоих карточек довольно хороши, но не все. Ты как будто еще похудел? Надеюсь, что это только неправильное освещение виновато! Мы отдыхаем в Царском, где уютно и приятно. Отопление и все ремонты удались на славу Вайтенсу[258]! Я наслаждаюсь своим уютным уголком и чудной уборной. Папа в восторге от своей комнаты, которая очень хороша. По вечерам приезжает Соня Орбелиани, запускаем фонограф по выбору, Орлик демонстрирует петухов и кур, одним словом, зажили настоящей царскосельской жизнью. Мы наши week end’ы[259] будем проводить в Петербурге, т. к. Папа любит обедать в клубе по пятницам, а я люблю всенощную и обедню в нашей церкви, т. ч. по пятницам будем приезжать в Петербург, а в воскресенье обратно сюда. Твои комнаты двинулись вперед, но все готово для последнего твоего решения. Ванная поправлена и будет держать тепло, материю для спальной мы нашли. Ковер будет натянут, т. ч. жить будет уютно, но долго не придется жить в Петербурге, т. к., вероятно, проведем страстную неделю и Пасху в Москве, а оттуда в Крым на один месяц. Пишу тебе ужасные каракули, но очень тороплюсь. т. к. пора обедать, а потом уже писать будет некогда. Все, что касается наших забот о Гр[ишке], в плачевном состоянии. Это какое-то ненормальное ослепление[260]. Какой неприятный у тебя был разговор с К. и с мамашей! Неужели они чутьем не понимали правду! Мне очень жаль, что я с Елизаветой Федоровной об этом не говорила, а как будто молча потворствовала ее желанию! Продолжаю получать поздравления. Пожалуйста, держись подальше от Лярского. У него грязная история (денежная), из-за которой его выставили из Гусарского полка, и вся семья никуда не годится. Зачем они к тебе лезут. Крепко, крепко обнимаю тебя, мой мальчик. Храни тебя Бог! Твоя мама.

Есть ли надежда на венецианский камин?

ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 39. Л. 3–6 об.

* * *

[Кореиз]

3 мая 1912

Милый мой Феликс,

Никаких головок и фотографий не получала и не желаю получать. Я тоже нахожу, que cette plaisanterie la durex trop longtemps[261], и нахожу, что пора тебе понять, на чем должна быть основана твоя будущая жизнь. Я так много тебе об этом говорила, и ты недавно все так хорошо и здраво понимал. Не стану начинать сначала, тем более что ты отлично знаешь то, что я чувствую и думаю. Ты не можешь этого не понять. Неужели после всего, что было, наш покой тебе не дорог! Я всю ночь не спала после твоего письма, и чувство этой бесконечной дали меня все больше тяготит! Я радовалась ехать в Москву, где все кажется ближе, но благодаря смерти Короля Датского[262] Москва отложена, т. к. императрица Мария Федоровна не может приехать теперь, а делать освящение памятника Александра III без нее неудобно. Здесь все очень довольны остаться дольше в Крыму, где весна только теперь начинается. Тетя[263] остается до 9-го, а Дядя[264] еще дольше, вероятно, столько, сколько родители[265]. Отчасти это очень хорошо и полезно. Говорят, что настроение прекрасное. Харакс приехал, был у нас вчера и завтра у нас обедает. Все обстоит благополучно, Эшаппар[266] великолепен! Кутузовы уезжают послезавтра, к великому огорчению Сережи, которому тут, видимо, страшно нравится! Сергей Оболенский[267] остается еще несколько дней, Николаевы тоже. Платон[268] уехал один и очень тебе благодарен за сведения. Они все трое собираются в Охford в июне и будут тебя просить задержать 4 комнаты в гостинице для них и гувернера Владимира[269]. Целую тебя от всего сердца. Храни тебя Бог! Мама.

ГИМ ОПИ. Ф. 411 Ед. хр. 39. Л. 17–18 об.

* * *

Киссинген

12/25 июня 1913

Дорогой мой Феликс,

Все не собралась тебе написать, т. к. в Париже с утра до вечера бегали по городу, а вчера рано утром выехали сюда. Твое письмо очень ясно показывает, что все у них решено. Мне только не нравится переписка ваша. Я нахожу это преждевременным. Боюсь тоже за Дмитрия[270]. Он тебе говорит все, но так, как он хочет. Перед тобой он чист, а в душе неизвестно, что происходит. Если даже все это устроится теперь, я боюсь за будущее. Вообще, это вопрос с которым нужно считаться. Пока Дмитрий не женится, я не успокоюсь. Что касается семьи Стакелей[271], я продолжаю считать их опасными «друзьями»[272]. Ее письмо сплошная ложь. Как ты это не видишь! Как надо было вывернуться из глупого, гадкого положения и выйти сухими из воды. Она так и сделала, радуясь их ловкости и вашей наивности. Слава Богу, что ты не принял их приношение, еще этого недоставало! Впрочем, лучше с ними не ссориться, а быть осторожным, и им, во всяком случае, не доверять. Когда родители приедут, тебя, наверное, покажут Бабушке[273]. Очень грустно быть вдали от тебя, поговорить и обсудить все ежедневные впечатления! Письмами уже не то выходит! Если ты решил в Соловецк не ехать, то напиши письмо Е[лизавете] Ф[едоровне] – это необходимо. 3-го июля Ирине[274] будет 18 л[ет], боюсь, чтобы к этому дню не подогнали чего-нибудь! Во всяком случае, я надеюсь тебя видеть раньше здесь. Мы, вероятно, останемся в Киссингене четыре с половиной недели. Погода свежая, дождливая. Вся семья Стаховичей здесь – отец, мать и дочь. Алик Пипер и Marion здесь до конца недели. Пока никого другого, слава Богу. Уехали из Петербурга под очень тяжелым впечатлением болезни Платона[275]! Его сразу скрутило так, что он едва ли встанет! Похоже на рак, хотя это слово еще не произносится! Сиротинин очень озабочен и, видимо боится высказаться заранее, но в душе почти не сомневается! Ужасно грустно.

Мне так не хотелось уезжать, бедную Веру бесконечно жалко. Он ждал Сережу с большим нетерпением. Я тебе телеграфировала, но ты никогда не отвечаешь на то, что тебе пишут, т. ч. пишешь и телеграфируешь как будто в пропасть.

Я понимаю, что ты поехал к Hamilton’у по случаю смерти его матери и послала телеграмму туда ему и тебе! Приехал доктор Янсон, иду к Папа. <Нis> остался им, слава Богу, доволен. До свидания, мой дорогой мальчик, крепко тебя целую.

Храни тебя Бог. Мама.

Маркиз в восторге от прелестной «собственной дачи» и не хотел ее покидать. Твоя мебель (кресла, стулья и диван) ореховые мне не нравится. Старая, склеенная, бесстильная дрянь скоро развалится. Не стоило привозить. Лампы хороши. Остальное еще не приехало. Ты ни слова не пишешь о моих Парижских комиссиях?

ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 40. Л. 21–24 об.

* * *

[Коккоз]

30 августа 1913

Милый мой мальчик,

Ты, вероятно, теперь катишь по направлению к Трепору! Буду ждать известий с нетерпением. Сегодня погода лучше, ветер стих, но не жарко! Утром я ходила на постройку и по саду с Красновым, а в 12 ч[асов] поехали к Сеид-бею[276], который живет в старом, типичном татарском доме. К сожалению, он поместил туда ужасную дантистообразную обстановку! Жена его и дети ходят в татарских костюмах, нас угостили кофеем и сластями, но все впечатление портила возмутительная обстановка! Точно вновь позолоченная рама к чудной старой картине! Представь себе, что мое предположение относительно персиков оказалось верным! Помнишь, что я говорила о моем недомогании в Ракитном? Вчера Папа подарил целую корзинку персиков Сеид-бею, приехав домой, вся семья стала их кушать. Дети скушали их благополучно, а Сеид-бей с женой почувствовали себя настолько дурно, что позвали доктора, который констатировал признаки отравления от синильной кислоты! По их рассказам, они чувствовали то же самое, что и я! Так как я заранее об этом рассказывала Грекову[277] – он сейчас же понял, что тут опять виноваты были персики, и что я была права! Как мне неприятно было отравлять своих гостей, я все же очень рада этому случаю, который блестящим образом оправдал мои якобы «воображения»! Теперь меня уже персики не заманят!

II

К завтраку приехала к нам Мария Густавовна[278], сидела и болтала до чая. После чая она уехала, а мы отправились кататься на автомобилях, добрались до старой татарской деревни в горах. Как мы туда заехали на «шайтанских машинах», ведает один Аллах! Произвели страшный фурор, вся деревня высыпала, окружила нас; нашлась там лавочка, еды накупили, гостинцев и разделили ребятишкам, которые были в восторге. Нам устроили овацию и бесконечно кричали «ура!» Было очень живописно! Мы с Красновым затеиваем перестройку Морозовской дачи! Планы и рисунки будут готовы к твоему приезду, и все дальнейшее будет зависеть от тебя. Мечтает он сделать что-нибудь вроде татаро-итальянского empire!!! с зеленоватой черепичной крышей и зелеными ставнями. В комнатах бордюры на стенах и мебель красного дерева, карельская, березовая и т. д., вроде якунчиковской или старой, покрытая ситцем старого образца. Он уже разбил сад кругом со спуском прямо от балкона, и вместе с тем впечатление всей дачи остается то же, что и теперь, но гораздо красивее! Он говорит, что это чрезвычайно интересная задача! И что-то особенное хочет создать! Посмотрим! Расписалась я сегодня! Думаю, что тебе и некогда будет читать мои письма!

Крепко, крепко тебя целую. Храни тебя Бог. Мама.

Читал ли ты статью Менщикова о мозговых клеточках?

ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 40. Л. 37–39 об.

* * *

[Кореиз]

27 ноября 1913

Милый мой мальчик,

Я давно тебе не писала и должна сознаться, что и твои письма довольно редки! Прочитав в «Gaulois» о бале в «Hotel Rity», где после нашей фамилии стояли Бог знает какие ростакуары, мне было так противно все это, что я писать перестала, чтобы не расстраивать тебя моим настроением. Знаю, что ты отчасти не виноват в этой жизни, которую вас заставляют вести в Париже и которая производит здесь на всех печальное впечатление! Но хотя эта обстановка не создана тобою, слава Богу, все же к ней привыкаешь, а для Ирины[279] это яд! Тебе должно быть тяжело присутствовать при этом, т. к. ты не можешь не сознавать пагубный вред этих понятий и примеров, которыми вы окружены. Мария Павловна Шведская[280] тоже печальный пример безалаберной жизни без всяких принципов и основ! Она, кажется, хочет устроиться в Николаевском дворце и жить там как ей сблагорассудится! Но это не может понравиться Вел[икой] княгине, которую она выписала в Швецию, подкупая ее одной только комедией своих, якобы преданных и трогательных чувств. И все это только потому, что она ей была нужна только в материальном смысле и для поддержки после развода! Одно в ней только возбуждает жалость – это ее здоровье, а все остальное laissez aller[281]. Ты мне ни слова не пишешь про Елену Вл[адимировну]. Это меня беспокоит, зная, что она в Париже и что ты не мог ее не видеть. Воображаю, как мамаша извелась, когда ее поздравляли в Лондоне. Видел ли ты ее? Какой ужасный случай с Солдатенковым. Вот что значит ездить как сумасшедший! Удивительно, что уцелела барышня. Несчастный человек! Сколько мучений еще впереди! Где Лулу? Нас страшно перепугала Вера Квитка в день их отъезда! Автомобиль уже стоял на дворе, когда ее схватили такие страшные боли, что она стала корчиться, как будто отравилась! По телефону вызвали всех докторов и оказалось, что это был приступ аппендицита, но без лихорадки. Сейчас же ее уложили в постель, положили лед и дали опиум. На третий день появилась лихорадка при сильных болях, и положение было так серьезно, что хотели ее везти в Ялту на операцию! Я против этого восстала и решила в случае надобности приготовить комнату для операции, понимая, что ее нельзя везти в таком виде. Приезжал Киш и подтвердил мои слова! Мы очень волновались, и бедный Квитка ходил как тень! На следующий день, совершенно неожиданно, процесс остановился, и Киш успокоился, т. к. он очень боялся операции, и она казалась почти неизбежной. Теперь с каждым днем положение улучшается. Она уже стала разговаривать и счастлива, что мучения кончились, и что она вернулась к жизни! Сегодня 6-й день как ей кроме воды ничего не давали. Придется им остаться здесь после нас, вероятно, до праздников, а может быть, и дольше! Постараемся их обставить как можно лучше на нижнем этаже. Сейчас получила твою телеграмму о том, что едете врозь в Данию. Думаю, что это из-за 6-го декабря[282], т. к. они хотят, вероятно, провести этот праздник без тебя. Надеюсь, что впечатление будет хорошее и что Бабушка[283] тебя полюбит. Думаю, что она не сразу к тебе привыкнет, и что первое время ты себя будешь чувствовать не очень уютно. Держи себя более чем корректно, т. к. она очень на это смотрит, в особенности для первого впечатления, и пиши чаще. У нас погода все время стоит хорошая, я давно такой чудной осени не помню! Был у нас Джунковский несколько дней. Николаев уехал. Сумароковы скоро уезжают тоже после Мишиных лавров[284]. Он играет в теннис в Ливадии ежедневно!

Крепко тебя целую, мой дорогой мальчик. Очень тяжело быть так далеко, когда столько накопилось на душе! Храни тебя Бог! Мама.

Очень рада, что нашел хорошего шофера, т. к. капризам <нрзб> нет конца.

ПИСЬМА Ф.Ф. ЮСУПОВА-МЛ. И.А. РОМАНОВОЙ

Москва

[1913]

Вы не знаете, какое счастье было для меня получить Ваше письмо. Когда я был у Вас последний раз, я чувствовал, что Вы хотели многое мне сказать и видел борьбу между Вашими чувствами и Вашим характером. Вы увидите, что скоро Вы победите его, привыкнете ко мне, и мы будем хорошими друзьями. Когда я узнал о том, что Дмитрий[285] был у Вас, то у меня явилось вдруг сомнение, мне показалось, что настала моя лебединая песня и так невыразимо грустно стало на душе. Я невольно подумал: неужели все мои мечты разбиты, и счастье, поиграв со мной, отвернулось от меня – одним разочарованием больше в моей жизни. Получив Ваше письмо, я искренне верю тому, что Вы пишете, и безгранично счастлив.

Храни Вас Господь! Феликс.

Завтра еду в Крым, в начале мая вернусь в Петербург на 2 дня, затем за границу. Пока чем меньше про нас будут говорить, тем лучше.

ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 84. Л. 78–78 об.

* * *

Соловецкий монастырь

[1913]

Дорогая Ирина,

Надеюсь, Вы не рассердитесь на меня, что я Вас называю по имени, но не все ли равно, немного раньше или позже, Я так часто себе его мысленно повторяю, думая о Вас, что в письме к Вам было бы неискренно его пропускать. Тем более что мы решили с Вами иметь искренние отношения без всяких предрассудков.

Вот уже четвертый день как я нахожусь в Соловецком монастыре, живу в келье маленькой, темной, сплю на деревянном диване без всякого матраса, питаюсь монашеской пищей и, несмотря на все это, наслаждаюсь путешествием. Столько интересного тут. Это совершенно самостоятельное маленькое государство, окруженное громадной каменной стеной. У них есть свои корабли, свой флот, настоятель монастыря – король и правитель этой маленькой страны на далеком севере, окруженной бушующим морем.

Как странно попасть сюда после всех наших разговоров о нашей заграничной жизни, это так все различно, что даже нельзя сравнивать. Весь день осматриваем окрестности, удим рыбу в громадных озерах, которых здесь около 400 и все они соединены каналами, т. ч. можно часами по ним ездить, переезжая из одного в другое. Великая княгиня[286] все больше в церкви уже с 5 часов утра. Службы длятся тут по 5–6 часов, я был раз, и с меня этого раза довольно. Пока она молится, я ловлю рыбу и прихожу уже к самому концу. Много тут схимников в удивительных костюмах. Спать тут совсем невозможно, звонят и день и ночь в колокола, сотни ручных чаек, которые орут не переставая и прямо влетают в комнаты, а самое ужасное – это клопы, которых легионы и они беспощадно кусают. Пища ужасная и всюду торчат и плавают длинные монашеские волосы. Это так противно, что я питаюсь только чаем и просфорой. По вечерам много читаю, думаю о Вас, о наших разговорах, а также о том, что скоро Вас увижу. Теперь я вижу, как трудно мне жить без Вас, и меня все тянет туда, где Вы. Как странно судьба сводит людей. Думал ли я когда-нибудь, что в Вашей маленькой, неопытной головке уже существуют такие установившиеся взгляды на жизнь и что мы с Вами эту жизнь понимаем и чувствуем одинаково. Таких людей, как мы с Вами, очень мало в этом мире, и понять нас другим почти невозможно. И Вы и я в общем глубоко несчастливы. Мы оба думали, что нас никто не понимает, и что только мы так чувствуем. Мы с Вами встретились и сразу почувствовали каким-то сверхчутьем, что именно мы друг друга поймем, что доказал наш вечерний разговор в саду. Я уверен, что мы с Вами будем так счастливы, как еще до сих пор никто не был. Наше счастье должно заключаться в общности наших взглядов и мыслей и исходящих из них действий, которые должны быть только известны нам одним и никому другому. Мы будем это хранить как святыню и даже наши лучшие друзья не будут подозревать, что именно служит залогом нашего счастья. Много еще хочется Вам сказать, но думаю, что на все это у Вас не хватит терпения, чтобы прочитать. Посылаю Вам фотографии, а также графине.

Ваш преданный Феликс.

ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 84. Л. 102–103.

* * *

Получил Ваше письмо и глубоко возмущен поведением Дмитрия. Как это подло и нечестно. Меня тоже сердит, что из-за этого Вы имеете неприятности. Получивши мое письмо, телеграфируйте мне, сколько Вы останетесь в Париже и когда приедете в Лондон. Я с нетерпением жду Вашего приезда, и даже Лондон мне в тягость без Вас. Я бы давно уже приехал в Париж, но не знаю, как посмотрят на это Ваши родители. Приехать тайно, все равно узнают, и видеться с Вами будет трудно. Императрица Мария Федоровна у Lady Ripon увидела мою фотографию, взяла ее, долго рассматривала, понесла ее Королеве

Александре, и они долго о чем-то разговаривали. Вообще, она мною интересуется и с многими про меня говорит. Я думаю, это хороший признак. Вы себе представить не можете, как ужасна эта неизвестность и все, что я теперь переживаю. Мне иногда так безумно хочется скорее Вас увидеть, с Вами говорить, что я готов сейчас сесть в поезд и поехать туда, где Вы находитесь. Напишите мне хоть два слова из Парижа. Мне тоже очень многое Вам нужно рассказать. В Соловецк я, конечно, не поеду и буду ждать Вашего приезда.

Узнайте, где Вы будете жить в Лондоне и сколько времени. Теперь меня гостит Мая Кутузова с мужем. Мы завтра едем к аспиду. Один я к ним не хочу ехать. Я был у них в Париже и говорил с матерью, и выяснил раз навсегда наши отношения. Она нас иначе, как «My dear child»[287]не называет.

Жду с нетерпением от Вас известий.

Ваш преданный Феликс.

ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 84. Л. 99-100.

* * *

[1913]

Приехали вчера в 1 1/2 <нрзб.>. Была чудная ночь. Все время думал о Вас и вспоминал наши разговоры. Так тяжело было сознавать, что все дальше и дальше я уезжаю от Вас. Ваша мать перед отъездом со мною говорила и спрашивала, как наши дела. Я ей ответил, что касается меня, то я решил бесповоротно и думаю, что Вы тоже окончательно решили.

Она меня попросила вернуться как можно скорее. Сказала, что в октябре, наверное, поедете все в Крым.

Я никогда не забуду наш вечерний разговор. Многое для меня было неожиданным, и я так безгранично счастлив, что мое предчувствие к Вам оправдалось, и что Вы оказались как раз таким человеком, как я хотел, что Вы были.

Пишите почаще, это Вас приучит высказывать Ваши мысли, а мне доставит громадное удовольствие.

Должен заканчивать письмо, а то опоздаю на поезд.

Буду ждать с нетерпением Вашего письма. Скажите графине, чтобы она не забыла написать насчет моего дома, обратиться надо к нашему главному управляющему: Людвиг Робертович Гавеман, Мойка, 92.

Ваш преданный Феликс.

ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 84. Л. 104-105

* * *

[1913]

Дорогая Ирина,

Это прямо ужасно, что Вы наделали! Вот что значит прыгать через клумбы.

Мне так грустно, что Вас не увижу, т. к. завтра рано утром еду в Париж, чтобы найти фотографа для Вашей несчастной ноги. Я знаю, как это больно и как Вы страдаете, у меня было в этом роде в прошлом году, и я пролежал около двух недель.

Когда я приехал, пришла Ваша мать и объявила мне эту грустную новость. Доктор Collin тоже пришел, и мы далее сидели и обсуждали, что делать. По-моему, Collin похож на фокусника и у него грязные ногти.

Надеюсь, что путешествие на автомобиле Вас не очень утомит. Я Вас встречу в Carlton’е. Если бы Вы знали, с каким нетерпением я жду Вас снова увидеть и как ужасно тяжело мне, только что приехав, снова уезжать, не повидавшись с Вами. Одно утешение, что я еду для Вас.

Должен кончать, а то опоздаю на поезд.

До скорого, и будьте ради Бога осторожны.

Ваш преданный Феликс.

ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 84. Л. 83-84

* * *

[Архангельское]

[1913]

Дорогая Ирина,

Сегодня уезжаем из Архангельского в Москву на 2 дня. Затем в Курское имение на неделю. Это совершенно необходимо, и я никак не могу от этого отделаться. Меня ужасно мучает, когда Вы пишете, чтобы я приехал скорее. Я сам об этом только и думаю, когда снова увижу Вас? А вместе с этим я должен сидеть тут, и это бессилие и невозможность делать то, что хочется меня очень изводят. Когда я Вас увижу, я Вам все расскажу, и Вы меня поймете. В Treport я приеду 1/14, 20-го сентября (наш стиль) мне нужно быть обратно в Крым, т. к. это день рождения моей матери. Для этого мне надо будет выехать из

Парижа с Nord Express в субботу 14 сентября. Я надеюсь, что все-таки останусь дольше и пропущу этот день.

Получил Ваше письмо. Когда возвращается Ваш отец, и едете ли Вы в Крым? Ольга Владимировна[288] едет тоже в Париж. Это очень хорошо. Вы начали гораздо лучше писать. Я сравнил Ваше первое письмо и два последних – громадная разница. Я перевернул в Архангельском весь дом кверх ногами, и у меня масса разных планов, которые со временем я хочу исполнить. Это очень забавно этим заниматься, надеюсь, Вы тоже любите строить и устраивать дома. У меня снята масса фотографий. Я их захвачу с собой.

Сейчас зовут обедать, и я спешу закончить письмо, чтобы оно пошло скорее на почту, которая сейчас уходит в Москву.

Всего, всего хорошего, и верьте, что я глубоко несчастен вдали от Вас.

Феликс.

ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 84. Л. 96-97

* * *

Петроград, 20 ноября 1916 г.

Дорогая моя душка,

Благодарю очень за длинное письмо. Я так был рад получить его. Я ужасно занят разработкой плана об уничтожении Р<аспутина>. Это теперь прямо необходимо, а то все будет кончено. Для этого я часто вижусь с М<арией> Гол<овиной> и с ним. Они меня очень полюбили и во всем со мной откровенны. Он все меня зовет с ним ехать к цыганам. На днях поеду в «Deguisata». Ты должна тоже в этом участвовать. Дмитрий Павлович обо всем знает и помогает. Все это произойдет в середине декабря. Дм<итрий> приезжает 6-го, а если кн<язь> выедет 12, то как раз будет вовремя. Как я ни хочу тебя поскорее видеть, но лучше если бы ты раньше не приезжала, т. к. комнаты будут готовы 15-го декабря, и то не все, а наверху все расстроено, т. ч. тебе негде будет остановиться. Ни слова никому о том, что я пишу, т. е. о наших занятиях. Видел Алека. Он женится на <Гопнер? >. Кн<ягиня> Голицына разводится и выходит замуж за какого-то неизвестного князя. Алека видел только минутку. Он уехал в Москву. Свадьба в феврале, затем они едут в Тифлис. Посылаю тебе некоторые вещи Ламановой. Пальто прелестное, только она забыла сделать карманы. Надеюсь, тебе все понравится. Какая прелесть серое платье с мехом. Скажи моей матери, прочитай мое письмо.

Крепко целую тебя и Беби, храни Вас Господь.

Феликс

* * *

Петроград, 27-е декабря 1916 г.

Моя дорогая душка!

Какое счастье твое длинное письмо. Я его тоже получил вечером и долго не мог заснуть, все думал о тебе. Ты прямо не знаешь, как ты мне не достаешь именно теперь, когда вся моя голова прямо разрывается на части от всяких мыслей, планов и т. д. Так хочу все тебе скорее рассказать.

Если ты поедешь в Киев, то Беби, во всяком случае, поедет прямо в Петроград с Папа и Мама. Не засиживайся в Киеве, твое присутствие в середине декабря необходимо.

План, про который я тебе пишу, разработан детально, уже 3/4 сделан, остался финальный аккорд, и для этого ждут твоего приезда. Это единственный и верный способ еще спасти положение, которое почти безвыходно. Конечно, ни слова никому. Маланья тоже участвует. Ты будешь служить приманкой. Понимаешь? Поэтому, чем раньше ты приедешь, тем лучше.

Что касается Мими, то он просто самый отъявленный мерзавец. Я говорил с Соф<ей> Дмитр<иевной>, что думает о нем ее сестра, которую он восхваляет, и она сказала, что ее сестра самого скверного о нем мнения, и все время предупреждала, что кончится скандалом. Я удивляюсь тебе, что ты позволяешь так над собой издеваться, он прямо сволочь самой первой пробы, и все его письма дышат ложью и лицемерием. Ты не должна ему ни слова отвечать и ничего не просить для него у твоей матери. Ты не имеешь права ее так подводить, а если она такая добрая и все-таки хочет его устроить, то ты должна ее отговорить. Есть люди, которые, правда, нуждаются в помощи, и этой помощи больше заслуживают, чем он. Мы довольно сделали для него, больше, чем кто-либо на нашем месте, а продолжать протежировать человека, который в душе над нами смеется и пользуется нашей добротой, я нахожу глупо и бессмысленно. Смирнов, может быть, больной человек, но, во всяком случае, в денежном отношении он порядочный. Вот что я об этом думаю и не допускаю, чтобы ты думала иначе. То, что моя мать пишет про тебя, меня радует. Она тебя ужасно любит, и ты ее обворожила в самом прямом смысле.

Сашу и Левона я видел только два раза. Я так занят, что никого не вижу и никуда не езжу. Они очень счастливы. Я их все время уговаривал переехать на Кавказ. Какой мерзавец <нрзб.>, я был уверен, что он будет мстить Алеку. Алек теперь в Москве и сегодня возвращается сюда с невестой и ее родителями. Свадьба уже решена в феврале в Москве. Княжна Голицына мне написала и спрашивает меня, осуждаю ли я ее или нет.

Рецепт мазуки и другие письма я получил. Вчера отвез твое котиковое пальто Всеволодовой. К твоему приезду все будет готово. Прошение Ильина и другие ты разорви. Совсем лишнее просить за незнакомых людей.

Очень рад, если ты иногда ночуешь в Ай-Тодоре. Это даже лучше, меньше приходится таскаться взад и вперед. Если бы это было где-нибудь в другом месте, то я был бы против.

Ужасно жаль, что ты не можешь потолстеть, что же делать, значит не судьба.

Очень прошу тебя свеситься и телеграфировать мне. Как скучно, что пропал сундук, я распорядился, чтобы его нашли. Андрюша был в Финляндии у Эльзы и вернулся очень грустный. Говорят, ей плохо и что она долго не протянет. Ирина здесь, лечится у доктора Манухина. Зыбиуса и Кити я совсем не вижу. Раз как-то был вечер у Зыбиуса в честь Фед<ора> Фед<оровича>, я тоже был и пел. Фед<ор> Фед<орович> был очень смущен. Вреден мне все больше не нравится, в него влюбилась гувернантка Зыбиуса. Очень забавно.

Пишу тебе несколько дней это письмо, все жду оказии.

Вчера был грандиозный вечер у Зыбиуса. Масса народа и пел <нрзб.>. Я в последний момент остался дома и лег в кровать, т. к. очень устал и чувствовал себя бегово. Сегодня уезжает Андрюша, очень грустно, он так еще не подготовлен к самостоятельной жизни. И еще совсем ребенок.

Крепко целую тебя, моя дорогая душка. Господь с тобою. Феликс.

Ради Бога, будь осторожна в путешествии и не простужайся.

* * *

Петроград, 8 декабря 1916 г.

Дорогая моя душка,

Твое письмо меня не так огорчило, как обрадовало. Факт тот, что ты так мне во всем искренне признаешься, меня очень тронул, и я это очень ценю, зная твой характер.

А не огорчило меня оно потому, что то, что ты теперь переживаешь – есть результат всего, что происходит. Затем у тебя нет около твоего Фелюни, с которым ты можешь поделиться мыслями, которые тревожат твою душу. Все это пройдет также скоро, как и пришло.

Я выезжаю 17 или 18, т. ч. скоро увижу мою маленькую душку, о которой все время думаю, и без которой мне очень тяжело и одиноко. Приеду в Крым с радостью, и гораздо больше предпочитаю провести праздники вдали от этого поганого Петербурга. Только что получил твою телеграмму о ложках. Прости меня, я забыл. Фаберже почти не работает, совсем нет мастеров, т. ч. я думаю, что он не смог бы что-нибудь сделать.

Комнаты наши подвигаются, все с каждым днем красивее и красивее. Репетиции идут благополучно. В общем, еще осталось немного, и тогда можно будет вздохнуть свободнее.

Какое будет счастье опять быть вместе. Ты не знаешь, как я тебя люблю. Крепко тебя целую, моя дорогая душка, Господь с тобою. Вспоминай о нем, когда тебе тяжело, будет легче.

Феликс

Пришли 16-го телеграмму, что ты заболела и просишь меня приехать в Крым – это необходимо.

ПИСЬМО А.А. ГЕЙДЕН Н.Ф. СУМАРОКОВУ-ЭЛЬСТОНУ

[1908]

Милый Граф,

Очень рада была получить Ваше письмо и узнать, как обстоит дело, нас интересующее. Мы были все это время в полной неизвестности. от нас все скрывали. Слухи в городе были так разноречивы, что верить им было невозможно. Я вас всегда считала джентльменом в полном смысле слова и очень рада, что не ошиблась, хотя все осуждают Ваше поведение. Вполне понимаю, что Вам трудно действовать иначе из-за Ваших родителей. В том, что их старались убедить, что Марина вернется к графу Мантейфелю, неверно, и было бы, я думаю, лучше, если бы они знали, что этого никогда не будет.

Насколько я знаю свою дочь, я могу с уверенностью сказать, что это дело кончено и чем скорее оно будет выяснено, тем лучше. Вчера она имела тяжелый разговор с Отцом, который требовал решительного ответа относительно того, что она думает делать. Марина объявила, что никогда не вернется к графу Мантейфелю и будет просить ей дать развод немедленно. Отец убедился, что она серьезно относится к делу, обещал ей не препятствовать и не убеждать графа Мантейфеля, что Марина может к нему вернуться. Бедная Марина много вытерпела от семьи, особенно от Отца, который ежедневно старался ей внушить, что она опозорила семью, и даже собрался ее выдать за психопатку, настойчиво добивался, чтобы она согласилась жить в санатории, на что она наотрез отказалась. Я прямо возмущена до глубины души поведением родственников, которые вместо того, чтобы стараться заступиться за нее, всячески желали ей вредить. Каждый раз, что Отец хотел Вас во всем обвинить, Марина отстаивала Вас, стараясь всю вину на себя возложить. С ее отъезда из Парижа Марина неузнаваема, стала ужасно грустная, задумчивая и нервная. Со мною избегает говорить, предпочитает оставаться одна. Разлука с Вами, по-видимому, ей страшно тяжела. Вижу, что в этот раз она Вас действительно полюбила, и я уверена, что уже не детскою любовью. Теперь все собрались в Петерб[урге], а именно: граф Мантейфель, его родители, барон Траубенбергер и граф Дмитрий Гейден[289], который тоже приехал из Подолии. Каждый полк остался недоволен составленным протоколом, нашел его недостаточно выясненным и потребовал графа в Красное Село для объяснения дела. Хотя секунданты вынесли заключение, что честь Марины не затронута, тем не менее общественное мнение не в пользу ее, и она, к сожалению, сильно скомпрометирована. Завтра Марина увидит графа Мантейфеля и будет его просить согласиться на развод. Откладывать это на три месяца нет смысла, это только даст лишний повод всевозможным толкам. Много думала о Вас, милый граф. Могу себе представить, как Вам было тяжело переживать и выносить семейные неприятности. Мне страшно жаль княгиню. Глубоко сочувствую ее горю. Что я пережила, один Бог ведает! Ни минуты отдыха, прямо так заклевали. Один только Андрей Кнорринг[290] относится сердечно, старается нас защищать, но ему за это сильно попадает. Надеюсь, Вы мне еще напишете, чем доставите большое удовольствие. Глубоко уверена, что все останется между нами. Крепко жму Вашу руку.

Искренно преданная Вам графиня А.Гейден.

Выборг, Юстина.

ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 51. Л. 8-11 об.

ПИСЬМА М.А.МАНТЕЙФЕЛЬ Ф.Ф.ЮСУПОВУ-МЛ.

[до 22 июня 1908]

Милый Феликс,

Я умоляю вас, сделайте все, чтобы Николай не приехал бы теперь с Вами в Петербург, объясните это Вашим родителям, и пусть он до осени остается за границей, это просто необходимо, это совсем не глупости, это очень серьезная просьба, и мама хотела сама написать Николаю, но она лежит в постели и просила, чтобы я вам это написала. Знаете, милый, что здесь все известно: наш ужин накануне свадьбы, моя переписка с Николаем, Ваш приезд в Париж, знают, что мы вместе завтракали, обедали, ходили в театр, знают, что Мама уезжала, и я оставалась одна с Вами, и все еще это так исковеркали, так преувеличили, что говорят такие мерзкие вещи, что прямо голова ходит кругом.

Мой Отец, когда я пришла к нему, прямо сказал: «Ты, наверное, думала. Что все можно скрыть, да ты знаешь, что все знают всё, ты ничего не можешь отрицать, только говоря правду, ты можешь остановить ложные слухи, ведь ты знаешь, что даже Государь узнал все и я должен был ему рассказать все, что знал». Подумайте, они рассказывают в городе, что я жила с Вашим братом, и еще другие гадкие вещи. Говорят, я опозорила моего мужа, его имя, мою семью, а Ваш брат опозорил свою семью, раз вел себя ниже всякой критики.

Конечно, все это неправда, но ведь доказать это трудно, а все так возмущены, что, если Николай приедет, он непременно будет нарваться[291] на скандал, и еще не избежит дуэли. Мой муж приедет через неделю сюда, его родные тоже, полк принимает большое участие, будет подбивать на дуэль, и кончится очень плохо. Все офицеры знают про ресторан, возмущены Николаем и твердят, что здесь затрагивается честь полка и т. д.

Меня на днях выселяют из Петербурга, ради Бога устройте так, чтобы Ваш брат тоже здесь не появлялся, тогда злые языки успокоятся, и к осени все позабудется. Пожалуйста, разорвите мое письмо и не говорите, что я Вам писала, т. к., в общем, я не имею права к Вам писать, и если это узнают, будут лишние неприятности, а их и так много. Напишите непременно поскорее. Всего хорошего.

Марина

* * *

[после 22 июня 1908]

Милый Феликс,

Простите, что я Вам пишу, но Вы не будете так жестоки и не отвернетесь от меня теперь и выслушаете то, что я хочу Вам сказать, если не для меня, то в память Николая. Феликс, я приехала сюда, чтобы молиться у гроба Николая. Мне запретили приехать, но я не могла послушаться. Я знала, что не могу быть на панихидах и отпевании, я знаю, что даже не увижу его могилу, т. к. она будет у Вас в Архангельском, но я надеялась, что увижу его поздно ночью, когда, может быть, никого из Ваших родителей там не будет. От меня скрыли его смерть, боялись сказать мне сразу, и я приехала слишком поздно – гроб уже заколотили. Но, Феликс, я должна приложиться к его гробу, я не могу, не могу этого не сделать, я останусь в городе, пока его не увезут от меня в Москву, но я должна видеть его гроб, помолиться на нем. Вы должны понять это, Феликс, и помочь мне. Устройте это как-нибудь ночью, когда хоть на час все будут у Вас спать, помогите мне пробраться в церковь, пожалейте меня, Феликс, сделайте это для меня, сделайте для Вашего брата, если Вы его любили. Ведь поймите, что я была для него самое близкое существо на земле, Вы даже не знаете, как он меня любил и как я его любила, Вы не можете понять, что мы были друг для друга, один Бог знает, как мы любили. Ведь все, что Вы сделаете для меня, Вы невольно делаете для него, Феликс, дух его 40 дней будет еще с нами, он будет знать, что Вы сделали, и Бог Вас Благословит. Если у Вас есть сердце, Феликс, то в память Николая Вы это сделаете. Потом там есть еще вещи, Феликс, которые никто не должен иметь, кроме меня, да они имеют значение только для нас двух. Эти вещи, умоляю Вас, достаньте и отдайте мне, и Вы исполните только его желание. Это – мои письма, которые пришли после его смерти, остальные он, вероятно, сжег, мою фотографию, если он не успел ее сжечь, медальон в виде сердца с моими волосами, другой талисман в виде круглой монеты, его старый купальный халат, соломенную шляпу, которую я ему купила в Париже, круглую черную щетку, которой я ему чесала волосы, один носовой платок, одну пару чулок, один костюм, если можно коричневый, старый кожаный портсигар, фальшивую жемчужную булавку, которую мы вместе заказали в Париже, старые ночные туфли, книгу Апухтина, но которой он учил меня выразительно читать, и его фотографию. Ведь все эти вещи для меня святыня, Феликс, и Вы их меня не лишите. Письмо, которое он написал мне перед смертью, я уже получила через моего отца, чудное письмо, Феликс, если бы Вы могли его прочитать, Вы бы поняли, что я была для него и что он был для меня, и простили бы меня. Дай Бог Вам всего, всего хорошего в жизни.

Марина.

ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 60. Л. 17-18

ПИСЬМО Н.Ф. СУМАРОКОВА-ЭЛЬСТОНА М.А. МАНТЕЙФЕЛЬ

[22 июня 1908]

Дорогая моя Марина!

Если когда-нибудь это письмо попадет к тебе в руки, меня не будет уже в живых. Я теперь глубоко сожалею о том, что писал тебе последний раз из Парижа. Я верю тебе, верю, что ты меня любишь, и последнею моею мыслью – была мысль о тебе. Надеюсь, что ты мне веришь, т. к. я не стал бы тебе лгать перед смертью.

Я тебя любил, моя маленькая Марина, за то, что ты не похожа на других, что ты не захотела думать и поступать, как это делали другие, и смело шла вперед той дорогой, которую ты находила правильной. Таких людей в обществе не любят, их забрасывают грязью, в них кидают камнями, и тебе, слабой, маленькой женщине, одной не совладать с ним. Твоя жизнь испорчена так же, как и моя. Мы встретились с тобой на наше уже несчастье и погубили друг друга. Ты никогда не будешь счастлива, т. к. вряд найдется другой человек, который так поймет тебя, как сделал я. Я тебя понял тем легче, что у нас масса сходных с тобою сторон. Как мы могли бы быть с тобой счастливы. Прости меня за то, что мое письмо не вполне стильно, что некоторые фразы не вяжутся с другими, но я пишу, что думаю, нисколько не обращая внимания на слог.

Мне страшно тяжело, что я не вижу тебя перед смертью, не могу проститься с тобой и сказать тебе, как сильно я люблю тебя. Подумай, как ужасно идти умирать за тебя и даже не знать, думаешь ли ты обо мне в это время.

Марина, дорогая моя Марина, ты не знаешь, как я люблю тебя. Теперь около 5 часов, через 2 часа за мной заедут мои секунданты и увезут меня, я никогда, никогда больше не увижу тебя.

Отчего ты так далеко? Ты не услышишь меня, когда в последний раз я произнесу твое имя. У меня даже нет твоей фотографии, чтоб поцеловать ее. Единственную вещь, которую я от тебя имею, – это маленькая прядь твоих волос, которую я храню, как святыню.

Вот и все. Я не боюсь смерти, но мне тяжело умереть далеко от тебя, не увидав тебя в последний раз.

Прощай навсегда, я люблю тебя.

ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 22. Л. 1–1 об.

ПИСЬМА М.Е. ГОЛОВИНОЙ Ф.Ф. ЮСУПОВУ-МЛ.

6 июля [1908]

Мне хотелось еще раз помолиться около него сегодня, прошло две недели этого страшного горя, и оно все растет, а не уменьшается, и даже хуже делается на душе с каждым днем. Первые дни ужаса меня поддержала Ваша доброта, и я никогда, никогда не забуду доброту Ваших родителей и Вашу в эту страшную минуту, я хотела бы проститься с Вами, мы едем в деревню, но я все прошу подождать, пока его увезут, все как будто здесь я ближе к нему, к тому, что говорят о нем. Я Вас не видала всю неделю, но я знаю, что Вы так же, как я, думаете все о том же, и это сознание, что я не одна чувствую эту пустоту, дает силы жить, но мир навсегда потерял для меня прежнюю прелесть, да я и не хочу ее больше видеть ни в чем, если бы я могла быть чем-нибудь полезной для других, для кого-нибудь, кто нуждается в моей помощи – но это невозможно, потому что я никого не могу ни любить, ни жалеть, а без этого нельзя помочь. Оттого я так страшно ценю ласку Ваших родителей и Ваше братское участие, что в такую минуту, с таким личным горем на душе Вы допустили возможность и моего горя и помогли мне.

Если я Вас не увижу, то, может быть, Вы дадите знать, когда Вы думаете ехать, я бы хотела его проводить. Простите, что я надоедаю, но, если бы Вы знали, как я цепляюсь за эти последние воспоминания самого светлого, высокого чувства моей жизни.

Христос с Вами, я буду жить с маленькой надеждой еще когда-нибудь увидеть Вашу мать, для меня нет на земле большей святыни, и Вас, чтобы поговорить о нем, воспоминание о нем должно всегда быть с Вами и охранять Вас от всего дурного!

Скажите, когда можно Вас видеть, но если Вы заняты, то не отрывайтесь для меня от дел. Еще раз благодарю от всей души.

Мария Головина.

ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 48. Л. 58–59 об.

* * *

[1908]

Послала вчера маленький ящик на Ваше имя с фарфоровым образком. Это вместо цветка, и я буду Вам очень благодарна, если Вы сами положите его на могилку[292]. Надеюсь, что в дороге он не разобьется и Вы его получите в целости. Думаю, поехать на эти дни в Задонск, чтобы помолиться и быть одной…

Я так дорожу моей духовной связью с прошлым, что не могу смотреть на Вас как на чужого – мне все хочется знать, что Вы делаете и как Вы проводите эти дни, в которые мы будем мысленно вместе с дорогим ушедшим. Я никогда так ясно не сознавала, как сейчас, что вся радость жизни ушла навсегда, что ничто, никогда уже ее не вернет – осталось одно только исполнение долга.

Дай Вам Бог новые силы, чтобы пережить это все и не забывайте меня окончательно!

Мария Головина.

ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 48. Л. 56–57 об.

* * *

Рязанско-Уральская ж.д.,

ст. Лутошкино, Ливенка

22 мая [1909]

Дорогой Феликс Феликсович,

Было бы трудно ничего не сказать Вам про то, как глубоко я ценю то, что Вы для меня сделали. Это выше всяких слов, но Вы сами понимаете, что я должна была перечувствовать в Вашем милом Архангельском и в особенности у дорогой могилы. Сколько отрадного и грустного вместе на душе в такую минуту. Кажется, никогда бы не ушла бы оттуда, и все-таки нельзя вполне осознать, что это его могила. Я скорее бы поверила в исчезновение всего мира, всего видимого и примирилась бы с этим, чем с тем, что его нет, – так он жив передо мной всегда, везде, всякую минуту! А особенно там, в Вашем доме, где воспоминания о нем связаны со всей мистичностью. Теперь я, благодаря Вам, могу мысленно быть около него и представлять себе его среди всех этих красот, которые без него должны все-таки казаться Вам ужасно пустыми и которые Вы, я знаю, отдали бы с восторгом, чтобы услыхать хоть раз звуки его голоса… А как там хорошо! Всячески хорошо и для души, и для глаза, я думаю, Вы нигде не можете так жить, как в этих родных местах, и мне даже немножко обидно за чудное Архангельское, что Вы так мало в нем живете. Неужели Царское, холодное, черствое Царское может сравниться с ним!

Теперь обо мне: была я у Валентины Сергеевны[293] и она мне очень понравилась. Я так рада. Разговор наш был не очень продолжительный, и я думаю, что произвела на нее довольно смутное впечатление. Решили мы, что в самом начале сентября я ей напишу, чтобы попросить ее указать мне день, когда я могу представиться Великой княгине[294], поговорить с их священником, которого, она очень хвалит. Затем она постарается меня поместить у них в Обители[295], и вообще была очень любезна.

Я жалею, что все это откладывается до сентября, мне бы скорее хотелось начать есть картофель, мыть полы и быть деятельной! А главное, очутиться в такой духовной атмосфере, видеть вблизи Великую княгиню и ее деятельность, – принять участие в ней, несмотря на свое ничтожество, – все это заставляет меня сожалеть, что я даже не сделала попытки быть сейчас же принятой, – может быть, это и было бы возможно. Во всяком случае, приехать я могу всегда, так что я хочу написать Валентине Сергеевне, чтобы, когда можно будет, она и назначила мне сама день, т. к. в сентябре еще лекций не будет и начнутся они только в октябре! Мне кажется, что, главным образом, она хочет, чтобы я себя проверила, решилась ли я на это, а я чувствую, что если мне бы отказали в этом – то отняли бы у меня всякую энергию жить.

Я думаю, что скоро совсем уговорю мою мать в том, что я там буду счастливой и т. к. приезжать к ней я тоже могу на 6 недель, то не буду от нее совсем оторванной. Все-таки это единственное, что заставляет меня призадуматься – имею ли я право бросать ее и не принесу ли я больше вреда, чем пользы? Это так трудно решить, но я верю, что будет так, как должно быть, и время укажет, что мне делать.

Я надеюсь, что все устроится, как мне бы хотелось, и моя мать не будет грустить, если она увидит, что мне хорошо. Дайте хороший совет, – Вы такой мой добрый гений, что я как-то верю в Ваше определение того, что можно и нельзя. Не бойтесь ответственности и скорее огорчите меня.

Как тяжело будет вдали от Вас через месяцы и как всей душой я буду с Вами и с ним. Если принесут на Ваше имя какой-нибудь цветок, то поставьте его поближе к тому месту, где он. Где бы я ни была, я буду так же горячо молиться, как если бы была среди тех, которые будут около него. Еще раз сердечно Вас благодарю, я даже не понимаю, за что Вы так добры ко мне! Пишите почаще – Вы никогда не напишете, если я о себе не напомню, а делать это очень неприятно, и я всегда (кроме сегодня) долго думаю, прежде, чем послать письмо о том, как я Вам, должно быть, надоедаю со своими делами и можно ли Вас так мучить?

Когда буду сестрой, то, наверное, перестану, и потому помогите мне скорее ею сделаться! Остались ли Вы довольны Вашей поездкой? Я о Вас думала, как Вы, верно, устали. Здесь чудесно: сирень, соловьи, жара и луна.

Мария Головина.

ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 48. Л. 52–55. об.

* * *

Рязанско-Уральская ж.д.

станция Лутошкино, имение Ливенка

25 августа [1909]

Милый Феликс Феликсович,

Вы не только огорчили меня, Вы глубоко меня поразили своим письмом. Если бы я еще могла плакать, то, прочитав то, что Вы написали, я бы дала волю душившим меня слезам, но я не могу больше плакать, никакое мое личное огорчение больше меня не трогает, не все ли равно, что со мной будет, значит, Бог так не хочет и надо покориться. Но мне больно, что то светлое здание, которое я мысленно воздвигла из всего, что я слышала об этой Обители, о ее широко открытых дверях милосердия, о доброте Великой княгини, связывая это все с надеждой найти там руководителей и цель жизни, – должно все рухнуть! Вы так сами были уверены, что осенью не будет никаких затруднений для моего поступления, я так много думала, боролась между долгом и чувством к моей матери и желанием быть полезной для других, сомневалась… и вот, когда я все-таки пришла к убеждению, что эта жизнь мне невыносима, что я не имею права терять ее в бесплодной тоске, когда столько дела, столько несчастных, кому можно ее отдать, – я узнаю, что меня не хотят принять, что моему стремлению к деятельности сестер Обители – не верят! Пусть так. Время покажет, искренна ли я в данный момент, но мне кажется, что цель Обители именно в тяжелую минуту протянуть руку нуждающемуся в помощи, поддержке и совете. Я не упрекаю Вас, Вы слишком много для меня сделали, и я очень прошу Вас больше не делать никаких попыток меня устроить, я и так жалею, что причинила Вам столько хлопот. Забудьте это все, и не будем больше говорить об этом. Найдется и другое дело, которому я отдам свои силы, – людей, нуждающихся в помощи, много, но меня всегда останавливало самой что-нибудь начать то, что я не сумею принести достаточную пользу. Мне так нравились слова «Пояснительного Слова», где сказано, что Обитель эта «должна сделаться как бы школой сестер, откуда они могли бы идти работать и в деревни наши темные, бедные и скорбные, где деятельность сестер обительских особенно должна принести благие плоды». И дальше, что где бы сестры ни работали, Обитель остается центром, откуда они получают поддержку и управление и куда по времени могут возвращаться для нравственного отдыха, обновления. Вот я и мечтала создать со временем у нас в деревне, где столько ужасов, что-нибудь хорошее и посвятить этому все свои дни, получая поддержку из Москвы, из дорогого Архангельского! Все это вместе делало жизнь какой-то грустно-прекрасной и сносной, а теперь и этого нет! Я не настаиваю, наоборот, я даже чувствую, что буду бояться просить Великую княгиню меня принять, хотя, конечно, если бы я могла сказать ей все, что на душе, и если бы я могла хотя бы прийти в соприкосновение со всем, что она создала, послушать несколько духовных бесед, получить несколько советов, я так высоко ставлю ее как христианку, я бы примирилась легче с мыслью опять жить в прежней обстановке, где столько ежеминутных мучений! Но, если так предубеждены против меня, то я никогда не решусь просить этого. Мне бы хотелось ни в чем Вас не упрекнуть, но в одном я все-таки должна: зачем Вы рассказали о том, что я поступаю, что это уже решено? Теперь будут расспрашивать и касаться самых больных мест! Ну, да Бог с ними, со всеми – все судьба, и если суждено мне найти какое-нибудь убежище или дело, то я верю, что найду его – помните наш разговор о предопределении и видите, как Бог все за нас решает, а я думала, что уже этот шаг вполне от меня зависит! При желании посвятить себя делу, при искреннем желании приносить пользу – всегда сумеешь это сделать – ведь не одна же эта Обитель на свете, есть и другие, где я, может быть, буду нужнее, чем там. Зачем дана человеку эта потребность любить, отдавать свою душу, когда всегда это чувство встречается с недоверием?

Я понимаю, что в вагоне, который качал, Вы не могли выразить мне Ваше сочувствие, но я надеюсь, что Вы поняли, какое разочарование Вы мне готовили.

Еще одна просьба, которую Вы можете и не исполнить, если она Вам покажется трудной, то узнать в Ялте, есть ли свободные комнаты в какой-нибудь гостинице, нас пугают, что ничего нет, а моей матери надо туда ехать по совету Боткина[296]. Я теперь, оставшись с ней, с энергией, которую я в себе развила для ухода за многими больными, со всем рвением хочу приняться за ее лечение. Нам советовали телеграфировать в гостиницу, чтобы узнать, есть ли с 1-го сентября две маленькие комнаты или одна большая, и в какую цену, и прислали бы об этом телеграмму – Вы были бы удивительно милы. Если же Вы этого не сделаете, Вы останетесь таким же, ради многого, и больше обо мне не думайте, а сообщите только о себе, когда Вы уезжаете совсем из Москвы. Как хорошо уехать куда-нибудь подальше, где и люди новые и жизнь новая, и места другие. Я Вам приготовила книгу, даже две, а фотографию все не присылают.

До свидания, Вы сегодня во мне что-то разбили, но это только новые осколки, которые прибавились к старым – их так много.

Мария Головина.

Простите, что я излила Вам все, что наболело.

ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 48. Л. 70–75.

* * *

20 августа 1910[297]

Милый Феликс Феликсович!

Пишу Вам, чтобы просить Вас никому не показывать тот листок бумаги, который я Вам передала у Али. Ваш новый знакомый[298] был сегодня у нас и просил об этом, да и я нахожу, чем меньше будет разговоров о нем – тем лучше. Я бы очень хотела знать Ваше мнение о нем, думаю, что Вы не могли вынести особенно хорошего впечатления, для этого надо иметь совсем особенное настроение и тогда привыкаешь иначе относиться к его словам, которые всегда подразумевают что-нибудь духовное, а не относятся к нашей обыденной жизни.

Если Вы это поняли, то я страшно рада, что Вы его видели и верю в то что это Вам было хорошо для Вашей жизни, только не браните его, а если он Вам неприятен – постарайтесь забыть.

Мы уезжаем завтра, пробудем понедельник и вторник в Москве, – если бы Вы зашли в Националь, мы бы на прощание немного больше поговорили, чем тогда у Али! А если Вы, как всегда, спешите, то мысленно шлю Вам лучшие пожелания и очень прошу во время путешествия прислать хотя бы cartes postales[299], только такие, которые бы доходили, а то теперь мне из деревни все письма переслали, а Вашего нет!

Неужели Вы, чтобы доставить удовольствие, говорите неправду!!! Постарайтесь зайти, теперь долго не увидимся.

Христос с Вами.

Мария Головина.

Не забудьте: Рязанско-Уральская ж.д., ст. Лутошкино.

ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 48. Л. 26–27 об.

* * *

13 января 1911

Милый Феликс Феликсович!

Сейчас вернулась из Тенишевского зала, где Аля играла свой «Бой бабочек»! Она потребовала, чтобы я присутствовала, говоря, что без меня она не сможет играть, что этим я должна ей доказать свою дружбу!

Я поехала, но Боже, как это было печально и ужасно быть снова там. Я до сих пор под впечатлением пережитых чувств и под влиянием их я пишу Вам, единственному человеку, который мог бы понять, как мне тяжело и больно было видеть эту толпу, среди которой был ненавистный убийца[300]. Как он смел взойти в эту залу, как могла я хоть на минуту очутиться в одной зале с ним, я сейчас же ушла; но все во мне пробудилось с такой острой болью, что я не могу подумать, что больше никто, никто этого не чувствует! И Вы тоже стали таким далеким, равнодушным к тому, что тоненькой ниточкой связывает настоящее с прошлым… Я понимаю, что Вы должны веселиться, развлекаться, увлекаться и быть другим, чем прежде, – я бы радовалась за Вас, если бы только в Вашем сердце оставалось маленькое нетронутое место, где Вы сберегли бы то, что нам было так дорого и не позволили бы никому и ничему вторгаться туда и разорять то, что свято. Я прошу только, чтобы мы изредка вместе могли вспомнить ушедшую пору, пережить те минуты, которые не должны навеки умереть, и чтобы Вы тогда, раза два, три в год, были таким же добрым, простым, серьезным и милым, как тогда…

Завтра бы я этого Вам не написала, но сегодня можно. Последний раз, что я Вас видела, Вы были такой грустный, не похожий на себя, и мы совсем ни о чем не поговорили. Я ничего о Вашем настроении не знаю, разве с сестрами так обращаются? И уехать не простившись! За что?

Напишите мне, что Вы в другом настроении, но это ничего, все, что искренно, найдет отклик в чужом сердце. У нас было очень много волнений – у моей бабушки было воспаление в легких – я почти все ночи дежурила у нее, а нашу собачку раздавил автомобиль, она еще жива, но очень плоха, мы стараемся ее спасти, но это очень утомительно. Вы будете смеяться над этим совпадением, но это очень тревожно, когда в течение трех недель нельзя спокойно заснуть! А в общем, настроение хорошее! Вы меня немножко рассердили и обидели, но я уже это все переварила и теперь не сержусь, а жду письма, только чтобы меня вознаградить за Ваш неудачный приезд, оно должно быть немножко длиннее открытки!

Аля играла хорошо, но как она могла, я не понимаю!

До свидания, как бы я хотела Вас поскорее увидеть, чтобы забыть, как Вы были неприятны.

Мария Головина.

ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 48. Л. 28–29. об.

* * *

1/14 февраля [1912]

Милый Феликс Феликсович!

Ваша телеграмма очень меня тронула, это хорошо, что Вы захотели узнать правду и не удовольствовались теми сплетнями, которыми полны газеты[301]. Из них Вы, вероятно, знаете главные факты, что в Думе был сделан запрос, почему о нем запрещено было писать, что епископ Гермоген[302], бывший его другом пока добивался повышения. Теперь считает его виновником своего падения и поднимает против него всех своих друзей, которых у него вдруг оказалось очень много, а с другой стороны, хотят сделать скандал, чтобы нанести удар там, где его любят и ценят. Вот это, я думаю, главная причина шума, поднятого против него.

Направлен он совсем в другое место, и им пользуются как орудием, чтобы сделать больно его друзьям и отнять, если возможно, даже это утешение! Сколько злобы у людей, и главное зависти! Как все прекрасное и светлое стремятся уничтожить и загрязнить. Конечно, и на него ополчились из зависти, он несет свой крест и переживает страдания за Христа. Если бы Вы видели, как он далек от всего, что вокруг него происходит, – он находится совсем в другой области, в области духа и далек от наших пониманий и страстей, а мы все судим по-своему, и так сами погружены в грех и соблазн, что не можем понять истинную чистоту, которую он проповедует и проводит в жизнь. Ведь грех не имел бы власти над людьми, если бы они были сильнее его, и в каком бы веке ни появлялись люди, открывающие другую жизнь, их всегда будут преследовать и гнать, как преследовали всех, кто шел по стопам Христа.

Вы слишком мало его знаете и видели, чтобы понять его личность и ту силу, которая им руководит, но я его знаю теперь два года и уверена, что он несет крест Божий и страдает за истину, которая нам непонятна и, если Вы немножко знакомы с оккультизмом, то знаете, что все великое скрывается под известной оболочкой, которая для профанов закрывает путь к истине. Помните слова – «Войдите тесными вратами», но этого мало кто понимает, предпочитая, как он говорит, «неприкосновенное древо» фарисейской добродетели, по-моему, часто граничащей с жестокостью, истинной христианской любви!

Вот все, что я могу Вам о нем сказать, если Вас что-нибудь особенно интересует, то напишите, я всегда с удовольствием Вам напишу. Пока он еще здесь и хочет с нами говорить на первой неделе поста, а затем уезжает, надолго ли, не знаю, и приедет ли, когда Вы тут будете, тоже не знаю.

Напишите все, что Вы об этом думаете, я очень дорожу Вашим мнением и хочу чувствовать Вас со мной, только будьте откровенны, потому что я люблю Вас сердечной, чистой и ясной любовью, которая сохранится до гроба и, надеюсь, что никакие людские каверзы не изменят нашей дружбы, а другу надо все говорить, не боясь его обидеть, потому что любовь должна все перенести! 5-го/ 18 праздник той иконы, которую я Вам дала, помолитесь, чтобы она Вас спасла!

И вообще напишите, до свидания,

Мария Головина.

ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 48. Л. 40–43 об.

ПИСЬМО Ф.Ф. ЮСУПОВА-МЛ. ВЕЛИКОЙ КНЯГИНЕ КСЕНИИ АЛЕКСАНДРОВНЕ

Ракитное

2 января 1917

Дорогая Мамаша!

Очень благодарю тебя за письмо. Мне запрещено писать, поэтому не мог этого сделать раньше. Боялся, что перехватят по дороге. Меня ужасно мучает мысль, что императрица Мария Федоровна и ты будете считать того человека, который это сделал, за убийцу и преступника, и что это чувство у вас возьмет верх над всеми другими.

Как бы вы ни сознавали правоту этого поступка и причины, побудившие совершить его, у вас в глубине души будет чувство – «а все-таки он убийца!»

Зная хорошо все то, что этот человек чувствовал до, во время и после, и то, что он продолжает чувствовать, я могу совершенно определенно сказать, что он не убийца, а был только орудием провидения, которое дало ему ту непонятную, нечеловеческую силу и спокойствие духа, которые помогли ему исполнить свой долг перед родиной и царем, уничтожив ту злую дьявольскую силу, бывшую позором для России и всего мира, и перед которой до сих пор все были бессильны.

Ирина[303] на это смотрит так же, как и я. Это большое утешение. Мы живем тут тихой, деревенской жизнью, и если бы те, кто нас сюда сослал, знали бы, как нам тут хорошо, то, наверное, бы не оставили.

Конечно, Ирина уже успела простудиться и лежала несколько дней в кровати. Я нашел, что она очень поправилась и несмотря, что очень худа, имеет здоровый вид.

Погода довольно <…>[304].

Мама[305] простудилась и лежит уже второй день. Ужасно скучно без Беби[306], говорят, она все время болтает. Так хотелось бы ее послушать и вас всех повидать. Бог знает, когда попаду в Крым. Мы много читаем, я пишу свои записки и теперь ими совсем поглощен.

Андрей и Федор[307] меня глубоко тронули своим отношением ко мне, а Папаша (А.М.)[308] все, что он для меня сделал, я никогда не забуду и люблю его всей душой.

Ты, пожалуйста, о нас всех не беспокойся. Мы довольны нашей судьбой и живем мирно и хорошо в Ракитном. Крепко, крепко тебя целую, а также всех детей, Беби и Папочку.

Феликс.

Перепечатано из журнала «Красный архив». 1923. № 4. С.426

Князь Феликс Юсупов

«В окопах»

(рассказ)

– Малый, как звать?

– Меня-то? – Петром.

– Откеля с роду?

– Я-то? – Тульский. Деревню нашу так что звать Дракиной. На Оке стоит, земляки одни говорят – мы московские, а батька спорит, говорит – мы тульские.

– Грамотный?

– Малость могу.

Тимофей быстро снял сапог, развернул портянку и, напевая: «Гуляй, гуляй портянка, гуляй лаптева сестра», бережно стал вынимать конверт, в котором находилось измятое письмо.

– Ну-ка, грамотей, читай!

«Дорогому моему супругу Тимофею Ефимовичу от супруги Вашей Марии Сергеевной. Еще кланяется сын Иван Тимофеевич, дочка Елена Тимофеевна, Сергей Тимофеевич. Кланяемся мы все тебе враз по низкому поклону и просим мы у тебя твоего родительского благословения, которое может существовать по гроб твоей жизни и на веки нерушимое. Еще кланяются единоутробныя сестрицы твои с супругами своими, кланяются все и вся родня. Еще кланяется Любовь Клементьевна, дедушка Ефим и Катюшка. Она же, подлая, проворовалась-было, да тетка простила. Пакостная такая, картошку заховала в амбаре; срам нам всем был от нея. Покров встретили по-хорошему. Только одним неладно: не было тебя. За чаем все поплакали. Продавать-ли лошадь. Лошади очень дешевы. За нашу лошадь не дадут больше сорока рублей; надо-бы продать, если дадут сорок пять. Отдать нам, или не надо. А мы думаем за такую цену кормить зиму. А там сам как хочешь. Ленька ходит в школу и ничего не занимается. Сергей твой ежедневно видит тебя во сне. Однажды он тебя так видел, как будто ты пришел в солдатском и утром стал рассказывать и много принес гостинцев. Теленка закололи к Казанской, а поросенка может скоро продадим или заколем. Кум Федосий давал три рубля, набивался жеребенком. Прислал нам Серега письмо, живет он Слава Богу. Затем прости нас Христа ради. Остаемся живы и здоровы и тебе того желаем. Как письмо получишь, так и пришли, пожалуйста, ответ. Способие от казны получаем исправно».

– Ладно, с окопов так и пришлешь!

– Чего, малый, грустишь, вспомнил деревню? Родимых? О нареченной в мечтаньях? Любит ли, а может и разлюбила?

– Нет, ничего, так что…

– А как ее звать?

– Ее-то? Любой!

И оба они как-то сразу замолкли. Невольно вспомнились родные их села… Да, там мирно коротают жизнь люди. Кормильцев лишь не хватает: ушли… И ждут-же они с нетерпением, когда они вернутся. Проходит день за днем, неделя за неделею, месяцы сменяются, а ожидания остаются все те-же; так же покорность судьбе, та-же любовь к ним, она не меняется…

Широко расстилалось пахотное поле впереди их окопов, изрытое вражьими снарядами. А за полем проглядывал обездоленный лес со сраженными стволами, в прогалинах которого беззаботно играли отблески близкого заката. Вот там-то, на окраине, засел враг и постоянно их тревожит.

Тимофей и Петр зорко оглядывали впереди лежащую местность и внимательно следили за перебегающим врагом.

– Валить-же их сегодня тьма-тьмущая. Гляди, Петр, кажись пулемет тащат. Вона как засуетились. Вестимо, тащат. Ах, окаянные, ружьев им мало!

С пронзительным свистом пролетела пуля, за ней вторая.

– Э, да это рикошетная, занятная. Смотри, как пылит пахоту.

– Малый, свистать умеешь?

– Ни, так что с молоду не занимался.

– Эх, в прежнее-то время, бывало, заберемся за деревню, парней набежит куча. Тимошка (это мне-то кричат парни). Брякни пищалью, свистни пулей. – Зря-то. Э, ну вас… А у самого желание есть и потрафишь им. Загудит у меня этак в глотке, как их ружья выпалю, а опосля пойдет свист; на всю деревню хватит, да такой, что галки с гнезд повылетают, кружатся на лесом и галдят по-ихнему. Говору, хохоту, шуму – хоть откладывай и пошла по улице ходить гармония. Разнесу все. Вот вся деревня станет на чеку, все повылезет, каждый у своих ворот стоит, девки гораз волнуются, бабы сердятся, меж собой шепчутся: «Негодный Тимошка снова гуляет, озорник этакий. Ишь как оскалил свою волчью пасть». А нам наплевать. Мы затянем свою волжскую «По-матушке». Теперь смолоду, что вы умеете делать. Ничего. Тихонько топчитесь с тальяночкой, понапрасну зажигаете сердца девиц, затягивая фабричную. Своя деревенская постыла, стала вам не по вкусу, забыта. Эх, время. А наша бывало, песня могучая, Ярославская, куда удалее. От нее душа вся просилась на простор, к шири. Запоешь ее у тверских истоков, а доносится она к устьям. Песнь сладкая, родная… – Твоей-то годков восемнадцать?

– Так что моложе.

– Стало быть девчонка?

– Ни, рослая.

И по чертам его молодого лица пробежала невольная улыбка. Он вдруг почувствовал близость своей Любы. Ему казалось, что она вот тут, перед ним, как будто живая, игривая. Но это был лишь призрак мгновенный, радужный, как неожиданный мираж.

Вечерело небо, зажигались звезды, одна красивее другой и мерным мерцанием изливали они свою печаль бытью. Ко сну не клонило, а ночь все быстрее кралась, неуютная, холодная, грозная. Что даст заря, что скажет день?!

– Малый, не спишь?

– Ни.

– Постереги вот это направление, а я скурну.

Тимофей быстро сбросил шинель, подложил ее под себя, улегся на сырой земле, вытащил трубку, кисет и любуясь ими говорил: «Эх, много добрых людей на свете. Благодарим вас, русские люди, что не забываете нас; сердечное вам спасибо. Гостинцами, подарками ласкаете». Из составленной смеси мха, листьев и травы он набил трубку и закурилась она слаще махорки. В эти редкие минуты отдыха все его думы кружились над родным селом, и он так ясно припоминал жену, детей, деда Ефима, коня своего, Ваську, которого долгие годы боронил с ним пахоту, знакомую широкую деревенскую улицу, свой ветхий домишко, возле которого росла старая береза, вспоминал как раз, озлобленный, покалечил ее топором, дворик, сарайчик, новую изгородь, оконченную им за неделю до мобилизации. Все это рисовалось перед ним так живо, так близко, как все, что дорого и далеко. Во всем этом была его пройденная жизнь с буйною молодостью, с горем и радостями. Он еще сильнее чувствовал свою привязанность к родному гнезду. Медленно засыпали дали и полночь, окруженная звездным небом таинственно дремала в полусне. Не разгадаешь тайны ночи. Так кажется она смиренна и так тиха, но ночи долго-ли пройти, когда вдогонку ей бежит заря, румяня небосклон. Рассвет пылает, близок снова день. В окопах многие дремали, а Петр стоит с ружьем, все карауля тоже направление. Вдруг началось движение. Послышалась команда: «к ружью готовсь!.. примкнуть штыки!» Солдаты побежали. «Правее все бери!», послышался командный голос командира. «Ребята! Вылезай скорей, да прямо жарь в штыки!»

Как громом из груди, рванулось мощное – ура, и завязался страшный бой. Косит смерть, ревут озлобленные немцы, а лезут, лезут, все вперед. Боролась сила с силой и груда тел, пронзенная штыками, валялась на полях. То злобный крик, то стон протяжный сменялись в этой дикой схватке. Солдаты ворвались в немецкие окопы и громкое, победное ура по русской рати огласилось. И долго, долго эхо вторило ему. Вдруг смолкло все и тихий день родился, обрызганный кровавою росой.

– А где же малый? Где наш родненький?

– Не спрашивай. Так свыше суждено ему, он в лоне спит Святых, Господь призвал его к Себе. Пал он за веру, за Царя, за Русь Святую. Был в мирной жизни честным, таким остался в боевой. Господь послал ему удел высокий. А мы, все люди, с верою помолимся Святым Угодникам за нашего Петра.

Не нам судить, что Бог послал кому, и что судьба готовит каждому из нас. Война войною, а человек, как не живи, а все помрет, когда час смерти подойдет. Но лучшей смерти нет, как смерть на поле брани, за Родину свою. Живи пока живется и Господа благодари за радости земные. Они не вечны. Вечность наша в бесконечной жизни, в далеком мире, там, впереди…

Иллюстрации

Родословное древо Князей Юсуповых.

Герб Князей Юсуповых (описание):

В щите разделенном на шесть частей посредине находится малый щиток, имеющий в верхней части в зеленом поле Княжескую шапку, и под ней в красном поле четыре шестиугольные серебряные звезды окружающие серебряную Луну рогами обращенную в правую сторону. Над поверхностью сего щитка второй маленький щиток голубого цвета с изображением на нем шестиугольной серебряной звезды.

В первой части большого щита в зеленом поле всадник с поднятой вверх шпагой и с золотым щитом, скачущий на белом коне в левую сторону. (Этот образ призван символизировать исключительную военную биографию всех предков династии)

Во второй части в золотом поле Муж, одетый в татарское платье, держит в правой руке Молоток. (Таким образом отображены татарские корни Рода. Молоток – символ трудолюбия)

В третьей части в голубом поле натянутый золотой Лук со Стрелой, летящей вверх.

В четвертой части в золотом поле и в пятой части в серебряном поле изображены по одному Льву натурального цвета.

В шестой части в голубом поле серебряный Олень, бегущий влево.

Щит покрыт горностаевой мантией и шапкою, принадлежащими Княжескому достоинству. Щитодержателями поставлены два Льва, в стороны смотрящие.

Младший сын князей Юсуповых Феликс в коляске. Март 1888 г. Санкт-Петербург.

Родители князя Феликса – княгиня Зинаида Николаевна и князь Феликс Феликсович Юсуповы. 1901 г.

Князь Феликс Феликсович Юсупов граф Сумароков-Эльстон (старший) в парке. 1900–1903 гг.

Княгиня Зинаида Николаевна Юсупова. 1897–1901 гг.

Дети князей Юсуповых Николай и Феликс. 1889 г.

Ф.Ф. Юсупов с сыновьями в казацких костюмах. Декабрь 1891 г. Санкт-Петербург.

Княгиня Зинаида Николаевна и князь Феликс Феликсович Юсуповы с сыновьями Николаем и Феликсом. 1900–1903 гг. Архангельское.

Феликс Сумароков-Эльстон в плетеном кресле с собакой у дерева. Начало 1900-х г. Архангельское.

Юный Феликс Юсупов. 1902 г.

Княгиня Зинаида Николаевна и князь Феликс Феликсович Юсуповы с сыновьями Николаем и Феликсом в парке. 1900–1903 гг.

Феликс Юсупов позирует художнику Валентину Серову. 1903 г.

Валентин Серов. Портрет графа Ф.Ф. Сумарокова-Эльстона (младший) с собакой, впоследствии князя Юсупова. 1903 г. Масло, холст. Государственный Русский музей.

Семья Юсуповых. 1907 г.

Князь Николай Феликсович Юсупов (1883–1908), старший брат Феликса. Погиб на дуэли в возрасте 25 лет. Похоронен в Архангельском, под Москвой.

Феликс Юсупов в боярском костюме. 1912 г.

Феликс Юсупов в 1913 году.

Князь Феликс Феликсович Юсупов со своей супругой Ириной Александровной (урожд. княжной императорской крови Романовой). На шее Ирины Александровны жемчужное ожерелье – свадебный подарок императора Николая II. 1914 г. Санкт-Петербург

Феликс и Ирина с дочерью Ириной в своем дворце на Мойке. 1916 г. Санкт-Петербург.

Дом князей Юсуповых на Мойке (Юсуповский дворец), где в ночь на 17 (30) декабря 1916 года был убит Григорий Распутин. Санкт-Петербург.

Григорий Ефимович Распутин (1869–1916).

Английский дредноут «Мальборо», вывезший из Крыма императорскую семью

Императрица Мария Федоровна на борту «Мальборо»

На палубе «Мальборо»

Примечания

1

Youssoupoff F. En éxile. – Paris, 1954 (Юсупов Ф. В изгнании. – Париж, 1956) – на русском языке не издавалась. (Прим. ред.)

2

Речь идет о Покровском соборе, находящемся на Красной площади в Москве. Построен в 1555–1561 гг. в память о покорении Казани русскими в 1552 г. Архитектура собора сложна: на едином основании (подклете) находятся 10 церквей (приделов); некоторые из них освящены в честь событий Казанского похода, длившегося несколько месяцев. Новым именем – Василия Блаженного – собор стали называть спустя годы, после сооружения в северо-восточной части собора придела Василия Блаженного.

3

Казанская царица Сумбека стала героиней поэмы М.М. Хераскова «Россияда», трагедии С.Н. Глинки «Сумбека, или Падение Казани» и др.

4

Музыка для балета «Сумбека, или Покорение Казанского ханства» написана И.Л. Сонне.

5

Автор воспоминаний не отметил важный в истории рода Юсуповых факт. После смерти Юсуфа его брат Измаил, опасаясь мести и соперничества сыновей умершего, в 1563 г. выслал Иль-мурзу и Ибрагима-мурзу на службу к Ивану IV. Братья были приняты на службу, пожалованы деревнями и селами в Романовском округе и, как писал историограф рода Б.М. Федоров: «С того времени Россия сделалась отечеством для потомков Юсуфа». (См.: О роде князей Юсуповых. – СПб.,1867. Т.1. С.52.)

6

Дмитрий Сеюшевич (ум.1694), сын Сеюша-мурзы, был женат на вдове Екатерине Яковлевне Сумароковой (урожденной Хомутовой).

7

Юсупов Григорий Дмитриевич (1676–1730), генерал-аншеф. Сподвижник Петра I. Участник Азовских походов, Северной войны, битвы при Лесной, Полтавской битвы. Г.Д. Юсупов – один из организаторов гребной флотилии. С 1719 г. состоял членом Военной коллегии. Его женой была Анна Никитична Львова (урожденная Акинфова).

8

Юсупов Борис Григорьевич (1695–1759), действительный тайный советник. С 1717 г. обучался в Тулонском училище гардемаринов. Вернувшись в Россию, находился на гражданской службе, занимал ряд видных должностей. С 1738 г. – московский вице-губернатор, с 1739 г. московский губернатор, с 1752 по 1759 г. – главный директор сухопутного шляхетского корпуса; являясь с 1742 г. директором Ладожского канала, вошел в Сенат с предложением о необходимости соединения канала с Волгой и Окой, был президентом Коммерц-коллегии. Б.Г. Юсупов был женат на Зиновьевой Ирине Михайловне.

9

Сумароков Александр Петрович (1717–1777), русский поэт и драматург, автор трагедии «Синав и Трувор», «Дмитрий Самозванец», комедии «Рогоносец по воображению» и др.

10

Борис Григорьевич имел одного сына и четырех дочерей. Старшая дочь – княжна Евдокия Борисовна (ум.1780) в 1774 г. вышла замуж за Петра Бирона.

11

Юсупов Николай Борисович (1751–1831), действительный тайный советник, сенатор, член Государственного Совета. В 1783 г. назначен посланником в Турин, а затем в Неаполь. В 1784 г. находился в Венеции в качестве уполномоченного при Венецианском правительстве, в том же году выезжал в Рим для встречи с папой Пием VI. В 1788 г. Н.Б. Юсупов назначен к присутствию в Сенате. С 1791 по 1799 г. был директором театров. В 1792 г. ему вверено управление стекольным и фарфоровым заводами и шпалерной мануфактурой. В 1796 г. назначен президентом Мануфактур-коллегии, в это же время ему поручили принять в свое ведение императорский Эрмитаж и придворный театр. В 1800 г. назначен министром уделов. В 1814 г. назначен главноначальствующим над экспедицией кремлевских строений в Москве. В 1823 г. получил звание члена Государственного Совета.

12

Вольный пересказ воспоминаний Е.П. Яньковой (См.: Рассказы бабушки Е.П. Яньковой): Из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные её внуком Д.Благово. – Л.: Наука, 1989. С.167.)

13

Юсупова Татьяна Васильевна (1769–1841), урожденная Энгельгардт. Первым ее мужем был дальний родственник Михаил Сергеевич Потемкин. От этого брака остались двое детей – Екатерина и Александр.

14

Пий VI – папа римский в 1775–1799 гг.

15

Фридрих II Великий (1712–1786), прусский король в 1740–1786 гг.

16

Иосиф II (1741–1790), австрийский государь в 1780–1790 гг.

17

Стихи П.Бомарше помещены в сборнике «О роде князей Юсуповых», – СПб., 1867. Т.2.С.415–416.

18

Речь идет о Вольтере, с 1758 г. обосновавшемся в имении Ферне.

19

Юсупов Борис Николаевич (1794–1849), действительный статский советник, гофмейстер двора, петербургский уездный предводитель дворянства, депутат дворянского собрания, почетный опекун.

20

Филипп II Испанский (1527–1598), король Испании в 1556–1598 гг.

21

Большие строительные работы в Архангельском велись с 1780 г. при прежних владельцах усадьбы князьях Голицыных. В 1780–1790 гг. по проекту французского архитектора Ш. де Герна построен каменный двухэтажный дворец. В 1810 г. Архангельское покупает Н.Б. Юсупов. С 1813 г. в строительстве усадьбы участвуют русские архитекторы И.Я. Жуков, О.И. Бове, В.Я. Стрижаков, С.П. Мельников, Е.Д. Тюрин и др. По их проектам построены триумфальная арка ворот, здание театра, парковые павильоны.

22

Эльзевиры – семья голландских типографов и издателей (1581–1712), занимавшая главенствующее положение в книжном деле Европы XVII в. Издания, напечатанные художественно выразительным шрифтом, который получил название эльзевир, имеют большую ценность.

23

Юсупова Зинаида Ивановна (1809–1893), урожденная Нарышкина, во втором браке, после смерти, Б.Н. Юсупова, графиня де Шово маркиза де Серр.

24

Юсупов Николай Борисович-мл. (1827–1891), почетный опекун, гофмейстер двора. Окончил Петербургский университет со степенью кандидата права. Почетный член Парижской и Римской консерваторий.

25

Юсупова Зинаида Николаевна (1861–1939), старшая дочь Н.Б. Юсупова; кроме нее у Николая Борисовича были сын Борис, умерший в 1863 г. в младенчестве, и дочь Татьяна (1866–1888), умершая от тифа.

26

Речь идет о сохранившемся до настоящего времени доме № 92 на Мойке.

27

Речь идет о сохранившемся до настоящего времени доме № 42 по Литейному проспекту. Построен в 1852–1858 гг. по проекту архитектора Л.Л. Бонштедта.

28

Речь идет о сохранившемся до настоящего времени особняке (ныне г. Пушкин, ул. Маяковского, 10). Построен по проекту архитектора И.А. Монигетти.

29

Великий князь Павел Александрович (1860–1919), генерал-адъютант, генерал от кавалерии. В 1890–1896 гг. командовал лейб-гвардии Конным полком. В 1898–1902 гг. командовал гвардейским корпусом. В 1916 г. назначен командующим I-го гвардейского корпуса, а затем генерал-инспектором гвардии.

30

Единственная дочь Ф.Ф. Юсупова-мл. – Ирина Феликсовна Юсупова (1915–1983).

31

Мария Федоровна (Дагмара Датская) (1847–1928), вдова императора Александра III, мать императора Николая II.

32

Лефло Адольф Шарль Эммануил (1804–1887), французский политический деятель, генерал. С марта 1848 г. по март 1849 г. – представитель Французской республики в Петербурге. С августа 1871 г. по 1879 г. – посол в России.

33

Речь идет о событиях 1875 г., когда Германия начала приготовления к превентивной войне против Франции, что вызвано было стремлением Бисмарка не дать Франции возможности оправиться от поражения 1870–1871 гг. Опасность войны была предотвращена благодаря вмешательству русской дипломатии. Генерал Лефло, прибывший в Петербург 13 апреля 1875 г., получил аудиенцию у Александра II.

34

Среди опубликованных работ Н.Б. Юсупова-мл. по истории музыки: Histoire de la musique en Russie. – Paris, 1862.

35

Н.Б. Юсупов-мл. был инициатором составления сборника «О роде князей Юсуповых». Подготовку этого издания осуществил Б.М. Федоров. (См: Тюнина О.П. Эпистолярные источники фонда Юсуповых. – Советские архивы. 1989. № 6).

36

Рибопьер Татьяна Александровна (1828–1879), дочь Рибопьера Александра Ивановича и Екатерины Михайловны (урожденной Потемкиной), внучки Татьяны Васильевны Юсуповой.

37

Сумарокова-Эльстон Елена Сергеевна (1829–1901), дочь Сумароковых Сергея Павловича и Александры Павловны (урожденной маркизы Маруцци).

38

Сумароков-Эльстон Феликс Николаевич (1820–1877), генерал-лейтенант, генерал-адъютант. Окончил Артиллерийскую академию. Служил в конной артиллерии, был адъютантом военного министра А.И. Чернышева. С 1854 г. участвовал в военных действиях на Кавказе. С 1861 г. исполнял обязанности помощника начальника Кавказской гренадерской дивизии, а в 1863 г. назначен на должность наказного атамана Кубанского казачьего войска. В 1865 г. назначен начальником и командующим войсками Кубанской области. По состоянию здоровья в 1868–1874 гг. оставил военную службу. С 1875 по 1877 г. был командующим войсками Харьковского военного округа.

39

Фридрих-Вильгельм IV (1795–1861), король прусский в 1840–1861 гг.

40

Тизенгаузен Екатерина Федоровна (ок. 1803–1888), по материнской линии внучка М.И. Кутузова.

41

Став мужем графини Е.С. Сумароковой, Ф.Н. Эльстон получил право для себя и жены именоваться графами Сумароковыми-Эльстонами на основании Высочайшего разрешения, данного графу С.П. Сумарокову.

42

Граф Феликс Феликсович Сумароков-Эльстон, женившись на княжне З.Н. Юсуповой, единственной представительнице рода Юсуповых, получил право для себя и жены, после смерти тестя, с декабря 1891 г. именоваться князьями Юсуповыми графами Сумароковыми-Эльстонами, а в дальнейшем княжеский титул и фамилию Юсуповых передавать только старшему в роде. Их младший сын, Феликс Феликсович, оставшись единственным наследником после гибели старшего брата Николая Феликсовича в 1914 г. получил право именоваться князем Юсуповым графом Сумароковым-Эльстоном

43

Девиз Сумароковых – «Одним путем без изгибов».

44

Князь Юсупов граф Сумароков-Эльстон Феликс Феликсович-ст. (1856–1928), генерал-адъютант. Воспитанник Пажеского корпуса. С 1879 г. служил в Кавалергардском полку, в 1882 г. произведен в поручики с зачислением в гвардейскую кавалерию. В 1883–1885 гг. Причислен к Министерству внутренних дел. Адъютант великого князя Сергея Александровича в 1886–1904 гг. С 1904 г. – командир Кавалергардского полка. Командир 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии в 1908–1911 гг., в 1911 г. зачислен в Свиту. С мая 1915 г. – главный начальник Московского военного округа и генерал-губернатор Москвы.

45

Великий князь Сергей Александрович (1857–1905), генерал-адъютант, генерал-лейтенант, член Государственного Совета, московский генерал-губернатор. Четвертый сын Александра II. С 1884 г. женат на великой княгине Елизавете Федоровне. Участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг. В 1887–1891 гг. – командир лейб-гвардии Преображенского полка. С 1891 г – московский генерал-губернатор, с 1896 г. командующий войсками Московского военного округа. В 1905 г. от этих должностей уволен.

46

Великая княгиня Елизавета Федоровна (1864–1918), жена великого князя Сергея Александровича.

47

Будучи адъютантом великого князя Сергея Александровича, Ф.Ф. Юсупов-ст. сопровождал его на юбилейные торжества, посвященные пребыванию на троне королевы Виктории и проходившие в Лондоне в 1897 г.

48

Речь идет о Николае II и Александре Федоровне.

49

Размолвка между 3.Н. Юсуповой и императрицей произошла после их разговора в 1912 г., когда З.Н. Юсупова пыталась убедить Александру Федоровну в необходимости удалении Распутина от двора.

50

Граф Николай Феликсович Сумароков-Эльстон (1883–1908) окончил юридический факультет Петербургского университета.

51

Н.Ф. Сумароков-Эльстон сочинял прозу, печатался под псевдонимом Роков.

52

Наследный румынский принц Фердинанд (1865–1927), в 1914–1927 гг. – король румынский Фердинанд I.

53

Имеется в виду московский дворец Юсуповых, принадлежавший им с 1727 г. Сохранился до настоящего времени (Харитоньевский пер., 21).

54

Братья великого князя Сергея Александровича – великие князья Владимир Александрович, Алексей Александрович и Павел Александрович – сыновья Александра II.

55

«Михайловичи» – великие князья Николай Михайлович, Георгий Михайлович, Александр Михайлович, Сергей Михайлович – сыновья великого князя Михаила Николаевича.

56

Карол I Гогенцоллерн-Зигмаринген (1839–1914), в 1866–1881 гг. – князь, а затем король Румынии.

57

Принцесса Мария Саксен-Кобург-Готская (1853–1920), дочь Александра II, сестра Александра III, жена Альфреда-Эрнеста герцога Саксен-Кобург-Готского (1844–1900), второго сына королевы Великобритании Виктории.

58

Дети Николая Феликсовича Сумарокова-Эльстона (родной брат Ф.Ф. Юсупова-ст.) и Софьи Михайловны, урожденной графини Коскуль.

59

Дети Петра Михайловича Лазарева и Елизаветы Феликсовны, урожденной графини Сумароковой-Эльстон, родной сестры Ф.Ф. Юсупова-ст.

60

Екатерина и Зинаида Сумароковы-Эльстон – дочери Павла Феликсовича Сумарокова-Эльстон (род.1855) и Александры Александровны (урожденной Абаза).

61

Речь идет об Анастасии и Александре Муравьевых – дочерях Николая Валериановича Муравьева (министр юстиции в 1894–1905 гг.) и об Анне и Александре Танеевых – дочерях Александра Сергеевича Танеева, главноуправляющего канцелярией Николая II.

62

Бернов Евгений Иванович (1855–1917), генерал-майор Свиты.

63

Популярный салон мод в Париже, основанный известным модельером Чарлзом Фредериком Вортом (1825–1895).

64

Речь идет о широко известном портрете Ф.Ф. Юсупова-мл., написанном В.А. Серовым в 1903 г.

65

Великий князь Михаил Николаевич (1832–1909), генерал-фельдмаршал, генерал-фельдцей-хмейстер. Четвертый сын Николая I. Наместник Кавказа и командующий Кавказской армией в 1862–1865 гг. Командующий войсками Кавказского военного округа в 1865–1881 гг. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. – главнокомандующий Кавказской армией. Председатель Государственного Совета в 1881–1905 гг. Женой великого князя Михаила Николаевича была великая княгиня Ольга Федоровна (Цецилия Баденская) (1839–1891).

66

Великий князь Алексей Михайлович (1875–1895).

67

Великий князь Константин Константинович (1858–1915), генерал-адъютант, генерал от инфантерии, президент Российской академии наук, поэт (публиковался под инициалами К.Р.). В 1891–1900 гг. командир лейб-гвардии Преображенского полка. С 1900 по 1910 г. – главный начальник военно-учебных заведений, с 1910 г. – генерал-инспектор военно-учебных заведений. С 1889 г. – президент императорской Российской академии наук.

68

Ольга Константиновна (1851–1926). С 1876 г. жена короля Греции Георга I.

69

Великая княгиня Александра Иосифовна (Александра Саксен-Альтенбургская) (1830–1911), с 1848 г. жена великого князя Константина Николаевича (1827–1892), сына Николая I.

70

Судя по переписке Ф.Юсупова-мл. с 3.Н. Юсуповой, путешествие по Италии он совершил в 1906 г.

71

Прахов Адриан Викторович (1846–1916), историк искусства, археолог, критик. А.В. Прахов проводил атрибуцию живописных полотен, находившихся в Архангельском.

72

Серафим Саровский (в миру – Прохор Исидорович Мошнин) (1759–1833). Прославление о. Серафима, о котором пишет автор, состоялось в июле 1903 г. Второе обретение святых мощей после их исчезновения из Сарова в 20-х гг. произошло в 1991 г. Святые мощи находились в фондах Ленинградского музея истории религии и атеизма. Из Казанского собора, где размещается музей, святые мощи в феврале 1991 г. доставили в Москву, а в июле того же года торжественно перевезли в Дивеевский монастырь.

73

Великий князь Николай Михайлович (1859–1919), историк, председатель Русского Исторического общества. Среди его работ по истории: Император Александр I: Опыт исторического исследования. – СПб., 1912. Т. 1–2; Императрица Елизавета Алексеевна, супруга императора Александра I. – СПб., 1908–1909. Т. 1–3.

74

Пророчество о судьбах России, русского народа и царствующей династии находилось в знаменитом Послании Серафима Саровского, адресованном императору, который будет на престоле в момент его прославления. Это Послание было передано императору Николаю II, присутствовавшему на прославлении Серафима Саровского.

75

Государственная Дума существовала в России с 1906 по 1917 г. I Дума – с 27 апреля по 8 июля 1906 г; II Дума – с 20 февраля по 2 июня 1907 г. III Дума – с 1 ноября 1907 по 9 июня 1912 г.; IV Дума – с 15 ноября 1912 по 6 (19) октября 1917 г.

76

Дочери короля Черногории Николая I Негоша: великая княгиня Милица Николаевна (1866–1951), в браке с великим князем Петром Николаевичем с 1889 г. Их дети – Марина (род. 1892), Роман (1896–1978), Надежда (род. 1898); великая княгиня Анастасия Николаевна (1868–1935), от первого брака с Г.М. Лейхтенбергским (развод в 1906 г.) двое детей: Сергей (род.1890), Елена (род.1892), в 1907 г. заключен брак с великим князем Николаем Николаевичем.

77

Великий князь Петр Николаевич (1864–1931), генерал-адъютант, генерал-лейтенант, почетный председатель при главном военно-техническом управлении. Внук Николая I, сын великого князя Николая Николаевича-ст. и великой княгини Александры Петровны (Александра Ольденбургская), родной брат великого князя Николая Николаевича-мл.

78

Принц Лейхтенбергский Георгий Максимилианович, князь Романовский (1858–1912).

79

Великий князь Николай Николаевич-мл. (1856–1929), генерал-адъютант, генерал от кавалерии. С 1871 г. – в лейб-гвардии гусарском полку. В 1895–1905 гг. – генерал-инспектор кавалерии. В 1905–1908 гг. – председатель Совета по обороне. В 1905–1914 гг. – главнокомандующий войсками гвардии и Петербургского военного округа. Во время первой мировой войны – Верховный главнокомандующий русской армией с 20 июля (2 августа) 1914 по 23 августа (5 сентября) 1915 г. После смещения с этого поста – главнокомандующий войсками Кавказского фронта.

80

Милица Николаевна и Анастасия Николаевна имели множество прозвищ, в том числе: «черногорки», «галки», «черные галки», «черные сестры».

81

Филипп – выходец из Франции. Гипнотизер, спирит.

82

Эдуард VII (1841–1910), король Великобритании в 1901–1910 гг., старший сын принца Альберта Саксен-Кобург-Готскою и королевы Виктории; королева Великобритании Александра, дочь датского короля Кристиана IX, сестра русской императрицы Марии Федоровны.

83

Речь идет о встрече Николая II и Эдуарда VII, состоявшейся в мае 1908 г. на ревельском рейде, которая знаменовала дальнейшее сближение России и Англии.

84

Министр иностранных дел А.П. Извольский сделал все возможное, чтобы сближение России с Англией не привело к обострению отношений с Германией. Он посетил Берлин, официально опроверг слухи о том, что в Ревеле шла речь об англо-франко-русской коалиции против Германии. Николай II и П.А. Столыпин подтвердили это заявление. В Берлине же ревельская встреча была расценена как очередной шаг к образованию антигерманской коалиции.

85

Речь идет о франко-русской конвенции, подписанной в 1892 г. и ратифицированной в 1894 г. Заключение этого союза определило серьезные изменения в европейском международном положении. Мощные военные державы Европы разделились на два враждебных лагеря: Россия и Франция, Германия и Австрия; оставшаяся вне группировок Англия пыталась использовать их борьбу в своих интересах.

86

Фальер Клеман Арман (1841–1931), французский государственный деятель, с 1906 по 1913 г. – президент Французской республики.

87

Куропаткин Алексей Николаевич (1848–1925), генерал от инфантерии, генерал-адъютант, член Государственного Совета. С февраля 1904 г. командующий Маньчжурской армией, с октября 1904 по март 1905 г. главнокомандующий вооруженными силами на Дальнем Востоке.

88

Историки архитектуры считают, что точная дата возведения дворца и первоначальные его владельцы неизвестны.

89

Реконструкция и отделка интерьеров во дворце Юсуповых в конце ХIХ в. велись по проекту и под наблюдением опытного архитектора Николая Владимировича Султанова.

90

Речь идет о работе В.А. Серова над знаменитым портретом Ольги Константиновны Орловой (урожденной княжны Белосельской-Белозерской, племянницы генерала М.Д. Скобелева).

91

Великий князь Дмитрий Павлович (1891–1942), флигель-адьютант, штабс-ротмистр. Участник кампании 1914–1917 гг.

92

Великая княгиня Мария Павловна (1890–1958).

93

Великая княгиня Александра Георгиевна (1870–1891), дочь греческого короля Георга I и Ольги Константиновны – дочери великого князя Константина Николаевича.

94

За недозволенный брак с О.В. Пистолькорс Павел Александрович в 1902 г. уволен от должности, над его детьми учреждена опека. Ольга Валериановна Пистолькорс (урожденная Карнович) после признания в 1904 г. ее брака с Павлом Александровичем получила титул и имя графини Гогенфельзен, а в 1915 г. – княгини Палей.

95

Речь идет о княгине Марии Сергеевне Голицыной (урожденной Сумароковой), вдове князя Николая Михайловича Голицына.

96

С 1908 по 1914 г. Мария Павловна состояла в браке с принцем Вильгельмом Шведским, герцогом Зюдерманландским (1884–1965), в 1917 г. она вышла замуж за князя С.М. Путятина, с которым развелась в 1923 г.

97

Родной брат Ирины Александровны – князь Федор Александрович (1898–1968) с 1923 по 1936 г. состоял в браке с Ириной Павловной (род. 1903).

98

Великий князь Владимир Александрович (1847–1909), генерал от инфантерии, член Государственного Совета, сенатор, главнокомандующий войсками гвардии и Петербургского военного округа. Его жена – великая княгиня Мария Павловна (Мария Мекленбург-Шверинская) (1854–1920).

99

Елена Владимировна (1882–1938), с 1902 г. замужем за Николаем, великим князем Греческим.

100

Великая княгиня Елизавета Маврикиевна (Елизавета Саксен-Альтенбургская) (1865–1927), жена великого князя Константина Константиновича с 1884 г.

101

Лазарев Петр Михайлович (1850–1919). Сын генерал-адъютанта, адмирала Михаила Петровича Лазарева и Екатерины Тимофеевны (урожденной Фан дер Флит). Служил в Кавалерградском полку. С 1885 по 1889 г. – курский вице-губернатор; в 1889–1901 гг. – губернатор Таврической губ. В 1901 г. назначен сенатором в департамент герольдии; с 1905 г. – член Государственного Совета.

102

Великий князь Александр Михайлович (1866–1933), генерал-адъютант, адмирал. В 1904 г. – председатель совета по делам торгового мореплавания; в 1904–1905 гг. главноуправляющий управления торгового мореплавания и портами. Его жена великая княгиня Ксения Александровна (1875–1960), дочь Александра III, сестра Николая II.

103

Сухомлинов Владимир Александрович (1848–1926), генерал-адъютант, генерал от кавалерии, член Государственного Совета. С 1908 г. начальник Генерального штаба. В 1909–1915 гг. – военный министр.

104

Чтобы сократить расходы по цивильному лицу, Александр III издал декрет, по которому лишь сыновья царя и их прямые мужские наследники имели право впредь на титул великих князей. Остальные члены императорской фамилии носили титул князей России.

105

Князья императорской крови Андрей Александрович (1897–1981), Федор Александрович (1898–1968), Никита Александрович (1900–1974), Дмитрий Александрович (1901–1980), Ростислав Александрович (1902–1977), Василий Александрович (1907–1989).

106

Мануэл II (1889–1932), португальский король в 1908–1910 гг.

107

Блюменталь-Тамарин Всеволод Александрович, сын известного русского театрального режиссера и актера А.Э. Блюменталь-Тамарина.

108

Великий князь Алексей Александрович (1850–1908), генерал-адъютант, адмирал, член Государственного Совета. Сын Александра II.

109

Речь идет о графине Марии (Марине) Гейден, дочери графа Александра Федоровича Гейдена, контр-адмирала Свиты, и Александры Александровны Гейден (урожденной Олениной).

110

Речь идет о поручике Кавалергардского полка графе Арвиде Эрнестовиче Мантейфеле.

111

26 лет Н.Сумарокову-Эльстону исполнилось бы лишь в феврале 1909 г.

112

Дуэль между Н.Ф. Сумароковым-Эльстоном и А.Э. Мантейфелем состоялась 22 июня (по российскому стилю) 1908 г.

113

Каляев Иван Платонович (1877–1905), революционер, эсер.

114

Деятельность Марфо-Мариинской обители милосердия началась в 1909 г.

115

Нестеров Михаил Васильевич (1862–1942), русский религиозный художник. По эскизам М.В. Нестерова выполнены росписи интерьера храма Покрова Богородицы Марфо-Мариинской обители.

116

Святитель Тихон (в миру – Василий Белавин) (1852–1925), патриарх Московский и Всея Руси с 1917 по 1925 г. Канонизация Святейшего Русской Православной церковью состоялась в 1989 г.

117

Великий князь Сергей Михайлович (1857–1918), генерал-адъютант, генерал от артиллерии. Сын великого князя Михаила Николаевича и великой княгини Ольги Федоровны. С 1904 г. – инспектор, с 1905 г. – генерал-инспектор артиллерии. В 1915–1917 гг. – генерал-инспектор артиллерии при Верховном главнокомандующем.

118

Великая княгиня Елизавета Федоровна была канонизирована Русской Православной церковью за рубежом в 1981 г., а в 1992 г. – Русской Православной церковью в России.

119

Великий князь Кирилл Владимирович (1876–1938), сын великого князя Владимира Александровича и великой княгини Марии Павловны. В 1915 г. командовал гвардейским экипажем. В эмиграции с 1917 г. Объявил себя императором Всероссийским Кириллом I. Его сын – великий князь Владимир Кириллович (1917–1992).

120

Святой праведный Иоанн Кронштадтский (в миру – Иоанн Ильич Сергеев) (1829–1908). Окончил Петербургскую Духовную Академию. Был протоиереем и настоятелем собора Андрея Первозванного в Кронштадте. Автор ряда богословских сочинений. Канонизирован Русской Православной церковью в 1990 г.

121

Бенкендорф Александр Константинович (ум.1916), граф. Чрезвычайный и полномочный посол России в Великобритании.

122

Великий князь Михаил Михайлович (1861–1929).

123

Торби Михаил Михайлович, Зоя Михайловна, Надежда Михайловна.

124

Речь идет о Марии Евгеньевне Головиной (р.1891), дочери камергера двора Евгения Сергеевича Головина (ум.1897) и Любови Валериановны Головиной (урожденной Карнович), родной сестры княгини Палей.

125

Великий князь Михаил Александрович (1878–1918), генерал-майор Свиты, член Государственного Совета, в 1899–1904 гг. – наследник престола. С 1901 г. – член Государственного Совета. В 1909–1911 гг. – шеф 17-го гусарского Черниговского полка, в 1912 г. – командир Кавалергардского полка. Во время первой мировой войны командовал Кавказской туземной (дикой) дивизией. 2 марта 1917 г. Николай II отрекся от престола в пользу Михаила Александровича, но 3 марта после совещания в Петрограде с лидерами думских партий и членами Временного правительства великий князь Михаил Александрович также отказался от престола.

126

В 1912 г. великий князь Михаил Александрович без разрешения императора обвенчался с Натальей Сергеевной Вульферт. За этот проступок над личностью, делами и имуществом Михаила Александровича была установлена опека. Великому князю воспретили въезд в Россию, уволили от службы с лишением званий. В 1915 г. брак признали действительным, жена великого князя получила титул и имя графини Брасовой.

127

Анастасия Мекленбург-Шверинская (1860–1922), дочь великого князя Михаила Николаевича и великой княгини Ольги Федоровны, жена Фридриха Франца великого герцога Мекленбург-Шверинского.

128

Речь идет о дворце великого князя Александра Михайловича на наб. Мойки, д.106. Сохранился до настоящего времени.

129

Свербеев Сергей Николаевич, чрезвычайный и полномочный посол России в Германии.

130

Фредерикс Владимир Борисович (1838–1927), барон, граф с 1913 г. Генерал-адъютант, генерал от кавалерии, член Государственного Совета, министр двора и уделов.

131

Пуанкаре Раймон (1860–1934), французский политический и государственный деятель. В 1913–1920 гг. – президент Французской республики.

132

Жоффр Жозеф Жак Сезер (1852–1931), французский военный деятель, маршал. В 1914–1916 гг. главнокомандующий французской армией.

133

Георг V (1865–1936), король Великобритании с 1910 по 1936 г.

134

В это время королем Бельгии был Альберт I.

135

Эдуард VIII (1894–1972), король Великобритании с января по декабрь 1936 г.

136

Френч Джон Дентон Пинкстон (1852–1925), британский фельдмаршал. Во время первой

мировой войны – командующий британскими экспедиционными силами во Франции.

137

Пуришкевич Владимир Митрофанович (1870–1920), бессарабский помещик, член II, III, IV Государственной Думы. Один из основателей организаций «Союз русского народа» и «Союз Михаила Архангела». Яростный противник Г. Распутина и один из участников заговора против него.

138

Григорий Ефимович Распутин родился в 1864 или 1865 г.

139

Феофан (в миру – Василий Быстров) (род. 1873), епископ. В 1909–1910 гг. ректор Петербургской Духовной академии. С интересом отнесся к Г.Распутину, представил его великому князю Николаю Николаевичу, великой княгине Милице Николаевне, а затем императорской чете.

140

Цит. по: Палеолог Морис. Царская Россия. (Прим. автора.) Книга Мориса Палео: Россия накануне революции» публиковалась в России. Приводим выходные данные ряда изданий: М. Госиздат, 1923; М.: Международные отношения, 1991; М.: Новости, 1991. (Прим. ред.)

141

Бадмаев Петр Александрович (до принятия православной веры – Жамсаран) (1851–1919). Доктор тибетской медицины. Слушал лекции в Петербургской Военно-медицинской академии, помогал брату, имевшему обширную медицинскую практику. В 1911–1912 гг. близок к епископу Гермогену и монаху Илиодору, поддерживал их в борьбе против Г.Распутина. В дальнейшем перешел на сторону последнего и особенно сблизился с Распутиным к 1916 г.

142

Имеется в виду то обстоятельство, что венчание Александры Федоровны и Николая Александровича состоялось в ноябре 1894 г., спустя месяц после кончины Александра III.

143

Илиодор (в миру – Сергей Труфанов), иеромонах. Находился под покровительством епископа Гермогена и Распутина. Впоследствии противник Распутина. Эмигрировал. Автор книги о Г.Распутине (См.: Святой черт. – М., 1917).

144

Покровительство Г.Распутину о. Феофана продолжалось недолго, уже в 1910 г. он выступил при дворе с обличением «старца». В том же году был направлен в Симферополь епископом Таврическим и Симферопольским. В связи с предполагаемым приездом в Крым осенью 1912 г. Николая II и Александры Федоровны, не желавших встречаться с о. Феофаном, последнего перевели епископом в Астрахань.

145

Имеется в виду епископ Варнава (в миру – Василий Накропин) (1860–1921), архиепископ Тобольский и Сибирский. Из крестьян Олонецкой губ. Епископом Тобольским и Сибирским назначен в ноябре 1913 г. при содействии Г.Распутина.

146

В должности обер-прокурора Синода с 1911 по 1915 г. был Владимир Карлович Саблер (Десятовский), убежденный сторонник Распутина.

147

Гермоген (в миру – Георгий Ефремович Долганев). С марта 1903 г. – епископ Саратовский и Царицынский. Некоторое время был поклонником «старца», находился под его покровительством, но со временем стал резко критиковать Распутина и выступал за удаление последнего от двора.

148

В январе 1912 г. епископ Гермоген отправлен в один из монастырей России, тогда же было исполнено постановление Синода о заключении Илиодора во Флорищеву пустынь.

149

Коковцов Владимир Николаевич (1853–1943). В 1904–1905 гг. и 1906–1914 г. – министр финансов. После убийства П.А. Столыпина – председатель Совета министров. Беседа В.Н. Коковцова с Николаем II, о которой пишет Ф.Юсупов, состоялась в 1912 г., и Распутин на некоторое время был выслан из Петербурга в Сибирь. Коковцов же в 1914 г. был уволен от должности, в чем сказалось влияние Распутина.

150

Цит. по: Палеолог Морис. Царская Россия.

151

Имеется в виду Самарин Александр Дмитриевич (1868–1932), московский предводитель дворянства. В должности обер-прокурора Синода с июля по сентябрь 1915 г.

152

Отношения Г.Распутина и А.Д. Самарина складывались достаточно драматично для последнего. Назначенный на должность обер-прокурора Синода, вопреки желаниям Александры Федоровны и Распутина, А.Д. Самарин повел борьбу против влияния «старца» на дела церковного управления и, в частности, настаивал на отстранении от должности ставленника Распутина епископа Варнавы, который без определения Синода прославил Иоанна Тобольского. Несмотря на разразившийся скандал, епископ Варнава был оставлен на Тобольской кафедре и в октябре 1916 г. возведен в сан архиепископа, а подобная деятельность А.Д. Самарина стала причиной увольнения его от должности в сентябре 1915 г.

153

О планах Ф.Ф. Юсупова-мл. относительно Г.Распутина Ирина Александровна Юсупова узнала из письма мужа к ней от 20 ноября 1916 г. (в это время Ирина Александровна была в Крыму): «…Я ужасно занят разработкой плана об уничтожении Р[аспутина]. Это теперь прямо необходимо, а то все будет кончено. Для этого я часто вижусь с М[арией] Гол[овиной] и с ним. Они меня очень полюбили и во всем со мной откровенны. […] (ГИМ ОПИ. Ф.411. Ед. хр. 84. Л.11).

154

Родзянко Михаил Владимирович (1859–1924), член III и IV Государственной Думы. С марта 1911 г. – председатель III Думы, с ноября по март 1917 г. – председатель IV Думы

155

Сухотин Сергей Михайлович – один из участников заговора против Г.Распутина.

156

Протопопов Александр Дмитриевич (1866–1918), государственный и общественный деятель, крупный землевладелец и промышленник, член III и IV Государственной Думы, с 1914 г. – товарищ председателя Думы. В 1916 г. сблизился с Г. Распутиным и при его содействии в сентябре того же года назначен министром внутренних дел.

157

Анна Вырубова.

158

Боткин Евгений Сергеевич, врач-терапевт, лейб-медик, наблюдал за здоровьем членов императорской семьи. Сын и внук известных врачей Сергея Сергеевича и Сергея Петровича Боткиных; Деревенко Владимир Николаевич, доктор медицины, почетный лейб-хирург, врач цесаревича Алексея Николаевича.

159

Анна Вырубова.

160

Маклаков Василий Алексеевич (1869–1957), адвокат, один из лидеров кадетов. Член II, III и IV Государственной Думы.

161

Здесь прежде всего следует отметить речь В.М. Пуришкевича против Распутина, произнесенную на заседании Думы в ноябре 1916 г. (См.: Государственная Дума: Стенографический отчет. – Пг., 1916.Т.2).

162

Дата готовящегося покушения на Распутина по российскому стилю – 16 декабря.

163

Агенты тайной полиции.

164

Балк Александр Павлович, генерал-майор. С ноября 1916 по февраль 1917 г. – петроградский градоначальник.

165

Макаров Александр Александрович (1857–1919), министр юстиции с июля по декабрь 1916 г.

166

Родзянко Анна Николаевна (урожденная княжна Голицына), дочь Николая Михайловича Голицына и Марии Сергеевны Голицыной (урожденной Сумароковой).

167

Речь идет о Евреиновой Софье Дмитриевне.

168

Максимович Константин Клавдиевич, генерал-адъютант, генерал от кавалерии. Помощник командующего императорской Главной квартирой.

169

Трепов Александр Федорович. С ноября по декабрь 1916 г. – председатель Совета министров.

170

Лайминг Георгий Михайлович, генерал-лейтенант. Исполняющий обязанности управляющего делами и попечителя при великом князе Дмитрии Павловиче.

171

Кутайсов Константин Павлович, граф, флигель-адъютант Свиты.

172

Розанов Василий Васильевич (1856–1919), религиозный философ, литературный критик. Ф.Юсупов неточно пересказывает фрагмент из «Предсмертных мыслей» В.В. Розанова. (См.:Розанов В.В. Несовместимые контрасты жития. – М.:Искусство, 1990. С.555).

173

Куликовский Николай Александрович (1881–1958) был вторым мужем Ольги Александровны (1882–1960), дочери Александра III.

174

Марка автомобиля (Прим. перев.)

175

«Книга воспоминаний» великого князя Александра Михайловича вышла в Париже в 1933 г. В 1991 г. издана в России.

176

Великий князь Георгий Михайлович (1863–1919). Сын великого князя Михаила Николаевича и великой княгини Ольги Федоровны. Управляющий Русским музеем им. Александра III.

177

За исключением двух воспитателей все, кто последовал за императорской семьей в изгнание, заплатили за преданность своей жизнью. Матрос Нагорный, простой украинский крестьянин, мог спастись, отрекшись от своего царя, но предпочел умереть.

178

«Допрос об убийстве русской императорской фамилии» Николая Соколова, следователя Омского трибунала. – Париж, изд-во Рауо.

179

Воспроизводимые далее в тексте оригинала четыре графических начертания не являются ни древнееврейским, ни каким-либо другим письмом, и сами по себе также ничего не означают. (Прим. ред.)

180

Великий князь Дмитрий Константинович (1880–1919), сын великого князя Константина Николаевича и великой княгини Александры Иосифовны.

181

Служащие имения Кореиз.

182

Няни Николая и Феликса.

183

Речь идет о детях двоюродного брата 3.Н. Юсуповой – графа Александра Васильевича Голенищева-Кутузова.

184

Сумароковы-Эльстон Екатерина и Зинаида – двоюродные сестры Ф.Юсупова-мл.

185

Речь идет о великой княгине Елизавете Маврикиевне.

186

Няня Феликса и Николая.

187

Сумарокова-Эльстон Елена Сергеевна.

188

Султанов Николай Владимирович (1850–1908), архитектор, реставратор.

189

Вероятно, Стахович Георгий Александрович, сын Александра Александровича Стаховича и Ольги Ивановны (урожденной Рибопьер).

190

Имение великого князя Сергея Александровича под Москвой.

191

Речь идет о княгине Марии Сергеевне Голицыной (родной сестре Е.С. Сумароковой-Эльстон) и ее дочери княжне Александре Николаевне Голицыной.

192

Бернов Евгений Иванович.

193

Так в тексте.

194

В селе Дятьково Орловской губ., Брянского у. находился действующий и ныне хрустальный завод – центр Мальцовского торгово-промышленного товарищества, акционерами которого являлись Юсуповы.

195

Имение Юсуповых в Калужской губ.

196

Одарченко – служащий Мальцовского хрустального завода.

197

Ф.Ф. Юсупов-ст. имел множество общественных должностей, в том числе должности председателя Московского общества охоты, председателя Русского общества акклиматизации животных и растений.

198

Речь идет о великом князе Сергее Александровиче.

199

Эжен Пенар – воспитатель Николая Сумарокова-Эльстона.

200

Вероятно, имеется в виду граф Алексей Алексеевич Белевский-Жуковский.

201

Струкова Екатерина Николаевна – жена Н.В. Струкова, директора императорского фарфорового завода.

202

Великий князь Александр Михайлович и великая княгиня Ксения Александровна.

203

Лазарев Петр Михайлович.

204

Вероятно, Безак Александр Николаевич, полковник, адъютант великого князя Николая Михайловича.

205

Великая княгиня Елизавета Федоровна.

206

В это время Ф.Юсупов-мл. начал заниматься блатотворительностью в одном из комитетов Елизаветинского общества.

207

Исполняющий обязанности заведующего двором великой княгини Елизаветы Федоровны.

208

Менгден Георгий Георгиевич (1861–1917), граф, генерал-майор Свиты.

209

но очень расчувствовался (франц.)

210

Сумарокова-Эльстон Софья Михайловна.

211

Сумароков-Эльстон Михаил Николаевич – двоюродный брат Ф.Юсупова-мл.

212

Сумарокова-Эльстон Елена Николаевна – двоюродная сестра Ф.Юсупова-мл.

213

Гордеева Валентина Сергеевна – казначей Марфо-Мариинской обители.

214

Все хорошо, что хорошо кончается, и я счастлива, что эти волнения остались позади (франц.)

215

Джунковский Владимир Федорович (1865–1938), генерал-майор Свиты, с 1913 по 1915 гг. – товарищ министра внутренних дел.

216

Будберг Александр Андреевич (1854–1914). С 1899 г. главноуправляющий канцелярией императора по принятию прошений.

217

Великий князь Александр Михайлович, будущий тесть Ф.Юсупова-мл.

218

Речь идет об освобождении Ф.Юсупова-мл. от воинской повинности в связи с началом учебы в Оксфорде.

219

Вырубова (урожденная Танеева) Анна Александровна (1884–1964).

220

Шнейдер Екатерина Адольфовна – гоф-лектриса (чтица) императрицы Александры Федоровны.

221

Великие княжны Ольга Николаевна (1895–1918) и Татьяна Николаевна (1897–1918), старшие дочери Николая II и Александры Федоровны.

222

Императрица Александра Федоровна.

223

Император Николай II.

224

Краснов Николай Петрович (1865–1946), архитектор. По его проектам построены многие особняки и новый Ливадийский дворец на Южном берегу Крыма.

225

Головина Мария Евгеньевна.

226

Джамбакуриан-Орбелиани Софья Ивановна, княжна. Фрейлина императрицы Александры Федоровны.

227

Бишоп – приятель Ф.Юсупова.

228

Жуковский Николай Владимирович – бывший воспитатель Ф.Юсупова-мл.

229

Сенд-Абдул-Ахад-хан.

230

Вероятно, Извольский Александр Петрович, русский дипломат. В 1906–1910 гг. – министр иностранных дел.

231

В данном случае – столпотворение (франц.)

232

Джамбакуриан-Орбелиани Софья Ивановна.

233

Гордеева Валентина Сергеевна.

234

Так называли великого князя Георгия Михайловича и великую княгиню Марию Георгиевну

235

Имеется в виду адмирал Зеленой Николай Александрович.

236

Ольга Владимировна Серебрякова, урожденная Ратькова-Рожнова.

237

Думбадзе Иван Антонович (1851–1916), генерал-майор Свиты, градоначальник Ялты

238

Вероятно, Васильчикова Мария Николаевна.

239

Вероятно, Исаков Сергей Николаевич, в это время служащий министерства внутренних дел.

240

Гамильтон Эрик, приятель Ф.Юсупова-мл,

241

Квитка Вера Дмитриевиа и ее муж Квитка Андрей Валерианович.

242

Гавеман Людвиг Робертович – главный управляющий Юсуповых.

243

Паулуччи Виктор Александрович, маркиз, полковник Кавалергардского полка.

244

Мария Николаевна Паулуччи, маркиза, урожденная Гирс.

245

Николаев Александр Николаевич, генерал-майор Свиты.

246

Речь идет о посещении Ф.Юсуповым-мл. Виктории Баттенбергской и ее дочери Луизы.

247

Речь идет о лейб-медике Евгении Сергеевиче Боткине.

248

Муравьева Александра Николаевна.

249

Лазарева Ирина Петровна – двоюродная сестра Ф.Юсупова-мл.

250

светло-сиреневый (франц.)

251

Вероятно, великая княгиня Анастасия Николаевна и великая княгиня Милица Николаевна.

252

Речь идет о все возрастающем влиянии Г.Распутина на императорскую семью, о понимании пагубности этого влияния, сложившемся к тому времени в политических, дипломатических сферах, в Государственной Думе.

253

В то время некоторые газеты поместили известия о предстоящей помолвке Ф.Юсупова-мл. с принцессой Луизой Баттенбергской.

254

Речь идет о Николае II и Александре Федоровне.

255

открытки (франц.)

256

церковные стулья (франц.)

257

воспитатель, наставник, репетитор (англ.)

258

Вайтенс – архитектор.

259

воскресные дни (англ.)

260

Вероятно, к этому времени 3.Н. Юсупова говорила с Александрой Федоровной о необходимости удаления Г.Распутина от двора.

261

что эта шутка длится слишком долго (франц.)

262

Имеется в виду король Дании Фредерик VIII.

263

Императрица Александра Федоровна.

264

Император Николай II.

265

Великий князь Александр Михайлович и его жена великая княгиня Ксения Александровна.

266

Дюбрейль-Эшапиар Федор Васильевич, генерал-майор, управляющий двором великого князя Георгия Михайловича.

267

Оболенский Сергей Платонович, князь, старший сын Оболенского Платона Сергеевича, приятель Ф.Юсупова-мл.

268

Оболенский Платон Сергеевич, князь, генерал-майор, служил в Кавалергардском полку.

269

Младший сын П.С. Оболенского.

270

Великий князь Дмитрий Павлович.

271

Правильно Стекл. Стекл Александр Эдуардович состоял при великой княгине Марии Георгиевне; его жена – Стекл Агнесса Васильевна (урожденная Баррон), их дочь – Стекл Зоя Александровна.

272

А.Э. Стекл и его жена убеждали родителей Ирины Александровны в том, что Ф.Юсупов-мл. влюблен в их дочь Зою Александровну Стекл.

273

Вдовствующая императрица Мария Федоровна.

274

Имеется в виду княжна Ирина Александровна.

275

Речь идет о П.С. Оболенском.

276

Имеется в виду эмир Бухарский.

277

Управляющий Юсуповых.

278

Вероятно, Тутельберг Мария Густавовна. М.Г. Тутельберг состояла при императрице Александре Федоровне.

279

Имеется в виду Ирина Александровна.

280

Великая княгиия Мария Павловна, сестра великого князя Дмитрия Павловича.

281

пускай себе (франц.)

282

Тезоименитство Николая II.

283

Вдовствующая императрица Мария Федоровна.

284

Речь идет о Михаиле Николаевиче Сумарокове-Эльстоне, ставшем чемпионом России по теннису.

285

Великий князь Дмитрий Павлович.

286

Великая княгиня Елизавета Федоровна.

287

Мое дорогое дитя (англ.)

288

Серебрякова Ольга Владимировна (урожденная Ратькова-Рожнова).

289

Гейден Дмитрий Федорович, винницкий уездный предводитель дворянства.

290

Кнорринг Андрей Романович, барон, генерал-майор.

291

Так в тексте.

292

Н.Ф. Сумароков-Эльстон был похоронен в подмосковной усадьбе Юсуповых Архангельское.

293

Валентина Сергеевна Гордеева – казначей Марфо-Мариинской обители милосердия.

294

Великая княгиня Елизавета Федоровна.

295

Речь идет о Марфо-Мариинской обители милосердия.

296

Боткин Сергей Сергеевич, известный врач-терапевт.

297

Год приписан рукой Ф.Ф. Юсупова-мл.

298

Речь идет о Г.Распутине. Это сообщение позволяет достаточно точно назвать дату знакомства Ф.Юсупова-мл. со «старцем». В воспоминаниях «Конец Распутина» Ф.Юсупов пишет, что познакомился с ним в 1909 г.

299

почтовые открытки (франц.)

300

Граф А.Мантейфель, убийца Н.Ф. Сумарокова-Эльстона.

301

Речь идет о Г.Распутине.

302

Имеется в виду Гермоген, епископ Саратовский, выступивший на зимней сессии Синода 1911–1912 гг. с разоблачением Г.Распутина и оглашением писем императрицы Александры Федоровны и ее дочерей к последнему.

303

Ирина Александровна Юсупова.

304

Сокращение редакции журнала «Красный архив».

305

Зинаида Николаевна Юсупова.

306

Ирина Феликсовна – дочь Ф.Ф. Юсупова и Ирины Александровны.

307

Князья Андрей Александрович и Федор Александрович – братья И.А. Юсуповой.

308

Великий князь Александр Михайлович.

Content

Князь Феликс Юсупов
Перед изгнанием. 1887–1919

Аннотация

Вступление

Моим читателям

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IХ

Глава Х

Глава ХI

Глава XII

Глава ХIII

Глава ХIV

Глава ХV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава ХХ

Глава XXI

Глава XXII

Глава ХХIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Приложение

Письма из архива Юсуповых

Князь Феликс Юсупов «В окопах» (рассказ)

Иллюстрации

Примечания