Джули Оцука

Когда император был богом

Моим родителям и памяти Тоёко Х. Нозаки

Julie Otsuka

WHEN THE EMPEROR WAS DIVINE

Published in arrangement with Julie Otsuka, Inc. and The Marsh Agency Ltd., acting in conjunction with Aragi, Inc.

Дизайн обложки Анастасии Ивановой

Использованы материалы Shutterstock

© Julie Otsuka, Inc., 2002

© Екатерина Большелапова, перевод на русский язык, 2014

© Livebook Publishing LTD, 2023

Приказ об эвакуации № 19

Эти листки появились в течение одной ночи. На рекламных щитах, стволах деревьев, спинках скамеек на автобусных остановках. Один висел на витрине «Вулворта». Другой – у входа в Христианский союз молодежи. Третий – на дверях муниципального суда. На всех телефонных будках, попадавшихся на Университетской улице, тоже были такие листки, прикрепленные на уровне глаз. Женщина, идущая в библиотеку, чтобы вернуть книгу, увидела его в окне почты. Это было в Беркли весной 1942 года, теплым солнечным днем. На женщине были новые очки, и впервые за последние несколько недель она видела все ясно и отчетливо. Теперь ей не надо было прищуриваться, чтобы разглядеть что-то как следует, но она все равно щурилась по привычке. Женщина прочла объявление от первой до последней строчки, достала авторучку и прочла еще раз. Шрифт был мелкий и бледный. Она написала несколько слов на обратной стороне банковской расписки, повернулась и пошла домой собирать вещи.

Когда через девять дней из библиотеки пришло извещение с просьбой вернуть книгу, женщина еще не закончила собирать вещи. Дети только что ушли в школу, во всех комнатах на полу стояли коробки и чемоданы. Женщина бросила конверт в первый попавшийся чемодан и вышла из дома.

На улице припекало, и пальмы лениво покачивали листьями. Женщина надела белые шелковые перчатки и двинулась по Эшби в восточном направлении. Она пересекла Калифорния-стрит, зашла в аптеку «Рамфорд», купила несколько кусков мыла «Люкс» и большую банку крема для лица. Прошла мимо магазина дешевых товаров и бакалеи, не встретив никого из знакомых. В газетном киоске на углу Гроув купила свежую «Беркли газетт». Быстро просмотрела заголовки. Движение по Бирма-роуд перекрыто, Ивонна, одна из пятерых близняшек, родившихся в семье Дион, поправляется после операции на ухе. Со вторника вводится нормированная продажа сахара. Женщина осторожно свернула газету, чтобы не запачкать типографской краской белые перчатки.

Она остановилась у магазина хозяйственных товаров «Ланди» и стала рассматривать садовые лопаты в витрине. Это были хорошие лопаты с прочными металлическими ручками, и в какой-то момент она даже подумала, что стоит купить одну: цена вполне разумная и не в ее правилах упускать выгодную покупку. Потом она вспомнила, что у нее уже есть лопата, лежит дома, в сарае. Точнее, даже две. Третья была совершенно не нужна. Женщина разгладила складки платья и вошла в магазин.

– Отличные очки, – заметил Джой Ланди, едва ее увидел.

– Думаете? – спросила женщина. – Я к ним еще не привыкла. – Подойдя к полке с товарами, она взяла молоток и крепко сжала в руке. – Есть у вас побольше?

Джой Ланди ответил, что этот самый большой из тех, что продаются в его магазине. Она положила молоток на полку.

– Как ваша крыша, больше не течет? – спросил Джой Ланди.

– Если бы. Недавно протекла еще в одном месте. Наверное, дранка прогнила насквозь.

– Да, дождей в этом году было много.

Женщина кивнула.

– Но и ясных дней достаточно, – добавила она.

Прошлась по магазину, внимательно оглядывая полки. Выбрала две катушки скотча, моток бечевки и вернулась к кассе.

– Каждый раз, когда идет дождь, приходится подставлять под протечку ведро, – сказала она и положила на прилавок две монеты по двадцать пять центов.

– Хорошо, что эту проблему можно так просто решить, – заметил Джой Ланди и, не глядя на нее, отодвинул монеты. – Заплатите потом, – буркнул он и стал сосредоточенно протирать кассу тряпкой.

Какое-то темное пятно никак не оттиралось.

– Я хочу заплатить сейчас, – сказала женщина.

– Не стоит беспокоиться. – Он достал из кармана два леденца в золотой фольге. – Для ваших детишек.

Она сунула леденцы в сумочку, а монеты оставила на прилавке. Поблагодарила за леденцы и направилась к выходу.

– Это красное платье вам очень идет, – крикнул Джой Ланди ей вслед.

Женщина повернулась и внимательно посмотрела на него, прищурившись поверх очков.

– Спасибо, – произнесла она. – Спасибо вам, Джой.

Дверь захлопнулась за ее спиной, и она вновь оказалась на улице. Внезапно ей пришло в голову, что она много лет делала покупки в магазине Джоя Ланди и никогда не называла владельца по имени. Такая фамильярность казалась ей странной. Даже неприличной. И все же сегодня она назвала его Джой. И теперь жалела, что не сделала этого раньше.

Она достала из сумочки платок и вытерла вспотевший лоб. Солнце припекало все сильнее, а ей вовсе не хотелось появляться на людях взмокшей от пота. Она сняла очки и перешла на теневую сторону улицы. На углу Шаттук села в трамвай, который шел в центр. Сошла в Киттредже и направилась в универмаг «Джей-Эф Хинкс». Спросила у продавца, есть ли у них баулы, и получила ответ, что все проданы. Последний ушел всего полчаса назад, сказал продавец и предложил обратиться в универмаг «Джей-Си Пенни». Но и там баулы закончились. Их раскупили по всему городу.

Вернувшись домой, женщина первым делом сняла красное платье и надела домашнее – выцветшее голубое. Заколола волосы узлом на затылке и сунула ноги в удобные разношенные туфли. Сегодня непременно надо уложить все оставшиеся вещи. Она свернула в рулон восточный ковер, лежавший на полу в гостиной. Сняла со стен все зеркала, а с окон – шторы и жалюзи. Вынесла во двор карликовое деревце в кадке и поставила его в тени дома, чтобы не слишком жгло солнце. Отнесла в подвал патефон и часы с боем в виде Биг-Бена.

Поднялась наверх, в комнату сына, сняла со стены карту мира и аккуратно сложила по линиям сгиба. Убрала в коробку альбом с марками и деревянную расписную фигурку индейца в пышном головном уборе из перьев. Сын выиграл ее на ярмарке в Сакраменто. Женщина вытащила из-под кровати стопку комиксов о боксере Джо Палуке. Выгребла содержимое ящиков стола. Одежду, которая могла понадобиться сыну, она оставила в шкафу. Бейсбольную перчатку положила на подушку. Все остальное убрала в коробку и вытащила на веранду.

Дверь в комнату дочери была закрыта. На дверной ручке висела табличка, которой раньше не было.

«Не беспокоить» – гласила надпись.

Женщина не стала открывать дверь. Спустилась вниз и начала снимать со стен картины. Их было всего три: в столовой висел портрет принцессы Елизаветы, в холле – распятие Иисуса Христа и на кухне – репродукция «Сборщиц колосьев» Милле. Христа и маленькую принцессу она сложила в коробку так, чтобы Христос оказался наверху. «Сборщиц колосьев» вынула из рамы и пристально на них посмотрела, думая о том, зачем эта картина так долго висела у нее на кухне. Честно говоря, несчастные крестьянки, вынужденные гнуть спину на бесконечном поле, действовали ей на нервы. Иногда хотелось крикнуть: «Разогнитесь! Посмотрите на меня!» Эту картину она брать не будет, решила женщина и отложила «Сборщиц колосьев» в кучу ненужных вещей.

В гостиной она сняла с полок все книги, за исключением «Птиц Америки» Одюбона. В кухне освободила шкафы. Оставила только то, что могло понадобиться вечером. Все остальное – фарфоровую посуду, хрусталь, набор палочек для еды из слоновой кости, которые мать пятнадцать лет назад прислала ей из Кагосимы в качестве свадебного подарка, – сложила в коробки и обернула их скотчем, который купила в магазине Джоя Ланди. Одну за другой она перетащила коробки наверх в застекленную гостиную. Заперла ее на два висячих замка, потом села на ступеньки, натянув на колени платье, и закурила сигарету. Завтра ей и детям придется оставить свой дом. Она не знала, куда они поедут. Не знала, как долго пробудут вдали от дома. Не знала, кто здесь поселится. Но знала одно: завтра их здесь уже не будет.

Еще она знала, какие вещи разрешено взять с собой: постельные принадлежности и белье, посуду, столовые приборы, одежду. Именно эти слова она нацарапала на обратной стороне банковской расписки. Домашних животных брать не разрешалось. Об этом тоже говорилось в объявлении.

Был конец апреля. Четвертая неделя пятого месяца войны. Она не всегда строго следовала правилам и предписаниям, но сейчас выбора не оставалось. Кошку она еще несколько дней назад отдала соседям, семье Грир. А сегодня поймала курицу, которая с осени свободно разгуливала по двору, и перебила ей шею рукояткой швабры. Ощипала, положила в кастрюлю с холодной водой и поставила вариться.

К середине дня носовой платок насквозь промок от пота. Она запыхалась, в носу было щекотно от пыли. Ныла спина. Женщина сняла туфли, помассировала ступни. Пошла на кухню и включила радио. Энрико Карузо снова пел «La donna и mobile». Голос у него был глубокий, обволакивающий. Она открыла холодильник и достала тарелку роллов с маринованными сливами. Стала медленно есть, слушая пение. Сливы были терпкие и кислые. Именно такие она любила.

Когда ария закончилась, женщина выключила радио и положила два ролла в голубую миску. Разбила туда яйцо и добавила кусок сваренного вчера лосося. Вынесла миску на заднее крыльцо и поставила на ступеньку. Спина у нее по-прежнему ныла, но держалась она прямо. Три раза хлопнула в ладоши.

Из-за деревьев появилась маленькая белая собака.

– Поешь, Белый Пес, – сказала женщина.

Белый Пес был стар и болен, но аппетит у него был прекрасный. Не заставляя себя упрашивать, он уткнулся мордой в миску. Женщина сидела на крыльце и наблюдала, как он ест. Когда миска опустела, пес посмотрел на женщину. Один глаз был затянут бельмом. Женщина потрепала его по загривку, и пес радостно заколотил хвостом о деревянные ступеньки.

– Хорошая собака, – сказала женщина.

Она встала и пересекла двор. Белый Пес следовал за ней. Нарциссы побелели от мучнистой росы, ирисы начали вянуть. Клумбы заросли сорняками. Женщина несколько месяцев не косила траву. Обычно этим занимался ее муж. Но в декабре его арестовали, и с тех пор она его не видела. Поначалу его отправили на поезде в Монтану, в форт Миссуола, затем перевели в Техас, в форт Сэм-Хьюстон. Каждые несколько дней ему разрешали написать письмо жене. Как правило, в письмах он рассказывал о погоде. Погода в форте Сэм-Хьюстон была отличная. На каждом конверте стоял штамп «Проверено военной цензурой» или «Разрешено к пересылке».

Женщина опустилась на камень под персиковым деревом. Собака устроилась у ее ног.

– Белый Пес, посмотри на меня, – сказала она.

Белый Пес послушно поднял голову. Женщина была его хозяйка, и он выполнял все ее приказы. Она надела белые шелковые перчатки и достала моток бечевки.

– Продолжай на меня смотреть, – сказала она и привязала собаку к дереву. – Ты был хорошим псом. Хорошим белым псом.

Где-то далеко зазвонил телефон. Белый Пес залаял.

– Тише, – сказала женщина, и он сразу замолчал.

– Ложись! – приказала она.

Собака послушно растянулась на земле, глядя на хозяйку единственным здоровым глазом.

– Прикинься мертвым, – велела она.

Белый Пес повернулся на спину, закрыл глаза и безжизненно раскинул лапы. Женщина взяла лопату, прислоненную к стволу дерева. Подняла ее обеими руками и ударила собаку по голове. Тело Белого Пса несколько раз дернулось, он судорожно перебирал задними лапами, словно пытаясь убежать. И через несколько мгновений затих. Струйка крови вытекла из пасти. Женщина отвязала собаку от дерева и выдохнула. Про себя она отметила, что поступила правильно, выбрав лопату. Молоток был бы намного хуже.

Она вырыла яму под деревом. Сверху земля была твердая, чуть глубже – мягкая и черная. Копать было легко. Она орудовала лопатой до тех пор, пока не выкопала глубокую яму. Опустила в нее труп собаки. Он был совсем легкий. Ударился о дно ямы с глухим звуком. Женщина сняла перчатки и посмотрела на них. Они больше не были белыми. Бросила перчатки в могилу и снова взялась за лопату. Надо было закопать яму. Солнце палило вовсю, но под деревьями еще оставалась тень. Женщина старалась не выходить из-под дерева. Ей был сорок один год, и она очень устала. Платье на спине потемнело от пота. Она отбросила волосы со лба и прислонилась к стволу. Все вокруг оставалось таким, как прежде, только вскопанная земля была темнее, чем раньше. Темная и влажная. Женщина сорвала листок с ветки и вернулась в дом.

Когда дети пришли домой из школы, мать напомнила, что завтра утром они уезжают. Отправляются в долгое путешествие. И могут взять с собой ровно столько вещей, сколько осилят нести.

– Я все это знаю, – ответила дочь.

На ней было белое хлопковое платье с маленькими синими якорями, волосы заплетены в две тугие черные косички. Она швырнула книгу на диван и сказала, что сегодня учитель, мистер Разерфорд, один урок рассказывал о простых числах, а другой – о хвойных деревьях.

– Ты хотя бы знаешь, какие деревья называются хвойными? – спросила девочка.

Матери пришлось признаться, что нет.

– Расскажи мне, – попросила она, но девочка покачала головой.

– Как-нибудь потом, – пообещала она.

Ей было десять лет, и она прекрасно знала, что ей в этой жизни нравится. Мальчики, лакричные леденцы и Дороти Ламур. Ее любимой песней была «Don’t Fence Me In!». Еще она обожала своего попугая ара. Девочка подошла к полке и взяла книгу «Птицы Америки». Положила на голову и, выпрямив спину, стала подниматься по лестнице в свою комнату.

Очень скоро раздался глухой звук, и книга скатилась по ступенькам. Мальчик посмотрел на мать. Ему было семь, и черная фетровая шляпа все время съезжала с его головы на одну сторону.

– Ей надо держаться прямее, – сказал он.

Подошел к лестнице и посмотрел на книгу. Она раскрылась на странице с маленькой коричневой птичкой. Болотный крапивник.

– Тебе надо держаться прямее! – крикнул он.

– Дело не в этом, – донеслось сверху. – Дело в моей голове.

– А что с ней?

– Она слишком круглая. Поэтому книге не удержаться.

Мальчик повернулся к матери.

– А где Белый Пес? – спросил он.

Не дожидаясь ответа, выбежал на крыльцо и трижды хлопнул в ладоши.

– Белый Пес! – позвал он и хлопнул снова. – Иди сюда, Белый Пес!

Он позвал еще несколько раз, вернулся в дом и подошел к матери. Она резала яблоки на кухне. Длинные белые пальцы знали, как обращаться с ножом.

– Эта собака глохнет с каждым днем, – заметил мальчик.

Он сел за стол, включил радио и сразу выключил, включил и выключил. Женщина разложила яблоки на тарелке. Передавали финальную часть увертюры Чайковского «1812 год» в исполнении городского симфонического оркестра. Литавры гремели. Пушки грохотали. Женщина поставила тарелку перед сыном.

– Ешь, – сказала она.

Он взял ломтик яблока, как раз когда музыка смолкла и слушатели разразились овациями.

«Браво! Браво, браво!» – доносилось из динамика.

Мальчик повертел ручку, надеясь найти передачу о спорте, но нашел только новости и серенаду Сэмми Кэя. Тогда он выключил радио и взял с тарелки еще кусочек.

– Здесь очень жарко, – сказал он.

– Сними шляпу, – посоветовала мать, но мальчик не стал этого делать.

Шляпу подарил ему отец. Хотя она была велика, мальчик носил ее постоянно. Мать налила в стакан холодного ячменного отвара, и он выпил его залпом.

Девочка вошла в кухню и сразу направилась к стоявшей у плиты клетке с попугаем.

– Скажи мне что-нибудь, – попросила она, почти прижимаясь лицом к прутьям.

Попугай расправил крылья и несколько раз переступил на жердочке.

– Ба-а-ак, – изрек он.

– Я хочу услышать что-нибудь поинтереснее, – сказала девочка.

– Сними шляпу, – произнес попугай.

Девочка села за стол. Мать поставила перед ней стакан с холодным ячменным отваром и дала длинную серебряную ложку. Девочка облизала ее и стала рассматривать свое крошечное отражение в блестящей металлической поверхности, склоняя голову то в одну сторону, то в другую. Наконец она запустила ложку в сахарницу.

– Скажи, с моим лицом что-то не так? – спросила девочка.

– С чего ты взяла? – удивилась мать.

– Люди на улице таращатся на меня, как на страшилище.

– Подойди-ка сюда.

Девочка встала и подошла к матери.

– Дай я на тебя посмотрю.

– Ты сняла все зеркала, – заметила девочка.

– Пришлось. Не оставлять же их на стенах.

– Скажи, как я выгляжу.

Мать погладила ее по щеке:

– Замечательно. У тебя очень красивый нос.

– А еще у меня есть что-нибудь красивое?

– Конечно. У тебя прекрасные зубы.

– Зубы не в счет.

– Вот и нет. Зубы – это очень важно. – Мать привлекла девочку к себе и обняла за плечи. Та уткнулась ей в шею и закрыла глаза.

– Скажи честно, я не очень страшная? – прошептала она.

– Ну-ка подними голову!

Девочка послушалась.

– Теперь посмотри на меня.

Девочка подняла глаза.

– Я в жизни не видела такой красавицы!

– Это ты просто так говоришь, а на самом деле это неправда, – вздохнула девочка.

– Нет, это правда.

Мальчик включил радио. Передавали прогноз погоды на следующий день. Завтра будет дождь и похолодает.

– Сиди и пей отвар, – сказал мальчик сестре.

– Завтра, выходя из дома, не забудьте зонтик, – посоветовал диктор.

Девочка села за стол. Выпила отвар и стала рассказывать матери о хвойных деревьях. Большинство из них вечнозеленые, но есть и такие, которые меняют хвою каждый год. Не на всех растут шишки. У некоторых, например у тиса, есть только семена.

– Очень познавательно, – выслушав, кивнула мать.

Затем она встала и напомнила дочери, что пора разучить на пианино домашнее задание – следующий урок должен был состояться в четверг.

– Неужели сегодня тоже нужно играть? – спросила девочка.

Женщина задумалась.

– Нет, не нужно, – покачала она головой. – Только если ты сама хочешь.

– Скажи, что мне сыграть.

– Не могу.

Девочка пошла в гостиную и села на банкетку у пианино.

– А метронома-то нет! – крикнула она.

– Считай про себя.

– …три, пять, семь… – Девочка отложила нож и перевела дух.

Они ужинали в столовой. За окнами сгущались сумерки. Небо приобрело темно-багряный оттенок, с побережья долетал легкий бриз. На магнолии у дверей дома Гриров сидела целая стая соек, наполнявших воздух пронзительным щебетанием. Капля дождя упала на подоконник. Женщина встала и закрыла окно.

– Одиннадцать, тринадцать, – продолжала девочка.

Она повторяла простые числа перед контрольной, назначенной на понедельник.

– Шестнадцать, – подсказал мальчик.

– Нет. Из шестнадцати можно извлечь квадратный корень.

– Я забыл, – откликнулся он, взял вареную куриную ножку и стал есть.

– Как ты мог забыть, если никогда этого не знал?

– Сорок один, – отчеканил мальчик. – Восемьдесят шесть. – Он вытер рот салфеткой и добавил: – Двенадцать.

Девочка насмешливо посмотрела на него и повернулась к матери.

– Какая-то дурацкая курица, – пожаловалась она. – Такая жесткая. – Она отложила вилку. – Больше не хочу.

– Коли не хочешь, не ешь, – ответила мать.

– Я доем, – вызвался мальчик.

Он схватил куриное крылышко с тарелки сестры и засунул в рот. Быстро прожевал, выплюнул кости и спросил у матери, куда они поедут завтра.

– Не знаю, – пожала она плечами.

Девочка вышла из-за стола. Села за пианино и стала играть по памяти пьесу Дебюсси «Кукольный кэк-уок». Мелодия была простая и медленная. Прошлым летом девочка играла эту пьесу на концерте в музыкальной школе. Тогда отец сидел в первом ряду и, когда она закончила, аплодировал громче всех. Девочка сыграла пьесу до конца, не пропустив ни единой ноты. Когда она начала сначала, мальчик поднялся к себе и стал собирать вещи.

Прежде всего положил в чемодан бейсбольную перчатку. Засунул в красный шелковый карман под крышкой – тот сразу стал выпирать. Побросал в чемодан одежду и попробовал закрыть крышку, но безуспешно. Тогда он сел на чемодан, придавив его своим весом. И вдруг вскочил – крышка тут же открылась. Он кое-что вспомнил. Выбежал в холл и достал из шкафа зонт, черный в белый горошек. Повертел в руках и грустно покачал головой. Слишком длинный. Нечего и думать, что он поместится в чемодан.

Женщина стояла в пустой кухне и мыла руки. В доме было тихо. Дети уже спали. Трубы нагрелись за день, и из крана текла теплая вода. Откуда-то издалека доносились раскаты грома и завывания сирены, слабые, едва различимые. Женщина выглянула в окно. На небе по-прежнему не было ни облачка, сквозь ветви клена проглядывала полная луна. Клен был совсем молодым деревцем с нежными резными листьями, осенью они становились ярко-красными. Ее муж посадил этот клен четыре года назад. Женщина закрыла кран и огляделась вокруг в поисках полотенца. Но его не было. Она упаковала все полотенца. Они лежали в одном из чемоданов.

Тогда женщина вытерла руки о подол и подошла к клетке с попугаем. Сняла зеленую ткань, которой ее накрывали на ночь, и отперла дверцу.

– Выходи, – сказала она и протянула руку.

Попугай осторожно перебрался на подставленную ладонь и вопросительно уставился на женщину.

– Это я, – сказала она.

Птица мигнула. Глаза у нее были черные, без зрачков. Настоящие бусинки.

– Иди сюда, – произнес он. – Иди ко мне.

Попугай говорил голосом ее мужа. Если закрыть глаза, можно подумать, что он рядом.

Но женщина не стала закрывать глаза. Она точно знала, что мужа здесь нет. Он спал сейчас на узкой арестантской койке – а может быть, и на нарах – в форте Сэм-Хьюстон, где всегда отличная погода. Она представила, как он лежит, закрыв глаза рукой, и поцеловала попугая в голову.

– Я и так здесь, – сказала она. – Я и так с тобой.

Она дала попугаю семечко подсолнуха, и он ловко разгрыз его.

– Иди сюда, – повторил попугай.

Женщина открыла окно и посадила его на подоконник.

– Ты очень красивая, – сообщил попугай.

Она пощекотала у него под клювом, и попугай довольно закрыл глаза.

– Глупая птица, – прошептала женщина.

И закрыла окно. Попугай остался по ту сторону стекла. Он постучал по раме лапой и что-то сказал, она не разобрала. Старалась не слушать, что он говорит. Постучала по оконной раме.

– Улетай.

Попугай взмахнул крыльями и опустился на ветку клена. Женщина схватила швабру, вышла во двор и стала трясти ветки. Брызги окатили ее дождем.

– Улетай, – повторяла она. – Улетай отсюда быстрее.

Попугай расправил крылья и скрылся в ночи.

Женщина вернулась на кухню и достала из шкафа под раковиной бутылку сливового вина. На пустую клетку старалась не смотреть. Опустилась на пол и поднесла бутылку к губам. Сделала большой глоток и стала смотреть на то место, где висели «Сборщицы колосьев». В свете луны белел прямоугольник. Женщина встала, обвела его пальцем и засмеялась. Сначала тихо, потом громче, так что затряслись плечи. Она поставила бутылку на стол, надеясь, что приступ смеха сейчас пройдет. Но он не проходил, она задыхалась от хохота, из глаз текли слезы. Наконец она перестала смеяться, взяла бутылку и глотнула несколько раз. Вино было терпкое и сладкое. Она сделала его прошлой осенью. Женщина вынула платок и вытерла губы. На платке остались темные пятна. Она заткнула бутылку пробкой, засунув ее как можно глубже.

– La donna и mobile, – напевала она, спускаясь в подвал.

Там женщина спрятала бутылку за проржавевшую железную печку, где никто не смог бы ее найти.

Посреди ночи мальчик пришел к ней в спальню и забрался в постель.

– Что это за странный шум? – спрашивал он, прижимаясь к матери. – Что это за странный шум?

Она погладила его по жестким черным волосам.

– Дождь, – прошептала она.

Мальчик успокоился и моментально уснул. Гром то стихал, то снова раскалывал небо. Если бы не шелест дождевых струй, в доме стояла бы тишина. Женщина лежала без сна и думала, что крыша протекает. Муж давно собирался ее починить, но так и не успел. Женщина встала и подставила под протечку ведро. На душе стало легче. Она легла рядом с мальчиком и натянула одеяло ему на плечи. Во сне он жевал губами, и она подумала, не голоден ли он. Вспомнила о леденцах, которые все еще лежали у нее в сумочке. Леденцы в золотой фольге. Она забыла отдать их детям. А продавец в магазине сказал ей что-то очень приятное. Ах да, похвалил красное платье. Хотел ее поддержать. И она это поняла. Женщина закрыла глаза. Завтра утром она отдаст детям леденцы. Ни в коем случае нельзя забыть о них. Она помолилась про себя и задремала, слушая, как капли падают в ведро. Мальчик сбросил одеяло и отодвинулся к стене, где было прохладнее. Через несколько часов он, его сестра и мать встанут и отправятся на Ченнинг-вэй, в Первую конгрегационную церковь, временно превращенную в пункт контроля над иностранцами. Там они получат идентификационные номера, которые придется приколоть к одежде. Потом их погрузят в автобусы и отвезут неизвестно куда.

Поезд

Поезд медленно полз вглубь материка. Белый дом где-то на западной границе Невады, перед ним лужайка и два высоких тополя, между которыми покачивался на ветру гамак. Маленькая собачка спала в тени деревьев. Мужчина в соломенной шляпе подстригал кусты, придавая им форму шара. Безупречно круглых зеленых шаров. Кто-то – может, этот мужчина, а может, садовник – посадил цветы в старой, выкрашенной в красный цвет тачке рядом с почтовым ящиком. У деревянного забора был разбит огород, а над воротами висел написанный от руки плакат: «Продается». За домом оказалось высохшее озеро, а за ним – ничего, кроме пустыни, потрескавшейся, выжженной солнцем земли, тянувшейся до самого горизонта. На карте озеро называлось Перемежающееся. Перемежающееся озеро. Потому что оно то высыхало, то вновь наполнялось водой. Все зависело от того, дождливый был год или нет.

– Я не вижу никакого озера, – сказала девочка.

Шел сентябрь 1942 года. Она стояла, прижавшись лицом к запыленному окну вагона. Ей уже исполнилось одиннадцать. Черные прямые волосы собраны в хвост и перевязаны старой розовой лентой. Светло-желтое платье с пышными рукавами и каймой, которая начала отпарываться. К воротнику приколот идентификационный номер, на шее – голубой шелковый шарф. Туфли последний раз чистили весной.

– А здесь должно быть озеро? – спросил ее брат.

Ему исполнилось восемь, и у него был такой же идентификационный номер.

Девочка не ответила. Последние два года озеро стояло без воды, но она этого не знала. Она никогда раньше не видела пустыни. Хорошая ученица, хотя и не первая в классе, она знала значение многих слов. Но значение слова «перемежающийся» было ей непонятно. Она снова посмотрела на карту, чтобы убедиться: на этом месте должно быть озеро. На карте его было отчетливо видно.

Не отрывая глаз от нарисованного озера, девочка протянула руку.

– Дай, пожалуйста, лимон, – попросила она.

Мать положила лимон на ее ладонь. Девочка открыла окно и бросила его в пустыню. Он мелькнул в воздухе и ударился о шишковатый ствол дерева. Белый дом между тем удалялся, становясь все меньше и меньше. Девочка была лучшей подающей школьной команды по гандболу. Бросать она умела отлично.

– Метко, – вполголоса заметила мать.

– Я не целилась в дерево, – ответила девочка, убрала карту в чемодан под сиденье и снова села.

По проходу, медленно раскачиваясь из стороны в сторону, прошла пожилая женщина. Девочку обдало каким-то странным затхлым запахом, так пахнут прелые листья. Его издавал старый шелк. Девочка глубоко вздохнула и закрыла глаза. Устроиться поудобнее никак не удавалось. Сиденье было слишком жесткое, и с тех пор как прошлой ночью они выехали из Калифорнии, она не спала ни минуты. Девочка провела в Калифорнии всю свою недолгую жизнь – сначала в Беркли, в белом оштукатуренном доме на широкой улице недалеко от моря. Потом, последние четыре с половиной месяца, – в лагере для перемещенных, расположенном к югу от Сан-Франциско, на бывшем ипподроме в Танфоране. А теперь она, ее брат и мать ехали в Юту, где им предстояло жить в пустыне. Поезд был старый – похоже, он простоял на запасных путях долгие годы. На стенах висели газовые лампы, давным-давно вышедшие из употребления, а локомотив приводила в движение угольная топка. Вагоны так трясло, что некоторых пассажиров тошнило. Воздух насквозь пропитался запахами пота и рвоты, к которым примешивался слабый аромат цитрусовых. Рано утром солдаты поставили на пол вагона ящик, полный апельсинов и лимонов. Девочка любила апельсины и не ела их уже несколько месяцев. Но сейчас и думать не могла о том, чтобы проглотить хотя бы дольку. Поезд в очередной раз дернулся, и она со стоном уронила голову на колени.

– По-моему, меня сейчас вырвет.

Мать дала ей коричневый бумажный пакет. Девочка открыла его, и ее стало рвать. Мальчик достал из кармана брюк носовой платок и протянул его сестре. Девочка зажала платок в кулаке. Мать погладила ее по спине, но она сердито повела плечами.

– Не трогай меня, – сказала она. – Когда мне плохо, я хочу быть одна.

– Ну и глупо, – ответила мать, продолжая гладить ее.

Девочка больше не пыталась отстраниться.

Около полудня поезд проехал маленький городок под названием Виннемукка. Короткие тени жались к домам, небо было яркое и чистое. На водонапорной башне девочка увидела плакат с призывом: «С каждой зарплаты покупай военные облигации». Рекламу виски «Олд Шинли» и передачи «Час американских мелодий». Они еще не выехали из Невады. По-прежнему было воскресенье. Где-то вдалеке звонили церковные колокола, и на улицах было полно нарядных людей, которые возвращались домой после воскресной службы. Три девушки в белых платьях вертелись под одинаковыми белыми зонтиками. Мальчик в синей куртке достал из кармана рогатку и прицелился в трех черных дроздов, сидевших на проводах. На окраине города мужчина и женщина ехали на велосипедах через мост, и девочка подумала о том, кем они приходятся друг другу. А может, они даже не знакомы и оказались вместе на мосту случайно. На женщине были темные очки и короткие желтые брюки. Судя по всему, в церкви этим утром она не была. Женщина смеялась, длинные рыжие волосы развевались у нее за спиной. Девочка высунулась из окна и крикнула: «Привет!» Но женщина не расслышала, она была слишком далеко, уже съезжала с моста, и мужчина изо всех сил жал на педали, чтобы ее догнать.

Поезд загудел, и девочка почувствовала, как на плечо ей опустилась чья-то рука. Она повернула голову и взглянула в лицо стоявшего рядом солдата. Это был совсем молодой парень, из-под форменной фуражки выбивались пряди светло-каштановых волос. Под правым глазом темнела родинка, на которую девочка невольно уставилась. С усилием оторвав взгляд от родинки, она взглянула ему в глаза и снова засмотрелась. У молодого солдата были очень красивые глаза. Необычного темно-зеленого цвета. И эти глаза смотрели прямо на нее.

– Мисс, – сказал он, – прошу вас, опустите шторы.

Голос у него был глубокий и приятный. Он не улыбался, но девочка чувствовала: ему хочется улыбнуться. Она не могла объяснить, почему так уверена в этом.

– Хорошо, сэр, – ответила она.

Опустила шторы, и велосипедисты на мосту исчезли. Наверняка эти двое влюблены друг в друга, решила девочка.

Молодой солдат двинулся по проходу, призывая мелодичным голосом: «Пожалуйста, опустите шторы». Девочка повторяла эти слова про себя. А затем вдруг позвала: «Сэр!» И ее собственный голос прозвучал почти пронзительно. Она не собиралась его звать, это слово сорвалось у нее с языка само собой. «Сэр!» – снова закричала девочка. Она ничего не могла с собой поделать. «Сэр, сэр, сэр!» – призывала она.

Но молодой солдат ее не слышал.

Девочка откинулась на спинку сиденья. Пожилой мужчина, сидевший напротив, что-то сказал ей по-японски. За многие годы, проведенные под палящим солнцем, кожа на его лице загрубела и стала темной, шею исполосовали глубокие морщины. На руке не хватало двух пальцев. Девочка покачала головой и ответила, что, к сожалению, говорит только по-английски.

– Вот, значит, как, – пробормотал старик.

Он повернулся, опустил штору, и в вагоне стало еще темнее.

Молодой солдат дошел до конца вагона и слегка коснулся кобуры, висевшей у него на боку, словно хотел убедиться, что оружие по-прежнему на месте. Девочка подумала, что этой самой рукой, так же легко, он коснулся ее плеча. Она очень надеялась, что он подойдет к ней еще раз. Но после того, как опустили последнюю штору, вагон погрузился во тьму и она уже не могла разглядеть солдата. Вообще никого не могла разглядеть. И никто не мог разглядеть ее. От тех, кто находился за стенами вагона, ее отделяли шторы. Какой-нибудь человек, прогуливаясь по улице, увидит поезд, который среди бела дня едет с опущенными шторами, и, может быть, удивится.

«Какой странный поезд», – подумает он.

А скорее всего, вообще ничего не подумает. Потому что у него хватает своих забот. Может, он думает о том, что приготовить сегодня на ужин. Или о том, кто выиграет войну. Девочка ничего не имела против опущенных штор. В последний раз, когда они с поднятыми шторами проезжали мимо какого-то города, в окно запустили камнем.

Поезд замедлил ход и пересек деревянную эстакаду над высохшим руслом реки. Городов по пути больше не встречалось, рядом с железнодорожным полотном тянулось бесконечное шоссе. Не было никаких причин ехать с опущенными шторами и дальше. Девочка потянула за шнурок, подняла штору, и в вагон хлынул солнечный свет.

– Как ты думаешь, мы увидим лошадей? – спросил ее брат.

– Не знаю.

Потом она вспомнила, что в журнале «Нэшнл джиографик» читала о мустангах. Несколько столетий назад испанцы завезли сюда лошадей, и теперь их одичавшие потомки огромными табунами кочуют по прериям. Каждую осень они спускаются с холмов на равнинные пастбища. И если ковбою нужна новая лошадь, он идет в прерию и выбирает себе мустанга. Без всяких хлопот. Девочка представила, как ковбой хлопает в ладоши и к нему в облаке пыли мчится дикая лошадь, огромный белый жеребец.

Она повернулась к брату и сказала, что лошадей они, возможно, и увидят. Причем диких. Потому что в Неваде диких лошадей водится больше, чем во всех других штатах. Об этом она тоже прочла в «Нэшнл джиографик».

– А как ты думаешь, сколько лошадей мы увидим? – спросил мальчик.

– Скорее всего, штук восемь.

Мальчика, похоже, такой ответ вполне удовлетворил. Он положил голову на колени сестры и задремал.

Девочка была слишком измучена, чтобы спать. Она смотрела в окно, припоминая, когда ее брат впервые заговорил о лошадях. Скорее всего, в Танфоране. Все лето они жили в старых конюшнях за ипподромом. Спали на тюфяках, набитых соломой, а по утрам умывались водой из жестяных желобов. Дважды в день вой сирены созывал их на перекличку, три раза они ели за длинными столами в просторном помещении под трибунами. В первый же вечер брат выковырял жесткий конский волос из недавно оштукатуренной стены, а потом долго гладил следы конских зубов на деревянных дверях в стойлах. В теплые дни он ощущал, как от влажного линолеума на полу исходит конский запах. В дождливые дни девочка не выходила на улицу и писала письма отцу в форт Сэм-Хьюстон, или в Лордсбург, или туда, где он находился в данный момент. А брат, в плаще и красных резиновых сапогах, ходил кругами по ипподрому, по жидкой грязи беговых дорожек. Однажды ночью, когда им мешали спать надоедливые мухи, он резко сел на койке и сообщил сестре, что непременно станет жокеем. За всю свою жизнь он ни разу не сидел на лошади.

– Все жокеи очень маленького роста, – сказала девочка. – Ты что, хочешь быть коротышкой?

Мальчик растерялся. Он хотел ездить верхом, это верно. Но быть коротышкой ему вовсе не хотелось.

– Плевать, какого ты будешь роста! – крикнул мистер Окамура, который жил в соседнем стойле за перегородкой. – Скакать верхом – это здорово!

– Ну уж нет! – возразил мистер Ито, который жил через два стойла от них. – Зачем тебе быть недомерком? Ешь побольше, чтобы вырасти крупным парнем, как и положено настоящему американцу.

На следующий день в конюшню пришли плотники и затянули окна сеткой. Мухи перестали их беспокоить, и по ночам мальчик больше не говорил о лошадях. И ни о чем другом тоже. Он крепко спал.

К концу дня в поезде кончился запас воды. Солнце палило сквозь грязные окна, в вагоне было жарко и душно. Ночью, когда они ехали в горах над Тахо, включили отопление, и теперь его нельзя было выключить. А может, и можно было, но никто этого не делал. Девочка не знала, почему раскаленный вагон продолжают отапливать. Она обливалась потом, во рту пересохло.

– Посмотри, – толкнул ее локтем мальчик.

Он листал книгу «Большая африканская охота», и его внимание привлекла глянцевая фотография, на которой был изображен огромный дикий слон, мчавшийся по равнине, поросшей кустарником.

– Как ты думаешь, что стало с человеком, который сделал этот снимок?

На мгновение девочка задумалась, прищурив глаза.

– Наверняка слон его затоптал, – решила она.

Мальчик печально посмотрел на слона и перевернул страницу. На следующей фотографии было изображено стадо газелей, гарцующих по саванне. Девочка встала, прошла в дальний конец вагона и заняла очередь в туалет.

А пока занялась своими волосами. Утром мать собрала их в хвост и завязала лентой, которая уже успела сползти. Девочка попыталась затянуть ее потуже, но лента порвалась, и прямые черные волосы рассыпались по плечам. Девочка в досаде бросила ленту на пол.

– Как настроение? – спросил стоявший рядом мужчина.

Виски у него были седые, но девочка не могла определить, старый он или молодой. На нем были очки с железными дужками, на руке поблескивали красивые золотые часы, они показывали неверное время.

– Не знаю, – пожала плечами девочка. – Как по-вашему, какое у меня настроение?

– По-моему, прекрасное, – ответил он, поднял разорванную ленту и связал. Его длинные тонкие пальцы двигались с удивительной ловкостью. Он потянул ленту за концы, проверяя, не разойдется ли узел. Не разошелся.

– Можете оставить ее себе, – сказала девочка.

– Но ведь она твоя, – возразил мужчина и протянул ей ленту.

Она сунула ленту в карман.

– Здесь невыносимо жарко, правда? – спросила девочка.

– Невыносимо, – согласился мужчина, достал носовой платок и стал вытирать вспотевший лоб.

Поезд качнуло на повороте, девочка почувствовала, что теряет равновесие, и прислонилась к стене.

– Прошлой ночью было жутко холодно, а сейчас так жарко, что невозможно дышать, – сказала она. – Все так быстро меняется.

– Совершенно справедливо, – кивнул мужчина.

Она заметила, что в уголке его платка вышито золотой нитью «Т. И.», и спросила, что это означает.

– Мои инициалы. Я Тэидзо. Но друзья называют меня Тед.

– А «И»?

– Первая буква моей фамилии. Исимото.

– Можно я тоже буду звать вас Тед?

– Если хочешь.

– Вы богатый человек?

– Уже нет. – Он сложил носовой платок и спрятал в карман. – У тебя очень красивый шарф.

– Его подарил мне папа. Он много путешествовал. Даже в Париже был. Оттуда и привез этот шарф. Я просила привезти духи, но он забыл. И вместо духов купил шарф. Он слишком простой, как вам кажется? – (Мужчина ничего не ответил.) – А себе он купил в Париже ботинки. Такие смешные, все в маленьких дырочках. И деревянные распорки, чтобы вставлять в ботинки на ночь. – Девочка снова посмотрела на свой шарф. Он выцвел и обтрепался на концах. – Проблема в том, что у меня уже был голубой шарф, – вздохнула она. – И я надеялась, папа привезет из Парижа что-нибудь другое.

Тед Исимото вынул из кармана очки и стал протирать стекла рукавом рубашки.

– Ничего, ты еще получишь то, что хочешь, – сказал он. – А где сейчас твой папа? Тоже в этом поезде?

– Нет, – покачала головой девочка. – Его отправили в другое место. Сначала он жил в Миссуоле, потом в форте Сэм-Хьюстон. А теперь – в Лордсбурге, это где-то в Нью-Мехико. Там совсем нет деревьев.

– Нет деревьев! – воскликнул мужчина и покачал головой, словно не в силах поверить в такое ужасное обстоятельство. – Папа написал тебе об этом в письме?

Дверь туалета открылась, и оттуда вышла женщина.

– Твоя очередь, – улыбнулась она.

Девочка подняла глаза на Теда Исимото:

– Не уходите.

Она зашла в туалет и стала рассматривать свое отражение в зеркале над раковиной. Впрочем, она заранее знала, что увидит: не слишком красивая девочка в простом голубом шарфе. Повернула кран, но воды не было. Склонила голову набок, сказала «А-а-а» и улыбнулась уголками губ. Стоило это сделать, как лицо сразу изменилось. Теперь она стала похожей на мать, хотя, конечно, не выглядела такой взрослой.

– Папа никогда мне не пишет, – сообщила она, едва выйдя из туалета.

Это была неправда. Отец писал ей каждую неделю с той самой декабрьской ночи, когда его арестовали. И она хранила все его письма.

– Очень плохо с его стороны, – сказал Тед Исимото.

Он хотел войти в туалет, но девочка преградила ему путь.

– Видите вон ту леди? – Она указала в конец вагона.

Тед Исимото кивнул.

– Как по-вашему, она красивая?

– Да.

– Это моя мама.

– Твоя мама – очень красивая женщина.

– Я знаю. Об этом все говорят. Она за нами следит.

– На то она и мама, чтобы следить за дочерью, – заметил Тед Исимото. – Она очень устала. Я вижу это по ее глазам. Скажи ей, что все будет хорошо. – Он слегка поклонился и сделал шаг к дверям. – Извини, но я должен тебя покинуть.

Девочка отпустила дверь и медленно двинулась по проходу. В середине вагона малышка лет пяти-шести играла на полу с грязной куклой. У той были вьющиеся золотистые локоны и большие фарфоровые глаза, которые открывались и закрывались.

– Как зовут твою куклу? – спросила девочка.

– Мисс Ширли, – ответила малышка и застенчиво прижала куклу к груди. – Мама заказала ее по каталогу «Сирс».

– Она очень красивая.

– Я ее тебе не отдам.

– А я и не прошу, – улыбнулась девочка и пошла дальше.

Многие пассажиры храпели. Какой-то мужчина спал, закрыв лицо сложенной газетой. Девочка прошла мимо молодой женщины с книгой «Военный врач в Бирме» и мимо мужчины, который читал словарь Уэбстера и подчеркивал некоторые слова красным карандашом. Два мальчика дрались за место у окна, а две пожилые женщины, сидящие напротив, вязали совершенно одинаковые носки к зимним холодам.

Когда девочка нашла свое место и села, старик, сидевший напротив, снова что-то сказал, и она опять не разобрала ни слова. Интересно, где его жена, подумала девочка, да и был ли он когда-нибудь женат. Она хотела посмотреть, не носит ли старик обручальное кольцо, но именно этого пальца у него не было.

– Что он сказал? – шепотом спросила она у матери.

– Что-то про клубнику. Он всю жизнь выращивал клубнику.

– Клубника – это очень вкусно, – сказала девочка, обращаясь к старику.

Он закивал и расплылся в улыбке.

– Он тебя не понял, – заметила мать.

– Нет, понял.

Мать достала из сумочки щетку для волос.

– Повернись.

Девочка отвернулась к окну и закрыла глаза, а мать стала водить щеткой по ее волосам.

– Сильнее, – попросила девочка.

– Где твоя лента?

– Сильнее!

Касаясь волос, щетка производила звук, похожий на треск разрываемой ткани.

– У тебя такие красивые волосы, – вздохнула мать. – Тебе надо чаще носить их распущенными.

– Ходить с распущенными волосами слишком жарко.

– С кем это ты разговаривала?

– Так, ни с кем, – пожала плечами девочка. – Просто один человек. Богатый… Его зовут Тед. И он просил передать тебе, что все будет хорошо.

– Ему-то откуда знать?

– А еще он сказал, что ты очень красивая.

– Неужели?

– Да, он так сказал.

– Не надо принимать на веру все, что говорят люди.

Девочка резко повернулась и посмотрела матери в лицо. Вокруг глаз залегли морщинки, которых она прежде не замечала.

– Почему ты больше не красишь губы?

– У меня кончилась помада. Еще две недели назад.

Девочка встала и тряхнула волосами. За окном у дороги виднелась вывеска «Хижина Дайны». Перед ресторанчиком остановились три больших грузовика. Единственное здание на много миль вокруг. На асфальте были нарисованы желтые линии для парковки, но грузовики стояли как попало. Дверь распахнулась, и из ресторана вышел человек в ковбойских сапогах и шляпе. Он смеялся. Наверное, кто-то, оставшийся внутри, – может быть, сама Дайна – только что удачно пошутил. Увидев поезд, человек посмотрел на проползавшие мимо вагоны, приставив палец к полям шляпы. А потом направился к грузовику.

Девочка не поняла, зачем он коснулся шляпы. Может, это знак приветствия. А может, его жест вовсе ничего не значил. Девочка сунула руку в карман платья и ощупала узел на ленте. Потеребила в руках шарф. И повернулась к брату:

– Как по-твоему, этот шарф красивый или не очень?

Мальчик заерзал на сиденье, хлопая глазами.

– Только говори правду, – предупредила девочка.

– Я всегда говорю правду.

– Ну?

– Тот, что ты носила в прошлом году, нравился мне больше, – после некоторой паузы ответил мальчик.

– В прошлом году я вообще не носила шарф. – Девочка отвернулась и глянула в сторону туалета, пытаясь сообразить, вышел ли уже оттуда Тед Исимото.

Дверь туалета открылась, появилась молодая женщина с ребенком на руках. Он кричал, личико покраснело от натуги. Блузка на женщине спереди была мокрой. Тед Исимото исчез.

Девочка открыла чемодан, достала потрепанную колоду карт и стала ее тасовать.

– Вытащи карту, – попросила она брата. – Любую.

Мальчик не ответил. Он что-то искал в своем чемодане.

– Хорошо, тогда я сама вытащу. – Она вытащила карту из середины колоды и показала брату. – Отгадай, что она означает.

– У меня нет настроения играть в карты, – буркнул мальчик.

– Это еще почему?

– Потому что. Я забыл зонт. Мне казалось, я взял его. Но в чемодане его нет.

– В дороге без потерь не обходится, – заметила мать, протягивая ему апельсин.

– Так что будь растеряхой и впредь, – добавила девочка.

– Я этого не говорила, – возразила мать.

– Но имела в виду, – отрезала дочь.

– Как только приедем, я куплю тебе другой зонт, – пообещала мать.

– Боюсь, мы никогда не приедем, – вздохнула девочка.

– Приедем. Завтра.

Мальчик постучал апельсином себе по лбу.

– Прекрати, – сказала мать.

Он перестал, надкусил толстую кожуру, и сок потек у него по подбородку.

– Аккуратнее. – Мать забрала апельсин и стала чистить. Движения у нее были медленные. В конце концов, спешить некуда. – Вот как надо обращаться с апельсином, – сказала она. На ее тонких белых руках недавно стали появляться пигментные пятна. Она поздно вышла замуж, поздно родила детей, но рано начала стареть. – Ты понял? – спросила она сына.

– Понял. – Он открыл рот, и мать дала ему дольку апельсина.

А девочка тем временем выбрасывала в открытое окно карту за картой. Наконец у нее осталась последняя – шестерка треф. О значении этой карты ей ничего не было известно. Она перевернула ее и посмотрела на фотографию Гласье Фоллс на рубашке. Позапрошлым летом отец нанял водителя-индуса, который отвез всю семью в Йосемити[1], где они провели неделю в отеле «Авани». Там, в сувенирной лавке, она и купила эти карты, а брат – настоящий томагавк. Каждый вечер они ужинали в удивительном ресторане, где висела люстра невероятных размеров. Официанты в смокингах называли ее «мисс» и приносили на серебряном подносе все, что она заказывала. Каждый вечер она заказывала одно и то же. Омара. Омары в этом отеле были очень вкусные.

Девочка написала на шестерке треф свое имя и выбросила карту вслед за остальными.

Ближе к вечеру поезд проезжал окрестности Элко. У обочины стоял старый красный грузовик, с подножки которого соскочил какой-то мужчина. В кабине сидела женщина и глядела куда-то вдаль. Девочка знала, куда она смотрит. В пустоту. Потому что больше здесь смотреть не на что. Мужчина несколько раз ударил по капоту, из-под которого валил дым.

– Правильно, дай ему как следует, – сказала девочка.

В небе кружил одинокий ворон. Потом эта картина скрылась из виду.

Мальчик потянул сестру за рукав.

– Что тебе?

– Слон его затоптал, – сообщил мальчик. – Того человека, который фотографировал. – Он лизнул кончик пальца и вывел на пыльном окне букву «X».

Девочка открыла чемодан и дала брату лист бумаги и карандаш:

– Рисуй лучше здесь.

Мальчик нарисовал большой квадрат, а в квадрате – человечка в костюме, с огромными распорками для обуви вместо ног.

– Это папа, – пояснил он и пририсовал человечку усы.

Но что-то в этих усах было неправильно.

– Они слишком широкие, – заметила девочка.

– Да, верно.

Мальчик стер усы, а вместе с ними – половину рта человечка. Потом нарисовал новые усы, не такие широкие. Но теперь человечек остался вовсе без рта. Мальчик протянул карандаш сестре:

– Рисуй лучше ты.

Девочка взяла карандаш и нарисовала над головой человечка небо, усеянное звездами.

– Нарисуй ему шляпу, – попросил мальчик.

Она нарисовала широкополую черную шляпу с маленьким перышком, заткнутым за ленту. Девочка рисовала очень хорошо. В прошлом году она получила первую премию на конкурсе в начальной школе Линкольна. Тогда она нарисовала сосновую шишку. Просто представила ее перед глазами – и рисунок появился сам собой. Казалось, карандаш движется по бумаге без ее участия.

Вскоре мальчик задремал, а девочка достала из чемодана открытки, присланные отцом. На одной из них был изображен человек с удочкой на берегу реки. По нижнему краю шла надпись: «Привет из Монтаны, штата сокровищ!» На другой открытке была изображена самая высокая дымовая труба в мире. Она находилась в Анаконде, штат Монтана. Девочка перебирала открытки с индейскими пуэбло и остатками древних наскальных рисунков, пока не нашла то, что искала, – фотографию самого большого и красивого гимнастического зала в штате Нью-Мехико, стадиона средней школы в Санта-Фе. Снаружи он выглядел как огромный жилой дом, разве что с крестообразными перекладинами на окнах. На обратной стороне открытки отец написал: «Наконец-то у нас настало лето. Я чувствую себя хорошо и надеюсь, вы все тоже здоровы. Скоро твой день рождения, я помню об этом. Пожалуйста, напиши, какой подарок ты хотела бы получить. В Сан-Франциско есть большой универмаг „Париж“, где я могу заказать все, что угодно, и послать тебе по почте. Слушайся маму. С любовью, папа».

Он приписал несколько строчек в самом низу, в постскриптуме, но они были вымараны цензурой. Девочка так никогда и не узнала, о чем там говорилось. Она не ответила отцу на письмо: дни были слишком похожи друг на друга, и ей никак не удавалось придумать, о чем писать. Тем не менее ко дню рождения отец прислал ей по почте подарок – голубой шелковый шарф и флакончик духов «Серенада». Духи закончились давным-давно. Теперь она даже не могла вспомнить, какой у них был аромат.

За окнами вагона сгущались сумерки. Горные вершины испускали багровое сияние, а небо над ними отливало пурпуром. Солдат – другой, не тот, что приходил прежде, – прошел по вагону, повторяя: «Пожалуйста, опустите шторы». От заката до рассвета шторы полагалось держать опущенными. Девочка отложила открытки и опустила штору. Мать вытащила из-под сиденья старый деревянный чемодан и села на него, уступив сиденье сыну и дочери.

– Ложитесь, – сказала она. – И постарайтесь уснуть.

Поздно вечером девочку разбудил звон разбитого стекла. Кто-то бросил в окно камень. Газовые лампы, давным-давно сломанные, не горели, и в темноте ничего нельзя было рассмотреть. Девочка взмокла от пота, в горле пересохло, и хотелось холодного молока. Спросонья она не могла понять, где находится. Сначала ей показалось, что дома, в Беркли, в своей спальне, оклеенной желтыми обоями. Но там по ночам темнела на стене тень вяза, который рос под окном, а здесь ее не было. И самой стены, оклеенной желтыми обоями, тоже не было. Тогда девочка решила, что она в Танфоране, в бывшей конюшне, превращенной в барак. Но там в воздухе, пропахшем лошадьми, кружились тучи комаров и мух, а со всех сторон доносились голоса соседей, которые ругались и спорили даже по ночам. Перегородки между стойлами не доходили до потолка, и заснуть было невозможно. А сейчас она спала. До той самой минуты, когда ее разбудил звон стекла. Спала и видела во сне отца. Значит, она не в Танфоране.

Девочка тихонько позвала мать.

Та, сидя на чемодане, протянула руку, погладила дочь по лбу, отбросила назад влажные волосы и прошептала: «Спи, детка». Девочка по-прежнему не могла вспомнить, где находится. Но она помнила, что мать давным-давно не называла ее деткой. Кажется, с того лета, когда Белый Пес убежал и пропадал где-то целую неделю. С той поры Белый Пес успел состариться и повредить лапу, сунувшись под газонокосилку. А тогда он был бодрый, очень шумный и лаял на все, что встречалось ему по пути, не ведая страха. Девочке тогда было восемь лет. В то лето отец впервые отпустил ее одну в магазин на углу улицы, дал ей горсть монет, а сам стоял на крыльце и смотрел ей вслед. После того как она благополучно вернулась с последним выпуском «Сан-Франциско кроникл», они сидели на кухне, пили из высоких стеклянных стаканов горячее какао и читали комиксы. Сначала «Дик Трейси» и «Мун Маллинз», потом ее любимые «Невидимая Скарлет О’Нил». А все остальные еще спали. Теперь девочке было одиннадцать лет, и она не знала, где находится. Знала только, что сейчас ночь и мать гладит ее по лбу, называет деткой и спрашивает, как она себя чувствует.

– Нормально, – ответила девочка. – Как еще я должна себя чувствовать? Вот только хочется молока. – Она протянула руку и коснулась мягкой обшивки вагона. – Где Белый Пес?

– Мы не могли взять его с собой.

– Где он?

– Остался дома. А мы едем в поезде.

Девочка села и сжала руку матери:

– Мне снился папа. На нем были смешные французские ботинки. Мы плыли на лодке в Париж, и папа пел ту самую песню. – Девочка начала тихонько напевать без слов, потому что она их не помнила.

– «In Mood», – подсказала мать.

– Да, именно эту. «In Mood».

– А на какой лодке вы плыли? – шепотом спросил мальчик.

– На гондоле.

– Значит, вы с папой были в Венеции.

– Не знаю, – покачала головой девочка. – Знаю только, что мы плыли на гондоле.

Она приподняла штору и увидела погруженные в ночную тьму просторы штата Невада. Табун мустангов галопом несся по прерии. На небе сияла луна, лошади мчались в лунном свете, как призраки, и лишь клубы пыли служили доказательством, что они касаются земли копытами. Девочка подняла штору до конца и подтащила брата к окну. Когда мальчик увидел мустангов, их длинные сильные ноги, развевающиеся в воздухе гривы и блестящие бока, он сдавленно застонал, словно ему вдруг причинили сильную боль.

– Они убежали, – тихо сказал он, провожая глазами табун, мчавшийся в сторону гор.

По проходу прошел солдат с фонарем и веником в руках. Девочка опустила штору и велела брату сесть на место.

– Где камень, которым запустили в окно? – спросил солдат.

– Где-то здесь, – ответили из темноты.

Девочка наблюдала, как солдат сметает осколки разбитого стекла.

«Опустить шторы, – мысленно приказала она себе. – Опустить шторы».

Закрыла глаза и уснула.

Ночью поезд добрался до штата Юта. Пересек бесплодную пустошь, окружавшую Большое Соленое озеро, потом миновал само озеро. Оно было темное, мелкое и не имело выхода к морю. Огромное скопление воды, такой соленой, что в ней невозможно утонуть. Девочка не видела озера. Она спала и сквозь сон слышала шум набегавших на берег волн. Час спустя поезд остановился на станции в Огдене, чтобы запастись водой и льдом. Девочка по-прежнему спала, и во сне ее мучила жажда. Она спала, когда поезд проезжал Баунтифул, Солт-Лейк-Сити и Спаниш-Форк. Девочка открыла глаза только утром, когда поезд прибыл в Дельту. Она ничего не помнила о шуме набегавших на берег волн, но он все еще был с ней. Внутри ее. В Дельте в вагон вошли солдаты с автоматами и штыками и приказали выгружаться. Держась одной рукой за железные перила, а в другой сжимая чемодан, девочка спустилась по ступенькам. Теперь под ногами у нее была твердая земля, она больше не слышала стука колес и приглушенного гудения локомотива. В теплом воздухе не было ни ветерка.

– Солнце здесь слишком яркое, – сказала она, закрыв глаза ладонью.

– Да, невыносимо яркое, – подхватила мать.

– Пожалуйста, проходите в автобусы, – сказал солдат.

Мальчик заявил, что устал и не может идти. Мать поставила чемоданы на землю, открыла сумочку и дала ему жвачку «Чиклетс», которую берегла несколько недель. Мальчик сунул ее в рот и вместе с матерью и сестрой зашагал между двумя рядами солдат к автобусам, которые с рассвета ждали их прибытия.

После того как все расселись, автобус медленно двинулся по тенистым улицам. Проехал мимо здания суда, магазина хозяйственных товаров, кафе, где люди завтракали перед началом рабочего дня. Один раз автобус проскочил перекресток на желтый свет, другой раз резко дернулся в сторону, чтобы не сбить бродячую собаку. За окнами мелькали кварталы белых оштукатуренных домов с деревянными террасами и аккуратно подстриженными лужайками. Наконец город остался позади. Вдоль дороги виднелись фермы и поросшие люцерной поля. Пейзаж радовал глаз. Но вот автобус свернул на недавно проложенное гудронное шоссе. Теперь за окнами тянулась голая равнина, где изредка встречались островки, поросшие саркобатусом и полынью. Так было до тех пор, пока они не прибыли в Топаз. Здесь автобус остановился. Девочка выглянула из окна и увидела сотни крытых толем бараков, теснящихся под палящим солнцем. Столб для телефона-автомата и проволочную изгородь. Солдат. Все это она видела сквозь облака белой пыли, лежавшей на дне древнего соленого озера, высохшего давным-давно. Мальчик закашлялся. Девочка развязала шарф, отдала брату и велела закрыть рот и нос. Одной рукой мальчик прижал шарф к лицу, другой вцепился в руку сестры. Вместе они вышли из автобуса и оказались посреди ослепительного белого сияния раскаленной пустыни.

Когда император был богом

Поначалу мальчику казалось, что он видит отца везде. У дверей туалета. Под душем. Отец стоял, прислонившись к дверям барака. Вместе с другими мужчинами в широкополых соломенных шляпах сидел на деревянной скамье. Над их головами сияло безоблачное голубое небо. Палило полуденное солнце. Никаких деревьев. Никакой тени. Ни единой птицы.

Был 1942 год. Позднее лето. Город, состоявший из крытых толем бараков за проволочной изгородью, раскинулся посреди пыльных просторов выжженной солнцем пустыни. Ветер здесь не приносил прохлады, а обдавал сухим жаром. Дождей, наверное, не бывало вовсе. И куда бы мальчик ни посмотрел, он повсюду видел его. Папу. Отца. Отосана.

Потом мальчик понял, что все люди здесь похожи друг на друга. Темные волосы. Узкие глаза. Высокие скулы. Толстые очки. Тонкие губы. Отрешенные взгляды. Скверные зубы. Непроницаемые лица.

Поэтому всех их легко было принять за отца.

Невысокого желтокожего человека.

Колокола звонили трижды в день. Казалось, их звон никогда не прекратится. Над черными крышами бараков плыл запах жареной печенки. Или вареной рыбы. Изредка – конины. Иногда – тушеных бобов без всякого мяса. Из столовой доносилось лязганье ножей и вилок. Палочками для еды здесь никто не пользовался. Войдя в столовую, мальчик увидел море темноволосых голов. Множество жующих ртов. Все сосредоточенно глотали. Обсасывали кости. Рыгали. В дальнем углу, у флага, он различил знакомое лицо.

– Папа! – закричал он, и трое мужчин в очках с железными дужками подняли головы от тарелок и спросили: «Nan desu ka?»

Что это означало, мальчик не знал.

Он потупился и ткнул вилкой в венскую сосиску. Мать в очередной раз напомнила ему, что на людях нельзя кричать. И разговаривать с набитым ртом нельзя тоже. Гарри Ямагути постучал ложкой о стакан и громко объявил, что в понедельник вечером перекличка. Сестра мальчика пнула его под столом носком поношенной туфли «Мэри Джейн».

– Заруби себе на носу: папы здесь нет, – прошептала она.

Им выделили комнату в бараке неподалеку от проволочной изгороди. Здесь им предстояло жить втроем. Мальчику. Его сестре. Их матери. В комнате стояли три железные койки, с потолка свисала на проводе одна-единственная лампочка без абажура. Еще в комнате был стол, сделанный из ящиков. И грубая деревянная полка, на которую они поставили старое радио «Зенит», привезенное из Калифорнии. Рядом стоял будильник. Кувшин с бумажными цветами. Солонка. На стене у окна висел портрет Джо Ди Маджо[2], вырезанный из иллюстрированного журнала. Водопровода в бараке не было. Туалет был один на весь барак.

Где-то далеко, по другую сторону океана, шла война. По вечерам мальчик, лежа на соломенном тюфяке, слушал по радио сводки с фронта. Из других комнат долетали самые разные звуки. Шорох шагов. Шлепанье игральных карт. Женский голос, шептавший: «Ниже, ниже, вот так». Мужской голос напевал: «Auf Wiederseh’n, дорогая, auf Wiederseh’n!»

Кто-то произнес: «Просто скажи sayonara, Фрэнк!»

Кто-то сказал: «Bonsoir!»

Кто-то попросил: «Заткнитесь, пожалуйста».

Кто-то громко рыгнул.

Над кроватью мальчика было окно. В него можно было увидеть луну, звезды и множество черных крыш. Вдали, за бараками, лежала пустошь, где росла только полынь, еще дальше, за проволочной изгородью, возвышалось несколько деревянных башен. На каждой башне стоял часовой с автоматом. Еще у него был бинокль, а по ночам он включал прожектор. У всех часовых были каштановые волосы и зеленые глаза. А может, голубые. Не исключено, что кто-то из них раньше служил на Тихом океане.

– Будь осторожен, – предупредила мальчика мать в первый день на новом месте. – Не трогай изгородь. И не пытайся заговорить с часовыми. Не смотри на солнце. А главное, никогда не произноси вслух имя императора.

Мальчик всегда носил голубую бейсболку и никогда не смотрел на солнце. Он часто гулял в противопожарной полосе, опустив голову и сунув руки в карманы, и выискивал в песке раковины и наконечники индейских стрел. Однажды он видел гремучую змею, она спала среди полыни. В другой раз видел скорпионов. Как-то наткнулся на лошадиный череп, добела выгоревший на солнце. Был случай, когда ему встретился мужчина в красном шелковом кимоно, с ведром в руках. Он сказал, что идет к реке.

Приближаясь к башням, мальчик обязательно надвигал бейсболку на глаза и старался не смотреть на часовых, чтобы нечаянно не заговорить с ними.

Но иногда все-таки нарушал материнский запрет.

– Хирохито, Хирохито. Хирохито.

Имя императора слетало с его губ само собой.

Он повторял его едва слышно. Быстро. Много раз подряд.

В поезде, когда мальчик спал, положив голову на колени сестры, ему приснилось, что он едет по морю на огромной белой лошади. А у самого горизонта виднеются силуэты трех кораблей. Они приплыли с другого берега океана. Сам император прислал их за мальчиком. У них высокие стройные мачты и большие белые паруса, раздуваемые ветром. Корабли медленно поворачивают к берегу. Тут мальчик проснулся и обнаружил, что едет в поезде, в вагоне, который слегка раскачивается из стороны в сторону. Женщина на соседнем сиденье что-то напевала себе под нос. Светало, сестра крепко спала, посапывая во сне. На ней было летнее платье с маленькими желтыми цветочками. Ведь им предстояло жить в пустыне, а там лето почти круглый год.

Настоящая пустыня была совсем не похожа на ту, о которой мальчик читал в книжках. Здесь не было ни оазисов, ни пальм, ни верблюдов, медленно бредущих через дюны. Все, что здесь было, – это пыль, горячий ветер и раскаленный песок.

К полудню жар волнами исходил от земли. Воздух над бараками, казалось, мерцал. Термометр показывал девяносто пять градусов по Фаренгейту. Потом сто. Потом сто десять[3]. Старики сидели на длинных деревянных скамьях, не говоря ни слова, обстругивали палки и ждали, когда спадет зной. Мальчик играл в шарики на полу прачечной. Или в китайские шашки. Или вместе с другими мальчиками носился по коридорам бараков, играя в «полицейские и воры» или в войну.

– Смерть нацистам! – кричали они при этом. – Смерть япошкам!

В дни, когда жара не позволяла выйти из дома, мальчик сидел в комнате с мокрым полотенцем на голове и листал старые номера журнала «Лайф». Разглядывал фотографии европейских городов, подвергшихся бомбардировкам. Фотографии солдат союзнических армий, отступающих из Бирмы в Индию через раскаленные джунгли. Сестра мальчика часами лежала на своей койке, листала каталог «Сирс» и как зачарованная смотрела на спортивные туфли и стройных красавцев в плавках. Она писала письма подругам, живущим далеко отсюда, по другую сторону проволочной изгороди, и сообщала, что отлично проводит время.

«Жаль, что тебя здесь нет. Надеюсь скоро получить от тебя весточку».

Их мать сидела у окна и штопала носки. Или читала. Или клеила детям бумажных змеев с длинными хвостами, сделанными из мешков для картошки. Она ходила на курсы, где учили составлять композиции из цветов. Училась вышивать тамбуром – «это лучше, чем сидеть сложа руки». Через несколько недель повсюду лежали вышитые салфетки.

Но главным занятием для всех троих было ожидание. Они ждали почту. Ждали новостей. Ждали, когда звон колоколов позовет их на завтрак, обед или ужин. Ждали, когда закончится один день и настанет другой.

– Когда закончится война, мы сможем вернуться домой, – сказала мальчику мать.

Он спросил, когда, по ее мнению, войне придет конец. Может, через месяц? Или через два? А может, ждать придется целый год? В ответ она покачала головой и отвернулась к окну. Три маленькие девочки в грязных белых платьях играли на песке в куклы. «Добро пожаловать! – восклицали они. – Не хотите ли чаю?» Где-то вдалеке кричали вороны.

– Никто не знает, когда закончится война, – тихо сказала мать.

За стеной жила другая семья – муж, жена и старая мать жены, миссис Като, которая сутками напролет разговаривала сама с собой. Она носила домашнее платье в розовый цветочек и маленькие белые тапочки и ходила, опираясь на палку. Мальчик часто видел, как она стоит в дверях барака с плетеным чемоданчиком в руках и пытается вспомнить дорогу домой. Может, ей надо пойти по Уорд-стрит, свернуть налево и потом – по Гроув-стрит? А может, она сейчас на Гроув-стрит и ей надо свернуть на Уорд-стрит? И куда, скажите на милость, подевались таблички с названиями улиц? В чью светлую голову пришла идея их убрать? Наверное, ей стоит подождать автобус. Или все-таки лучше идти пешком? А когда она наконец доберется до дома – что ей там делать?

– Нарциссы, – тихонько подсказывал мальчик.

– Да-да, конечно. Надо обязательно посадить нарциссы. И заняться изгородью. Ее ведь так и не успели починить.

Старушка рассказывала, что иногда слышит голос своей матери, зовущий ее издалека, но в последнее время он становится все тише и слабее.

– Я догадываюсь, к чему это, – говорила она. – Чему быть, того не миновать. Это место кажется мне каким-то странным. Но я никак не возьму в толк, что здесь не так. Все люди здесь очень угрюмые.

Человек, который драил в столовой кастрюли и сковородки, прежде был менеджером по продажам в одной из импортно-экспортных компаний Сан-Франциско. Уборщице прежде принадлежал небольшой детский сад в Эль-Серрито. А вот повар всегда был поваром. «Кухня везде остается кухней, так что для меня мало что изменилось», – говорил он. Подавальщица работала прислугой в одной из состоятельных семей в Этертоне. «Дети из той семьи до сих пор пишут мне каждую неделю, спрашивают, когда я вернусь домой». Мужчина, который целыми днями стоял у дверей уборной, распевая «Аллилуйя!», прежде был бродягой в Окленде. «Я его сразу узнала, этого аллилуйщика!» Старушка, которая целые дни проводила за игрой в бинго, двадцать пять лет проработала на клубничной ферме и ни разу не взяла отпуск. «Я счастлива, что здесь оказалась. Жизнь тут куда лучше, чем на ферме. Не надо ни работать, ни готовить. Постирал свои вещички – и свободен».

Однажды вечером мать мальчика тащила из умывальной ведро воды и столкнулась со своей бывшей экономкой, миссис Уэно.

– Она буквально выхватила ведро у меня из рук и заявила, что донесет его сама, – рассказывала мать. – Сказала, вам нельзя носить тяжести, а то опять повредите спину. Я пыталась сопротивляться. Хотела объяснить ей, что она больше у меня не работает. «Здесь мы все равны, миссис Уэно», – сказала я. Но она и слушать не хотела. Войдя в барак, она поставила ведро у наших дверей, поклонилась и ушла, прежде чем я успела ее поблагодарить.

– Может, завтра ты встретишь ее опять, – предположил мальчик. – Тогда и поблагодаришь.

– Я даже не знаю, в каком бараке она живет. Да что там, я не знаю, какой сегодня день.

– Вторник, мама.

По ночам мальчик просыпался от собственного крика. «Где я?!» – кричал он. Иногда на плечо ему опускалась рука, и сестра шептала на ухо, что это всего лишь дурной сон.

– Спи, малыш, – говорила она, и мальчик засыпал.

Иногда ответом на его крик была тишина. Или он слышал вой ветра среди зарослей полыни и вспоминал, что живет в пустыне. Но не помнил, давно ли он здесь, как и по какой причине тут оказался. А то ему казалось, он попал сюда, потому что совершил нечто ужасное. Но когда пытался вспомнить, что именно совершил, ему никак не удавалось этого сделать. Невозможно было решить, за какой из своих скверных поступков он наказан. Может, за то, что без спроса взял у сестры карандаш и сжевал резинку, закрепленную на конце. А может, его настигло возмездие за какую-нибудь давнюю вину. Например, за то, что он перестал переписываться с мальчиком Джуно с Аляски. Или спустил в унитаз умирающую золотую рыбку прежде, чем она окончательно умерла. Или за то, что забыл поклониться продавцу льда, когда тот проезжал мимо. Иногда мальчику казалось, вся его нынешняя жизнь не более чем сон. Когда он проснется, отец будет дома на кухне готовить завтрак, насвистывая песню «Begin the Beguine».

– Садись за стол, парень, – скажет отец. – И принимайся за свой сэндвич с яйцом.

У сестры мальчика были тонкие длинные ноги и густые черные волосы. Она носила на запястье золотые французские часы, раньше принадлежавшие отцу. Выходя из дома, обязательно надевала широкополую панаму, чтобы лицо не слишком загорело на солнце.

– Если почернеешь, как подметка, на тебя никто и смотреть не захочет, – объяснила она брату.

– На меня и так никто не смотрит, – ответил он.

Поздно вечером, когда они гасили лампу, сестра рассказывала мальчику о самых разных вещах. За проволочной изгородью, говорила она, пересохшее русло реки. А на самом краю пустыни – горы, их зубчатые голубые вершины едва не касаются небес. Когда пытаешься до них дойти, кажется, они совсем близко, но это обман зрения. В пустыне людей часто подводят глаза. Иногда кажется, что они видят воду.

– Но это всего лишь мираж, – говорила сестра.

Мираж не может утолить жажду.

Горы называются Биг-Драм и Литл-Драм, Снейк-Ридж, Рубис. Неподалеку город Дельта. Сестра рассказывала мальчику, что в Дельте можно купить апельсины.

Там растут деревья, покрытые густой зеленой листвой. Белокурые мальчики разъезжают по улицам на велосипедах. Там красивые отели с белыми верандами, где официанты подают клиентам напитки со льдом, и каждый стакан украшен крошечным бумажным зонтиком.

– А что еще там есть? – спрашивал мальчик.

– Тень, – отвечала девочка. – В Дельте много тени.

Давным-давно, в древние времена, огромное соляное озеро покрывало весь штат Юта и часть штата Невада, продолжала она свой рассказ. Это было несколько тысяч лет назад, в ледниковый период. Тогда не было никаких проволочных изгородей. И никаких названий. Не было штата Юта. И штата Невада тоже. Была только соленая вода. Много-много соленой воды.

– Знаешь, где мы сейчас? – спрашивала сестра.

– Где?

– На дне этого самого озера.

По ночам мальчику снилась вода. Дождь, который идет целыми днями. Переполненные каналы, бурные реки и потоки, устремляющиеся к морю. Ему снилось, что пустыня вновь превратилась в озеро. Вода в нем голубая и спокойная, поверхность ровная, как стекло. Он плывет по этой воде, огибая заросли тростника, и рыбки прошмыгивают у него между пальцами. Он ныряет, смотрит из-под воды на солнце, и оно кажется всего лишь бледным расплывчатым пятном, которое отделяют от земли сотни миллионов миль.

Просыпаясь утром, мальчик мечтал о кока-коле. Хотя бы один стакан, со льдом и с соломинкой. Через эту соломинку он тянул бы коку медленно-медленно. Чтобы удовольствие длилось дольше.

Целый день. Или неделю. Или даже целый год.

Каждые несколько дней приходили измятые и потрепанные письма из Лордсбурга, штат Нью-Мехико. Иногда целые фразы в них были вырезаны бритвой цензора и невозможно было понять, о чем говорится в этих письмах. Иногда листки были целы, но половина слов вымарана. Только подпись всегда оставалась в целости и сохранности. «С любовью, папа».

Лордсбург – очаровательное солнечное местечко, расположенное на плоскогорье, к северу от мексиканской границы. Именно так писал в письмах отец. «Здесь совсем нет деревьев, но закаты очень красивы, а в ясные дни можно увидеть отдаленную гряду холмов. Пища свежая, здоровая, и у меня отличный аппетит. Дни стоят теплые, но я начал принимать по утрам холодный душ, чтобы как следует закалиться к зиме. Пожалуйста, напиши мне и расскажи, чем ты сейчас интересуешься. Любишь ли ты по-прежнему бейсбол? Как поживает твоя сестра? Есть ли у тебя хороший друг?»

Мальчик по-прежнему любил бейсбол. Что касается интересов, то больше всего его интересовали нарушители закона. Он посмотрел фильм о банде Далтона – «Времена Далтонов», его показывали в рекреационном зале № 22. Его сестра завоевала вторую премию в конкурсе танцоров джиттербага, который проходил в столовой. У нее все было замечательно. Волосы она теперь завязывала в хвост. Друга у мальчика не было, но была черепаха, которую он держал в коробке с песком. Имени он для нее не придумал, только нацарапал на панцире идентификационный номер своей семьи, взяв у матери пилку для ногтей. По ночам мальчик накрывал коробку крышкой, а сверху клал плоский белый камень, чтобы черепаха не уползла куда-нибудь. Иногда он слышал сквозь сон, как она скребет когтями по стенке коробки.

Но об этом он отцу не писал. И о своих снах не писал тоже.

Писал он вот что:

«Дорогой папа, в Юте тоже очень много солнца. Еда не слишком плохая, и каждый день нам дают молоко. В столовой мы собираем гвозди для дяди Сэма. Вчера мой воздушный змей зацепился за изгородь».

Правила относительно проволочной изгороди были очень просты. Запрещалось выходить за изгородь, перелезать через изгородь и подлезать под изгородь.

Но что делать, если за изгородь зацепился воздушный змей?

Ответ был очень простой. Про змея придется забыть.

Существовали и правила относительно языка. Вместо «столовая» следовало говорить «обеденный зал», вместо «охрана» – «служба безопасности», вместо «переселенцы» – «эвакуированные». Еще одно важное, хотя и совершенно непонятное правило запрещало использовать выражение «нравственная атмосфера», его следовало заменять на «психологический климат».

Правила относительно еды запрещали просить добавки чего-либо, кроме молока и хлеба.

Правила относительно книг запрещали иметь японские книги.

Правила относительно религии запрещали какие-либо проявления культа императора.

В Лордсбурге, рассказывала мальчику сестра, небо всегда голубое, а проволочная изгородь не такая высокая, как здесь. Там живут только мужчины, и все они чьи-нибудь отцы. По ночам они видят звезды. А днем – как в небе кружат орлы.

Наш папа не поклоняется императору, сказала девочка. Она это точно знала.

– Как по-твоему, он думает о нас? – спросил мальчик.

– Все время.

Отец мальчика был невысокий красивый мужчина с изящными руками. На указательном пальце у него белел длинный шрам. Когда мальчик был маленьким, он любил целовать этот шрам. Как-то раз он спросил отца, не болит ли у него палец. «Теперь уже не болит», – ответил отец. Он был очень вежлив и хорошо воспитан. Входя в комнату, закрывал за собой дверь без всякого шума. Никогда не опаздывал. Не кричал на официантов. Носил хорошо сшитые костюмы. Любил фисташки. Верил, что фруктовый сок – самый полезный напиток на свете. Любил рисовать. Чаще всего изображал кубы в трех измерениях. «Это единственный рисунок, который мне удается», – говорил он. Всякий раз, когда мальчик стучал в дверь отцовского кабинета, тот поднимал голову, улыбался и откладывал в сторону все дела. «Входи смелее», – говорил он сыну. Каждое утро, прежде чем уйти на работу, отец читал «Экзаминер» и знал ответы на все вопросы. Когда спят рыбы, какого размера микроб и что стало с Китти Маккензи, после того как ее отключили от аппарата искусственного дыхания. «Она сейчас там, где ей лучше, чем здесь. На небесах. Я слышал, по случаю ее прибытия устроили грандиозную вечеринку». Отец знал, когда мать мальчика надо оставить в покое. Знал, когда и как попросить мороженое, чтобы она непременно его купила. «Не проси слишком часто, а когда просишь, не подавай виду, что тебе очень хочется мороженого. Главное, не надо канючить и хныкать». Отец знал, в каких ресторанах японцев обслуживают, а в каких нет. Знал, в каких парикмахерских берутся стричь их жесткие волосы. «Я имею в виду только хорошие парикмахерские». Как-то раз он признался мальчику, что больше всего в Америке ему нравятся пончики с джемом, покрытые глазурью. «Такие ты больше нигде не попробуешь», – говорил он.

Мать утверждала, что солнце старит. Сушит кожу. Каждый вечер перед сном она мазала лицо кремом. Расходовала его бережно, как масло. Или сахар. На банке с кремом было написано «Пондс». Мать купила в аптеке большую банку за день до того, как они уехали из Беркли.

– Я думала, мне хватит ее надолго, – говорила она.

Но крем почти закончился.

– Надо было быть предусмотрительнее, – говорила мать. – И купить две банки.

– А лучше три, – подсказал мальчик.

Мать стояла у зеркала и водила пальцем по лицу:

– У меня мешки под глазами или здесь такое освещение?

– У тебя мешки.

Мать показала на морщинки у рта:

– Видишь? – (Мальчик кивнул.) – Они появились совсем недавно. Когда вернется отец, он меня не узнает.

– Я скажу ему, что это ты.

– На это вся надежда.

Взгляд ее стал рассеянным, словно она унеслась куда-то далеко. А снаружи вздымал пыль сухой горячий ветер, прилетевший с юга и продувавший насквозь всю пустыню.

Пыль была здесь повсюду. Белая, мягкая, мелкая, как тальк. От нее воспалялась кожа. Горели глаза. Шла носом кровь. Пропадал голос. Пыль набивалась в ботинки. В волосы. Попадала в трусы. В рот. В постель.

Пыль проникала даже в сны.

Просачивалась сквозь двери и окна, сквозь трещины в стенах.

Мать мальчика целыми днями только и делала, что сметала пыль. Время от времени она оставляла веник и поднимала голову.

– Все бы отдала за пылесос, – говорила она.

Как-то вечером, прежде чем лечь спать, мальчик написал свое имя на слое пыли, покрывшей стол. Ночью, пока он спал, пыль продолжала проникать отовсюду.

Утром его имя исчезло.

Отец мальчика часто называл его парнем. Когда хотел похвалить, говорил: «Молодчага!» Когда был недоволен, говорил: «Ну ты и фрукт!» «Мы с тобой лучшие друзья», – часто повторял он. Если ночью мальчику снился кошмар и он просыпался от собственного крика, отец всегда входил в его комнату, присаживался на кровать и гладил сына по коротким черным волосам.

– Спокойно, парень, – говорил он. – Все в порядке. Я с тобой.

В сумерках небо становилось кроваво-красным, и сестра мальчика звала его на улицу, за барак, любоваться закатом.

– Посмотри на солнце. Отведи глаза. Опять посмотри. И снова отвернись.

Смотреть на солнце, объясняла она, можно только так. Если пялиться на него слишком долго, не отводя глаз, можно ослепнуть.

Пока багровые отсветы на небе переливались и гасли, они показывали друг другу все, что успевали заметить: собаку, которая охотилась за дикобразом, маленькую розовую раковину, сброшенный панцирь жука, колонну муравьев, марширующих по песку. Иногда им везло, и они видели, как португальская леди прогуливается вдоль изгороди под ручку с мужем Сакамото. Иногда им встречалась леди в белом тюрбане – про нее рассказывали, что за одну ночь в поезде она потеряла все волосы. Иногда они видели мужчину с сухой рукой, который жил в квартале № 7. Если день был особенно удачный, он поднимал свою высохшую руку и махал в знак приветствия.

Однажды вечером, когда они гуляли вместе, мальчик схватил сестру за руку.

– Ты что, сдурел? – спросила она.

Он похлопал себя по запястью:

– Время. Сколько сейчас времени?

Сестра посмотрела на свои часы с таким удивлением, словно никогда прежде их не видела.

– Шесть часов, – ответила она.

Ее часы показывали шесть часов уже несколько недель. Она престала заводить их с того самого дня, когда они сошли с поезда.

– Как ты думаешь, что сейчас происходит у нас дома? – спросил мальчик.

Девочка снова посмотрела на часы, потом подняла взгляд к небу, словно пытаясь перенестись за сотни миль.

– Думаю, дома все хорошо, – сказала она. – Все там отлично проводят время.

И снова зашагала вперед.

Мальчик представил себе улицу, обсаженную деревьями, закат, зеленые лужайки, мальчишек, играющих в мяч на заднем дворе, девочек, играющих в классики. Представил, как матери достают из духовок аппетитно пахнущие сковородки, а отцы возвращаются с блестящими кожаными портфелями и кричат от дверей: «Дорогая, я дома!»

Ему казалось, что в мире, лежавшем за пределами проволочной изгороди, всегда шесть часов вечера. Может, вечера среды, а может, четверга. И люди там всегда собираются обедать.

В начале осени в лагерь стали приезжать фермеры, нуждавшиеся в сезонных работниках. Комитет по вопросам эвакуированных разрешил молодым парням и девушкам работать на сборе урожая. Некоторые из них поехали на север, в Айдахо, собирать сахарную свеклу. Другие – в Вайоминг, собирать картошку. Третьи – в Тент-Сити, в Прово, снимать урожай персиков и груш. В конце сезона некоторые вернулись в новехоньких ботинках фирмы «Флоршейм». Другие – в тех же ботинках, в которых уезжали. Они были очень недовольны и клялись, что никогда больше не подрядятся на такую работу. Говорили, что их обвели вокруг пальца. Вытерли о них ноги. Рассказывали, что там, где они работали, им запрещали ходить в местную забегаловку. В кино. В галантерейный магазин. Повсюду их преследовали надписи: «Япошкам вход воспрещен». Лучше уж сидеть за проволочной изгородью и не высовываться, говорили они. Будет меньше проблем.

Это были черные мужские полуботинки. Размер сорок с половиной. Очень узкие. Мальчик вытащил их из чемодана. Сунул руку в один и ощупал овальные углубления, оставленные пальцами отца. Закрыл глаза и понюхал руку.

Сегодня она ничем не пахла.

Неделю назад ботинки еще хранили запах отца. А теперь он выветрился без остатка.

Мальчик протер рукавом черную кожу и положил ботинки в чемодан. Снаружи было темно, окна почти всех бараков светились, и было видно, как за занавесками движутся темные фигуры. Интересно, что делает сейчас отец, подумал мальчик. Наверное, готовится ко сну. Умывается. Или чистит зубы. Интересно, выдают ли им в Лордсбурге зубную пасту? Надо бы написать ему и спросить. Мальчик растянулся на койке и укрылся одеялом. Он слышал, как мать тихонько похрапывает в темноте. Слышал, как где-то в холмах воет на луну одинокий койот. Неужели, подумал мальчик, одна и та же луна светит и в Лордсбурге, и в Лондоне, и в Китае, где все мужчины носят черные шлепанцы без задников? Да, конечно, луна везде одна и та же, решил он. Только иногда ее нельзя увидеть из-за туч.

– Одна и та же луна, – шептал мальчик, засыпая.

Если мальчику не спалось по ночам, он думал о доме, в котором жил прежде. Представлял во всех подробностях свою комнату: на стене висит карта мира, под кроватью лежат комиксы о приключениях Джо Палуки, занавески с ковбоями и индейцами слегка покачиваются на ветру. Эти занавески мать сшила и повесила прошлым летом. Мальчик подходил к окну и видел во дворе отца, который палочкой для еды снимал гусениц с листьев снежного горошка. Видел поросший мхом каменный фонарь, стоявший в саду. Статую толстого Будды, поднявшего к небу смеющееся лицо. А у крыльца – свой красный велосипед с широкими шинами. Если особенно везло, он видел за белым невысоким забором девочку по имени Элизабет Моргана Рузвельт, игравшую с маленькой собачкой.

У Элизабет были длинные золотистые волосы. Собачка породы пекинес носила имя Лотос. Никакого отношения к президенту Рузвельту семья Элизабет не имела. За день до того, как мальчику с матерью и сестрой пришлось уехать, Элизабет пришла к ним домой и подарила ему на счастье голубой морской камешек. Он был гладкий, круглый и твердый и напоминал птичье яйцо. Или чей-то голубой глаз.

– Когда ты вернешься, мы вместе пойдем к морю, – сказала Элизабет.

Мальчик сунул голубой камешек в карман. Когда они жили на бывшем ипподроме в Танфоране, он каждую ночь клал его под подушку. Вместе с ним камешек переехал на поезде вглубь материка, в штат Юта. Едва сойдя с поезда, мальчик решил написать Элизабет.

Но прошло уже много времени, а он так и не написал ей ни слова. А письма от нее продолжали приходить. Кроме Элизабет, никто из прежних друзей не писал ему. В письмах она рассказывала о том, что в Беркли часто выключают свет, а купить мясо и масло становится все труднее. Рассказывала, что ее отец вступил в комитет противовоздушной обороны, а мать больше не носит шелковых чулок. Что брат Грега Майера убит в бою на Коралловом море, и теперь на окне дома Майеров сияет золотая звезда. Рассказывала, что видела, как оки, работающие на верфи, стояли в очереди за билетами в кино. На них были настоящие ковбойские сапоги. А еще Элизабет присылала разные замечательные вещи. Фотографию гарцующего жеребца, которого она видела на конном шоу, устроенном для сбора средств в помощь военно-морскому флоту. Сборник загадок. Луковицу тюльпана под названием «Глория». Мальчик посадил ее в консервную банку, которую нашел за столовой.

Он часто думал, жива ли эта луковица, придавленная мокрым песком. «Поливай ее каждый день», – советовала сестра. Интересно, думал мальчик, хватит ли у тюльпана сил, чтобы прорасти весной?

Воспоминание из прежней жизни: сестра возвращается из школы, волоча за собой скакалку.

– Я все время крутила ее, – жалуется она. – Мне так и не дали попрыгать самой.

Она разрезала скакалку на множество кусков, забросила их в заросли плюща и заявила, что никогда больше не будет прыгать.

Каждую неделю до них доходили новые слухи.

Мужчины и женщины будут жить в разных лагерях. И мужчин, и женщин подвергнут принудительной стерилизации. Всех японцев лишат гражданства. Вывезут в открытое море, расстреляют, а тела сбросят в воду. Отправят на необитаемый остров и оставят умирать с голоду. Отошлют назад в Японию. Японцам никогда не позволят покинуть Америку. Их будут держать в заложниках до тех пор, пока последний американский военнопленный не вернется домой целым и невредимым. Сразу после окончания войны всех японцев превратят в китайцев.

Власти настаивали на том, что японцы эвакуированы в их же собственных интересах.

В целях национальной безопасности.

Их перемещение является необходимостью, обусловленной требованиями военного времени.

Японцам предоставлена замечательная возможность доказать свою лояльность.

В середине октября открылась школа. Занятия проходили в неотапливаемом бараке, в дальнем конце квартала № 8. По утрам там было так холодно, что изо рта валил пар, а пальцы на руках и ногах коченели. Тетрадей и карандашей не хватало, на несколько человек приходился один учебник.

Каждое утро в школе начиналось с того, что мальчик вместе с другими учениками клал руку на сердце и произносил вслух клятву верности. Затем они пели «О чудные бескрайние небеса!» и «Моя страна». После этого начиналась перекличка, и мальчик, услышав свою фамилию, громко кричал: «Здесь!» Его учительницу звали миссис Дилани. У нее были короткие каштановые волосы и нежная кожа цвета сливок. Ее мужа звали Хэнк, он был сержантом и служил на флоте. Каждую неделю она получала от него письмо с Тихого океана. Однажды он даже прислал ей гавайскую юбку из травы.

– Куда, по его мнению, я могу надеть такую юбку? – спросила она у своих учеников.

– В школу! – раздалось в ответ.

– Наденьте ее завтра!

– Это будет здорово!

В первую неделю они многое узнали про знаменитые фрегаты и парусники. Еще они учили названия штатов и аккуратно записывали их на листках бумаги. Играли в виселицу и в двадцать вопросов. Каждый день миссис Дилани читала им вслух газеты, чтобы они были в курсе последних новостей.

«Первая леди в ходе своего визита в Великобританию посетила английскую королеву. Русские по-прежнему удерживают Сталинград. Японцы сосредоточили значительные военные силы в районе острова Гуадалканал».

– А как обстоят дела в Бирме? – спросил мальчик.

– Ситуация в Бирме сложная, – ответила учительница.

Ночью мальчик услышал скрип открываемой двери и шорох шагов. Вдруг у окна появилась его сестра. Стянула платье через голову.

– Спишь? – спросила она.

– Просто лежу.

Он ощущал запах ее волос, пыли и соли. Он знал: она только что пришла оттуда, из темноты.

– Скучал по мне? – спросила сестра. – Выключи ты это радио. Сегодня вечером я выиграла в бинго пять центов. Завтра пойдем в буфет, и я куплю тебе кока-колу.

– Здорово, – сказал мальчик. – Вот это здорово так здорово.

Сестра опустилась на койку рядом с ним.

– Поговори со мной, – попросила она. – Расскажи, что ты делал сегодня вечером.

– Написал папе открытку.

– А еще?

– Облизал марку.

– Знаешь, что меня тревожит? – сказала сестра. – Иногда я не могу вспомнить папино лицо.

– Оно такое… круглое, – напомнил мальчик.

Потом спросил, не хочет ли она послушать музыку. Сестра ответила, что хочет, она всегда хотела послушать музыку. Мальчик включил радио и нашел джазовый канал. Сначала они слушали пьесу для ударных, потом Бенни Гудмен сыграл соло на кларнете, а после Марта Тилтон запела: «У меня так много воспоминаний, что иногда они заставляют меня плакать…»

Во сне мальчик часто видел красивую деревянную дверь. Это была очень маленькая дверь – размером с подушку или с том энциклопедии. За этой маленькой красивой дверью была другая дверь, а за ней – портрет императора, на который не дозволялось смотреть никому.

Потому что особа императора была священной. Потому что он был богом.

И никто не имел права смотреть ему в глаза.

Во сне мальчик всегда открывал первую дверь и брался за ручку второй, зная, что через секунду увидит бога.

Но что-то всегда мешало ему это сделать. Иногда ручка двери отваливалась. Или дверь заклинивало. Или развязывался шнурок, и ему приходилось нагнуться, чтобы его завязать. А иногда где-то вдали начинал звонить колокол – может, в Неваде, а может, на Пелелиу или даже на Сайпане. Ночи становились холоднее, черепаха в коробке скребла когтями все тише, каждую ночь – тише, чем прежде. Наступил октябрь, сотни миль отделяли мальчика от дома, и рядом не было отца.

За отцом пришли вскоре после полуночи. Трое мужчин в костюмах, галстуках и черных шляпах, со значками ФБР под плащами.

– Захватите зубную щетку, – сказали они.

Это было в декабре, вскоре после налета на Пёрл-Харбор. Тогда они еще жили в Беркли, в белом доме на широкой, обсаженной деревьями улице, недалеко от моря. Они уже установили рождественскую елку, и в доме пахло хвоей. Из окна мальчик наблюдал, как отец, в халате и домашних шлепанцах, пересек лужайку и сел в черную машину, припаркованную у тротуара.

Никогда прежде мальчик не видел, чтобы отец выходил из дома без шляпы. Но больше всего его тревожила не шляпа, а отцовские шлепанцы: старые и поношенные, со стоптанными резиновыми подошвами. Если бы эти люди позволили отцу надеть ботинки, все было бы иначе. Но они не позволили.

«Захватите зубную щетку».

«Идемте. Идемте. Вы должны пойти с нами».

«Нам придется задать вашему мужу несколько вопросов».

«Садись в машину, папа-сан».

Позже мальчик вспомнил, что в окнах соседнего дома горел свет. А к окнам прилипли лица. Одно из них принадлежало Элизабет – в этом он был уверен. Элизабет Моргана Рузвельт видела, как его отца увели из дома в стоптанных домашних шлепанцах.

На следующее утро сестра мальчика бродила по дому, выискивая место, где отец сидел в последний раз. Может, здесь, в этом красном кресле? Или на диване? Или на краешке своей кровати? Девочка прижалась к покрывалу лицом и втянула носом воздух.

– Последний раз он сидел на краешке моей кровати, – сказала мать.

Вечером мать развела в саду костер и сожгла все письма из Кагосимы. Семейные фотографии и три шелковых кимоно, которые девятнадцать лет назад привезла из Японии. Пластинки с записями японских опер. Разорвала на клочки флаг с восходящим солнцем. Разбила вдребезги чайный сервиз, тарелки имари и вставленный в рамку портрет дяди мальчика, который когда-то был генералом в армии императора. Расколола старинные счеты и бросила в костер.

– Теперь мы будем считать по пальцам, – сказала она.

На следующий день, отправляя детей в школу, мать впервые положила в их коробки для завтрака сэндвичи с джемом и арахисовым маслом.

– Больше никаких роллов, – сказала она. – А если кто поинтересуется вашей национальностью, отвечайте, что вы китайцы.

Мальчик кивнул.

– Китайцы, – прошептал он. – Я китаец.

– А я королева Испании, – заявила девочка.

– Ага, помечтай, – засмеялся мальчик. – В мечтах я король!

В Китае мужчины заплетают волосы в длинную косу, а женщины с трудом ковыляют на крошечных искривленных ступнях. В Китае есть люди настолько бедные, что им приходится скармливать новорожденных младенцев собакам. В Китае на завтрак едят траву, а на обед – кошек.

Спрашивается, что там едят на ужин?

Скорее всего, собак.

Это было все, что мальчик знал о Китае.

Вскоре ему довелось увидеть настоящих китайцев – мистера Ли, владельца бакалейного магазина, и мистера Донь Вона, хозяина прачечной. Они шли по улице, и на одежде у них были значки с надписью: «Я китаец». Однажды какой-то парень остановил мальчика на тротуаре напротив универмага «Вулворт».

– Ты китаеза или япошка?

– Китаеза, – ответил мальчик и бросился прочь.

Добежав до угла, он обернулся:

– Япошка! Япошка! Я япошка!

Мальчик не любил врать.

Но тот парень уже ушел.

Потом для японцев был введен комендантский час: им запрещалось выходить на улицу после восьми часов вечера.

Были введены ограничения в передвижении: японцам запрещалось отдаляться от своих домов более чем на пять миль.

Еще через какое-то время Японский чайный дом в парке у Золотых ворот был переименован в Восточный чайный дом.

А потом по всему городу появились листки, озаглавленные «Приказ об эвакуации». После этого они собрали свои вещи и уехали.

В октябре дни были почти такие же жаркие, как летом, но ночью температура резко падала, и по утрам заросли полыни покрывались инеем. Как минимум дважды в неделю случались пыльные бури. Небо вдруг становилось серым, из пустыни с воем прилетал раскаленный ветер, сметавший все на своем пути. Сколько мальчик ни выглядывал из окна, он не мог разглядеть ни луны, ни солнца, ни даже соседнего барака по другую сторону гравиевой дорожки. Он видел только облака пыли. Оконные стекла дребезжали под напором ветра, пыль, словно дым, проникала сквозь трещины в стенах и крыше. По ночам мальчик, чтобы спастись от пыли, закрывал рот и нос мокрым носовым платком. Утром, когда он просыпался, платок был совершенно сухим и пыль скрипела на зубах.

Пыльные бури длились несколько часов, иногда несколько дней, и всегда прекращались так же внезапно, как и начинались. В течение двух-трех минут в мире воцарялась тишина. Потом ее нарушал плач ребенка или лай собаки. Или откуда ни возьмись в небе, шумя крыльями, появлялась таинственная стая белых птиц.

Первый снег выпал и сразу растаял. Затем пошел дождь. Земля, насквозь пропитанная щелочью, не впитывала воду и на глазах превращалась в жидкую грязь. На гравиевых дорожках стояли лужи, а школу закрыли на ремонт.

Делать теперь было нечего, и дни стали длинными и тягучими. Каждый прошедший день мальчик вычеркивал из календаря, ставил на нем большой красный крест. Он часами играл с йо-йо, выделывая всякие забавные штуковины. Он получил письмо от отца, написанное на разлинованном листе бумаги. «Разумеется, у нас есть зубная паста, – говорилось в нем. – Неужели ты думал, что мы здесь не чистим зубы?» Отец благодарил за открытку с изображением молельного дома мормонов. Сообщал, что чувствует себя отлично. И вообще, все замечательно. Вскоре они непременно увидятся. Слушайся маму, писал отец. Наберись терпения. И помни: лучше согнуться, чем сломаться.

О войне он не упоминал ни словом.

Отец мальчика обещал показать ему весь мир. Обещал, что они поедут в Египет и будут там забираться на пирамиды. Поедут в Китай и прогуляются по Великой Китайской стене. Увидят Эйфелеву башню в Париже и римский Колизей, а ночью, при свете звезд, поплывут в гондоле по венецианским каналам.

– Эта луна в небе лишь твоя и моя, – напевал отец.

На следующий день после того, как агенты ФБР увели отца, мальчик обнаружил в ванной несколько черных волосков. Это были волосы отца. Мальчик положил их в конверт, а конверт спрятал под расшатавшуюся половицу под своей кроватью. Он загадал: до тех пор, пока он не будет проверять, на месте ли конверт, и ни в коем случае не заглянет под половицу, как гласило установленное им самим правило, отец будет жив и здоров. Но в последнее время мальчик все чаще просыпался с мыслью, что конверт исчез. «Надо было взять его с собой», – думал он, вглядываясь в темноту барака. Он представлял огромных неряшливых людей, поселившихся в их доме. Наверняка они сутки напролет играют в карты и залили полы пивом и кока-колой. Вполне вероятно, агенты ФБР решат вернуться в дом, чтобы как следует обыскать его. «Мы забыли посмотреть, нет ли чего запретного под половицами», – спохватятся они. Наверное, когда отец наконец вернется, он будет слишком старым, чтобы играть в пятнашки, беспокоился мальчик. Еще он боялся, что отец вернется лысым.

Время от времени по лагерю начинали ходить слухи о шпионах. Такидзава, шепотом передавали друг другу люди, наверняка доносчик. Наверное, он состоит на государственной службе. Скорее всего, он не японец, а кореец. Ему нельзя доверять. «Так что смотрите, не болтайте лишнего».

Ямагути находится в тесных сношениях с администрацией. Как-то ночью у туалета на Исимото напали трое парней. Они были в масках, вооружены свинцовыми дубинками. «Приказали ему сообщать ФБР имена всех тех, кто сочувствует Японии».

– Чего мне не хватает сильнее всего? Наверное, шума деревьев. Да, и шоколада. Я очень скучаю по шоколаду.

– А сливы, мама? Разве ты не скучаешь по сливам?

– Да, конечно. Я скучаю по сливам. И всегда буду скучать.

– Может быть, не всегда.

– Может быть. Но кое-что меня сильно беспокоит.

– Что?

– Я не помню, погасила ли перед отъездом фонарь на крыльце.

– Погасила.

– А плита? Вдруг я забыла ее выключить?

– Ты никогда не забываешь выключить плиту.

– Ты уверен?

– Уверен.

– Слушай, а ты точно знаешь, что у нас была плита?

– А как же иначе?

– Да, конечно. Мы купили ее в универмаге «Веджвуд». Ты же помнишь, раньше я очень любила готовить.

Мальчик медленно вертел ручку настройки радио. Сначала слушал органный концерт из Солт-Лейк-Сити. Потом румбу. Потом свинг. Потом рекламу таблеток доктора Фишера, избавляющих от запоров. «Наверное, всем вам случалось просыпаться по утрам, чувствуя себя вялым и разбитым?» – жизнерадостно вопрошал диктор. «Не случалось», – ответил мальчик. Потом начались новости. Западные группировки войск высадились в Марокко и в Центральной Африке. На островах Тихого океана американские войска несут значительные потери.

Мальчик закрыл глаза и представил, как вместе с другими морскими пехотинцами сражается на Соломоновых островах. Или совершает разведывательный вылет над Минданао. Может, над островом Лейте его самолет будет сбит и ему придется прыгать с парашютом. Он будет медленно парить над землей под шелковым куполом и мягко приземлится где-нибудь на поляне или на золотистом песчаном берегу. Генерал Макартур лично прибудет в его часть и наградит его орденом Алого Сердца.

– Ты сделал все, что мог, сынок, – скажет генерал, и они пожмут друг другу руки.

Теперь, когда сестра мальчика раздевалась – мелькание запястий и скрещенных рук, желтый подол платья вздымается над головой, точно перевернутый парашют, – она просила его отвернуться. Она рассказала о периодических кровотечениях. Сообщила, что у нее они могут начаться совсем скоро.

– Кровь будет течь несколько дней, – сказала она.

Еще она рассказала, что у Франклина Масуды шесть пальцев на ноге – «он сам мне показывал». И что в мусорном баке у барака № 29 недавно обнаружили задушенного новорожденного младенца.

– А откуда он взялся? – спросил мальчик.

– Тебе ни к чему это знать.

– Нет, к чему.

Сестра рассказала, что миссис Кимура на самом деле мужчина. И что одну девочку из барака № 12 застукали с охранником в кузове грузовика. Оба были совершенно голые. Такие дела обычно происходят по ночам, заявила сестра.

– Я знаю, – ответил мальчик.

Как-то вечером мальчик увидал, что сестра копает под окном ямку железной ложкой, которую она утащила из столовой.

– Я рою тоннель до Китая, – сообщила она.

На земле рядом с ней лежала черепаха, ее голова и лапы были втянуты в панцирь, и она не двигалась. Так было уже несколько дней. Она умерла. Это моя вина, подумал мальчик, но никому об этом не сказал. Несколько ночей подряд он просыпался и прислушивался, не заскребет ли черепаха когтями по стенкам коробки. Но все, что он слышал, – это хлопанье открытой двери, которой играл ветер.

Девочка положила черепаху на дно ямки, засыпала песком и воткнула ложку.

– Весной мы ее откопаем, – пообещала она. – И воскресим.

Он висел над койкой матери мальчика. Иисус. Цветная открытка размером четыре на шесть дюймов. Кто-то прислал матери эту открытку из Лувра. У Иисуса были ярко-голубые глаза и добрая, но загадочная улыбка.

– Он улыбается, как Мона Лиза, – говорила девочка.

Мальчик думал, что Иисус похож на миссис Дилани, только волосы у него длиннее, и вокруг головы нимб.

Глаза Иисуса были полны тайной радости. Сияли восторгом. Однажды он умер. «Умер за нас, – говорила мать, – за наши грехи». А потом воскрес.

– М-м-м, – пробормотала девочка. – На то он и бог.

По ночам, лежа в темноте, мальчик слышал, как мать молится.

– Отец наш, сущий на небесах…

А утром, на рассвете, из соседней комнаты доносился мужской голос, произносивший нараспев: «Kokyo ni taishite keirei».

Приветствие императорскому дворцу.

Теперь, думая об отце, мальчик неизменно представлял, как тот любуется закатом, прислонившись к изгороди в Лордсбурге, в лагере для опасных пособников врага.

– Мой папа – преступник, – шепотом произносил мальчик.

Ему нравилось, как звучит это слово. Преступник. Он представлял, как отец, в ковбойских сапогах и шляпе, гарцует на красивом жеребце по имени Белый Иней. Может, он угонит у кого-нибудь стадо. Или ограбит банк. Или остановит почтовый дилижанс. А то и целый поезд, как это сделали братья Далтоны. А пока он коротает время в обществе других преступников.

Мальчик предавался фантазиям до тех пор, пока перед глазами не возникал знакомый образ: отец, в халате и шлепанцах, идет через лужайку. «Двигай к машине, папа-сан».

Отец может вернуться совсем скоро. В любой день.

Но пока нужно говорить всем, что он в отъезде.

Вообще, следует поменьше болтать.

Держать рот на замке.

Всем японцам сейчас нужно не высовываться.

Сидеть по домам.

Выходить только в случае крайней необходимости.

Не разговаривать по телефону по-японски.

Не собираться вместе.

Встретив на улице другого японца, не надо ему кланяться, как это принято в Японии.

Следует помнить, что мы в Америке.

Здесь принято в знак приветствия пожимать друг другу руки.

Отцы некоторых других мальчиков тоже были арестованы, но никого из них не увели из дома в шлепанцах. Отец Вена Акады был арестован во время игры в гольф, и на нем были спортивные туфли. Отец Вудро Тешимы был арестован во время буддийской свадьбы в Аламеде, на нем были лакированные ботинки и фрак, взятый напрокат. Отец Шугара Савады, во время Первой мировой войны потерявший ногу и отчасти память – худшую ее часть, с улыбкой уточняла миссис Савада и при этом весело подмигивала, – был арестован, когда выходил из пивной. Он был так пьян, что к машине его пришлось волочить под руки, а он размахивал костылем и кричал: «Банзай!»

Мальчика немного успокаивала мысль, что отец Томми Танаки был арестован в белых носках и старых деревянных гэта. Агенты ФБР пришли за ним, когда он работал в саду, срезая стебли прошлогодних хризантем.

Гэта даже хуже, чем шлепанцы, решил мальчик.

Намного хуже.

– Иногда я смотрю на часы, вижу, что они показывают половину шестого, и думаю о том, что ваш отец уже вышел из офиса, – признавалась мать. – И меня охватывает паника. Я вспоминаю, что еще не приготовила рис.

Деревья появились внезапно, без всякого предупреждения, солнечным днем в конце ноября. Это были саженцы ивы, выкопанные где-то далеко. Может быть, в горах. Или на берегу реки. Там, где есть вода. Целый день все мужчины, жившие в лагере, высаживали деревья перед столовой и на противопожарной полосе. Деревья полагалось высаживать на одинаковом расстоянии друг от друга. По лицам работавших стекал пот, лопаты сверкали на солнце.

Вечером мальчик улучил момент, когда его никто не видел, сорвал зеленый листочек с одного деревца и сунул в карман. Он положил его в конверт и послал в Лордсбург.

– В почве здесь слишком много щелочи, – сказала мать мальчика. – Этим бедным деревцам не пережить зиму.

Она стояла у окна в ночной рубашке и медленно расчесывала волосы. За окном падал снег. Лучи двух прожекторов перекрещивались в темноте, скользили за ограду и исчезали, чтобы через несколько секунд появиться вновь. Мать вырвала у себя седой волос и выпустила его из пальцев, так что он медленно упал на пол.

– Все равно утром подметать, – сказала она и повернулась к мальчику. – Не помню, я говорила тебе, что в поезде потеряла сережку?

Мальчик покачал головой.

– Она выпала у меня из уха где-то между Прово и Нефи. А я ничего не почувствовала.

Мальчик наблюдал, как мать скрутила волосы в жгут и заколола узлом. Волосы у нее были темные и блестели в свете лампы, а в глазах была усталость.

– Ты и без сережек очень красивая, – сказал мальчик.

Он вообще не помнил, что в поезде у матери были сережки.

Она прикрыла глаза и через мгновение снова открыла.

– Интересно все-таки, куда она подевалась, – сказала она.

– А какая она была?

– Самая обычная жемчужная сережка.

– Может, закатилась под сиденье, – предположил мальчик.

– Может быть, – кивнула мать. – Так или иначе, ее уже не найдешь. Вещи иногда теряются, и с этим ничего не поделаешь.

Мальчик поднял с пола седой волос и поднес к лампе. Мать посмотрела на сына, на волос в его руке и выключила свет. Какое-то время они стояли в темноте и наблюдали, как снег падает на крыши соседних бараков. Он был белый, чистый, пушистые хлопья кружились, подхваченные порывами ветра.

– Ни к чему было надевать серьги в дорогу, – сказала мать. – Совершенно ни к чему.

Утром снег превратился в жидкую грязь, резкий ветер пронзал пустыню насквозь.

– Оденься потеплее, – сказала мать мальчика.

Она вырвала несколько страниц из каталога «Сирс» и заткнула мятой бумагой щели в стенах. Отверстия, оставленные выпавшими сучками, закрыла крышками от железных банок. Принесла ведро угля, набрав его в куче, которая неизвестно как появилась посреди лагеря, и разожгла огонь в печи. Когда комитет по делам эвакуированных объявил, что будет распродавать излишки обмундирования, оставшиеся со времен Первой мировой войны, мать мальчика отстояла в очереди два часа и купила несколько пар хлопчатобумажных кальсон, меховые наушники и три морских бушлата сорок четвертого размера.

Мальчик надел один из этих бушлатов и посмотрел на свое отражение в зеркале. Волосы у него были длинные, лохматые, лицо потемнело на солнце. Полы бушлата свисали ниже колен. Мальчик прищурил глаза и оскалился.

Провел рукой по жесткой шерстяной ткани, нашел в ней дырку и сунул в нее палец.

– Наверное, моль проела, – сказал он.

– А может, это от пули, – предположила девочка.

Мать достала иголку и катушку толстых черных ниток. Надела наперсток.

– Посмотрим, что можно сделать, – сказала она.

Температура воздуха упала до десяти градусов. До пяти. Несколько раз она опускалась до минус двадцати. Тонкие ветви деревьев покрылись ледяной коркой, а простыни, сушившиеся на веревках у прачечной, промерзли насквозь и стали жесткими и негнущимися.

«Это замороженные белые паруса», – думал мальчик, глядя на них.

Настал день, когда ветер подул в другом направлении. Он был такой сильный, что несколько раз сбил мальчика с ног. Птицы сбивались с пути и падали вниз. Голодные койоты бродили вдоль проволочной изгороди и сражались с бродячими собаками за отбросы. Один из жителей лагеря исчез, а через три дня его нашли мертвым в десяти милях, в горах. Лицо у мертвеца было спокойное, на губах застыла улыбка, глаза были плотно закрыты. Наверное, он просто лег на землю под звездным небом и крепко уснул. Под головой у него лежал аккуратно свернутый кусок красного выцветшего шелка. В руке он сжимал ручку ведра, которую так и не смогли вытащить из его окоченевших пальцев.

Девочка стояла напротив потрескавшегося зеркала и внимательно изучала красное пятнышко на подбородке. Она несколько раз потрогала его пальцем. Пробормотала: «Дорогая, я так хочу тебя поцеловать» – и ответила томным голосом: «Только один раз». Потом нахмурилась, оскалила зубы и стала их рассматривать. Зубы были мелкие, ровные, белые и напоминали блестящие камешки.

Мальчик осторожно похлопал сестру по плечу.

– Что? – спросила девочка.

Она разговаривала не с братом. Она говорила с отражением в зеркале.

– Что?

– Я хотел спросить про лошадиное мясо.

– Что в нем такого интересного?

– Интересно, откуда они его берут?

Девочка поджала губы.

– Из лошадей, откуда же еще.

– Каких лошадей?

Она посмотрела на отражение брата в зеркале.

– Мертвых, каких же еще.

Мальчик повернул зеркало к стене.

Девочка подошла к окну и посмотрела на продуваемые ветром бараки. Вдалеке, у самой изгороди, по голой промерзшей земле катался огромный шар перекати-поля. Иногда лошадиное мясо, объяснила она брату, привозят с ипподромов. Если, например, лошадь во время скачек ломает ногу, ее убивают, а мясо отправляют на консервный завод. Но по большей части на мясо идут дикие лошади.

– В пустыне на них устраивают облаву, а потом убивают, – сказала девочка и спросила, помнит ли он, как они из окна поезда видели мустангов.

Конечно помнит, ответил мальчик. У них были длинные черные хвосты, густые гривы развевались на ветру. Они мчались по равнине, залитой лунным светом, и три ночи подряд он видел их во сне.

– А теперь мы их едим, – сказала девочка.

Три часа ночи. Глухое время. Время, когда уходят сны. Мальчик лежал с открытыми глазами, смотрел в темноту и думал о велосипеде, который оставил дома, привязав цепью к стволу персикового дерева. Наверное, шины уже спустились. А спицы проржавели. Может, их опутали сорняки. Интересно, ключ от замка по-прежнему лежит в сарае, там, где он его спрятал?

Но больше всего он беспокоился о маленьком железном колокольчике. Отец не успел как следует закрепить его на руле.

– Завтра посажу его на болты, – сказал он.

Это было давным-давно. Много месяцев назад, когда воздух еще пахнул деревьями и свежескошенной травой, а розы только начали зацветать.

– Ты не успел, – прошептал мальчик.

Он не сомневался, что маленький железный колокольчик исчез навсегда.

«Седьмого декабря прошел ровно год с того дня, когда мы с тобой виделись в последний раз. Каждый вечер перед сном я читаю твои письма. Пока что зима здесь стоит мягкая. Сегодня утром я проснулся до рассвета и наблюдал, как встает солнце. Видел, как белоголовый орлан летит в сторону гор. Здоровье мое в полном порядке, после завтрака, обеда и ужина я полчаса делаю разные упражнения. Прошу, береги себя и помогай маме».

Первые четыре дня после ареста отца они не знали, где он. Телефон молчал: агенты ФБР перерезали провода. Они даже не могли снять деньги с банковского счета. «Ваш счет заморожен», – сказали в банке матери. К обеду она по-прежнему накрывала стол на четверых, а каждый вечер, перед тем как лечь, выходила на крыльцо и прятала ключ от дома под горшок с хризантемой.

– Он знает, где лежит ключ, – говорила она.

На пятый день она получила по почте короткую записку из Центра контроля над иммигрантами в Сан-Франциско.

«Вопрос о моей лояльности будет рассмотрен в суде. Не знаю, когда будет слушаться мое дело и сколько предстоит здесь пробыть. Восемьдесят три японца уже отправлены на поезде в неизвестном направлении. Пожалуйста, приезжай как можно скорее».

Мать мальчика сложила в маленький чемоданчик вещи мужа – одежду, полотенца, бритвенные принадлежности, запасные очки, капли от насморка, кусок мыла «Ярдли», справочник первой медицинской помощи – и села на первый поезд, идущий на другую сторону гавани.

– Он по-прежнему ходит в шлепанцах? – спросил мальчик, когда она вернулась.

Да, ответила мать, когда она приехала, он был в шлепанцах. И в купальном халате. Он несколько дней не брился.

– Стал похож на бродягу, – сказала она и слабо улыбнулась.

В этот вечер она накрыла стол на троих.

На следующее утро мать мальчика отнесла в химчистку все костюмы мужа, за исключением одного – синего в тонкую полоску, в котором он был в последнее воскресенье перед арестом. Этот костюм остался висеть в шкафу.

– Отец просил меня оставить этот костюм, чтобы он напоминал вам о нем, – сказала она детям.

Но когда мальчик вспоминал последнее воскресенье, которое отец провел дома, он представлял его вовсе не в синем полосатом костюме. Он представлял его в белом купальном халате. И в шлепанцах. Видел его силуэт в заднем окне машины. На отце нет шляпы, он не поворачивает головы. Смотрит вперед. Машина трогается с места и исчезает в темноте. Отец так и не оглянулся. Ни разу. Он не знал, смотрит ли кто-нибудь ему вслед.

Рождество. Серые небеса. Пронзительный холод. В столовой стоят маленькие сосенки, украшенные звездами, вырезанными из консервных банок. Во всех бараках играет радио, и Бинг Кросби поет «Белое Рождество». На ужин подавали индейку, всем детям без исключения раздали сладости и подарки от благотворительных организаций квакеров. Мальчик получил швейцарский военный нож от миссис Иды Литл из Экрона, штат Огайо. Совсем маленький складной нож красного цвета. И открытку, на которой миссис Литл написала: «Пусть Господь пребудет с тобой всегда». Мальчик отправил ей короткое благодарственное письмо, а нож положил в карман и никогда с ним не расставался. Иногда на бегу он слышал, как нож стучит о счастливый голубой камешек, который подарила ему Элизабет. В эти минуты мальчик чувствовал себя счастливым. Приятно было сознавать, что в кармане у него такие замечательные вещи.

Казалось, зима будет длиться вечно. В лагере случались вспышки гриппа и диареи, иногда не хватало угля. Каждому жителю полагалось всего два тонких армейских одеяла, и по ночам мальчик часто просыпался от холода. Руки у него покраснели и покрылись цыпками. Горло то и дело воспалялось. Сестра уходила из барака рано утром и не возвращалась до вечера. Теперь она всегда спешила. Щеки ее горели морозным румянцем.

– Куда это ты пошла? – спрашивал мальчик.

– Куда надо.

В столовой она сидела со своими друзьями. Рядом с матерью и братом не садилась никогда. Она начала курить. Мальчик чувствовал, что ее волосы пропахли сигаретным дымом. Однажды он увидел, как сестра в своей широкополой панаме стоит в столовой в очереди за едой, но она сделала вид, что не узнает его.

Прежняя жизнь казалась мальчику далекой и смутной, словно сон, ускользающий из памяти. Ярко-зеленая трава, розы, белый дом на широкой тенистой улице рядом с морем – все это было так давно, еще в прошлом году.

Кто выиграет войну? Кто проиграет? Мать мальчика этот вопрос больше не интересовал. Она перестала следить за событиями. Перестала читать газеты и слушать сводки по радио.

– Скажете мне, когда война кончится, – говорила она.

В те дни, когда давали горячую воду, мать мальчика отправлялась в прачечную и перестирывала на деревянной доске всю грязную одежду. Никаких других дел у нее не было. Она не пыталась устроиться сиделкой в больницу или табельщицей на строительство фермы. Зарплата – шестнадцать долларов в месяц – того не стоит, говорила она. Она не сдавала кровь в помощь Красному Кресту, не вязала вместе с другими женщинами носки и шарфы американским солдатам, которые сражались за океаном.

Часто она целыми днями не выходила из комнаты.

Часами сидела у печки, не говоря ни слова. На коленях у нее лежало недописанное письмо. Или закрытая книга. Она постоянно мерзла и куталась в шерстяную шаль. Носила толстый свитер. И мешковатые брюки. Услышав звон колокола, зовущего к обеду, мать мальчика вздрагивала.

– Что это? – спрашивала она. – Кто там?

Ей казалось, какие-то люди снова звонят в дверь ее дома.

«Нам необходимо задать вашему мужу несколько вопросов».

Иногда она с недоумением смотрела на собственные руки, лежавшие на коленях, словно удивляясь, что они еще здесь.

– Иногда я не могу понять, сплю я или нет, – говорила она.

– Не спишь, – убеждал ее мальчик.

Мать мальчика говорила, что у нее нет аппетита. Что ей не хочется идти в столовую.

– Иди поешь без меня, – просила она.

Мальчик приносил матери еду из столовой – тарелку тушеных бобов или кислой капусты – и протягивал ей вилку. Но мать замирала, глядя в окно, так и не успев поднести вилку ко рту.

– Почему ты не ешь? – спрашивал мальчик. – Скажи, чего ты хочешь? Может быть, риса?

Но мать не хотела риса. Она больше ничего не хотела. Вообще ничего.

Но иногда взгляд ее затуманивался, и мальчик понимал: мысленно она улетает в другое место. Туда, где ей хорошо.

– Мне бы хотелось выглянуть из окна и увидеть море, – как-то призналась она.

Настал день, когда мать мальчика сказала, что больше не может выносить всего этого. Ветер. И пыль. Не может выносить бесконечное ожидание. Она протянула через комнату веревку, повесила на нее белую простыню. За этой простыней, как за занавесом, она целыми днями лежала на своей койке с закрытыми глазами. Спала и видела сны. Теплые ночи в Кагосиме, красные бумажные фонари, плывущие по реке, стрекотанье кузнечиков.

– Я снова была маленькой девочкой, – рассказывала она. – Мне было пять лет, и мы с отцом ловили форель.

– А какая у вас была удочка? – спросил мальчик. – Бамбуковая?

Впервые за последние несколько месяцев он увидел, что мать улыбнулась.

– Да, бамбуковая.

В доме, где родилась мать мальчика, вместо стекол на окнах была рисовая бумага, двери раздвигались, а на деревянном полу лежали матрасы, которые назывались татами. По вечерам она ловила на рисовых полях светлячков и приносила их домой в бумажном пакете. По ночам сидела за столом и в бледном сиянии светлячков выводила китайские иероглифы.

Мать мальчика рассказывала, что у нее было шесть старших сестер и один младший брат, который умер от скарлатины, когда ему было четыре года. Что раз в году, в день ее рождения, мать готовила рис с красными бобами азуки.

– Это было объедение, – говорила она и снова замолкала.

Закрывала глаза и неподвижно лежала на койке. Она лежала так долго, очень долго, и дышала едва заметно. Мальчик не мог понять, спит она или нет.

За два дня до того, как им пришлось уехать из дома, мальчик с матерью вышли в сад и закопали все столовое серебро под статуей толстого смеющегося Будды. Земля, как и положено весной, была черной и влажной, в ней во множестве копошились черви. В свете луны мальчик наблюдал, как они извиваются.

– Давай быстрее, – торопила мать.

Он трогал червей лопатой и перерубал некоторых надвое. Потом луна исчезла, начался мелкий дождь. Вода стекала по листьям и ветвям деревьев, по лицу матери.

Но теперь он вспомнил, что лицо ее было влажным еще до того, как начался дождь.

– Как только я встретила твоего отца, сразу поняла, что все время хочу быть рядом с ним.

– Я понимаю, про что ты.

– Если мы расставались на пять минут, я начинала по нему скучать. Мне казалось, он уже никогда не вернется. Казалось, я никогда не увижу его снова. А потом я успокоилась. Перестала так сильно переживать.

– Ясно.

– В ту ночь, когда его арестовали, он попросил принести ему стакан воды. Мы только что легли, я очень устала. Вымоталась донельзя. «Почему бы тебе не сходить за водой самому?» – сказала я. «В следующий раз», – ответил он, повернулся на бок и уснул.

Потом, когда его забрали, я думала только о том, что ему хочется пить.

«Теперь его долго будет мучить жажда», – думала я.

– Наверняка в полиции ему дали попить.

– Я должна была принести ему воды.

– Ты же не знала, что его арестуют.

– Даже сейчас в моих снах его мучает жажда.

Посреди ночи мальчик услышал какой-то звук. Словно кто-то ударил веревкой о жидкую грязь. Он выглянул в окно и в ярком лунном свете увидел, что его сестра прыгает через скакалку. На ней было желтое летнее платье. У нее были длинные тонкие ноги. Коленки шелушились. Лодыжки были покрыты ссадинами, оставленными песком, который днем и ночью наносил ветер. С такими некрасивыми ногами ей лучше ходить в брюках, подумал мальчик.

Он встал, вышел из комнаты и остановился в дверях барака. Сестра не замечала его и продолжала прыгать. Сначала на одной ноге, затем на другой, потом со скрещенными ногами. Наконец она зацепилась ногой о скакалку и споткнулась. Сердито топнула и отбросила ее прочь.

– Иди домой, – тихо сказал мальчик. – А то простудишься.

Сестра посмотрела на него.

– Ты давно здесь торчишь? – спросила она.

– Давно.

– Хорошо я прыгала?

– Хорошо. Я и не знал, что ты так здорово прыгаешь.

– Ничего не здорово. Мне даже крутить скакалку нельзя доверить.

Мальчик подошел к сестре, поднял скакалку и стал ее рассматривать. Скакалка была белая, истершаяся. Кусок старой бельевой веревки, который сестра срезала около прачечной. Мальчик представил себе белые паруса простыней, раздуваемых ветром.

– Пойдем домой, – повторил он.

– Не хочу.

Мальчик промолчал.

– Я плохо прыгаю.

– Ну и наплевать.

– Тебе наплевать, а мне нет.

Мальчик протянул сестре скакалку.

– Возьми, – сказал он.

Девочка взяла скакалку за один конец, а другой остался в руке брата, который медленно потащил ее в барак.

На следующее утро сестра мальчика проснулась в жару. Мать принесла консервную банку, наполненную водой, но девочка отказалась пить. Сказала, что не хочет. Что ей сейчас в рот ничего не лезет. Откинула одеяло и стала отдирать шелушащуюся кожу на колене. Мальчик схватил сестру за запястье.

– Не надо.

Тогда она отвернулась и стала смотреть в окно. Женщина в розовом халате, с ночным горшком в руках, прошла в сторону туалета.

– Где мы? – спросила девочка. – Куда подевались деревья? Что это за страна?

Потом она сказала, что видит отца. Он идет один по дороге.

– Он придет и заберет нас отсюда.

Девочка взглянула на свои часы и удивилась, что уже так поздно.

– Шесть часов, – сказала она. – Папа давно должен быть здесь.

В феврале в лагерь прибыла команда, набирающая волонтеров для службы в армии, и всем, кому уже исполнилось восемнадцать, предложили доказать свою лояльность, ответив на вопросы анкеты.

«Вы хотите служить в вооруженных силах США и готовы исполнить свой воинский долг, когда это потребуется?»

Мужчина, живущий в соседней комнате, ответил отрицательно, и его вместе с женой и матерью жены отправили в лагерь в Туле-Лейк, где находились все прочие сочувствующие неприятелю лица. На следующий год их репатриировали в Японию на военном корабле «Грипсхольм».

«Вы готовы принести присягу в безоговорочной верности Соединенным Штатам Америки и защищать Соединенные Штаты от нападения как внешних, так и внутренних врагов? Вы готовы отказаться от любых проявлений преданности и лояльности по отношению к японскому императору, а также любому другому иностранному правительству или организации?»

– Какая там преданность японскому императору? – пожала плечами мать мальчика.

Она сказала, ей не от чего отказываться. Она прожила в Америке почти двадцать лет. Но ей не хотелось создавать лишние проблемы. Как говорится, торчащие гвозди вытаскивают клещами. Не хотелось, чтобы ее обвинили в сочувствии к неприятелю. И репатриировали в Японию.

– Там у нас нет будущего. Вы родились здесь. Ваш отец здесь. Самое главное – мы должны оставаться вместе.

Она ответила утвердительно.

Они остались.

Лояльность. Сочувствие врагу. Преданность. Верность.

– Все это только слова, – сказала мать мальчика.

В ржавой банке из-под персикового компота проклюнулся желтый росток.

Мальчик несколько раз коснулся пальцем нежных желтых лепестков тюльпана.

– Глория, – прошептал он.

Уже наступил март, ночи больше не были такими холодными. Земля стала мягче, и скорпионы снова расплодились. Девочка разрыла землю под окном барака, но не нашла черепахи.

– Она ожила и уползла куда-то, – сказала она.

Саженцы ивовых деревьев не пережили зиму. Жизненные силы в них так и не проснулись. На тонких ветвях не появилось ни листочка. Девочка отломила прутик и пожевала.

– Деревца умерли, – сказала она.

Втайне мальчик обвинял в этом себя. Не надо было срывать тот лист, думал он.

Он снова начал подолгу гулять, но теперь в одиночестве, без сестры. Наблюдал, как по песку скользят темные тени туч. Горные вершины, видневшиеся вдали, все еще были покрыты снегом. Иногда ему случалось увидеть зайца или бродячую собаку, которая несла в зубах что-то темное и мохнатое. Он видел, как по сухим белым камням прыгают рогатые жабы. Греются на солнце ящерицы. Представлял, как далеко в пустыне одинокая черепаха медленно, но упорно бредет к тонкой голубой линии горизонта.

Бывали дни, когда после дождя воздух наполнялся терпким ароматом полыни. Тогда мать мальчика поднималась с койки, подходила к окну и вдыхала полной грудью.

– Какой чудный запах, – говорила она.

Как-то теплым апрельским вечером один из обитателей лагеря был застрелен у проволочной изгороди. Часовой, находившийся на посту, сообщил, что этот человек пытался бежать. Часовой четыре раза окликнул его, приказывая остановиться, но человек не подчинился приказу. Друзья убитого утверждали, что он всего лишь выгуливал собаку. Он не расслышал часового, говорили они, потому что был глуховат. А может, причиной тому был ветер. Один из друзей убитого, осмотрев место происшествия, заметил за оградой какой-то редкий цветок. Он не сомневался, что его покойный друг всего-навсего хотел сорвать его. Когда он протянул руку, его настиг выстрел.

На похороны собрались почти две сотни человек. Гроб засыпали цветами из гофрированной бумаги. Пели гимны. Читали молитвы.

Годы спустя мальчик вспоминал, как, стоя рядом с матерью, думал лишь об одном. О том, какой цветок хотел сорвать покойный.

Может, это была роза? А может, тюльпан? Или нарцисс?

Интересно, что случилось бы, сорви он все-таки этот цветок.

Мальчик представлял себе взорванные корабли, клубы черного дыма, объятые пламенем самолеты, падающие с небес.

«Одно неверное движение, парень, и ты труп».

Снова пришла жара. С каждым днем солнце припекало все сильнее. Война так и не кончилась. В мае первую группу волонтеров, пожелавших служить в армии, направили в форт Дуглас. Тогда же, в мае, в бараке № 31 заболела полиомиелитом четырехлетняя девочка. Через несколько дней на стенах бараков появились таблички с названиями улиц. Улица Вязов, улица Ив, Хлопковый переулок. С востока на запад, мимо административного здания, тянулся Александрийский проспект. Гризвудский проспект вел прямо к канализационному насосу.

– Что-то не похоже, что мы скоро отсюда уедем, – заметила мать мальчика.

– По крайней мере, теперь мы знаем, на какой улице живем, – сказала сестра.

Отец знает, где нас искать, подумал мальчик. Длинные дни, наполненные солнцем, тянулись долго. Писем из Лордсбурга не было уже несколько недель.

Казалось, каждый новый день тянется медленнее, чем предыдущий. Целыми часами мальчик расхаживал по комнате туда-сюда. Считал шаги. Закрывал глаза и вспоминал имена одноклассников. И все же темная страшная мысль – отец болен, отец умер, отца отправили в Японию – всплывала в сознании. Мальчик спрашивал мать, когда, по ее мнению, должно прийти письмо из Лордсбурга.

– Может быть, завтра?

– Завтра воскресенье.

– Тогда, может, письмо придет в понедельник?

– Я в этом не уверена.

Может, письмо придет, если он будет хорошо вести себя, думал мальчик. Перестанет грызть ногти и будет сразу делать все, что попросят. Каждую ночь, перед тем как лечь спать, будет читать молитву. В столовой будет есть все, что лежит на тарелке, даже капустный салат. Неужели это не поможет?

Лето напоминало долгий горячечный сон. Каждое утро, как только на небе появлялось солнце, температура воздуха начинала расти. К полудню половицы уже провисали от жары. Раскаленное небо становилось белым, точно выгорало, сухой горячий ветер не приносил свежести. На песке кружили желтые пыльные вихри. Черные крыши бараков едва не плавились на солнце. Воздух мерцал и искрился.

Мальчик бросал камешки в ящик с углем. Заглядывал в чужие окна. Палкой рисовал на песке самолеты и танки. Огромными буквами написал на противопожарной полосе SOS, но стер надпись прежде, чем кто-то успел ее прочесть.

Ночью он лежал без сна, сбросив одеяло, и мечтал пососать кусочек льда, или дольку лимона, или камешек – все, что могло утолить жажду. Стоял июнь. А может, уже июль. Или даже август. Календарь давно упал со стены. Часы остановились. Их шестеренки и колесики, покрытые пылью, больше не вращались. Сестра мальчика сонно дышала, мать дремала за своим белым занавесом. Мальчик коснулся рукой рта. Передний резец наверху сильно шатался. Мальчику нравилось его щупать. Раскачивать туда-сюда. Это успокаивало. Иногда он ощущал во рту вкус крови и сглатывал ее. Кровь была соленая, как морская вода. Издалека доносился грохот проносившихся в ночи поездов. Топот копыт по песку. Звяканье колокольчика.

Мальчик закрыл глаза. Отец уже едет, сказал он себе. Скоро он будет здесь.

Возможно, отец приедет верхом на лошади. А может, на велосипеде. На поезде. На самолете. На той же машине неизвестной марки, которая его увезла. На нем будет синий костюм в тонкую полоску. Или красное шелковое кимоно. Или травяная юбка. На голове – ковбойская шляпа. Или сияющий нимб. Или темно-серая фетровая шляпа с заткнутым за ленту зеленым листком. Может, отец коснется этого самого листка, а потом медленно махнет в воздухе рукой, как это делал Иисус или генерал Дуглас Макартур.

– Я вернулся, – скажет он.

Глаза его вспыхнут от радости, он сунет руку в карман и вытащит одну-единственную белую жемчужину.

– Я нашел ее на дороге, – скажет он. – Кто знает, чья она?

Да, именно так все и будет.

А может, все произойдет иначе. Ночью, лежа в постели, мальчик услышит тихий стук в дверь.

– Кто это? – спросит он.

– Я, – последует ответ.

Мальчик распахнет дверь и увидит на пороге отца в белом купальном халате, покрытом пылью.

– Мне пришлось идти пешком от самого Лордсбурга, – скажет отец. – Путь неблизкий.

Они пожмут друг другу руки, а может быть, даже обнимутся.

– Ты получал мои письма? – спросит мальчик.

– Еще бы! Я читал их от начала до конца. Зеленый листик тоже получил. Я все время думал о тебе.

– Я тоже о тебе думал, – скажет мальчик.

Он принесет отцу стакан воды, и они усядутся рядышком на койку. За окном будет сиять луна, круглая и яркая. С улицы, как обычно, будут доноситься завывания ветра. Мальчик положит руку на плечо отца, вдохнет запах пыли, пота и крема для бритья «Бирма», и все будет прекрасно. Затем краешком глаза мальчик увидит, что отец по-прежнему в шлепанцах и сквозь дырку выглядывает большой палец.

– Папа, – скажет он.

– Что?

– Ты забыл надеть ботинки.

Отец посмотрит на свои ноги и удивленно покачает головой.

– А я и не заметил, – пожмет он плечами. – Когда так спешишь, все на свете забудешь.

Он откинется назад, устраиваясь поудобнее. Вытащит из кармана трубку и коробок спичек. Улыбнется.

– Расскажи мне обо всем. Я хочу знать, как ты жил без меня.

Возвращение

Когда мы вернулись после окончания войны, стояла осень и наш дом по-прежнему принадлежал нам. Деревья на улицах были выше, чем нам запомнилось, а розовый куст, который мама посадила у дорожки, ведущей к крыльцу, куда-то исчез. Мы уезжали весной, когда цвели магнолии, а теперь наступила осень, деревья начали желтеть, и на месте розового куста возвышалась охапка сухой травы. Во дворе валялись осколки разбитых бутылок, а живая изгородь выглядела так, словно за время нашего отсутствия ее ни разу не поливали.

Мы шли по узкой гравийной дорожке, волоча запылившиеся чемоданы. День клонился к закату, с моря дул прохладный бриз, во дворе соседнего дома какой-то мужчина в рубашке с короткими рукавами сгребал сухие листья. Мы его не знали. До нашего отъезда он здесь не жил. Увидев нас, он оперся на грабли и кивнул, но мама никак не ответила на приветствие. Не кивнула, не махнула рукой. Многие люди, предупреждала она нас, будут недовольны, узнав о нашем возращении. Возможно, наш новый сосед принадлежал к числу этих людей. Возможно, он был членом Американского легиона или какой-нибудь другой организации. А может, просто человек с граблями, которого мама сочла нужным не заметить.

На крыльце мама сунула руку за ворот блузки и вытащила ключ от входной двери, который все это время носила на длинной серебряной цепочке. Каждое утро, где бы мы ни жили, мама, проснувшись, первым делом проверяла, на месте ли ключ. Каждый вечер, прежде чем уснуть, сжимала ключ в руке. Иногда среди дня она замирала, глядя в окно барака и поглаживая пальцем бороздки ключа. Как-то раз, когда она думала, что мы ее не видим, сунула ключ в рот и закрыла глаза от удовольствия. Это было весной, воздух пропах полынью, и мы только что получили письмо от отца. Мы отвернулись, чтобы не смотреть на маму. Ключ стал неотъемлемой ее частью. Он всегда был с ней, крохотный медальон, иногда заметный под одеждой, иногда нет. Это зависело от многих причин – от освещения, от того, что на маме было надето, а иногда, как нам казалось, от ее настроения. Мы были уверены, если мама снимет ключ, произойдет нечто ужасное. Наш дом – крошечная точка на карте – рухнет, сгорит или просто исчезнет. Война будет длиться вечно. Мамы больше не будет с нами.

А теперь мы стояли на крыльце и наблюдали, как мама снимает цепочку через голову – она сделала это естественно, без всяких усилий, словно по привычке – и вставляет ключ в замочную скважину. Ее движения были спокойны и уверенны. Пальцы не дрожали. Ветер шевелил ветви деревьев, незнакомый мужчина, живущий в соседнем дворе, продолжал сгребать листья. Мама так и не помахала ему. Она повернула ключ в замке. Один раз, потом второй. Мы услышали щелчок, дверь открылась. Мама сняла шляпу и вошла в холл. После разлуки, которая длилась три года и пять месяцев, мы наконец вернулись домой.

Запах, стоявший в воздухе, никак нельзя было назвать приятным. Но нам было на это наплевать. Краска кусками отваливалась от стен, оконные рамы прогнили, стекла были покрыты грязными разводами, кружевные занавески превратились в клочья. На полу валялись пустые консервные банки и осколки битого стекла. У дальней стены, где прежде было пианино, теперь стоял обитый сукном карточный столик, заваленный ворохом старых газет. Рядом, в углу, три складных стула. Металлическая табуретка. Сломанный торшер. Вся другая мебель исчезла. Но это было сущей ерундой. Мы вернулись домой. И мы были счастливы. У многих людей, ехавших с нами в поезде, не осталось дома, куда бы они могли вернуться. Эту ночь им предстояло провести в дешевых отелях, церковных приютах или общежитиях Христианского союза молодежи.

Мы поставили чемоданы и стали бегать из комнаты в комнату и кричать во все горло: «Пожар! Помогите! Волки!» Мы орали только потому, что наконец могли дать себе волю. Мы распахнули настежь все окна и двери. В дом ворвался свежий воздух, наполненный ароматом моря, и вскоре он вытеснил запах затхлости и чужих людей (они пили молоко, ели масло и сыр, мама определила это, слегка принюхавшись).

Мы несколько лет не ощущали, как пахнет море.

В кухне мы открыли кран и смотрели, как льется вода. Поначалу струя была коричневой от ржавчины, потом стала чистой и прозрачной. Мы напились из-под крана, вымыли лица и руки. Нам пришлось проделать долгий путь, глотки у нас пересохли, а одежду покрывала пыль. Мама тоже вымыла руки, закрыла кран, вытерла руки о платье и вышла на задний двор. Она стояла в тени деревьев на заросшей травой лужайке, и опадающие листья кружились вокруг нее.

Это было странное, непривычное зрелище: мама стоит в тени под деревьями. Мы видели, как она поймала лист в воздухе и поднесла к свету. Потом выпустила из рук. В том месте, где мы жили прежде, было много солнца, но не было тени, а деревья мы видели только по ночам, во сне.

Пока мы отсутствовали, в нашем доме жили разные люди, о которых мы ничего не знали. Не знали, кто они и куда уехали. Не знали, почему человек, якобы взявший наш дом в аренду, ни разу не прислал нам денег по почте. Этот человек был юрист, его звали Милт Паркер. Он пришел к нам домой на следующий день после того, как в городе были вывешены приказы об эвакуации, и предложил маме свои услуги. Сказал, что позаботится обо всем. Но где он сейчас? И где наши деньги? И почему мама с такой готовностью доверилась совершенно незнакомому человеку? Незнакомые люди и раньше приходили к нам домой. И как это заканчивалось? Плохо. Очень плохо. Они увели с собой папу.

– Я вела себя как идиотка, – вздохнула мама. – Полная идиотка.

Наверху, в наших комнатах, где мы спали, мечтали и частенько дрались друг с другом, валялись грязные тюфяки и журналы с фотографиями голых девиц и парней. У них были очень красивые стройные тела. Безупречно гладкая светлая кожа. Их конечности переплетались самым причудливым образом.

– Вам еще рано на такое смотреть, – сказала мама и брезгливо отбросила журналы в сторону. – Хотя скоро вы до этого дорастете, – добавила она еле слышно.

Наверное, она надеялась, что мы никогда до такого не дорастем, но со временем это, разумеется, произошло.

В самой дальней комнате мама заперла самые ценные вещи: пылесос, фотокамеру, коллекцию наших любимых детективов, свадебный фарфоровый сервиз, которым мы пользовались только по воскресеньям. («И почему только мы не ели из этих тарелок каждый день?» – сетовала мама потом.) В этой комнате был разгром. На полу валялись пустые коробки, на подоконнике были аккуратно разложено то, что осталось от игры «Монополия»: два маленьких кубика, которые полагалось бросать, чтобы узнать количество очков, крохотный красный отель и самый маленький зеленый домик на свете.

Сквозь щель на потолке сочилась вода, на стенах темнели пятна, а слова, нацарапанные на обоях красными чернилами, заставили нас поспешно отвернуться.

– Мы все приведем в порядок, – сказала мама.

Несколько месяцев спустя, когда у нас появились деньги, мы так и сделали. Но слова, нацарапанные на обоях, надолго застряли в наших головах.

В эту ночь, первую ночь дома, после возращения в мир, из которого мы были изгнаны на три с лишним года, мы заперли все двери и окна и расстелили одеяла на полу в комнате на первом этаже. Не задумываясь, из всех комнат в доме мы выбрали ту, которая больше всего напоминала нашу комнату в бараке – длинную, узкую, с двумя окнами в одном конце и дверью в другом. И разместились так, как в бараке: мама в том конце, что дальше всего от окон, мы двое – друг за другом у противоположной стены. Мы улеглись в одной комнате с мамой, хотя три с лишним года мечтали о том времени, когда сможем снова спать в одиночестве, в собственных спальнях, в нашем белом оштукатуренном доме, который стоит на широкой, обсаженной деревьями улице недалеко от моря.

Мы вернемся домой, когда закончится война, твердила мама.

И теперь, оказавшись наконец в своем белом оштукатуренном доме, мы лежали без сна и вспоминали дошедшие до нас рассказы и слухи. Рассказы о людях, вернувшихся прежде нас. О семье, чей дом в первую ночь после возращения облили бензином и подожгли, так что все, кто там был, сгорели заживо. О человеке, который взорвался в собственном заминированном сарае. О выстрелах по окнам. Об оскверненных могилах. О незваных гостях, являвшихся среди ночи.

«Рад тебя видеть, сосед. Долго ты думаешь пробыть в нашем городе?»

«Никакой работы здесь нет. Думаю, тебе лучше перебраться в другое место».

«У здешних жителей не самые добрые намерения относительно вас».

Интересно, а относительно нас уже есть какие-то намерения, думали мы. Вот бы узнать какие.

Наверное, несколько часов мы лежали без сна, в своей лучшей одежде. «Нельзя, чтобы нас убили в пижамах», – сказала мама. И ждали, когда тишину разорвет выстрел или стук в дверь. Но до нас доносились лишь шум ветра, качавшего верхушки деревьев, и шорох шин, когда по улице проезжала припозднившаяся машина. Под утро к этим звукам присоединилось мамино легкое похрапывание.

Мы теперь были свободны, могли идти куда угодно, делать что захочется. Вокруг больше не было ни проволочной изгороди, ни часовых, ни прожекторов. Мама сходила в магазин и купила свежие груши, которых мы не ели целую вечность. Купила яйца, рис и несколько банок фасоли. Когда мы получим карточки, сказала она, сможем покупать свежее мясо. Мама выкопала столовое серебро, которое зарыла в саду перед отъездом, и накрыла карточный столик на троих. Ножи по-прежнему были острыми. Вилки и ложки не утратили блеска. Когда мы сели за стол, мама напомнила, что есть надо медленно, не разевая рта слишком широко и не наклоняясь над тарелкой чересчур низко.

– Помните, что в руках у вас ложки, а не лопаты, – сказала она.

Но мы ничего не могли с собой поделать. Мы были голодны. Как волки. Мы ели быстро и жадно, словно по-прежнему были в столовой лагеря для эвакуированных, где не до церемоний и где тем, кто ел медленно, не доставалось второго блюда.

Позднее, вечером, мы включили радио. Передавали программу, которую мы слушали до войны, – «Зеленый шмель», и можно было подумать, что мы никуда не уезжали. Ничего не изменилось, сказали мы себе. Война заставила нас прервать налаженную жизнь, но теперь мы продолжим ее с того самого момента, когда она была прервана. Вернемся в школу. Будем учиться изо всех сил, чтобы наверстать упущенное. Встретим одноклассников. Они спросят, где мы были. А может, просто кивнут и скажут «привет». Если только нам позволят, мы вступим в те же клубы, в которые уже вступили наши одноклассники. Будем слушать музыку, которую слушают они. Будем одеваться так, как они. Выберем себе другие имена, такие как у них. А если мама, окликнув на улице, назовет нас настоящим именем, мы отвернемся и сделаем вид, что ее не знаем. Мы не допустим, чтобы нас снова приняли за врагов.

Город был в точности таким, каким мы его оставили. Все улицы носили прежние названия. В конце квартала по-прежнему была аптека, хотя вывеска над входом поменялась. По утрам над городом, как и раньше, стоял туман. Парки зеленели. На деревьях висели качели (в нашем городе много качелей), и дети, такие же сытые и веселые, как прежде, раскачивались на них, хохоча и закидывая головы. Девочки на улицах по-прежнему носили черные туфли «Мэри Джейн». Их матери были в черных лодочках. На углу стоял старик в мятой серой шляпе и звал сбежавшую собаку. Собака по кличке Исидора убежала много лет назад. Может быть, этот старик стоит на углу до сих пор.

В окнах домов мы видели лица наших друзей и соседей: Джилроев, Майеров, Ли, Вонгов и двух стареньких мисс О’Греди, которые никогда не возвращали мячи, залетевшие в их двор. Все они были свидетелями того, как мы уезжали в начале войны. Тогда они, стоя за занавесками, наблюдали, как мы бредем по улице, волоча огромные чемоданы, набитые до отказа. Никто из них не вышел в то утро, чтобы попрощаться с нами, пожелать доброго пути или спросить, куда мы едем (этого мы сами не знали). Никто не помахал нам рукой.

Они боятся, сказала тогда мама.

Не глазейте по сторонам.

Держите головы прямо.

И никогда не оглядывайтесь.

Теперь, когда мы сталкивались на улице с прежними знакомыми, они отворачивались и делали вид, что не замечают нас. Или торопливо кивали и говорили: «Прекрасный день» – словно в последний раз мы виделись вчера. Только изредка кто-нибудь из старых знакомых останавливался и спрашивал маму, где мы были все это время. «Давно вас не было видно, – говорил этот человек. – Можно сказать, целую вечность». В ответ мама улыбалась и говорила: «Мы уезжали в дальние края».

Так оно и было. Мы уезжали в дальние края и теперь вернулись. Все, кроме отца. В письмах он сообщал, что ждет освобождения со дня на день. Но этот день все не наступал, и отец не знал, когда он наступит. Его могли выпустить завтра. Или через две недели. Или через полгода.

Интересно, узнает ли он нас, когда наконец вернется? (Ведь мы так сильно выросли и повзрослели, и наша кожа потемнела от загара за три года, проведенных под жарким солнцем пустыни.)

Интересно, как он будет одет?

Остались ли у него волосы на голове или он совершенно облысел?

И что он скажет, когда нас увидит? (Я так рад… Я так долго ждал… Вы не представляете, как я…)

Интересно, правда ли все то, что мы про него слышали? (Сочувствующий неприятелю… предатель… приверженец императора.)

Когда мы жили в бараке, по ночам часто лежали без сна и разговаривали о шоколаде. Мечтали о молочных коктейлях, лимонаде, сэндвичах с ветчиной и сыром. Но чаще всего мы мечтали о доме. Скучают ли по нам наши прежние друзья? Говорят ли о нас? Или не замечают, что нас больше нет рядом? Как они встретят нас, когда мы вернемся? Теперь мы наяву сделали то, что так долго представляли в мечтах, – зашли в угловой магазин и купили две плитки шоколада и бутылку ледяной кока-колы. Девочка за прилавком выросла и похорошела. Губы у нее были накрашены ярко-красной помадой, и она покачивалась в такт песне, льющейся из радио. Слова этой песни были нам неизвестны. Увидев нас, девочка выключила музыку. Глаза у нее полезли на лоб.

– Кока по-прежнему стоит пять центов, – тихо сказала она.

По пути домой мы выискивали место на тротуаре, где когда-то вырезали свои инициалы, но так ничего и не нашли. Мы выпили кока-колу. Съели шоколад и бросили обертку на землю. Нарвали цветов в садике перед чьим-то домом. Мы считали, сколько оки нам встретилось на улице. Негров тоже считали. А еще – золотые звезды на окнах домов. На углу мы остановились и купили для мамы последний выпуск «Беркли газетт». Вообще-то, она давным-давно бросила читать газеты. «У меня глаза начинают болеть от всех этих военных новостей», – говорила она.

Но теперь газетные заголовки снова вызывали у нее интерес.

«Ширли Темпл недавно вышла замуж».

– Невероятно!

«Нейлоновые чулки не будут поступать в продажу до весны».

– Знай я об этом, я бы и возвращаться не стала! Поясов-корсетов, кстати, теперь тоже не купить, – добавила мама и в отчаянии посмотрела на свой живот.

– А ты его втяни! – посоветовали мы.

– Именно этим я и занималась целых три года!

Мы бросили цветы на мамины колени и снова выбежали на улицу.

Комиссия по делам эвакуированных, отправляя людей домой, оплачивала каждому стоимость железнодорожного билета и выдавала двадцать пять долларов наличными.

– Никак не пойму, почему именно столько? – говорила мама.

Мы были в отъезде три года и пять месяцев. А получили двадцать пять долларов. Почему не тридцать пять, не сорок? Почему не сто? Почему нам вообще дали деньги? Потом мы узнали, что двадцать пять долларов получают отбывшие свой срок заключенные перед выходом из тюрьмы. На эти деньги мама купила нам по новой паре обуви – на целый размер больше, чем требовалось.

– Ничего, скоро будет впору, – говорила она, когда мы подкладывали в носки туфель вату.

Еще мама купила нам новое белье, мочалки и толстые хлопчатобумажные матрасы, на которых мы спали в комнате на первом этаже до той самой ночи, когда кто-то бросил в окно бутылку из-под виски и разбил стекло. После этого мы перебрались в комнату, окна которой выходили на задний двор и на стенах которой кто-то сделал надписи красными чернилами. Поверх этих надписей, мама повесила картинки с цветами, вырванные из старого календаря, а на окна – занавески из распоротых мешков для риса. По вечерам, когда начинало темнеть, она никогда не включала свет в комнатах, выходивших на улицу. Никто не должен был знать, что мы дома.

С каждым днем все больше и больше солдат возвращалось домой с войны. Все они были чьими-то отцами, братьями и мужьями. Или двоюродными братьями. Или соседями. Или сыновьями. Они прибывали на огромных боевых кораблях, которые входили в гавань. Некоторые из них участвовали в боях. Они сражались в Окинаве и Новой Гвинее. Или на острове Гуадалканал. Кто-то принимал участие в высадке союзных войск на Маршалловых островах, на Сайпане, Тиниане, Лусоне или Лейте. Некоторые попали в лагеря для военнопленных в Маньчжурии и Офуне. Там они уже не надеялись выжить.

«Нам засовывали под ногти бамбуковые щепки и оставляли часами истекать кровью».

«Мы стояли по стойке „смирно“, а они били нас по щекам».

«Для них мы были не люди, а порядковые номера, рабы их императора. Наши имена их не интересовали. У меня был номер 326. San byaku ni ju roku».

«Мы должны были низко кланяться всем без исключения япошкам, даже кули и рикшам».

«Всех этих япошек надо уничтожить!»

«Лучший день в моей жизни? Тот, когда Гарри сбросил эту замечательную атомную бомбу на паршивые японские городишки!»

В городе шли военные парады, с барабанным боем, лошадьми и фонтанами конфетти. Мэр и другие представители власти поднимались на трибуны и произносили речи. Дети в красном, белом и синем размахивали флажками. Эскадры вертолетов В-29 спускались с небес и выстраивались в воздухе в затейливые фигуры, а толпа внизу приветствовала их восхищенными криками. Многие утирали слезы. Все радовались, что наши славные парни наконец вернулись домой.

Каждый день мы узнавали из газет новые подробности.

Вернувшиеся военнопленные рассказывали о пытках, которым повергались в японских лагерях. На пленных надевали железные мундштуки. Солдаты, попавшие в лагерь, умирали от голода. Американских солдат обливали бензином и превращали в живые факелы.

По радио постоянно передавали интервью с бывшими солдатами.

– Скажите, трудно привыкнуть к тому, что у вас нет одной ноги?

Мы смотрели на себя в зеркало, и то, что мы там видели, нам очень не нравилось: черные волосы, желтая кожа, раскосые глаза. Отвратительные лица врагов.

Мы чувствовали свою вину.

Но ведь мы совершенно ни при чем.

И все же мы японцы.

Не надо об этом думать.

Мы представители вражеской нации.

Теперь мы свободны. Никто нас ни в чем не обвиняет.

Нам никогда не будут доверять.

И с этим ничего нельзя сделать.

На улицах мы старались не смотреть на свое отражение в витринах магазинов. Отворачивались в сторону. Не смотрели в глаза прохожим. В них стоял вопрос: «Кто вы – безвредные китайцы или проклятые япошки?»

В школе наши новые учителя были к нам добры, а одноклассники – вежливы. Но во время ланча никто не садился с нами за один стол, никто не приглашал принять участие в играх. Никто из наших прежних друзей не подошел к нам и не сказал: «Рад, что ты вернулся». Или хотя бы: «Привет». Словно у нас никогда и не было друзей, которые после уроков спрашивали: «К кому сегодня пойдем, к тебе или ко мне?» Друзей, в чьих садах мы играли, рыли каналы и строили крепости. Друзей, матери которых (высокие стройные женщины, они хозяйничали в кухнях, сверкающих чистотой) приглашали нас остаться ужинать («Мы позвоним твоей маме»). Друзей, чьи отцы в ясные вечера показывали нам звезды («Смотри вверх и чуть левее»). Друзей, с которыми мы каждую зиму катались на коньках. Дни рождения которых помнили до сих пор (Джимми Бьюкенен – 26 мая, Эдисон Вонг – 3 октября, сестры-близняшки Кора и Дора Трюдо – 29 июня). Никто из них больше не собирался с нами дружить.

Наверное, им было неловко. Ведь мы им писали («Привет, как дела, в пустыне, где мы теперь живем, страшная жара»). И никто, кроме одной-единственной девочки (Элизабет, Элизабет, где ты?), не захотел нам ответить.

А может, они боялись. (Потом мы узнали, что почтальон, мистер Денардо, часто повторял: тот, кто переписывается с япошками, помогает врагу. «Эти желтопузые сволочи бомбили Пёрл-Харбор! – кричал он. – Они получили по заслугам!»)

Может быть, наши прежние друзья не рассчитывали, что мы когда-нибудь вернемся, и выбросили нас из головы раз и навсегда. Ведь мы уехали так внезапно – только что были здесь и вдруг исчезли. Наши имена вычеркнули из классных журналов. Сняли со шкафчиков в гардеробе.

Так что мы были предоставлены самим себе. Бродили по коридорам, уставившись в воображаемую точку в пространстве. Если за нашими спинами раздавался шепот – а такое случалось часто, – делали вид, что не замечаем. Если нас обзывали или даже оскорбляли – такое тоже случалось, не слишком часто, но все же, – мы делали вид, что не слышим. В классе мы сидели на задних партах, надеясь, что никто не обращает на нас внимания. («Не высовывайтесь и не ищите приключений на свою голову», – посоветовали нам несколько недель назад на лекции, которая проходила в лагерной столовой и называлась «Как вести себя после возвращения».) «Разговаривайте только по-английски. Не собирайтесь на улицах больше чем по трое. Не ходите в рестораны и кафе компаниями больше чем пять человек. Старайтесь не привлекать к себе внимания». Мы говорили как можно тише и не поднимали на уроках руку, даже если знали ответ. Мы соблюдали правила. Проходили тесты. Писали сочинения. «Самый счастливый день моей жизни». «Как я провел летние каникулы». «Кем я хочу быть, когда вырасту». («Я хочу быть пожарником или кинозвездой. Я хочу быть таким, как все».) Иногда мы смотрели в окно. Позволяли себе взглянуть на часы. (Скоро прозвенит звонок, занятия закончатся, и мы пойдем домой.) Мы всегда были очень вежливы.

Мы говорили «да» и «никаких проблем».

Говорили «спасибо».

«Проходите, пожалуйста».

«После вас».

«Забудем об этом».

«Прошу вас, не беспокойтесь».

«Ничего страшного».

Когда учителя спрашивали, как у нас дела, мы растягивали губы в улыбке и заверяли их, что все прекрасно.

Совершив какую-нибудь оплошность, немедленно извинялись. («Простите, что я позволил себе на вас посмотреть, простите, что позволил себе здесь сесть, простите, что мы осмелились вернуться».) Если оплошность была серьезной, мы буквально рассыпались в извинениях. («Я очень виноват, что коснулся вашей руки, это вышло нечаянно, мне очень жаль. Я не заметил вашей руки, которая лежала на столе так спокойно, так красиво, так невозмутимо. Я потерял равновесие и в результате совершил этот кошмарный проступок. Прошу, извините, что я позволил себе к вам приблизиться, я не смотрел по сторонам, кто-то меня толкнул. Я не хотел вас оскорбить, подобное больше не повторится, обещаю, клянусь, умоляю…»)

После уроков мы собирали книги и шли домой по залитым солнцем чистым улицам, мимо желтых пожарных гидрантов и лужаек, усыпанных опавшими листьями. Иногда откуда ни возьмись появлялись мальчики на велосипедах, которые кружили вокруг нас, не говоря ни слова. Иногда за нашими спинами раздавался свист, но, когда мы оборачивались, никого уже не было. Иногда кто-то из нас вдруг останавливался и показывал на соседские окна. Разве этот пылесос, которым сейчас пылесосит миссис Лихи, не похож как две капли воды на мамин пропавший «Электролюкс»? А диван, который стоит в гостиной Джилроев, он ведь тоже нам знаком? И этот письменный стол из библиотеки миссис Тигпен – кажется, его мы тоже видели прежде? Как-то раз нам даже показалось, что в окне розовой спальни миссис Мерфи мы увидели отца, который почему-то махал руками, как аист крыльями. Мы никак не могли взять в толк, что он там делает. Но оказалось, это Чанг, новый слуга миссис Мерфи, взбивал подушки.

По ночам мы часто слышали шаги на лестнице. Внезапный скрип половиц. Из кухни доносились какие-то странные звуки. Кто-то открывал шкаф. Совершал набег на холодильник. Насвистывал «Позволь мне потрястись в седле под небом запада…» Кто-то тихонько стучал в заднюю дверь. («Это он!») Мы спускались в холл и видели, что мама в тонкой ночной рубашке стоит в темноте у окна и смотрит в щелку между шторами.

– Просто решила посмотреть, что делается на улице, – объясняла она.

Или делала нам знак подойти и указывала на пятно темной земли в саду.

– Куда делся мой розовый куст? – спрашивала она.

Днем мама часами отскребала полы от грязи.

– Что за люди жили в нашем доме? – без конца повторяла она. – Как они могли устроить здесь такой хлев?

Мама вытирала пыль, подметала и готовила. Вымыла окна смесью лимонного сока и уксуса, разбитые стекла заменила фольгой. Как-то солнечным утром она надела рабочие перчатки, соломенную шляпу с широкими полями, вышла в сад и сгребла все сухие листья в кучу. Мы сразу стали прыгать на этой куче и разворошили ее снова. Мама вырвала все сорняки, проросшие на дорожках. Подрезала живую изгородь. Выкопала подгнившую, заросшую дикими вьюнками решетку, стоявшую посреди сада. Работая в саду, мама то и дело находила под кустами разные вещи. Кукольную голову. Черный шелковый чулок. Каменного Будду, лежавшего лицом вниз.

– Надо же, он цел и невредим.

Мы осторожно подняли Будду, счистили грязь с его толстого живота и огромной круглой головы и увидели, что он по-прежнему смеется.

Вечером, когда темнота сгущалась, женщины готовили ужин, а мужчины возвращались или не возвращались из офисов, мама садилась в кухне на табуретку спиной к окну и начинала подпиливать ногти.

– Здесь так тихо, – говорила она.

Мы привыкли жить в пустыне. Привыкли, что каждое утро нас будит вой сирены. Привыкли три раза в день стоять в столовой в очереди за едой. В очереди за письмами. За углем. В очереди в душ и туалет. Привыкли к постоянному шороху ветра в зарослях полыни. К завываниям койотов. Привыкли, что слышим каждое слово, произнесенное соседями за стенкой. «Где моя бритва, где моя расческа, кто взял мою зубную пасту?» Привыкли воровать поленья, лежавшие под навесом, когда часового нет рядом. Жвачку из столовой. Привыкли класть гвозди в борозды, оставленные колесами джипа, который объезжал вокруг лагеря каждый вечер. Купаться в оросительной канаве. Играть в бисер. В классики. И войну. «Я буду генералом Макартуром, а ты – вражеской армией!» Привыкли мечтать о том, что будет, когда мы наконец вернемся домой.

Телефон у нас будет разрываться от звонков. («Наконец-то вы вернулись! Мы вас так ждали!»)

Женщины, живущие по соседству, принесут нам яблочные пироги, шоколадные торты и прочие вкусности. («Какое счастье, что вы снова с нами! Нам вас так не хватало!»)

В субботу вечером мы пойдем в кино. Придем поздно, когда свет в зале уже погаснет, и всем зрителям в нашем ряду придется встать, чтобы пропустить нас на наши места. («Извините, извините, прошу прощения…»)

В воскресенье мы целый день проведем в парке, запуская воздушных змеев.

Мы будем принимать все приглашения. Повсюду бывать. Браться за все дела, чтобы восполнить пропущенные годы. Мир снова будет принадлежать нам: теплые дни, голубые небеса, холодные запотевшие стаканы с лимонадом, шорох велосипедных шин по гравийным дорожкам. Маленькие белые собачки на длинных поводках будут тыкаться своими холодными носами нам в колени, фонари будут зажигаться в сумерках, издалека будет доноситься звон трамваев, а из соседних домов – музыка и детские голоса. Наши прежние приятели будут хлопать дверями и носиться по дорожкам. Их матери – миссис Майер, миссис Вудруф, миссис Томас Хейл Кавано – будут выходить на крыльцо, вытирая руки о фартук, и кричать: «Погоди, вот вернется папа, он тебе задаст!»

Но, конечно, на самом деле все оказалось иначе. Дни становились прохладнее. Серое небо обещало дождь. Дети сидели по домам. Убирали свои комнаты. Мистер Майер так и не вернулся домой (был убит во время восьмого налета на Рабаул). Мистер Вудруф тоже не вернулся (пропал без вести в Батаане в первые месяцы войны). Мистер Кавано вернулся, но это был совсем не тот человек, что раньше показывал нам звезды в телескоп.

– Его отравили газами, – говорили про него одни.

– Нет, он подсел на морфий, – возражали другие.

– Это все последствия контузии. Ему так отшибло память, что он и своего имени не помнит.

Мы представляли, как маленькая Анна Кавано забирается к отцу на колени.

– Папа, это же ты! – шепчет она в его единственное здоровое ухо.

– Что? Что ты говоришь?

Потом мы вспоминали своего отца, которого в ночь после налета на Пёрл-Харбор агенты ФБР увезли куда-то в домашнем халате и шлепанцах, и нам становилось стыдно.

«А император, кто он – человек или бог?»

«Когда американская торпеда топит японский боевой корабль, вы радуетесь или огорчаетесь?»

«Как вы думаете, кто выиграет войну?»

В ноябре листья из желтых превратились в коричневые и облетели с ветвей. Ночи стали длинными и холодными, а деньги у нас подошли к концу. На ужин мы чаще всего ели рис и тушеную капусту. Раз в неделю, по воскресеньям, – сардины. Бумажными салфетками пользовались несколько дней подряд. По вечерам, наполнив ванну водой, мылись в ней по очереди. Маме приходилось считать каждый цент. Она ввела дома строгие правила экономии. Требовала, чтобы мы, придя из школы, тут же переодевались в домашнюю одежду. Выключали воду, когда чистим зубы. Не выбрасывали ничего, что можно использовать в хозяйстве. «Дай сюда бумажный пакет из-под хлеба. Завтра я положу в него твой сэндвич. Этот обрывок бечевки тоже пригодится. Таких обрывков у меня уже целый клубок. Доешь морковку до конца. Помни, в Европе сейчас дети умирают от голода». Мама хранила резинки, которыми были завязаны пакеты. Консервные банки. Тряслась над каждым обмылком. Над каждой каплей масла. Когда наши туфли износились, прежде чем стали нам впору, мама заклеила их кусочками картона и посоветовала нам обходить лужи. А на следующий день начала искать работу.

В газетах было полно объявлений: «Требуются сотрудники, предоставляется обучение». Но куда бы мама ни обращалась, ей отказывали. «Место уже занято!» – слышала она снова и снова. Или же ей говорили: «Если мы примем вас, это может не понравиться другим сотрудникам». В универмаге, где мама раньше покупала чулки и шляпы, ее отказались взять кассиром. «Покупатели могут почувствовать себя оскорбленными», – объяснили ей. Маме предложили наклеивать на товары ярлычки с ценами в маленькой темной комнате, где ее никто не мог увидеть, но от этой работы она вежливо отказалась.

– Я испугалась, что окончательно испорчу там глаза, – объяснила она нам. – Испугалась, вдруг вспомню, кем была прежде… и почувствую себя оскорбленной.

Через неделю мама нашла работу на швейной фабрике, где ей надо было вшивать в рубашки рукава. Но после первого же рабочего дня ее уволили. «Шов у меня получался кривой», – объяснила она. Тогда мама обратилась в аптеку, расположенную поблизости. «Подумала, может, владелец меня помнит». Но и тут ее ждала неудача. В конце концов ей пришлось убирать в богатых домах на вершине холма. Работа совсем не тяжелая, говорила она. «Все, что требуется, – все время улыбаться, делать то, что тебе говорят, и на все вопросы отвечать „да, мэм“ или „нет, мэм“». Если ей приказывали вымыть пол, она опускалась на колени и мыла. Если листья крошечного деревца, стоявшего в гостиной, покрывались пылью, мама брала влажную тряпку и осторожно протирала листочек за листочком. Если хозяйка дома чувствовала себя одинокой и желала поговорить, мама откладывала тряпку и слушала.

«Да, я вас прекрасно понимаю», – вставляла она время от времени. Или восклицала: «Какой ужас!»

С хозяевами надо держаться скромно и приветливо, объясняла она нам. Но не слишком. «Если мы будем чересчур щеголять хорошим воспитанием, им это может не понравиться».

В свои выходные мама стирала и гладила чужое белье, чтобы заработать еще несколько долларов. Она натянула на заднем дворе бельевые веревки, и, выглянув из окна, мы видели интимные предметы туалета людей, которых знать не знали: одинокого наследника судоходной компании, жизнерадостного холостого доктора, красивой молодой вдовы, чей муж был убит в Омаха-Бич. «Познакомь эту красотку с кем-нибудь из твоих богатых холостяков!» – советовали мы маме, когда она развешивала на веревках выстиранные вещи, которые раскачивались на ветру, точно привидения. «Еще слишком рано, – отвечала мама. – Она должна потосковать по мужу».

На заработанные деньги мама купила новые тюлевые занавески и повесила их в комнате, окна которой выходили на улицу. Купила новый дверной молоточек вместо старого, проржавевшего насквозь. Коврик, который постелила на крыльце. Мало-помалу наш дом обрастал вещами. Один из маминых клиентов подарил ей несколько тарелок и пальто из верблюжьей шерсти, которое выглядело совершенно неношеным. Кто-то еще – два серебряных подсвечника, мама на следующий день отнесла их в ломбард. Из Армии спасения она принесла нам одежду и постельное белье. С этого дня мы начали спать поодиночке: мама в спальне, где раньше спала с отцом, а мы наверху, в своих прежних комнатах.

Телеграмма пришла в декабре, туманным серым утром.

«Выезжаю из Санта-Фе в пятницу. Буду дома в воскресенье. С любовью, папа».

Несколько следующих дней мы только и делали, что ждали, когда пройдет время. Ходили в школу. Возвращались домой. То и дело смотрели на часы.

«Сейчас он, наверное, проезжает Альбукерке или Флагстаф. Наверное, он уже проехал Мохаве…»

Мама убирала и готовила не покладая рук. С телеграммой она не расставалась, носила ее в кармане, куда бы ни шла – на работу, на почту, в магазин. Иногда, сидя за столом вместе с нами, мама доставала телеграмму и внимательно ее разглядывала, словно желая удостовериться, что слова не исчезли и не изменили своего смысла.

– Вдруг это неправда? – спрашивала нас мама. – Вдруг телеграмму доставили нам по ошибке? Может, ее отправил какой-нибудь шутник, решивший, что это очень остроумный розыгрыш?

«Нет, нет, – говорили мы. – Никаких шуток. Никаких розыгрышей. Отец и правда возвращается».

В воскресенье, ближе к сумеркам, поезд, на котором приехал отец, остановился у платформы. Шел мелкий дождь, по грязным стеклам вагона сползали брызги, и мы могли рассмотреть лишь темные силуэты, которые двигались внутри. Внезапно дождь прекратился, и из последнего вагона вышел маленький сутулый человек с потрепанным картонным чемоданом в руке. Его лицо избороздили морщины. Голова была совершенно лысая. На нем был поношенный, измятый костюм. Двигался он медленно и осторожно, опираясь на трость, которой прежде никогда не пользовался. Хотя мы ждали момента, когда отец вернется, больше четырех лет, теперь, когда он стоял перед нами, мы не знали, как себя вести. Не знали, что думать. Мы не бросились к нему со всех ног. Не замахали руками и не закричали во весь голос: «Мы здесь!» И когда мама мягко, но настойчиво подтолкнула нас к нему и прошептала: «Идите же», мы продолжали стоять, глядя на носки своих туфель. Потому что человек, стоявший перед нами, не был нашим отцом. Это был кто-то другой, чужак, которого прислали нам вместо отца.

– Это не он, – прошептали мы маме. – Это не он.

Но мама, казалось, нас не слышала.

Он поставил чемодан и посмотрел на нее.

– Это ты… – выдохнула она.

– Кто же еще.

Потом он опустился на колени, сгреб нас в охапку и прижал к себе. Он повторял наши имена, но мы все равно не могли поверить, что этот человек – наш отец.

Наш отец, тот отец, которого мы помнили, отец, которого видели во сне почти каждую ночь, был красивым и сильным. Он высоко держал голову, двигался быстро и уверенно. Любил рисовать. Петь. Смеяться. Человеку, который вышел из поезда, на вид было куда больше, чем пятьдесят шесть лет. Он утратил остатки волос и носил неестественно белые зубные протезы. Обнимая его, мы ощущали под одеждой его ребра. Он не рисовал и не пел, и его дрожащий слабый голос совершенно не подходил для пения. Он не читал нам вслух. Воскресными вечерами, когда мы изнывали от скуки и не знали, чем себя занять, не устраивал на стене представлений театра теней, переплетая пальцы самым причудливым образом. Он не клеил нам змеев и не делал ходули.

Разумеется, мама объяснила, что мы уже слишком большие, чтобы ходить на ходулях. Слишком большие, чтобы читать нам вслух. И слишком большие, чтобы устраивать для нас представления театра теней.

Да-да, подхватывали мы, мы слишком большие для того, чтобы смеяться.

Он ничего не рассказал нам о том, как провел все эти годы. Не обмолвился ни словом. Никогда не говорил о политике, о своем аресте и о том, как потерял зубы. Никогда не вспоминал, как проходило слушание его дела в комиссии по контролю над подданными враждебных государств. Даже не рассказал, в чем его обвиняли. В саботаже? В выдаче стратегических сведений? В заговоре с целью свержения правительства? И был ли он хоть в чем-то виноват? Или совершенно невиновен? (Был ли он вообще, вот в чем вопрос.) Ничего этого мы не знали. И не спрашивали. Все, что мы хотели, вернувшись в свой прежний мир, – забыть прошлое.

Вначале он медленно переходил из комнаты в комнату, брал в руки то одну, то другую вещь, с недоумением смотрел на нее и ставил на место.

– Все стало другим, – шептал он себе под нос.

После обеда он лежал на диване, но, стоило ему погрузиться в дремоту, тут же просыпался, вздрагивал и оглядывался по сторонам, словно не понимая, где находится. Он садился, звал нас, и мы послушно подходили.

– Что с тобой? – спрашивали мы. – Что случилось?

Просто ему захотелось нас увидеть, отвечал он. Захотелось посмотреть на наши лица. Иначе ему не понять, спит он или бодрствует. В поезде, рассказал он нам позднее, он постоянно дремал и ему снилось, что он проспал свою остановку.

Изо дня в день он носил одни и те же мешковатые брюки. Он был убежден, что за домом следят. Неохотно пользовался телефоном («Все телефоны прослушиваются») и старался не есть в общественных местах. Никогда ни с кем не заговаривал первым. «Зачем искать неприятностей на свою голову?» Все вокруг вызывали у него подозрение: мальчик, продававший газеты, бродячий торговец, пожилая леди, которая махала нам рукой, когда мы проходили мимо ее дома. «Каждый из этих людей, – постоянно твердил он, – может быть информатором».

«Они нас не любят. И с этим ничего не поделаешь».

«Никогда не говорите больше, чем нужно».

«Помните, друзей у вас нет и быть не может».

Любая мелочь – лай соседской собаки, карандаш, оказавшийся не на своем месте, какая-нибудь непредвиденная задержка – приводила его в ярость. Однажды, после того как ему долго пришлось ждать своей очереди в банке, он устроил настоящий скандал.

– Я не собираюсь потерять здесь весь день! – кричал он и стучал тростью об пол.

Мы отвернулись, делая вид, что не имеем к нему никакого отношения. Никто из тех, кто стоял в очереди, не сказал ни слова.

– Вы что, не видите, что им на все наплевать? – заорал он, когда мы бросились к выходу.

Не останавливаясь, мы закрыли уши руками.

Он так и не устроился на работу. Компания, в которой он служил перед войной, прекратила свое существование вскоре после налета на Пёрл-Харбор, так что возвращаться ему было некуда. В другое место его бы не приняли; никому не нужен был пожилой человек слабого здоровья, только что вернувшийся из лагеря для неблагонадежных иностранцев. Целые дни он проводил дома, читая газеты с помощью лупы и делая какие-то записи в маленьком синем блокноте. Иногда выходил в сад и поливал траву на лужайке или подметал крыльцо. Днем, когда мы возвращались из школы, готовил нам перекусить: крекеры и сок, или тарелка яблок, аккуратно очищенных и нарезанных.

Он всегда радовался, когда мы приходили домой.

– Расскажите, что у вас новенького, – просил он, едва мы переступали порог.

Мы сидели рядом с ним в кухне и рассказывали о школе. О погоде. О соседях. Обо всем, о чем говорили до войны. И ни о чем другом. Он наклонялся вперед и, казалось, внимательно слушал. Но что бы мы ни рассказывали («Во время диктанта в ухо мисс Кэмбелл залетел мотылек. Дональд Харцбекер отстранен от полетов до конца жизни»), его реакция всегда была одинаковой.

– Неужели? – спрашивал он.

И, судя по всему, думал о чем-то другом.

Может быть, о маме. Скучал по ней и надеялся, что сегодня она придет с работы пораньше. Может, представлял, как в этот самый момент она отмывает унитаз в чужом доме и видит свое отражение в его блестящей поверхности. А может, вспоминал обещание, которое дал ей вскоре после женитьбы. «Тебе никогда не придется работать», – сказал он тогда. Наверное, теперь он чувствовал угрызения совести за то, что не сумел это обещание выполнить. Может, он думал о том, что на ногах у мамы выступили синие вены, руки стали красными и шершавыми, и каждый вечер, поднимаясь по ступенькам крыльца, она двигается медленнее, чем в прошлый раз. А может, он вообще не думал о ней. Не исключено, что его тревожила какая-нибудь новость, которую он узнал утром из газет («Африканские шейхи используют в качестве тюрбанов пеленки, полученные по ленд-лизу» или «Японский император отрицает собственную божественность»), и он уже не мог воспринимать никаких других новостей.

Трели птиц становились громче и настойчивее, солнечные лучи разгоняли утреннюю прохладу. Мама вставала рано утром, готовила нам завтрак, потом повязывала голову белым шарфом и шла на автобусную остановку. Она больше не пользовалась помадой, носила бесформенное черное платье и туфли без каблуков. В ее коричневой хозяйственной сумке лежали щетки и тряпки. «Без всего этого мне не обойтись», – повторяла она. Всегда торопилась и никогда не жаловалась.

– Ведите себя хорошо, – говорила она, обернувшись к нам от дверей.

Каждое утро, просыпаясь, мама вспоминала, что ей есть куда идти, и это было для нее большим облегчением, как она призналась нам много лет спустя.

Дни становились длиннее, а отец все реже выходил из своей комнаты и все больше времени проводил в одиночестве. Он бросил читать газеты. Больше не слушал с нами по радио передачу «Доктор IQ».

– В голове у меня и так стоит постоянный шум, – объяснял он.

Почерк, которым он заполнял страницы своего блокнота, становился все мельче и неразборчивее, и наконец он перестал писать. Подойдя к дверям его комнаты, мы всякий раз видели, что он сидит на краешке кровати, сложив руки на коленях, и смотрит в окно, словно чего-то ожидая. Иногда он надевал пальто, будто куда-то собирался, но не мог заставить себя дойти до дверей.

Время от времени мы приносили ему шляпу и звали на прогулку, но он только улыбался и качал головой.

– Мне за вами не угнаться.

Вечером он укладывался спать рано, часов в семь, сразу после ужина. «Хочется, чтобы этот день поскорее закончился». Но спал беспокойно и часто видел один и тот же сон: прошло уже пять минут после комендантского часа, а он еще не вернулся за проволочную изгородь и что-то мешает ему это сделать. Всякий раз он просыпался с криком.

– Я опоздал!

– Ты дома, – успокаивала его мама. – Все хорошо. Тебе больше некуда спешить.

Первые признаки наступающей весны: тепло, набухшие почки, отсутствие длинных списков погибших. Все матери вернулись в свои кухни. Все отцы – те, кто остался в живых, – домой, и им больше не угрожала опасность. Солнце сияло на небе. Пока оно еще не поднималось слишком высоко. Постепенно жизнь вошла в прежнюю колею. Мы снова разговаривали с людьми. На улицах. В парке. На школьном дворе. Кое-кто начал с нами здороваться. Не все. Только некоторые.

Поначалу мы делали вид, что не слышим, но быстро сдались. Мы поворачивались, кивали, улыбались и продолжали свой путь.

Как всегда, две недели в апреле магнолии стояли, покрытые огромными белыми цветами. На ярко-голубом небе не было ни облачка. В садах зацвели нарциссы, мята и лиловые гиацинты. Каждый вечер, в сумерках, мы выходили во двор и слушали, как на деревьях переговариваются скворцы. По ночам мы спали с открытыми окнами, и сквозь сон слышали голоса, смех и неумолчный шелест листьев. Проснувшись утром, мы не сразу вспоминали, что какое-то время нас здесь не было.

В мае, когда стало по-настоящему жарко и повсюду распустились розы, мы бродили по улицам, заглядывали в чужие сады и искали розовый куст, который мама посадила перед нашим домом. Поначалу мы видели его везде – перед домом Джилроев, перед домом Майеров, среди рододендронов в ухоженном саду двух мисс О’Греди, которые получили медаль на конкурсе садоводов. Но при ближайшем рассмотрении выяснялось, что ни один из этих кустов не похож на наш. Они были слишком большими или слишком маленькими, лепестки роз – слишком светлыми или слишком темными. Через какое-то время мы бросили поиски и занялись другими делами. Но всегда верили, что где-то в саду позади чужого дома красуется наш куст, сплошь усыпанный чудесными красными розами.

Признание

Все, что вы слышали, правда. В ночь, когда меня увели из дома, на мне были домашний халат и шлепанцы. Меня привезли в полицейское управление, чтобы задать несколько вопросов. «Вам лучше рассказать обо всем откровенно», – предупредили меня. Я оказался в маленькой комнате с голыми стенами. Окон не было. Яркий свет бил в глаза. Свет горел здесь и днем и ночью. У меня замерзли ноги. Я страшно устал. Меня мучила жажда. Я был испуган. Что мне оставалось делать? Я сказал то, что они хотели услышать.

Будь по-вашему, сказал я. Запираться бесполезно. Я во всем признаюсь. Вы совершенно правы. Вы всегда правы. Все это сделал я. Я отравлял ваши резервуары с питьевой водой. Поливал ваши продукты инсектицидами. Горох и картофель, которые я отправлял на продажу, были начинены мышьяком. Я подкладывал динамит под ваши железнодорожные пути. Поджигал ваши нефтяные станции. Устанавливал мины на входе в ваши гавани. Я сообщал врагу, где расположены ваши аэродромы. Где находятся ваши верфи. Шпионил за соседями. Шпионил за вами – вы встаете в шесть, на завтрак обычно едите яичницу с беконом, любите бейсбол, пьете кофе со сливками, ваш любимый цвет – синий. Когда вы отсутствовали, я пробирался в ваш дом и совращал вашу жену. «Не торопись так, – шептала она, – подожди, сейчас, сейчас». Я прикасался к вашим дочерям – они улыбались во сне. Я задушил вашего сына – он даже не сопротивлялся. Я украл у вас последний пакет сахара. Отхлебнул из бутылки вашего любимого бренди. Я вытащил несколько гвоздей из вашей изгороди и послал их врагам, чтобы они расплавили их и отлили из них пули. А еще я отправил врагам карты ваших военных объектов. «Здесь находится авиационный завод, где собирают „боинги“. Здесь – нефтеочистительная станция. Крестиком на карте обозначено место, где делают камуфляжные сети». Я отправил врагам сделанные с воздуха фотографии ваших портовых городов. По рации я связывался с вражескими подводными лодками и сообщал, где находятся ваши военные суда. Я высовывался из чердачного окна своего дома и при помощи красного бумажного фонаря подавал сигналы вражеским самолетам. «Сюда, сюда!» Я оставлял свет включенным во время затемнения. Выходил во двор и запускал сигнальные ракеты, чтобы враг знал, куда лететь. «Бросайте бомбу туда, где я стою!» На своих полях я выкладывал из срезанной ботвы огромные стрелы, которые указывали врагу цель. «Там впереди военно-воздушная база!» Я передал всю информацию о вас. «Высокий красивый мужчина. Большие глаза. Прямой нос. Широкие плечи. Безупречные зубы. Обаятельная улыбка. Крепкое рукопожатие. Хороший семьянин. Член клубов „Элкс“, „Кивание“ и „Ротари“, а также местной торгово-промышленной палаты. Каждую субботу подстригает лужайку перед домом, каждое воскресенье ходит в церковь. Своевременно оплачивает счета. Время от времени позволяет себе провести вечер в баре с друзьями. Жена – домохозяйка, присматривает за детьми». Я выдал врагу ваши страшные тайны. «Порой проявляет рассеянность. Иногда забывает выносить по утрам мусор. Частенько говорит с набитым ртом».

Кто я? Вы знаете, кто я. Или вам кажется, что вы это знаете. Я продавец, у которого вы покупаете цветы. Владелец бакалейного магазина. Портье в отеле. Официант в ресторане. Я стою за прилавком в галантерейном магазине на углу Элм-стрит. Чищу ваши ботинки. Я преподаватель дзюдо. Я буддийский священник. А может быть, синтоистский. Я преподобный Иошимото. «Рад быр порзнакомиця». Я генеральный менеджер на заводе «Мицубиси». Или мойщик посуды в ресторане «Золотая пагода». Или швейцар в отеле «Клармон». Я владелец прачечной. Или питомника фруктовых деревьев. Или ранчо. Или фермы. Я рыбак. Или сборщик груш. Персиков. Клубники. Картофеля. Я развожу устриц. Я работаю на консервном заводе. Я забиваю кур. «С первого взгляда могу выбрать здорового молодого петушка!» Я тот улыбчивый толстяк в соломенной шляпе, что продает фрукты на вашей улице. Я президент общества «Цветущая вишня». Я секретарь ассоциации «Хайку». Я почетный член клуба «Банзай». Я один из тех, кого вы называете япошками. Один из тех, кого вы называете желтопузыми. Один из тех, кого вы называете косыми. Один из тех, кого вы называете узкоглазыми. Один из тех, кого вы называете макаками. Наши лица кажутся вам похожими до неразличимости. Вы видите нас повсюду и представляете, что мы захватили ваш город. Ночью, прежде чем лечь спать, вы заглядываете под кровать и проверяете, не притаился ли там кто-нибудь из нас. «Просто на всякий случай», – говорите вы. По ночам вам снятся кошмары, в которых мы стройными рядами маршируем по Главной улице. Кошмары, в которых мы разбиваем свой лагерь на вашей аккуратно подстриженной лужайке. Ваши самые мучительные страхи связаны с нами. Вы помните, что мы натворили в Маньчжурии. Вы помните Нанкин. Вы никогда не забудете Пёрл-Харбор.

Я косоглазый снайпер, сидящий на дереве в вашем саду.

Я диверсант, притаившийся в зарослях.

Я чужестранец, бродящий у ваших ворот.

Я предатель, проникший в ваш дом.

Я ваш слуга.

Я ваш повар.

Я ваш садовник.

Я тихо жил здесь, рядом с вами, и в течение многих лет терпеливо ждал, когда Тоджо[4] подаст мне сигнал к действию.

Так что вы должны меня арестовать. Арестовать моих детей. Арестовать мою жену. Заморозить мои счета. Конфисковать мой урожай. Обыскать мой офис. Обыскать мой дом. Ликвидировать мою страховку. Продать с аукциона все мое имущество. Присвоить мне порядковый номер. Сообщить мне, в чем состоит мое преступление. «Слишком низкорослый, слишком желтокожий, слишком уродливый, слишком гордый». Зафиксируйте все в протоколе – «нервничает во время разговора, смеется в неподходящий момент, вообще не смеется», и я подпишу его в указанном месте. «До крайности неблагонадежен и представляет несомненную опасность». А если когда-нибудь вас спросят, что еще я хотел сказать, будьте любезны, передайте всем:

Я ОЧЕНЬ СОЖАЛЕЮ.

Вот и все. Больше мне нечего сообщить. Теперь я могу идти?

Благодарности

Я чрезвычайно признательна Николь Ара-джи за проявленное терпение и Джордан Павлин за ее редакторскую проницательность и чуткость. Благодарю также Морин Ховард за поддержку и уверенность, которую она в меня вселила.

Источники

Джулия Оцука выражает глубокую признательность авторам следующих трудов, оказавших ей существенную помощь в написании этой книги: «Великое предательство. Переселение американских японцев во время Второй мировой войны» Одри Джирднер и Энн Лофтис, «Изгородь, отделяющая от свободы. Американские японцы и Вторая мировая война» Элен Ливайн, «Гражданин 13660» Мине Окубо, «Драгоценность в пустыне. Интернирование американских японцев в Топаз» Сандры С. Тейлор, «Изгнание в пустыню. Выселение семей американских японцев» Есико Утиды.

Наталья Ломыкина. «Неравенства не было»: писательница Джули Оцука о людях и странах, потерявших память[5]

Джули Оцука – американская писательница японского происхождения. Ее первый роман был посвящен истории лагерей в США, куда японских иммигрантов интернировали во время Второй мировой войны. Второй – о женщинах, выходивших замуж «по фото». Третий – об отношении дочери и матери с деменцией. Книжный обозреватель Fores Наталья Ломыкина поговорила с писательницей о том, как обсуждать тяжелые страницы истории, о хейте и жизни в эмиграции, а еще о том, что делать, если твой близкий и твоя страна теряют память.

В списке самых ожидаемых художественных новинок этого года был роман американской писательницы японского происхождения Джули Оцуки «Пловцы». Первая часть описывает посетителей бассейна с их привычками и ритуалами, которые меняются, когда на дне бассейна появляется крошечная трещина. А вторая посвящена одной из пловчих, пожилой даме по имени Элис, которая постепенно теряет память, и ее отношениям с дочерью. Для Джули Оцуки эта тема очень личная – в основу второй части «Пловцов» легли ее собственные отношения с матерью, которая постепенно теряла память. Роман «Пловцы» вышел в издательстве «Лайвбук» в переводе Евгении Макаровой, электронную и аудиоверсию можно найти только в Букмейте, аудиокнигу для сервиса озвучила литературный критик Галина Юзефович.

«Пловцы» – третья книга Джули Оцуки, переведенная на русский язык. Ее дебютный роман «Когда император был богом» посвящен болезненной для семьи писательницы и до сих пор замалчиваемой в Америке теме перемещения американцев японского происхождения во время Второй мировой войны в особые лагеря для интернированных. А второй – «Будда на чердаке» – рассказывает о «невестах по фотографиям», молодых японках, которые в начале ХХ века в поисках лучшей судьбы отправлялись через океан к американским женихам, которых видели только на фотоснимках.

Литературный обозреватель Fores Наталья Ломыкина поговорила с Джули Оцукой о том, зачем писать от множественного лица, почему в издательском деле важно понятие diversity и каково это – лишиться воспоминаний или заботиться о том, кто теряет память.

– Все три ваши романа во многом автобиографичны, вы раз за разом делитесь с читателями очень личными переживаниями. Вам так легче справляться и творчество становится разновидностью терапии? Или вам кажется, будто придуманное, художественное не будет обладать такой подлинностью, как прожитое?

– И то и другое. Я не так хорошо знала историю своей семьи, как вы сейчас, возможно, думаете. В семье не принято было об этом говорить. Так что мне пришлось многое восстанавливать и многое додумывать. Но началось все, безусловно, с очень личных вещей. Я думала о том, каково было моей матери в лагере для интернированных, думала о ее родителях и их судьбе, обо всем, через что им пришлось пройти.

Кроме того, понимаете, в Америке не так много написано о лагерях для японцев. Документальных материалов мало, а художественной литературы не было совсем. Так что я писала то, чего мне самой не хватало, когда я была помоложе. Но мне кажется, о чем бы ты ни писал, начинаешь все равно с чего-то очень личного, сокровенного.

– В таком случае когда вы почувствовали, что вообще готовы говорить об этом?

– О, это хороший вопрос, сложный. Я вообще-то была художницей, и когда мне было 20 лет, ставила на это. Я начала писать только в 30 лет и начинала с коротких юмористических рассказов. Я никогда себя даже не представляла автором серьезных исторических романов, но я поступила в магистратуру Колумбийского университета на факультет искусств и на втором году обучения на курсе писательского мастерства неожиданно для себя начала писать роман.

Первую главу своего первого романа «Когда император был богом» я написала как учебное задание. Это история американки японского происхождения, которая через пару месяцев после бомбардировки Пёрл-Харбора в 1942 году получает приказ о депортации всей семьи в лагерь для интернированных. Не знаю почему, но я вообще всю прозу сначала вижу картинками – все-таки я в первую очередь художник, – и у меня в голове была вся эта сцена целиком, как застывшая фотография. Я тогда еще не думала, что это будет первая глава романа.

Мне вообще кажется: хорошо, что я пришла к писательству уже в осознанном возрасте, в 40 лет. В 20 я бы ни за что не написала эту книгу. И дело не в том, что мне не хватило бы таланта или писательского мастерства, нет – мне бы не хватило жизненного опыта. Мне нужно было стать старше и, возможно, мудрее, чтобы суметь рассказать эту историю.

– И в первую очередь чтобы по-настоящему прочувствовать то, через что пришлось пройти семье матери.

– Да, это правда. Я в молодости почти ничего не знала и мало об этом задумывалась. Чем дольше ты живешь на этой планете, тем лучше чувствуешь, что происходит.

– Если судить по вашим романам – о японских невестах по фотографиям и о депортации японцев во время Второй мировой – получается, что ваша бабушка дважды «пришлась не ко двору» там, где жила. Сперва ей не нашлось места на родине и пришлось уехать в Америку в поисках лучшей жизни, а потом и США сказали: вы не настоящие американцы, вы японцы, мы вас пока отселим в гетто. Сегодня ваши романы опять злободневны, потому что тысячи людей эмигрируют по политическим причинам и уже не чувствуют себя своими ни на чужбине, ни на родине. Как с этим справляться, что подсказывает опыт вашей семьи?

– Должна сказать, что бабушка все-таки не сама была «невестой по фотографии». «Будда на чердаке» не настолько семейная история, как «Когда император был богом», но да, она очень юной эмигрировала в Америку, пусть и не на ржавом судне с непонятной перспективой замужества по объявлению.

У японцев есть понятие «шиката га най» – невозможность ничего изменить. Это такой фатализм и принятие хода вещей, близкое к буддизму. Не задаваться вопросами «почему?» и «за что?», а просто принять обстоятельства как данность. Какие бы сложности, трудности, испытания ни посылала судьба, их надо принять – шиката га най.

Мне кажется, у американцев японского происхождения было именно такое отношение. И те, кого во время Второй мировой выселили в лагеря, по сути, выживать, были очень сильны духом. Конечно, им помогло то, что многие были вместе. Семьи в основном не разделяли. Хотя семью моей матери разделили, и я пишу об этом в романе – два года она не видела своего отца, он был в другом лагере, но дети хотя бы были с матерью.

Сложность еще и в том, что они не знали, когда закончится война, они жили в этом состоянии неопределенности годами. И даже не знали, смогут ли вернуться домой, когда все закончится, или их в итоге вышлют в Японию. Это был отдельный страх, особенно у молодых, потому что они родились и выросли в Америке и ничего про Японию не знали. Люди реагировали по-разному: одних переполнял гнев, и они вели себя так, словно в их судьбе все разрушено, другие как-то сохраняли спокойствие и после войны вернулись к прежней жизни, хотя это было очень тяжело. Многие семьи были совершенно разорены – они потеряли все, что зарабатывали десятилетиями. Старшее поколение, которое потратило годы на то, чтобы как-то закрепиться в этой стране, потеряло вообще все.

Мне кажется, единственное, что как-то держало поколение моей бабушки – людей, которым было 50–60 лет, – это надежда на какую-то лучшую жизнь для своих детей. На себе они поставили крест и выживали только ради детей. Представляете, какое колоссальное давление на молодежь? Ты чувствовал себя бесконечно обязанным родителям. Мне кажется, моя мать жила так до конца своих дней. Она все время помнила, как много страдала бабушка во время войны, через что ей пришлось пройти, чтобы хоть как-то прокормить детей. Мама всю жизнь стремилась быть благодарной дочерью, все делать правильно и как-то обеспечивать бабушке достойную жизнь, чтобы не вышло, будто родители пожертвовали всем ради ничего.

– А вы? Вы тоже чувствовали это давление?

– Я условно из третьего поколения мигрантов. Мой отец приехал в Штаты из Японии, но вот моя мать родилась в этой стране. И я хорошо понимаю, что мне было уже значительно легче, чем матери и бабушке. Мое поколение чувствовало себя в Америке более уверенно. Хотя в 1960-е, когда я росла, меньше 1 % населения было из Азии, так что вокруг меня практически не было людей, которые выглядели бы как я или похоже.

Сейчас, конечно, все совершенно по-другому, в Америке очень много азиатов. Но, знаете, я столкнулась с ненавистью во время пандемии. Как только начался ковид, поднялась волна хейта, причем по отношению ко всем азиатам, неважно китаец ты, японец, кореец. Это было везде, не только в Нью-Йорке, но в Нью-Йорке особенно. Я никогда прежде не ощущала такого напряжения в воздухе, такой сильной ненависти, открытой и скрытой, по отношению к себе.

Моя мать через это прошла и в лагерях для интернированных, и после – ненависть к японцам после Пёрл-Харбора зашкаливала, и никого не интересовало, что моя мать была девчонкой и вообще родилась в Америке. Но я только в пандемию испытала это на себе – меня ненавидели просто потому, что я выгляжу так, как выгляжу. Для меня это был шок. Хотя и не первый.

Впервые я столкнулась с такой сильной коллективной ненавистью, когда вышел мой первый роман. Вы знаете, что в Америке запрещают книги? Есть списки книг, которые запрещены в библиотеках. Так вот, мой первый роман «Когда император был богом» запрещен. В прошлом году в одной из школ в штате Висконсин учителя старших классов настаивали, чтобы им разрешили иметь в школьной библиотеке мой роман и обсуждать его с учениками. Они провели целую кампанию и вынесли это на голосование, но школьный совет все равно запретил. Американцы просто не хотят видеть тот портрет США, который я описываю в своей книге. Одни предпочитают закрыть глаза на историю и сделать вид, что ничего этого не было. А другие вообще ничего об этом не знают. Я много ездила по стране, выступала перед студентами – многие никогда не слышали о лагерях для интернированных японцев, об этом все еще не пишут в учебниках истории. Поэтому легче запретить книгу – и все.

– Но ведь ваш роман получил высокую оценку критиков и несколько престижных наград, даже вышел в финал Национальной книжной премии США. Как это может быть?

– А это не имеет никакого значения. Им важно, чтобы люди, особенно молодые, видели только светлую сторону американской истории и поменьше знали об изнанке. Это происходит по всей стране. И прежде всего касается проблемы ЛГБТ+ и всех вопросов, которые касаются цвета кожи. Американцы очень старательно делают вид, что никакого неравенства нет и не было.

– Вопросов памяти, в том числе культурной, вы касаетесь в романе «Пловцы». И я сейчас говорю не только о том, что главная героиня Элис постепенно теряет память. Ее дочь, такая же американка японского происхождения, как вы, говорит, что у матери практически не осталось никаких японских вещей. Для выросшей в Америке героини это совершенно чуждая культура. А у вас? Есть у вас какие-то японские памятные вещи, с которыми связана история вашей семьи?

– Практически нет. Сразу после Пёрл-Харбора многие японские семьи постарались избавиться от всех японских вещей – их сжигали, выбрасывали, закапывали. Люди уничтожали все, особенно фотографии родственников в Японии. Был такой сильный страх, что все родственные связи обрывались. То есть целый пласт памяти просто исчез. Следующее поколение появилось словно из ниоткуда. Молодые американцы без прошлого.

У меня есть крошечный Будда из слоновой кости, кажется дедушкин, а от бабушки вообще осталось очень мало личных вещей – всего несколько фотографий – и совершенно никаких материальных объектов, которые связывали бы ее с Японией. Ничего.

Молодое поколение, которое вернулось из лагерей – поколение моих родителей, – уже не говорило со своими детьми по-японски, они растили «стопроцентных американцев». Мы не ели дома японскую еду – раз в году, когда приезжала бабушка, она могла приготовить какое-то одно блюдо, и это воспринималось как экзотика. Мы во всем были американцами.

В результате я не говорю по-японски и, несмотря на свои романы, не чувствую никакой особой связи с Японией. Я родилась в Штатах и считаю себя, конечно, американкой.

– До магистратуры Колумбийского университета вы закончили Йель – один из самых престижных университетов Лиги плюща. Какую роль это сыграло в вашей жизни?

– Мне очень повезло учиться в Йеле. Возможность дать детям хорошее образование – это один из ключевых вопросов для эмигрантов. Для моих родителей, особенно для отца, было очень важно получить доступ к системе образования. Они последовательно переезжали в те районы, где были хорошие школы (я училась в общеобразовательных школах, в моем детстве в Калифорнии почти не было частных школ). Мне было в разы проще, потому что я родилась в Америке, но мы все понимали, что хорошее образование – это ключ ко всему, особенно в этой стране. Это определенное положение в обществе, это карьера, это круг общения.

Кроме того, для меня учеба в Йеле – это незабываемый опыт и во многом социальный и культурный шок. Я никогда прежде не бывала на Восточном побережье, я раньше не общалась с выпускниками частных школ (и они, конечно, были подготовлены к учебе и к жизни гораздо лучше меня), я как будто впервые открыла глаза и увидела мир. В этой стране образование дает тебе практически все.

Если же говорить именно о литературе, тут был важен следующий шаг. Я поступила в Колумбийский университет в магистратуру факультета искусств на курс писательского мастерства. Это, конечно, открыло передо мной двери. Кроме того, поступление означало переезд в Нью-Йорк, а это центр книгоиздания. Но я убеждена, что, если ты написал отличный текст, ты можешь быть совершенно из ниоткуда, это неважно. Все определяется качеством рукописи. Агенты и редакторы все время ищут хорошие тексты. Если у тебя хорошее образование и язык, но посредственный сюжет, банальная история, твой текст – пустышка. Слова «Стэнфорд» или «Колумбия» в графе «Об авторе» романы не продают.

– Чье мнение было важно для вас, когда вы начинали писать? Критики, ваш редактор, читатели из близкого круга?

– Если честно, мне нравится сам процесс (я и в жизни человек процесса, а в творчестве особенно). Мне очень нравится создавать. Будь то картина, скульптура, текст… меня захватывает это состояние. Когда я пишу, я не думаю ни о читателях, ни о критиках. Пока я писала свой первый роман, я даже не думала, что вообще найду издателя – никто на эти темы не писал. Автофикшн сам по себе был явлением довольно необычным, а уж о японцах в Америке во время Второй мировой тем более. Я думала, что рынок вряд ли заинтересуется текстом на эту тему. Но меня довольно быстро познакомили с моим агентом, и я видела, как она верит в меня и мою работу. Это мне очень помогло. Ее суждениям я по-настоящему доверяла. Собственно, и сейчас я всегда ей первой показываю законченные фрагменты. Мы сотрудничаем уже больше 20 лет. Она работает с очень разными авторами, совсем не похожими друг на друга. Это ее осознанная стратегия, она практиковала принцип разнообразия задолго до того, как это стало обсуждаться, – и это дает ей самой как агенту очень объективное видение вещей.

В общем, у меня есть мой агент для ориентира, этого достаточно. Если ориентироваться на критиков, когда пишешь, это парализует. Во всяком случае, меня.

Что для меня действительно важно, когда я пишу, так это синтаксис. Как построено предложение, как построен абзац. Я не пишу начерно – я встаю из-за стола, только когда фрагмент готов. То есть я редактирую и переписываю до тех пор, пока текст меня полностью не устроит. И так же с романом. Когда я закончила книгу, я ее отпускаю. Вот дальше критики уже могут говорить что угодно, но это обычно уже неважно, потому что я уже села за следующую вещь.

– Текст «Пловцов» медитативный, в него очень легко нырнуть, и сам процесс чтения становится своего рода плаванием. И работа над синтаксисом, о которой вы говорите, видна: вы действительно передаете ощущение воды и ритм размеренных движений пловцов в бассейне. Это есть и в оригинале, и в русском переводе. А еще вы пишете от первого лица в форме множественного числа, у вас рассказчик – «мы». Это не совсем новаторство – есть Джеффри Евгенидис и некоторые другие авторы – но все-таки такой коллективный голос рассказчика очень нетипичный. Для чего вам это понадобилось?

– Да, еще в предыдущем романе я пришла к тому, что вся книга должна быть написана от множественного числа. Я очень много думаю над формой, когда пишу. Мне важно выбрать верную форму для того материала, который у меня есть. И я довольно быстро почувствовала, что для «Будды на чердаке» мне нужен именно мы-текст. Потому что я рассказываю историю всех «невест по фотографии», а не какой-то одной. Я попробовала, и оказалось, что это очень затягивает.

Честно сказать, писать от имени всех женщин разом было непросто, это писательский вызов. Но, как вы правильно сказали, есть Джеффри Евгенидис и его роман «Девственницы-самоубийцы», который я очень люблю, он написан как раз так. Есть Фолкнер, который тоже мастерски это делал в романе «Роза для Эмили».

Я не думала, что следую каким-то литературным традициям – и, возможно, это к лучшему! – но я так втянулась в эту манеру письма, что, когда начала работать над «Пловцами», решила, что мне и здесь мы-текст очень подходит.

Я сначала хотела просто описать особый мир бассейна, и многоголосье постоянных посетителей отлично подходило. А потом появилась вторая тема с потерей памяти, очень тяжелая и мрачная, и этот хор голосов, немножечко игривый, придавал тексту необходимую легкость. Это немного похоже на песню: когда я пишу, я словно пою или скандирую.

Я часто представляю себе визуально то, о чем пишу. Я должна увидеть сцену прежде, чем ее описывать. Еще мне обязательно нужны детали, яркие подробности, за которые цепляется глаз. Но при этом мне очень важно, как звучат слова. Они помогают и развлекать читателей, и двигать историю вперед.

– Вторая часть романа гораздо более трагическая – о людях, которые постепенно теряют память, а вместе с ней и себя. Вы пишете об очень интимных и тяжелых переживаниях, но после романа не остается чувства безысходности, хотя там нет никаких ложных надежд. Это в том числе роман о принятии и проживании горя. Поскольку это ваш личный опыт и вы прошли через него со своей матерью, что вы можете посоветовать тем, чьи близкие теряют память.

– Важнее всего просто быть рядом. На каждом этапе. И не поправлять, не говорить «это не правда». Люди с деменцией, люди с болезнью Альцгеймера больше всего нуждаются в положительных эмоциях. Они могут очень быстро забыть, что именно с ними только что произошло, но эмоциональная память остается дольше. Делайте их счастливыми. Эти моменты счастья, моменты радости – лучшее, что мы можем им дать. Но не поправляйте, не критикуйте, не говорите «все было не так». Важно, чтобы они чувствовали себя в безопасности и чувствовали, что их любят.

– А как быть с теми, кто еще помнит, но уже понимает, что теряет память?

– Это самый сложный период. Это ужасно пугает – осознавать, что память о всей твоей жизни постепенно растворится и ничего не останется. Впереди еще есть какое-то время, но неизвестно, сколько его осталось. Когда человек это осознает, он очень подавлен. Важно быть рядом. Быть поддержкой, быть утешением. Каждый человек на планете просто хочет быть услышанным. И все, что нужно, – быть рядом. Но это очень тяжело.

А еще важно быть реалистами и не говорить «все будет хорошо, ты обязательно поправишься». Человек точно знает, что это не так. Пустые утешения «все будет хорошо» можно будет сказать потом, когда болезнь разыграется и от воспоминаний почти ничего не останется.

Многие, узнав о болезни, начинают думать о том, чтобы уйти из жизни, пока они в силах ею распоряжаться. У мамы такого не было, но глубокое отчаяние было. Когда ты понимаешь, что болезнь необратима, это очень страшно. И ты никак не можешь помочь, просто надо быть рядом.

– В вашем романе был отец, который все помнил, все понимал и при этом надеялся, что матери станет лучше. Тем, чьи самые близкие люди теряют память, тоже очень нужна поддержка.

– Да, им очень тяжело. Это очень изматывает – постоянно быть с кем-то, кому круглосуточно нужна помощь, сперва психологическая, а потом медицинская и физическая. И в развитии болезни наступает такой момент, когда близким морально гораздо тяжелее, чем тем, кто страдает от деменции. Это очень тяжело. И тут, увы, нет никакого повода для оптимизма. Этот путь просто нужно пройти.

– Какой была реакция на этот роман?

– «Пловцов» приняли очень тепло. Среди моих читателей очень много тех, кто так или иначе сталкивался с деменцией, особенно если мы говорим о женщинах примерно моего возраста, за 60. Как правило, забота о пожилых родственниках ложится на плечи женщин. В большинстве стран это так. Ко мне на встречи постоянно приходят женщины, у которых родители с деменцией, их очень много. Я описала не какую-то редкую ситуацию – то, что произошло с Элис, случается сплошь и рядом. Поэтому аудитория моего третьего романа существенно отличается от аудитории первых двух. Проблемы пожилых родственников с потерей памяти читателям гораздо ближе и понятнее.

Кроме того, не будем забывать о посетителях бассейнов и фитнес-клубов – это тоже новая аудитория и, надо сказать, немаленькая. Так что эту книгу полюбили по разным причинам. И мне как писателю было ужасно интересно встретиться с настолько разной аудиторией.

– Я хожу в похожий подземный бассейн, но я никогда не задумывалась о том, что это тоже комьюнити. Вы описываете устройство любого сообщества, показываете, как мы воспринимаем друг друга в определенных условиях коммуникации. Что для вас символизирует трещина, которая в первой части появляется на дне бассейна?

– Я описывала буквально трещину на дне бассейна, не закладывая в нее никакой метафоры. Но меня очень часто спрашивают, является ли эта трещина метафорой пандемии. Однозначно нет – я закончила роман до пандемии. Но мне нравится такое прочтение! Мне вообще нравится, что люди над этим размышляют.

Трещина – это разрыв, нарушение, сбой любого рода. Это мог быть развод в семье, чей-то страшный диагноз, известие о смерти… Это что-то, что переворачивает ваш мир с ног на голову. Хотя я начинала описывать буквально трещину в бассейне. И я думала: как здорово – из крошечной трещины на дне бассейна я могу сделать целую историю. Когда эта идея пришла мне в голову, я очень обрадовалась, она одновременно неочевидная и перспективная.

– Чехов говорил: «Дайте мне любой предмет, и завтра будет готов о нем рассказ». В вашем случае это трещина.

– И пока пишешь, она приобретает другой смысл и становится метафорой. Тут еще знаете, что интересно: чеховский принцип срабатывает и в другом – я ведь могла написать всю вторую часть о любом другом человеке из бассейна. У каждого пловца есть история. У каждого из нас она есть. Любая жизнь достойна книги.

Примечания

1

Национальный парк.

2

Выдающийся американский бейсболист.

3

43 градуса по Цельсию.

4

Презрительное прозвище японского солдата.

5

Впервые опубликовано в издании: Forbes. Woman. https://www.forbes.ru/forbes-woman/491367-neravenstva-ne-bylo-pisatel-nica-dzuli-ocuka-o-ludah-i-stranah-poteravsih-pamat

Content

Джули Оцука
Когда император был богом

Приказ об эвакуации № 19

Поезд

Когда император был богом

Возвращение

Признание

Благодарности

Источники

Наталья Ломыкина. «Неравенства не было»: писательница Джули Оцука о людях и странах, потерявших память

Примечания