Хуан Габриэль Васкес

Тайная история Костагуаны

Мартине и Карлоте, которые родились с книжкой под мышкой

Хочу рассказать тебе о книге, занимающей меня сейчас. Трудно признаться в подобной дерзости, но действие я поместил в Южную Америку, в республику под названием Костагуана.

Джозеф Конрад, письмо к Роберту Каннингему-Грэму

JUAN GABRIEL VÁZQUEZ

HISTORIA SECRETA DE COSTAGUANA

Published in agreement with Casanovas & Lynch Literary Agency

© Juan Gabriel Vásquez, 2007

© Дарья Синицына, перевод на русский язык, 2023

© Livebook Publishing LLC, 2023

Первая часть

Нет Бога в стране, где люди не желают даже пальцем шевельнуть в свою защиту[1].

Джозеф Конрад, «Ностромо»

I

Лягушки брюхом кверху, китайцы и гражданские войны

Скажем, не откладывая: умер человек. Нет, этого мало. Я выражусь точнее: умер Романист (да, вот так, с большой буквы). Вы поняли, о ком я. Нет? Ладно, попробую еще раз: умер Великий Романист, писавший по-английски. Умер Великий Романист, писавший по-английски, поляк по рождению и более мореход, нежели писатель. Умер Великий Романист, писавший по-английски, поляк по рождению и более мореход, нежели писатель, который из неудачливого самоубийцы превратился в живого классика, из обыкновенного контрабандиста и торговца оружием – в Бриллиант Британской Короны. Дамы и господа, скончался Джозеф Конрад. Я встретил эту новость непринужденно, как встречают старого друга. И не без сокрушения понял, что ждал ее целую жизнь.

Я начинаю писать, а на столе, обитом зеленой кожей, разложены все лондонские газеты (микроскопические шрифты, затейливые узкие колонки). Из прессы, сыгравшей немало разных ролей в моей жизни – иногда пресса угрожала разрушить ее, иногда придавала ей пусть неяркий, но блеск, – узнаю об инфаркте и его обстоятельствах: приход сиделки Винтен, крик, слышный на первом этаже, тело, падающее с кресла. Стараниями охочей до сенсаций журналистики переношусь на похороны в Кентербери, глазами беспардонных репортеров вижу, как спускают гроб и могилу накрывают плитой, пестрящей ошибками (лишняя «к», в одном из имен перепутаны местами гласные). Сегодня, 7 августа 1924 года, пока в моей далекой Колумбии отмечают сто пять лет со дня битвы при Бояке, здесь, в Англии, пышно и торжественно оплакивают уход Великого Романиста. Пока в Колумбии вспоминают победу сторонников независимости над войсками Испанской империи, здесь в землю другой империи лег навсегда человек, который украл у меня…

Но нет.

Пока еще нет.

Пока еще рано.

Еще рано описывать способ и сущность этой кражи, рано рассказывать, какой товар был украден, что двигало вором, как именно пострадала жертва. Я уже слышу доносящиеся из партера вопросы: что же общего может быть у знаменитого романиста и бедного, никому не известного изгнанника-колумбийца? Запаситесь терпением, читатели. Не стремитесь узнать все с самого начала, не пускайтесь в собственные изыскания, не спрашивайте, ибо ваш рассказчик, словно добрый отец семейства, обеспечит вас всем необходимым по мере того, как будет разворачиваться повествование… Иными словами – положитесь на меня. Я сам решу, когда и как говорить, когда скрывать, когда делиться, а когда теряться в закоулках памяти – ведь и последнее имеет свою прелесть. Речь пойдет о невероятных убийствах и неожиданных повешениях, об элегантных началах войн и неряшливых мирных договорах, о пожарах и наводнениях, о кораблях-интриганах и поездах-конспираторах, но некоторым образом все, что вы услышите, будет предназначено разъяснить вам и мне самому целую цепочку – звено за звеном – событий, приведших ко встрече, предначертанной судьбой.

Да, следует признать: такое неприятное явление, как судьба, отчасти несет ответственность за все это. У нас с Конрадом, хоть мы и родились за множество меридианов друг от друга и выросли в совершенно разных полушариях, было общее будущее, и в этом с первого взгляда мог бы убедиться даже самый закоренелый скептик. Когда так случается, когда пути двух людей, рожденных далеко друг от друга, должны неминуемо пересечься, карту можно нарисовать и задним числом. В большинстве случаев пути пересекаются единожды: Франц Фердинанд сталкивается в Сараеве с Гаврилой Принципом, и под выстрелами погибает он сам, его супруга, XIX век и какая-либо определенность, касающаяся будущего Европы; генерал Урибе Урибе сталкивается в Боготе с двумя рабочими, Галарсой и Карвахалем, и вслед за этим гибнет недалеко от площади Боливара: в голову ему воткнут топорик, спину отягощает бремя нескольких гражданских войн. Мы с Конрадом столкнулись лишь однажды, но еще один раз, гораздо раньше, были на волосок от встречи. Двадцать семь лет прошло между двумя событиями. Едва не состоявшаяся встреча имела место в 1876 году в колумбийской провинции Панама, а вторая – истинная и роковая – в конце ноября 1903 года. И именно здесь: в вавилоноподобном, имперском и упадническом Лондоне. Здесь, в городе, где я пишу и где меня предсказуемо ждет смерть, в пахнущем углем и накрытом серыми небесами городе, куда я прибыл по причинам, пояснить которые нелегко, но необходимо.

В Лондон я, как и многие люди из многих мест, приехал, убегая от выпавшей на мою долю истории, точнее, от истории, выпавшей на мою долю страны. Иными словами, я приехал в Лондон, потому что история моей страны изгнала меня. Или даже иными иными словами: я приехал в Лондон, потому что история здесь давно остановилась – в этих краях ничего не происходило, все уже изобрели и сделали, все идеи уже пришли в нужные головы, все империи возникли, все войны отгремели, и здесь я навсегда был бы избавлен от бедствий, которыми Великие Времена могут обернуться для Маленькой Жизни. Мой переезд стал, следовательно, актом самозащиты: суд должен принять это во внимание.

Ведь и меня обвинят в этой книге, и я тоже буду сидеть на пресловутой скамье подсудимых, хотя терпеливому читателю придется преодолеть немало страниц, чтобы узнать, в чем я себя обвиняю. Я, бежавший от Великой Истории, отойду сейчас на целый век назад, в недра моей маленькой истории, и попытаюсь исследовать корни моего несчастья. В тот вечер, когда мы встретились, мою историю услышал Конрад, а теперь, любезные читатели – будущие судьи, господа присяжные читатели, – настал ваш черед. Ведь успех повести зиждется как раз на этой предпосылке: все, что стало известно Конраду, станет известно и вам.

(Но есть и еще один человек… Элоиса, тебе также предстоит познакомиться с этими воспоминаниями, этими признаниями. И в свое время ты тоже вынесешь мне оправдательный или обвинительный вердикт.)

История начинается в феврале 1820 года, пять месяцев спустя после того, как Симон Боливар триумфально вступил в столицу моей недавно освобожденной страны. У всякой истории есть отец; эта как раз и начинается с рождения моего отца: дона Мигеля Фелипе Родриго Ласаро дель Ниньо Хесуса Альтамирано. Мигель Альтамирано, известный среди друзей как Последний человек эпохи Возрождения, родился в Санта-Фе-де-Богота, шизофреническом городе, который впоследствии стали называть вперемежку то Санта-Фе, то Боготой, а то и просто «этим окаянным местом». Пока моя бабушка вцеплялась повитухе в волосы и издавала крики, пугавшие рабов, в нескольких шагах оттуда подписывался закон, по которому Боливар в качестве «отца отечества» волен был выбирать имя новенькой, с пылу с жару, стране, и свершалось торжественное крещение. Таким образом, Республика Колумбия, шизофреническая страна, которую впоследствии стали называть то Новой Гранадой, то Соединенными Штатами Колумбии, а то и просто «этим окаянным местом», была покамест грудной малюткой – еще не успели остыть трупы расстрелянных испанцев, – но все же именно ее напрасное крещение, а не какой-нибудь другой факт истории, совпало с рождением моего отца. Признаюсь, я испытывал соблазн сказать, будто бы он родился в день объявления независимости, – всего-то несколько месяцев разницы (и теперь задаюсь вопросом: кто бы стал возражать, поступи я так? Точнее, кто бы вообще заметил?). Надеюсь, вы не утратите доверие ко мне после такого признания. Господа присяжные читатели, я знаю, что склонен к ревизионизму и охоч до мифов, знаю, что иногда сбиваюсь с пути, но вскоре возвращаюсь в тесный загон повествования, к трудным законам точности и правдоподобия.

Мой отец был, как я уже сказал, Последним человеком эпохи Возрождения. Не могу утверждать, что по жилам его текла голубая кровь – этого словосочетания следовало избегать в новой республике, – но, во всяком случае, некая багровая или даже пурпурная жидкость. Его наставник, хрупкий болезненный человек, получивший образование в Мадриде, воспитывал юного Альтамирано на «Дон Кихоте» и стихах Гарсиласо, но воспитанник, который к двенадцати годам успел стать заправским бунтарем (а также отвратительным литературным критиком), не хотел ничего знать про чужаков-испанцев и их литературу – «голос вторжения». Он выучил английский, чтобы читать Томаса Мэлори, и одно из первых его стихотворений, сверхромантическое и до безобразия чувствительное (лорд Байрон сравнивался в нем с Симоном Боливаром), было опубликовано под псевдонимом Ланселот Озерный. Впоследствии отец узнал, что Байрон в самом деле хотел воевать вместе с Боливаром, а в Грецию попал исключительно по воле случая, и с тех пор чувства к романтикам – английским и прочим – постепенно стали вытеснять благоговение перед другими историческими лицами, унаследованное от предков.

Впрочем, не подчиняться предкам оказалось нетрудно, поскольку к двадцати годам наш креольский Байрон остался сиротой. Маму свела в могилу оспа, а отца – куда более элегантно – христианство. Мой дед, славный полковник, успевший сразиться не с одним испанским драгунским полком, служил в южных провинциях, когда прогрессистское правительство постановило закрыть четыре монастыря, и стал свидетелем первых мятежей: поборники религии защищали ее штыками. Один такой римско-католический апостольский штык, стальное острие крестового похода за веру, проткнул деда несколько месяцев спустя: известие долетело до Боготы в то самое время, когда город готовился отбить нападение мятежников-христиан. Но Богота, или Санта-Фе, как и вся страна, разделилась в себе, и мой отец всегда помнил, как выглядывал из окна университета и видел процессию жителей, несущих статую Христа в генеральской форме, слышал крики: «Смерть евреям!» и удивлялся тому, что это кричат про его пронзенного штыком отца, а после возвращался к занятиям и наблюдал за однокашником, который каким-нибудь остроконечным и отлично заточенным инструментом вскрывал трупы, привезенные прямо с поля боя. Ибо в те годы ничто, совершенно ничто не увлекало креольского Байрона так, как возможность собственными глазами видеть невероятный прогресс медицины.

Слушаясь отца, он поступил на юридический факультет, но вскоре стал посвящать кодексам и законам лишь первую половину дня. Словно донжуан, разрывающийся между двумя любовницами, он вставал в мучительно ранние пять утра и слушал про типы преступлений и способы завладения имуществом, а после обеда начиналась его тайная, скрытая, параллельная жизнь. За несусветные полреала отец купил шляпу с врачебной кокардой, чтобы его не сцапала дисциплинарная полиция, и ежедневно до пяти уходил на медицинский факультет, где долго наблюдал, как его ровесники, такие же, как он, ничуть не умнее, дерзают проникнуть, словно первооткрыватели, в доселе неведомые области человеческого тела. Он стал восхищенным свидетелем того, как его друг Рикардо Руэда собственноручно принял двойняшек, рожденных вне больницы одной андалусской цыганкой, а вскоре после удалил аппендикс племяннику дона Хосе Игнасио де Маркеса, профессора римского права. Тем временем всего в нескольких кварталах от университета проводилась иная процедура, не хирургическая, но тоже чреватая серьезными последствиями: в бархатных министерских креслах сидели друг против друга два человека с гусиными перьями в руках и подписывали договор Мальярино – Бидлэка. Согласно статье XXXV, страна, называвшаяся тогда Новая Гранада, передавала Соединенным Штатам исключительное право транзита через перешеек в провинции Панама, а Соединенные Штаты обязывались, в частности, сохранять строгий нейтралитет в вопросах внутренней политики. Вот оно, начало хаоса, вот оно…

Но нет.

Пока еще нет.

Через несколько страниц я вернусь к этой теме.

Последний человек эпохи Возрождения получил диплом юриста, но, забегая вперед, скажу, что дипломом своим он так и не воспользовался – был чересчур поглощен делом Просвещения и Прогресса. К тридцати годам за ним не числилось ни одной возлюбленной, зато он без счета основывал бентамианские/революционные/социалистические/жирондистские газеты. Не было такого епископа, которого бы он не оскорбил, и такого приличного семейства, которое не отказало бы ему от дома, не говоря уже об ухаживании за дочерями. (В недавно открытой школе для благородных девиц Ла-Мерсед само его имя приравнивалось к анафеме.) Мало-помалу отец выучился тонкому искусству наживать врагов и отрезать себе пути куда бы то ни было, а столичное общество со своей стороны охотно закрыло перед ним двери. Отца это не обеспокоило: к тому времени страну, где он вырос, нельзя было узнать – границы изменились либо грозили вот-вот измениться, называлась она по-другому, политическое устройство проявляло такое же непостоянство, как сердце красавицы, а правительство, за которое погиб мой дед, стало, с точки зрения отца, поклонника Ламартина и Сен-Симона, омерзительно реакционным.

На сцену выходит Мигель Альтамирано – активист, идеалист, оптимист, Мигель Альтамирано не столько либерал, сколько радикал и антиклерикал. Во время выборов 1849 года мой отец был среди тех, кто закупал полотнища для развешенных по всей Боготе транспарантов «Да здравствует Лопес, гроза консерваторишек!», среди тех, кто собирался у Конгресса с целью запугать (успешно) людей, выбиравших нового президента, среди тех, кто – когда Лопес, кандидат от молодых революционеров, уже победил – требовал на страницах очередной газеты, то ли El Mártir, то ли La Batalla, не помню, изгнания иезуитов. Последовала реакция реакционного общества: восемьдесят девочек в белых платьицах с цветами в руках вышли ко дворцу в знак протеста; в своей газете отец назвал их «инструментами мракобесия». Двести дам безупречного происхождения повторили демонстрацию – мой отец распространил листовку с заголовком «Посей иезуитов – пожнешь матрон». Священники Новой Гранады, лишенные прав и привилегий, с течением месяцев лишь ужесточали свою позицию, и напряжение все нарастало и нарастало. В ответ мой отец присоединился к масонской ложе «Звезда Текендамы»: тайные собрания давали ему ощутить, что он участвует в сговоре (следовательно, существует); к тому же при посвящении его освободили от физических испытаний, и это наталкивало на мысль, что масонство для него – почти что родная гавань. Его стараниями в ложу ввели двух молодых священников, и мастера признали за ним успех, повысив раньше срока. И в какую-то минуту мой отец, юный солдат в поисках битв, обрел-таки одну битву, которая вначале показалась ему незначительной, даже ничтожной, но в конце концов косвенными путями переменила всю его жизнь.

В сентябре 1852 года, пока по всей Новой Гранаде шли небольшие всемирные потопы, мой отец узнал от бывшего товарища по медицинскому факультету, тоже либерала, но менее воинственного, о последней попытке попрать бога по имени Прогресс: падре Эусторхио Валенсуэла, самопровозглашенный «духовный хранитель» университета Боготы, запретил, хоть и не официально, использование человеческих трупов в педагогических, анатомических и академических целях. Студенты-хирурги отныне будут практиковаться на лягушках, крысах или кроликах, говорил падре, а человеческое тело, творение божественной длани и воли, священное вместилище души, неприкосновенно и требует уважения.

«Средневековый шарлатан! – взвился мой отец в очередной газете. – Подлый косный церковник!» Но это не помогло: падре имел множество сторонников, и вскоре приходские священники близлежащих городков Чиа, Боса и Сипакира воспрепятствовали проникновению студентов из порочной столицы в местные похоронные конторы. Светское начальство университета оказалось под давлением со стороны отцов приличных семейств и само не заметило, как уступило шантажу. Столы для препарирования теперь были полны вскрытыми лягушками – белое рыхлое брюшко вспорото скальпелем по фиолетовой линии, – а в кухне половина кур шла на санкочо, половина – на офтальмологию. «Запрет на тела» стал притчей во языцех в салонах и за несколько недель просочился на первые страницы газет. Мой отец объявил об основании движения за «новый материализм» и в своих манифестах цитировал беседы со многими светилами: «Ни разу на столе для препарирования, – говорили некоторые, – мой скальпель не наткнулся на чью-то душу». Другие, более смелые (но часто желавшие остаться неизвестными) утверждали: «Святая Троица уже не та: на смену Святому Духу пришел Лаплас». Последователи – вольные или невольные – Валенсуэлы, в свою очередь, основали движение за «старую духовность» и подбросили в топку спора свидетелей и громкие лозунги. В их пользу говорил, например, весьма убедительный факт: Паскаль и Ньютон были добрыми и набожными христианами. Кроме того, ревнители духовности могли воспользоваться пошлой, но действенной присказкой: «Две рюмки науки ведут к атеизму, а три – к вере». Примерно в таком русле и развивалось (точнее, не развивалось) дело.

Над городом жадно кружили стервятники. Умирающие от холеры, которых с прошлого года немало поступало в больницу Сан-Хуан-де-Дьос, на вес золота ценились и студентами-радикалами, и крестоносцами падре Валенсуэлы. Когда пациент со рвотой и судорогами начинал жаловаться на страшный холод или неутолимую жажду, мгновенно распространялись слухи, и политические силы вставали наизготовку: падре Валенсуэла являлся соборовать больного (синюшная кожа, запавшие глаза) и заодно заставлял подписать бумагу, в которой недвусмысленно значилось: «Я УМИРАЮ ВО ХРИСТЕ И ЗАПРЕЩАЮ ПЕРЕДАВАТЬ МОЕ ТЕЛО НАУКЕ». Отец опубликовал статью, где обвинял священников в том, что они не отпускают грехов умирающим, если те отказываются подписывать подобные заранее заготовленные завещания, а священники в ответ обвинили материалистов в том, что они лишают больных если и не божественного прощения, то рвотного камня. И в пылу этих свар между падальщиками никто не задался вопросом, как болезнь умудрилась подняться на две тысячи шестьсот метров над уровнем моря и откуда она взялась.

И тут вмешался случай – частый гость в истории всеобщей и такой же завсегдатай в моей. Он принял облик иностранца, человека пришлого. (Это заставило поборников «старой духовности» насторожиться. Они ведь жили все равно что взаперти на плоскогорье, откуда до Карибского побережья было десять дней езды, а зимой и все двадцать. Поэтому последователи падре Валенсуэлы, подобно лошадям в шорах, пугались всего неизвестного и относились к нему с подозрением.) Моего отца стали замечать в компании некоего неместного мужчины. То они выходили вместе из обсерватора, то посещали Комиссию по санитарии и гигиене, а иногда даже являлись в дом моих деда и бабушки, чтобы поговорить на заросшем крапивой заднем дворе, подальше от ушей прислуги. Но прислуга, состоявшая из вольноотпущенных вдовых рабынь и их подрастающих детей, обладала умениями, недоступными отцу, и вскоре вся улица, а потом и близлежащие улицы, а потом и весь квартал узнали, что этот человек, который говорит так, будто сам Вельзевул ему язык перевязал, – владелец поезда, а приехал он продавать университету Боготы мертвых китайцев – столько, сколько университет пожелает купить.

– Если здешние трупы под запретом, – говорил, по слухам, мой отец, – придется брать заграничные. Если христианские тела под запретом, придется обратиться к иноверным.

Тем самым он подтвердил худшие подозрения поборников «старой духовности».

Среди которых был и падре Эчаваррия, настоятель церкви Святого Фомы, человек более молодой, чем Валенсуэла, и гораздо, гораздо более энергичный.

А что же иностранец?

Что же человек пришлый?

Несколько слов, точнее, несколько пояснений об этом персонаже. Вельзевул не завязывал ему язык – просто он говорил с бостонским акцентом, и был он не владелец поезда, а представитель Панамской железнодорожной компании, и приехал он не продавать университету мертвых китайцев… Хотя все же да: он собирался продавать университету мертвых китайцев – по крайней мере, такова была одна из его миссий в качестве посланника в столице. Нужно ли говорить, что она оказалась успешной? Мой отец и его материалисты оказались приперты к стенке, противник крепко припер их, и они совсем отчаялись, ведь дело касалось не просто дебатов в прессе, а важной битвы в долгой борьбе Света против Тьмы. Появление представителя компании – его звали Кларенс, и происходил он из семьи протестантов – их просто спасло. К согласию пришли не сразу: потребовалось множество писем, множество разрешений, множество вознаграждений (взяток – сказал Валенсуэла). Но в июле из Онды, а туда – из Барранкильи, а туда из нового города Колон, основанного всего несколько месяцев назад, прибыли пятнадцать бочек со льдом. В каждой бочке находился скрюченный китаец-кули, недавно скончавшийся от дизентерии, малярии или даже холеры, которая для боготинцев уже канула в прошлое. Множество безымянных трупов отправлялось из Панамы и по другим направлениям, и этому суждено было продолжаться, пока строящаяся железная дорога не выбралась из трясины, где тогда велись работы, и не дошла до почвы, на которой можно было устроить кладбище, способное выдерживать каверзы климата до самого Судного дня.

Мертвые китайцы могли бы рассказать собственную историю. Не волнуйся, дорогая Элоиса: перед тобой не такая книга, где покойники говорят, красавицы возносятся в небо, а сельские падре воспаряют над землей, выпив горячего шоколаду. Однако я надеюсь, мне будет позволено небольшое отступление, а может, и не одно. Университет заплатил за мертвых китайцев неразглашенную сумму, не превышавшую, по сведениям некоторых людей, три песо за голову – то есть какая-нибудь портниха могла насобирать на труп за три месяца работы. Вскоре молодые хирурги уже вовсю рассекали скальпелями желтую кожу, а лежавшие на столах бледные и хладные китайцы, желая успеть высказаться до собственного разложения, заговорили о Панамской железной дороге. Они рассказали то, что сегодня известно каждому, но тогда было ошеломительной новостью для большинства из тридцати тысяч жителей столицы. Действие теперь переносится на север (в пространстве) и на несколько лет назад (во времени). И вот исключительно силой моего единоличного повелевания этой историей мы оказываемся в местечке Колома, штат Калифорния. На дворе 1848 год. Точная дата – 24 января. Плотник Джеймс Маршалл проделал долгий и трудный путь из Нью-Джерси, мечтая завоевать край света и устроить там лесопилку. Он копает и вдруг замечает в земле что-то блестящее.

И мир сходит с ума. Вскоре на восточном побережье Соединенных Штатов понимают, что путь к золоту пролегает через дремучий перешеек в дремучей провинции дремучей, постоянно меняющей название страны, через кусок смертельно опасных джунглей, все преимущество которого состоит в том, что это самая узкая часть Центральной Америки. Всего через год к панамскому порту в бухте Лимон уже подплывает пароход «Фалкон» и торжественно заходит в реку Чагрес; на борту сотни гринго потрясают кастрюлями, ружьями и кирками, словно нестройный плавучий оркестр, и спрашивают, а где здесь, черт побери, Тихий океан. Некоторым удается это выяснить; некоторые из выяснивших добираются туда, куда хотели. А другим не суждено увидеть конца пути: они умирают от лихорадки – не золотой, а обычной, – и рядом дохнут их мулы; мертвые люди и мулы валяются спина к спине в зеленом речном иле, поверженные зноем этих болот, где деревья не пропускают свет. Вот он, новый облик Эльдорадо, Золотого пути, лежащего в предшествующем открытию мороке: это место, где нет солнца, где от жары скукоживаются тела, где можно поводить пальцем в воздухе, и палец станет мокрым, словно его окунули в реку. Это место – ад, но ад водный. А золото меж тем все зовет и зовет, и нужно что-то делать, чтобы пересечь преисподнюю. Одним взглядом я окидываю страну: пока в Боготе мой отец призывает изгнать иезуитов, в панамской сельве, шпала за шпалой, покойник за покойником, начинает вершиться чудо железной дороги.

И пятнадцать китайских кули, покоящихся на длинных столах для препарирования в столичном университете, пятнадцать китайских кули, у которых уже проступают темные пятна на спине (если они лежат на спине) или на груди (если наоборот), учат рассеянного студента, где у человека печень и какова длина толстого кишечника, а потом гордо говорят хором: «И мы там были! Мы прорубили путь в сельве, мы разрыли эти болота, мы положили рельсы и шпалы». Один из китайцев нашептывает свою историю моему отцу, а тот, склонившись над окоченевшим трупом, из чисто возрожденческого любопытства смотрит, что это там под ребром, и вслушивается даже внимательнее, чем ему самому кажется. Что же там под ребром? Отец просит пинцет, и пинцет выуживает из тела бамбуковую палочку. И бессовестный болтливый китаец начинает рассказывать, как терпеливо он эту палочку заточил, как аккуратно, мастерски вонзил ее в илистую почву и как сильно обрушился всем своим весом на заостренный конец.

– Самоубийца? – спрашивает отец (не самый умный вопрос, признаем).

Нет, возражает китаец, он не сам лишил себя жизни, жизни его лишила меланхолия, а до нее – малярия… Его лишило жизни то, как больные товарищи вешались на веревках, выданных им для строительных работ, то, как они похищали у надсмотрщиков пистолеты, чтобы пустить себе пулю в лоб, его лишило жизни осознание, что в этом болотистом краю невозможно построить достойное кладбище, и вот так-то жертвы сельвы и разъехались по миру в бочках со льдом.

– Я, – говорит уже почти полностью посиневший и почти невыносимо воняющий китаец, – я, при жизни строивший Панамскую железную дорогу, после смерти помогу оплачивать ее строительство, как и остальные девять тысяч девятьсот девяносто восемь мертвых рабочих – китайцев, негров и ирландцев, – которые сейчас посещают университеты и больницы по всему свету. Ах, как далеко заносит тело…

Вот что рассказывает мертвый китаец моему отцу.

Но мой отец слышит нечто иное.

Он слышит не историю личных трагедий и видит в китайце не безымянного и бездомного рабочего, которого невозможно похоронить по-человечески. Он видит в нем мученика, а в истории железной дороги – настоящую эпопею. Поезд против сельвы, человек против природы. Мертвый китаец – посланник грядущего, свидетель Прогресса. Он рассказывает, что на том самом судне «Фалкон» был пассажир, больной холерой, – прямой виновник двух тысяч смертей в Картахене и нескольких сотен в Боготе. Но мой отец лишь восхищается этим пассажиром, способным бросить все и устремиться за мечтой о золоте сквозь сельву-убийцу. Китаец рассказывает про кабаки и бордели, которыми кишит Панама с самого приезда иностранцев, а для отца каждый пьяный рабочий – рыцарь Круглого стола, каждая проститутка – амазонка. Семьдесят тысяч шпал – семьдесят тысяч обетов будущего. Железнодорожная линия, легшая через перешеек, – пуп земли. Мертвый китаец – уже не просто посланник, он ангел благовещения, думает отец, и он явился донести в его печальную, подобную палой листве боготинскую жизнь неясное, но блистательное предначертание жизни лучшей.

Слово имеет защита: руку мертвому китайцу мой отец отрезал вовсе не из безумия. Не из безумия – напротив, никогда прежде он не ощущал такой трезвости в мыслях – отнес ее мясникам в Чапинеро, чтобы очистили, и положил на солнце (столь редкое в Боготе), чтобы высохла. Укрепил ее бронзовыми винтами на небольшом пьедестале, кажется мраморном, и поставил на полке в библиотеке, между лишенным обложки изданием «Крестьянской войны в Германии» Энгельса и миниатюрным портретом моей бабушки с гребнем в волосах (холст, масло, школа Грегорио Васкеса). Нарочно распрямленный указательный палец каждой из своих обнаженных фаланг говорил отцу, по какому пути ему следует отправиться.

Друзья, бывавшие у отца в тот период, подтверждали: так оно и есть, пястные и запястные кости устремлены в сторону Панамского перешейка, подобно тому, как мусульманин смотрит в сторону Мекки. Но я, как бы мне ни хотелось увести рассказ туда, куда указывает сухой, бесплотный перст, должен сперва сосредоточиться на кое-каких происшествиях из жизни моего отца, который в одно прекрасное утро 1854 года от Рождества Христова вышел на улицу и узнал от знакомых, что его отлучили от церкви. С «Запрета на тела» прошло уже столько времени, что он не сразу связал одно с другим. Однажды в воскресенье, пока мой отец принимал временный титул мастера в своей масонской ложе, бдительный падре Эчаваррия назвал его имя с амвона церкви Святого Фомы. Мигель Альтамирано обагряет руки кровью безвинных. Мигель Альтамирано торгует душами умерших, и подельник его – Диавол. Мигель Альтамирано, объявил падре Эчаваррия своим верным прихожанам и фанатикам, – настоящий враг Бога и Церкви.

Мой отец, как диктовали обстоятельства и требовали предшествовавшие события, отнесся к отлучению несерьезно. Всего в нескольких шагах от пышных и святых врат церкви находилась самая что ни на есть скромная, и уж конечно, не святая дверь типографии; в то же воскресенье, поздно вечером отец вручил колонку для El Comunero.

(Или для El Temporal? Уточнения, вероятно, излишни, но все же меня терзает неспособность проследить историю листков и газет, публиковавшихся отцом. La Opinión? El Granadino? La Opinión Granadina или El Comunero Temporal? Бесполезно. Господа присяжные читатели, простите мне мое беспамятство.)

Так или иначе, отец написал колонку, неважно – для какой газеты. Далее я не буквально повторяю его статью, но, думается мне, верно передаю ее дух. «Одно отсталое духовное лицо из тех, что превратили веру в суеверие, а христианское служение – в языческое сектантство, присвоило себе право отлучить меня от церкви, пренебрегая решением прелата и в особенности здравым смыслом», – объявил он всей Боготе. «Нижеподписавшийся, доктор земных наук, глашатай общественного мнения и защитник ценностей цивилизации, получил в этом качестве широкое и неограниченное право представлять народ, который решил отплатить духовному лицу той же монетой. Посему пресвитер Эчаваррия, да поможет ему Бог, отлучается настоящим посланием от сообщества цивилизованных людей. С амвона Святого Фомы он изгнал нас из своей общины, а мы с амвона Гутенберга изгоняем его из своей. Решение подлежит исполнению».

Почти неделю ничего не происходило. Но в следующую субботу мой отец и его товарищи-радикалы встретились в кафе Le Boulevardier, неподалеку от университетского дворика, с актерами испанской труппы, гастролировавшей тогда по Латинской Америке. На их спектакль, вольное переложение «Мещанина во дворянстве» – мещанина заменил снедаемый сомнениями семинарист, – уже успел ополчиться архиепископ, а этого для El Comunero или El Granadino было достаточно. Мой отец, бывший редактором раздела «Разное» (да, и его тоже), предложил актерам большое интервью; к тому времени оно уже закончилось, редактор убрал записную книжку и ручку «Ватерлоо», привезенную другом из Лондона, и теперь собравшиеся обсуждали за бренди падре Эчаваррию. Актеры гадали, что случится на предстоящей мессе, ставили на кон целые реалы, пытаясь предсказать содержание воскресной проповеди, и тут начался проливной дождь, и прохожие сбились, как курицы, под навесом у дверей, совершенно загородив вход в кафе. Запахло мокрыми руанами[2], с брюк и сапог текла вода, пол стал скользким. И тогда мощное сопрано приказало моему отцу встать и уступить место.

Отец никогда не видел падре Эчаваррию: новость об отлучении долетела до него через знакомых, а диспут до той поры разворачивался на страницах прессы. Он поднял глаза и увидел совершенно сухую сутану и уже сложенный черный зонт, кончик которого упирался в лужицу серебристой и переливчатой, словно ртуть, воды, а ручка без труда выдерживала вес женственных рук. Снова зазвучало сопрано:

– Место, еретик!

Я вынужден верить тому, что рассказывал отец много лет спустя: он не ответил, но не из дерзости, а потому что весь эпизод, достойный водевиля, – священник в кафе, сухой священник в окружении промокших людей, священник, чей женский голос сглаживает его вызывающие замашки, – так поразил его, что он не нашел ответа. Эчаваррия воспринял молчание как знак презрения и снова пошел в атаку:

– Место, нечестивец!

– Что-что?

– Место, богохульник! Место, еврей-убийца!

А потом он легонько стукнул отца по коленке кончиком зонта, всего раз или два, и в эту минуту разразилось страшное.

Словно кукла на пружине, отец отбил удар зонта (ладонь стала влажной и немного покраснела) и поднялся. Эчаваррия что-то возмущенно прошипел сквозь зубы – «Да как вы смеете!» или нечто в этом роде. Пока он шипел, отец в минутном приступе благоразумия обернулся, чтобы забрать сюртук и выйти, не глядя на товарищей, но не успел вновь обратить лицо вперед, как падре размахнулся и дал ему пощечину. Не заметил он – как сам часто впоследствии говорил, робко надеясь, что это примут на веру, – и следующего: его рука, будто движимая собственной волей, сжалась в кулак и с невероятной силой, с плеча, врезалась прямо в искривленный возмущением рот под напудренной безусой губой падре Эчаваррии. Челюсть глухо хрустнула, сутана как бы поплыла по воздуху назад, сапоги под сутаной поскользнулись в луже, и зонт упал на пол за секунду до хозяина.

«Видел бы ты! – говорил мне отец через много лет, стоя у моря с рюмкой бренди. – В ту минуту тишина была громче дождя».

Актеры повскакали с мест. Друзья-радикалы повскакали с мест. Каждый раз, вспоминая эту историю, я думаю: если бы отец оказался тогда один, а не в кафе, где собирались студенты, ему пришлось бы столкнуться с разъяренной толпой, желающей немедленно посадить его на кол; а так, если не считать пары разрозненных оскорблений, долетевших неизвестно от кого, и ледяного взгляда двух незнакомцев, которые помогли Эчаваррии подняться, сунули ему в руки зонт и отряхнули сутану (не упустив случая похлопать по священнослужительской ягодице), ничего не произошло. Эчаваррия покинул Le Boulevardier, изрыгая проклятия, каких никто никогда не слышал от церковника в Санта-Фе-де-Богота, и угрозы, достойные марсельского матроса, но тем дело и кончилось. Мой отец поднес руку к лицу, убедился, что щека горит, попрощался со своей компанией и ушел под дождем домой. Через два дня перед рассветом кто-то постучал в дверь. Служанка открыла и никого не увидела. Причина проста: стучала не рука, а молоток, приколотивший листовку.

На анонимке не значилось, в какой типографии ее напечатали, но в остальном все было яснее ясного: всех верующих призывали отказывать еретику Мигелю Альтамирано в приветствии, хлебе, воде и крове; еретика Мигеля Альтамирано объявляли одержимым бесами, а потому убить его как собаку, без всяких угрызений совести, почиталось отныне актом добродетели, который наверняка будет вознагражден божественным провидением.

Отец сорвал листок с двери, вернулся в дом, отыскал ключи от чулана и достал оттуда один из двух пистолетов, прибывших в сундуке моего деда. Выходя, он задумался, не следует ли уничтожить улики, то есть клочки бумаги, застрявшие под гвоздем, но потом понял, что предосторожность оказалась бы напрасной: тот же самый листок встретился ему десять или пятнадцать раз на коротком пути от дома до типографии, где печатали La Opinión. Более того: на улице на отца показывали пальцами и громко обличали – обвинители-католики без всякого суда объявили его врагом. Он давно был привычен к вниманию – но не к враждебности. Обвинители сурово смотрели с деревянных балконов, на шеях у них висели кресты, но отцу не было легче оттого, что сверху не доносилось оскорблений, – это являлось, скорее, подтверждением ожидающей его участи, куда более ужасной, чем простое общественное поругание. Он вошел в типографию и показал хозяевам, братьям Акоста, скомканный листок: не узнают ли они станок? Нет, не узнают. Вторую половину дня провел в Коммерческом клубе, выясняя, что думают товарищи. Радикальные общества уже приняли решение: они ответят огнем и мечом, подожгут каждую церковь и убьют каждого клирика, если Мигель Альтамирано подвергнется нападению. Он почувствовал себя менее одиноким, но понял, что городу грозит скорое несчастье. Так что с наступлением вечера он отправился в церковь Святого Фомы к падре Эчаваррии, полагая, что двое мужчин, обменявшихся оскорблениями, могут с той же легкостью обменяться извинениями, но в церкви никого не оказалось.

Или почти никого.

На скамье в заднем ряду лежал тюк или то, что мой отец, ослепленный внезапной сменой света и темноты, принял, пока его сетчатка со всеми своими колбочками и палочками привыкала к полумраку, за тюк. Пройдя вперед, к пресвитерию, проникнув дальше, на уже запретную для него территорию, отыскав дверь приходского дома, спустившись по двум истертым ступенькам, благоразумно и учтиво постучав дважды, он вернулся, выбрал место на случайной скамье, такое, чтобы видна была позолота в алтаре, и стал ждать, хоть и не вполне понимал, какими словами сможет переубедить фанатичного противника. И услышал:

– Это он.

Отец обернулся и заметил, что тюк разделился надвое. Одна половина, оказавшаяся фигурой в сутане (не падре Эчаваррией), уже выходила из церкви, и он видел только спину, а вторая, человек в руане и шляпе, смахивавший на огромный колокол с ногами, двинулась по проходу к алтарю. Отец догадался, что из-под соломенной шляпы, из черного пространства, в котором скоро проступят черты лица, его пристально рассматривают. Он огляделся. С картины за ним следил бородатый мужчина, погрузивший указательный палец (покрытый кожей и плотью, в отличие от пальца на мертвой руке китайца) в открытую рану Христа. На другой картине был мужчина с крыльями и женщина, отмечающая какое-то место в книге столь же плотским пальцем: отец узнал сцену Благовещения, но ангел не походил на китайца. Никто не собирался прийти ему на помощь; человек в руане тем временем бесшумно приближался, словно плыл по намасленной поверхности. Отец увидел его сандалии, закатанные штаны и под краем руаны грязное лезвие ножа.

Оба молчали. Отец понимал, что не может убить врага здесь – не потому что в свои тридцать четыре еще никого не убивал (когда-то да приходится начинать, а пистолетом он владел не хуже любого другого), а потому что в отсутствие свидетелей это было все равно что подписать себе приговор. Люди должны видеть: его вынудили, на него напали, заставили его защищаться. Он встал и пошел по боковому проходу к паперти; человек в руане не бросился к нему, но развернулся и тоже зашагал обратно по центральному проходу: так они и шли параллельно, скамья за скамьей, и мой отец думал, что будет делать, когда скамьи кончатся. Он быстро считал их в уме: шесть скамей, пять, четыре.

Три скамьи.

Две.

Одна.

Отец положил руку в карман и взвел курок. В дверях церкви параллельные линии начали сходиться, человек откинул край руаны и отвел руку с ножом назад. Отец поднял пистолет, прицелился в центр груди, подумал о печальных последствиях того, что собирался вот-вот совершить: подумал о любопытных, которые сбегутся в церковь на звук выстрела, подумал о суде, который признает его виновным в преднамеренном убийстве по свидетельству этих любопытных, подумал о моем деде, пронзенном штыком, и о китайце, пронзенном бамбуковой палкой, подумал о роте, которая поставит его к стенке и расстреляет, и сказал себе, что не создан для тюрьмы и эшафота, что убить нападающего – дело чести, но следующую пулю нужно будет направить себе в грудь.

И тогда он выстрелил.

«И тогда я выстрелил», – рассказывал мне отец.

Но выстрела не услышал, точнее, ему показалось, что от его выстрела пошло оглушительное эхо, неведомый миру грохот: это с соседней площади Боливара долетел гром множества разом разрядившихся орудий. Было за полночь, наступило 17 апреля, и почтенный генерал Хосе Мария Мело только что совершил военный переворот и объявил себя диктатором несчастной сбитой с толку республики.

Все верно: Ангел Истории спас моего отца, хоть и, как мы увидим, ненадолго, просто заменив одного врага другим. Отец выстрелил, но выстрела никто не услышал. Когда он вышел на улицу, все двери были заперты, все балконы пусты, пахло порохом и конским навозом, вдали слышались крики, стук каблуков по булыжной мостовой и, разумеется, настойчивые выстрелы. «Я сразу понял. Этот гул означал гражданскую войну», – говорил мне отец тоном провидца… Он любил примерить на себя эту роль и за время нашей жизни вместе (недолгой) часто клал мне руку на плечо, смотрел на меня, торжественно подняв бровь, и рассказывал, как предсказал то, предугадал се. Про какое-нибудь событие, в котором участвовал косвенно, как свидетель, он говорил: «Давно было понятно, чем это кончится». Или: «Уж не знаю, куда они глядели». Таков был мой отец, человек, которого к определенному возрасту так помотали Великие События – иногда он выходил из них невредимым, чаще нет, – что он развил в себе любопытный механизм защиты: предсказывать то, что вот уже много лет как произошло.

Но позвольте мне небольшое замечание, отступление в скобках, так сказать. Я всегда считал, что в ту ночь история моей страны доказала: у нее есть чувство юмора. Вот я упомянул Великое Событие. Беру лупу и рассматриваю его вблизи. И что я вижу? Чему обязан мой отец своей нежданной безнаказанностью? Перечислим быстренько факты: январским вечером генерал Мело в сильном подпитии покидает офицерскую пирушку и на площади Сантандера, неподалеку от своей казармы, натыкается на капрала по фамилии Кирос, несчастного рассеянного юношу, оказавшегося в такой час на улице без увольнительной. Генерал как полагается отчитывает его, капрал выходит из себя, отвечает дерзко, и Мело не находит ничего лучшего, чем выхватить саблю и одним ударом срубить бедняге голову. Огромный скандал в боготинском обществе, громкие протесты против военщины и насилия. Прокурор обвиняет, судья вот-вот выдаст ордер на арест. Мело с безупречной логикой рассуждает: лучшая защита – это даже не нападение, а диктатура. Под его командованием – целая армия ветеранов, и он умело пользуется ею в своих целях. Можно ли его за это упрекать?

Впрочем, признаю: все это – не более чем дешевые слухи, типичные побасенки, – наш национальный спорт, – но caveat emptor[3], а я уж буду рассказывать как хочу. Согласно другим версиям, капрал Кирос поздно возвращается в казарму после уличной потасовки и к моменту встречи с Мело он уже ранен; некоторые утверждают даже, будто на смертном одре Кирос узнает, какие обвинения предъявлены генералу, и освобождает его от всякой ответственности. (Не правда ли, красивая история? Столько в ней этакой мистики – «учитель и ученик», «наставник и протеже». Рыцарская версия – моему отцу она точно нравилась.) Но вне зависимости от различных объяснений один факт остается неопровержимым: гладко причесанный – будто корова языком лизнула – генерал Мело, смахивающий на Мону Лизу с двойным подбородком, стал инструментом, который история избрала, чтобы неистово высмеять судьбу наших юных республик, не доведенных до ума изобретений, навечно оставшихся без патента. Мой отец убил человека, но убийство кануло в забвение, когда другой человек, стремясь избежать грозящего ему, словно простому смертному, заключения, решил штурмом взять то великое, о чем всякий колумбиец говорит с гордостью: Свободу, Демократию, Государственные институты. И Ангел Истории, сидящий в партере, хохотал так, что свалился с кресла и уронил свой фригийский колпак.

Господа присяжные читатели, я не знаю, кто первым сравнил историю с театром (мне это право точно не принадлежит), но могу утверждать одно: этот прозорливец не был знаком с нашим колумбийским трагикомическим сюжетом, пьесой посредственных драматургов, сооружением криворуких сценографов, детищем нечистоплотных импресарио. Колумбия – пьеса в пяти актах, которую кто-то попытался написать классическим стихом, а получилась грубая проза, представленная переигрывающими актерами с отвратительной дикцией. Так вот, я возвращаюсь в наш маленький театрик (и еще не раз вернусь), к очередной сцене: двери и балконы заперты на засовы, кварталы вокруг Правительственного дворца призрачно пусты. Никто не слышал выстрела, прогремевшего в холодных каменных стенах, никто не видел, как мой отец выходит из церкви Святого Фомы, как он, словно тень, мчится по улицам, как в столь поздний час заходит в дом с еще не остывшим пистолетом. Маленькое происшествие оказалось стерто Великим Событием: крохотную смерть обыкновенного жителя квартала Эхипто затмили грядущие Неисчислимые Потери, каковым покровительствует Святая Дева-Война. Но, как я уже сказал, мой отец всего лишь сменил противника: преследователь от церкви был уничтожен, зато теперь за дело взялись военные. В новой Боготе, где заправлял Мело с дружками-мятежниками, таких радикалов, как мой отец, боялись за недюжинный талант к организации беспорядков – не зря те посвящали долгие годы изучению революций и политических смут, – и не прошло и суток с той минуты, когда человек в руане, а точнее его труп, рухнул на пол церкви Святого Фомы, как по всему городу начались аресты. К радикалам, студентам и членам Конгресса являлись вооруженные и не слишком любезные гости – люди Мело; темницы полнились; многие вожаки опасались за свою жизнь.

Отцу об этом сообщили не его товарищи. Некий лейтенант предательской армии пришел к нему ночью и разбудил ударами приклада об оконную раму. «Тут я и подумал, что конец мне настал», – рассказывал отец много лет спустя. Но оказалось совсем не так: на лице лейтенанта читались разом гордость и вина. Отец покорно отпер дверь, но тот не стал заходить. Еще до рассвета, сказал он, прибудет отряд и арестует отца.

– Откуда вы знаете?

– Знаю, потому что отрядом командую я, – сказал лейтенант. – Я сам и отдал этот приказ.

И, сделав масонское приветствие, исчез.

Только тогда отец понял, кто это был: один из членов «Звезды Текендамы».

Так что, собрав самое необходимое, в частности злосчастный пистолет и костлявую длань, отец укрылся в типографии братьев Акоста. И обнаружил, что многим его товарищам пришла в голову та же мысль: новая оппозиция уже начинала обдумывать, как вернуть страну в русло демократии. Раздавались крики: «Смерть тирану!» (Скорее благоразумный шепот, потому что патрули тревожить раньше времени тоже не годилось.) В ту ночь среди тискальщиков и переплетчиков, которые только изображали беспристрастность, среди этих железных людей, таких мирных с виду, но способных развернуть целую революцию, если потребуется, в окружении сотен или даже тысяч деревянных ящичков, содержавших, по-видимому, все возможные протесты, подстрекательства, угрозы, манифесты, ответные манифесты, обвинения, разоблачения и опровержения политического мира, собрались вожаки радикалов, чтобы вместе выйти из захваченной столицы и спланировать с вооруженными силами в провинциях кампанию по возвращению власти. Отца приняли с радостью и совершенно буднично заявили, что намерены назначить его командовать полком. Тот присоединился к повстанцам, отчасти потому что в компании чувствовал себя защищенным, отчасти потому что идеалисты всегда с трепетом относятся к идее товарищества, но в глубине души он уже принял решение, и оно не менялось с самого начала его пути.

Здесь я ускорюсь. Прежде я посвящал несколько страниц событиям одного дня, а теперь моя история требует уместить в пару строк события многих месяцев. В сопровождении слуги, под покровом непроглядной равнинной ночи до зубов вооруженные защитники государственности выехали из Боготы. По склону горы Гваделупе они поднялись к пустынным плоскогорьям, где даже суровые эспелеции[4] умирали от холода, а потом спустились в теплые края на купленных по пути своенравных и прожорливых мулах, прибыли на берег реки Магдалена и спустя восемь часов плавания на утлом каноэ оказались в Онде, которую и объявили ставкой сопротивления. В последующие месяцы мой отец набирал людей, добывал оружие, отправлял солдат в пикеты, был добровольцем в войсках генерала Мануэля Марии Франко, потерпел поражение в Сипакира, слышал, как генерал Эррера предсказал собственную смерть, и видел, как это пророчество сбылось, пытался собрать другое временное правительство в Ибаге, но неудачно, созывал распущенный диктатором конгресс, лично составил батальон из молодых людей, покинувших Боготу, или Санта-Фе, и присоединил его к войскам генерала Лопеса, в решающие дни получал запоздалые, но радостные известия о победах в Босе, Лас-Крусес и Лос-Эхидос, узнал, что третьего декабря вся девятитысячная армия собирается вступить в Санте-Фе, или Боготу, и пока его товарищи праздновали, поедая форель по-дьявольски и распивая такое количество бренди, какого он и не видел никогда, решил, что отпразднует с ними, выпьет свой бренди и доест свою форель, а потом скажет им: он не станет участвовать в триумфальном шествии, не станет входить в возвращенный город.

Да, объяснит он, ему не нужно возвращаться, потому что город, хоть и восстановлен для демократии, для него утрачен навсегда. Он больше не будет там жить, ибо тамошняя жизнь кажется ему завершенной, принадлежащей кому-то другому. В Боготе он убил, в Боготе прятался, в Боготе у него ничего не осталось. Но они, разумеется, не поймут, а те, кто поймет, откажутся верить или попытаются разубедить его словами вроде «город твоих предков», «город твоей борьбы» или «город, где ты увидел свет», и тогда ему придется показать им в качестве неопровержимого и достоверного доказательства своего нового места назначения руку мертвого китайца с пальцем, неизменно, словно по волшебству, указывающим на провинцию Панама.

II

Признания Антонии де Нарваэс

В девять часов утра 17 декабря, пока в Боготе даровали помилование генералу Мело, в речном порту Онды мой отец садился на английский пароход «Исабель», принадлежавший компании Джона Дистона Поулса и совершавший регулярные рейсы между центром страны и Карибским побережьем. Через восемь дней, встретив Рождество на борту, он прибыл в панамский порт Колон, который, хоть в ту пору ему не исполнилось еще и трех лет от роду, уже успел пополнить список шизофренических мест. Основатели решили назвать его в честь дона Христофора, рассеянного генуэзца, по чистой случайности упершегося в карибский островок, но вошедшего в историю как первооткрыватель континента; однако строившие железную дорогу гринго соответствующего указа не читали, или читали, да не поняли – наверняка их испанский был не так хорош, как им самим казалось, – и дали городу другое имя: Эспинуолл. Так что Колон был Колон для местных, Эспинуолл для гринго и Колон-Эспинуолл для всех остальных (дух соглашательства свойствен Латинской Америке). И вот в этот город без прошлого, город зачаточный и двусмысленный, прибыл Мигель Альтамирано.

Но прежде чем рассказать о прибытии и обо всем, что оно повлекло за собой, я желаю и обязан поведать об одной супружеской паре, без чьего участия, могу вас заверить, я не был бы тем, кем являюсь. В самом буквальном, как вы увидите, смысле.

Примерно в 1835 году инженер Уильям Бекман (1801, Новый Орлеан – 1855, Онда) поднялся по реке Магдалена, задумав частное дело с целью коммерческой выгоды, и несколько месяцев спустя основал компанию по транспортировке грузов на лодках и сампанах. Вскоре обитатели местных портов привыкли к ежедневному зрелищу: белокурый и белокожий – почти альбинос – Бекман грузил на каноэ десять тонн товара, укрывал деревянные ящики коровьими шкурами, сам укладывался сверху, под пальмовыми листьями, чтобы не сгореть – от этого зависела его жизнь – и так спускался и поднимался по реке, от Онды до Буэнависты, от Наре до Пуэрто-Беррио. Спустя пять довольно успешных лет, за которые он успел подмять под себя торговлю кофе и какао в приречных провинциях, инженер Бекман, верный духу авантюризма, решил вложить нажитое за недолгий срок в рискованное предприятие дона Франсиско Монтойи, в те дни как раз заказывавшего в Англии подходящий для Магдалены пароход. «Юнион», выстроенный на верфях Английской королевской почтовой компании, вошел в реку в январе 1842 года и поднялся до Ла-Дорады, в шести лигах от Онды, где алькальды и военные встретили его с почестями, достойными министра. После чего нагрузили ящиками с табаком – «всю Британию пристрастить хватило бы», рассказывал Бекман, вспоминая те годы, – и «Юнион» без приключений добрался до устья реки Ла-Мьель… где, как и остальные персонажи этой книги, встретился с беспардонным, навязчивым, нахальным Ангелом Истории. Бекман даже не знал, что очередная гражданская война («Это все та же или новая?» – спросил он) дошла до тамошних мест, но ему пришлось смириться с очевидным фактом, поскольку за считанные часы «Юнион» оказался втянут в бой с несколькими крупными челнами, неизвестно какой стороне принадлежащими; снарядом ему пробило котел, и десятки тонн табака, а заодно и весь капитал инженера, пошли ко дну, хотя причина нападения так и осталась неизвестной.

Я сказал «пошли ко дну». Это не совсем точно: сам «Юнион» после обстрела успел прижаться к берегу и не затонул полностью. Годы спустя две его трубы все еще были видны пассажирам речных пароходов: они возвышались над желтыми водами, словно забытые идолы острова Пасхи, словно затейливые деревянные менгиры. Отец наверняка видел их; видел и я, когда пришел мой черед… время от времени видел их и инженер Бекман, причем всю оставшуюся жизнь, потому что в Новый Орлеан он возвращаться не стал. Ко дню полузатопления он уже влюбился, сделал предложение – означавшее для него не новую авантюру, но, напротив, остепенение – и женился в первые дни своего банкротства, так что медовый месяц новобрачных был скромным и прошел на другом берегу реки. Это стало большим разочарованием для некоторых представителей семейства (приличного) невесты – боготинцев со скудными достатком и непомерным тщеславием, способных затмить любого Растиньяка, подолгу бывавших на асьенде в Онде и не веривших своему счастью с тех пор, как богатый гринго положил голубой глаз под белой бровью на главную бунтарку в семье. Кто же была эта счастливица? Двадцатилетняя Антония де Нарваэс, любительница побегать от быков на праздниках в честь святого покровителя города, временами не чуждающаяся азартных игр и придерживающаяся цинических убеждений.

Что нам известно об Антонии де Нарваэс? Она мечтала поехать в Париж, но не чтобы познакомиться с Флорой Тристан, а чтобы читать маркиза де Сада в оригинале. Ненадолго стала знаменитостью в столичных салонах, публично принизив подвиг Поликарпы Салаваррьеты («Умирать за родину – удел бездельников», – сказала она). Воспользовалась немногими семейными связями, чтобы попасть в Правительственный дворец: ее впустили и через десять минут выпроводили, потому что она спросила у какого-то епископа, где та кровать, на которой Мануэла Саэнс, самая прославленная любовница в колумбийской истории, имела Освободителя.

Господа присяжные читатели, я отсюда чувствую, как вы сбиты с толку, и готов вывести вас из сомнений. Позволите ли вы мне кратко обозреть этот важнейший исторический момент? Донья Мануэла Саэнс, уроженка Кито, бросила своего законного (и зануднейшего) супруга, некоего Джеймса, или Хайме, Торна; в 1822 году Освободитель Симон Боливар триумфально входит в Кито, а чуть позже – так же триумфально в Мануэлу. Это необыкновенная женщина: она великолепно сидит в седле и управляется с оружием, и в ходе войн за независимость Боливару выпадает возможность убедиться в этом лично – и седлать, и разряжать у нее получается превосходно. Пессимистически размышляя об общественном осуждении, Боливар пишет ей: «Ничто в мире, которым правят невинность и честь, не сможет соединить нас». В ответ Мануэла без предупреждения является к нему в дом и одной силой бедер показывает, что она думает про то, кто чем правит. Двадцать восьмого сентября 1825 года, пока Освободитель и Освободительница освобождают друг друга от одежды на президентском ложе едва проросшей Колумбии, группа завистливых заговорщиков – увешанных орденами генералов, чьи жены не седлают и не разряжают, – решают, что этот коитус останется интерруптус: они пытаются убить Боливара. При помощи Мануэлы Симон выпрыгивает в окно и прячется под мостом. Именно на это зловещее сентябрьское ложе, будто на реликвию, хотела взглянуть Антония де Нарваэс; впрочем, откровенно говоря, реликвией кровать Освободителей и являлась.

А в декабре 1854 года, в тот вечер, когда мой отец отмечает форелью и бренди победу демократической армии над диктатурой Мело, Антония де Нарваэс рассказывает эту историю. Да, вот так запросто. Вспоминает про случай с кроватью и рассказывает.

К тому времени Антония уже двенадцать лет была замужем за сеньором Уильямом Бекманом – и на столько же он был старше супруги. После крушения «Юниона» тесть с тещей отдали Бекману часть их асьенды – две фанегады на берегу,[5] – и он выстроил там дом с белеными стенами и семью комнатами, где принимал редких гостей: пассажиров и даже членов экипажа с очередного американского судна, если те хотели поговорить на родном языке, пусть и всего один вечер. Дом был окружен банановой рощей и полем маниока, но основную прибыль, кормившую супругов, приносило дело по продаже дров пароходам, одно из самых успешных на всей реке Магдалена. Вот чем были заполнены дни Антонии де Нарваэс де Бекман, женщины, которая в других краях и другой жизни сгорела бы на костре или, возможно, сколотила бы состояние эротическими романами, публикуемыми под псевдонимом: путешествующим по воде она давала кров и стол, а пароходным котлам – поленья. Ах да: еще она слушала невыносимые песни, которые ее муж, влюбленный в доставшуюся ему природу, брал неизвестно откуда и распевал, аккомпанируя себе на разбитом банджо:

In the wilds of fair Colombia, near the equinoctial line,

Where the summer lasts forever and the sultry sun doth shine,

There is a charming valley where the grass is always green,

Through which flow the rapid waters of the Muddy Magdalene[6].

Моему отцу тоже посчастливилось услышать эту песню, он тоже узнал из нее, что Колумбия – земля равноденствия, где лето вечно (автор, видимо, никогда не бывал в Боготе), а про солнце говорится, что оно душное, и тут же подчеркивается, что оно светит. Однако мы отвлеклись. Отец никогда не рассказывал, выучил ли он эту песню в ночь победы, но музыка тогда, несомненно, звучала: бренди, банджо, баллады. Дом Бекмана, естественное пристанище иноземцев, место встречи людей заезжих, принимал победителей. В ту ночь пьяные солдаты вышли на пляж Караколи и соорудили с разрешения хозяина (и нарядили в его рубаху и штаны) набитое соломой чучело, изображавшее поверженного диктатора. Не знаю, сколько раз я представлял себе последовавшие за этим часы. Солдаты начинают падать на влажный речной песок, сраженные местной чичей – бренди полагается только офицерам, это вопрос иерархии, – хозяева и два-три гостя из высших классов, в том числе мой отец, тушат костер, в котором покоятся обугленные останки деспота, и возвращаются в дом. Прислуга подает холодную агуапанелу; беседа начинает вращаться вокруг столичной жизни присутствующих. И, пока Мануэла Саэнс лежит больная в далеком-предалеком перуанском городе, Антония де Нарваэс под всеобщий хохот рассказывает, как она ходила посмотреть кровать, на которой Мануэла Саэнс любила Боливара. В эту минуту мой отец словно видит ее впервые, и она, увиденная, словно впервые, видит моего отца. Идеалист и циничная особа весь вечер вместе ели и выпивали, но лишь когда речь зашла о любовнице Освободителя, обнаружили существование друг друга. Кто-то из них вспомнил романс, успевший распространиться по юной республике:

Боливар, клинок обнажен,

зовет: «За мной, Мануэла!»

«Охотно, пускай его в дело!

Уж смазаны ножны, Симон!»

Словно сургучная печать скрепила тайное послание. Я не могу утверждать, что Антония и мой отец залились краской, догадавшись, какой символичный (сладострастно символичный) характер обрели для них фигуры Мануэлы и Симона, да и не желаю брать на себя этот труд; я не стану утомлять вас, господа присяжные читатели, описанием того, как именно выглядел этот своеобразный танец, это полное слияние, которое может произойти между двумя людьми, даже если ни один ни на секунду не оторвал ягодиц от стула. Просто знайте, что в последние часы перед тем, как они разойдутся по своим комнатам, над массивным ореховым столом порхают остроумные замечания (со стороны мужчины), звонкий смех (с противоположной стороны), очаровательные колкости – словом, человечья версия собачьего обнюхивания под хвостами. Сеньор Бекман, не читавший покуда «Опасных связей», этих цивилизованных ритуалов случки не замечает.

И все из-за пустячной истории о Мануэле Саэнс.

В ту ночь и в последующие мой отец с типичной для прогрессистов склонностью находить великую личность и правое дело там, где нет ни того, ни другого, думает о том, что видел, а видел он умную, проницательную, даже хитроватую женщину, которая заслуживает лучшей судьбы. Но он тоже человек, несмотря на все, что себе навнушал, а потому размышляет и о физической, потенциально осязаемой стороне дела: о женщине с черными бровями, тонкими, но густыми, словно… О лице в обрамлении золотых сережек, принадлежавших… И о затмевающем все это хлопковом платке у нее на груди, высокой, словно… Читатель уже понял: мой отец не был прирожденным повествователем вроде меня, а потому не следует требовать от него искусности в выборе лучшего уподобления для бровей или груди или точности в описании происхождения скромных фамильных драгоценностей, но мне приятно подтвердить, что он никогда не забывал тот простой белый платок, который Антония де Нарваэс всегда накидывала по вечерам. Днем в Онде стоит неумолимый зной, но сразу после заката температура резко падает, и не позаботившихся о тепле ждут простуды и ревматизм. Подобными белыми платками здешние жители спасаются от подстерегающих в тропиках неприятностей: желтой и прочей лихорадки, простого жара. Местных эти хвори редко прихватывают (долгая оседлость способствует иммунитету), а вот тех, кто приехал из столицы, очень даже часто, едва ли не ежедневно, и гостиницы, поскольку врача в тамошних краях можно дожидаться по нескольку дней, обычно оснащены для лечения легких случаев. И однажды на закате, пока по всей Онде христиане заканчивают возносить вечерние молитвы, мой отец, не читавший «Мнимого больного», чувствует, что голова у него отяжелела.

И тут, к нашему удивлению (несильному, впрочем), версии расходятся. По утверждению отца, он к тому времени вот уже два дня как перебрался из дома Бекмана на пароход «Исабель», который простоял в порту дольше, чем требовалось для пополнения запасов (дров, кофе, свежей рыбы), из-за поломки в котлах. По утверждению Антонии де Нарваэс, никакой поломки не было, отец еще жил у Бекмана и в тот день нанял двух носильщиков переправить вещи на «Исабель», но на борту переночевать не успел. По утверждению отца, в десять часов вечера он заплатил мальчишке в красных штанах, сыну местных рыбаков, чтобы тот сходил в гостиницу гринго и передал хозяйке, что на борту человек с жаром. По утверждению Антонии де Нарваэс, известие ей принесли те же носильщики, лукаво переглядываясь между собой и поигрывая половиной реала, доставшейся им на чай. По крайней мере, стороны единодушны относительно факта, имевшего достоверные последствия, неопровержимые с исторической точки зрения.

Вооруженная докторским саквояжем Антония де Нарваэс поднялась на борт «Исабели» и среди двухсот пятидесяти шести кают нашла, не спрашивая, каюту больного: войдя, она обнаружила его, укрытого одеялом, на парусиновой койке, а не на удобной просторной кровати. Она положила руку ему на лоб и не почувствовала никакого жара, но все же достала из саквояжа склянку хинина и сказала отцу, да, температура есть, и велела принимать по пять гранул с кофе по утрам. Отец спросил, не показаны ли в подобных случаях растирания водой и спиртом. Антония де Нарваэс кивнула, вынула из саквояжа еще две склянки, закатала рукава, приказала больному снять рубашку, и для отца запах медицинского спирта навсегда остался связан с той минутой, когда Антония де Нарваэс еще влажными руками откинула одеяло, развязала и сбросила с шеи белый платок, слегка порнографическим движением приподняла юбку и уселась верхом на его шерстяные панталоны.

Было 16 декабря, часы показывали одиннадцать вечера; прошло сорок девять лет – жаль, что история с ее любовью к симметрии не подарила нам круглые полвека, – с того момента, как Онда, некогда важный узел колониальной торговли и избалованное дитя испанцев, оказалась разрушена землетрясением в одиннадцать часов вечера 16 июня 1805 года. В ту пору еще можно было видеть руины; неподалеку от «Иса-бели» находились аркады монастырей, углы каменной кладки, бывшие некогда целыми стенами, и я воображаю, ибо никакие правила правдоподобия не запрещают, как неистовые сотрясения койки напомнили любовникам об этих руинах. Знаю, знаю: даже если правдоподобие смолчит, хороший вкус взбрыкнет и попеняет мне на такую уступку сентиментальщине. Но пренебрежем в кои веки раз его точкой зрения: каждый имеет право на минуту безвкусицы в жизни, и вот она, моя минута… Начиная с нее я телесно присутствую в своей истории. Хотя, пожалуй, «телесно» – это пока преувеличение…

На борту «Исабели» мой отец и Антония де Нарваэс воспроизводят в 1854 году землетрясение 1805-го; на борту Антонии де Нарва-эс биология, предательская биология, начинает творить свое темное дело, мутить жидкости в перепадах температур, а у себя в комнате, на борту кровати под муслиновым пологом, сеньор Бекман, не читавший покуда «Мадам Бовари», довольно вздыхает, не имея ни малейших подозрений, закрывает глаза, чтобы лучше слышать речную тишь и машинально начинает мурлыкать:

The forest on your bank by the flood and earthquake torn

Is madly on your bosom to the mighty Ocean borne.

May you still roll for ages and your grass be always green

And your waters aye be cool and sweet, oh Muddy Magdalene[7].

Ах, прибрежные леса, прохладные сладкие воды Мутной Магдалены… Сегодня я пишу возле Темзы, мысленно измеряю расстояние между двумя реками, и меня изумляет, что в это расстояние укладывается вся моя жизнь. Дни мои завершаются, дорогая Элоиса, на английской земле. И я чувствую себя вправе спросить: разве не закономерно, что именно английский пароход стал местом моего зачатия? Круг замыкается, змея кусает себя за хвост, все эти общие места.

Написанное выше предназначено самым проницательным читателям, тем, кто ценит искусство аллюзии и намека. Для тугодумов напишу просто: да, вы правильно поняли. Антония де Нарваэс – моя мать.

Да, да, да: все правильно, так и есть.

Я, Хосе Альтамирано, – бастард.

После свидания в каюте «Исабели», после выдуманной лихорадки и невыдуманных оргазмов между моим отцом и Антонией де Нарваэс завязалась очень короткая переписка, важнейшие образцы которой я должен представить здесь как в качестве довода, то бишь суждения, призванного убедить собеседника, так и в качестве поворота сюжета, то бишь строения моего рассказа. Но сперва мне нужно сделать несколько уточнений. Проведенная мною работа семейного археолога – я уже слышу те же возражения, что слышал всю жизнь: у меня-де никогда не было настоящей семьи, я не имею права на это благородное существительное, – основывалась подчас на вещественных доказательствах, и поэтому вы, господа присяжные читатели, берете на себя (и еще не раз будете брать на протяжении повествования) неудобные обязанности судьи.

Журналистика – правосудие наших дней. Так вот, я заявляю, что все документы, приведенные ниже, – подлинные. Я, правда, колумбиец, а все колумбийцы лгуны, но должен еще раз подчеркнуть (и тут я кладу правую руку на Библию или заменяющую ее книгу): изложенное далее есть правда, только правда и ничего, кроме правды. Никто, надеюсь, не станет возражать, если я прокомментирую пару фрагментов, которые без контекста могут показаться непонятными. Но, копируя письма, я не вставил ни единого слова, не сместил ни единого акцента, не исказил ни единого смысла. So help me God[8].

Письмо Мигеля Альтамирано к Антонии де Нарваэс,

Барранкилья, без даты

Вам это, вероятно, покажется смешно, но я непрестанно вас вспоминаю. И сокрушаюсь о вас, ведь вы были вынуждены вернуться к тому, кого не любите, в то время как я неумолимо отдаляюсь от той, кого боготворю[9]. <…> Вчера мы высадились; сегодня пересечем песчаную равнину, отделяющую нас от Сальгара, где ждет пароход, который доставит нас к месту назначения. Вид Великого Атлантического Океана, пути в мое будущее, вызывает у меня столь желанное умиротворение. <…> Со мною едет симпатичный иностранец, он не знает нашего языка, но выказывает охоту выучить. Он показал мне свой путевой дневник и в нем вырезки из Panama Star, касающиеся, как я понял, продвижения железной дороги. В ответ я пытался втолковать ему, что эта металлическая гусеница, способная пядь за пядью покорить непроходимые джунгли, – предмет и моего глубочайшего восхищения, но не знаю, удалось ли мне передать свои чувства.

Письмо Антонии де Нарваэс к Мигелю Альтамирано,

Без места, Рождество

Ваши слова чересчур громки, а ваша взволнованность неуместна. Причины нашей встречи, сеньор, до сих пор неподвластны моему пониманию, да я и не собираюсь над ними раздумывать; я ни в чем не раскаиваюсь, но какой прок изображать интерес к тому, что есть всего лишь случайность? Наша судьба, кажется, не сулит нам дальнейших встреч, и уверяю вас, что со своей стороны сделаю все, чтобы их избежать <…> Моя жизнь пройдет здесь; здесь, подле мужа, мне суждено остаться. Я не могу допустить, чтобы вы в приступе невероятной гордыни возомнили, будто знаете, где мое сердце. Вынуждена напомнить, что мы с вами, дон Мигель, несмотря на злосчастный случай, едва знакомы. Мои слова жестоки? Понимайте как угодно.

Письмо Мигеля Альтамирано к Антонии де Нарваэс

Колон, 29 января 1855 года

Наконец-то это случилось: железная дорога запущена, и мне посчастливилось стать свидетелем огромного шага к Прогрессу. Церемония, по моему скромному мнению, была не такой пышной, как того требовало событие, но на ней в полном составе присутствовал Народ, неофициальные представители всего Человечества, и на улицах слышались все языки, созданные человеческим гением[10] <…> В толпе, истинном Ковчеге рас, я заметил одного из бывших соратников Мело, лейтенанта, чье имя не стоит здесь записывать. Его выслали в Панаму в наказание за участие в военном перевороте, да, том самом, последствия которого я по мере своих скромных способностей помогал обратить. Когда он рассказал мне об этом, я, признаюсь, опешил. Панама – кара для мятежников? Перешеек, Сосредоточие Грядущего, стал местом ссылки врагов демократии? Я не нашелся что возразить. Пришлось принять очевидное: то, что я считаю одной из величайших наград, выпавших мне, хоть ничем в жизни я ее не заслужил, для моего правительства – способ избавляться от преступников, хуже которого разве что эшафот. <…> Ваши слова, сеньора, – кинжалы, вонзающиеся мне в сердце. Презирайте меня, но не пренебрегайте мною, оскорбляйте, но не обдавайте холодом. Я с той ночи остаюсь вашим преданным слугой и не теряю надежд на нашу следующую встречу. <…> Климат Перешейка великолепен. Небеса чисты, воздух сладок. Репутация его, могу теперь утверждать, чудовищно несправедлива.

Письмо Мигеля Альтамирано к Антонии де Нарваэс

Колон, 1 апреля 1855 года

Климат убийственный. Дождь льет не переставая, дома затоплены; реки выходят из берегов, и люди ночуют в кронах деревьев. Над стоялой водой вьются целые рои москитов, подобных саранче вавилонской; за вагонами нужно ухаживать, словно за грудными детьми, чтобы их не пожрала сырость. На Перешейке царит чума, больные бродят по городу: одни выпрашивают стакан воды сбить жар, другие ковыляют к дверям госпиталя, уповая на чудо, которое спасет им жизнь <…> Вот уже несколько дней прошло с тех пор, как нашли труп лейтенанта Кампильо; теперь писать его имя законно, но от этого не легче[11] <…> Полагаю, ваше ответное письмо затерялось; если я не прав, то с вашей стороны это недопустимо. Сама судьба, сеньора, словно решила запретить мне забвение, ибо на моем пути непрестанно встречаются гонцы памяти. Всякое утро местных жителей начинается со священного ритуала – кофе и хинина, защищающего их от призраков лихорадки; я сам перенял здоровые, по моему мнению, привычки тех, с кем часто общаюсь. Что же прикажете делать, если каждая крошечная гранула возвращает мне вкус той ночи? Что мне делать?!

Письмо Антонии де Нарваэс к Мигелю Альтамирано

Онда, 10 мая 1855 года

Не пишите мне, сеньор, и не ищите меня. Эта переписка закрыта, а то, что было между нами, забыто. Мой муж умер, и знайте, дон Мигель Альтамирано, что с этого дня я для вас тоже мертва[12].

Письмо Мигеля Альтамирано к Антонии де Нарваэс

Колон, 29 июля 1855 года

Я читаю ваше сухое послание, и лицо мое искажается изумлением. Вы и вправду думаете, будто я послушаюсь ваших приказов? Отдавая их, вы желаете испытать мои чувства? Любезная сеньора, вы ставите меня в невозможное положение, ведь повиноваться вам – значит разрушить мою любовь, а не повиноваться – значит пойти вам наперекор. <…> У вас нет причин сомневаться в моих словах: смерть мистера Уильяма Бекмана, честного человека и любимого приемного сына нашей родины, глубоко потрясла меня. Вы грешите скудословием, сеньора, и не знаю, будет ли с моей стороны благоразумно спросить об обстоятельствах трагедии на том же листке, где я выражаю вам самые искренние соболезнования <…> Я так хочу видеть вас снова… Но не решаюсь попросить вас воссоединиться со мной, хоть и думаю иногда, что именно это вас оскорбляет. Если я прав, прошу понять меня: здесь нет ни жен, ни детей. Этот край так нездоров, что мужчины предпочитают одиночество во все время пребывания на Перешейке. Они знают, поскольку научены опытом, что привезти сюда семью – значит обречь ее на смерть, все равно что воткнуть мачете в грудь всем близким[13]. Эти мужчины, прибывшие переправить от одного океана к другому золото из копей страны Калифорния, ищут мгновенного богатства и готовы поставить на кон свою жизнь, это правда, но не жизнь любимых – иначе к кому они возвратятся, набив мошну золотыми песком? Нет, любезная сеньора, если нам суждено вновь увидеться, то в более гостеприимном краю. Поэтому я жду вашего зова; одно слово, и я примчусь. А пока, в ожидании минуты, когда вы даруете мне благодать своего присутствия,

остаюсь вашим слугой,

Мигель Альтамирано

Дорогая Элоиса, это письмо осталось без ответа.

Как и следующее.

И следующее.

Так заканчивается – по крайней мере, в нашей истории – переписка между людьми, которых со временем и под действием определенных обстоятельств я привык называть родителями. Читатель приведенных выше строк тщетно будет искать упоминание о беременности Антонии де Нарваэс, не говоря уже о рождении сына. Не скопированные мною письма тоже тщательно умалчивают о первых приступах тошноты, округлившемся животе и, разумеется, подробностях родов. Так что Мигель Альтамирано еще долго остается в неведении о том, что его сперма оказалась первого сорта и в глубине страны у него родился сын.

Дата моего появления на свет всегда оставалась небольшой домашней тайной. Мать праздновала мой день рождения и 20 июля, и 7 августа, и 12 сентября, а я сам, просто из чувства собственного достоинства, никогда его не отмечал. Что касается места, могу сказать следующее: в отличие от большинства людей, я знаю, где меня зачали, но не где родили. Однажды Антония де Нарваэс сказала (а позднее раскаялась в этом), что я родился в Санта-Фе-де-Богота, на огромной кровати, обитой недубленой кожей, рядом со стулом, на спинке которого был вырезан герб знатного семейства. Когда на нее накатывала грусть, моя мать отменяла эту версию: я родился посреди Мутной Магдалены, в бонго, плывшем из Онды в Ла-Дораду, среди тюков с табаком, на глазах у гребцов, напуганных видом ополоумевшей белой женщины с раскинутыми ногами. Но вероятнее всего, если смотреть в лицо очевидности, роды имели место на прибрежной суше предсказуемого города Онда, в той самой комнате гостиницы Бекмана, где хозяин, добряк, который мог бы стать мне отчимом, засунул себе в рот дуло ружья и умудрился спустить курок, узнав, что в набухшем животе – нечто, ему не принадлежащее.

Я всегда поражался, с каким удивительным хладнокровием моя мать пишет: «Мой муж умер», в то время как речь идет об ужасном самоубийстве, которое мучило ее десятилетиями и в котором она всегда считала себя отчасти виновной. Задолго до своей плачевной участи тропического рогоносца Бекман распорядился – все мы знаем, какой бывает последняя воля таких искателей приключений, – чтобы его похоронили в Muddy Magdalene, и однажды на рассвете его тело вывезли уже не в бонго, а в сампане, на середину стремнины, и сбросили за борт, чтобы оно погрузилось в цветисто снабженные прилагательными воды из той невыносимой песни. С годами он станет главным героем страшных снов моего детства: на песчаный берег выносит укутанную в парусину мумию, наполовину сожранную рыбами, из ее простреленного затылка течет вода; она является наказать меня за то, что врал старшим, метал камни в птиц, ругался непотребными словами, а один раз оторвал крылья мухе и обрек ее ходить пешком. Белая фигура самоубийцы Бекмана, моего предполагаемого и покойного отца, была худшим кошмаром моих ночей, пока я впервые не прочел (а после перечитал множество раз) историю некоего капитана Ахава.

(Ум порождает ассоциации, которые перо не в силах передать. Сейчас я пишу и вспоминаю одну из последних историй, рассказанных мне отцом. Незадолго до смерти Мануэлы Саэнс в Пайте к ней явился полубезумный гринго, бывший в Перу проездом. Даже не сняв широкополой шляпы, он выпалил, что пишет роман о китах. Можно ли где-нибудь здесь увидеть китов? Мануэла Саэнс не нашлась с ответом. Она скончалась 23 ноября 1856 года, думая не о Симоне Боливаре, а о белых китах неудачливого бедняги-романиста.)

Вот так, без точных координат, лишенный мест и дат, я начал свое существование. Неопределенность распространялась и на мое имя, и, дабы не утомлять вновь читателя повествовательным клише о поиске себя, о банальном what’s-in-a-name[14], ограничусь сообщением, что меня крестили – да, да, святой водой и все такое: мать, может, и была убежденной бунтаркой, но не желала, чтобы ее единственный ребенок оказался по ее вине в лимбе, – как Хосе Бекмана, сына сумасшедшего гринго, который покончил с собой в приступе тоски, не успев познакомиться с отпрыском, а позже, после пары признаний моей измучившейся матери, я превратился в Хосе де Нарваэса, безотцовщину. Все это, разумеется, было до того, как я добрался до фамилии, полагающейся мне по крови.

Так или иначе, я начал наконец жить, я начинаю жить на этих страницах, и рассказ отныне будет вестись от первого лица.

Это я рассказываю. Это я – тот, кто я есть. Я. Я. Я.

Теперь, представив письменный диалог, происходивший между моими родителями, я обязан заняться диалогом совсем иного рода: тем, что бывает между родственными душами, диалогом доппельгангеров. Я слышу перешептывания среди публики. Проницательные читатели, всегда идущие на шаг впереди повествователя, вы уже потихоньку догадываетесь, о чем пойдет речь, вы уже понимаете, что на мою жизнь начинает отбрасывать тень Джозеф Конрад.

Так оно и есть: сейчас, когда прошло время и я могу ясно обозреть факты, расставить их на карте автобиографии, я вижу, что переплетающиеся и параллельные линии связывали нас с самого моего рождения. Доказательство состоит в следующем: сколько бы я ни силился рассказать о своей жизни, я неизбежно рассказываю о жизни другого. Вследствие физического сходства, по утверждению экспертов, разделенные при рождении близнецы всегда чувствуют боли и огорчения друг друга, даже если они никогда не виделись и между ними океан; при сходстве метафизическом, которое меня и интересует, это происходит несколько по-иному, но все равно происходит. Несомненно, происходит. Конрад и Альтамирано, два воплощения одного Иосифа, две версии одной судьбы, могут подтвердить.

«Хватит уже философии, хватит абстракций! – требуют настроенные наиболее скептически. – Примеров! Мы хотим примеров!» Что ж, у меня их полные карманы, и нет ничего проще, чем представить некоторые, дабы утолить журналистскую жажду неудовлетворенных душ… Могу, допустим, сообщить, что в декабре 1857 года в Польше рождается мальчик и получает при крещении имя Юзеф Теодор Конрад Коженёвский, а его отец посвящает ему стихотворение: «Моему сыну, рожденному на 85-м году московской захватнической власти». В то же время в Колумбии его тезке, мальчику по имени Хосе, дарят на Рождество коробку восковых мелков, и несколько дней кряду он рисует плохо обмундированных солдат, разящих испанских захватчиков. Пока я, шестилетний, писал для своего боготинского наставника сочинения (в частности, про шмеля, летающего над рекой), Юзеф Теодор Конрад Коженёвский, которому не исполнилось еще и четырех, признавался в письме отцу: «Не люблю, когда меня кусают комары».

Вам нужно больше примеров, господа присяжные читатели?

В 1863 году я слушал, как взрослые говорят о восстании либералов и его результате – светской, социалистического толка Конституции Рионегро; в том же году Юзеф Теодор Конрад Коженёвский также стал свидетелем восстания в окружающем его взрослом мире, восстания поляков против русского царя, которое отправит за решетку, в изгнание или на расстрел многих его родственников. Пока я в пятнадцать лет начинал задавать вопросы о том, кто мой отец, – то есть вводить его в свою жизнь, – Юзеф Теодор Конрад Коженёвский смотрел, как его отец мало-помалу отдается во власть туберкулеза, – то есть уходит в смерть. К 1871 или 1872 году Юзеф Теодор Конрад Коженёвский уже выказывает желание уехать из Польши и стать моряком, хотя моря никогда не видел. Примерно тогда же, в мои шестнадцать-семнадцать, я угрожаю матери сбежать из дома и из Онды, навсегда исчезнуть из ее жизни, если только она… Если она не хочет потерять меня, она должна…

Так оно и было: от мирного сомнения я перешел к бешеной пытливости. В голове у меня случилось нечто очень простое. Всегдашнее неведение, с которым в детстве я поддерживал сердечные дипломатические отношения, начало вдруг бунтовать против любого спокойствия и нападать, причем целью нападения неизменно была моя бедная, подвергающаяся шантажу мать. «Кто? – вопрошал я. – Когда? Почему?»

«Кто?» (Грубым тоном.)

«Как?» (Неподобающим тоном.)

«Где?» (Откровенно агрессивным тоном.)

Переговоры шли месяцами, встречи на высшем уровне проходили в кухне гостиницы Бекмана – среди кастрюль, под шкворчание кипящего масла, неизменно пахшего жареной рыбой, – пока моя мать, словно надсмотрщик, отдавала распоряжения кухарке Росите. Антония де Нарваэс никогда не опускалась до банальной лжи, будто бы мой отец погиб, не делала его героем гражданской войны – на этот титул рано или поздно может рассчитывать каждый колумбиец – или жертвой какого-нибудь романтического происшествия вроде падения с породистого скакуна или дуэли за восстановление попранной чести. Нет, я всегда знал, что он где-то есть, а моя мать подытоживала дело неопровержимой истиной: «Просто это где-то – не здесь». И тогда впервые это слово, которое в детстве казалось мне таким трудным (пешереек, говорил я, заплетаясь на уроках географии) обрело для меня новую действительность, стало осязаемым. Там, на этой кривой увечной руке, выросшей у моей страны, на этом богом забытом обрубке, отделенном от остальной родины сельвой, которая вызывала лихорадку одним своим упоминанием, там, где болезней насчитывалось больше, чем обитателей, и где единственным проблеском человеческой жизни был примитивный поезд, сокращавший путь от Нью-Йорка до Калифорнии охотникам за удачей, там, в Панаме, жил мой отец.

Панама. Для матери, как и для всех колумбийцев, которые обычно действуют по образу и подобию своих правительств, подвержены тем же безумствам, испытывают те же антипатии, Панама была не более реальна, чем Калькутта, или Бердичев, или Киншаса, – слово, пятнающее карту, вот и все. Правда, железная дорога вытащила панамцев из забвения, но ненадолго, на мучительно краткий миг. Спутник – вот что представляла из себя Панама. И политический режим делу не помогал. Стране к тому времени было лет пятьдесят, и она начинала вести себя соответственно возрасту. Кризис зрелости, этого загадочного среднего возраста, когда мужчины заводят любовниц, которые в дочери им годятся, а женщины воспламеняются без причины, у страны проявился по-своему: Новая Гранада стала федерацией. Словно поэт или артист кабаре, взяла себе новый псевдоним: Соединенные Штаты Колумбии. Так вот, Панама была одним из этих штатов и держалась на орбите гранд-дамы-в-кризисе скорее силой притяжения, чем другими причинами. Это изящный способ сказать, что влиятельным колумбийцам, богатым торговцам из Онды или Момпокса, политикам из Санта-Фе или военным откуда угодно на штат Панама и все, что в нем происходило, было наплевать.

И там жил мой отец.

«Как?»

«Почему?»

«С кем?»

В течение двух долгих, словно века, лет, на нескончаемых кухонных сеансах, увенчивавшихся невероятно сложной в приготовлении жареной телятиной или простым рисовым супом с агуапанелой, я потихоньку оттачивал технику допроса, а Антония де Нарваэс, словно тушеная картошка, мягчела под моим напором. Я услышал от нее про газету La Opinión Comunera, или El Granadino Temporal, узнал про неполное затопление «Юниона» и даже немало заплатил одному гребцу, чтобы свозил меня на бонго посмотреть торчащие из воды трубы; узнал я и о свидании на «Исабели», причем рассказ матери на вкус отдавал хинином и разбавленным спиртом. Новая лавина вопросов. Что случилось за два десятилетия, минувшие с тех пор? Что еще о нем известно? Неужели их пути не пересекались все эти годы? Что делал мой отец в 1860 году, когда генерал Москера объявил себя верховным главнокомандующим и страна утонула – да, дорогая Элоиса, в который раз, – в крови противоборствующих? Что он делал, с кем обедал, о чем говорил, пока в гостиницу Бекмана на одной неделе прибывали либералы, а на следующей – консерваторы, и моя мать кормила одних и перевязывала раны другим, словно колумбийская Флоренс Найтингейл? Что он думал и писал в последующие годы, когда его товарищи – радикалы, атеисты и рационалисты, захватили власть, как он и мечтал с юности? Их идеалы процветали, духовенство (бич нашего времени) было лишено своих непроизводительно использовавшихся угодий, а Его Высокопреосвященство Архиепископ (рука, направляющая бич) надлежащим образом заключен в тюрьму. Неужели перо отца не оставило в связи с этим следа в прессе? Как такое было возможно?

Передо мной представала ужасающая картина: мой отец, едва начав рождаться для меня, мог быть уже мертв. Антония де Нарваэс, вероятно, увидела, в каком я отчаянии, испугалась, что я облачусь в абсурдный гамлетовский траур по неведомому отцу, и соблаговолила избавить меня от напрасных страданий. Сочувствуя мне или под действием шантажа, или по обоим причинам разом, она призналась, что каждый год, примерно 16 декабря, получала от Мигеля Альтамирано небольшое письмо, в котором он описывал свою жизнь. Все они остались без ответа (меня поразило, что она нисколько этого не стыдится). Антония де Нарваэс сжигала письма, но сперва прочитывала, как читают очередную часть романа с продолжением авторства Дюма или Диккенса: интересуясь судьбой главного героя, но всегда осознавая, что ни блаженненького Дэвида Копперфильда, ни несчастной слезливой Дамы с камелиями на самом деле не существует, что все их радости и беды, какими бы трогательными нам ни казались, никак не влияют на жизнь людей из плоти и крови.

«Ну так расскажи мне», – потребовал я.

И она рассказала.

Рассказала, что несколько месяцев спустя после прибытия в Колон Мигель Альтамирано обнаружил, что репутация запальчивого писателя и сторонника прогресса опередила его, и не заметил, как оказался на службе в газете Panama Star, той самой, что бедолага мистер Дженнингс читал на «Исабели». Рассказала, что моему отцу поручили очень простую миссию: он должен был бродить по городу, заходить в конторы Панамской железнодорожной компании, кататься сколько душе угодно на каком угодно поезде через Перешеек в город Панама и обратно, а потом писать, какое чудо эта железная дорога и какие неизмеримые блага она принесла и продолжает нести как иностранным вкладчикам, так и местным жителям. Рассказала, что отец прекрасно понимал: его используют для пропаганды, но не возражал, потому что правое дело, с его точки зрения, оправдывало все. С годами он начал замечать, что улицы, хоть железную дорогу запустили не один год назад, все еще не мощены, а единственное их украшение – дохлые животные и разлагающийся мусор. Повторяю: он заметил. Но это не поколебало его нерушимую веру, как будто один вид идущего поезда стирал все элементы пейзажа вокруг. Эта особенность, упомянутая вскользь, как простая черта характера, через много лет обретет решающее значение.

Все это рассказала мне моя мать.

А потом продолжила рассказывать.

Рассказала, что лет примерно за пять отец превратился в этакое избалованное дитя панамского общества: акционеры компании благоволили ему как своему посланнику, боготинские сенаторы приглашали на обеды и прислушивались к его мнению, и каждый государственный чиновник, каждый представитель старой аристократии Перешейка, будь он из семейства Эррера, или Аросемена, или Аранго, или Менокаль, мечтал женить его на одной из дочерей. Рассказала, что гонораров за колонки Мигелю Альтамирано едва хватало на жизнь закоренелого холостяка, но это не мешало ему каждое утро бесплатно ухаживать за больными в колонском госпитале. «Госпиталь – самое большое здание в городе, – заметила моя памятливая мать, цитируя одно из утраченных писем. – Он даст тебе представление о здоровье населения. Но на любом пути в будущее встречаются рытвины, и здешний путь – не исключение».

Но не только это рассказала Антония де Нарваэс. Как любой романист, она приберегла самое важное напоследок.

Однажды утром Мигеля Альтамирано в сопровождении Бласа Аросемены взял на борт в Колоне «Ниспик», куттер, набитый американскими морскими пехотинцами и панамскими мачетеро[15], и доставил в Каледонскую бухту. Дон Блас Аросемена явился к отцу накануне вечером и сказал: «Соберите вещи на несколько дней пути. Завтра мы отправляемся в экспедицию». Мигель Альтамирано послушался и четыре дня спустя уже входил в Дарьенскую сельву, а с ним еще девяносто семь человек. Неделю он шел за ними следом в вечной ночи под сенью деревьев и видел, как голые по пояс мужчины прорубают дорогу мачете, а другие, белые, в соломенных шляпах и синих фланелевых рубахах, отмечают в тетрадях все, что их окружает: глубину реки Чукунаке при попытке перейти ее вброд, но и явную любовь скорпионов к парусиновым туфлям: геологический состав какого-нибудь ущелья, но и вкус жареной обезьяны, если запивать ее виски. Гринго по имени Джереми, ветеран войны Севера и Юга, одолжил моему отцу ружье, потому что ни один человек не должен оставаться безоружным в таких местах, и рассказал, что с этим ружьем он сражался при Чикамоге, где леса такие же дремучие, как здесь, а вдаль видно на меньшее расстояние, чем может преодолеть стрела. Отец, жертва своих приключенческих грез, был очарован.

Как-то вечером они разбили лагерь у отполированной индейцами скалы, покрытой иероглифами винного цвета, – те же индейцы, вооруженные отравленными стрелами и отличавшиеся такой серьезностью лиц, какой отец никогда не видел, довольно долго служили им проводниками. Отец стоял и в немом изумлении разглядывал изображение человека, поднявшего руки навстречу ягуару или пуме, и вдруг, слыша краем уха разговор между, допустим, каким-нибудь лейтенантом армии Конфедерации и маленьким ботаником в очках, почувствовал, что в этом путешествии – смысл его жизни. «Энтузиазм не давал мне уснуть», – писал он Антонии де Нарваэс. И хотя Антония де Нарваэс винила не энтузиазм, а москитов, мне показалось в ту минуту, что я понимаю отца. На листочке, давно погибшем от руки моей матери, написанном наверняка в спешке и все еще под впечатлением от экспедиции, Мигель Альтамирано изложил свое главное предназначение. «Они хотят раздвинуть землю, как Моисей раздвинул море. Хотят разделить континент надвое и осуществить старинную мечту Бальбоа и Гумбольдта. Здравый смысл и все проведенные исследования показывают, что прорыть канал между двумя океанами невозможно. Дорогая сеньора, я даю вам обет со всей торжественностью, на которую способен: я не умру, не увидев этого канала».

Господа присяжные читатели, вам, как и всей Британской империи, хорошо известен анекдот, который часто рассказывал Джозеф Конрад, вспоминая, с чего началась его страсть к Африке. Помните? Эпизод, полный неподдельного романтизма, хотя не мне тут иронизировать. Джозеф Конрад – еще ребенок, еще Юзеф Теодор Конрад Коженёвский, а карта Африки – еще белое пятно, содержимое которого – реки, горы – абсолютно неизвестно, место ясной тьмы, истинное вместилище тайн. Мальчик Коженёвский подносит палец к пустой карте и говорит: «Я туда поеду». Для меня мой отец в Панаме был тем же, чем была карта Африки для юного Коженёвского. Вот отец прорывается сквозь Дарьенскую сельву в компании безумцев, задающихся вопросом, можно ли здесь устроить канал, а вот сидит в госпитале Колона рядом с дизентерийным больным. Письма, которые Антония де Нарваэс оживила в памяти, вероятно, ошибаясь в деталях, в хронологии и именах собственных, стали у меня в голове пространством, сравнимым с Африкой моего друга Коженёвского: континентом, не содержащим, вопреки латинскому смыслу этого слова, никакого содержимого. Рассказ матери заключил в рамку жизнь Мигеля Альтамирано, но то, что находилось внутри этой рамки, превратилось с течением месяцев и лет в мое личное сердце тьмы. Господа присяжные читатели, мне, Хосе Альтамирано, был двадцать один год, когда я поднес палец к своей пустой карте и, дрожа от волнения, произнес: «Я туда поеду».

В конце августа 1876 года я, не попрощавшись с Антонией де Нарваэс, взошел на борт американского парохода «Селфридж» в нескольких лигах от дверей моего дома и повторил путь, совершенный отцом после того, как он неосмотрительно пролил свое семя. Шестнадцать лет прошло со времен последней гражданской войны, на которой либералы убивали больше, не потому что их армия была лучше или храбрее, а потому что пришел их черед. Смертоубийство между моими соотечественниками – национальная версия смены караула: оно повторяется время от времени и обычно следует правилам детской игры («теперь моя очередь командовать страной» – «нет, моя»). Так вот, в момент моего отъезда в Панаму как раз разыгрывалась очередная смена караула, и руководил ею, как водится, Ангел Истории. Я проплыл по Магдалене, оживленной попеременным движением сражающихся сторон, забитой сампанами с грузом не какао или табака, а мертвых солдат, чей гнилостный запах мешался с дымом из пароходных труб, и вышел в Карибское море у Барранкильи, и разглядел с палубы Ютовую гору и даже крепостные стены Картахены, и, возможно, допустил некую наивную мысль (например, задался вопросом, видел ли мой отец этот же пейзаж в свое время и что он при этом подумал).

Но я не мог догадываться, что в окруженном крепостными стенами картахенском порту только что побывал парусник, пришедший под французским флагом из Марселя с остановками в Сен-Пьере, Пуэрто-Кабельо, Санта-Марте и Сабанилье, и теперь он направлялся в город, известный некоторым его пассажирам как Эспинуолл, а некоторым – как Колон. Я шел в кильватере «Сент-Антуана», но не знал этого, как и того, что вечером, по прибытии в Колон, мой пароход проплыл всего в двух лигах от парусника, удобно пришвартованного в порту Баия-Лимон. Как и того, что «Сент-Антуан» совершил это плавание тайно, и в судовом журнале не осталось о нем ни единой записи, и груз он вез не законный, а контрабандный: семь тысяч винтовок для повстанцев-консерваторов, а среди контрабандистов был юноша на два года моложе меня, стюард на жалованье, застенчивый католик благородного происхождения. Фамилию его остальной экипаж выговорить не мог, а сам он уже начинал складывать у себя в голове – тоже контрабандой – все, что видел и слышал, запоминать интересные истории, распределять по полочкам персонажей. Нужно ли мне утверждать очевидное? Это был некий Коженёвский, именем Юзеф, именем Теодор, именем Конрад.

III

Джозеф Конрад просит о помощи

Да, дорогой мой Джозеф, да, я был там, в Колоне, пока вы… Мне не пришлось присутствовать лично, но, учитывая почти телепатическую природу наших отношений, невидимых нитей, поддерживающих постоянную связь между нами, это не имеет никакого значения. Почему вы не верите, мой дорогой Джозеф? Разве вы не знаете, что встречу задумал сам Ангел Истории, превосходный постановщик, опытный кукольник? Разве вы не знаете, что от судьбы не убежать? Разве сами не писали о ее вездесущности в нескольких книгах? Разве вы не знаете, что наша связь – уже часть истории, а история отличается тем, что свободна от докучливого обязательства быть правдоподобной?

Но сейчас я должен вернуться назад во времени. Сразу предупрежу, что потом забегу вперед, а после снова вернусь назад и так далее, поочередно, последовательно, упрямо. (Это плавание во времени изнурит меня, но выбора нет. Как можно вспоминать, не утомляясь воспоминанием? Иначе говоря, как телу удается нести вес памяти?) Словом, я устремляюсь назад.

Незадолго до прибытия юный Коженёвский, воспользовавшись минутой штиля, подходит к борту «Сент-Антуана» и небрежно окидывает взглядом пейзаж. В Карибском море он уже в третий раз, но никогда прежде не бывал в заливе Ураба, никогда не видел берегов Перешейка. После того, как судно проходит мимо залива и приближается к бухте Лимон, Коженёвский различает три необитаемых острова – словно три каймана в воде, нежащиеся на солнце, точнее, ловящие его лучи сквозь завесу облаков, какая бывает в это время года. Позже он спросит, и ему ответят: да, островов три, да, названия у них есть. Скажут: это архипелаг Мулаток. Скажут: Большая Мулатка, Малая Мулатка, остров Прекрасный. По крайней мере, так ему вспомнится годы спустя, в Лондоне, когда он попытается восстановить подробности путешествия… Он задастся вопросом, не изменяет ли ему память, вправду ли на Малой Мулатке он видел косматую пальму, а на Большой, как ему кто-то сказал, из склона оврага бьет прохладный источник. «Сент-Антуан» идет к порту Баия-Лимон, спускается ночь, и Коженёвский чувствует, что игры огней в море обманывают его зрение, потому что остров Прекрасный видится ему голой гладкой скалой, от которой (или это только мираж?) поднимается пар накопленного за день жара. Потом ночь поглощает сушу, и у побережья открываются глаза: с корабля видны только костры индейцев куна, но они не помогают ориентироваться, а лишь сбивают с толку и пугают.

Я тоже видел озарявшие ночь костры куна, но позвольте сказать ясно и громко: больше я не видел ничего. Ни островов, ни пальм, ни тем более дымящихся скал. Потому что в ночь моего прибытия в Колон – несколько часов спустя после юного Коженёвского – на бухту пал густой, словно суп, туман, позже уступивший место самому мощному ливню, который мне доводилось видеть к тому времени. Вода безжалостно хлестала палубу, и, честное слово, я в своем невежестве даже подумал, а не затушит ли она котлы. В довершение, немногочисленные пристани Колона были до отказа забиты судами, мы не смогли причалить и провели ночь на борту. Читатели, давайте начнем развенчивать некоторые тропические мифы: неправда, что чем дальше от земли, тем меньше москитов. Москиты панамского побережья способны, судя по той ночи, пересекать целые заливы, загоняя нерадивых пассажиров под сетки. Словом, это было невыносимо.

Наконец рассвело, и тучи москитов, и настоящие тучи рассеялись, и пассажиры, и экипаж «Селфриджа» провели день на палубе, нежась на солнце, подобно кайманам или Мулаткам, в ожидании благой вести о разрешении причалить. Но вот снова стемнело, и вернулись настоящие и прочие тучи, а пристани Колона по-прежнему были переполнены, словно матросский бордель. На третий день нас воскресили. Небо чудесным образом просохло, и в час вечерней прохлады (а это роскошь) «Селфриджу» нашлась койка в борделе. Пассажиры и экипаж хлынули на берег, как ливень, и я впервые ступил на территорию моего проклятия.

Я приехал в Колон, потому что мне сказали, что там я найду своего отца, знаменитого Мигеля Альтамирано, но как только моя пованивающая нога в сыром задубелом сапоге шагнула в шизофренический город, все благородные классические мотивы – Эдип и Лай, Телемах и Одиссей – отправились к черту. Не мне в моем почтенном возрасте приукрашивать действительность: когда я окунулся в городской гвалт, Поиски Отца стали наименее важным делом. Признаюсь, я отвлекся, да, отвлекся. Я позволил Колону отвлечь меня.

Первое впечатление: город показался мне слишком маленьким для масштабов собственного хаоса. Змея железнодорожных путей лежала метрах в десяти от бухты и, казалось, готова была скользнуть в воду исчезнуть в глубине при малейшем землетрясении. Грузчики перекрикивались, не понимая друг дружки, но это их, по-видимому, не волновало: вавилонское разноязычие, о котором упоминал отец, никуда не делось, а жило и процветало на пристанях у железной дороги. Я подумал: «Это и есть мир». Отели не принимали постояльцев, а охотились за ними; в американских салунах пили виски, играли в покер, беседу заменяли перестрелкой; кругом – притоны ямайцев, мясные лавки, управляемые китайцами, а посредине – частный дом старого железнодорожника. Мне едва сравнялось двадцать один, дорогой читатель, и длинная черная коса китайца, который с прилавка продавал мясо, а из-под прилавка – спиртное матросам, или витрина ломбарда Maggs & Oates на главной улице, полная драгоценностей таких размеров, каких я никогда не видел, или антильская сапожная лавка, где плясали соку, были для меня все равно что приоткрытые двери в беспорядочный великолепный мир, намеки на бесчисленные соблазны, долгожданные письма из Гоморры.

В тот вечер я впервые сделал то, что впоследствии повторил через много лет на другом континенте: прибыл в незнакомый город и стал искать гостиницу на ночь. Признаюсь, я не слишком всматривался, и меня не испугало, что хозяин (или служащий) за стойкой одной рукой протягивал мне журнал постояльцев, а в другой держал винчестер. В том же странном очаровании духа я снова вышел на улицу и, огибая запряженные мулами повозки, а также мулов и повозки по отдельности, добрался до двухэтажного салуна. Над деревянной вывеской, на которой значилось: General Grant, развевалось звездно-полосатое знамя. Я облокотился на стойку, заказал то, что пил человек рядом, но отвернулся прежде, чем усатый бармен успел налить мне виски: зал салуна и клиенты являли собой интереснейшее зрелище.

Я увидел двух гринго, дерущихся с тремя панамцами. Увидел шлюху, которую все называли Француженкой, – бедра, раздавшиеся оттого, что по ним на свет выбрался не один ребенок, усталые груди, горечь в линии рта, гребень набекрень в волосах, – и вообразил, что когда-то она совершила ошибку, приехав в Панаму с мужем, незадачливым искателем приключений, который вскоре пополнил статистку колонского госпиталя. Увидел группу матросов, верзил в открывающих грудь темных вязаных блузах. Они собрались вокруг Француженки и уламывали на ее языке, настойчиво, но не без учтивости, и я увидел, почувствовал, что она наслаждается этим необычным, давно забытым ощущением: мужчина обращается к ней с неким подобием уважения. Увидел, как вошел возница и попросил собравшихся помочь ему стащить дохлого мула с путей; увидел, как несколько американцев взглянули на него из-под шляп с узкими полями, закатали сальные рукава и отправились с ним.

Все это я увидел.

Но кое-чего другого не увидел. А то, чего мы не видим, имеет обыкновение сильнее всего на нас влиять. (Это изречение продиктовано Ангелом Истории.)

Я не увидел, как низенький человечек, похожий на нотариуса или на мышь, подошел к стойке и попросил внимания пьющих. Не услышал, как он на ломаном английском рассказывает, что купил два билета на утренний поезд до города Панама, но днем его маленький сын умер от холеры, и теперь он хочет получить обратно пятьдесят долларов за билеты, чтобы ребенка не схоронили в общей могиле. Я не увидел, как капитан французов попросил человечка повторить рассказ, чтобы убедиться, что правильно понял, не увидел, в какой момент один из моряков под началом капитана, коренастый мужчина лет сорока, пошарил в кожаной сумке, подошел к капитану и вложил ему в руку деньги, равные цене двух билетов, в американских купюрах, перевязанных бархатной ленточкой. Вся операция продлилась не дольше, чем пьется стакан виски (я, занятый своим стаканом, ничего этого не увидел). Но в тот краткий миг что-то проплыло рядом со мной, почти дотронулось… Постараемся найти подходящую метафору: крыло судьбы коснулось моего лица? Призрак будущих встреч, дарованный нам Чарльзом Диккенсом? Нет, лучше уж скажу как было, без лишних метафор. Читатели, пожалейте меня или посмейтесь, если хотите: я не видел этой сцены, она прошла мимо меня, и, соответственно, я не узнал, что произошло. Я не узнал, что капитана звали Эскарра и был он капитаном «Сент-Антуана». Но это бы полбеды: я также не узнал, что его правую руку, коренастого сорокалетнего мужчину, звали Доминик Червони, а среди прочего экипажа, сопровождавшего их в ту ночь безудержного веселья и важных сделок, был и молодой стюард; он рассеянно наблюдал за происходящим, и звали его Юзеф Коженёвский, а через много лет рассеянный наблюдатель – уже не под фамилией Коженёвский, а под псевдонимом Конрад – использует этого моряка – уже не под фамилией Червони, а под прозвищем Ностромо – для целей, которые впоследствии его прославят… «Даже циклоп не мог бы тягаться с Домиником Червони, Улиссом с острова Корсика», – напишет годы спустя зрелый и преждевременно ностальгирующий романист. Конрад восхищался Червони, как любой ученик восхищается учителем; Червони, со своей стороны, взял на себя роль покровителя юного неопытного поляка в общих приключениях. В этом и состояла суть их отношений: Червони отвечал за воспитание чувств начинающего моряка и контрабандиста-дилетанта. Но в тот вечер я так и не узнал, что Червони – это Червони, а Конрад – это Конрад.

Я тот, кто не видел.

Я тот, кто не знал.

Я тот, кто не присутствовал.

Да, вот кто я такой: анти-свидетель.

Список того, что я не видел и не узнал, куда длиннее: я мог бы заполнить несколько листов и озаглавить их «То, что со мной случилось, а я не заметил». Я не знал, что, купив билеты, капитан Эскарра и его экипаж вернулись на «Сент-Антуан» отдохнуть пару часов. Не знал, что перед рассветом Червони нагрузил четыре шлюпки и с шестью гребцами (в том числе Коженёвским) вернулся в порт примерно в то время, когда я, не пьяный, но слегка пошатывающийся, вышел из General Grant. Я еще долго бродил по людным улицам Эспинуолла-Колона-Гоморры, а Доминик Червони швартовал четыре шлюпки у причалов железной дороги; там, в полутьме, его ждали грузчики, и пока я возвращался в гостиницу, намереваясь проснуться пораньше и начать Поиски Отца, грузчики принимали таинственные ночные ящики, проносили их под арками склада, устанавливали в вагонах состава, идущего в город Панама (и слышали при этом металлическое позвякивание стволов и стук дерева, но не задавались вопросом – что там, да для кого, да куда отправится), и укрывали парусиной на случай внезапного ливня, каковой являлся чуть ли не визитной карточкой Перешейка.

Все это прошло мимо меня, едва затронув. Если выразиться высоким стилем: ангел крылом коснулся меня и т. д. Если выразиться низким: я все проморгал. Мысль о том, что я мог бы там быть, хоть и не был, не утешает, поскольку не дает никаких прав. Если бы несколько часов спустя я не дрых на неудобной гостиничной койке, а выглянул с балкона, то увидел бы, как Червони и Коженёвский, Улисс с Корсики и Телемах из Бердичева, садятся в последний вагон по билетам, купленным накануне у несчастного, похожего на мышь мужчины из салуна. Если бы я простоял на балконе до восьми утра, то увидел бы, как контролеры в надежно надвинутых шляпах идут из вагона в вагон и пунктуально объявляют, что поезд отправляется, учуял бы дым паровоза и услышал его вопль. Вагоны потянулись бы прямо у меня под носом, увозя среди прочих Червони и Коженёвского, а в товарном, чуть позади – тысячу двести девяносто три игольчатых казнозарядных винтовок Шасспо, которые переплыли Атлантический океан на борту «Сент-Антуана» и сами могли бы рассказать не одну увлекательную историю.

Да, господа присяжные читатели, в моем демократичном повествовании вещи тоже имеют голос, и нужно дать им слово (к каким только уловкам не приходится прибегать бедному повествователю, чтобы рассказать то, чего он не знает, чтобы заполнить пустоты чем-то интересным…). Я спрашиваю: если бы, вместо того чтобы храпеть у себя в комнате и в преддверье чудовищной мигрени, я спустился бы к вокзалу, смешался с толпой пассажиров, проник в товарный вагон и стал допытываться у любой случайно выбранной для удовлетворения моего безграничного любопытства винтовки Шасспо, какую историю она бы мне поведала? В некоем конрадовском романе, название которого у меня нет охоты припоминать, некий манерный персонаж, некий креол, воображающий себя парижанином[16], говорит: «Да что я знаю о винтовках?» А я зайду с другой стороны и задам (простите мою скромность) куда более интересный вопрос: что знают винтовки о нас?

Шасспо, привезенную Коженёвским в колумбийские края, сделали на заводе в Тулоне в 1866 году. В 1870 году ее взяли на вооружение для битвы при Вейсенбурге, и солдат Пьер-Анри Дефург, сражавшийся под командованием генерала Дуэ, метко стрелял из нее в Бориса Зеелера (1849 года рождения) и Карла-Хайнца Вальдраффа (1851 года рождения). Самого Пьера-Анри Дефурга ранили из винтовки Дрейзе, после чего он покинул театр военных действий; в госпитале он получил известие о том, что его невеста мадемуазель Анриетт Арно (1850 года рождения) разорвала помолвку и намерена выйти замуж за месье Жака-Филиппа Ламбера (1820 года рождения), предположительно, по расчету. Пьер-Анри Дефург проплакал двадцать семь ночей кряду, а потом вставил дуло (11 миллиметров) винтовки Шасспо в рот, коснулся дулом небного язычка (7 миллиметров) и спустил курок (10 миллиметров).

Шасспо досталась Альфонсу Дефургу, кузену Пьера-Анри, и тот, вооруженный ею, защищал Марс-ла-Тур. В ходе сражения Альфонс сделал семнадцать выстрелов и ни разу не попал в цель. Тогда капитан Жюльен Роба выхватил (довольно грубо) у него винтовку и со стен крепости Меца попал из нее в кавалеристов Фридриха Штрекера, Иво Шмитта и Дитера Дорештайна (все 1848 года рождения). Воодушевленный этим капитан Роба рванулся на передовую, в течение пяти часов отражал атаки двух прусских полков и был убит выстрелом из винтовки Снайдера – Энфилда. Никто так и не смог понять, откуда взялась винтовка Снайдера – Энфилда у прусака из Седьмого кирасирского полка (Георга Шлинка, 1844 года рождения).

В битве при Сен-Прива Шасспо переходила из рук в руки сто сорок пять раз, а стреляли из нее пятьсот девяносто девять раз, из которых сто девяносто семь обернулись смертельным ранением, сто семьдесят один – несмертельным, а двести тридцать один не достигли цели. В какой-то момент между 14:10 и 19:30 ее бросили в траншее. Жан-Мари Рэ (1847 года рождения), воевавший под командованием генерала Канробера, встал на место убитого стрелка у митральезы и сам был вскоре застрелен. После битвы Шасспо снова пустили в дело, уже при Седане: там она, как и Наполеон III, потерпела поражение и оказалась в плену, с той лишь разницей, что Наполеон III уехал в Англию, а Шасспо верно послужила Конраду Дерессеру (1829 года рождения), капитану Одиннадцатого артиллерийского полка прусской армии, при осаде Парижа. В руках у Дерессера она побывала в Зеркальном зале Версальского дворца и присутствовала при провозглашении Германской империи, за спиной у Дерессера оглядывала интерьеры эпохи Людовика XIV и ловила красноречивые взгляды мадам Изабель Лафури, у ног Дерессера лежала в лесах за дворцом и наблюдала, как бедра капитана отвечают на эти взгляды. Несколько дней спустя Дерессер поселился в занятом немцами Париже, а мадам Лафури, в качестве оккупированной территории, начала оказывать ему регулярные услуги (29 января, 12 февраля, 13 февраля, 2 марта, 15 марта в 18:30 и 18:55, 1 апреля). Второго апреля в комнату Дерессера на рю де л’Аркад внезапно вламывается месье Лафури. Третьего апреля Дерессер принимает секундантов месье Лафури. Четвертого апреля Шасспо ждет в сторонке, пока месье Лафури и капитан Дерессер берут в руки револьверы Галана (изготовлены в 1868 году в Бельгии). Оба револьвера выстреливают, но пуля (10,4 миллиметра) попадает только в Дерессера, который валится на землю и растягивается во весь рост (1750 миллиметров). Пятого апреля 1871 года месье Лафури продает винтовку противника на черном рынке, что никак нельзя назвать благородным поступком.

После чего Шасспо исчезает на пять лет, два месяца и двадцать один день. Но в конце 1876 года ее вместе с еще тысячей двумястами девяноста двумя винтовками, также ветераншами Франко-прусской войны, покупает Фредерик Фонтен. Ни для кого не секрет, что Фонтен работает в интересах предприятия «Делестан и сыновья», владеющего флотом парусников с припиской в Марселе. Кроме того, он – подставное лицо месье Делестана, аристократа, не гнушающегося банковским делом, фанатичного консерватора, ностальгирующего монархиста и истового католика радикального толка. Месье Делестан решает отправить винтовки в одном любопытном направлении. Проведя четырнадцать дней и ночей на складе в марсельском Старом порту, наша Шасспо переносится на один из парусников упомянутой компании – «Сент-Антуан».

Плавание через Атлантику проходит без происшествий. Место следующей якорной стоянки – Баия-Лимон, Панама, Соединенные Штаты Колумбии. Шасспо на шлюпке переправляют на склад у железной дороги (об этом я уже упоминал). В товарном вагоне № 3 (а об этом не упоминал) она преодолевает путь от Колона до города Панама, где становится предметом подпольной сделки. Только что стемнело. На рынке Плайя, под навесом, среди банановых гроздьев встречаются стюард-поляк Юзеф Теодор Конрад Коженёвский, авантюрист-корсиканец Доминик Червони, генерал-консерватор Хуан Луис Де ла Пава и переводчик Леовихильдо Торо. Пока генерал Де ла Пава вручает сумму, о которой договорился при участии многих посредников с «Делестаном и сыновьями», Шасспо и тысячу двести девяносто две ей подобных доставляют на деревянных, запряженных мулами повозках на борт парохода «Элена», прибывшего вдоль тихоокеанского побережья из Калифорнии, с остановкой в Никарагуа, и отправляющегося в Лиму, Перу. Несколько часов спустя, уже на «Элене», генерал Де ла Пава напивается и с криками: «Смерть правительству! Смерть президенту Акилео Парре! Смерть треклятой Либеральной партии!» производит шесть выстрелов в воздух из револьвера Смит-Вессон третьей модели, купленного в Панаме у калифорнийского золотоискателя (Бартоломью Дж. Джексона, 1834 года рождения). Двадцать четвертого августа пароход заходит в порт города Буэнавентура на тихоокеанском побережье Колумбии.

На спинах мулов – мулы эти, бывает, бредут по два-три дня без отдыха, и один из них околевает, поднимаясь в горы, – контрабанда покрывает трудный путь от Буэнавентуры до Тулуа и прибывает под присмотром генерала Де ла Павы к Лос-Чанкос. Тридцатого августа, ближе к полуночи, мирно спящий в палатке генерал Хоакин Мария Кордоба, которому предстоит руководить сражением против чудовищных безбожников-либералов, просыпается от грохота повозок и стука мульих копыт. Он поздравляет Де ла Паву, а потом заставляет своих генералов встать на колени и помолиться о семействе Делестан, причем фамилию они произносят попеременно «Делестон», «Колестон» и «Дель Осталь». А через несколько минут уже и все четыре тысячи сорок семь солдат армии консерваторов взывают к Святому Сердцу Иисусову, заверяют, что уповают на Него, и просят вечного здравия для марсельских крестоносцев, далеких благодетелей. На следующее утро, после долгих лет бездействия на благородных театрах военных действий, наша Шасспо попадает в руки Руперто Абельо, мужа сестры приходского священника из Буги, и снова начинает стрелять.

В 6:47 пуля из нее пробивает горло Венсеслао Серрано, ремесленнику из Ибаге. В 8:13 еще одна пуля входит в правую ляжку Сильвестре Э. Варгаса, рыбака из Ла-Дорады, и сбивает его с ног, а в 8:15, после неудачной попытки Абельо перезарядить винтовку, ее штык утопает в грудной клетке того же Варгаса, между вторым и третьим ребром. В 9:33 выстрел Шасспо пробивает правое легкое Мигеля Карвахаля Котеса, изготовителя чичи, а в 9:54 сносит затылок Матео Луису Ногере, молодому журналисту из Попаяна, который мог бы написать великие романы, проживи он дольше. Шасспо убивает Агустина Итурральде в 10:12, Рамона Москеру в 10:29, Хесуса Марию Сантандера в 10:56. В 12:44 Висенте Ногера, старший брат Матео Луиса и первый читатель его первых стихов – «Элегии моему ослу» и «Бессмертного ликования», – который три часа преследовал Руперто Абельо по всему полю боя, ослушавшись приказов генерала Хулиана Трухильо и подведя себя под военный трибунал, позже оправдавший его, укрывается за телом Вараввы, своего убитого скакуна, и оттуда стреляет. Стреляет не из винтовки Спенсера, выданной ему перед битвой, а из Ремингтона 20 калибра, которое обычно брал с собой отец на охоту в долине реки Каука. Пуля пробивает левое ухо Руперто Абельо, дробит хрящ, разрывает скулу и выходит через глаз (зеленого цвета, предмет семейной гордости). Абельо умирает мгновенно, Шасспо остается лежать в траве, между двумя коровьими лепешками.

Помимо Абельо, при Лос-Чанкос погибают две тысячи сто семь солдат-консерваторов, многие из которых были вооружены контрабандными Шасспо. Тысяча триста тридцать пять солдат-либералов погибают от контрабандных пуль из этих винтовок. Обходя поле боя в составе войска-победителя, молодой Фидель Эмилиано Сальгар, бывший раб генерала Трухильо, подбирает нашу Шасспо и не расстается с ней, пока идет наступление через весь штат Антиокия. Битва при Лос-Чанкос, одна из самых кровавых в гражданской войне 1876 года, оставила глубокий след в душе Сальгара и глубокую дыру в его левой кисти (проделанную ржавым штыком Марселиано Хименеса, пеона[17]). Будь Сальгар французским поэтом, он, несомненно, написал бы сонет и назвал его «L’ennui de la guerre»[18]. Но он не поэт и не француз, и потому не находит способа выплеснуть невероятное напряжение последних дней и отогнать назойливые образы всех увиденных им трупов. Сальгар начинает разговаривать сам с собой и однажды ночью, убив часового (Эстанислао Акосту Гонсалеса, 1859 года рождения) тем же штыком Шасспо, что проткнул Сильвестре Э. Варгаса, всем своим видом и поступками дает понять окружающим, что сошел с ума.

Жизненный путь Шасспо завершается вскоре после этого.

Удобно лежащая в руке винтовка позволяет Сальгару запугать однополчан, от чего он получает удовольствие (наслаждаясь как бы маленькой местью). Многие из них предпочитают оставить его в покое, несмотря на очевидную опасность, которую являет собой неуравновешенный вооруженный человек среди военных. Просто масштаб его безумия не виден извне. Вечером 25 сентября батальон, а с ним Сальгар и его винтовка, преодолев штат Антиокия, выходят к реке Атрато и отвоевывают тем самым часть земель у консерваторов. Ночь застает их на асьенде Мирафлорес. Босой и голый по пояс Сальгар наставляет винтовку на генерала Ансоатеги, спавшего в своей палатке, и ведет его к реке, где сталкивает на воду каноэ; при этом он не убирает штык из-под ребер у генерала, но глазами водит в разные стороны совершенно бессмысленно, будто сломанная кукла. Не успевает каноэ отойти и на десять метров, как на берег выскакивает генеральская охрана и берет Сальгара на мушку. Погруженный в свои туманные мысли, Сальгар поднимает нашу Шасспо, прицеливается генералу в голову и последним выстрелом пробивает череп прежде, чем солдаты на берегу успевают что-то сделать. Потом они, чьи имена уже не важны, открывают огонь.

Пули разных калибров поражают Сальгара в разных местах: пронзают оба легких, щеку и язык, раздрабливают колено и вновь открывают почти затянувшуюся рану на левой руке, сжигая нервы, обугливая связки, проносясь по запястному каналу, как корабль несется по каналу обычному. Шасспо на секунду взлетает в воздух и падает в бурные воды Атрато, погружается и, прежде чем уйти на дно, проплывает несколько метров по течению. Следом за ней спиной падает в реку человек (69 килограммов), который был рабом и свободным уже не станет.

В ту минуту, когда Фидель Эмилиано Сальгар ложится на песчаное дно, напугав при этом ската и получив укол хвостом, – хоть мертвое тело и не чувствует боли, ткани не сокращаются под действием яда, мышцы не сводит судорогой, кровь не мутнеет, – начинающий моряк Коженёвский бросает с борта «Сент-Антуана» последний взгляд на береговую линию порта Сен-Пьер на острове Мартиника. Вот уже несколько дней, как он, выполнив миссию по доставке оружия-для-победы-над-либералами, покинул Колон и территориальные воды Соединенных Штатов Колумбии. И раз уж эта глава у нас посвящена тому, чего персонажи не знают, я должен перечислить, чего не знает в ту минуту Коженёвский.

Он не знает имен и возрастов тысячи трехсот тридцати пять жертв контрабандных Шасспо. Не знает даже, что было тысяча триста тридцать пять жертв. Не знает, что контрабанда оказалась бессмысленной, поскольку либеральное и масонское правительство выиграло войну против католиков-консерваторов и надо дождаться следующей – или той же самой, но слегка видоизменившейся – войны, чтобы последние взяли верх. Не знает, что подумает месье Делестан, когда узнает об этом и будет ли вновь вмешиваться в подобные крестовые походы. Не знает, что много лет спустя желтая газетенка под названием La Justicia выдумает абсурдную версию его пребывания на побережье Колумбии: согласно этой версии, Коженёвский берет всю операцию на себя и продает оружие некоему Лоренсо Дасе[19], эмиссару либерального правительства, который потом заявит, что «потерял» винтовки, после чего продаст уже повстанцам-консерваторам «вдвое дороже». Коженёвский даже не знает, кто такой этот Даса, и по-прежнему смотрит в своем неведении на Мартинику. Он не знает, что береговая линия Сен-Пьера вскоре навсегда изменится, по крайней мере для него, ибо этот город, известный как «Старый Париж», будет стерт с лица земли примерно через четверть века, полностью уничтожен как нежелательный исторический факт (но не время еще говорить об этой катастрофе). Не знает, что несколько часов спустя, на пути от Сент-Томаса к Порт-о-Пренсу, познакомится с силой Восточного ветра и Западного ветра, а годы спустя напишет об этой ужасающей силе[20]. Между Порт-о-Пренсом и Марселем ему исполнится девятнадцать, и он не знает, что дома его ожидает самая трудная череда событий за всю его юность, череда, которая завершится для него выстрелом в сердце.

И пока на борту «Сент-Антуана» празднуют день рождения и Червони обнимает именинника и поет ему песни, на другом корабле в других краях происходит нечто другое (точнее так: имеют место некоторые соответствия). Представляю вам «Лафайет», французский пароход под вест-индийским флагом, которому суждено сыграть огромную роль в нашей маленькой трагедии. На борту лейтенант Люсьен Наполеон Бонапарт Уайз, внебрачный сын знаменитой (в худшем смысле) матери и неизвестного (в единственно возможном смысле) отца, готовится, дорогие читатели, отправиться в экспедицию. Его задача состоит в том, чтобы найти в Дарьенской сельве наилучший маршрут для межокеанского канала, того самого, что многие – в Париже, в Нью-Йорке, даже в Боготе – уже начали называть «этот чертов канал». Говорю сразу как есть: по причинам, которые вскоре станут очевидными, по причинам, которые невозможно свести к золотой клетке одной красивой фразы, в ту минуту к черту пошла вся моя жизнь, не говоря уже о канале.

Хронология – дикий конь; читатель не знает, каких нечеловеческих трудов мне стоило привести свой рассказ в более или менее упорядоченный вид (и не исключено, что попытка таки провалилась). Мои трудности с диким конем заключаются в одном. Понимаете, с течением лет и в ходе размышлений над темами этой книги я убедился в том, что, несомненно, всем и так известно: все истории в мире, все истории, которые мы знаем, и рассказываем, и вспоминаем, все истории, которые по какой-то причине нам важны и которые незаметно для нас складываются в исполинскую фреску Большой Истории, все они соприкасаются, сближаются, пересекаются, ни одна не существует сама по себе. Как бороться с этим в линейном повествовании? Боюсь, что никак. Вот мое скромное открытие, урок, извлеченный за долгие годы взаимодействия с миром: умолчание есть выдумка, ложь строится на несказанном, а поскольку я хочу рассказывать правду, то мое прожорливое повествование будет включать в себя всё, все истории, маленькие и большие, какие только поместятся в его пасть. Так вот, в дни, предшествовавшие отплытию «Лафайета», произошла одна такая история: встреча двух мужчин. Встретились они в нескольких метрах от колонского порта, а значит, и от Уайза и его людей. В следующей главе, если я доживу, если рука еще будет в силах держать перо, я сосредоточусь на этой встрече. (В моем возрасте, примерно том же, что у умершего романиста, поляка по рождению и более морехода, нежели писателя, не следует много планировать заранее.)

Но прежде, повинуясь особому порядку фактов в моем рассказе, порядку, который я, всевластный повелитель своего опыта, решил установить, чтобы рассказ был понятнее для вас, я должен заняться другим делом, точнее, другим человеком. Назовем его проводником, назовем его посредником. Мне кажется, это очевидно: если я намерен посвятить столько страниц моей встрече с Джозефом Конрадом, просто необходимо объяснить, что за человек виноват в нашем знакомстве, кто он, автор моего несчастья, покровитель грабежа.

Но о грабеже говорить пока рано.

Вернемся, читатели, в 1903 год. Место действия – некий причал на Темзе: пассажирский пароход прибыл из карибского порта Барранкилья в неспокойной Республике Колумбия. На берег сходит пассажир, весь багаж которого составляет один небольшой саквояж с одеждой и прочими личными вещами, подходящий скорее тому, кто собирается провести вдали от дома две недели, а не тому, кто уже никогда не вернется на родину. Скажем, это багаж не эмигранта, но путешественника, и даже не из-за своего малого размера, а из-за того, что владелец сам пока не знает, что прибыл навсегда. Из того первого вечера в Лондоне я помню только детали: рекламный листок, вложенный мне руку чьей-то темной рукой прямо у причала, с описанием услуг и достоинств отеля Trenton’s, Бриджуотер-сквер, Барбикан; деньги, что пришлось заплатить сверху – за использование электричества и за чистку ботинок; бесплодные переговоры с ночным портье, от которого я требовал специального тарифа со включенным завтраком, хотя документы у меня были не американские и не колониальные. Воспоминания следующего дня: карманная карта, купленная за два пенса, складная, с обложкой цвета желчи; тост с джемом и две чашки какао, выпитые в отеле, пока я искал среди белых и желтых улиц на карте адрес, записанный в моем журналистском блокноте. Автобус довез меня до Бейкер-стрит, я срезал путь через Риджентс-парк и под голыми деревьями, по дорожкам в лужах тающего снега дошел до нужной мне улицы. Дом отыскался сразу.

У меня все еще хранится эта карта: ее тонкий корешок сожрала моль, по волокнистым листкам можно изучать биологию грибков. Но предметы говорят со мной, диктуют свою волю, ругают меня, если я лгу, а если не лгу, охотно соглашаются служить уликами. Так вот, первое, о чем желает рассказать эта карта, негодная, устаревшая (Лондон меняется каждый год), – это встреча с упомянутым посредником. Кто же он, этот Сантьяго Перес Триана, знаменитый колумбийский бизнесмен, а позднее – полномочный посол при испанском и британском королевских дворах? Кто этот человек, один из тех, кому в Колумбии выпадает нести отвратительный и опасный груз – груз политической жизни? Мой ответ многим из вас покажется любопытным: неважно – кто. Важен не он сам, а моя версия его жизни, роль, которую он, по моему желанию, должен сыграть в рассказе о моей жизни. Так что прямо сейчас я воспользуюсь прерогативами повествователя, займу положение всевидца и в который раз проникну в голову – и в биографию – другого человека.

(Да, дорогие возмущенные читатели: чужая жизнь, даже если это жизнь одного из самых выдающихся колумбийских политиков, подчинена моей воле рассказать о ней так, а не иначе. Здесь я изложу свою версию, и она, таким образом, станет для вас единственной. Может, я нагло преувеличиваю, искажаю, вру и клевещу? Вам этого никогда не узнать.)

В те годы всякий колумбиец, прибывавший в Лондон, обязательно попадал в дом Сантьяго Переса Трианы на Авеню-роуд, 45. Перес Триана, сын бывшего президента, тайный сочинитель детских сказок, жертва политической опалы и тенор-любитель, смахивавший лицом на жабу, приехал в город за несколько лет до меня и властвовал там, рассказывая смешные истории на четырех языках, за столом, устроенным на манер концертного зала: ужины или собрания в его викторианском салоне всегда превращались в чествование самого себя, в лекции, призванные продемонстрировать талант афинского оратора задолго до того, как произносимые речи прославили его в гаагских судах. Вечер в гостиной или в специальной комнате, где пили кофе, всегда проходил одинаково: Перес Триана снимал очки в круглой оправе, закуривал сигару, поправлял галстук-бабочку, пока чашки его узкой публики наполнялись до краев, и начинал говорить. Он рассказывал про свою жизнь в Гейдельберге, или про мадридскую оперу, или про книги Генри Джеймса, или про дружбу с Рубеном Дарио и Мигелем де Унамуно. Мог внезапно начать декламировать собственные стихи: «Не одно надгробье хранит мои тайны…», или: «Я слышал, как стонут толпы…» И гости, политики-либералы или почтенные предприниматели из числа боготинской буржуазии, хлопали, как дрессированные тюлени. Перес Триана скромно склонял голову, закрывал глаза, похожие на щелки старых копилок, жестом пухлой руки велел гостям смолкнуть, словно бросал тюленям парочку сардин. И не теряя времени переходил к следующей истории, к следующему стиху.

Но по ночам, когда все разъезжались, Переса Триану обволакивал далекий, почти ласковый страх, одомашненный, но все равно ужасный зверь, который не уходил даже спустя столько лет. Это было совершенно конкретное физическое ощущение: беспокойство в животе, какое бывает незадолго до того, как почувствуешь голод. Когда на него накатывало, он первым делом шел убедиться, что Гертруд спит, потом выходил из темной спальни в зеленом халате и домашних кожаных туфлях, спускался в библиотеку и зажигал там все лампы. В окне чернело пятно, которому утром предстояло превратиться в Риджентс-парк, но Перес Триана не любил смотреть на улицу – разве что на светлый прямоугольник на сумрачной мостовой и успокаивающее присутствие в этом прямоугольнике собственного растрепанного силуэта. Он устраивался за письменным столом, открывал деревянный ящик с подвижными внутренними перегородками, доставал несколько чистых листов и конвертов «перфексьон» и писал длинные, неизменно торжественные письма, в которых интересовался, как идут дела в Колумбии, кто еще погиб в последней гражданской войне, что на самом деле происходит в Панаме. Вести приходили к нему в американских конвертах – из Нью-Йорка, Бостона, даже из Сан-Франциско. Это был, все знали, единственный способ обойти цензуру. Перес Триана, как и его корреспонденты, понимал, что адресованное ему письмо могут легко вскрыть и прочесть власти, что, если эти власти сочтут нужным, письмо затеряется и даже, возможно, доставит немалые неприятности отправителю. Так что его боготинские друзья от руки копировали все новости и получали конверты с американскими марками, конверты, в которых прятались написанные изящным почерком изгнанника послания. Один из самых частых вопросов в этих подпольных письмах звучал так: «Думаете, мне уже можно вернуться?» – «Нет, Сантьяго, – отвечали друзья, – пока еще нельзя».

Господа присяжные читатели, позвольте провести очень краткий урок колумбийской политики, чтобы подытожить написанное выше и подготовить вас к следующим страницам. Самое главное событие в истории моей страны, как вы, наверное, уже и сами догадываетесь, – это не рождение Освободителя, не обретение независимости и вообще ни одна из этих глупостей из школьного учебника. И не катастрофа индивидуального масштаба, какие, бывает, определяют судьбу других стран: никакой Генрих не женился ни на какой Болейн, никакой Бут не застреливал никакого Линкольна. Нет, момент, который стал решающим для хода колумбийской истории, был, как водится в этой стране филологов, грамматистов и кровавых диктаторов, переводящих «Илиаду», соткан из слов. Точнее, из имен. Двойное крещение, случившееся точно неизвестно когда в XIX веке. Родители двух толстощеких и уже избалованных младенцев, двух мальчишек, с самого рождения пахнущих блевотиной и жидким дерьмом, договорились, что того, который поспокойнее, будут звать Консерватором. А второго (который плакал чаще) – Либералом. Дети росли и размножались в постоянном соперничестве, и поколения соперников сменяли друг друга с энергией кроликов и упорством тараканов… и в августе 1893 года в рамках этого позорного процесса бывший президент-либерал Сантьяго Перес Маносальбас, человек, некогда завоевавший уважение генерала Улисса Гранта, был бесцеремонно выдворен из страны консервативным режимом Мигеля Антонио Каро. Его сын, Сантьяго Перес Триана, унаследовал статус персоны нон грата, как наследуют преждевременную лысину или крючковатый нос.

Возможно, не лишне будет пройтись по этим событиям, поскольку я не забываю, что не все мои читатели имеют счастье быть колумбийцами. Сгубили бывшего президента-либерала скандальные колонки, которые он писал для газеты El Relator, настоящие глубинные бомбы, в мгновение ока подорвавшие и потопившие бы любое европейское правительство. El Relator был любимым детищем семьи – органом печати, созданным специально для того, чтобы сбросить консерваторов, которые, не желая быть сброшенными, закрыли его посредством откровенно тиранских декретов. Впрочем, этим дело не кончилось: бывший президент Перес – набрякшие веки, густая, полностью скрывающая рот борода – тайно собирал журналистов-заговорщиков у себя дома на Шестой каррере в Санта-Фе-де-Богота. И пока на противоположной стороне улицы консерваторы молились на мессе в церкви Вышитого образа Богоматери, в гостиной у Переса сидели главные редакторы El Contemporáneo, El Tábano, El 93 и прочих газет, закрытых по обвинению в поддержке анархистов и подготовке гражданской войны.

Теперь нужно сказать следующее: колумбийская политика, господа присяжные читатели, – любопытная игра. За словом «устремление» стоит слово «каприз», за словом «решение» – «истерика». Дело, которое нас интересует, развивалось именно по этим простым правилам, да к тому же так быстро, как бывает только с недоразумениями… В начале августа Мигель Антонио Каро, верховный капризун нации, услышал, что El Relator готов смягчить свою позицию, если его снова откроют. Эта новость отдает победой: не имеющие себе равных по строгости законы цензуры, введенные в так называемую эпоху консервативной Регенерации, одержали верх над бунтарской писаниной безбожников-либералов. Так думает Каро, но на следующее же утро El Relator выводит его из заблуждения: в нем публикуется одна из самых ожесточенных инвектив, когда-либо направленных против консервативной Регенерации. Президент Каро, естественно, чувствует себя обманутым. Ему никто ничего не обещал, но в его мире, маленьком частном мирке, состоящем из латинских классиков и глубокого презрения ко всему, с чем он не согласен, произошло ужасное: реальность не прогнулась под его фантазии. Президент бьет ручками и ножками, в ярости бросается на пол дворца Сан-Карлос, швыряется погремушкой, ноет, рыдает и отказывается доедать обед… а реальность остается прежней: El Relator все так же существует и все так же враждебен ему. Люди, находящиеся в ту пору рядом с ним, слышат от него, что Сантьяго Перес Маносальбас, бывший президент Колумбии, – лжец, клоун, человек без чести. Слышат, как он, уверенно, словно оракул, предсказывает: проклятый либерал, не знающий ни Бога, ни Родины, приведет страну к гражданской войне, и единственный способ избежать этого – выдворение. Окончательный указ об изгнании публикуется 14 августа.

Разумеется, Сантьяго Перес—старший, исполнил предписание – смертная казнь для отказавшихся уезжать была в Колумбии времен Каро делом обычным – и отправился в Париж, любимое место назначения высокопоставленных латиноамериканских буржуа. После первых угроз Сантьяго Перес—младший попытался выехать из страны: добраться из Боготы до реки Магдалена и сесть в порту Онды на первый пароход до Барранкильи, а оттуда переместиться в Европу. «По правде говоря, я не чувствовал себя в опасности, – рассказывал он мне много лет спустя, когда наши отношения уже допускали такой тон и такие признания. – Я уезжал из Колумбии, потому что после того, как поступили с моим отцом, не мог там дышать; я уезжал, чтобы по-своему наказать мою страну за неблагодарность. Но попав в Онду, отвратную, невыносимо знойную деревушку, где живет полтора человека, я понял, что ошибался». Лондонскими ночами Пересу Триане по-прежнему снилось, что его вновь задерживают в Онде полицейские, вновь сажают в Слепую – самую страшную тюрьму на всей Магдалене, – но во сне самый молодой полицейский, поглаживая пух над губой, объяснял ему то, что никто не объяснил наяву: приказ пришел из столицы. Какой приказ? Кто его отдал? Во сне невозможно было понять, как и наяву. Перес Триана никогда никому, даже Гертруд, не рассказывал про время, проведенное в Слепой, в темной камере, где глаза у него слезились от испарений человеческого дерьма, а одежда не сохла из-за омерзительной тропической влажности. Он сидел совсем недолго, но не смог бы пересчитать на пальцах одной руки все случаи желтой лихорадки, про которые услышал за это время. Скоро, думал он, настанет и его черед: каждый комар, каждый микроб мог оказаться врагом. Он был уверен, что его приговорили к смерти.

Арестованный, конечно, не знал этого, но на рассвете второго дня в Слепой, пока он нехотя жевал свой завтрак – единственную арепу[21], да и ту без сыра, – боготинский адвокат Франсиско Санин, проводивший в Онде летний отпуск, услышал о его аресте. К тому времени, как Санин прибыл в Слепую, Перес Триана так употел, что крахмальный воротничок рубашки уже не давил ему шею; у него было ощущение, что щеки обвисли, но проверить не получалось: проводя рукой по лицу, он чувствовал только шершавую щетину. Санин оценил положение, спросил про обвинения, получил уклончивый ответ, отправил протест в Боготу, однако документы вернулись в нераспечатанном конверте, без всяких пояснений. Тогда ему пришло в голову, что единственное решение заключается в том, чтобы солгать. Когда-то давно, ведя бизнес в США, Перес Триана был вынужден подписать нечто вроде присяги по отношению к американскому государству. Санин написал одному министру, некоему Мак-Кинни, процитировал этот документ и пожаловался: гражданин Соединенных Штатов находится в смертельной опасности, поскольку условия тюрьмы антисанитарны. Ложь была рискованная, но она сработала: Мак-Кинни с простодушием ребенка поверил каждому слову и, повышая голос и стуча кулаком по столу, заявил соответствующий судебный протест. Через несколько часов Перес Триана уже возвращался в Боготу, с ужасом оглядываясь назад и ощущая смутную благодарность той силе, которую имеет голос Дяди Сэма в наших широтах. На сей раз, думал он, сомнений и поводов для преждевременной ностальгии нет. Он должен бежать: каждая частичка собственного измученного тела просила об этом. Если путь через Магдалену отрезан, он найдет другой, менее очевидный. Так что Перес Триана уехал через Восточные равнины, выдав себя за священника, окрестил немало зазевавшихся индейцев, проплыл по трем рекам, видел невиданных прежде зверей и добрался до карибского побережья, оставаясь неузнанным, но и перестав узнавать самого себя. А потом описал все это в литературном произведении.

Книга «От Боготы до Атлантики» была переведена на английский и опубликована издательством Уильяма Хайнеманна с предисловием шотландского любителя приключений, писателя-дилетанта и лидера социалистов Роберта Каннингема-Грэма, чье представление о Боготе как об Афинах индейцев чибча кажется мне скорее остроумным, чем верным. Это случилось в 1902 году, а в ноябре 1903-го, за несколько часов до того, как я постучался в его дверь – один эмигрант просит помощи у другого, ученик ищет учителя, – Перес Триана получил письмо от Сиднея Поулинга, своего редактора. «И еще вот о чем я хотел с Вами поговорить, мистер Триана, – значилось в том письме. – Как Вам наверняка известно, мистер Конрад, чью великолепную повесть „Тайфун“ мы издали в апреле, работает сейчас над сложным проектом, касающимся латиноамериканской действительности. Осознавая свою ограниченную осведомленность в этой теме, мистер Конрад обратился к помощи мистера Каннингема-Грэма для дальнейшей работы над книгой, но также он прочел и Вашу книгу и попросил узнать у Вас, мистер Триана, не согласитесь ли Вы ответить на короткий список вопросов, который мистер Конрад передаст Вам при нашем посредничестве».

«Меня читал Джозеф Конрад, – думает Перес Триана. – Моя помощь нужна Джозефу Конраду».

Перес Триана открыл ящик, достал чистый лист и новый конверт «перфексьон». (Ему нравилось это изобретение, простое и гениальное: всего-то и нужно провести языком по краю конверта, потому что край уже проклеен! Семейный врач, доктор Томас Уилмот упомянул о новинке вскользь, в разговоре о различных инфекциях языка, и Перес Триана тут же отправился в писчебумажный магазин на Черинг-Кросс. Следует, разумеется, беречь здоровье, но, в конце концов, сколько конвертов за день может облизать такой человек, как он?) Он написал: «Моя задержка с ответом, мистер Поулинг, не имеет никаких оправданий. Прошу Вас, передайте мистеру Конраду, что я готов ответить на любые списки его вопросов, сколь угодно протяженные». Вложил листок в конверт и облизал край.

Но письмо сразу же не отправил. Несколько часов спустя он этому даже обрадовался. Выбросил в мусорную корзину, достал другой листок, повторил на нем фразы о задержке и готовности ответить на вопросы, но добавил: «Не могли бы Вы также сообщить мистеру Конраду, что некоторые недавние события позволяют мне помочь ему и другим способом? Автор, разумеется, лучше меня понимает, что ему нужно, но в любом случае сведения, полученные от человека, который уже долгие годы находится в эмиграции и сам узнаёт обо всем в письмах через посредников, менее ценны, чем те, что может дать вживую очевидец событий. Так вот: я могу предложить ему даже не очевидца, мистер Поулинг, а кое-кого получше. Я предлагаю ему жертву событий. Жертву».

Что случилось в промежутке между двумя письмами?

К нему приехал гость с далекой родины.

Этот гость рассказал ему свою историю.

Этим гостем был, конечно же, я.

Эту историю ты, дорогая Элоиса, читаешь прямо сейчас.

Вторая часть

В этой стране самые обычные слова приобретают кошмарный смысл. Свобода, демократия, патриотизм, правительство… в каждом из них отзвук безумия и убийства.

Джозеф Конрад, «Ностромо»

IV

Таинственные законы преломления

Следующие два дня я искал отца, идя по его неглубокому и все же четкому, словно оставляемому слизняком, следу на улицах Колона. Но не преуспел. Я не хотел рассыпать вокруг сообщения, записки, послания, потому что люблю сюрпризы, и тогда даже предполагал – без всяких, естественно, оснований, – что эту любовь я как раз от отца и унаследовал. В госпитале сиделки-мулатки рассказали о нем как о старом знакомом, с излишней, как мне показалось, фамильярностью: с нахальными улыбочками они сообщили, что он заходил утром и три часа беседовал с молодым чахоточным, но куда отправился потом, они не знали; поговорив с молодым чахоточным, я сам много чего узнал, но не местонахождение отца. Это был боготинец по рождению и адвокат по профессии – частое сочетание в нашей централистской сутяжнической стране. Две недели спустя после прибытия в Колон он проснулся от того, что под челюстью у него раздулся кожаный мешок; к моменту моего визита инфекция уже переместилась из воспаленного нервного узла в легкие и проникла в кровь: жить юноше оставалось в лучшем случае несколько месяцев. «Он ваш приятель, что ли? – спросил больной, приоткрыв желчного цвета глаза. – Тогда скажите ему, что я жду его завтра. За три часа он помог мне больше, чем все чертовы доктора. Передадите ему, ладно? Скажите, я хочу узнать, чем там дело кончилось с этим треклятым д’Артаньяном». Произнося грассирующее «р» с прилежанием, какого я не ожидал от человека на смертном одре, он поднес левую руку к опухшему горлу и прикрыл, словно от боли.

В конторах железнодорожной компании – которую местные иногда называли по-английски, отчего у меня возникло любопытное чувство, будто я живу в двух странах одновременно или все время перехожу невидимую границу, – американцы приняли меня за потенциального пассажира и весьма усердно начали направлять в билетную кассу, указывая в сторону улицы и сверкая при этом манжетами безупречных рубашек, а один даже нацепил фетровую шляпу и собрался проводить меня. Весь разговор состоялся на английском, но я понял это только задним числом, немало удивившись – я даже стыжусь признаться, как сильно я удивился. Там, куда меня послали безупречные манжеты, рука, облаченная в тонкое сукно, сделала жест, обозначавший, что билеты здесь больше не продаются, а потный лоб сообщил, что я спокойно могу садиться на поезд, а уж там кто-нибудь позаботится, чтобы я заплатил.

– Да нет же, мне не нужно…

– Не волнуйтесь, все будет хорошо. Билет вам продадут прямо в вагоне.

Все это время жара проникала в меня, словно отрава: как только я переступал порог и оказывался где-то в тени, у меня по боку, под одеждой, стекала струйка пота, а на улице я не переставал восхищаться китайцами, которые могли одеваться в черное, и при этом на лицах у них было не разглядеть ни единой поры. Наконец я укрылся в распивочной, где возницы играли в кости, ухитряясь придать этой невинной забаве атмосферу покера не на жизнь, а на смерть. И вот тогда-то, в час самого страшного зноя, когда улица Френте опустела – только умалишенный или вновь прибывший отважился бы выйти на солнце в это время дня, – я увидел его. Отворилась дверь какого-то ресторана, открывая взору малореспектабельную зеркальную стену, и безрассудно смелый человек шагнул на тротуар. Как в старом анекдоте про близнецов, случайно встретившихся посреди улицы, я узнал своего отца.

Читатели романтических книг, сентиментальные жертвы нашей водевильной культуры, вы ждете воссоединения, полагающегося по законам жанра: недоверия в первую минуту, слезливой невозможности отрицать очевидное вследствие физического сходства, потных объятий прямо на улице, звонких клятв наверстать упущенное. Так вот, позвольте сказать, что мне жаль (на самом деле нет) вас разочаровывать. Не было никакого воссоединения, потому что ранее никто не расставался, не было никаких клятв, потому что нам с отцом нечего было наверстывать. Да, кое в чем мы с неким английским романистом, поляком по рождению и более мореходом, нежели писателем, не схожи. Мой отец не читал мне Шекспира и Виктора Гюго в нашем польском доме, а я не обессмертил эту сцену в своих воспоминаниях (наверняка преувеличивая, не без этого); он не лежал в постели и не ждал, пока я в холодном Кракове доберусь из школы домой и стану утешать его после смерти моей матери в ссылке… Поймите меня правильно: своего отца я знал исключительно по рассказам матери как персонажа только одной версии и не более. И вот, стоя посреди плавящейся от зноя улицы, мой пятидесятилетний отец заговорил сквозь седоватую уже бороду, по которой его легко можно было узнать. Точнее, за ней легко можно было спрятаться: усы (они успели пожелтеть – или всегда были желтоватыми, не знаю) полностью скрывали рот, а чуть скосив глаза, отец мог рассмотреть густую поросль на скулах. Из-за этой дымовой завесы, из-за седого Бирнамского леса, ползущего к безволосым участкам лица, невидимые губы моего отца произнесли: «Так значит, у меня есть сын». Сцепив руки за спиной и уставив взгляд в землю, в миражные колебания раскаленного воздуха на уровне его сапог, он двинулся вперед. Я решил, что должен следовать за ним, и, семеня на некотором расстоянии, словно гейша за господином, услышал, как он добавил: «Неплохо, в моем-то возрасте. Совсем неплохо».

Вот так просто все и началось. У меня появился отец, а у него сын.

Он жил на севере острова Мансанильо, во временном и, однако, пышном с виду городке, построенном основателями железной дороги – читай, основателями Эспинуолла-Колона – для своих служащих. Гетто в окружении аллей, роскошные трущобы на сваях, городок Панамской железнодорожной компании был оазисом здорового климата в трясине острова, и, попадая туда, человек начинал дышать иным, чистым карибским воздухом вместо болезнетворных испарений реки Чагрес. Дом с белыми стенами и красной крышей, с облупившейся от влажности краской, с москитными сетками, забитыми трупами насекомых, раньше принадлежал некоему Уоттсу, инженеру, которого убили за несколько недель до открытия железной дороги, когда он в разгар сухого лета возвращался с двумя купленными бочками прохладной воды из Гатуна. Похитители мулов (а может, прохладной воды) пырнули его кинжалом. Мой идеалист-отец, «унаследовав» дом, почувствовал, что ему досталось куда больше, чем просто стены, гамаки и москитные сетки… Но если бы кто-то – новообретенный сын, например, – спросил его, что же ему досталось, он не смог бы ответить, а вместо этого вынул бы из обитого кожей испанского сундука, запиравшегося на замок, словно снятый с какой-то темницы времен Инквизиции, неполное собрание статей, опубликованных им с приезда в Эспинуолл-Колон. Так он и поступил со мной. Употребив множество слов и некоторое количество жестов, я задал вопрос: «Кто ты?» А он, не произнеся ни слова и сделав один-единственный жест – откинув крышку сундука, – попытался на мой вопрос ответить. И это стало первым из множества удивительных сюрпризов, поджидавших меня в городе Колон. Приглашаю вас, читатели, разделить со мной сыновнее изумление, столь литературное чувство. Покачиваясь в гамаке, сделанном мастерами из Сан-Хасинто, и потягивая шерри-коблер, я взялся читать статьи отца, то есть выяснять, кто такой этот Мигель Альтамирано, в чью жизнь я только что ворвался. И что же обнаружил? Обнаружил симптом, как сказал бы врач, или комплекс, как сказал бы какой-нибудь поборник Фрейда, из тех, которых сегодня повсюду полным-полно. Не знаю, получится ли, но пояснить необходимо.

Я обнаружил, что в течение двух десятилетий мой отец строил за своим письменным столом красного дерева – на котором не было ничего, кроме скелета человеческой кисти на мраморной подставке, – модель в масштабе Перешейка. Нет, «модель» – неудачное слово; точнее, его можно отнести только к первым годам журналистской работы отца, а в какой-то момент (с научной точки зрения бесполезно определять, в какой именно) отцовские хроники стали представлять собой искажение, версию – вот оно опять, гадкое словечко – панамской жизни. И по мере чтения я понимал, что эта версия касалась истины только в некоторых избранных точках, подобно тому, как торговое судно заходит только в избранные порты. В своих статьях отец совершенно не стеснялся переиначивать известные и памятные факты. И у него были на то причины: про Панаму, между прочим, один из штатов Колумбии, почти никто ничего не знал и тем более не помнил. Сегодня я могу сказать, что в тот день впервые столкнулся с осознанием идеи, которой часто предстояло врываться в мою жизнь: действительность – слишком слабый враг пера, и кто угодно может выстроить утопию, вооружившись одной лишь мощной риторикой. «В начале было Слово»: смысл этого туманного библейского выражения открылся мне там, в порту Колон, в статьях отца. Настоящая реальность – детище чернил и бумаги: подобное открытие способно перевернуть весь мир человека моего тогдашнего возраста, изменить его убеждения, из безбожника сделать верующего и наоборот.

Проясним сказанное: не то чтобы отец врал. В первые месяцы жизни с ним я в удивлении и восхищении начал подмечать странный недуг, вот уже несколько лет определявший его восприятие жизни и, следовательно, его тексты. Действительность Панамы выглядела в отцовских глазах как прут, опущенный в прибрежную воду: она то сгибалась, то ломалась, а то и сгибалась и ломалась одновременно. Это называется «преломление», подсказывают мне люди сведущие. Так вот, перо моего отца было самой крупной преломляющей линзой суверенного штата Панама, и только тем, что Панама на самом деле имела склонность к преломлению, можно объяснить тот факт, что никто, абсолютно никто этого не замечал. Поначалу, как порядочный почтительный сын, я думал, что это моя вина, что я унаследовал от матери худшее, что можно было унаследовать, – цинизм. Но вскоре принял очевидное.

В первых хрониках Мигеля Альтамирано погибших на строительстве железной дороги было десять тысяч, в одной из статей 1863 года фигурировало вдвое меньшее число, а примерно в 1870 году он писал о «двух с половиной тысячах мучеников, отдавших жизни ради нашего нынешнего благосостояния». В 1856 году отец, наряду со многими журналистами, возмущенно и подробно описывал инцидент, произошедший, когда некий Джек Оливер отказался платить некоему Хосе Луне за кусок арбуза: это вылилось в многочасовую перестрелку между местными жителями и приезжими гринго, пятнадцать трупов и штраф, который колумбийское правительство вынуждено было в несколько приемов выплатить стране потерпевших. Упоминания того же случая в отцовских статьях: в 1867 году погибших уже не пятнадцать, а девять, в 1872-м речь идет о девятнадцати раненых, из них семь – тяжело, но о погибших ни слова, а в тексте от 15 апреля, в год моего приезда, отец говорит о «трагедии, в которой пострадало девять человек» (а вместо арбуза по непонятным мне соображениям появляется апельсин). Господа присяжные читатели, позвольте мне воспользоваться фразой, к которой прибегают все ленивые авторы: примеров больше чем достаточно. Но я хочу рассказать об одном конкретном случае – первом, имевшем место в моем присутствии.

Я уже упоминал лейтенанта Люсьена Наполеона Бонапарта Уайза и его экспедицию в Дарьен, но не говорил о ее результатах. В то ноябрьское утро отец явился к месту якорной стоянки «Лафайета» в колонском порту, чтобы проводить экспедицию в составе восемнадцати человек, после чего написал для Star & Herald (так теперь называлась Panama Star) панегирик на полтора листа, в котором желал участникам удачи, достойной первых поселенцев Дикого Запада, и мужества, достойного конкистадоров, в начале пути к межокеанскому каналу. Я был с ним, сопровождал его. Через полгода отец встречал этих самых поселенцев и конкистадоров, и вновь я сопровождал его: прямо там, в порту, мы узнали, что двое из них умерли от малярии в сельве, двое утонули в открытом море, а дожди сделали некоторые участки суши непроходимыми, так что земли, которые экспедиция должна была исследовать, остались совершенно девственными. Конкистадоры вернулись в Колон обезвоженные, больные и подавленные своим оглушительным провалом, но два дня спустя в газете появилась версия Мигеля Альтамирано:

НЕСОМНЕННЫЙ УСПЕХ ЭКСПЕДИЦИИ УАЙЗА

Начинается долгий путь к Каналу

Французский лейтенант не сумел наметить лучший маршрут для сооружения такого масштаба, но отец написал: «Все сомнения рассеяны». Французский лейтенант не сумел даже определить, лучше строить канал с туннелями и шлюзами или на уровне моря, но отец написал: «Для инженерии в Дарьенской сельве нет больше секретов». И никто ему не возразил. Законы преломления – дело сложное…

Но жизнь кипит повсюду, и в те дни сильнее всего она кипела по другую сторону Атлантики. Сейчас мы переместимся в Марсель. Зачем? Я хочу справедливости ради доказать, что и другие обладают завидной способностью искажать истину (более того: у них лучше получается, и им обеспечена безнаказанность). Я возвращаюсь к Коженёвскому, хоть мне и неловко, и я заранее прошу прощения за то, какой оборот сейчас примет повествование. Кто бы мог подумать, что однажды мое перо коснется столь щекотливых тем? Но деваться некуда. Чувствительные читатели, люди со слабыми желудками, застенчивые дамы и невинные дети: прошу, точнее советую вам, закрыть глаза и зажать уши (иными словами, пропустите следующую главу), потому что речь пойдет не столько о юном Коженёвском как таковом, сколько о самой сокровенной его части.

На дворе март 1877 года, и в городе Марселе анус Коженёвского невыносимо страдает. Будем откровенны или, скорее, научно точны: имеет место абсцесс. Весьма вероятно, что это наиболее документированный анальный абсцесс за всю историю анальных абсцессов, поскольку он фигурирует как минимум в двух письмах юного моряка, двух письмах его друга, одном письме его дяди и одном отчете старшего помощника. В связи с подобным эпистолярным изобилием я не раз задавался неизбежным вопросом: есть ли отсылки к анальному абсцессу в произведениях Джозефа Конрада? Дорогие читатели, вынужден признать: если они там и есть, я их не нашел. Я, разумеется, не разделяю мнения некоего критика (Джордж Галлахер, Illustrated London News, ноябрь 1921 года, страница 199), будто бы этот абсцесс и есть «настоящее сердце тьмы», и не думаю, чтобы в реальной жизни не кто иной, как сам Конрад во время приступа кричал: «Ужас! Ужас!» Так или иначе, ни один другой абсцесс, анальный или иной природы, не повлиял так сильно на жизнь Коженёвского с метафизической точки зрения, как тот, что не давал ему покоя весной 1877 года. Ибо вследствие болезни он вынужден оставаться на суше, пока его парусник «Сент-Антуан» вновь отплывает к Карибскому морю.

В те вынужденно сухопутные дни безутешный и мающийся скукой Коженёвский начинает получать теоретическое образование матроса. Теоретическое оно во многих смыслах, потому что на практике происходит следующее: Коженёвский бродит по Старому порту и общается с людьми сомнительной репутации. Наступает лето, и он старается дополнить свое образование: в бедняцкой комнатенке дома № 18 по рю Сент в промежутках между двумя дозами мази мадам Фарго он берет уроки английского у некоего Генри Гранда, обитателя дома № 22 по той же улице, а в кафе Bodoul в промежутках между двумя рюмками или двумя сигарами берет уроки политики у ностальгирующих монархистов. Анальный абсцесс не мешает ему понять, что сторонники месье Делестана правы: король Испании Альфонсо XIII, ровесник, к слову, нашего польского моряка, – не более чем марионетка в руках безбожников-республиканцев, а единственный законный претендент на испанский престол – это дон Карлос, несчастный преследуемый католик, вынужденный скрываться во Франции. Это всего лишь один способ посмотреть на ситуацию. Другой состоит в том, что Коженёвскому в целом начхать на карлистов, монархию, республику и Испанию, но анальный абсцесс, оставив его на суше, лишил его и ожидаемого жалования…

Коженёвский начинает испытывать финансовые трудности. На что он станет покупать хороший бренди и хорошие сигары, к которым привык в последних плаваниях? И европейская политика подбрасывает ему шанс, которым грех не воспользоваться: с контрабандой винтовок для колумбийских консерваторов все вышло так удачно, что теперь Коженёвский принимает предложение некоего капитана Дютоя. Он дает тысячу франков на оружие для карлистов: несколько дней спустя вложение приносит чистую прибыль в четыреста франков. «Да здравствует дон Карлос! – кричит Коженёвский на марсельских улицах, невольно вторя запальчивому колумбийскому генералу-консерватору. – Смерть республике! Смерть Альфонсо Тринадцатому!» Воодушевленный своими деловыми способностями, он вновь вкладывается в карлистский крестовый поход. Но бизнес политической контрабанды капризен и неустойчив, и на этот раз юный инвестор теряет все. Втирая новую мазь, приготовленную теперь уже подругой мадам Фарго, Коженёвский думает: «Это абсцесс во всем виноват. Да здравствует подруга мадам Фарго! Смерть анальным абсцессам!»

Примерно тогда же он знакомится с Паулой Шомодь, венгерской актрисой, любовницей дона Карлоса, сторонницей возведения его на испанский престол и belle dame sans merci[22]. Паула и вправду красавица, и по возрасту она ближе к контрабандисту, чем к претенденту на корону, и в жизни Коженёвского случается то, что обычно случается в романтических книжках: между ищущим себя юношей и ищущей приключений любовницей дона Карлоса завязывается роман. Они тайно и часто встречаются в портовых номерах. Дабы не быть узнанной, Паула накидывает капюшон в лучших традициях миледи Винтер, а Коженёвский приходит и уходит через окно, превратившись в завсегдатая марсельских крыш… Но рай тайной любви не вечен (таковы законы романтики). На сцене появляется Джон Янг Мэйсон Кей Блант, американский авантюрист, который разбогател в Панаме во времена золотой лихорадки, когда железной дороги еще не было и он перевозил золотоискателей с одного края Перешейка на другой. Блант – кто бы мог подумать! – начинает интересоваться венгеркой. Он не дает ей проходу, преследует совершенно водевильным образом (вот она прижимается спиной к стене, а он стоит, заключив ее в железную ограду своих рук и шепчет на ухо непристойности с рыбным душком). Но донья Паула женщина добродетельная, и ее религия позволяет ей иметь только одного любовника, так что она все рассказывает Коженёвскому, поднося при этом кисть тыльной стороной ко лбу и откидывая голову назад. Тот понимает, что в опасности его честь и честь возлюбленной. Он вызывает Бланта на смертельный поединок. В тиши марсельской сиесты вдруг раздаются выстрелы. Коженёвский подносит руку к груди и говорит: «Умираю!» Однако, как можно догадаться, не умирает.

Ах, дорогой Конрад, как порывист ты был в юности… (Ты же не обижаешься, что я с тобой на ты, дорогой Конрад? В конце концов, мы ведь так близко знакомы, так хорошо знаем друг друга.) Позже ты сам оставишь письменное свидетельство о своих похождениях, о первом плавании в качестве средиземноморского контрабандиста на борту «Тремолино», о столкновении с береговым патрулем – контрабандистов сдали с потрохами – и о смерти предателя Чезаре от рук собственного дяди, не кого иного, как Доминика Червони, корсиканского Улисса. Но «письменное свидетельство» в этом случае – снисходительное и чересчур щедрое словосочетание, дорогой Конрад, потому что дело обстоит следующим образом: даже по прошествии стольких лет, которые всё превращают в правду, у меня не получается поверить ни единому твоему слову. Я не думаю, что ты присутствовал при том, как Червони убил своего племянника, швырнув его за борт, я не думаю, что племянник пошел ко дну Средиземного моря под тяжестью украденных им десяти тысяч франков. Давай признаем, дорогой Конрад, что ты мастерски умудрился переписать собственную жизнь: твоя безупречная ложь – а иногда и не безупречная – перекочевала в официальную биографию, и никто ни в чем не усомнился. Сколько раз ты рассказывал про свою дуэль, дорогой Конрад? Сколько раз поведал эту романтическую и слегка выхолощенную историю жене и детям? Джесси верила в нее до конца своих дней, так же, как и Борис и Джон Конрады, убежденные, что их отец был современным мушкетером: благородным, как Атос, обаятельным, как Портос, и набожным, как Арамис. Но правда разительно отличается от твоей версии, и она куда более прозаична. На груди у Конрада, господа присяжные читатели, действительно был шрам от пули, но этим сходства между конрадовской и настоящей реальностями исчерпываются. Как и во многих других случаях, настоящая реальность похоронена под палой листвой могучего писательского воображения. Господа присяжные читатели, я снова собираюсь поделиться противоречивой версией, разметать палую листву, внести раздор в мирный очаг продиктованных истин.

Юный Коженёвский. Я вижу его и хотел бы, чтобы читатели тоже увидели. На фотографиях той эпохи – безбородый молодой человек с гладкими волосами, длинными прямыми бровями, орехового цвета глазами; юноша, который смотрит на свои аристократические корни одновременно с гордостью и наигранным презрением; росту в нем метр семьдесят, но выглядит он ниже из-за несколько пришибленного вида. Видите, читатели: Коженёвский прежде всего – молодой мужчина, утративший ориентиры, но не только их. Он также утратил доверие к людям и все свои деньги, поставив на сомнительную лошадь контрабанды. Капитан Дютой обманул его: прикарманил денежки и уехал в Буэнос-Айрес. Видите его, читатели? Совершенно потерянный Коженёвский блуждает по марсельскому порту с абсцессом в анусе и без единой монеты за душой. Мир, думает Коженёвский, стал каким-то сложным, а все из-за денег. Он рассорился с месье Делестаном, и на судах его компании ему больше не ходить. Все пути словно закрываются перед ним. Коженёвский думает – надо думать, что думает, – о своем дяде Тадеуше, который содержит его с тех пор, как он уехал из Польши. Дядя Тадеуш пишет регулярно, и эти письма должны бы приносить радость (память о родине и все в таком духе), но на самом деле они Коженёвского мучают. Каждое письмо – суд, после каждого прочтения Коженёвского признают виновным и приговаривают. «Своими выходками ты за два года истратил трехгодичное содержание, – пишет дядя. – Если моей помощи тебе не хватает, заработай сам. Если не можешь заработать, довольствуйся тем, что дает тебе чужой труд, покуда не заместишь его собственным». Из-за дяди Тадеуша он чувствует себя никчемным, инфантильным, безответственным. Внезапно дядя Тадеуш начинает воплощать все, что в Польше есть отвратительного, каждое ограничение, каждый запрет из тех, что заставили его бежать. «С надеждой, что подобные неприятности ты доставляешь мне в первый и последний раз, посылаю тебе свое благословение и объятие». В первый раз, думает Коженёвский, в последний раз. В первый. В последний.

В свои двадцать Коженёвский хорошо узнал, каково это – увязнуть в долгах по уши. Ожидая доходов от контрабанды, он жил на чужие деньги и на них же купил все необходимое для плавания, которое так и не состоялось. И тогда-то он решил в последний раз – первый, последний – обратиться к своему другу Рихарду Фехту. Он берет взаймы восемьсот франков и отправляется в Вильфранш-сюр-Мер, намереваясь присоединиться к стоящей там американской эскадре. Дальше все происходит стремительно – как будет происходить в голове Коженёвского/Конрада на протяжении всей жизни. На американских кораблях вакансий нет: Коженёвскому, гражданину Польши без каких-либо военных документов, без постоянного места службы, без рекомендаций относительно поведения, без свидетельств о его способностях к палубной работе, отказывают. Весь род Коженёвских отличается порывистым, страстным, импульсивным нравом: Аполлона, отца Юзефа, судили по делу о заговоре против Российской империи и неоднократных мятежах, он рисковал жизнью ради патриотических идеалов. Но юный отчаявшийся моряк не думает о нем, когда на попутном экипаже попадает в Монте-Карло, где поставит на кон свою жизнь – ради идеалов куда менее благородных. Коженёвский закрывает глаза, а когда открывает, оказывается, что он стоит у рулетки. «Добро пожаловать в Рулетенбург», – иронически думает он. Он не помнит, где прежде слышал это название, часть шифра, по которому узнают друг друга закоренелые игроки. Но и не силится вспомнить, поскольку сосредоточен на другом: шарик начал вращаться.

Коженёвский достает деньги, все свои деньги. Потом передвигает фишки по мягкой поверхности стола; фишки удобно ложатся на черный ромб. Раздается возглас: «Les jeux sont faits»[23]. И, пока крутится рулетка, а по ней бегает черный, как и ромб под фишками, шарик, Коженёвский неожиданно для себя вспоминает чужие, невесть откуда взявшиеся слова.

Точнее, не так. Он не вспоминает: слова наводнили его, взяли штурмом. Это слова на русском языке – языке империи, убившей его отца. Откуда они взялись? Кто говорит? К кому обращается? «Если начать осторожно… – произносит новый таинственный голос у него в голове. – И неужели, неужели уж я такой малый ребенок! Неужели я не понимаю, что я сам погибший человек?» Рулетка крутится, цвета сливаются, но в голове у Коженёвского не смолкает настойчивый голос. «Но – почему же я не могу воскреснуть. Да! стоит только хоть раз в жизни быть расчетливым и терпеливым и – вот и всё! Стоит только хоть раз выдержать характер, и я в один час могу всю судьбу изменить! Главное – характер. Вспомнить только, что было со мною в этом роде семь месяцев назад в Рулетенбурге, пред окончательным моим проигрышем». Вот оно, это странное слово, думает Коженёвский. Он не знает, что это за Рулетенбург, где находится этот неведомый город и кто упоминает его у него в голове. Может, он где-то про него слышал, или читал, или видел сон? «Кто там?» – спрашивает Коженёвский. А голос продолжает: «О, это был замечательный случай решимости: я проиграл тогда всё, всё…» – «Кто это? Кто говорит?» – допытывается Коженёвский. А голос: «Выхожу из воксала, смотрю – в жилетном кармане шевелится у меня еще один гульден. „А, стало быть, будет на что пообедать!“ – подумал я, но, пройдя шагов сто, я передумал и воротился». Рулетка замедляется. «Кто ты?» – не унимается Коженёвский. А голос: «И, право, есть что-то особенное в ощущении, когда один, на чужой стороне, далеко от родины, от друзей и не зная, что сегодня будешь есть, ставишь последний гульден, самый, самый последний! Я выиграл и через двадцать минут вышел из воксала, имея сто семьдесят гульденов в кармане. Это факт-с! Вот что может иногда значить последний гульден! А что, если б я тогда упал духом, если б я не посмел решиться?» – «Да кто же ты такой?!» – сердится Коженёвский. А голос: «Завтра, завтра все кончится!»

Рулетка замерла.

– Rouge![24] – кричит человек в галстуке-бабочке.

Rouge. Red. Rodz[25].

Он все проиграл.

По возвращении в Марсель он уже точно знает, что должен сделать. Он приглашает Фехта, своего главного кредитора, на чай в квартирку на рю Сент. У него нет ни чая, ни денег на покупку чая, но это неважно. «Rouge. Red. Rodz, – думает он. – Завтра, завтра все кончится». Он спускается прогуляться в порту, подходит к корпусу английского парусника, протягивает руку, словно хочет погладить, словно парусник – это новорожденный осленок. Там, подле парусника и Средиземного моря, на Коженёвского наваливается глубокая печаль. Печаль от того, что он больше ни во что не верит, не знает, куда податься, совершенно потерян в этом мире. Когда-то он приехал в Марсель в поисках приключений, желая порвать с жизнью, в которой места приключениям не было, но теперь он заблудился. Усталость – не физическая – гложет его. Внезапно он понимает, что за последние семь суток спал в общей сложности не больше семи часов. Он поднимает лицо к пасмурному небу над тремя мачтами парусника, и вселенная, под глухой шум порта, предстает перед ним как череда непонятных картинок. Часам к пяти Коженёвский снова оказывается дома. Мадам Фарго спрашивает, не появились ли у него случаем деньги заплатить ей. «Прошу вас, дайте мне еще один день, – говорит он ей, – еще один день». И думает: «Завтра, завтра все кончится».

Войдя в комнату, он первым делом распахивает единственное окно. Густой запах моря врывается с коротким порывом ветра, от которого Коженёвскому нестерпимо хочется плакать. Он открывает сундучок, достает с самого дна записную книжку с именами и адресами всех, с кем успел познакомиться за свою короткую жизнь, и осторожно, словно спящего младенца, кладет на покрывало так, чтобы она сразу бросилась в глаза любому вошедшему. В сундучке есть и револьвер Шамело – Дельвинь, заряженный шестью металлическими патронами, но Коженёвский оставляет в барабане один. В этот момент он слышит голоса: Фехт пришел на чай, не зная, что чая нет, встретил внизу мадам Фарго и с неизменной учтивостью справляется у нее о здоровье дочек. Под звук шагов по лестнице Коженёвский садится на кровать. Он прислоняется к стене, поднимает рубашку и, когда холодное дуло револьвера касается груди там, где, по его предположениям, должно находиться сердце, чувствует, как у него затвердевают соски, а волосы на затылке встают дыбом, словно на хребте у бешеного кота. «Завтра, завтра все кончится», – думает он, и тут его осеняет: это фраза из романа, последняя фраза одного русского романа, и все слова, что он слышал в казино, – тоже оттуда, из самого финала. Он думает о заглавии – «Игрок», – и оно кажется ему слишком простым, даже пресным. Задается вопросом, а жив ли еще Достоевский. Любопытно, размышляет он, в последние минуты жизни думать о писателе, который тебе неприятен.

От этой мысли Коженёвский улыбается, а потом стреляет.

Пуля из Шамело – Дельвиня проходит сквозь тело Коженёвского, не задев ни одного жизненно важного органа, совершает невероятные зигзаги, чтобы увернуться от артерий, заворачивает на девяносто градусов, желая избежать легких и отсрочить тем самым смерть отчаявшегося юноши. Покрывало и подушка пропитываются кровью, кровь забрызгивает стену и изголовье. Через минуту в комнату войдет Фехт, обнаружит раненого друга, а потом и записную книжку, и отправит дяде Тадеушу знаменитую исчерпывающую телеграмму: «KONRAD BLESSÉ ENVOYEZ ARGENT»[26]. Дядя Тадеуш срочно приедет из Киева в Марсель и по прибытии возьмет на себя все долги – столкнувшись с тем, что кредиторов множество, – а также расходы на лечение. Коженёвский понемногу оправится, а спустя годы, превратив ложь в более или менее надежный источник дохода, начнет лгать и о происхождении раны в груди. Он никогда и никому не откроет истинных обстоятельств, ему не придется этого делать… После смерти дяди Тадеуша и Рихарда Фехта неудачное самоубийство Джозефа Конрада кануло в Лету. Я и сам оказался обманут… В начале 1878 года я страдал от острой боли в груди, но тогда еще не знал о непредсказуемом законе соответствий, связывающих нас с Джозефом Конрадом, а потому поверил в поставленный диагноз «легкая форма пневмонии». Много лет спустя, когда я наконец понял, какие невидимые нити соединяют меня с родственной душой и впервые смог правильно истолковать самые важные события в своей жизни, меня переполнила гордость от того, что страшная боль, сопровождавшаяся сперва сухим, а потом влажным кашлем, а также затруднениями в дыхании и бессонницей, была, оказывается, благородным эхом поединка чести, своего рода участием в рыцарской истории человечества. Правда же, признаюсь, несколько разочаровала меня. В самоубийстве нет ничего благородного. К тому же это не очень-то католический способ расстаться с жизнью. И Коженёвский/Конрад знал об этом. Иначе, господа присяжные читатели, не стал бы свою попытку скрывать.

Предполагаемая пневмония уложила меня в постель на десять недель. Меня знобило, и я не знал и не думал, что другого человека, на другом краю света, тоже знобит в этот самый момент; я исходил по́том, и разве не благоразумнее было отнести это на счет предполагаемой пневмонии, чем искать истоки в метафизическом резонансе с чьим-то далеким по́том? Дни моей предполагаемой пневмонии ассоциируются с пансионом Альтамирано: отец заключил меня у себя дома, похитил, посадил на карантин, поскольку прекрасно знал то, что все кругом повторяли на разные лады: в Панаме, в нездоровой, лихорадочной, заразной Панаме того времени человек, попавший в госпиталь, домой уже не возвращался. «Лег больной, выписался покойник», – такая поговорка, описывавшая суть дела, ходила по Колону на всех языках от английского до папьяменто. Так что дом с белыми стенами и красной крышей, осененный морским ветерком и заботами врача-любителя Мигеля Альтамирано, стал моим маленьким частным санаторием. Моей «Волшебной горой», так сказать. А я, Хуан Касторп, или Ганс Альтамирано, получал в этом санатории многочисленные уроки от своего отца.

Время шло – как обычно пишут в романах.

Упрямо текло себе и текло.

Отец приезжал туда, в место моего то ли уединения, то ли изгнания, и рассказывал, сколько всего потрясающего происходит в целом свете. Необходимое пояснение: под потрясающим мой оптимистичный отец подразумевал все, что касалось и без того вездесущей темы постройки межокеанского канала, а под целым светом – город Колон, город Панаму и лежащий между ними более или менее сухой кусок земли, эту полосу, по которой пролегали железнодорожные пути и которой предстояло вскоре по понятным для читателя причинам стать яблоком раздора для всего Запада. Ничто больше не существовало. Ничто больше не было достойно воспоминаний, а может, и в самом деле в остальном мире ничего не происходило. Например, отец не рассказал мне, что недавно в Баия-Лимон пришел американский военный корабль с вооруженной до зубов командой, намеревавшейся пересечь Перешеек. Не рассказал, что полковник Рикардо Эррера, командир колонского Саперного батальона, заявил, что «не позволит им перемещаться по территории Колумбии таким образом, каким они хотят это сделать», и даже пригрозил гринго, мол, он, если потребуется, «защитит суверенитет Колумбии с оружием в руках». Не рассказал, что командир американцев в конце концов отказался от своей затеи и поехал через Перешеек на поезде, как обычный пассажир. Разумеется, эпизод был незначительный; правда, через несколько лет эта попытка посягнуть на национальное достоинство обрела важность (метафорическую, скажем так, важность), но отец того знать не мог, а потому и меня обрек на незнание.

И, напротив, я одним из первых во всех подробностях услышал от отца, что лейтенант Люсьен Наполеон Бонапарт Уайз со срочным донесением уехал в Боготу, покрыл четыреста километров за десять дней по дороге через Буэнавентуру и прибыл в столицу невыносимо вонючим и небритым. Услышал, что два дня спустя он, чисто выбритый и благоухающий одеколоном, встретился в Боготе с доном Эусторхио Сальгаром, министром иностранных дел, и на девяносто девять лет получил от правительства Соединенных Штатов Колумбии эксклюзивное право строить «треклятый канал». Услышал, что, заграбастав концессию, Уайз поехал в Нью-Йорк покупать у гринго сведения о результатах их панамских экспедиций, услышал, что гринго наотрез отказались продавать и даже больше – не показали ни единой карты, ни единого замера, никаких геологических данных и вообще не стали слушать предложения французов. «Переговоры продолжаются, – написал мой преломитель-отец в Star & Herald, – весьма успешно, и ничто не сможет их остановить».

Теперь, вспоминая те далекие дни, я понимаю, что это был последний период спокойствия в моей жизни. (Столь мелодраматичное заявление не так уже мелодраматично, как кажется на первый взгляд: для того, кто, как я, родился в гуще тропиков, в далеком царстве сырости, каким является город Онда, любой светский опыт оказывается невообразимо ярким; в руках кого-то менее робкого мое пасторальное прибрежное детство могло бы стать предметом дешевых одиннадцатисложников под названием вроде «Мутные воды тихого детства», или «Мутное детство на тихих водах», или «Детские тихо-мутные воды».) Но вот что я хочу сказать: первые годы жизни в Колоне, рядом с новоиспеченным отцом – который казался мне не менее импровизированным и временным, чем его дом на сваях, – были эпохой относительного покоя, хоть тогда я и не подозревал об этом. Мой волшебный кристалл не показал мне будущего. Как я мог предвидеть то, что случится, подготовиться к водопаду Великих Событий, ожидавшему нас за поворотом, если все мои мысли были заняты одной новостью – обретением отца? Сейчас я напишу нечто довольно смелое и надеюсь, что мне это простится: в те дни, ведя беседы с Мигелем Альтамирано, разделяя его занятия, наслаждаясь его заботой, я почувствовал, что нашел свое место в мире. (Без особой, впрочем, убежденности – я не упивался дерзостно новым положением. В конце концов, как обычно и бывает, оказалось, что я ошибался.)

В обмен на свою заботу отец требовал от меня только безраздельного внимания, присутствия в качестве публики. Он был оратором в поисках аудитории и всегда мечтал найти идеального слушателя, способного к идеальной же бессоннице, и все указывало на то, что таким слушателем мог стать его собственный сын. Прошло много месяцев с момента, как я вылечился от предполагаемой пневмонии, а он продолжал говорить со мной так же, как во времена болезни. Я не знаю причин, но мой недуг и мое заключение на «волшебной горе» открыли в нем удивительную педагогическую тягу, не иссякшую и впоследствии. Отец уступал мне гамак, будто выздоравливающему, подвигал стул к деревянным ступеням крыльца и там, в душной влажной жаре панамских вечеров, как только немного спадал натиск москитов, под редкое хлопанье крыльев голодной летучей мыши, заводил монолог. «Как бо́льшая часть его соотечественников, он уносился вслед за звонким элегантным словом, в особенности если сам его произносил», – написал гораздо позже в некоей треклятой книге один романист, который даже не был знаком с отцом. Однако описание точное: мой отец, влюбленный в собственный голос и собственные идеи, использовал меня, как теннисист – стену.

Так что в моей жизни установился новый странный распорядок. Днем я бродил по знойным улицам Колона, сопровождая отца, хроникера Перешейка, служа свидетелем свидетелю. Я так часто стал бывать в конторах железнодорожной компании, что они превратились в мой второй дом (вроде бабушкиного, где нам всегда рады и всегда нас накормят). А не менее знойными вечерами я ходил на лекции профессора Мигеля Альтамирано по предмету «Межокеанский канал и будущее человечества». Днем мы заглядывали в белое деревянное здание редакции Star & Herald: отец получал задания, рекомендации или миссии, которые мы тут же отправлялись выполнять; вечером он объяснял мне, почему канал на уровне моря лучше, дешевле и удобнее, чем канал со шлюзами, и почему любой, кто станет утверждать обратное, – враг прогресса. Днем я, мокрый от пота, шел следом за отцом к какому-нибудь машинисту, и мы слушали рассказ, как компания изменила его жизнь, хоть за годы работы на него и нападали столько раз, что и не упомнишь, и в доказательство он показывал нам дюжину еще свежих шрамов от ножевых ранений на торсе («Да вы потрогайте, дон, не стесняйтесь, я же ведь не против»); вечером я в подробностях узнавал, почему Панама – лучшее место для постройки канала, чем Никарагуа, несмотря на то, что экспедиции гринго якобы доказывают обратное («Это они просто Колумбии насолить хотят», – считал отец). Днем… Вечером… Днем… и так далее, и так далее.

Мне неоткуда было об этом знать, но примерно в то же время в Париже, в доме № 164 по бульвару Сен-Жермен, регулярно собирались представители более чем двадцати стран, включая Соединенные Штаты Колумбии. В течение двух недель они занимались тем же самым, чем и мы с отцом колонскими вечерами: обсуждали принципиальную возможность (а также потенциальные трудности и затраты) сооружения канала на уровне моря на Панамском перешейке. Среди именитых выступающих был лейтенант Люсьен Наполеон Бонапарт Уайз, который все еще время от времени застывал как вкопанный поскрести, словно чесоточный пес, укусы панамских москитов и просыпался с криками ужаса, когда в потных снах его навещал очередной инженер, погибший в Дарьенской сельве. Несмотря на провал собственной экспедиции и отсутствие познаний в инженерии, лейтенант Уайз – гладко выбритый и с концессией за подписью Эусторхио Сальгара, надежно упрятанной в карман, – высказал мнение, что Панама – единственное место на земле, способное принять такое исполинское начинание, как межокеанский канал. А канал на уровне моря – единственное решение, способное сделать это начинание успешным. На вопрос о чудовищном русле реки Чагрес, на которой то и дело случались чуть ли не библейские потопы, а судов затонуло столько, словно речь шла о небольшом Бермудском треугольнике, он ответил: «Французскому инженеру незнакомо слово „проблема“». Его речь, поддержанная героическим Фердинандом де Лессепсом, строителем Суэцкого канала, убедила делегатов. Семьдесят восемь из них (причем семьдесят четыре были личными друзьями Лессепса) единодушно проголосовали за проект Уайза.

Последовали многочисленные чествования и банкеты в разных частях Парижа, но одно празднество интересует меня в особенности. В кафе Riche некий Альберто Урданета от имени колумбийской диаспоры устроил невероятно роскошный прием: два оркестра, серебряная посуда и приборы, ливрейный лакей для каждого гостя и даже пара переводчиков, которые передвигались по залу и помогали присутствующим общаться. Поводов было два: годовщина обретения Колумбией независимости и победа Лессепса на конгрессе. Празднество представляло собой квинтэссенцию всего колумбийского и самой Колумбии, страны, где каждый – я имею в виду, буквально каждый – поэт, а кто не поэт, тот оратор. Поэтому звучали стихи и речи. На оборотной стороне меню в золотых виньетках были напечатаны портреты Боливара или Сантандера. Под Боливаром золотыми же буквами шли три стиха, которые, с какой стороны ни посмотришь, более всего походили на политическую мастурбацию, поэтому я считаю возможным их опустить. А под Сантандером находилась следующая жемчужина юношеского стихосложения, строфа, достойная альбома благородной девицы из католической школы:

О дерзновенный и бесстрашный воин!

Ты сбросил гнет неправедной короны,

и, места в Магистрате удостоен,

в курульном кресле ты творил законы.

За речь отвечал (формально) некий Кихано Уоллис. Он сказал: «Подобно тому, как сыны Аравии в любой точке мира, где бы ни находились, преодолевают силой духа расстояния и простираются ниц, обратив лицо к святому городу, пошлем нашу мысль через Атлантику, дадим ей согреться под солнцем тропиков и упасть на колени на наших любимых берегах, дабы поприветствовать и благословить Колумбию в день ее ликования. Наши отцы избавили нас от метрополии; месье де Лессепс избавит мировую торговлю от природного препятствия – Перешейка, – а может, и навсегда избавит Колумбию от гражданских разногласий».

Видимо, его мысль и вправду пересекла Атлантику, отогрелась, пала на колени, поприветствовала, благословила и все такое прочее… Потому что в конце того же года, в самую жаркую и сухую пору, Атлантику пересекли (правда, на колени не падали) уже французы. Star & Herald поручила отцу написать – по возможности, в прозе – про Фердинанда де Лессепса и его отряд героических галлов. В кои-то веки раз представители власти, банкиры, журналисты, ученые, анализировавшие нашу зачаточную экономику, и историки, изучавшие нашу зачаточную республику, сошлись в одном: для города Колон эти гости были самыми важными с тех пор, как тот Христофор, в чью честь его назвали, случайно открыл наши многострадальные края.

С той минуты, как Лессепс сошел с «Лафайета», поражая всех превосходным испанским, окидывая город любопытным взглядом усталого кота, ослепляя всех вокруг такой улыбкой, какой панамцы раньше не видали, щеголяя густой белой шевелюрой, словно у безбородого Рождественского деда, мой отец ни на миг не упускал его из виду. Вечером он, держась в нескольких шагах позади, шел за своей добычей по главной улице Колона под китайскими фонариками из шелковой бумаги, грозившими вот-вот устроить пожар, мимо вокзала, мимо пристани, где некогда Коженёвский выгружал контрабандные винтовки, мимо гостиницы, где провел первую ночь в городе его сын, еще не бывший его сыном, мимо заведения, где продавался самый знаменитый в мире арбуз, убивший в перестрелке столько завсегдатаев и прохожих зевак. На следующее утро он продолжал шпионить на благоразумном расстоянии и видел, как добыча в сопровождении трех одетых в белый бархат детей вышла под нещадное солнце, видел, как дети радостно бегут по смердящим падалью и гнилыми фруктами улицам и на бегу спугивают стаю стервятников, перекусывавших новорожденным осленком у самого моря. Видел, как Лессепс схватил в охапку индианку на причале «Пасифик Мэйл», когда нанятый мэром оркестр грянул в его честь, и попытался сплясать с ней под эту нетанцевальную бравурную музыку, а когда индианка вырвалась и с брезгливой гримасой бросилась к морю мыть руки, не перестал улыбаться и даже рассмеялся и прокричал, что обожает все тропики, какие только есть в мире, и ждет не дождется скорого наступления их блестящего, светлого (lumineux) будущего.

Лессепс сел в поезд до города Панама, и мой отец сел следом за ним, и когда поезд добрался до реки Чагрес, он увидел, как Лессепс криками подозвал проводника и велел передать машинисту остановить паровоз, потому что он, Фердинанд де Лессепс, должен иметь образец вражеской воды, и делегация в полном составе – гринго, колумбийцы, французы – подняла бокалы за победу канала и поражение реки Чагрес; и пока бокалы звенели в воздухе, посланник Лессепса трусцой пронесся через деревушку Гатун, по слякотным тропкам и доходящей до колен траве, к простенькому паромчику, на котором лежало каноэ, склонился к воде рядом с этим каноэ, как на причале склонилась индианка, и набрал в бокал из-под шампанского зеленоватой жидкости, полной склизких водорослей и дохлых мух. Отец говорил с Лессепсом один-единственный раз – когда они проезжали через Маунт-Хоуп, где во времена строительства путей железнодорожники хоронили своих покойников. В приступе энтузиазма отец решил рассказать про мертвых китайцев во льду, которых некогда заказывал в Боготу («Куда-куда?» – переспросил Лессепс. «В Боготу», – повторил отец) и которые, не стань они пособием для столичных студентов-медиков, наверняка лежали бы сейчас здесь, под этими звездами, под этими орхидеями и грибами. Потом он пожал Лессепсу руку, сказал: «Очень приятно!», или: «Приятно познакомиться!», или: «Как приятно!» (так или иначе, ему точно было приятно), отошел в сторонку, поскольку не хотел мешать, и оттуда, издалека, наблюдал за Лессепсом весь остаток этого исторического счастливого железнодорожного путешествия сквозь раскидистую чащу сельвы.

Он следовал за ним, пока Лессепс любовался старинной церковью Санто-Доминго, чья арка бросает вызов законам тяготения и архитектуры, и тщательно записывал все восторженные комментарии восторженного туриста. Он следовал за ним, когда Лессепс пожимал руки мэру и военным чинам на вокзале города Панама (и мэр, и военные чины потом не мыли пожатую руку весь день). Он следовал за ним, пока они бродили по чисто выметенным и надраенным улицам под французскими флагами, сшитыми к случаю женами самых благожелательных политиков (так же, к случаю, через несколько лет сошьют другой флаг – первый флаг страны, которая, возможно, начала существовать в тот самый день, когда в город приехал Лессепс, но не будем забегать вперед и делать преждевременные выводы), и сопровождал, пока тот селился в роскошном «Гранд-отеле», недавно открытом в колониальном здании с двориком на длинной стороне Соборной площади, где обычно (на площади, разумеется, а не в отеле) кучковались запряженные старыми клячами повозки и по булыжнику стучали копыта, а в тот день выстроились молодые солдатики в белой форме, притихшие, словно мальчики, готовящиеся к первому причастию. В «Гранд-отеле» восхищенному взору моего отца предстал приветственный банкет с французскими блюдами и пианистом, привезенным из Боготы («Откуда-откуда?» – переспросил Лессепс. «Из Боготы», – подсказали ему), чтобы играл какую-нибудь баркаролу или нежный полонез, пока местные вожаки Либеральной партии будут сообщать Лессепсу, что Виктор Гюго заявил, будто конституция Соединенных Штатов Колумбии создана для ангелов, а не для людей, и все в таком духе. Для колумбийских политиков, всего шестьдесят лет назад обитавших в колонии, сам факт внимания со стороны пророка, автора «Последнего дня приговоренного к смерти» и «Отверженных», апологета человечности, был высшей похвалой, и они хотели, чтобы Лессепс об этом факте знал, поскольку и его внимание было для них высшей похвалой. Лессепс задавал какой-нибудь банальный вопрос, чуть пошире открывал глаза, услышав очередную историю, и бывшие жители колонии вдруг чувствовали, что все их существование обретает новый смысл. Захоти Фердинанд де Лессепс – и они тут же сплясали бы перед ним мапале или кумбию, а еще лучше канкан, чтобы не думал, будто мы тут все индейцы. Ибо на Панамском перешейке колониальный дух носился в воздухе, как туберкулез. Или, вдруг подумалось мне, Колумбия никогда и не переставала быть колонией, просто время и политика сменяли одного колонизатора другим. Колония ведь, как и красота, – в глазах смотрящего.

После банкета отец, успевший заказать себе номер с видом на внутренний дворик и фонтан с разноцветными рыбками, оставался начеку, пока Лессепс не ушел к себе, и тоже собирался отправиться спать, как вдруг открылась дверь бильярдного зала, в коридор вышел молодой человек с навощенными усами и испачканными мелом руками, и обратился к отцу так, будто был с ним давно знаком. Он прибыл на «Лафайете» вместе с месье Лессепсом, а по возвращении в Париж будет работать в отделе прессы Всеобщей компании Панамского межокеанского канала. Он слышал очень лестные отзывы о журналистских талантах отца, да и на месье Лессепса при знакомстве он (отец) произвел очень приятное впечатление. Он читал некоторые его хроники о железной дороге в Star & Herald, а теперь хочет предложить ему постоянное сотрудничество с Великим Начинанием по Сооружению Канала. «Такое перо, как ваше, будет очень кстати в борьбе против скептицизма, злейшего, как вы знаете, врага Прогресса». Так что остаток вечера внезапно прошел у отца за игрой в трехбортный карамболь с французами (он, кстати, позорно проиграл и даже разодрал в процессе импортное сукно), и яркая зелень этого сукна и постукивание идеальных шаров из слоновой кости навсегда связались для него с той минутой, когда он согласился, да, он почтет за честь с завтрашнего дня работать на «Бюллетень межокеанского канала». Для друзей просто «Бюллетень».

На следующее утро, прежде чем встать у дверей отеля в ожидании Лессепса, прежде чем сопровождать его во время завтрака с тремя именитыми инженерами, за которым речь пойдет о проблемах и возможностях канала, прежде чем погрузиться с ним в одно каноэ и проплыть под палящим солнцем пару-тройку излучин враждебной реки Чагрес, прежде чем проделать все это, мой отец рассказал мне о том, чего мне не довелось увидеть собственными глазами. Причем он явно испытывал ощущение (противоречивое), что становится частью Истории, все ближе знакомится с Ангелом, и, возможно, он не так уж ошибался. Разумеется, я не сказал отцу, какой преломляющий эффект имеет его журналистика и какую роль этот эффект мог сыграть в решении французов, отчаянно нуждающихся в положительной пропаганде, зато спросил о впечатлении, которое произвел на него матерый волк от дипломатии, человек, чья улыбка казалась мне опаснее любых хмурых бровей, а рукопожатие – смертельнее честного удара кинжалом, и в ответ на мой вопрос и мои неблагоразумные замечания отец задумался, крепко задумался, как никогда глубоко задумался и сказал с чем-то средним между тоской и гордостью:

– Вот таким человеком хотел бы быть я.

V

Сара Бернар и «Французское проклятье»

«Да будет канал!» – сказал Лессепс, и канал… начал становиться. Но произошло это не у него на глазах, глазах-усталого-кота. Великий человек вернулся в Париж, и превосходное состояние его здоровья по возвращении убедительно говорило о том, что убийственный панамский климат – не более чем миф. Из ставки на рю Ко-мартен он, генерал-аншеф, на расстоянии командовал армией инженеров, посланной в дикие тропики, дабы задушить сопротивление партизанского движения Климата и подчинить предательскую Гидрологию. А моему отцу предстояло стать певцом этой брани, о да, Фукидидом этой войны. Мигеля Альтамирано посетила в те дни живая и пророческая, словно солнечное затмение, уверенность: его истинное предназначение открылось ему только сейчас, в шестьдесят с лишним, и состояло оно в том, чтобы оставить письменное свидетельство победы Человека над Силами Природы. Ведь межокеанский канал как раз и будет полем битвы, на котором Природа, легендарная противница Прогресса, подпишет наконец акт безоговорочной капитуляции.

В январе 1881 года, пока Коженёвский плавал по территориальным водам Австралии, пресловутый «Лафайет» входил в соответствующие воды Панамы с таким грузом, что отец в своей хронике окрестил его Ноевым ковчегом наших времен. По трапу спустились не все твари по паре, а кое-кто куда более важный: пятьдесят инженеров с семьями. Какое-то время в колонском порту толпилось столько выпускников Политехнической школы, что на всех не хватало носильщиков. Первого февраля один из этих инженеров, Арман Реклю, написал на рю Комартен: «Работы начались». Два слова знаменитой телеграммы множились, как кролики, по всем газетам французской метрополии; в тот вечер мой отец задержался на центральной улице Колона и из General Grant перебрался в ближайший ямайский притон, а оттуда – к стайкам безобидных (и других, не таких уж безобидных) пьяниц в грузовом порту, и кутил, пока рассвет не напомнил ему о его почтенном возрасте. В дом на сваях он ввалился на заре, под завязку набравшийся не только бренди, но и гуарапо, поскольку всю ночь пил с любым, кто желал разделить с ним радость.

– Да здравствует Лессепс! Да здравствует канал! – кричал он.

И казалось, весь Колон отвечал ему:

– Да здравствуют!

Дорогая Элоиса, если бы мой рассказ пришелся на нынешние синематографические времена (Ах, синематограф! Моему отцу это изобретение точно бы понравилось), камера показала бы сейчас окно в Jefferson House, единственном, если начистоту, колонском отеле, достойном инженеров с «Лафайета». Камера приближается к окну, останавливается на логарифмических линейках, транспортирах и циркулях, перемещается, фокусируется на лице глубоко уснувшего пятилетнего мальчика, на ниточке слюны, стекающей на красный бархат диванной подушки, и, преодолев закрытую дверь – волшебству камеры подвластно все, – застает последние движения пары в процессе коитуса. Уровень потливости обоих говорит о том, что они не местные. О женщине я намерен подробно рассказать через несколько страниц, а пока важно подчеркнуть, что глаза у нее закрыты, что рукой она зажимает рот мужу, чтобы ребенок не проснулся от неизбежных (и неминуемо надвигающихся) звуков оргазма, а также что ее маленькие груди всегда были источником раздора между ней и ее корсетами. Что касается мужчины: между его грудной клеткой и грудной клеткой женщины – угол в тридцать градусов, а его таз движется с точностью и невозмутимой ритмичностью газового поршня, и его способность сохранять эти переменные – угол и частоту движения – в значительной степени объясняется хитроумным использованием рычага третьего рода. В таких рычагах, как всем известно, точка приложения усилия находится между точкой опоры и точкой приложения нагрузки. Да, мои проницательные читатели, вы догадались: этот мужчина – инженер.

Звали его Гюстав Мадинье. Сперва он с отличием окончил Политехническую школу, а потом и Национальную школу мостов и дорог; на протяжении блестящей инженерной карьеры ему то и дело приходилось повторять, что он не имеет никакого отношения к другому Мадинье, тому, который воевал с Наполеоном в Венсене, а потом разработал математическую теорию огня. Нет, нашему Мадинье, нашему дорогому Гюставу, который прямо в эту минуту эякулирует в свою супругу, бормоча себе под нос: «Дайте мне точку опоры, и я переверну весь мир», Французская республика, а точнее ее реки и озера от Перпиньяна до Кале, были обязаны двадцатью девятью мостами. Он написал две книги – «Реки и переправа через них» и «К новой теории канатов», – его труды привлекли внимание команды, работавшей в Суэце, и он сыграл решающую роль при строительстве нового города Исмаилия. Приехать в Панаму строить канал было для него столь же естественно, как завести детей после женитьбы.

И, кстати, об этом. Гюстав Мадинье женился на Шарлотте де ля Моль в начале 1876 года, столь важного для нас с отцом, а всего пять месяцев спустя родился Жюльен: он весил три тысячи двести граммов и вызвал такое же количество злонамеренных замечаний. Шарлотта де ля Моль, женщина-вызов для любого корсета, являлась вызовом и для мужа: она была твердолоба, своенравна и невыносимо привлекательна (Гюставу нравилось, что на холоде ее грудь практически исчезала из виду, поскольку так ему казалось, будто он занимается любовью с малолеткой. Но этой своей предосудительной наклонностью он не гордился и только раз, пьяным, признался в ней жене). Поездка в Панаму тоже была идеей Шарлотты, которой понадобилось всего два совокупления, чтобы убедить мужа. И там, в номере Jefferson House, пока он проваливается в удовлетворенный сон и начинает храпеть, Шарлотта чувствует, что приняла верное решение; она знает: за каждым инженером стоит великая упрямица. Да, поначалу Колон – гнилостные запахи, нестерпимое усердие насекомых, хаос на улицах – произвел на нее разочаровывающее впечатление, зато вскоре она обратила внимание на чистое небо, сухая февральская жара раскрыла ее поры, проникла в кровь, и ей это понравилось. Шарлотта не знала, что жара здесь не всегда сухая, а небо не всегда чистое. Кто-то, какая-нибудь сострадательная душа должна была предупредить ее. Но никто не предупредил.

Примерно в то же время в город приехала Сара Бернар. Читатели удивляются, отпускают скептические замечания, однако правда остается правдой: Сара Бернар была в Панаме. Ее визит стал очередным свидетельством превращения Панамы в пуп земли, внезапного резкого перемещения Перешейка в центр мира… Бернар, кто бы мог подумать, прибыла на главном поставщике французов, паруснике «Лафайет», и оставалась в Колоне только в течение времени, необходимого, чтобы сесть на поезд до города Панама и заслужить краткое упоминание в этой книге. В крошечном, слишком душном театральном зале, наскоро устроенном в боковом крыле «Гранд-отеля», перед публикой, состоявшей за исключением одного человека из французов, Сара Бернар поднялась на сцену, где стояло два стула, и с помощью актеришки-любителя, которого привезла с собой из Парижа, наизусть произнесла без ошибок все монологи из расиновской «Федры». Неделю спустя она приехала на поезде обратно, после чего вернулась в Европу, не перекинувшись ни единым словом ни с одним панамцем… и все же обретя место в моем рассказе. Потому что в тот вечер, на «Федре», два человека аплодировали сильнее остальных. Первым человеком была Шарлотта де ля Моль, которой приезд Сары Бернар ненадолго скрасил невыносимо скучную жизнь на Перешейке. Вторым – ответственный за освещение любой пользы или блага, происходивших прямо или косвенно из строительства канала: Мигель Альтамирано.

Поясню для ясности: тем вечером Шарлотта Мадинье и Мигель Альтамирано познакомились, обменялись именами, приветствиями и даже парой классических александрийских стихов, но после этого долго не встречались. Оно и понятно: она была женщина замужняя, и все ее время уходило на благопристойное скучание, а он, напротив, никогда не сидел на месте, поскольку в ту пору в Панаме каждую секунду происходило что-то, достойное упоминания в «Бюллетене». Шарлотта забыла отца сразу же после знакомства и продолжала жить своей обычной жизнью, и в своей обычной жизни увидела, как февральский сухой воздух становится все плотнее с течением недель, а однажды майской ночью проснулась в испуге, потому что ей показалось, будто город обстреливают. Она выглянула в окно: шел дождь. Муж тоже выглянул и молниеносно подсчитал, что за сорок пять минут осадков выпало столько, сколько во Франции не бывает за год. Шарлотта смотрела, как по затопленным улицам плывут банановые шкурки и пальмовые листья, а иногда и более пугающие предметы: дохлая крыса, например, или колбаска человеческого дерьма. За месяц таких ливней случилось одиннадцать, и Шарлотта, глядя из своего заключения, как Колон превращается в трясину, над которой летают насекомые всех размеров, начала задаваться вопросом, а не был ли приезд в Панаму ошибкой.

Позже, в июле, ее сына зазнобило. Жюльена трясло так, будто кровать под ним скакала сама по себе, а стук его зубов было отлично слышно даже сквозь хлестанье струй дождя по террасе. Гюстав пропадал на работе – оценивал ущерб, принесенный ливнями каналу; Шарлотта, в еще влажном, выстиранном накануне платье, схватила ребенка на руки и на расхлябанной повозке добралась до госпиталя. Озноб прошел, но, когда Жюльена положили на койку в палате и Шарлотта потрогала тыльной стороной ладони его лоб, оказалось, что у него сильнейший жар. Кроме того, глаза у него закатились, и он, словно пасущаяся корова, все время старался высунуть сухой язык – слюны во рту не осталось. Воды утолить его жажду не нашлось, и в этом, учитывая ливень вокруг, крылась известная ирония. Ближе к вечеру появился Гюстав, который оббегал весь город, спрашивая по-французски, не видел ли кто его жену, и в конце концов, исчерпав все остальные предположения, решил искать в госпитале. Вдвоем с женой они провели ночь на жестких деревянных стульях, у которых отваливалась спинка, если к ней прислонялись. Иногда они сидя засыпали от усталости и по очереди, повинуясь какому-то знакомому им одним суеверию, меряли Жюльену температуру. На рассвете Шарлотту разбудила тишина. Дождь кончился, а ее муж спал, сложившись пополам: голова на коленях, руки висят до пола. Она потрогала Жюльена, с облегчением поняла, что температура упала. И безуспешно попыталась его разбудить.

Вновь я пишу столько уж раз писанную мною фразу: на сцене появляется Мигель Альтамирано.

Отец настоял на том, чтобы сопровождать супругов Мадинье в этих дьявольских обязанностях: забрать мертвого ребенка из госпиталя, положить в гроб, положить гроб в землю. «Во всем виноват призрак Сары Бернар», – сказал он мне много позже, пытаясь объяснить (но не преуспев), почему с головой окунулся в боль этих едва знакомых ему людей. Мадинье остались ему благодарны, я бы сказал, навечно: они переживали утрату и были совершенно сбиты ею с толку, а отец стал им переводчиком, гробовщиком, юристом и курьером. Иногда траур наваливался на него слишком тяжелым грузом, и в такие минуты он думал, что его миссия окончена, что он слишком близко принимает все это, но Шарлотта просила его не уходить, не покидать их, потому что от одного его присутствия им легче, а Гюстав клал ему руку на плечо, как старому боевому товарищу: «Вы все, что у нас есть», – говорил он… и тут появлялась Сара Бернар, бросала ему строчку из «Федры» и уходила. И отец не отыскивал в себе сил распрощаться: Мадинье, словно щеночки, не могли выжить без него в негостеприимном и непонятном мире Перешейка, где уже не было Жюльена.

Помнится, примерно в то же время в Колоне стали поговаривать о «французском проклятье». С мая по сентябрь, помимо единственного сына Мадинье, двадцать два рабочих со стройки канала, девять инженеров и три жены инженеров пали жертвами убийственной лихорадки Перешейка. Непогода продолжалась – в два пополудни небо темнело, и почти сразу же начинался ливень, он падал не каплями, а плотной пеленой, словно в воздухе висела руана, – но работы тоже продолжались, несмотря на то, что выкопанная накануне земля под натиском дождя к утру сползала обратно в ров. Как-то в выходные Чагрес так поднялась, что пришлось остановить железнодорожное сообщение: пути на тридцать сантиметров ушли под мутную от водорослей воду. Парализовало железную дорогу – парализовало и канал. Инженеры собирались в посредственном ресторане отеля Jefef rson House или в салуне 4th of July, где были столы, способные вместить топографические карты и архитекторские планы – а время от времени и партию в покер, – и часами спорили, как пойдет стройка, когда наконец развиднеется. Часто они прощались, условившись встретиться завтра на работе, а на следующее утро узнавали, что такого-то положили в госпиталь с ознобом, или он сидит в госпитале с температурящей женой, или они с женой сидят в госпитале с ребенком и раскаиваются, что приехали в Панаму. Выживали немногие.

Здесь я вступаю в область противоречий: невзирая на все это, невзирая на отношения с Мадинье, мой отец (а точнее его любопытное преломляющее перо) писал, что «редкие случаи желтой лихорадки среди героических строителей канала» были «занесены из других мест». Никто не остановил его, а потому он продолжал писать: «Нельзя отрицать, что тропические болезни проявились среди неместного населения, но одна или две кончины, в особенности среди рабочих, приехавших с Мартиники или Гаити, не должны вызывать напрасной паники». Его хроники/очерки/репортажи печатались только во Франции. И там, во Франции, люди, имевшие отношение к каналу, читали их и пребывали в спокойствии, и акционеры продолжали покупать акции, потому что в Панаме все шло хорошо… Не раз я думал, что отец мог бы разбогатеть, если бы сообразил запатентовать свой преломляющий журналистский стиль, которым с тех пор столько злоупотребляют. Но я несправедлив. В конце концов, в этом и состоял его странный дар: не осознавать, какой зазор – точнее гигантский кратер – лежал между истиной и его версией истины.

Желтая лихорадка продолжала неутомимо убивать, в особенности вновь прибывавших французов. Епископ Панамы усматривал в этом неопровержимое доказательство: казнь выбирает, казнь обладает разумом. Он описывал в проповедях длинную руку, которая проникала ночами в дома к развратникам, прелюбодеям, пьяницам, нечестивцам и забирала их детей, словно дело происходило не в Колоне, а в Древнем Египте. «Людям праведного нрава нечего бояться», – заявил он, и слова его напомнили отцу старые битвы с пресвитером Эчаваррией; времена будто повторялись заново. Но несколько дней спустя после этого заявления дон Хайме Соса, кузен епископа и попечитель старого собора в Портобело, сказал, что чувствует себя плохо, потом – что хочет пить, а еще через три дня его похоронили, хотя епископ лично растирал его микстурой из виски, горчицы и святой воды.

Похороны, словно обеды, стали частью повседневной жизни, поскольку умерших от лихорадки хоронили быстро, чтобы трупные испарения не разнесли болезнь по воздуху. Французы начали ходить по улице, зажимая рот или пряча нижнюю часть лица под самодельными масками из тонкой ткани, будто таинственные злодеи. И однажды укрытый маской по самые скулы Гюстав Мадинье, сломленный климатом, трауром, страхом перед непонятной вероломной лихорадкой, сидя возле своей не менее укрытой супруги, написал моему отцу прощальную записку: «Пора вернуться на родину. Нам с женой нужен глоток свежего воздуха. Знайте, месье, что вы навсегда в наших сердцах».

Теперь вот о чем: я их понимаю. И вы, мои лицемерные читатели, мои подобия, мои братья и сестры, тоже их понимаете – даже просто из человеческой симпатии. Но только не мой отец, мысль которого передвигалась по иным рельсам на тяге иных паровозов… Я проникаю к нему в голову и обнаруживаю следующее: множество мертвых инженеров, множество инженеров-дезертиров и недостроенный канал. Если ад у каждого свой, основанный на личной биографии (и наших худших страхах, подлежащих, впрочем, обмену с ближними), то таким был ад моего отца: картина заброшенной стройки, паровые краны и экскаваторы, ржавеющие и гниющие подо мхом, земля, ссыпающаяся из товарных вагонов обратно во влажное лоно сельвы. Великий Котлован межокеанского канала, покинутый строителями, – таков был, господа присяжные читатели, худший кошмар Мигеля Альтамирано. И Мигель Альтами-рано не мог допустить, чтобы этот кошмар стал реальностью. Так что, осененный призраком Сары Бернар, которая чуть что начинала метать в него строки Расина, он нашел в себе силы ответить на записку так: «Месье Мадинье, почтите память вашего единственного сына. Доведите работы до конца, и этот канал навечно станет памятником маленькому Жюльену». Небольшое уточнение: Гюстав Мадинье прочел это не в личном послании, а на первой странице Star & Herald под заголовком, который явственно отдавал шантажом: «Открытое письмо Гюставу Мадинье».

И вот, погожим декабрьским днем, под солнцем сухого сезона (любопытно все-таки, каким талантом обладает декабрь: он заставляет нас позабыть дождливые дни и поверить, что Панама всегда такая, как сейчас), льющимся на улицы Колона и на всю территорию Великого Котлована, в Jefef rson House инженер Мадинье с супругой распаковали упакованный было багаж. Одежда вернулась в шкафы, инструменты – на письменный стол, а портреты покойного сына – на комод.

И там им суждено было оставаться, по крайней мере пока какая-нибудь нежданная сила их не сбросит.

В конце концов, стояли времена потрясений.

Позвольте повториться: стояли времена потрясений. Нет, дорогие читатели, я не заимствую любимое выражение политиков, которым нечего больше сказать. Я имею в виду не выборы в штате Сантандер, где консерваторы украли голоса либералов и заменили их на собственные, и не реакцию либералов, начавших задумываться о вооруженном восстании, собирать революционные комитеты и деньги на осуществление этой идеи. Нет, дорогая Элоиса, я говорю не о страхе перед новой гражданской войной между либералами и консерваторами, постоянном страхе, который сопровождал колумбийцев, словно верный пес, и скоро, очень скоро, сбылся… Я имею в виду не заявление, сделанное на тайном совещании неким вожаком радикалов, утверждавшим перед Сенатом республики, что «Соединенные Штаты задумали завладеть Панамским перешейком», и уж тем более не ответ наивного консерватора, считавшего, что «паникерские настроения» не должны смущать родину, ибо «панамцы счастливы быть гражданами нашей республики и никогда не променяют честную бедность на бездушный достаток золотоискателей». Нет, я говорю совсем не об этом. Под потрясениями я подразумеваю вовсе не метафорические, а вполне буквальные толчки. Выразимся яснее: Панаму трясло.

В течение года обитатели Перешейка подскакивали от каждого взрыва импортного динамита, но понемногу привыкали: Панаму трясло. В течение нескольких месяцев панамцы падали на колени и начинали молиться всякий раз, как паровые землечерпалки вгрызались в почву, а потом землечерпалки превратились в часть слухового пейзажа, и панамцы перестали падать на колени: Панаму трясло. В палатах, где лежали больные желтой лихорадкой, койки стучали о деревянный пол, подымаемые силой озноба, и никто, никто этому не удивлялся: Панаму, господа присяжные читатели, трясло.

А 7 сентября 1882 года случилось самое сильное потрясение.

Первые толчки начались в 3:29. Спешу сказать, что продлились они не больше минуты, и за эту минуту я успел подумать сперва о динамите (но решил, что время суток не подходящее для взрывных работ), а потом о французских землечерпалках (эту версию отверг по той же причине). Одновременно глиняный горшок, доставшийся нам от сеньора Уоттса, прежнего владельца дома на сваях, и до сих пор мирно дремавший на верху буфета, прошел четыре пяди до края и бросился вниз. Сразу за ним упал сам буфет (оглушительный грохот разбитой посуды, опасно разлетевшиеся по полу осколки стекла). Мы с отцом едва успели схватить костистую руку мертвого китайца и ящик с рабочими папками и выбежать наружу, прежде чем землетрясение сломало сваи и дом рухнул, неуклюжий и грузный, словно подстреленный бизон. В эту же секунду совсем недалеко от городка «Панама Рэйлроуд Кампани» перепуганные супруги Мадинье, оба в пижамах, успели выскочить на улицу прежде, чем портреты Жюльена разбились о пол Jefef rson House, и, к счастью, прежде, чем сам Jefferson House, или по крайней мере его фасад, обвалился, подняв тучу пыли, от которой очевидцы событий расчихались.

Землетрясение 1882 года, которое многие расценили как очередной эпизод «французского проклятья», сложило колонскую церковь пополам, словно карточный домик, переломало шпалы на участке в сто пятьдесят метров и прошлось по улице Френте, как нож с зазубренным лезвием. Первое последствие: отец настроился на стройку (в буквальном смысле). Великий Котлован просел, просели его стены, большая часть проделанной работы пошла насмарку, а лагерь, разбитый возле Мирафлореса, включая инструменты, работников и паровой погрузчик, провалился под землю, которую стихия разверзла так, как динамиту и не снилось. И вот, наблюдая эту плачевную картину, отец написал: «Поводов для беспокойства и паники нет: работы продолжаются без малейшей задержки».

В последовавших статьях написал ли он о мэрии города Панама, от которой не осталось камня на камне? Написал ли о кровле «Гранд-отеля», которая погребла под собой штаб-квартиру компании, несколько планов, недавно прибывшего из Штатов подрядчика и парочку инженеров? Нет, отец ничего этого не видел. Причина в следующем: к тому времени он окончательно захворал знаменитой колумбийской болезнью ИС (избирательной слепотой), также известной как ЧС (частичная слепота) и даже РПС (ретинопатия по политическим соображениям). По его мнению, а следовательно, и по мнению читателей «Бюллетеня», реальных или потенциальных акционеров, работы по строительству канала должны были завершиться вдвое быстрее намеченного срока и обойтись вдвое дешевле намеченной суммы; машин на ходу имелось вдвое больше на самом деле имевшихся, но стоили они половину в действительности заплаченных денег, а количество кубических метров, выкапываемых в месяц, не превышающее двухсот тысяч, превращалось на страницах «Бюллетеня» в полновесный миллион с тщательно выписанными нулями. Лессепс был счастлив. Акционеры, реальные и потенциальные, были счастливы. Да здравствует Франция и да здравствует канал, черт побери!

Между тем панамская война за Прогресс разворачивалась на трех фронтах: строительстве канала, ремонте железной дороги и восстановлении Колона и города Панама, и Фукидид в подробностях (тех, о которых позволяла ему говорить его РПС) рассказывал обо всех них. После разрушения дома на сваях я впервые наблюдал практическую пользу слепоты моего отца: и пары дней не прошло, как ему выделили живописный домик в квартале «Кристоф Коломб», выстроенном для белых технических специалистов компании. Домик был типовой: стоял у моря, на крыльце качался гамак, а в окнах красовались разноцветные жалюзи, словно в каком-то кукольном жилище, и плату за аренду с нас никто не брал. Сделка получалась выгодная, и отец почувствовал, как по затылку его нежно погладила Благосклонность Сильных Мира Сего, которую в прочих частях мира знают под разными названиями: например, взятка, подарочек, благодарность или подмазка.

На этом приятности не заканчивались: через четыре дома почти одновременно с нами поселились еще одни жертвы землетрясения, Гюстав и Шарлотта Мадинье. Все сходились на том, что давно было пора выбраться из этого ужасного, полного печальных воспоминаний отеля, начать жизнь с чистого листа и прочее в таком духе. Вечерами, после ужина, отец преодолевал пятьдесят метров до домика Мадинье, или они приходили к нам, мы садились на крыльце с бренди и сигарами, смотрели, как желтая луна расплывается в водах бухты Лимон, и радовались, что месье Мадинье решил остаться. Дорогие читатели, я не знаю, как это объяснить, но после землетрясения что-то случилось. Наша жизнь изменилась, или, может, началась новая.

В Панаме издавна считается, что колонские вечера располагают к откровенности. Научно этого, полагаю, не доказать. Но есть что-то в печальном стоне совы, которая словно повторяет: «Все ушло», есть что-то во тьме ночей, когда можно протянуть руку и оторвать кусок от Большой Медведицы, и, самое главное (оставим уже сентиментальные глупости), есть некая осязаемая и непреходящая близкая опасность, и ее воплощения не ограничиваются скучающим ягуаром, решившим выйти из сельвы, или случайным скорпионом, залезшим вам в ботинки, или даже жестокостью Колона-Гоморры, где до приезда французов было больше мачете и револьверов, чем кирок и лопат. Опасность в Колоне – существо повседневное и протеичное: человек привыкает к его запаху и вскоре забывает о его присутствии. Страх объединяет, а в Панаме мы все боялись, хоть и не осознавали этого. И, как я теперь понимаю, именно поэтому ночь с видом на бухту Лимон, если, конечно, небо было чистое и сезон дождей уже прошел, способствовала зарождению трогательной дружбы. Зародилась она и у нас: под моим секретарским взглядом отец и супруги Мадинье сто сорок пять раз встретили ночь в теплой атмосфере дружеских признаний. За это время Гюстав признался, что работы по строительству канала – почти нечеловеческий вызов, но принять его – большая честь и удача. Шарлотта призналась, что образ Жюльена, ее покойного сына, уже не мучает ее, но сопровождает в моменты одиночества, подобно ангелу-хранителю. И оба (хором, хоть и не в унисон) признались, что никогда не были так близки, как сейчас, с самого начала брака.

– И этим мы обязаны вам, месье Альтамирано́, – говорил Гюстав.

– Колумбия, – дипломатично отвечал отец, – куда большим обязана вам.

– На самом деле, вы обязаны землетрясению, – вставлял я.

– Ничего подобного, – возражала Шарлотта, – мы обязаны Саре Бернар.

И смех. И тосты. И александрийские стихи.

В конце апреля отец попросил инженера Мадинье показать ему машины. Они встали засветло, выпили по ложке виски с хинином во избежание того, что панамцы называли «трясучка», а французы paludisme[27], сели в каноэ и по реке Чагрес поплыли к месту работ в Гатуне. Станки составляли предмет последней любви отца: он мог долго завороженно наблюдать за паровым погрузчиком, а американская землечерпалка из тех, что прибыли в начале года, вызывала томные вздохи – такие же, надо думать, как некогда вызывала моя мать на борту «Исабели» (но времена были другие). Одна такая землечерпалка – гигантский пивной бочонок, – установленная в километре от Гатуна, стала первым пунктом экскурсии. Гребцы подвели каноэ к берегу и уперли весла в дно, чтобы отец, восхищенный и неподвижный, несмотря на набег москитов, мог полюбоваться волшебной громадой. Панаму трясло: цепи чудовища гремели, будто кандалы средневекового каторжника, железные ковши клацали, поднимая землю, а потом внезапно, с шипением, от которого бежали мурашки, раздавался плевок воды под давлением, отбрасывавший выкопанную землю подальше. Отец тщательно записывал увиденное и уже начинал обдумывать сравнения на основе какой-нибудь книги про доисторических ящеров или «Путешествий Гулливера», но, оглянувшись, обнаружил, что Мадинье сидит в каноэ, свесив голову между колен. Видно, виски не на пользу пошел, сказал инженер. Они вернулись домой.

Вечером они (мы) собрались на крыльце, и ритуал с сигарами и бренди повторился. Мадинье чувствовал себя гораздо лучше: непонятно, что с ним стряслось, сказал он, впредь нужно следить за желудком. Он выпил пару рюмок, и, когда вдруг поднялся посреди беседы и перелег в гамак, Шарлотта отнесла это на счет спиртного. Отец с Шарлоттой говорили не о Саре Бернар, не о расиновской «Федре» и не об импровизированном театральном зале «Гранд-отеля», поскольку уже успели подружиться, чувствовали близость и в подобных тайных шифрах больше не нуждались. Они не без ностальгии вспоминали свою прежнюю жизнь в иных местах: до сих пор они не задумывались, что ведь и мой отец в Панаме – приезжий, и он тоже прошел путь новоприбывшего: прилежно пытался вникнуть, отчаянно хотел приспособиться; они нашли нечто общее, и это их воодушевило. Шарлотта рассказала, как познакомилась с Гюставом. Оба присутствовали на закрытом праздновании в Саду растений, посвященном отъезду команды инженеров в Суэц. Едва познакомившись, они улизнули в лабиринт Бюффона, просто чтобы никто не мешал им разговаривать. Шарлотта пересказывала нам слова Гюстава в тот вечер: он объяснял ей, что, если хочешь выйти из лабиринта, нужно всегда держаться рукой за стену и рано или поздно найдешь выход или вернешься ко входу, – и вдруг осеклась, и ее плоская грудь застыла, как озеро в штиль. Мы с отцом обернулись вслед за ее взглядом и увидели, что гамак, под весом инженера Гюстава Мадинье принявший форму его круглых ягодиц и угловатых локтей, трясется так, что балки, на которых он висит, скрипят и стонут. Кажется, я уже говорил, дорогие читатели: Панаму трясло.

Через несколько минут озноб прошел, и начался жар, началась жажда. Но обнаружился и новый симптом: в редкие минуты ясности ума инженер Мадинье жаловался на головную боль, такую невыносимую, что вскоре он стал просить моего отца пристрелить его из жалости. Шарлотта отказалась везти его в госпиталь, вопреки мнению отца, и мы подхватили скрюченное тело и уложили на мою кровать, потому что она была ближе всего к крыльцу. И там, на новых льняных простынях, купленных за полцены у антильского торговца, Гюстав Мадинье провел ночь. Жена сидела с ним, как сидела с Жюльеном, и воспоминание о сыне наверняка преследовало ее. Когда рассвело и Гюстав сказал, что голове лучше, что ноги и спина тоже почти перестали болеть, Шарлотта от облегчения даже не заметила, что кожа и глаза у него стали желтоватого оттенка. Она согласилась с нами, что ей нужно поспать, и проспала, изнуренная, почти до вечера. Уже стемнело, когда у меня на глазах ее мужа начало рвать черной и липкой жидкостью, которая никак не могла быть кровью, – нет, клянусь, она никак не походила на кровь.

Печальная весть о смерти Гюстава Мадинье быстро распространилась по кварталу «Кристоф Коломб». Соседи заставили отца сжечь льняные простыни, а также все рюмки, чашки и прочую посуду, соприкасавшуюся с заразными губами несчастного инженера; ту же обязанность вменили, естественно, и Шарлотте. Она, будучи женщиной твердолобой и своенравной, поначалу сопротивлялась: она не станет избавляться от воспоминаний, не сожжет последнее, что осталось от мужа, без боя. Приехал французский консул в Колоне и силой чрезвычайного декрета, снабженного всеми возможными печатями, вынудил ее устроить очистительный костер на глазах у всех. (Консул сам скончался от желтой лихорадки три недели спустя, корчась в судорогах и изрыгая черную рвоту, но этот небольшой акт правосудия со стороны судьбы нас сейчас не интересует.) Осуществлять инквизиторскую церемонию пришлось нам с отцом: на главной улице квартала «Кристоф Коломб» выросла груда одеял и галстуков-бабочек, помазков из свиной щетины и бритвенных лезвий, книг по теории сопротивления, семейных фотоальбомов, неразрезанных экземпляров «Рек и переправы через них» и «К новой теории канатов», хрустальных бокалов, фарфоровых тарелок, а венчала груду надкусанная буханка ржаного хлеба. Все это сгорело в черном вонючем дыму, а когда пламя иссякло, осталась одна обугленная темная масса. Отец обнял Шарлотту, потом взял ведро, дошел до моря и набрал воды затушить последние тлеющие угли. К тому времени, как он вернулся и вылил ведро на узнаваемую синюю бархатную обложку книги с картинками, Шарлотты уже не было.

Она жила за четыре дома от нашего, и все же мы совершенно потеряли ее из виду. Каждый день мы приходили на ее крыльцо и трижды стучались в деревянную раму москитной сетки. Но ответа не получали. Заглядывать в окна было бесполезно: Шарлотта занавесила их темной одеждой (парижские плащи, длинные юбки из тафты). Прошло уже, наверное, месяцев пять или шесть со смерти инженера, когда мы наконец ее увидели: рано утром она шагнула с крыльца и оставила дверь открытой. Отец последовал за ней, а я за отцом. Шарлотта направилась в порт. В правой руке – левая была неумело перевязана на уровне запястья – она держала саквояжик наподобие медицинского. Слов отца, его приветствий, его новых соболезнований она не слышала или не хотела слышать; оказавшись на улице Френте, она уверенно, точно лошадь, возвращающаяся в стойло, нашла ломбард Maggs & Oates. Отдала саквояжик и получила за него, кажется, заранее оговоренную сумму (на некоторых купюрах красовалась железная дорога, на некоторых – карта, на других – давно покинувший пост президент). И все это время она не отрывала взгляда от бухты Лимон и «Бордо», парохода, вот уже месяц стоявшего в порту пустым, поскольку команда в полном составе скончалась от лихорадки.

– Je m’en vais[28], – повторяла Шарлотта, широко открывая глаза.

Отец прошел с ней всю дорогу до дому, а она только твердила:

– Je m’en vais.

Отец умолял ее остановиться на секунду, посмотреть на него, но она отвечала лишь:

– Je m’en vais.

Он поднялся за ней на крыльцо, из-за двери на него дыхнуло сыростью запустения, а она так и продолжала:

– Je m’en vais.

Шарлотта Мадинье решила уехать, но не смогла или не захотела сделать этого немедленно. Днем она в одиночестве бродила по Колону, навещала могилу мужа на городском кладбище и даже заглядывала в госпиталь и долгие часы проводила у постели какого-нибудь больного с температурой, вглядывалась в него так пытливо, что пугала беднягу, и спрашивала сиделок, почему над койкой написано «гастрит», если диагноз очевидно иной. Кто-то видел, как она просит милостыню у пассажиров на железной дороге, а кто-то – как, бросая вызов всем правилам приличия, беседует с французской шлюхой из знаменитого на все Карибское море борделя Maison Dorée. Не знаю, кто первым назвал ее «Вдова с канала», но кличка приросла намертво, и даже мой отец со временем стал ее употреблять. (Подозреваю, что он не видел в ней ничего насмешливого и безжалостного, а наоборот, произносил весьма почтительно, словно в могиле инженера Мадинье крылся шифр к судьбе Перешейка.) Вдова с канала, как водится в болтливых тропиках, скоро стала легендой. Ее видели в Гатуне: она стояла на коленях в грязи и разговаривала с каким-то ребенком, а с рабочими, прорывавшими проход в Кулебре, обсуждала стройку. Ходили слухи, что ей не хватило денег на билет, и потому она не уехала; видели, как она в Бутылочном переулке берет со строителей канала за по-быстрому, а с рабочих, недавно приехавших из Либерии, не берет, да с ними и не торопится. Глухая ко всем пересудам, Вдова с канала продолжала бродить по улицам Колона, повторяя на все лады: «Je m’en vais», но все никак не уезжала. Пока однажды…

Но нет.

Еще нет.

Еще рано.

Я позже расскажу о любопытной участи Вдовы с канала. Сейчас важнее упомянуть о других слухах, ходивших далеко оттуда и Вдове с канала неизвестных. В данную минуту требовательная дама Политика спешно взывает к моему вниманию, а я, по крайней мере внутри этой книги, – ее покорный слуга. По всей стране политики в своих речах распространялись о «неминуемой опасности для общественного порядка» и «хрупком мире, оказавшемся под угрозой». Но в Панаме никто ничего такого не слышал. Политики с подозрительным усердием бубнили о «внутренних волнениях», о «зреющих революциях» и «неизбежно им сопутствующих несчастьях». Но в Колоне, а особенно в гетто, состоявшем из сотрудников компании, мы все оставались глухи к этим предостережениям. Политики черными красками рисовали судьбу страны («Регенерация или катастрофа!» – вопили они), но их слова терялись в Дарьенской сельве или тонули в одном из двух наших океанов. Однако в конце концов роковой слух, самый главный из всех, добрался и до Панамы, и обитатели Перешейка узнали, что в далеком краю, которому Перешеек принадлежал, были выборы, и одна партия выиграла при каких-то подозрительных обстоятельствах, а другая теперь недовольна. «Не умеют эти либералы проигрывать!» – восклицали в панамских салонах консерваторы-священники. Все ведь просто: какие-то голоса потерялись, кому-то оказалось трудно добраться до урн, а кто-то, собиравшийся голосовать за либералов, в последнюю минуту передумал, благодаря своевременному и боговдохновенному вмешательству духовенства, оплота демократии. Разве консервативное правительство виновато в этих перипетиях выборов? Примерно так протекали беседы в панамских салонах, когда пришли подробные известия о том, что в стране началось вооруженное восстание несогласных.

Невероятно: у нас снова разразилась война.

Первые победы остались за мятежниками. Генерал Гайтан Обесо взял Онду, захватил ходившие по Магдалене пароходы и вошел в Барранкилью. Это произошло стремительно. Все карибское побережье вскоре должно было оказаться в красных лапах революции, и тогда впервые в истории авторы длинной комедии под названием «Колумбийская демократия» решили дать маленькую роль – всего пару простеньких строчек – штату Панама. Панама станет защитницей этого самого побережья, из Панамы отплывут мученики, готовые спасти страну из когтей масонского дьявола. В один прекрасный день контингент старых солдат собрался в порту Колона под командование губернатора Панамы, генерала Рамона Сантодоминго, и по морю отправился в Картахену творить историю. Мигель Альтамирано с сыном провожали их. Не они одни, разумеется: в порт набилось зевак всех национальностей, на всех языках интересующихся, что происходит и зачем. Впрочем, один из зевак отлично знал, что происходит, и собирался немедленно воспользоваться отсутствием в городе солдат. В конце марта адвокат по имени Педро Престан, мулат из Картахены, командовавший тринадцатью босыми, оборванными и вооруженными мачете антильцами, объявил себя революционным генералом, а также гражданским и военным губернатором Панамы.

Война, дорогая Элоиса, наконец-то добралась до нашей нейтральной провинции, прежде известной как «Карибская Швейцария». Полгода она заигрывала с Перешейком, стучалась в его двери и вот добилась, чтобы ей открыли. А ее последствия… Что ж, сейчас поговорим и об ужасных последствиях, но сперва краткая минутка дешевой философии. Колумбия, как известно, страна шизофреническая, и Колон-Эспинуолл эту шизофрению унаследовал. Действительность в Эспиноулле-Колоне имела свойство раздваиваться, умножаться, делиться, быть одновременно двумя разными действительностями, сосуществующими без особенных усилий. Позвольте мне совершить скачок в будущее моего повествования и заодно разрушить весь тщательно задуманный эффект неожиданности: в конце этого эпизода в Колоне случился пожар. В нашем новом доме во французском квартале я лежал в гамаке (который стал мне почти второй кожей) и листал «Марию» Исаакса, недавно прибывшую пароходом из Боготы, когда вдруг небо за книгой стало желтым, но не как глаза больных лихорадкой, а как горчица, которая иногда служит противоядием.

Я бросился на улицу. Задолго до того, как я добрался до центра, воздух начал зыбиться и я получил первую пощечину жара, не имевшего отношения к тропическому климату. У входа в Бутылочный переулок, где, по слухам, Вдова с канала забавлялась с либерийцами, до меня донесся запах жженой плоти, и тут же в полумраке я увидел мула: он лежал на боку, задние ноги обуглены, длинный язык вывален на куски зеленоватого стекла. Мое тело помимо воли влекло к пламени, словно ящерицу, загипнотизированную горящим факелом. Рядом пробегали люди, перемещая горячий воздух, и вдруг меня обдало, как из костра: снова прилетел запах жженого мяса. На сей раз он шел не от мула, а от мсье Робе, гаитянского попрошайки неопределенного возраста, положения и места жительства, который приехал в Колон раньше нас всех и навострился красть товар у мясников-китайцев. Помню, я согнулся в приступе рвоты, и от тротуара на меня дохнуло таким жаром, что я побоялся дотронуться до него руками. Потом задул сильный и устойчивый северный ветер, и пожар сел ему на закорки… За несколько часов вечером 31 марта 1885 года Колон, город, переживший множество наводнений и землетрясение, превратился в сплошные головешки.

Вообразите себе, дорогие читатели, наше изумление, когда в этой стране безнаказанности, в мировом центре безответственности, каковым является Колумбия, виновный в пожаре Колона очень скоро предстал перед судом. Мы с отцом, помню, побледнели от ужаса, узнав, что на самом деле случилось, но еще сильнее побледнели, когда, сидя за столом на крыльце, сверили наши версии и поняли, что оценки произошедшего радикально расходятся. Другими словами: о пожаре в Колоне ходили противоречивые слухи.

«Да как же так, господин рассказчик?» – возмущается публика. У фактов не бывает версий, истина – одна. В ответ я могу лишь пересказать то, что услышал в тот день в знойных поджаренных тропиках, в своем панамском доме. В начале истории наши с отцом версии совпадали: мы оба знали, как и всякий колонец, с чего начался пожар в городе. Педро Престан, адвокат, мулат, либерал, начал вооруженное восстание против консервативного правительства, но тут же понял, что оружия ему не хватает. Узнав, что на частном судне из Штатов прибывает груз из двухсот винтовок, он приобретает их по сходной цене; но груз своевременно перехвачен далеким от нейтральности американским фрегатом, получившим из Вашингтона четкие указания защищать власть консерваторов. В ответ Престан арестовывает трех американцев, в том числе консула США в Колоне. Тем временем войска консерваторов высаживаются в городе и заставляют мятежников отступить; американские морские пехотинцы тоже высаживаются в городе и тоже заставляют мятежников отступить. Мятежники, отступая, понимают, что поражение близко… И тут у панамской политики случается приступ шизофрении. Моя версия последовавших событий начинает расходиться с отцовской. Непостоянный Англел Истории вручает нам два евангелия, и потомкам предстоит ломать голову до скончания дней, поскольку решительно невозможно узнать, какое из двух заслуживает доверия и вечности. За столом в доме Альтамирано Педро Престан разделяется надвое.

Потерпев поражение, Престан № 1, харизматичный лидер и праотец будущей антиимпериалистической борьбы, убегает морем в Картахену, чтобы там присоединиться к либеральным силам, а солдаты-консерваторы по приказу правительства и при сообщничестве подлых морских пехотинцев поджигают Колон и сваливают вину на харизматичного лидера. Престан № 2, будучи по сути обиженным на весь мир убийцей, решает удовлетворить свою пироманию, потому что для него нет ничего слаще, чем навредить белым и сжечь город, в котором он прожил последние годы. Перед побегом Престан № 1 слышит залпы орудий: Колон обстреливают с фрегата «Галена», что и станет причиной скорого пожара. Перед побегом Престан № 2 велит своим антильским мачетеро стереть город с лица земли, ибо Колон предпочитает погибнуть, но не попасть в руки врага. Проходит несколько месяцев – для обоих Престанов. В августе того же 1885 года Престана № 1 задерживают в Картахене, доставляют в Колон, судят военным трибуналом, признают виновным в поджоге на основании неопровержимых доказательств, гарантируют ему соблюдение всех процессуальных правил и предоставляют просвещенного, компетентного, свободного от предрассудков класса или расы адвоката.

Престану № 2 повезло меньше. Судивший его трибунал не стал слушать свидетелей защиты и расследовать версию, которая ходила в городе и даже заслужила доверие не кого-нибудь, а французского консула: якобы ответственность за пожар нес Джордж Бант, бывший директор железной дороги и провокатор. Обвинение не смогло представить никаких свидетелей, кроме одного американца, одного француза, одного немца и одного итальянца, – все они не говорили ни слова по-испански, а показания никто и не подумал переводить или публиковать. Кроме того, суду не удалось выяснить, почему, если главным движущим мотивом Педро Престана была ненависть к американцам и французам, единственными объектами, не затронутыми пожаром, оказались железная дорога и Компания межокеанского канала.

Восемнадцатого августа Престана № 1 приговорили к смерти.

Какое совпадение: Престана № 2 тоже.

Господа присяжные читатели, я был там. Политика, эта Горгона, превращающая в камень всякого, кто смотрит ей в глаза, на сей раз прошла совсем близко, не дала себя не заметить: утром 18-го числа представители консервативных властей, триумфаторы очередной гражданской войны, вывели Педро Престана на железнодорожные пути, охраняемые через каждые несколько метров до зубов вооруженными американскими морскими пехотинцами (причем последнему факту никто не удивлялся). С третьего этажа полуобугленного здания я видел: четверо рабочих, мулатов, как и осужденный, за пару часов соорудили деревянную перекладину, а потом по рельсам бесшумно прикатилась товарная платформа. Педро Пре-стан поднялся на нее, точнее его туда втолкнули, а за ним поднялся человек, который явно выступал в качестве палача, хоть на нем и не было капюшона. Там, под перекладиной из дешевой древесины, Престан выглядел как растерянный ребенок: вся одежда будто вдруг стала ему велика, а котелок, казалось, вот-вот упадет с головы. Палач положил на платформу парусиновый мешок и достал оттуда веревку, так хорошо смазанную, что издалека она походила на змею (я почему-то на минуту решил, что Престана собираются казнить через укус ядовитой змеи). Потом он набросил веревку на балку, а другой конец осторожно, словно боялся повредить кожу, завязал на шее приговоренного. Затянул узел, сошел с платформы. И тогда платформа со свистом откатилась по рельсам Панамской железной дороги, и тело Престана повисло в пустоте. Треск ломающейся шеи смешался с треском натянувшейся веревки и дрогнувшей перекладины. Древесина была дешевая, а Панаму, как всегда, трясло.

Повешение Педро Престана, состоявшееся во дни, когда еще действовала Конституция-для-ангелов, запрещавшая смертную казнь, глубоко поразило многих. (Позже они поразились еще семьдесят пять раз, когда семьдесят пять колонцев, арестованных консерваторами, поставили к опаленным остовам стен и расстреляли без всякого суда.) Мой отец в своих очерках для «Бюллетеня», разумеется, воспользовался волшебной преломляющей палочкой и умело исказил события. И французский акционер, весьма встревоженный политическими потрясениями в далекой стране и возможным в связи с ними ущербом для его вложений, узнал о «прискорбном возгорании», повредившем вследствие «непредвиденного несчастного случая» несколько «хлипких хибар» и «картонных будок, которые и так уже разваливались». После пожара «шестнадцать панамцев госпитализировали с респираторными затруднениями», написал отец (респираторные затруднения заключались в том, что шестнадцать панамцев не дышали, поскольку были мертвы). В его статье рабочие канала выступали истинными «героями войны», сумевшими мужественно защитить «восьмое чудо света» от «грозной природы» (про грозную демократию ни строчки не говорилось). Да, да, войны 1885 года для французских инвесторов попросту не было, и Педро Престана не вешали прямо на железной дороге, по которой доставлялись материалы для строительства канала, – и все благодаря волшебной силе преломления. Мятежный генерал Рафаэль Айспуру, потерпев поражение и услышав ропот некоторых видных панамцев, предложил объявить Панаму независимой, если США признают его губернатором: Мигель Альтамирано ни словом об этом не обмолвился.

Так же, как и две главные компании, квартал «Кристоф Коломб» не пострадал, словно от горящего города его отделяла противопожарная полоса, и нам с отцом, хоть мы уже и начинали чувствовать себя кочевниками в масштабах Перешейка, переезжать не пришлось. Вскоре после катастрофы, пока служащие железной дороги / эшафота отстраивали Колон, я сказал отцу, что нам повезло, а в ответ лицо его исказилось загадочной гримасой, очевидно, означавшей меланхолию. «Нам повезло, – сказал он, – иметь под боком корабли гринго». Под отеческим присмотром «Галены» и «Шенандоа», «Сватары» и «Теннесси» работы в Великом Котловане худо-бедно продолжались. Но все было не как раньше. Что-то изменилось тем злосчастным августом, когда на Перешеек пришла колумбийская война и казнили Педро Престана. Прогнило что-то в штате Панама, и все это заметили. Скажу быстро и без обезболивания: я почувствовал, что мы начали тонуть. До акционеров, читателей «Бюллетеня», стали доходить нелепые слухи: будто бы их братья, кузены, дети мрут в Панаме дюжинами. Как такое может быть, спрашивали они себя, если «Бюллетень» пишет обратное? Рабочие и инженеры приплывали с Перешейка в Марсель или Гавр, сходили на сушу и первым делом принимались позорно клеветать: работы-де не продвигаются, как планировалось, стоимость-де их растет до безобразия… Невероятным образом эта безосновательная ложь проникала в сознание доверчивых французов. А тем временем моя страна начинала менять название и состав, как змея меняет кожу, и с головой погружаться в самые темные годы своей истории.

VI

Во чреве слона

Страна тонула, разумеется, метафорически, как и Всеобщая компания Панамского межокеанского канала (о чем я скажу позже). Но в те времена и многое другое шло ко дну, причем вполне буквально – впрочем, все зависело от сути утопающего предмета. Например, на другом конце Атлантики уходил под воду парусник «Энни Фрост», в чем не было бы ничего примечательного, если бы ты, дорогой Коженёвский, не наврал бы беззастенчиво, будто стал жертвой этого кораблекрушения. Да, я понимаю, тебе нужны были деньги, а ближайшим банком служил дядя Тадеуш, который к тому же не брал проценты, и ты послал ему срочную телеграмму: «ПОТЕРПЕЛ КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ ТЧК ВСЁ ПОТЕРЯЛ ТЧК ПРОШУ ПОМОЩИ…» И, поскольку соответствия наших судеб продолжали преследовать меня, хоть я и ненадолго отвлекся от темы, я должен здесь упомянуть очередное. Пока Коженёвский притворялся, что чуть не утонул, в другом месте состоялось утопление куда более скромное, но имевшее гораздо более быстрые последствия.

Однажды на рассвете, в сухой сезон, Шарлотта Мадинье наняла каноэ – несомненно, похожее на то, в котором однажды плавали вместе ее муж и мой отец, – и, никому ничего не сказав, уплыла одна на веслах по реке Чагрес. Одета она была в чудом избежавшее посмертного сожжения мужнино пальто с карманами, до отказа набитыми образцами горных пород из коллекции инженера Мадинье, собранной в Панаме. Я проникаю ей в голову – мне, повествователю, такое позволено – и нахожу в чащобе беспорядочных мыслей, страхов и печалей слова: «Je m’en vais» – они повторяются, как мантра, и складываются в башню, – а в карманах нахожу куски базальта и известняка. Шарлотта засовывает руки в карманы. Левой вцепляется в увесистый шмат гранита, а правой – в кругляш голубоватого глинистого сланца размером с яблоко. Она падает в воду спиной, словно решила прилечь на воздух, и панамские минералы, часть древнего геологического образования американского континента, тут же утягивают ее на дно.

Давайте вообразим: при погружении Шарлотта теряет туфли, так что, достигнув дна, почти касается босыми ногами песка… Давайте вообразим: вода давит на барабанные перепонки и закрытые глаза, хотя, может, глаза и открыты и видят, как мимо плывут форели и речные змеи, водоросли и ветви, отвалившиеся с деревьев от сырости. Вообразим вес, павший на задыхающуюся грудь Шарлотты, маленькую грудь с твердыми сосками, наморщившимися от холодной воды. Вообразим, как все поры ее кожи захлопываются, словно упрямые рты: они устали глотать воду и понимают, что долго им все равно не продержаться, что смерть от удушья вот-вот наступит. Вообразим то, что воображает себе Шарлотта: жизнь, которая ей выпала – муж, сын, научившийся говорить, прежде чем умереть, немногие сексуальные, социальные и денежные успехи, – и жизнь, которой у нее никогда не будет и представлять ее всегда трудно, потому что воображения (будем честны с собой) не хватает. Шарлотта начинает задаваться вопросом: каково это – утонуть, какое чувство исчезнет первым, будет ли больно и где именно. Дышать ей больше не нужно: вес, давящий на грудь, умножился, щеки сжались – воздух из них жадно, даже прожорливо, хоть и машинально поглотили легкие. Шарлотта чувствует, что сознание начинает гаснуть.

И тогда что-то приходит ей в голову.

Точнее, что-то происходит у нее в голове.

Что? Воспоминание, мысль, эмоция. Я, в виде исключения, несмотря на свои преимущества повествователя, не имею туда доступа. Одним движением щуплых плеч, изящных рук Шарлотта сбрасывает пальто мужа. Куски лигнита, обломки сланца падают на дно. И немедленно, словно отпущенный буй, тело Шарлотты отделяется от этого дна.

И всплывает на поверхность реки Чагрес.

У нее болят уши. Во рту снова есть слюна.

Предвосхищу сомнения и вопросы моих любопытных читателей: нет, Шарлотта так никому и никогда не рассказала, что она подумала (или представила, или почувствовала, или, может, просто увидела) за секунду до верной смерти на дне реки Чагрес. Я, хоть и склонен к спекуляциям, в этом случае оказался не способен спекулировать, и с годами эта неспособность только усугубилась… Любая гипотеза бледнеет перед фактами: Шарлотта решила жить дальше и вынырнула на мутную зеленоватую поверхность Чагреса, будучи новой женщиной (которая, возможно, к тому моменту уже решила, что унесет тайну с собой в могилу). Никаких слов не хватит, чтобы описать процесс радикального обновления, грандиозного перевоплощения, совершенного Вдовой с канала после того, как ее голова – дыхание бешеное, рот, набирая воздух, дрожит, словно пойманный лосось, – вновь попала в надводный мир Перешейка, мир, который Шарлотта возненавидела, а теперь простила. Я не боюсь свидетельствовать о физических переменах, сопровождавших перерождение: оттенок глаз стал светлее, тон голоса – глубже, а древесного цвета волосы отросли до талии, как будто темные воды Чагреса подарили ей нескончаемый водопад за спиной. Шарлотта Мадинье, которая в момент погружения в Чагрес с карманами, полными образцов панамской геологии, была женщиной миловидной, но потасканной, воскреснув – ибо в тот день случилось именно воскрешение, – словно вернулась к ошеломительной красоте не столь далекой юности. Событие, достойное мифов. Шарлотта Мадинье – русалка реки Чагрес. Шарлотта Мадинье – панамский Фауст. Господа присяжные читатели, вы ведь хотели прочесть новое «Превращение»? Так вот оно, нежданное и беспрецедентное, самое грандиозное из всех, мной виденных, возможно потому, что оно непосредственно повлияло и на меня. Ведь новая женщина не только вышла из реки Чагрес, что само по себе поразительно, но и совершила еще один поразительный подвиг: она вошла в мою жизнь.

И, разумеется, перевернула ее. Нет сомнений, что в конце тех неспокойных восьмидесятых годов метаморфозы носились в воздухе. На другом конце мира, в Калькутте, Коженёвский переживал череду неуловимых изменений личности и начинал подписывать письма просто как «Конрад»; Вдова с канала не стала менять имя – между нами существовал негласный договор: она оставляет фамилию мужа, а я не прошу никаких объяснений, – зато сменила наряд. Она распахнула двери дома в квартале «Кристоф Коломб», содрала с окон плащи и юбки, а я сходил с ней в либерийский район и помог выменять парижский гардероб, полностью состоявший из темных и тяжелых вещей, на зеленые, голубые и желтые хлопковые туники, в которых она, бледнокожая, становилась похожа на недозрелый фрукт. Новый костер посреди улицы – но на сей раз не очистительный, а целительный, попытка заговорить бесов из прошлой жизни. Да, в последние дни 1885 года в порту Колон Шарлотта совершила перевоплощение, и я в нем участвовал. Церемония инициации (подробности которой я из чистого джентльменства приберегу) состоялась в субботу вечером и подпитывалась разделенным одиночеством, неразделенной ностальгией, а также проверенным горючим – французским бренди. В моем личном словаре, возможно, не таком, как у вас, дорогие читатели, слово «перевоплощение» означает «возвращение к плоти». Я возвращался каждую субботу, и каждую субботу щедрая плоть Шарлотты Мадинье ждала меня с жадностью и отдавалась с безрассудством тех, кому нечего терять. Но ни во дни инициации, ни потом я так и не узнал, что же произошло на дне реки Чагрес.

Новогоднюю ночь я провел у Шарлотты, а не у отца, и первая фраза, которую я услышал в 1886 году, оказалась просьбой, точнее, завуалированным приказом: «Больше никогда не уходите». Я повиновался (более чем охотно, следует сказать). Так и вышло, что в тридцать один год я начал сожительствовать со вдовой, едва умевшей связать пару слов по-испански. Я колонизировал ее подростковое тело, как первооткрыватель, не знающий о том, что он не первый, и чувствовал себя бессовестно, решительно, опасно счастливым. Место нашего проживания и гражданство Шарлотты, два кадастровых фактора, составляли наш моральный карт-бланш, своего рода послабление, благодаря которому мы могли существовать внутри жесткой системы панамской буржуазии – ведь мы, к своему огорчению, до сих пор составляли ее часть. Но, дорогие читатели, послабление не предполагает полной безнаказанности. Однажды падре Федерико Ладрон де Гевара, иезуит, обозвал Шарлотту «женщиной с запятнанной репутацией» и подчеркнул, что Франция всегда была «логовом либералов и колыбелью антихристианских революций». Я это очень хорошо помню, потому что Шарлотта, словно желая ответить на обвинения, решила поговорить со мной на крыльце своего дома. Только что прошел первый апрельский дождь, и в воздухе плавала поднявшаяся от земли сырость, запах дохлых дождевых червей и затхлой воды из канав, а тучи москитов висели, словно живые сети. Решающие моменты в истории человечества часто предваряются самой бессмысленной вследствие избыточности фразой: «Мне нужно тебе кое-что сказать», – говорит человек, которому, очевидно, есть что сказать. Шарлотта придерживалась этой нелепой традиции.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – сказала она.

Я подумал, сейчас она наконец признается, что же произошло на дне реки Чагрес, поведает мне эту твердолобую неподкупную тайну, но она, лежа в гамаке в оранжевой тунике и красном тюрбане, умудрилась одновременно повернуться ко мне спиной и протянуть мне руку, и прямо там, пока с неба низвергался очередной ливень, сообщила, что беременна.

Наша частная история иногда способна на весьма замечательные совпадения. В животе у Шарлотты новый Альтамирано намеревался продолжить панамскую ветвь рода, а в то же время Альтамирано-старший, мой отец, намеревался уйти на покой, покинуть мир, как смертельно раненый кабан. Как впадающий в спячку медведь. Как любой зверь, который вам больше нравится.

Он начал отдаляться от меня. Шарлотта, новая Шарлотта, несмотря на перевоплощение, продолжала испытывать вселенское презрение к моему отцу. По какой причине? Отчасти он винила Мигеля Альтамирано в смерти сына и мужа. Он, разумеется, не мог ее понять. Мысль о прямой связи между его избирательной слепотой и гибелью обоих Мадинье показалась бы ему абсурдной и недоказуемой. Если бы ему сказали, что отца и сына Мадинье убили, а смертельным оружием стало некое открытое письмо, опубликованное однажды в некоей газете, мой отец, клянусь, не понял бы намека. Он, конечно, пролил пару слез в связи с тем, что Панама истребила целую семью, но то были невинные слезы – в смысле, невиновные и неумные. Мигель Альтамирано довел механизмы защиты – отрицание и невидение – до уровня искусства. Этот процесс распространялся и на другие стороны его жизни. В Панаму начинали доходить новости европейской прессы, и единственный способ сохранить рассудок для возмущенного, взбешенного, разочарованного отца состоял в том, чтобы притвориться, будто некоторых вещей просто не существует.

Сейчас мой рассказ ненадолго превратится в личный обзор прессы, и я думаю, что господа присяжные читатели это оценят. Вообразите себе сероватые страницы газет, плотные колонки, крошечные шрифты, вкравшиеся опечатки… Какой удивительной силой обладают эти мертвые буквы! Как круто они могут изменить жизнь человека! Двадцать восемь букв испанского алфавита всегда были на стороне моего отца, а теперь вдруг несколько мятежных, крамольных слов сотрясают всю панораму журналистики.

Примерно тогда же, когда шея Педро Престана переломилась с сухим треском, лондонский The Economist предупреждал – в первую очередь, акционеров, – что Всеобщая компания Панамского межокеанского канала превратилась в самоубийцу. Пока повстанческие либеральные силы капитулировали в Лос-Гуамос и гражданская война завершалась, в The Economist вышел длинный репортаж, в котором прямо говорилось, что Лессепс намеренно ввел французов в заблуждение, а последняя фраза звучала так: «Канал никогда не будет завершен, поскольку мошенники никогда и не собирались его завершать». Французская метрополия, любимый шестиугольник Фердинанда де Лессепса, начинала потихоньку поворачиваться своей шестиугольной спиной к Всеобщей компании Панамского межокеанского канала. Отец получал эти известия на улицах Колона (в конторах компании, в порту, куда тоже доходили некоторые газеты) и раскрывал рот, словно усталый бык, словно каждый журналист был тореадором, а каждая статья – бандерильей[29]. Но все равно, думаю я, он оказался не готов к последнему удару, выпавшему на его долю, безжалостному и сокрушительному, как шпага тореро. Я понял, что мир перестал принадлежать моему отцу или мой отец перестал принадлежать миру, когда почти одновременно произошло два решающих события: в Боготе изменили Конституцию, а в The Economist вышла разгромная статья. В Боготе президент Рафаэль Нуньес, любопытный перебежчик, сменивший радикальный либерализм на крайний консерватизм, вернул в Конституцию имя Бога, «источника всякой власти». В Лондоне The Economist напечатал абсурдное обвинение: «Если строительство Панамского канала застопорилось, а французы до сих пор не догадались, жертвами какого грандиозного обмана они стали, то только потому, что мистер Лессепс с пособниками потратили больше денег на покупку журналистов, чем экскаваторов, больше на взятки, чем на инженеров».

Дорогие читатели желтой прессы, дорогие любители дешевых скандалов, дорогие зрители, обожающие лицезреть чужое несчастье: статья в The Economist походила на мешок дерьма, который метнули в работающий на бешеной скорости вентилятор. Комнату – допустим, в конторе на рю Комартен – забрызгало от пола до потолка. В каждой газете полетели головы: главные редакторы, репортеры, корректоры – все они, как выяснилось в ходе расследований, были на жалованье у Всеобщей компании. А дерьмо, чьи летучие свойства сильно недооценены, пересекло Атлантику и добралось до Колона, где забрызгало стены Correo del Istmo (три купленных репортера) и El Panameño (два репортера, два редактора), а также лицо несчастного невинного человека, страдавшего от синдрома преломления. Star & Herald поспешила перевести разоблачительную статью The Economist. Мой отец воспринял это как самое настоящее предательство. И вот, пока в Боготе метаморфический президент Рафаэль Нуньес заявляет, что образование в Колумбии будет католическим или не будет вообще, в Колоне Мигель Альтамирано чувствует, что стал жертвой несчастного случая, шальной пули из уличной перестрелки или молнии, которая расколола дерево надвое и уронила его на голову прохожему. Он не может понять, почему Star & Herald обвиняет в продажности всех журналистов, которые писали о канале (они ведь лишь передавали то, что видели!), а тридцатью строчками ниже переходит к еще более беззастенчивому обвинению их в мошенничестве (ведь единственное, чего они желали, – способствовать Прогрессу!). Совершенно не может понять.

«Франция начинает просыпаться от чар Лессепса», – пишет Le Figaro. Таково всеобщее ощущение: Лессепс – дешевый фокусник, цирковой иллюзионист, в лучшем случае умелый гипнотизер. Но вне зависимости от наименования, оно подразумевает мысль – долго пребывавшую в спячке, как медведь зимой, – что все, касающееся канала, от стоимости до сроков и включая инженерию, – чудовищная ложь. «Подобная ложь была бы невозможна, – пишет автор, – без угодливого пособничества газет и их нечистоплотных редакторов». Однако отец защищался: «В начинании такого масштаба, – написал он в „Бюллетене“, – трудности составляют часть повседневной жизни. Доблесть наших работников состоит не в отсутствии трудностей, а в героизме, с которым они их преодолевали и дальше будут преодолевать». Мой идеалист-отец, словно ему вновь было двадцать, вдохновенно писал: «Канал есть заслуга Человеческого Духа, и для счастливого завершения ему нужна поддержка человечества». В поиске сравнений он обращался к другим великим творениям (Суэцкий канал уже считался затасканным аргументом): «Разве стоимость Бруклинского моста не превысила смету в восемь раз? Или, может, туннель под Темзой не обошелся втрое дороже намеченного? История Панамского канала – это история человечества, а человечество не может растрачивать себя на перепалки из-за каких-то грошей». Мой оптимист-отец, тот самый, что некогда оставил комфорт родного города и отправился тяжело работать там, где в нем нуждались, продолжал писать: «Дайте нам время и дайте нам франки!» В те дни над Перешейком прошел обычный ливень, не сильнее и не милосерднее, чем в последние годы, но на сей раз выкопанная земля впитала воду, поползла в потоке и вернулась на место, сырая, упрямая, неподатливая, словно гигантская глинистая терраса. За один вечер хорошего панамского ливня пошли насмарку три месяца работы. «Дайте нам время, – писал мой отец, идеалист и оптимист, – дайте нам франки!»

Последний пример в моей подборке прессы (вырезки у меня в папках так и переругиваются за право быть процитированными, пихаются локтями, чуть ли не глаза друг другу выцарапывают) происходит из La Nación, правительственной газеты. С практической точки зрения, как ни крути, этот текст – угроза. Да, разумеется, нам всем было известно, какую неприкрытую враждебность центральное правительство проявляло к Лессепсу в частности и французам в целом, нам было известно, что правительство, которое до этого месяцами методично тянуло деньги из казны, просило в долг у Всеобщей компании, а Всеобщая компания отказалась давать. Они обменивались такими сухими телеграммами, что те рассыпались в прах после прочтения, но и это стало известно. Стали известны обиды, стали известны слова, произнесенные в президентском дворце: «Надо было эту штуку гринго отдать, они-то нам настоящие друзья». Мы все это знали, но не могли предвидеть, каким глубоким удовлетворением будут сочиться строки статьи в La Nación.

«Всеобщая компания Панамского межокеанского канала на грани банкротства», – гласил заголовок. Ниже рассказывалось, что многие панамские семьи заложили имущество, продали фамильные драгоценности, выжали до капли сберегательные счета, чтобы купить акции канала. Последняя фраза была такая: «Если разразится катастрофа, у абсолютного разорения сотен соотечественников будут хорошо известные виновники». Дальше приводился полный список авторов и журналистов, которые «лгали, обманывали и вводили людей в заблуждение» своими очерками.

Фамилии в списке шли в алфавитном порядке.

На букву А была только одна фамилия.

Для Мигеля Альтамирано это стало началом конца.

А теперь мои память и перо, зависимые от перипетий политики, зачарованные каменными истуканами, которых оставляет на своем пути Горгона, должны без промедления перейти к рассказу об ужасных годах, начавшихся с любопытных строк государственного гимна и кончившихся тысячей ста двадцатью восемью днями войны. Однако политику страны парализовало – или парализует в моей памяти – одно почти сверхъестественное событие. Двадцать третьего сентября 1886 года после семи с половиной месяцев в утробе родилась Элоиса Альтамирано, такая маленькая, что полностью помещалась у меня в ладонях, такая бесплотная, что сквозь кожу ног проглядывали изгибы костей, а на лишенных губ гениталиях можно было рассмотреть лишь микроскопическое пятнышко клитора. Элоиса родилась настолько слабенькой, что не смогла совладать с сосками матери, и первые шесть недель пришлось кормить ее с ложечки дважды вскипяченным молоком. Господа присяжные читатели, обычные читатели в детородном возрасте, отцы и матери, рождение Элоисы парализовало весь мир, точнее отменило его, беспощадно стерло, как слепота стирает краски. Где-то там Всеобщая компания Панамского межокеанского канала предпринимала отчаянные попытки удержаться на плаву, выпускала новые боны и даже устраивала жалкие лотереи для рекапитализации своего начинания, но на все это мне было наплевать: моя задача состояла в том, чтобы вскипятить Элоисину ложку молока, взять Элоису за щеки двумя пальцами и удостовериться, что ни капли не пропало даром. Подушечкой указательного пальца я массировал ей горло, чтобы помочь проглотить, и меня не интересовало, что в те дни Конрад написал первый рассказ, «Черный штурман». Незадолго до двадцатидевятилетия Конрад сдал в Лондоне капитанский экзамен и стал для всех нас капитаном Джозефом К., но это пустяки по сравнению с первым разом, когда Элоиса ухватила губами морщинистый сосок и после долгих недель медленной учебы и постепенного укрепления челюсти присосалась так, что деснами повредила его до крови.

Однако один факт ускользает от моего понимания: несмотря на рождение Элоисы, несмотря на заботы, обеспечивавшие ее долгое и трудное выживание, отмененный мир продолжал жить, страна – нахально и самостоятельно идти вперед, и Панамский перешеек тоже жил своей жизнью, не обращая никакого внимания на вернейших подданных. Как я могу говорить о политике, вспоминая те годы, которые принадлежали исключительно моей дочери? Как мне восстанавливать в памяти события национального масштаба, если единственное, что меня тогда интересовало, – медленный, грамм за граммом, набор веса Элоисой? Каждый день мы с Шарлоттой носили ее, укутанную в прокипяченные пеленки, в мясную лавку китайца Таня, там разворачивали и клали, словно отбивную или кусок печенки, на большую чашу весов. На другую чашу стоявший за деревянным прилавком Тань ставил гирьки, массивные диски цвета ржавчины, и для нас, родителей, не было удовольствия больше, чем видеть, как он выбирает в блестящей лакированной шкатулке гирьку побольше, потому что предыдущей не хватило… Я упоминаю этот ритуал в своем рассказе и спрашиваю себя: как мне отыскать среди теплых личных воспоминаний подобные сухому плоскогорью воспоминания общественные?

Мне свойствен дух самопожертвования, дорогие читатели, и потому я попытаюсь. Попытаюсь.

Ибо в моей стране намечались события из тех, что историки в книгах обычно окружают лесом вопросительных знаков и сначала недоумевают, как же так вышло, как мы дошли до такого, а потом говорят, я, я знаю как, у меня есть ответ. Что, разумеется, нелепо, поскольку в те годы даже самый рассеянный улавливал в воздухе нечто странное. Повсюду кишели знаки и пророчества – нужно было только уметь их толковать. Не знаю, что думал отец, но лично мне следовало заподозрить неминуемую трагедию в тот день, когда моя страна, страна поэтов, оказалась больше не способна писать стихи. Когда Республика Колумбия утратила слух и литературный вкус и пренебрегла элементарными правилами стихосложения, мне следовало зазвонить в колокол, закричать: «Человек за бортом!» и остановить корабль. Мне следовало похитить шлюпку и уплыть на ней, даже рискуя никогда больше не увидеть суши, в тот день, когда я впервые услышал слова государственного гимна.

Ох уж эти слова… Где я услышал их впервые? Важнее вопрос: откуда они взялись, слова, которых никто не понимал и которые любому уважающему себя критику показались бы не просто образчиком скверной литературы, а порождением расшатанного сознания? Проследим, читатели, историю преступления (вопреки поэзии, вопреки достоинству). На дворе 1887 год: некий Хосе Доминго Торрес, государственный служащий, чей главный талант состоит в сооружении рождественских вертепов, решает стать театральным режиссером, а также решает, что в следующую годовщину независимости должна прозвучать Патриотическая Поэма, Принадлежащая Президентскому Перу. Блаженны неведающие: президент нашей республики, дон Рафаэль Нуньес, в часы досуга баловался стишками, словно скучающий школьник. В этом президент следовал устоявшейся колумбийской традиции: когда он не был занят подписанием новых конкордатов с Ватиканом в угоду своей высоконравственной второй супруге (и чтобы боготинское общество простило ему ужасный грех: он женился во второй раз, в обход церкви, да еще и за границей), президент Нуньес облачался в пижаму и колпак, накидывал руану (в Боготе обычно холодно), просил горячего шоколаду с сыром и принимался изрыгать семисложники. И вот одним ноябрьским вечером боготинский театр Варьете становится свидетелем глубокого замешательства, с которым группа ни в чем не виноватых молодых людей декламирует эти несусветные строки:

При Боякй, на поле

ожесточенной брани

колосьями героев

дух славы увенчал,

и вместо лат железных

он мановеньем длани

от вражеской атаки,

как щит, их защищал.

Между тем в Париже Фердинанд де Лессепс посвящал все свое время докучливой обязанности – соглашаться. Он соглашался, что канал не будет закончен в срок и потребуется еще несколько лет. Соглашался, что миллиардов франков, вложенных французами, недостаточно: нужно еще шестьсот миллионов. Соглашался, что идея канала на уровне моря технически неосуществима и является ошибочной, соглашался, что Панамский канал нужно строить с системой шлюзов… Соглашался, соглашался, соглашался: за две недели этот горделивый человек сделал столько уступок, сколько не делал за всю свою жизнь. И все равно их не хватило, их оказалось совершенно недостаточно. Случилось нечто непредвиденное (непредвиденное для одного Лессепса): французам надоело. В тот день, когда в продажу запустили боны, призванные спасти Всеобщую компанию, в редакции всех европейских газет пришла анонимная записка, в которой говорилось, что Лессепс умер. Это, разумеется, была ложь, но свое черное дело она сделала. Продажа бонов провалилась. Лотерея провалилась. Когда было объявлено о банкротстве Компании и назначен ликвидатор, ответственный за дальнейшую судьбу машин, мой отец пришел в редакцию Star & Herald и умолял, чтобы его приняли обратно, обещал написать первые пять текстов бесплатно, пусть только снова найдут ему место на своих страницах. Очевидцы уверяли меня, что он плакал. А тем временем вся Колумбия распевала:

Рвет волосы от горя

на голове девица

и вешает на ветви

среди могильных плит.

Скорбит под кипарисом,

как горькая вдовица,

но по челу и лику

свет гордости разлит.

Работы по строительству Панамского канала, Великого Котлована, были официально прерваны, или приостановлены, в мае 1889 года. Французы начали уезжать: в порту Колона грудами высились сундуки, джутовые мешки, деревянные короба, и не хватало грузчиков перенести очередную партию багажа на очередное судно. «Лафайет» утроил количество рейсов во время тогдашнего исхода (ведь Перешеек переживал именно исход: французы, преследуемый народ, уезжали на поиски более благосклонных краев). Французский квартал «Кристоф Коломб» опустел, словно в него пришла чума и уничтожила всех обитателей: так и появляются города-призраки, только в данном случае все происходило у нас на глазах, и, доложу я вам, это завораживающее зрелище. Все недавно брошенные дома пахли одинаково – вымытым шкафом; мы с Шарлоттой любили взять Элоису за руку и прогуляться по таким домам. Мы искали в ящиках тайные, полные секретов дневники (не нашли ни одного) или какую-нибудь старинную одежку, в которую Элоиса могла нарядиться для игры (находили сколько угодно). На стенах оставались следы от гвоздиков и светлые прямоугольники в тех местах, где висели портреты дедушек, воевавших под началом Наполеона. Французы продавали все, кроме самого необходимого, не потому, что хотели уменьшить кладь, а потому, что с тех пор, как они узнали, что могут уехать, Панама превратилась для них в проклятое место, которое следовало скорее забыть, а предметы могли стать переносчиками проклятья. Одним таким предметом, вскоре пошедшим с молотка, был натюрморт – последние владельцы купили его из жалости у рабочего с канала. Несчастный умалишенный француз утверждал, что он банкир и художник, но в действительности являл собой обыкновенного вандала. Поговаривали, будто он состоит в родстве с Флорой Тристан (это понравилось бы моей матери); в Панаму он когда-то прибыл из Перу, и вскоре его арестовали за публичный протест. Через несколько недель он уехал, не выдержав москитов и условий труда. Вскоре он обрел известность в мире; возможно, и вам, читатели, его имя знакомо: его звали Поль Гоген.

Созвездия циклопов

горят на небосклоне,

и, словно в Фермопилах,

ключи из недр бьют.

Продрог цветок под ветром,

но на отчизны лоне

в ветвях зеленых лавра

нашел себе приют.

Опустелые дома в квартале «Кристоф Коломб» начали разваливаться (кто знает, может, и от воздействия гимна, но не мне о том судить). После каждого сезона дождей рушилась какая-нибудь стена: дерево настолько прогнивало, что она не ломалась, а гнулась, как каучук; балки до самой сердцевины были обглоданы термитами. Нам пришлось прекратить прогулки: однажды в июне в бывшем доме инженера Вилара пережидал ливень индеец куна; зачем-то он засунул руку под шкаф, тут же был дважды укушен небольшой змеей мапанаре и умер, не успев вернуться в Колон. Никто не понимал, почему пресмыкающимся так нравятся дома в городке, но со временем весь «Кристоф Коломб» наполнился зелеными вердегальо и коричневыми макагуа, которые, возможно, просто искали пищу. Мой отец, который после публикации пресловутой сметы канала в Star & Herald стал своего рода неприкасаемым, парией панамской журналистики, написал в те дни короткий очерк про двух индейцев: они встретились в доме инженера Дебрэ и решили состязаться, кто знает лучшие противоядия. Они обошли весь «Кристоф Коломб», заглянули в каждый дом, совали руки под каждый шкаф, под каждую сдвинутую доску, в каждую корзину, нарывались на укусы всех попадавшихся им змей, а потом доказывали свои знахарские умения с помощью лимонной вербены, гуако и даже ипекакуаны[30]. В конце один из двух индейцев забрался под сваи очередного дома и почувствовал укус, но не смог определить змею. Второй позволил ему умереть: такова была его победа в состязании. Триумф он отпраздновал в колонской тюрьме: судья признал его виновным в преднамеренном убийстве.

Господа присяжные, этот пассаж, вопреки видимости, присутствует здесь не из стремления рассказчика поддать местного колорита и тем самым угодить английским, а может, и прочим европейским читателям. Нет, история про индейцев и змей играет большую роль в нашем повествовании, ибо «Состязание противоядий» отметило окончательный крах моего отца. Мигель Альтамирано написал простой очерк про панамских индейцев и ценнейшие медицинские знания, доставшиеся им от предков, но опубликовать его не смог. Горькая ирония кроется в том, что банальный, безобидный анекдот, не имевший отношения ни к политике, ни к церкви, ни к истории, ни к межокеанскому каналу, погубил отца. Он послал текст в Боготу, где экзотика и приключения продавались лучше, но семь газет (четыре консерваторские, три либеральные) его не взяли. Послал в одно мексиканское издание и одно кубинское, но ниоткуда не получил ответа. И тогда мой семидесятилетний отец начал понемногу замыкаться в себе (раненый кабан, медведь в спячке), убежденный, что кругом одни враги, что весь мир отвернулся от него и это часть заговора во главе с папой Львом XIII и архиепископом Боготы Хосе

Телесфоро Паулем против сил Прогресса. Навещая его, я сталкивался с обиженным, угрюмым, сердитым человеком. Тень серебристой бороды лежала на лице, дрожащие хлопотливые руки не находили себе занятия. Мигель Альтамирано, в былые времена способный одной колонкой, одним памфлетом вызвать такую ненависть, что духовенство призывало к его убийству, теперь коротал время, забавляясь строчками патриотической песни, словно кому-то мстил. Иногда у него выходило нечто неподобающее:

Рвет волосы от горя

на голове девица,

ведь кое-чем дух славы

девицу увенчал.

Иногда – острая политическая критика:

При Боякй, на поле

ожесточенной брани,

дух славы среди лавров

поник и весь продрог.

Или вовсе уж абсурд:

И, словно в Фермопилах,

как горькая вдовица,

созвездия циклопов

скорбят среди могил.

Играя с бумагой, играя со словами, проводя дни, как дитя, хохоча над шутками, которых никто не понимал (поскольку рядом никого не было), мой отец погрузился в упадок, начал личное путешествие ко дну. «Стишки эти, – говорил он, когда я его навещал, – сгодятся решительно для всего». И показывал мне свои последние находки. Да, мы смеялись вместе, но его смех с некоторых пор был заражен новой горечью, меланхолией, убившей стольких приезжавших на Перешеек, и к тому времени, как я прощался с ним, решив, что пора возвращаться домой, где меня ждало чудо семейного счастья – сожительница Шарлотта, незаконнорожденная Элоиса, – я уже точно знал, что вечером после моего ухода, без моей помощи, несмотря на игры с государственным гимном, отец снова терпит бедствие. Его повседневная жизнь из этого и состояла: он то попадал в кораблекрушение, то выплывал. И если бы я захотел взглянуть правде в глаза, то увидел бы, что рано или поздно очередное кораблекрушение станет последним. Но я не захотел. Одурманенный собственным таинственным благополучием, плодом таинственных событий на дне реки Чагрес и причиной таинственных радостей отцовства, я не услышал Мигеля Альтамирано, когда он взывал о помощи, когда с палубы его судна взвивались сигнальные ракеты, и меня изумило осознание того, что способность преломлять может быть наследственной, что я тоже склонен к избирательной слепоте… Для меня Колон стал местом, где мне позволено было влюбиться и обрести нечто подобное семье, и я не замечал, не желал замечать, что для отца ни Колона, ни Панамы, ни жизни не существовало, если не существовало канала.

И здесь мы подходим к одному из важнейших перекрестков в моей жизни. В съемном домике в квартале «Кристоф Коломб» один человек переиначивает на бумаге чужие вирши, а за тысячи километров, в съемном домике в Бессборо-Гарденс, в Лондоне, другой человек собирается писать первые страницы своего первого романа. В квартале «Кристоф Коломб» подходит к концу жизнь, отмеченная путешествиями по джунглям и рекам, а для человека из Бессборо-Гарденс путешествие – по другим джунглям, по другой реке – только начинается.

Ниточки Ангела Истории, опытного кукольника, двигаются над нашими ничего не подозревающими головами: Джозеф Конрад и Хосе Альтамирано начинают сближаться. Я, как Историк параллельных линий, обязан начертить маршрут. Этим я сейчас и занимаюсь: стоит сентябрь 1889 года, Конрад только что позавтракал, и тут что-то происходит – его рука берется за колокольчик и встряхивает его, чтобы кто-нибудь пришел убрать посуду. Он закуривает трубку, смотрит в окно. День серый, туманный, солнце лишь изредка выглядывает то по одну, то по другую сторону Бессборо. «Я не был уверен, что хочу писать, что у меня есть намерение писать, что мне есть о чем писать». А потом он поднимает перо и… пишет. Пишет двести слов про человека по имени Олмейер. Жизнь романиста только начинается, а вот жизнь морехода, еще не законченная, идет не совсем гладко. Несколько месяцев прошло с тех пор, как капитан Джозеф К. вернулся из последнего плавания, а на новую работу его пока так никто и нанял. Есть один прожект: поехать в Африку капитаном парохода, принадлежащего Бельгийской торговой компании Верхнего Конго. Но это дело застопорилось… Так же, как застопорился – и, видимо, навсегда – межокеанский канал. «Неужели это окончательный провал?» – спрашивает себя в Колоне Мигель Альтамирано. Все внимание зрителей обращено теперь к роковым двенадцати месяцам 1890 года.

ЯНВАРЬ. Воспользовавшись сухим сезоном, Мигель Альтамирано нанимает сампан и плывет по реке Чагрес к Гатуну. Он впервые за шестьдесят дней вышел из дома, если не считать короткой вылазки на улицу Френте (где нет больше флагов и вывесок на разных языках – всего за несколько месяцев из главного променада в центре мира она вновь превратилась в просеку, затерянную среди колониальных тропиков) и другой, еще более короткой, к статуе Христофора Колумба. Впечатление последнего времени не изменилось: город стал призраком, и обитают в нем призраки, и живые бродят по нему, словно привидения. Покинутый французскими, немецкими, русскими и итальянскими инженерами, ямайскими и либерийскими рабочими, американскими авантюристами, которым изменила удача и они остались работать на канале, китайцами, и детьми китайцев, и детьми детей, не боящимися ни малярии, ни меланхолии, город, недавно бывший пупом земли, теперь – не более чем пустая оболочка, коровья шкура, изорванная стервятниками. Кубинцы и венесуэльцы вернулись к себе домой – здесь им больше делать нечего. «Панама умерла, – думает Мигель Альтамирано, – да здравствует Панама!» Изначально он собирался доплыть до того места, где семь лет назад смотрел с инженером Мадинье на машины, но теперь передумал. Его одолевает что-то (страх, грусть, гнетущее чувство провала?), чего он не может определить.

ФЕВРАЛЬ. По совету дяди Тадеуша Конрад пишет еще одному своему дяде по материнской линии: Александру Порадовскому, герою восстания против царской власти, приговоренному в 1863 году к смерти и бежавшему из Польши благодаря помощи русского, что любопытно, соратника. Александр живет в Брюсселе; его супруга Маргерит – женщина тонкая, привлекательная, умеет со знанием дела говорить о книгах и в то же время пишет ужасающие романы, а самое главное – знакома со всеми важными людьми в Торговой компании Конго. Конрад сообщает, что собирается съездить в Польшу навестить дядю Тадеуша и по дороге заглянет в Брюссель. Дядя Александр отвечает, что будет очень рад принять его у себя, но предупреждает, что болен и потому, возможно, окажется не на высоте в качестве гостеприимного хозяина. Конрад пишет: «Я выезжаю из Лондона завтра, в пятницу, в 9 утра и доберусь до Брюсселя примерно в 17:30». Но по прибытии его ждет неприятный сюрприз судьбы: Александр умер два дня назад. Разочарованный капитан Джозеф К. продолжает путь в Польшу. Он не успел даже на похороны.

МАРТ. Рано утром 7-го числа Мигель Альтамирано приходит на вокзал. Он собирается в город Панама и ровно в восемь садится в поезд, как садился последние тридцать лет: в заднем вагоне, никому ничего не говоря, с книгой, чтобы коротать время в дороге. В окно он видит негра, сидящего на бочке, видит, как упряжка мулов переходит пути и над рельсами останавливается, потому что одному мулу нужно испражниться. Мигель Альтамирано рассеянно смотрит на море и далекие корабли на рейде в бухте Лимон, а с другой стороны – на толпу, цокающую каблуками по брусчатке в ожидании, когда поезд тронется. А после этого получает первую пощечину, следствие его нового статуса в Панаме: контролер проверяет билеты и при виде Альтамирано не приподнимает, как обычно, шляпу и не приветствует его, а грубо требует билет. Альтамирано всматривается в подушечки пальцев, грязные от постоянного соприкосновения с типографской краской, и говорит: «У меня нету». Он не упоминает, что тридцать лет ездил бесплатно – любезность со стороны Железнодорожной компании. Он просто говорит: «Нет, у меня нету». Контролер, повысив голос, велит ему сойти с поезда; Мигель Альтамирано, собрав последние крупицы достоинства, поднимается на ноги и отвечает, что сойдет, когда сам сочтет нужным. Контролер исчезает и вскоре появляется в сопровождении двух грузчиков; втроем они подымают пассажира и вышвыривают его вон. Альтамирано падает на брусчатку. Слышит шепот, переходящий в смешки. Смотрит на свои брюки: они порвались на коленке, и в дыре видна ссадина – пятно крови и земли, которое не замедлит воспалиться.

АПРЕЛЬ. Проведя в Польше два месяца, посвященные тому, чтобы впервые за пятнадцать лет с момента добровольного изгнания посетить места, где он родился и вырос, капитан Джозеф К. возвращается в Брюссель. Он знает, что тетя Маргерит рекомендовала его начальству Торговой компании Конго. На сей раз по прибытии в Бельгию его ждет удача: капитан одного из пароходов компании, датчанин по фамилии Фрайеслебен, скоропостижно скончался, и его должность оказалась свободна. Капитана Джозефа К. перспектива занять место покойника не смущает. По бумагам, он должен проработать в Африке три года. Конрад быстро едет в Лондон, приводит дела в порядок, возвращается в Брюссель и там садится на поезд до Бордо, где отплывает на судне «Виль де Масейо» в Бому, главный порт Бельгийского Конго. Со стоянки на Тенерифе он пишет: «Винт вращается и несет меня к неизведанному. К счастью, есть и другой я, он бродит сейчас по Европе. Другой я перемещается с удивительной легкостью, он даже может находиться в двух местах одновременно». Со стоянки во Фритауне пишет: «Лихорадка и дизентерия! Некоторых возвращают домой в конце первого года, чтобы не умерли в Конго. Не приведи Господи!» Со стоянки в Либревиле пишет: «Я уже давно перестал интересоваться целью, к которой ведет меня мой путь. Я прошел его, склонив голову, проклиная камни на нем. Теперь мне интересна только другая дорога, это заставляет забыть о мелких неприятностях на собственном пути. Я жду неизбежной лихорадки, но пока чувствую себя довольно хорошо».

МАЙ. Мигель Альтамирано едет в город Панама, в штаб-квартиру Star & Herald. Он готов при необходимости унизиться, если газета позволит ему вернуться. Но необходимости не возникает: начинающий главный редактор, безбородый юноша – как оказывается, из семейства Эррера, – принимает его и спрашивает, не хочет ли он написать рецензию на книгу, которая произвела настоящий фурор в Париже. Мигель Альта-мирано, естественно, соглашается – ему очень любопытно, поскольку Star & Herald не так уж часто уделяет внимание вышедшим за границей книгам. Молодой человек вручает ему 572-стра-ничный том ин-октаво[31], недавно опубликованный в издательстве Дантю: называется он «Последняя битва» и имеет подзаголовок «Новое психологическое и общественное исследование». Автор – некий Эдуард Дрюмон, основатель и вдохновитель Национальной антисемитской лиги Франции. Его перу также принадлежат книги «Еврейская Франция» и «Еврейская Франция перед лицом общественного мнения». Мигель Альтамирано о нем никогда не слышал; по дороге домой, в поезде, он начинает читать книгу с красным корешком, в кожаном переплете, с названием книжной лавки на фронтисписе. Еще до Мирафлореса руки у него начинают дрожать, и попутчики видят, как он поднимает взгляд от страницы и смотрит в окно: на лице написано недоверие (или возмущение, или даже гнев). Теперь он понимает, зачем ему предложили эту книгу. «Последняя битва» – история строительства межокеанского канала, только вместо «истории» ее правильнее было бы назвать «диатрибой». Лессепса автор клеймит «негодяем», «ничтожеством», «бессовестным мошенником» и «неисправимым лжецом». «Перешеек превратился в огромное кладбище, – пишет он, – и виноваты в катастрофе финансисты-евреи, бич нашего общества, а также их монструозные пособники – продажные журналисты со всех концов света». Мигель Альтамирано чувствует, что его обманули, чувствует себя мишенью, в которую вонзилась стрела, видит в этом поручении масштабный заговор с целью в лучшем случае выставить его на посмешище, а в худшем – целенаправленно свести с ума.

(Внезапно все пальцы в поезде вздымаются и тычут в него.) Проезжая через Кулебру, где поезд делает короткую остановку, он вышвыривает книгу в окно, видит, как она пролетает сквозь листву (ему слышится треск веток) и с хлюпающим звуком падает в болотце. Взгляд его, вечно отягощенный усталостью, случайно скользит вверх и застывает на брошенных французами машинах, землечерпалках, экскаваторах. Мигель Альтамирано будто видит их в первый раз.

ИЮНЬ. Капитан Джозеф К. наконец-то сходит на берег в Боме. Почти немедленно он отправляется вглубь страны, в Киншасу, чтобы принять командование вверенным ему пароходом – «Флоридой». В Матади он знакомится с Роджером Кейсментом[32], ирландцем на службе Торговой компании Конго, ответственным за наем перевозчиков, но занятым и другим, более важным делом: он исследует конголезские земли, оценивая возможности прокладки железной дороги между Матади и Стэнли-Пулом. Железная дорога станет огромным шагом на пути прогресса: она будет способствовать свободной торговле и улучшит жизнь африканцев. Конрад намеревается преодолеть территорию, по которой предположительно проложат рельсы. Он пишет тете Маргерит: «Я отправляюсь завтра, пешком. Единственный осел здесь – ваш покорный слуга». Проспер Ару, проводник от компании, является к нему как-то вечером и говорит: «Соберите вещи на несколько дней пути, господин Конрад. Завтра мы отправляемся в экспедицию». Капитан Джозеф К. слушается и два дня спустя уже входит в конголезские джунгли, а с ним еще тридцать один человек. Тридцать шесть дней он идет за ними следом в беспощадной сырости африканской жары и видит, как голые по пояс черные мужчины прорубают дорогу мачете, а другой мужчина, белый в свободной рубахе, отмечает на английском в путевом дневнике все, что видит: глубину реки Конго при попытке перейти ее вброд, но и птичьи трели, напоминающие то флейту, то вой ищейки; общий желтоватый оттенок травы в каком-нибудь овраге, но и поразительную высоту масличной пальмы. Маршрут невыносимо труден: убийственный зной, сырость, тучи кровососов размером с виноградину, отсутствие питьевой воды и постоянная угроза тропических болезней делают проникновение в джунгли воистину сошествием в ад. Там и завершается июнь для капитана Джозефа К. Третьего июля он пишет: «Видел в лагере труп баконго[33]». Четвертого июля пишет: «Видел у дороги еще один труп в позе спокойной задумчивости». Двадцать четвертого июля пишет: «Здесь умер белый человек». Двадцать девятого июля пишет: «Нам попался скелет, привязанный к столбу. Это тоже могила белого человека».

ИЮЛЬ. Начинают всплывать самые смачные подробности финансового краха канала. Мой отец узнает из газет, что Лессепс, его давний идол, его жизненный идеал, также удалился от парижской жизни. Полиция уже обыскала конторы на рю Комартен и вскоре обыщет частные жилища замешанных в деле: ни у кого нет сомнений, что вскроются мошенничества, ложь и растраты среди французской политической верхушки. Четырнадцатого числа, в день государственного праздника, в Париже публикуют документы и заявления, которые затем воспроизводятся в Нью-Йорке и Боготе, Вашингтоне и Панаме. В частности, выясняется следующее: тридцать депутатов французского парламента получили взятки и только поэтому проголосовали в пользу проекта канала. Более трех миллионов франков вложили в покупку лояльных журналистов. У Всеобщей компании межокеанского канала имелась статья расходов «Реклама»: по ней десять миллионов франков были поделены на сотни чеков на предъявителя. Когда судьбу этих чеков расследовали, выяснилось, что многие из них оказались в редакциях панамских газет. Двадцать первого числа, во время неофициального обеда, дававшегося представителями центральных властей (одним губернатором, одним полковником и одним епископом), мой отец отрицает, что когда-либо видел подобные чеки. За столом воцаряется неловкая тишина.

АВГУСТ. Капитан Джозеф К. прибывает в Киншасу принять командование «Флоридой». Но «Флорида» затонула, и Конрад поступает на «Руа-де-Бельж» в качестве внештатного члена экипажа. Пароход отправляется в разведывательное плавание по реке Конго. Пока они плывут вверх по течению, Конрада настигает то, чего раньше ему удавалось избегать: он заболевает. У него случается три приступа лихорадки, два приступа дизентерии и один – ностальгии. Тогда же он узнает, что по прибытии в Стэнли-Фоллз ему предстоит забрать страдающего тяжелой дизентерией агента компании во внутренних областях страны. Агента зовут Жорж Антуан Кляйн, ему двадцать семь лет, это благовоспитанный молодой человек, он полон надежд и планов на будущее и очень хочет поскорее вернуться в Европу. В Стэнли-Фоллз Конраду с Кляйном не удается поговорить как следует. Шестого сентября с тяжело больным Кляйном на борту «Руа-де-Бельж» отплывает вниз по течению. Капитана тоже сваливает недуг, и на первом участке пути корабль находится под командованием Джозефа К. Именно тогда, в пору его максимальной ответственности, Кляйн умирает. От его смерти Джозеф К. не сможет оправиться до конца дней.

СЕНТЯБРЬ. В домике в квартале «Кристоф Коломб», домике, который снова воспрял с тех пор, как я в нем поселился, мы празднуем день рождения Элоисы. Мигель Альтамирано зашел в кондитерскую Chez Michel, одну из немногих отважившихся остаться в городе-призраке Колоне, и купил внучке торт в форме цифры «4», с тремя видами крема, покрытый патиной сахарной глазури. После обеда мы все выходим на крыльцо. Несколько дней назад Шарлотта повесила на перилах шкуру оцелота, белую и желтую по краям, с коричневыми пятнами на месте хребта. Отец облокачивается на перила и гладит пятнистую шерстку. Взгляд его теряется в кронах пальм. Шарлотта у него за спиной учит служанку, уроженку Картахены, подавать кофе в чашках из лиможского сервиза на четыре персоны. Я прилег в гамаке. Элоиса уснула у меня на руках: она чуточку прихрапывает с полуоткрытым ртом, и от него исходит чистый запах, которым я наслаждаюсь. В эту минуту, не оборачиваясь и не переставая гладить шкуру оцелота, отец произносит несколько слов, обращаясь то ли ко мне, то ли к Шарлотте:

– Ты знаешь, это я его убил. Я убил инженера.

Шарлотта плачет.

ОКТЯБРЬ. Вернувшись в Киншасу, Конрад пишет: «Все здесь мне отвратительно. Люди и вещи, но в особенности люди». Один из этих людей – Камиль Делькомюн, начальник филиала компании и непосредственный начальник Конрада. Неприязнь, которую он испытывает к английскому моряку – Конрад к тому моменту уже английский моряк, – сравнима лишь с той, которую английский моряк испытывает к Делькомюну. Учитывая обстоятельства, Джозеф К. понимает, что его будущее в Африке туманно и даже темно. На повышение по службе нечего и надеяться, не говоря уже о повышении жалования. Но он подписал контракт на три года, и от этого никуда не деться. Как же поступить? Стыдясь себя, сломленный Конрад решает спровоцировать ссору, чтобы заиметь повод уволиться и уехать в Лондон. Но ему не приходится прибегать к этой крайней мере: вполне настоящее обострение дизентерии служит лучшим предлогом.

НОЯБРЬ. Двадцатого числа отец просит меня посмотреть с ним на машины.

– Ты ведь столько раз уже их видел, – говорю я, а он отвечает:

– Я не про здешние. Поедем в Кулебру, там они больше.

Я не решаюсь сказать, что билет на поезд теперь не по карману ему как безработному, а уж мне и всегда был не по карману. Однако он прав: в момент прекращения на неопределенный срок работы по строительству канала велись в пяти точках, разбросанных между Колоном и городом Панама. Точка в Кулебре, принесшая больше всего головной боли инженерам, представляет собой два километра непредсказуемой своенравной геологии, и именно там стоят лучшие землечерпалки и самые мощные экскаваторы из всех приобретенных компанией за последние годы. Вот на это и хочет взглянуть мой отец 20 ноября: на брошенные останки самого громкого провала в истории человечества. В тот момент я не догадываюсь, что отец уже несколько раз пытался совершить это ностальгическое паломничество. Несмотря на глубокую печаль в его голосе, несмотря на усталость, отягощающую каждое его движение, мне кажется, что желание наблюдать ржавые груды железа – не более чем каприз разочарованного человека, и я отгоняю его, как муху.

– Съезди один, – говорю я. – Потом расскажешь.

ДЕКАБРЬ. Четвертого числа, после изнурительного пути длиною в месяц – замедлившегося из-за плохого самочувствия, – Конрад возвращается в Матади. Его несут на себе более молодые и сильные люди, и к этому унижению примешивается крайнее утомление. По дороге в Лондон Джозеф К. снова останавливается в Брюсселе. Но Брюссель за последние месяцы изменился: это больше не смертельно скучный город с белыми стенами, а центр рабовладельческой, первооткрывательской империи-убийцы, место, превращающее людей в призраков, настоящая фабрика деградации. Конрад своими глазами видел упадок колонии, и у него в голове, словно у пьяного, конголезские картинки начинают мешаться со смертью матери в изгнании, с неудачами мятежного отца, с империалистическим деспотизмом царской России, с предательством европейских держав по отношению к Польше. Так же, как европейцы поделили польский пирог, думает Конрад, они поделят Конго, а потом придет черед остального мира. Словно вторя мучающим его образам, страхам, унаследованным, несомненно, от отца, его здоровье ухудшается: у капитана Джозефа К. если не ревматизм в левой руке, так перебои в сердце, если не конголезская дизентерия, так панамская малярия. Дядя Тадеуш пишет ему: «Твой почерк так изменился – полагаю, по причине лихорадки и дизентерии, – что, увидев его, я более не могу быть счастлив».

В день его паломничества в Кулебру многие пассажиры-гринго видели, как отец в одиночестве садился на восьмичасовой поезд, и слышали, как он что-то бормотал себе под нос, проезжая мимо бывших точек работ, от Гатуна до Эмперадора. Близ Матачина он объяснял в пустоту, что название местечка происходит от того, что в этих местах умирало и ложилось в землю много китайцев, а у Боио-Сольдадо перевел оба слова, означавшие «Солдатский хутор», на английский, но больше ничего не сказал. В полдень, когда в поезде начал виться дух кушаний, взятых пассажирами в дорогу, видели, как он сошел в Кулебре, поскользнулся, кубарем скатился с железнодорожной насыпи и затерялся в сельве. Индеец куна, собиравший неподалеку травы со своим сыном, заметил его, и поведение отца показалось ему столь странным – тот небрежно пинал гнилые колоды, где могли таиться змеи, устало наклонялся, подбирал камни и швырял ими в обезьян, – что он пошел за ним и шел до самых машин. Мигель Альтамирано добрался до котлована, гигантского глинистого серого окопа, похожего на воронку от метеорита, и обозрел его с края, как генерал – поле боя. И тогда, словно кто-то решил бросить вызов законам Перешейка, пошел дождь.

Вместо того, чтобы укрыться под ближайшим деревом, чья непроницаемая крона отлично послужила бы ему в качестве зонта, Мигель Альтамирано побрел вдоль края котлована к исполинскому, оплетенному лианами созданию, вздымавшемуся на десять метров над землей. Это был паровой экскаватор. За последние полтора года ливни покрыли его толстым и твердым, как коралл, слоем ржавчины, но увидеть это можно было, лишь убрав три пяди наросшей повсюду тропической растительности, ветвей и листьев, которыми сельва старалась утопить экскаватор в земле. Мигель Альтамирано приблизился к ковшу и погладил его, как хобот старого слона. Потом медленно обошел экскаватор, останавливаясь у каждой ноги, отодвигая листья и трогая все детали, до которых мог дотянуться: старый слон был болен, и отец искал симптомы. Он быстро нашел живот монструозного зверя – кабину, игравшую роль машинного отделения, – и забрался туда. Больше он не выходил. Когда после двух дней бесплодных поисков по всему Колону и его бесплодным окрестностям я наконец нашел его, он лежал на сыром полу кабины. Волею судьбы в тот день тоже шел дождь, и я лег рядом с мертвым отцом и закрыл глаза, чтобы чувствовать то же, что и он в последние мгновения: жестокое биение капель о полый металл ковшей, аромат гибискуса, холод мокрой ржавчины, проникающий под рубашку, и усталость, безжалостную усталость.

Третья часть

…о рождении еще одной южноамериканской республики. Одной больше, одной меньше, не все ли равно?

Джозеф Конрад, «Ностромо»

VII

Тысяча сто двадцать восемь дней, или Недолгая жизнь некоего Анатолио Кальдерона

Самое печальное в смерти моего отца, думаю я иногда (я вообще часто думаю о его смерти), состоит в том, что среди живых не нашлось никого, кто желал бы носить по нем достойный траур. В нашем доме в квартале «Кристоф Коломб» давно не осталось черных одежд и сил их надевать, и между мной и Шарлоттой установился негласный договор: уберечь Элоису от контакта с этой смертью. Мне кажется, мы не столько желали ее защитить, сколько осознавали, что Мигель Альтамирано все равно почти отсутствовал в нашей жизни в последние годы и не имело смысла дарить ребенку дедушку после дедушкиной смерти. Так что отец начал погружаться в забвение сразу же после похорон, а я не сделал ничего, совершенно ничего, чтобы этого избежать.

По распоряжению епископа Панамы, моему отцу-масону отказали в церковном обряде погребения. Его положили в несвятую землю, под щебенку, к китайцам и безбожникам, некрещенным африканцам и всем отлученным от церкви. К возмущению тех, кто умудрился прознать, вместе с ним захоронили руку, некогда отрубленную у трупа неизвестного азиата. Колонский могильщик, повидавший в своей жизни все, получил от судебных властей свидетельство о смерти и протянул его мне, словно коридорный – гостиничную записку. Свидетельство было на бланке Всеобщей компании Панамского межокеанского канала, что придавало ему анахроничный и едва ли не издевательский характер, но могильщик пояснил, что бланки отпечатали давно, в большом количестве, и он предпочитает ими пользоваться, а не оставлять сотни листов отличного качества гнить на чердаке. Так что данные отца вписаны в пунктирные строчки над словами «Noms, Prénoms, Nationalité». Рядом с «Profesion ou Emploi» кто-то написал: «Журналист». Рядом с «Cause du décès»[34] – «Естественная». Я собирался было обратиться в соответствующие инстанции, чтобы засвидетельствовали, что Мигель Альтамирано умер от разочарования, готов был согласиться даже на меланхолию, но Шарлотта убедила меня, что я только зря потрачу время.

По прошествии девяти месяцев мы с Шарлоттой вдруг поняли, что ни разу за это время не были на могиле Мигеля Альтамирано. Первую годовщину смерти тоже пропустили – виновато переглянулись, воздели руки в приступе угрызений совести, но на этом все и кончилось. Вторая годовщина прошла еще более незамеченной: воспоминание об отце мимолетно посетило наш благополучный очаг, только когда до Панамы докатились новости из парижских судов. Как бы объяснить: наш дом вместе с тремя обитателями (в этом, видимо, состояло вселенское следствие смерти отца) как бы оторвался от панамской почвы и удалился за пределы политической жизни. В Париже Фердинанда де Лессепса и его сына Шарля беспощадно терзали голодные своры обманутых акционеров, тысячи семей, заложивших дома и продавших драгоценности, чтобы спасти канал, в который ранее они вложили все средства, но эти новости доходили до меня словно сквозь толстое стекло или из иллюзорной действительности немого кино: я видел лица актеров, шевелящиеся губы, но не понимал, что они говорят, или попросту не интересовался… Президент Франции Сади Карно, чье положение пошатнулось из-за финансового скандала со Всеобщей компанией и ее разнообразных экономических невзгод, был вынужден сформировать новое правительство, и волны, поднятые этим событием, докатились до берегов Панамы, но дом четы Альтамирано-Мадинье, аполитичный и, по мнению некоторых, апатичный, остался равнодушен к слухам. Мы с моими двумя девочками жили в параллельной реальности, где не было места большим буквам: там не существовало Великих Свершений, Войн, Отчизн и Исторических Моментов. Мы переживали свои важные события, покоряли скромные вершины совершенно иного свойства. Два примера: Элоиса выучилась считать до двадцати на трех языках; Шарлотта как-то вечером сумела заговорить о Жюльене, и это не закончилось срывом.

Меж тем время, как пишут в романах, шло, и в Боготе политическая жизнь не унималась. Поэт и президент, автор нашего славного гимна, простер указующий перст и назначил преемника, дона Мигеля Антонио Каро, достойного гражданина южноамериканских Афин, одной рукой переводившего Гомера, а другой строчившего драконовские законы. Больше всего дон Мигель Антонио любил два занятия: открывать греческих классиков и закрывать либеральные издания… а также высылать, высылать и высылать. «Отдельных сбитых с толку личностей хватает, – сказал он в одной из первых речей, – но громкие разглагольствования революционной школы не отзываются у широких слоев». Его собственный указующий перст отправил в вынужденное изгнание дюжины сбитых с толку личностей, сотни революционеров. Но в аполитичном, апатичном, аисторичном доме в квартале «Кристоф Коломб» про Каро никто не говорил, хотя из страны высылали в том числе и панамских либералов, и не жаловался на непомерный гнет цензуры, хотя многие газеты Перешейка от нее страдали. Тогда как раз исполнялось сто лет с тех пор, как в один знаменитый день знаменитый Робеспьер произнес свою знаменитую фразу: «История есть вымысел». Но нас, поскольку мы существовали в вымысле, не предполагавшем истории, эта годовщина, столь значительная для многих, не интересовала… Мы с Шарлоттой занимались образованием Элоисы, которое состояло по существу из чтения вслух (иногда театрализованного) всех басен, что мы только могли достать – от Рафаэля Помбо до старика Лафонтена. На деревянной сцене нашей гостиной я был стрекозой, а Элоиса – муравьем, и вдвоем мы заставляли Шарлотту надеть галстук-бабочку и изображать Головастика-гуляку. В то же время, дорогая Элоиса, я дал себе торжественное обещание: я больше никогда не позволю политике свободно проникнуть в мою жизнь. Пред натиском политики, которая разрушила жизнь отца и столько раз переворачивала с ног на голову всю страну, я стану изо всех сил защищать целостность своей новой семьи. Представители родов Аросемена, Аранго, Менокаль (а также ямаец из притона, и гринго с железной дороги, и портной-боготинец, осевший в Колоне) непременно спрашивали меня обо всех делах, связанных с ближайшим будущим страны: «А вы что думаете?» А я механически отвечал одно и то же: «Я не интересуюсь политикой».

– Голосовать будете за либералов?

– Я не интересуюсь политикой.

– Голосовать будете за консерваторов?

– Я не интересуюсь политикой.

– Кто вы такой? Откуда взялись? Кого любите? Кого презираете?

– Я не интересуюсь политикой.

Господа присяжные читатели, какая самонадеянность с моей стороны! Неужели я и вправду думал, что смогу избежать влияния этого вездесущего и всемогущего чудовища? Я спрашивал себя, как мне жить в мире, как продлить дарованное счастье, не сознавая, что в моей стране это политические вопросы. Действительность намеревалась вскоре нанести мне удар, ибо в те дни в Боготе собирались заговорщики, планировавшие захватить президента Каро, низложить его, словно престарелого монарха, и осуществить либеральный переворот. Но планировали они с таким энтузиазмом, что полиция их молниеносно выследила и задержала. Власти продолжали подавлять недовольство, а недовольство в ответ продолжало выплескиваться в разных частях страны. Я закрыл Элоису с Шарлоттой в доме в квартале «Кристоф Коломб», запасся провиантом и водой и заколотил окна и двери досками, снятыми с заброшенных домов. И тут пришли вести о том, что началась новая война.

Спешу сказать: война была небольшая, пробная, назовем ее так, или любительская. Правительственные силы всего за два месяца справились с повстанцами: в наши заколоченные окна ударилось эхо сражения в Бокас-дель-Торо, единственной значительной стычки, произошедшей на Перешейке. У панамцев были еще свежи воспоминания о Педро Престане и его висящем на перекладине теле; когда из Бокас-дель-Торо донеслись какие-то несмелые и тихие либеральные выстрелы, многие начали опасаться новых расстрелов и новых виселиц над рельсами.

Ничего этого не случилось.

Однако… в истории всегда есть «однако», и вот очередное. Война едва коснулась панамских берегов, но все же коснулась. Война всего на несколько часов заглянула к нам, но все же заглянула. А самое главное, эта любительская война пробудила аппетит колумбийцев, сыграла роль морковки перед лошадиной мордой, и, пока она шла, я понял, что в скором времени нас ждет что-то пострашнее… Я улавливал в воздухе жажду войны, и спрашивал себя, а удастся ли мне противостоять ей, просто закрыв двери моего аполитичного дома, и тут же отвечал: да, удастся, иначе и быть не может. Видя, как спит Элоиса, чьи ноги стремительно удлинялись прямо на глазах, чьи кости таинственно меняли очертания, или как голая Шарлотта на заднем дворе, под пальмой, моется в душе, словно живая картина из музея Оранжери, я думал: да, да, да, мы в безопасности, никто нас не тронет, мы освободились от политики, мы неуязвимы в нашем аполитичном доме. Но настало время сделать признание: размышляя о нашей неуязвимости, я в то же время ощущал в животе нечто странное, похожее на голод. Эта пустота стала накатывать и ночами, когда в доме гасли огни. Она приходила во сне и если я думал о смерти отца. Я неделю не мог понять, что это, а потом с удивлением понял: это страх.

Рассказал ли я о нем Шарлотте, рассказал ли Элоисе? Разумеется, нет: страх, как и призраки, наносит гораздо больший урон, если его упоминают. Годами он жил возле меня, как домашний питомец, которого я утаил от других, и против собственной воли я питал его (или он сам, тропический паразит, питался от меня, словно хищная орхидея), не осознавая его присутствия. В Лондоне капитан Джозеф К. тоже боролся с небольшими и неизреченными личными страхами. «Мой дядя умер 11-го числа, – написал он Маргерит Порадовской, – и мне кажется, будто вместе с ним умерло все внутри меня, будто он унес с собой мою душу». Следующие месяцы прошли в попытках вернуть душу обратно: именно в этот период Конрад познакомился с Джесси Джордж, обладавшей в его глазах двумя неоспоримыми достоинствами – она была англичанка и машинистка. Через пару месяцев он предложил ей руку и сердце, воспользовавшись сокрушительным аргументом: «В конце концов, дорогая, жить мне осталось не так уж долго». Да, Конрад видел ее, видел бездну, разверзнутую у его ног, чувствовал этот странный голод и метнулся под крышу, как пес во время грозы. Мне следовало поступить так же: сбежать, удрать, собрать вещи, схватить за руки близких и уехать, не оглядываясь. Написав «Сердце тьмы», Конрад погрузился в новые глубины подавленности и нездоровья, а я, я не заметил новых бездн у своих ног. В Страстную пятницу 1899 года Конрад отмечал: «Крепость моего духа смущается видом чудовища. Оно не движется, косо смотрит, оно спокойно, как сама смерть, и оно поглотит меня». Если бы я оказался способен уловить пророческо-телепатические волны, посылаемые этими словами, то, возможно, попробовал бы догадаться, выяснить, что это за чудовище (хотя я и так догадываюсь, как, впрочем, и читатели), и сделать так, чтобы оно не поглотило нас. Но я не сумел истолковать тысячи знаков, роившихся в воздухе в те годы, не сумел прочесть предначертания, скрытые в фактах, до меня не дошли предупреждения, которые моя родственная душа Конрад посылал мне издалека.

«Человек – подлое животное, – написал он в те дни Каннингему-Грэму. – Его склонность ко злу должна быть организована». А также: «Преступление – необходимое условие организованного существования. Общество по сути своей преступно. Иначе оно не могло бы существовать». Юзеф Конрад Коженёвский, почему до меня не долетели эти слова? Дорогой Конрад, почему ты не подарил мне шанса защититься от подлых людей и их организованной склонности ко злу? «Я как человек, утративший своих богов», – сказал ты тогда. А я не увидел, Джозеф К., не увидел в твоих словах утраты моих богов.

Семнадцатого октября 1899 года, незадолго до того, как у моей дочери Элоисы впервые пошли месячные, в департаменте Сантандер началась самая долгая и кровавая война в истории Колумбии.

Ангел Истории действовал, в общем, как обычно. Он – блестящий серийный убийца: стоит ему наткнуться на удачный способ, которым люди могут уничтожать друг друга, и он вдохновенно вцепится в него намертво, как сенбернар… Перед войной 1899 года Ангел в течение нескольких месяцев занимался тем, что унижал либералов. Сначала он воспользовался для этого президентом-консерватором, доном Мигелем Антонио Каро. До его прихода к власти армия страны состояла из шести тысяч человек. Каро увеличил личный состав до максимально допустимого – десять тысяч, и за два года учетверил расходы на военное снаряжение. «Правительство должно обеспечивать мир», – говорил он, а сам тем временем, словно муравей, тащил к себе в муравейник девять тысяч пятьсот пятьдесят два мачете с ножнами, пять тысяч девяносто карабинов Винчестера 44 калибра, три тысячи восемьсот сорок одну винтовку Гра 60 калибра с начищенными штыками и прочее, и прочее. Президент был талантливым амбидекстером: одной рукой он немного переводил из Монтескье («Дух республики есть мир и умеренность»), а другой подписывал указы о наборе в армию. На улицах Боготы голодных крестьян и пеонов с асьенд мобилизовали за два реала в день, а их жены садились у стенки ждать этих денег, чтобы купить картошки на обед; священники расхаживали по городу и сулили юнцам вечное блаженство в обмен на военную службу.

На этом президент-консерватор наскучил Ангелу Истории, и тот решил заменить его на другого; а чтобы пуще разозлить либералов, назначил на пост дона Мануэля Антонио Санклементе, восьмидесятичетырехлетнего старика, который, едва вступив в должность, получил от личного врача строгий наказ уехать из столицы. «На таком холоде игры в президента боком вам выйдут, – сказал врач. – Езжайте-ка, где потеплее, а эту головную боль оставьте молодым». И президент послушался: переехал в Анапойму, тропическое селение, где восьмидесятилетние легкие доставляли ему меньше проблем, а давление восьмидесятилетней крови падало. Государство, разумеется, осталось без главы, но эта маленькая деталь не смутила консерваторов… За пару дней премьер-министр изготовил в Боготе печать с факсимильной подписью президента и раздал копии всем заинтересованным лицам, так что присутствие Санклементе в столице больше не требовалось: каждый сенатор сам заверял свои проекты законов, каждый министр одобрял какие ему было угодно указы, оживляемые волшебным шлепком печати. И вот так, под звонкий хохот Ангела, развивалась новая власть, к возмущению и стыду либералов. Однажды утром в октябре в департаменте Сантандер у одного генерала, повидавшего множество войн, кончилось терпение, и его выстрелы дали начало восстанию.

Мы сразу поняли, что эта война – не такая, как предыдущие. В Панаме еще были живы воспоминания о войне 85-го года, и на сей раз местные собирались сами распоряжаться своей судьбой. Так что Перешеек, отделенный от прочей колумбийской действительности, Карибская Швейцария, включился в конфликт, как только представилась возможность. Несколько селений в центре восстали через два дня после первых выстрелов, и не прошло и недели, как индеец Викториано Лоренсо поставил под ружье триста человек и начал в горах Кокле собственную партизанскую войну. Когда новость докатилась до Колона, я обедал в том самом ресторане с зеркалами, откуда четверть века назад выходил отец, впервые представший моим глазам. Со мной были Шарлотта и Элоиса, потихоньку превращавшаяся в наделенную темной, смущающей душу красотой отроковицу, и все мы трое услышали, как официант-ямаец говорит:

– Да какая разница, одной войной больше, одной меньше. Все равно миру скоро придет конец.

Среди панамцев широко распространилось убеждение, будто 31 декабря наступит Страшный Суд, и миру не суждено увидеть ХХ век. Каждая комета, каждая падающая звезда, которую замечали в Колоне, подтверждала эти пророчества. В течение нескольких месяцев и вправду сбывалось худшее: в последние дни века разыгрывались такие кровавые битвы, каких не помнили со времен войны за независимость. Вся страна утопала в крови – крови либералов: в каждой стычке повстанцев разбивали превосходящие силы правительственных войск. В Букараманге генерала Рафаэля Урибе Урибе во главе армии, состоявшей из рассерженных крестьян и мятежных студентов, обстреляли с башни церкви Сан-Лауреано. «Да здравствует непорочное зачатие!» – кричали стрелки всякий раз, как молодой либерал падал замертво. В Пасто падре Эсекьель Морено науськивал солдат-консерваторов: «Будьте как Маккавеи! Защищайте права Христа! Беспощадно разите масонскую гадину!» Muddy Magdalene[35] тоже стала театром военных действий: в порту Гамарра суда либералов пошли ко дну в результате обстрела правительственными войсками, и четыреста девяносто девять повстанцев погибло от ожогов в хаосе горящих палуб, а те, кто не сгорел, утонули в реке, а тех, кто сумел выплыть, расстреляли без суда и следствия и оставили гнить прямо на берегу, рядом с утренним рынком, где торговали полосатыми магдаленскими сомами. Мы, колонцы, держались ближе к телеграфу и всё ждали окончательную телеграмму: «ПРОРОЧЕСТВА СБЫЛИСЬ ТЧК КОМЕТЫ И ЗВЕЗДЫ НЕ ВРАЛИ ТЧК ГРЯДЕТ КОНЕЦ СВЕТА ТЧК». Новый век в Республике Колумбии встретили без всяких празднований. Но телеграмма эта так и не пришла.

Зато пришли другие (вы, вероятно, уже догадываетесь, дорогие читатели: большая часть войны 99-го года велась азбукой Морзе). МЯТЕЖ В ТУНХЕ ПОДАВЛЕН. МЯТЕЖ В КУКУТЕ ПОДАВЛЕН. МЯТЕЖ В ТУМАКО ПОДАВЛЕН… Учитывая этот подавленный телеграфный пейзаж, никто не поверил в новость о победе либералов в Пералонсо. Никто не поверил, что три тысячи плохо вооруженных человек – тысяча винтовок Ремингтона, пятьсот мачете и артиллерийский корпус, смастеривший пушки из водопроводных труб, – может сразиться на равных с двенадцатью тысячами правительственных солдат, которые позволили себе роскошь выйти на бой в новой форме – на тот случай, если восстание в ходе этого самого боя будет окончательно подавлено. «ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫЕ СИЛЫ РАЗГРОМЛЕНЫ В ПЕРАЛОНСО ТЧК УРИБЕ ДУРАН ЭРРЕРА ТРИУМФАЛЬНО ДВИЖУТСЯ К ПАМПЛОНЕ», – говорилось в телеграмме, и никто в нее не поверил. Генерал Бенхамин Эррера получил пулевое ранение в ляжку и выиграл битву, сидя на парусиновой койке: он был всего на четыре года старше меня и уже мог считаться героем войны. Это случилось на Рождество, а 1 января Колон пробудился и обнаружил, что мир по-прежнему на своем месте. «Французское проклятье» иссякло. А я, дорогая Элоиса, чувствовал, что мой аполитичный дом – неприступная крепость.

Я был в этом абсолютно убежден. Простой силой воли, думал я, мне удалось удержать на расстоянии надоедливого Ангела Истории. Война в нашей стране болтунов была для меня чем-то, что состояло из телеграмм, из писем, которыми обменивались генералы, из капитуляций, подписывавшихся по всей республике. После Пералонсо мятежного генерала Варгаса Сантоса объявили «временным президентом». Слова и ничего больше, к тому же чересчур оптимистичные. Из панамского города Давид мятежный генерал Белисарио Поррас слал консерваторским властям протесты в связи с «актами бандитизма», совершаемыми правительственными солдатами. Слова и ничего больше. Либеральное командование жаловалось на «избиения» и «пытки» пленных, захваченных «у себя дома», а не «с оружием в руках».

Слова, слова, слова – и ничего больше.

Я признаю, однако, что слова эти звучали все громче и все ближе. (Слова могут преследовать, ранить, грозить опасностью; слова, даже те, пустые, которые обычно произносятся колумбийцами, способны подчас взрываться прямо у нас во рту, и не следует их недооценивать.) Война уже высадилась в Панаме, и в Колон долетали выстрелы, а также известия о беспорядках в переполненных политическими заключенными тюрьмах, слухи о жестоком обращении и запах мертвечины – они витали надо всем Перешейком, от Чирики до Агуадульсе. Но внутри моего шизофренического города квартал «Кристоф Коломб», казалось, по-прежнему существовал в параллельном мире. Поселок-призрак, к тому же французский. Несуществующее французское поселение: зачем такое место могло понадобиться колумбийской гражданской войне? Пока мы здесь, помнится, думал я, мы с моими двумя девочками в безопасности. Однако, возможно (я уже несколько раз намекал на это, но задача писателя – найти точное слово), мой оптимизм был преждевременным. Потому что далеко, в злосчастном департаменте Сантандер, кровь лилась рекой, и битва таинственным образом запускала лицемерные, предательские механизмы политики. Другими словами, Горгона и Ангел Истории принялись плести заговор, собираясь подло и бесцеремонно вторгнуться в идиллический очаг Альтамирано-Мадинье.

Началось все в местечке под названием Палонегро. Авангард повстанческих войск во главе с трудно поправлявшимся после ранения в ляжку генералом Эррерой продвинулся на север. В Букараманге генерал воспользовался случаем посеять среди народа новые слова: «Несправедливость – живучее семя бунта…» и прочее в том же духе. Но вся риторика пошла прахом 11 мая, когда одиннадцать тысяч повстанцев сошлись в битве с двадцатью тысячами правительственных солдат, и то, что последовало… Как бы объяснить, что последовало? Нет, мне не годятся цифры (столь любимые журналистами вроде моего отца), не годится статистика, отлично умеющая перемещаться при помощи телеграфа. Я могу сказать, что сражение шло две недели; могу сказать про семь тысяч погибших. Но цифры не разлагаются, а статистика не становится рассадником заразы. За две недели воздух над Палонегро наполнился невыносимой вонью сгнивших глазных яблок, стервятники успели разорвать сукно мундиров, и вся местность покрылась бледными голыми телами: животы у них были расклеваны, и внутренности пачкали зелень луга. Две недели запах смерти проникал в ноздри мужчин слишком молодых, чтобы быть знакомыми с ним, чтобы знать, почему от него жжет слизистую и почему он не проходит, даже если натереть усы порохом. Раненые повстанцы бежали тропой на Торкорому; по пути они валились как подкошенные и умирали, так что проследить их маршрут можно было, просто присмотревшись к полету стервятников.

Выжившим генералам пришлось покинуть страну: Варгас Сантос и Урибе Урибе выехали через Риоачу в Каракас. Генерал Эррера направился в Эквадор и сумел улизнуть от правительственных войск, но не от безрассудных, упрямых слов. В Эквадоре его нагнал приказ, которым Варгас Сантос назначал его командующим военными действиями в департаментах Каука и Панама.

Из Панамы можно выиграть войну.

С Панамы начнется освобождение родины.

Генерал Эррера, как можно было ожидать, согласился. За пару недель он набрал экспедиционный отряд – триста либералов, разбитых в боях на юге и тихоокеанском побережье и теперь рвавшихся отомстить за себя и погибших товарищей; но, чтобы добраться до Перешейка, не хватало корабля. В этот момент deus ex machina (которому так привольно в театре истории) прислал добрую весть: в порту Гуаякиля на рейде спокойно стоял с грузом скота и ожидал рейса в Сальвадор корабль под названием «Ирис». Эррера осмотрел его и выяснил самую главную техническую характеристику: владелец, «Бенхамин Блум и компания», выставил его на продажу. Без промедления генерал дал партнерам честное слово, подписал обязательство заключить договор купли-продажи по прибытии в Сальвадор и обмыл сделку стаканом агуапанелы с лимоном, в то время как капитан-сальвадорец и его первый помощник праздновали ромом. В начале октября поделенный пополам между юными повстанцами и коровами, у которых все четыре отдела желудка словно сговорились страдать от неостановимой диареи, «Ирис» отплыл из Гуаякиля.

Нас в особенности интересует один солдат: камера наезжает, с трудом обходит коровьи спины, проплывает под мягким веснушчатым выменем, уворачивается от предательского удара хвостом и в сером свете (и окружении коровьих лепешек) показывает нам непорочное робкое лицо некоего Анатолио Кальдерона.

Анатолио встретил девятнадцатый день рождения среди коров, пока корабль шел вдоль побережья близ города Тумако, но из застенчивости никому не сказал, что он нынче именинник. Он родился на асьенде в Сипакире у индейской служанки, умершей при родах, и хозяина, дона Фелипе де Ру, буржуа-бунтаря и социалиста-дилетанта. Дон Фелипе продал семейные земли и уехал в Париж до того, как его незаконнорожденный сын достиг совершеннолетия, но оставил ему достаточно средств на получение любого образования в любом университете страны. Анатолио записался в университет Экстернадо на факультет права, хотя в глубине души предпочел бы изучать литературу в Росарио и пойти по стопам Хулио Флореса, божественного поэта. Когда генерал Эррера после победы в Пералонсо был проездом в Боготе, где его встречали как героя либеральной молодежи, Анатолио вместе со сверстниками, полными патриотического пыла и всяких подобных вещей, висел на окнах Экстернадо. Он помахал генералу, и генерал выбрал его среди прочих студентов, чтобы помахать в ответ (по крайней мере, Анатолио так показалось). После парада Анатолио спустился на улицу и нашел на мостовой подкову, слетевшую с копыта либерального скакуна. Находка показалась ему добрым предзнаменованием. Он очистил подкову от земли и сухого навоза и сунул в карман.

Но война не всегда так упорядочена, как нам представляется по рассказам о ней, и тогда юный Анатолио не попал в повстанческие войска генерала Эрреры. Он продолжал учиться, намереваясь изменить страну при помощи тех же законов, что использовали консерваторы, желая ее растоптать. Однако 31 июля 1900 года один из этих консерваторов явился пред очи почти уже девяностолетнего дона Мануэля Санклементе и заявил ему (грубее, чем передаю я): никчемному старику не место у кормила нации, а потому он смещен с престола Боливара. Государственный переворот занял всего несколько часов, а еще до конца недели шесть студентов-юристов покинули университет, уложили котомки и уехали из города на поиски первого либерального батальона, готового принять их в свои ряды. Из этих шести трое погибли в битве при Попаяне, один попал в плен и был препровожден в исправительную тюрьму департамента Кундинамарка, более известную как «Боготинский панопиткум», а двое сбежали на юг, обогнули вулкан Галерас, чтобы не столкнуться с отрядами консерваторов, и добрались до Эквадора. Одним из этих двоих был Анатолио. После стольких месяцев блужданий по полям войны всей клади у него оставалось – отполированная подкова, кожаная фляжка и книга Хулио Флореса с коричневой обложкой, пропитанной потом ладоней. В день, когда командующий батальоном Каука полковник Клодомиро Ариас сообщил солдатам, что батальон вливается в армию генерала Бенхамина Эрреры, Анатолио перечитывал стихотворение под названием «Все настигает нас поздно»:

И слава, удачи личина,

лишь на могилах пляшет.

Всё настигает нас поздно… Даже кончина!

Вдруг у него засвербело в глазах. Он снова вчитался в эти строки, понял, что хочет плакать, и озадаченно спросил себя: не случилось ли страшное? Не превратила ли его война в труса? Через несколько дней, прячась среди коров на «Ирисе», чтобы кто-нибудь – старший сержант Латорре, например, – не уловил страх в его глазах, Анатолио подумал о матери, проклял тот миг, когда его дернуло присоединиться к повстанческим войскам, и ему отчаянно захотелось домой и поесть горячего. Но вместо дома он сидел на корабле, вдыхал пары навоза и соленую влагу Тихого океана и умирал от страха перед тем, что его ждало в Панаме.

«Ирис» прибыл в Сальвадор 20 октября. Генерал Эррера встретился в Акахутле с владельцами судна и подписал уже окончательный договор купли-продажи, все равно походивший на договор займа: если либералы выиграют войну, их правительство выплатит «Блуму и компании» шестнадцать тысяч фунтов стерлингов; если проиграют – утрата корабля будет рассматриваться как «риск, связанный с войной». Железно соблюдая порядок – сперва коровы, потом солдаты, а за ними уж экипаж, – генерал Эррера вывел всех с судна и, взобравшись на деревянный ящик, чтобы публике было лучше слышно, провел церемонию крещения. Отныне «Ирис» назывался «Адмирал Падилья». Анатолио отметил этот факт, но также отметил, что бояться не перестал. Он поразмыслил над судьбой Хосе Пруденсио Падильи, индейца гуахиро, геройски погибшего за независимость Колумбии, и пришел к выводу, что сам не желает геройски погибать ни за что на свете, что ему не интересны посмертные почести и уж тем более ему не хочется, чтобы какой-то полусумасшедший вояка называл его именем корабль. В декабре, зайдя предварительно в Тумако за полуторатысячным контингентном, ста пятнадцатью ящиками боеприпасов и девятьюстами девяноста семью снарядами для носового орудия, «Адмирал Падилья» прибыл в Панаму. Было Рождество, стояла сухая приятная жара. Солдаты не успели сойти на берег, как пришло известие: по всему Перешейку либеральные войска разбиты в пух и прах. Пока на палубе возносили молитву, Анатолио по-прежнему прятался во чреве корабля и плакал от страха.

С прибытием на Перешеек войск Эрреры война начала принимать иной оборот. Под командованием полковника Клодомиро Ариаса Анатолио участвовал во взятии Тоноси, высаживался в Антоне и помогал силам индейца Викториано Лоренсо при осаде Ла-Негриты, но во всех этих местах не переставал подумывать о дезертирстве. Принимал участие он и в битве при Агуадульсе: в ночь полнолуния, пока либеральные войска генерала Белисарио Порраса брали гору Вихия и рвались к Покри, люди Викториано Лоренсо теснили батальоны консерваторов, удерживавшие город, а именно батальон Санчеса и батальон Фариаса. К следующему полудню враг уже начал присылать эмиссаров, просить перемирия, чтобы похоронить погибших, и пытаться капитулировать наименее позорным образом. Анатолио был свидетелем того исторического дня, когда чаша весов, казалось, склонилась на сторону повстанцев и они на пару часов поверили в химеру своего окончательного триумфа. Батальон Каука потерял восемьдесят девять человек, и Анатолио сам занимался несколькими трупами, но запомнил на всю жизнь не их, а то, что почуял на стороне консерваторов: запах жареного мяса, наполнивший округу, когда фельдшер батальона Фариас начал сжигать одно за другим сто шестьдесят семь консерваторских тел, которые предпочел не захоранивать.

Запах не оставлял его во все время броска до города Панама, следующей цели сил Эрреры. Скоро ему стало казаться, что и страницы томика Хулио Флореса пропитаны смрадом консерваторского праха, и если ему попадалась строка вроде: «О, почему же я дышу тобой?», воздух немедленно наполнялся горящими сжигаемыми нервами, мышцами, жиром. Но батальон невозмутимо шел вперед: никто не догадывался, в каком аду пребывает Анатолио, никто не смотрел ему в глаза и потому не улавливал страха в них. Меньше чем в пятидесяти километрах от города Панама полковник Клодомиро Ариас разделил батальон: часть отправлялась с ним к столице, где должна была разбить лагерь на разумном расстоянии и ожидать подкрепления, которое «Адмирал Падилья» в свою очередь должен был обеспечить к востоку от Чаме, а часть, включая Анатолио, шла дальше на север под началом сержанта Латорре. Их задача состояла в том, чтобы выйти к железной дороге у Лас-Каскадас и охранять ее от всех попыток застопорить сообщение поездов. Генерал Эррера хотел ясно дать понять морским пехотинцам, маячившим, словно призраки, на своих пароходах («Айова» на рейде у города Панама, «Мариэтта» на рейде у Колона): высаживаться не нужно, либеральная армия сама в состоянии гарантировать, что железная дорога и канал не пострадают. Анатолио, участник этого смирительного плана, разбил палатку в месте, выбранном сержантом Латорре. Ночью он проснулся от троекратного грохота. Часовой спутал мечущегося в темноте дикого кота с нападением консерваторов и трижды выстрелил в воздух. Тревога оказалась ложной, но Анатолио, сидящий на своем единственном одеяле, почувствовал новое тепло между ног и понял, что обмочился. К тому времени, как лагерь угомонился и соседи по палатке уснули, он завернул в грязную рубашку подкову и Хулио Флореса и под покровом ночи совершил то, что уже давно следовало совершить. Прежде чем в густых кронах начали просыпаться птицы, Анатолио стал дезертиром.

В те дни генерал Эррера получил первые вести о расстрелах. Министр обороны Аристидес Фернандес приказал казнить Томаса Лоусона, Хуана Видаля, Бенхамина Маньоску и еще четырнадцать генералов-повстанцев. Но это было не все: на «Адмирале Падилье» и в лагере близ Агуадульсе ставка либералов получила циркуляр, разосланный министром всем военачальникам, алькальдам и губернаторам, верным режиму, и содержавший приказ расстреливать без суда всякого либерала, пойманного вооруженным. Анатолио об этом уже не узнал: он углубился в сельву и спустился с Центральной Кордильеры, разводя короткие костры для отпугивания змей и москитов, поедая обезьян, подстреленных из табельной винтовки, и угрожая ею же индейцам из Ла-Чорреры, чтобы раздобыть вареный маниок или кокосовое молоко.

Война, к великому сожалению дезертиров, продолжалась. В городе Панама все говорили о письме, отправленном генералом Эррера губернатору провинции: там он в очередной раз жаловался на «обращение с пленными либералами», которых «не только пытали физически, но и попирали их достоинство и дух»; но Анатолио не узнал ни о письме, ни о презрении, с которым губернатор провинции переслал его Аристидесу Фернандесу, ни об ответе министра, состоявшем в семи расстрелах на той же площади, где некогда располагались конторы Всеобщей компании и до сих пор стоял «Гранд-отель», превращенный в штаб-квартиру консерваторов и импровизированную темницу. Словно первооткрыватель (словно Стэнли, проникающий вглубь Конго), Анатолио набрел на озеро Гатун. Он пошел вдоль берега, смутно догадываясь, что так выйдет к Атлантическому океану, но вскоре понял, что, если он хочет попасть туда до конца месяца, придется садиться на поезд. Он вбил себе в затуманенную призраками трусости голову, что в Колоне, этой карибской Гоморре, найдет судно, готовое вывезти его из страны, найдет капитана, готового отвести глаза, когда Анатолио сойдет на берег в Кингстоне или на Мартинике, в Гаване или Пуэрто-Кабельо и наконец начнет новую жизнь подальше от войны, на которой самые обычные мужчины – добрые сыновья, добрые отцы, добрые друзья – доходят до того, что мочатся в штаны. В колонском порту, думал он, никто ни на кого не обращает внимания, и его тоже никто не заметит, требуется лишь толика везения. Главное – туда добраться и найти пароход или парусник, неважно – с каким грузом и под каким флагом.

Колон вот уже почти год находился в руках консерваторов. После поражений в Сан-Пабло и Буэна-Висте либеральные батальоны генерала Де ла Росы сильно поредели, и город остался без защиты. Когда в водах бухты появилась канонерка «Просперо Пинсон» с вражескими силами на борту, Де ла Роса понял, что проиграл. Командовавший канонеркой генерал Игнасио Фольяко пригрозил обстрелять город, а также французское поселение «Кристоф Коломб» – последнее представляло собой самую легкую мишень. Де ла Роса на угрозы не поддался. «С моей стороны ни одного выстрела не будет, – передал он врагу. – Сами решайте, с каким лицом вы войдете в расстрелянный вами город». Но прежде чем Фольяко успел воплотить свою угрозу в жизнь, Де ла Росе нанесли визит четыре капитана – два американца, англичанин и француз, – взявшие на себя роль посредников с тем, чтобы избежать возможного урона для железной дороги. У них имелось предложение, и Де ла Роса его принял. Английский крейсер «Трибюн» стал местом переговоров Де ла Росы и Фольяко, а через пять дней на «Мариэтте» Де ла Роса встретился уже с генералом Альбаном, командующим силами консерваторов на Перешейке и получившим красноречивое прозвище «Бешеный». В присутствии капитана судна Фрэнсиса Делано, а также капитана «Айовы» Томаса Перри, генерал Де ла Роса подписал акт капитуляции. Еще до заката отряд с «Просперо Пинсона» высадился в колонском порту, занял мэрию и распространил консерваторские листовки. В этот оккупированный город и направлялся одиннадцать месяцев спустя Анатолио Кальдерон.

До путей он добрался незадолго до полуночи. Между Ла-Чоррерой и первым мостом над водами Гатуна набрел на деревушку из десяти лачуг, чьи соломенные крыши почти что касались травы, и там, прицелившись из винтовки в лицо какой-то женщине, заставил ее мужа (надо было полагать, что мужа) отдать ему хлопковую рубашку, составлявшую, по-видимому, все имущество бедняги. Рубашку он надел вместо форменной солдатской куртки на девяти пуговицах. После чего дождался утреннего поезда перед мостом, прячась за остовом брошенной землечерпалки. Завидев поезд, он побежал, ловко запрыгнул в последний товарный вагон и немедленно выбросил в воду фетровую шляпу, которая могла его выдать. Лежа на спине, на трехстах гроздьях бананов, Анатолио видел, как перед его взором проплывает небо Перешейка, вездесущие ветки гуацум, кроны кокоболо, полные разноцветных птиц, и теплый ветер ясного дня трепал его гладкие волосы и забирался под рубашку, и дружеское постукивание состава убаюкивало, а не пугало, и на протяжении всех трех часов пути он чувствовал такое спокойствие, так неожиданно расслабился, что уснул и ненадолго забыл об уколах страха. Разбудил его скрип вагонов: поезд поворачивал. Останавливаемся, подумал он, куда-то приехали. Он выглянул поверх бортика, и от лучезарного пейзажа бухты, от сияния полуденного солнца над водами Карибского моря у него заболели глаза, но в то же время его на миг захлестнуло счастьем. Анатолио схватил свой узелок, с трудом вскарабкался по мятым бананам и прыгнул. При падении по инерции покатился кубарем, поранился подковой, разодрал рубашку мелкими камнями и всадил занозу в большой палец левой руки, но все это его не огорчило, поскольку он наконец добрался до места назначения. Теперь оставалось только найти, где переночевать, а утром, как полноправный пассажир или заяц, он начнет новую жизнь.

Он находился на склонах горы Маунт-Хоуп, совсем близко (хотя этого, скорее всего, не знал) от четырех тысяч могил, где лежали рабочие, умершие в первые дни строительства железной дороги, почти полувеком ранее. Анатолио собирался дождаться темноты, чтобы пойти в город, но шестичасовые москиты заставили его передумать. В наступавших сумерках он уже направлялся к северу; по правую руку от него лежали остатки французского канала, по левую – бухта Лимон. Вокруг лежали сплошные пустыри, и Анатолио был уверен, что никто его здесь не увидит, потому что ни один консерватор не сунется в эти места – от долгих дождей на них наползла земля, некогда вырытая из котлована, – без особого приказа. После долгих часов пути сапоги его начали пованивать, и болотистая местность дела не улучшала. Срочно нужно было найти сухой пятачок, чтобы снять сапоги и вычистить их изнутри тряпкой, потому что между пораженных грибком пальцев ног у него уже чесалось. Рубашка пахла бананами и мхом, по́том бывшего владельца и мокрой землей, по которой прокатился Анатолио. Черно-серые клетчатые штаны, предмет насмешек однополчан, начинали невыносимо смердеть мочой, будто принадлежали буйному коту, а не бедному описавшемуся студенту. Анатолио отвлекся на невероятное богатство собственных запахов и вдруг увидел, что окружен темными домами.

Первым его порывом было заскочить на ближайшее крыльцо и спрятаться под сваями, но тут он понял, что место (похожее на район Колона, только ведь Колон лежал дальше к северу) заброшенное. Он вытянулся в полный рост и беззаботно зашагал по единственной грязной улице, выбрал наугад дом и проник внутрь. В темноте обошел его, хлопая по стенам, не нашел ни еды, ни воды, ни одеял, ни одежды, зато услышал какое-то движение на дощатом полу – возможно, мимо пробегала крыса, – и в голове тут же зароились мысли о змеях или скорпионах, которые могли укусить его, если он пристроится тут поспать. И тогда, выйдя на улицу, он увидел свет в окошке, домов за десять. Он поднял голову: да, вот столбы, вот провода – невероятно, но электричество все еще работает. Анатолио насторожился, но и почувствовал облегчение. По крайней мере один дом обитаемый. Он покрепче ухватил винтовку. Поднялся на крыльцо. Там висел гамак, а входная дверь была открыта. Он отодвинул москитную сетку. Увидел роскошную мебель, полку с книгами и стопкой газет, застекленный шкаф, полный чистых бокалов, и услышал два женских голоса, перемежаемых позвякиванием тонкой посуды. По ним он дошел до кухни и понял, что ошибся: женщина была всего одна (белая, но одетая как негритянка), и она пела на непонятном языке. При виде него она выпустила из рук горшок, в котором тушилось жаркое, называемое в Панаме «вдовец», и Анатолио забрызгало выплеснувшейся рыбой, картошкой, овощами. Но сама женщина не двинулась с места: она смотрела на него черными глазами и не произносила ни слова. Анатолио объяснил, что не хочет причинять ей вреда, но ему нужно переночевать в ее доме, а еще нужна одежда, еда и все имеющиеся деньги. Она кивнула, будто прекрасно понимала его нужды, и все вроде бы шло хорошо, пока Анатолио не отвел на секунду взгляд, и тут она подхватила обеими руками юбку, открыв на миг бледные икры, и бросилась к двери. Анатолио ощутил мимолетную жалость, но подумал, что в случае поимки его так и так расстреляют. Он поднял винтовку, выстрелил; пуля пробила женщине спину на уровне печени и влетела в застекленный шкаф в гостиной.

Анатолио не был знаком с местностью и не мог знать, что заброшенные (все, кроме одного) дома квартала «Кристоф Коломб» находятся всего в ста шагах от порта, что на рейде стоят пять военных кораблей под четырьмя разными флагами, в том числе «Просперо Пинсон», а на пристани, естественно, дежурит патруль: тридцать консерваторов из Гренадерского батальона и батальона Момпокс. Все они, как один, прекрасно услышали выстрел. Следуя приказу старшего сержанта Хильберто Дурана Саласара, они разделились на две группы, вошли в «Кристоф Коломб», рассеялись, быстро заметили единственное горящее окошко на единственной улице и слетелись к нему, как эскадрон мотыльков. Не успели они окружить дом, как одно из окон открылось, и в нем замаячил силуэт вооруженного человека. Тогда одни открыли огонь по боковому фасаду, а другие, сбив москитную сетку и тоже стреляя как попало, ворвались внутрь и ранили противника в обе ноги, но не убили. Его выволокли на улицу, туда, где много лет назад сожгли на костре пожитки инженера, умершего от желтой лихорадки, усадили на стул, вытащенный из того же дома, на бархатную диванную подушку, и связали руки, сведенные за плетеной спинкой. Назначили расстрельную команду, старший сержант отдал приказ, и команда его выполнила. Потом один солдат обнаружил в доме другое тело, женское, и тоже вытащил на улицу, где его и оставили, чтобы никому было неповадно давать приют либералам и уж тем более трусам. И в таком виде, прислоненную, словно кукла, к стулу, всю в крови расстрелянного дезертира, нашли Шарлотту мы с Элоисой, когда вернулись из Колона, где смотрели выступление гаитянского огнеглотателя, негра с выпученными глазами, который утверждал, что от ожогов его защищают духи.

VIII

Урок великих событий

У боли нет истории, точнее, боль вне истории, потому что она помещает жертву в параллельную реальность, где больше ничего не существует. У боли нет политических приверженностей: она не консерватор, не либерал, не католик, не федералист, не масон. Боль стирает все. Как я сказал, ничто больше не существует, и для меня в те дни, могу утверждать без преувеличения, ничто не существовало: только образ этой тряпичной женщины, этой пустой, сломанной изнутри куклы; он начал преследовать меня по ночам. Я не могу назвать ее Шарлоттой, не могу, потому что это была не Шарлотта, Шарлотта ушла из прошитого пулей тела. Я начал бояться: и чего-то определенного (войск, которые однажды явятся довершить начатое и убьют мою дочь), и чего-то абстрактного, неосязаемого (темноты и звуков, которые могла произвести крыса или упавшее с дерева по соседству манго, но моему затравленному воображению рисовались люди в форме, сжимавшие в руках винтовки). Я перестал спать. Ночами я слышал, как в своей комнате плачет Элоиса, но оставил ее на милость слез, на милость собственной обескураженной боли; я отказался ее утешать. Не было ничего проще, чем сделать десять шагов, подойти к ее кровати, обнять и зарыдать вместе с ней, но я этого не сделал. Мы остались одни, вдруг почувствовали себя необратимо одинокими. Не было ничего проще, чем утолить свое одиночество, утешая дочь. Но я этого не сделал: я оставил ее одну, чтобы она сама поняла, что означает насильственная смерть любимого человека, эта черная дыра, отворяющаяся в мире. Какие у меня могут быть оправдания? Я боялся, что Элоиса попросит объяснений, а я не сумею их дать.

– Идет война, – сказал бы я, осознавая всю недостаточность и бесполезность этого ответа, – а на войне такое случается.

Разумеется, меня самого не убеждало это объяснение. В каком-то смысле я верил, что если и дальше буду отказывать дочери в легком утешении, и дальше буду избегать ее общества (и, может, даже невольной опеки), то пойму, кто так зло пошутил над нами, и однажды на пороге появится этот самый весельчак, расскажет, где скрывается Шарлотта, и выразит сожаление, что его жестокий розыгрыш пошел не по плану.

В ту пору я начал ходить ночами в порт, иногда до контор Всеобщей компании, иногда до ее склада, откуда меня бы выгнали выстрелами, если бы заметили. Тогдашний ночной Колон был холодным синим городом: бродя по нему в одиночестве, бросая вызов гласному или негласному, в зависимости от даты, комендантскому часу и прочим обстоятельствам войны, гражданский (пусть даже потерянный и отчаявшийся) подвергал себя бесчисленным рискам. Я слишком трусил, чтобы всерьез прислушаться к беспорядочным мыслям о самоубийстве в своей усталой голове, но могу признаться, что несколько раз воображал, как с голой грудью и ножом наперевес бросаюсь на солдат батальона Момпокс, вопя: «Да здравствует Либеральная партия!» и тем самым вынуждаю их застрелить меня или проткнуть штыками. Ничего такого я, разумеется, не сделал: верхом моего ночного безумия стали вылазки в колонские переулки, куда, по легенде, наведывалась Вдова с канала, и однажды я в самом деле увидел, как Шарлотта заворачивает за угол в компании африканца в шляпе, и мчался вдогонку за призраком, пока не заметил, что потерял на мостовой ботинок и из ссадины на пятке идет кровь.

Я изменился. Боль меняет нас, она проводник незаметных, но страшных расстройств. Исполнившись за несколько недель доверия к ночи, я позволил себе экзотическую выходку: стал наведываться в бордели для европейцев и время от времени использовать тамошних женщин (сорокалетних ветеранш времен Лессепса и изредка наследниц этих ветеранш, девочек с фамилиями вроде Мишо или Анрьон, не знавших, кто такой Наполеон Бонапарт и отчего французский канал провалился). Потом, дома, где Шарлотта продолжала жить тысячами фантасмагорических способов, например в своей одежде, которую начала носить Элоиса, или в хорошо заметном, если подойти поближе, отверстии от пули в стеклянной дверце шкафа, на меня наваливалось что-то, что можно назвать только стыдом. Я не мог посмотреть в глаза Элоисе, а она, вследствие остатков уважения, которые питала ко мне, не могла задать ни единого вопроса из тех, что (это было заметно) норовили слететь у нее с языка. Я чувствовал, что мои поступки убивают нашу взаимную любовь, что мое поведение обрушивает соединяющие нас мосты. Но я это принял. Жизнь приучила меня к мысли о случайных жертвах. Случайной жертвой была Шарлотта. И случайной же жертвой были отношения с дочерью. Идет война, думал я. На войне такое случается.

Я свалил на войну наше отдаление, пропасть, разверзшуюся между нами, как между берегами какого-нибудь библейского моря. Школу возмутительно часто отменяли, и у Элоисы, научившейся справляться с отсутствием матери гораздо лучше, чем я, появилось много свободного времени, которым она начала наслаждаться без моего участия. Она не посвящала меня в свою жизнь (я не виню ее: моя печаль, бездонный колодец, отталкивала); точнее, ее жизнь текла по руслу, которого я не понимал. В редкие моменты ясности ума – ночи, проведенные в горе и страхе, могут быть чреваты открытиями – я начинал замечать: что-то кроме боли от смерти Шарлотты вступило в игру. Но у меня не получалось дать этому чему-то имя. Я был слишком занят воспоминаниями о своем растоптанном счастье, попытками принять ужасающую действительность, побороть ночную тоску и одиночество, и не мог дать этому имя. И тогда я подметил: длинными колонскими ночами, пока я, потный и затхлый, бродил по улицам, недавно видевшим меня элегантным и надушенным, имена исчезали. С бессонницей потихоньку наползало беспамятство: я забывал помыться, забывал почистить зубы и вспоминал (то есть вспоминал, что забыл), когда было уже слишком поздно – китаец из мясной лавки, солдат-гринго на вокзале, продавец сахарного тростника, ставивший лоток на пляже к воскресному рынку, машинально подносили руку к лицу, когда я с ними здоровался, или отступали на шаг, словно отброшенные вонью из моего рта… Я жил вне собственного сознания, но и вне осязаемого мира вокруг; я переживал свое вдовство как изгнанник, не понимающий, откуда его выгнали и куда запрещают вернуться. В лучшие дни меня озаряло: если я забываю элементарные правила человеческого общежития, значит, и безутешное горе тоже может кануть в забвение.

Вот так Горгона Политики вторглась в дом Альтамирано-Мадинье. Так История, воплотившаяся в частной судьбе напуганного и растерянного солдатика, смела мои претензии на нейтралитет, мои попытки удалиться, мою намеренную апатию. Урок, преподнесенный мне Великими Событиями, был ясным и быстрым: «Ты не уйдешь, – сказали они, – убежать не получится». Это была самая настоящая демонстрация силы: Горгона рушила не только мои иллюзорные планы на уютное счастье, но и планы моей страны. Я мог бы долго распространяться о растерянности и безутешности тех дней, о печали на лице Элоисы, когда она смотрела на меня, о моем безразличии к этой печали. Говорили ли мы о том, что идем ко дну? Я, по крайней мере, тонул безвозвратно. Но теперь, после болезненных уроков, преподнесенных мне и Горгоной, и Ангелом, какой смысл вспоминать о таких банальностях? Какой смысл рассказывать о моей боли и боли моей дочери, об аполитичном плаче по ночам, о навалившемся на меня одиночестве-вне-истории, тяжелом, как намокшая руана? Смерть Шарлотты – моего спасательного круга, моего последнего оплота – от рук Тысячедневной войны была словно меморандум, которым кто-то напоминал мне, что иерархию следует соблюдать. То ли Ангел, то ли Горгона давали мне понять, что по сравнению с Республикой Колумбия и ее невзгодами моя ничтожная жизнь – крупица соли, легкомысленное мелкое дело, рассказ идиота, полный шума и прочего. Кто-то призывал меня к порядку, чтобы я осознал наконец: в Колумбии происходят вещи поважнее моего несостоявшегося счастья.

Истинно колумбийский парадокс: после блестящей кампании, в ходе которой ему удалось отвоевать почти весь Панамский перешеек, генерал-повстанец Бенхамин Эррера вдруг оказался вынужден подписать договор о мире, и согласно этому договору его армия и партия проигрывали, с какой стороны ни посмотри. Что случилось? Я вспомнил о словах, сказанных мне отцом в 1885 году, когда Колон выгорел дотла и едва не был стерт с лица земли войной, а недостроенный канал остался невредим. Я тогда заметил, что нам повезло, а он возразил: нас спасло не везение, а корабли гринго. Тысячедневная война была выдающейся по многим причинам (например, сто тысяч погибших, полное опустошение государственной казны или тот факт, что половина колумбийцев в ходе нее подверглась унижению, а вторая половина научилась унижать), и одной из причин являлось незаметное, но в конечном итоге решающее обстоятельство. Выразимся яснее: главная особенность Тысячедневной войны (на самом деле она продлилась тысячу сто двадцать восемь дней) состояла в том, что ход ее с начала и до конца определялся внутри иностранных судов. Генералы Фольяко и Де ла Роса договаривались не на «Просперо Пинсоне», а на английском «Трибюн»; генералы Фольяко и Альбан вели переговоры не на «Картахене», приплывшей в те дни в Колон, а на американской «Мариэтте». После капитуляции шизофренического города где происходил обмен пленными? Не на «Адмирале Падилье», а на «Филадельфии». И last but not least[36]: после нескольких мирных предложений, сделанных Бенхамином Эррерой и его панамскими соратниками, после категорического отказа упрямого консервативного правительства принять все эти предложения – где поставили стол переговоров, приведших к миру, где подписали бумажку, покончившую с тысячей ста двадцатью восемью днями беспощадной бойни? Не на либеральной «Кауке», не на консерваторской «Бояке», а на «Висконсине», который не являлся либералом или консерватором, а являлся чем-то гораздо большим… Нас, колумбийцев, вели за ручку старшие братья, Взрослые Страны. Нашу судьбу определяли за игорными столами в чужих нам домах. Господа присяжные читатели, на тех партиях в покер, где решались главные вопросы нашей истории, мы, колумбийцы, присутствовали лишь как каменные гости.

Двадцать первое ноября 1902 года. Есть знаменитая открытка, выпущенная в честь этой злополучной даты (всем нам досталась такая в наследство от отцов или дедов, победителей или побежденных; у каждого колумбийца есть это memento mori в национальном масштабе). Моя отпечатана в панамской фотостудии «Мадуро и сыновья» и имеет 14 сантиметров в длину и 10 в ширину. У нижнего края красными буквами значатся имена изображенных. Слева направо, от консерваторов к либералам: генерал Виктор Саласар, генерал Альфредо Васкес Гобо, доктор Эусебио Моралес, генерал Лукас Кабальеро, генерал Бенхамин Эррера. И тут мы, те, у кого есть открытка, понимаем, что среди фигур – усатых консерваторов, бородатых прочих – заметно чье-то отсутствие, пустое место в центре картинки. Там нет адмирала Сайласа Кейси, человека, который на себе вывез договор, подписанный на «Висконсине», человека, убедившего правых встретиться с левыми. Его там нет. И все же его северное присутствие ощущается в каждом уголке пожелтевшего изображения, в каждой его серебряной клетке. Темная, слегка барочного вида скатерть, которой застелен стол, – собственность Сайласа Кейси; на столе нарочито небрежно разбросаны листы договора, который навсегда изменит смысл того, что означает быть колумбийцем, и это Сайлас Кейси так разложил их за пару минут до снимка. А теперь я сосредоточусь на самой сцене. Генерал Эррера стоит поодаль от стола, как ребенок, которого старшие не берут в игру; генерал Кабальеро от либералов подписывает бумагу. И тут я восклицаю: подайте мне синематограф! Ибо мне нужно влететь через иллюминатор «Висконсина», зависнуть над столом, покрытым барочной скатертью, и прочесть преамбулу, в которой генералы, застывшие с каменными лицами, утверждают, что собрались, дабы «положить конец кровопролитию», «способствовать установлению мира» и в особенности «позволить Республике Колумбия успешно завершить прерванные переговоры о Панамском канале».

Четыре слова, господа присяжные читатели, всего четыре слова. Прерванные. Переговоры. Панамский. Канал. На бумаге они, разумеется, выглядят безобидно, но в них заключена новенькая, с иголочки, бомба с таким зарядом нитроглицерина, что от нее не скроешься. В 1902 году, пока Хосе Альтамирано, незаметный человечек без всякого исторического значения, отчаянно сражался, чтобы вернуть себе свою маленькую жизнь, пока обычный отец обычной дочери пытался вброд перейти реку дерьма, в которую превратилось его вдовство (и сиротство его ребенка), переговоры, шедшие между США и Республикой Колумбия успели подорвать здоровье двух послов в Вашингтоне. Сперва моя страна поручила процесс Карлосу Мартинесу Сильве, и через несколько месяцев его, ни на йоту не продвинувшегося, сняли с должности. К тому времени он побледнел, постарел, поседел и находился в состоянии такого физического и душевного истощения, что до последнего своего часа отказывался разговаривать. Заменил его Хосе Висенте Конча, бывший министр обороны, человек, тонкостью не отличавшийся, скорее кондовый. К переговорам он подошел с железной волей, но за пару месяцев потерпел сокрушительное поражение: вследствие нервного возбуждения у Кончи случился сильнейший приступ прямо перед возвращением в Боготу, и администрация нью-йоркского порта была вынуждена надеть на него смирительную рубашку, пока он во весь голос выкрикивал никому не понятные слова: «Суверенитет! Империя! Колониализм!» Вскоре он скончался в своей постели в Боготе, совершенно больной. Он бредил и время от времени изрыгал проклятья на незнакомых ему языках (незнание языков как раз и мешало ему сильнее всего в качестве международного переговорщика). Его супруга рассказывала, что в последние дни он только и делал, что обсуждал статьи и условия договора Мальярино – Бидлэка 1846 года с невидимым собеседником – иногда президентом Рузвельтом, а иногда безымянным человеком, которого Конча в бреду называл «Начальник», но кто это был, так навсегда и осталось неизвестным.

– Суверенитет! – кричал несчастный Конча, и никто его не понимал. – Колониализм!

Двадцать третьего ноября, когда на договоре с «Висконсина» еще чернила не успели просохнуть, в игру включился поверенный в делах колумбийской дипломатической миссии в Вашингтоне Томас Эрран, вошедший в историю как последний из переговорщиков. И пока в карибской Америке мы с Элоисой невероятными усилиями начинали прозревать выход из лабиринтов печали, в студеной Америке Северной дон Томас Эрран, меланхоличный и замкнутый шестидесятилетний мужчина, который свободно владел четырьмя языками, но был одинаково нерешителен на всех них, начинал прозревать выход из лабиринтов договора. Рождественские праздники в Колоне прошли тревожно: для панамцев подписание договора было вопросом жизни и смерти, и в последние дни 1902 года, когда еще не починили телеграфные провода, поврежденные войной, я частенько вставал в шесть утра (я начал терять сон), шел в порт и там заставал целые толпы, ожидавшие первых пароходов с грузом американских газет (французские больше никого не интересовали). Погода стояла особенно сухая и знойная, и с первыми петухами жара гнала меня из постели. Утренний ритуал состоял из чашки кофе, ложки хинина и ледяного душа – с помощью всего этого я пытался заговорить ночных бесов, назойливый образ мертвой Шарлотты, сидящей рядом с расстрелянным дезертиром, воспоминание о том, как ужасающе молчала Элоиса, увидев мать, воспоминание о том, как она сжимала мою руку, плакала и дрожала, воспоминание о… Дорогой читатель: этот приватный ритуал не всегда срабатывал. Тогда я прибегал к крайнему средству – виски, и часто первые колики страха утихали с первым обжигающим нёбо глотком спиртного.

В январе на улицах Колона началось празднование. После сомнений и недомолвок, после бесплодных метаний туда-сюда госсекретарь США Джон Хэй выставил ультиматум, больше похожий на высказывание свирепого президента Рузвельта: «Если не подпишут прямо сейчас, канал будет строиться в Никарагуа». Из Боготы пришло срочное распоряжение. Двое суток спустя, под покровом ночи, Томас Эрран укрыл лицо черным суконным плащом и навстречу пронизывающему зимнему ветру двинулся к дому Хэя. Договор был подписан в первые пятнадцать минут визита, между двумя рюмками бренди. Всеобщая компания продавала США все права и концессии, касавшиеся строительных работ. Колумбия гарантировала США полный контроль над полосой десятикилометровой ширины, соединяющей Колон и город Панама, на срок в сто лет. За это США выплачивали десять миллионов долларов. Защиту канала осуществляла Колумбия, но, если она оказывалась к этому не способна, США сохраняли за собой право вмешаться…

И так далее. И так далее. И так далее.

Через три дня газеты с этой новостью были встречены так, будто на Перешеек вернулись времена Фердинанда де Лессепса. Китайские фонарики украшали улицы, отовсюду высыпали тропические оркестры, чтобы наполнить воздух металлическим звуком тромбонов, туб и труб. Элоиса, которая в свои шестнадцать превосходила родителя умом, притащила меня на улицу Френте, где люди чокались тем, что было под рукой. Перед высокой каменной аркой контор железной дороги танцевали и размахивали флажками стран – участниц договора: да, в воздухе снова разлился патриотизм, и да, мне снова трудно дышалось. И вот, пока мы брели между конторами и спящими вагонами, Элоиса обернулась и сказала:

– Дедушке бы это понравилось.

– Тебе-то откуда знать? – пролаял я. – Ты с ним даже знакома не была.

Да, так я ответил. Это был жестокий ответ; Элоиса выдержала его не моргнув, может, потому что лучше меня понимала всю сложность моих чувств в тот момент, а может, потому что начинала смиряться с моими реакциями измучившегося вдовца. Я посмотрел на нее: она стала вылитая Шарлотта (маленькая грудь, тон голоса), и у нее хватило духа подстричься под мальчика, чтобы максимально ослабить это терзавшее меня сходство, но в тот миг я почувствовал, что между нами расстилается пустота (Дарьенская сельва) или вздымается непреодолимое препятствие (Сьерра-Невада). Она превращалась в кого-то другого: в женщину, которая колонизировала свою территорию, присваивала себе колонскую землю так, как мне, пришлому, и не снилось. Разумеется, Элоиса была права: Мигелю Альтамирано безумно понравилось бы стать очевидцем этого вечера, написать о нем, пусть бы даже никто не опубликовал, запечатлеть Великое Событие на благо грядущих поколений. Об этом я думал весь вечер, сидя в 4th of July и заливая в себя полбутылки виски в компании банкира из Сан-Франциско и его любовницы, неподалеку от статуи Колумба, где по-прежнему выступал гаитянский огнеглотатель. И пока мы возвращались домой по кромке бухты Лимон и вдалеке, словно светлячки, мерцали в черноте ночи огни кораблей, я впервые почувствовал в глубине рта горький вкус обиды.

Элоиса шла, ухватившись руками за мое плечо, как когда была маленькой; наши ноги касались той же земли, что ноги дезертира Анатолио Кальдерона, и все же ни один из нас не заговорил о несчастье, которое все еще оставалось с нами, которому суждено было никогда не покидать нас и, словно домашнему животному, ночевать в нашем доме до скончания времен. Когда мы пересекали темную улицу селения-призрака «Кристоф Коломб», все призраки моей жизни словно разом выступили мне навстречу. Я тогда не знал, как это назвать, но, взойдя на крыльцо, уже задумался о мести. Я не только не буду больше убегать от Ангела Истории и покорно удаляться от Горгоны Политики, нет, я сделаю их своими рабами: сожгу крылья одному, отрублю голову другой. Лежа в гамаке в полночь 24 января, я объявил им войну.

И пока в тропическом зное происходит вышеописанное, ближе к северу, в промозглом тумане коварного Альбиона, у Джозефа Конрада случается короткая истерика.

Его позвали в Лондон познакомиться с одним американцем (банкиром, как и мой собутыльник из 4th of July: незначительное, но оттого не менее достойное упоминания соответствие). Банкир утверждает, что он большой поклонник морских романов: цитирует по памяти начало «Каприза Олмейера» и чувствует себя близким другом «Лорда Джима», хотя роман показался ему «тяжелым и слишком плотным. Никто не упрекнул бы вас, дражайший мистер Конрад, если бы вы сделали побольше абзацев». За ужином банкир интересуется у Конрада, когда он еще напишет «что-нибудь про море», и Конрад взрывается: ему опротивело, что все видят в нем автора приключенческих книжек, этакого Жюля Верна южных морей. Он возмущается, сетует, чересчур долго распространяется о своих чувствах, но под конец дискуссии банкир, который чует нужду в деньгах, как собаки – страх, предлагает ему договор: Конрад напишет по заказу роман на морскую тему, а банкир не только заплатит, но и поспособствует публикации в Harper’s Magazine. Конрад соглашается (истерика осталась позади), в основном потому, что у него уже и тема есть, и даже несколько страниц он написал.

Конрад переживает непростые деньки. Долгие месяцы они с Фордом Мэдоксом Фордом в четыре руки писали приключенческий, романтический и колоритный роман, главная задача которого – добыть денег (быстро, сразу), поскольку оба испытывают финансовые трудности. Но сотрудничество идет негладко: все получается медленнее, чем задумывали, и от этого между друзьями, а также их женами, возникают напряженные ситуации, мало-помалу отравляющие былую сердечность отношений. Соавторы обмениваются претензиями и извинениями, обвинениями и алиби. «Я стараюсь как могу, черт побери!» – пишет Конрад. Blackwood’s, журнал, который должен был напечатать роман, отказался от него; на рабочем столе растет стопка долговых расписок, представляющих, с точки зрения Конрада, настоящую угрозу его семье. Терзаемый виной из-за невыполненных обязательств, он чувствует, что его жена – уже вдова, а дети – сироты: они зависят от него, а он ничего не может им дать. Здоровье тоже не способствует успеху: приступы подагры учащаются, а когда они отступают, его мучит дизентерия, а когда отступает дизентерия, не дает покоя ревматизм. В довершение всего его снедает тоска по морю, и он всерьез подумывает устроиться капитаном и вернуться к прежней жизни. «Эх, дорого бы я дал сейчас за куттер и реку у Фошаня, – пишет он, – или ту восхитительную старую посудину между Мозамбикским проливом и Занзибаром!» В таких условиях предложение банкира – благодать.

Идея долго зрела у него в голове. Началось с чего-то короткого, размером с «Молодость» или, может, «Эми Фостер», но Конрад не рассчитал (или просто знал, что короткие рассказы плохо продаются), и первая задумка с течением дней и месяцев пухла – с двадцати пяти тысяч до восьмидесяти тысяч слов, с одного места действия до двух или трех, и все это еще до того, как он собственно сел писать. В упоминаемые нами дни проект новой книги исчезает из писем и разговоров Конрада. К моменту банкирского предложения автор точно знает только две вещи: в книге будет сто тысяч слов, а все главные герои будут итальянцами. Он возвращается к своему идолу – Доминику Червони, корсиканскому Улиссу, возвращается в 1876-й, год плавания по карибским портам и опыта контрабанды в Панаме, год, приведший его к (тайной, никому до сих пор неведомой) попытке самоубийства. В первых заметках Червони превратился в надсмотрщика над грузчиками, который под конец жизни работает в одном карибском порту. Зовут его Джанбат-тиста, фамилия – Ностромо. Как раз тогда Конрад читает морские мемуары некоего Бентона Уильямса и находит там историю человека, укравшего груз серебра… Эта история и образ Червони смешиваются у него в голове… Возможно, думает он, вовсе не обязательно делать Ностромо вором, возможно, обстоятельства просто привели его прямиком к добыче, и он воспользовался случаем. Но что это за обстоятельства? В каком положении должен оказаться достойный человек, чтобы умыкнуть груз серебра? Конрад не знает. Он закрывает глаза, пытается представить себе мотивы, выстроить сцены, разобраться в психологии. Не получается.

В марте 1902 года Конрад написал: «„Ностромо“ будет первоклассной книгой». Через несколько месяцев его энтузиазм поугас: «Помощи ждать неоткуда, надежды нет; остался только мой долг – пытаться и пытаться до бесконечности, не задумываясь об успехе». Однажды в приступе необычайного оптимизма, вскоре после разговора с банкиром, он берет чистый лист, ставит «1» в правом верхнем углу и заглавными буквами выводит: NOSTROMO. PART FIRST. THE ISABELS. Но ничего не происходит: слова не подбираются. Конрад быстро понимает: что-то идет не так. Он зачеркивает THE ISABELS и пишет THE SILVER OF THE MINE[37]. И тогда по объяснимым причинам образы и воспоминания – апельсиновые деревья, которые он видел в Пуэрто-Кабельо, истории о галеонах, которые слышал во время стоянки в Картахене, воды бухты Лимон, их спокойная гладь и острова Мулатки – принимаются роиться у него в голове. Вот он снова, этот момент: книга началась. Он волнует Конрада, но Конрад знает, что приятное волнение продлится недолго: вскоре другие назойливые гости сменят его за письменным столом – неуверенность языка, страдания композиции, тревоги экономики. Эта книга должна хорошо продаваться, думает Конрад, иначе его ждет банкротство.

Я потерял счет ночам, когда, словно одержимый, пытался вообразить создание романа, и иногда, признаюсь, выдумывал, будто стол Конрада снова загорелся, как когда он писал «Романтику» (или «Зеркало морей», где тут упомнить) и в пламени погибла бо́льшая часть рукописи, только на сей раз гибла история Ностромо, доброго похитителя серебра. Я закрываю глаза и представляю себе, что происходит это в Пент-Фарм, за письменным столом, принадлежавшим отцу Форда Мэдокса Форда: масляная лампа взрывается, и легко воспламеняемая бумага сгорает за секунду, а с ней и написанные каллиграфическим почерком фразы с хромающей подчас грамматикой. Еще я представляю присутствие Джесси Конрад (она входит с чашкой чая для больного) или маленького Бориса, чей невыносимый плач затрудняет и без того трудное письмо. Снова закрываю глаза. Вот Конрад сидит над листом, где много всего перечеркнуто, за несгоревшим столом, и вспоминает, что он видел в Колоне, на железной дороге, в городе Панама. Он преображает то немногое, что знает или помнит о Колумбии; точнее, преображает Колумбию в вымышленную страну, для которой можно безнаказанно выдумать историю. Ему очень нравится, куда выворачивают события в книге, основанные на далеких воспоминаниях. В те дни (9 мая) он пишет своему другу Каннингему-Грэму: «Хочу рассказать тебе о книге, занимающей меня сейчас. Трудно признаться в подобной дерзости, но действие я поместил в Южную Америку, в республику под названием Костагуана. Но герои в основном итальянцы». Конрад, мастер умело заметать следы, ни разу не упоминает Колумбию, раздираемую страстями страну, послужившую прообразом и скрывающуюся под маской Костагуаны. Немного позже он настойчиво пишет о том, какие страдания причиняет ему Колумбия/ Костагуана (8 июля): «Этот чертов Ностромо меня убивает. Все мои воспоминания о Центральной Америке куда-то ускользают». И даже: «Я просто оглянулся на 25 лет назад. Этого недостаточно pour bâtir un roman dessus[38]». Если «Ностромо» – здание, то его архитектору Конраду нужно найти нового поставщика строительных материалов. В Лондоне, на его счастье, полно костагуанцев. Возможно, придется прибегнуть к помощи этих людей, эмигрантов, как и он, изгнанников, чье место в мире подвижно и неопределенно.

По мере того, как идут дни и стопка листов на столе растет, он понимает, что история итальянского моряка Ностромо утратила курс: фундамент слабый, сюжет банальный. Наступает лето, несмелое и пресное, и Конрад хватается жадно, ненасытно читать в попытке приправить свою скудную память. Позволено ли мне пробежаться по этой литературе? Он читает морские карибские мемуары Фредерика Бентона Уильямса и сухопутные парагвайские Джорджа Фредерика Мастермана. Читает Каннингема-Грэма («Эрнандо де Сото», «Исчезнувшая Аркадия»), а Каннингем-Грэм советует, что еще почитать: «Дикие сцены в Южной Америке» Рамона Паэса и «Вниз по Ориноко на каноэ» Сантьяго Переса Трианы. Воспоминания и тексты перемешиваются: Конрад начинает путать, что он действительно пережил, а что видел в книге. Ночами, которые страшная подавленность превращает в неизмеримые черные океаны бессонницы, он пытается установить разницу, но тщетно, а днем отчаянно сражается с дьявольским английским языком. И все время задается вопросом: какая она, эта республика, чью историю он силится рассказать? Что такое Костагуана? Что такое, черт побери, Колумбия?

В первых числах сентября Конрада навещает старый враг. Подагра, проклятие аристократов, досталась ему, как и фамилия, от предков. Виноваты в этом приступе (одном из самых болезненных за все долгое время, что Конрад страдает недугом знати) создаваемая им история, тревоги, страхи, трудности, вызываемые материалом, с которым невозможно, но нужно справиться. Целых десять дней Конрад проводит в постели, совершенно разбитый болью в суставах. Он абсолютно убежден, что его правая ступня в огне, причем большой палец – эпицентр пожара. В эти десять дней он нуждается в мисс Хэллоус, самоотверженной женщине, взявшей на себя секретарские обязанности: Конрад диктует ей текст, который сам записать не в силах. Мисс Хэллоус терпит необъяснимую раздражительность этого высокомерного человека: она не знает, что слова, которые Конрад диктует ей с кровати, выставив напоказ ступни, несмотря на холодные вечера (ноги так болят, что даже вес одеяла невыносим), вызывают у него такое нервное напряжение, такую тревогу и такую подавленность, каких он раньше не ведал. «Я чувствую, что иду по дряблому канату, – пишет он в тот период. – Если пошатнусь, я пропал». С приходом осени у него появляется все более четкое ощущение, что он потерял равновесие, что канат вот-вот порвется.

И тогда он решает просить помощи.

Он пишет Каннингему-Грэму и спрашивает про Переса Триану.

Он пишет своему редактору в издательстве Хайнеманна и спрашивает про Переса Триану.

Мало-помалу мы сближаемся.

Сенат Соединенных Штатов всего за пару месяцев ратифицировал договор Эррана – Хэя; в бухту приходили новые газеты, на улицах Колона-Эспинуолла гремели новые долгие праздники, и в какой-то момент казалось, что ратификация колумбийским конгрессом, единственная недостающая формальность, произойдет автоматически. Но достаточно было отойти на шаг назад и посмотреть на факты с минимальной отстраненностью (как смотрел я из своего дома в квартале «Кристоф Коломб» – я не стану употреблять слово «цинизм», но не возражаю, если его употребят другие), чтобы увидеть на ликующих украшенных улицах, на рельсах железной дороги и стенах каждого государственного учреждения те же самые непреодолимые расхождения, что разделяли колумбийцев с тех пор, как колумбийцы себя помнили. Консерваторы безоговорочно поддерживали договор, либералы, как всегда, подливали дегтя и осмеливались высказывать странные идеи, мол, и цена слишком низкая, и срок концессии слишком большой, а самых дерзких слегка сбивало с толку, но только слегка, что на пресловутой десятикилометровой полосе действует американское законодательство.

– Суверенитет! – выкрикивал откуда-то сумасшедший старик Хосе Висенте Конча. – Колониализм!

Господа присяжные читатели, позвольте открыть вам тайну: под развеселой музыкой, под разноцветными фонариками, словом, под пьяным воодушевлением, царившем в Колоне-Гоморре, глубокие беспримесные разногласия времен Тысячастадвадцативосьмидневной войны сотрясались, словно тектонические плиты. Но, что любопытно, уловить это могли только мы, циники, те, кто получил прививку от всех видов примирения и товарищества, те, кто осмеливался молча осуждать святое слово висконсинское, только нам было откровение: война в Панаме и не думала заканчиваться. Она шла исподволь, и в какой-то момент – пророчествовал я мысленно – эта подпольная или подводная война вынырнет на поверхность, словно злой белый кит, глотнуть воздуху, найти себе пищу или убить парочку капитанов из книжек, но так или иначе последствия будут ужасающими.

Кит вынырнул в середине мая. Индеец Викториано Лоренсо, чьи партизанские отряды во время войны, где он сражался на стороне либералов, сводили консерваторов с ума, сбежал из заключения на борту парохода «Богота». До него дошли плохие новости: победители по всему Перешейку и особенно в его родных местах с нетерпением ждали, когда его станут судить за военные преступления. Лоренсо решил, что нечего сидеть сложа руки, пока готовится заведомо продажный суд, и неделю дожидался удобного случая. В пятницу вечером над Панамой разверзлись хляби небесные; Викториано Лоренсо рассудил, что лучше момента не будет: сквозь мрачную ночь, сквозь завесу воды (из тяжелых капель, от которых болит голова) бросился в воду, доплыл до порта города Панамы и нашел приют в доме генерала Доминго Гонсалеса. Но беглецом ему довелось побыть недолго: и суток не прошло, как упорные консервативные власти уже выбили дверь дома.

Викториано Лоренсо не вернулся на «Боготу»; его в цепях посадили в глухую камеру до приезда в город генерала Педро Сикарды Брисеньо, военного коменданта Панамы. Образчик необычайной эффективности со стороны генерала Сикарды: 13 мая поздно вечером было решено, что индейца Викториано Лоренсо будут судить «устным» военным трибуналом; 14-го в полдень по городу развесили соответствующие объявления, а 15-го в пять часов вечера Лоренсо был расстрелян командой из тридцати пяти человек с десяти шагов. Образчик обыкновенной подлости со стороны того же генерала: защиту поручили шестнадцатилетнему помощнику адвоката, свидетелей защиты к делу не допустили, приговор привели в исполнение без соблюдения всяких сроков, чтобы до президента не успели дойти телеграммы с просьбами о помиловании, посланные вожаками панамских отделений обоих партий. Весь этот суд отдавал (точнее, вонял) для колонских либералов чем-то давно знакомым, и тот факт, что приговор приводился в исполнение через расстрел, не помешал многим вспомнить виселицу над путями и болтающееся, все еще в шляпе, тело Педро Престана.

Панамские газеты, которым заткнул рты (вот неожиданность) консервативный режим, поначалу осторожно молчали. Но 23 июля с утра весь Колон оказался оклеен бумагой: я шагал по слякотным тропкам, почитающимся у нас за улицы, огибал грузовые причалы и фруктовые лотки на рынке, заглянул даже в госпиталь и везде видел одно и то же – на телеграфных столбах висело объявление о том, что скоро в либеральной газете El Lápiz (№ 85, специальный выпуск) выйдет статья об убийстве Викториано Лоренсо. На объявление нашлось два немедленных ответа (хоть их и не приклеивали ни к какому столбу). Государственный секретарь Аристидес Архона надиктовал резолюцию 127бис, согласно которой формулировка «убийство» по отношению к приговору военного трибунала противоречила пункту 6-му статьи 4-й законодательного акта от 26 января. Также резолюция постановляла объявить главному редактору газеты выговор, согласно пункту 1-му статьи 7-й того же законодательного акта, и в рамках выговора приостановить выход газеты до нового распоряжения, а пока суть да дело полковник Карлос Фахардо и генерал Хосе Мария Рестрепо Брисеньо, куда более расторопные, наведались в типографию Пасифико Веги, нашли там главного редактора и избили его ногами, саблями и палками, разбросали и потоптали литеры, разгромили станки и прилюдно сожгли опасные экземпляры El Lápiz (№ 85, специальный выпуск, восемь страниц). Привели приговор в исполнение.

Эта капля переполнила чашу терпения. С течением времени я все яснее понимаю, что именно тогда, тем июльским вечером, в 21:15 карта моей республики начала трещать по швам. Ведь у всех землетрясений есть эпицентр. И я нашел эпицентр интересующего нас землетрясения. Либеральные газеты, и так уже возмущенные казнью Викториано Лоренсо, очень плохо приняли агрессию военного сапога (и сабли, и палки), но все равно колонцы оказались не готовы к словам, опубликованным в El Istmeño в следующую субботу и прибывшим в город первым поездом. Я не стану передавать терпеливым читателям все содержание этого динамитного заряда; достаточно знать, что заходили авторы издалека, начинали со времени испанского владычества, когда гордое имя Колумбии «отдавалось в людских ушах несравненной славой», а Панама, которая искала «золотого будущего», не замедлила влиться в эту страну. Остальной текст (помещенный между рекламой трав для набора веса и учебника гипнотизерства) представлял собой долгое выражение раскаяния, и, спросив себя, словно обиженный любовник, достойно ли ответила Колумбия на чистое чувство Панамы, бессовестный автор, который каждым словом расширял значение понятия «безвкусица», задался и вторым вопросом: а счастлив ли Панамский перешеек, принадлежа Колумбии? «Не лучше ли отделиться и самим создать независимую и суверенную республику?» Немедленный ответ: государственный секретарь Аристидес Архона надиктовал резолюцию № 35 года от рождества Христова 1903-го, согласно которой вопросы в статье содержали «идеи, подрывающие устои национальной целостности» и нарушали пункт 1-й статьи 4-й законодательного акта № 84 того же года. В связи с чем на El Istmeño налагались соответствующие санкции, а публикация приостанавливалась на шесть месяцев. Подлежит исполнению.

Несмотря на санкции, штрафы и запреты, делать было нечего: идея осталась плавать в воздухе, как шар-зонд. В Дарьенской сельве земля – я клянусь, хоть сам не видел – разверзлась (геология подчинилась приказам политики), и Центральная Америка начала свободно дрейфовать к океану; в Колоне – клянусь с полным знанием дела – в лексикон горожан проникло новое слово… Идя по шумной и пахучей улице Френте, ты слышал, как его произносят на все лады, со всеми акцентами испанского – от картахенского до чистейшего боготинского, от кубинского до костариканского. «Отделение? – спрашивали друг у друга люди. – Независимость?» Эти слова, пока еще абстрактные, пока еще брутто, проникли и на север: через несколько недель в порт пришел пароход «Нью-Гэмпшир», а в его трюме – специальный выпуск New York World, где на внутренних страницах в длинной статье о проблеме канала содержалась среди прочих следующая бомба: «В наш город дошли сведения, что штат Панама, на территории которого находится вся зона будущего канала, готов отделиться от Колумбии и самостоятельно подписать договор о канале с США. Штат Панама отделится, если конгресс Колумбии не ратифицирует ныне существующий договор». Анонимный текст много читали в Боготе, и скоро он стал худшим кошмаром правительства. «Гринго просто хотят нас запугать, – сказал запальчивый член конгресса, – но мы им такого удовольствия не доставим». Семнадцатого августа кошмар стал явью: в тот невыносимо ветреный день – а ветер был такой, что срывал шляпы с депутатов, выворачивал изящные зонтики и трепал волосы женщинам (или по-другому их позорил) – конгресс Колумбии единогласно отклонил договор Эррана – Хэя. На голосовании отсутствовали оба представителя от Перешейка, но это, кажется, никого не смутило. Вашингтон дрожал от ярости. «Этим презренным боготинцам следовало бы понимать, какой опасности они подвергают свое будущее, – сказал президент Рузвельт, а спустя несколько дней добавил: – Возможно, придется преподать им урок».

Восемнадцатого августа Колон проснулся в трауре. Пустынные улицы словно приготовились к государственным похоронам (что, в общем-то, было не так уж далеко от истины), а вскоре одна из немногих либеральных газет, выживших после чисток Аристидеса Архоны, опубликовала карикатуру: я ее сохранил, и сейчас она лежит передо мной, пока я пишу. Это не совсем ясная картинка, на которой много людей. В глубине виден колумбийский Капитолий, а чуть ниже – гроб на катафалке, и на гробе лента с надписью «ДОГОВОР ЭРРАНА – ХЭЯ». На камне сидит и безутешно плачет человек в шляпе колумбийского крестьянина, а рядом с ним стоит, опершись на трость, Дядя Сэм и смотрит, как какая-то женщина показывает ему пальцем дорогу в Никарагуа. Я не по собственной прихоти так подробно описал эту карикатуру, дорогие читатели. В недели, последовавшие за 17 августа, недели, которые, учитывая, что началось потом, шли удручающе медленно, в Панаме всегда говорили о кончине или смерти договора, а не об отклонении или отказе. Договор был старым другом, он умер от сердечного приступа, и колонские богачи заказывали мессы за упокой его души, а некоторые приплачивали священнику, чтобы включил в службу слова о непременном воскрешении покойного. Те дни, когда договор о канале стал для нас чем-то вроде Христа, чудотворца, погибшего от рук нечестивцев, но способного восстать из мертвых, навсегда связаны в моей памяти с этой карикатурой.

Я мог бы поклясться, что она лежала у меня в кармане в то утро в конце октября, когда я пришел на причал железнодорожной компании, после того как всю ночь шатался по улицам терпимости и уснул на крыльце своего дома (прямо на досках, а не в гамаке, чтобы не разбудить Элоису скрипом балок). Ночь выдалась, признаюсь, нелегкая: самые горькие дни после смерти Шарлотты миновали, или я думал, что миновали, и казалось, для нас с дочерью вот-вот станет возможна более или менее нормальная жизнь и нормальный траур, но, придя домой, в «Кристоф Коломб», после наступления темноты, я услышал, как кто-то напевает чересчур знакомую песню, ту, что напевала Шарлотта в самые радостные свои дни (когда она не жалела, что решила остаться в Панаме). Это была детская песенка, и я не знал ее слов, потому что сама Шарлотта их не помнила, а мелодия всегда казалась мне слишком грустной для колыбельной, предназначенной озорному ребенку. Я пошел на звук, оказался перед комнатой Элоисы и нос к носу столкнулся с кошмаром: моя жена восстала из мертвых и вернулась, красивая как никогда. Какую-то долю секунды я не мог разглядеть черты Элоисы под макияжем, юное тело Элоисы под длинным африканским платьем, волосы Элоисы под зеленым африканским платком – Элоиса нарядилась в одежду покойной матери. Я даже не могу представить, как удивилась моя девочка, когда я подскочил к ней (возможно, ей показалось, что я хочу ее обнять) и влепил пощечину – не слишком сильную, но ее хватило, чтобы один конец платка выбился и повис над правым плечом, словно непокорная прядь.

Жара усиливалась, соленый ветер толкал меня в грудь, а я ждал, когда причалит первый американский пароход. Это оказался «Юкатан», прибывший из Нью-Йорка. Я стоял там, раскаивался в своем поведении с Элоисой, думал против воли о Шарлотте, дышал теплым воздухом, пока грузчики спускали на берег тюки иностранных газет, и тут по трапу сошел доктор Мануэль Амадор. Лучше бы я его не видел, лучше бы не обратил на него внимания, а обратив, оказался бы неспособен сделать вывод, который сделал.

Теперь мне предстоит рассказать нечто болезненное. Кто осудит меня, если я отвернусь и захочу отдалить страдания? Да, я знаю, я должен следовать хронологическому порядку событий, но ничто не запрещает мне перескочить в ближайшее будущее… Не прошло и недели после случайной встречи с Мануэлем Амадором (роковой недели), а я уже направлялся в Лондон. Ничто не запрещает мне, повторюсь, скрыть самые неприглядные дни на моей памяти или хотя бы отложить рассказ о них. Разве есть договор, обязывающий меня откровенничать? Ведь любой человек имеет право не свидетельствовать против себя. В конце концов, я уже не раз утаивал эти неприятные факты или притворялся, будто позабыл их. Я упомянул здесь, как приехал в Лондон и познакомился с Сантьяго Пересом Трианой. Так вот, история, которую я рассказал на страницах этой книги, – это история, которую услышал Перес Триана ноябрьским вечером 1903 года. История для Переса Трианы доходит до этого момента. Здесь она прерывается, завершается. Ничто не обязывало меня открыть ему остальное, полная откровенность не сулила никакой пользы. История, рассказанная Пересу Триане, заканчивается на этой строчке, этим словом.

Сантьяго Перес Триана слушал мою урезанную историю в течение обеда, долгих послеобеденных посиделок и почти четырехчасовой прогулки от Риджентс-парка до Иглы Клеопатры, с заходом в Сент-Джонс-Вуд, а также Гайд-парк – полюбопытствовать, как это люди отваживаются кататься на коньках по Серпантину. Моя история так заинтересовала Переса Триану, что под конец вечера он, аргументируя тем, что все мы – братья, что добровольные эмигранты и вынужденные изгнанники принадлежат к одному виду, предложил мне поселиться у него на сколько угодно: я мог бы работать его секретарем, пока встаю на ноги в Лондоне; правда, о моих будущих обязанностях он благоразумно умолчал. Потом он проводил меня до Trenton’s, где заплатил за ту ночь, что я уже провел там, и за наступавшую.

– Отдохните хорошенько, – сказал он, – и приведите ваши вещи в порядок, а я пока приведу свои. К несчастью, ни мой дом, ни моя супруга не готовы принять гостя так внезапно. Я дам распоряжение, чтобы кто-нибудь приехал за вашим багажом. Это будет ближе к полудню. А вас, дорогой друг, жду к пяти часам вечера. К тому времени я уже все налажу, и вы войдете под сень моего очага так, будто там и выросли.

Что происходило до пяти часов следующего дня – неважно. До пяти часов следующего дня мира не существовало. Возвращение в отель в ночном тумане. Эмоциональное истощение: одиннадцать часов сна. Медленное пробуждение. Запоздалый легкий обед. Выход, автобус, Бейкер-стрит, парк, в котором вот-вот зажгут газовые фонари. Мужчина и женщина бредут, взявшись под руки. Пошел мелкий дождик.

В пять часов вечера я стоял перед домом № 45 по Авеню-роуд. Мне открыла экономка; она не заговорила со мной, и я не понял, колумбийка ли она. Мой гостеприимный хозяин спустился только через полчаса. Воображаю, что он тогда увидел: мужчина, чуть младше него, но отделенный несколькими уровнями иерархии (он – классический экземпляр колумбийского правящего класса, я – пария), сидел в его кресле для чтения, положив на колени круглую шляпу и держа в руках его книгу «От Боготы до Атлантики». Перес Триана увидел, что я читаю без очков, и сказал, что завидует. Одет я был… Во что же я был одет? Помнится, во что-то для более молодых, чем я, людей: рубашку с низким воротничком, сапоги, начищенные так сильно, что уличные фонари рисовали на их коже серебристую линию, преувеличенно пышный галстук. В ту пору я отпустил бороду, которая получилась редкой и довольно светлой, потемнее на бакенбардах и подбородке и почти незаметной на плотных щеках. При виде Переса Трианы я вскочил, положил книгу поверх остальных двух на столике и извинился, что взял ее.

– Для того она там и лежит, – отозвался он. – Но пора уже заменить ее чем-то поновее, не правда ли? Вы читали последние вещи Буалева, Джорджа Гиссинга?

Ответа он дожидаться не стал, разговаривал будто сам с собой.

– Да, определенно пора сменить книги в гостиной: не могу же я обрекать каждого гостя на мою графоманскую писанину, тем более если ей уже несколько месяцев.

А потом осторожно, словно выздоравливающего, взял меня под руку и отвел в еще одну гостиную, поменьше, в глубине дома. У книжного шкафа стоял человек с обветренным лицом, остроконечными усами и густой темной бородой. Он рассматривал кожаные корешки, а левая рука его покоилась в кармане клетчатого жилета. Услышав, как мы входим, он обернулся, протянул мне правую руку, и я почувствовал мозолистую кожу опытной ладони, твердость пальцев, знакомых и с элегантностью каллиграфии, и с восьмьюдесятью девятью способами вязать узлы. Наши руки столкнулись, словно две планеты.

– Меня зовут Джозеф Конрад, – представился он. – Я хотел задать вам несколько вопросов.

IX

Признания Хосе Альтамирано

И я заговорил. Еще как заговорил. Я говорил без умолку, отчаянно: рассказал ему все, всю историю своей страны, историю ее жестоких обитателей и их мирных жертв, историю ее потрясений. В тот ноябрьский вечер 1903 года, пока в Риджентс-парке резко падала температура и деревья подчинялись закону осеннего облысения, а Сантьяго Перес Триана наблюдал за нами с чашкой чая в руках – очки у него запотевали от пара всякий раз, как он наклонялся отпить глоток, – наблюдал, восхищаясь игрой случая, сделавшей его свидетелем этого события, в тот вечер я говорил так, что заткнуть меня было невозможно. Там я узнал, где мое место в мире. Гостиная Сантьяго Переса Трианы, сотканная из останков колумбийской политики, ее игр и вероломства, ее бесконечной и неизменно необдуманной жестокости, стала сценой для моего озарения.

Господа присяжные читатели, дорогая Элоиса, в какой-то момент того ноябрьского вечера фигура Джозефа Конрада – вот он задает мне вопросы, а потом воспользуется моими ответами, чтобы написать историю Колумбии, или историю Костагуаны, или историю Колумбии-Костагуаны, или Костагуаны-Колумбии, – начала приобретать для меня неожиданное значение. Я много раз пытался отметить этот момент в хронологии моей жизни, и мне, разумеется, хотелось бы, описать его какой-нибудь громкой фразой Участника Великих Событий: «Пока в России Социал-демократическая рабочая партия разделялась на большевиков и меньшевиков, я в Лондоне открывал душу польскому писателю». Или: «Куба готовилась сдать в аренду Соединенным Штатам базу Гуантанамо, а в эту самую минуту Хосе Альтамирано делился с Джозефом Конрадом историей Колумбии». Но не могу. Такие фразы попросту невозможны, потому что я не знаю, в какой момент открыл душу и поделился историей Колумбии. Пока нам подавали печенье по боготинскому рецепту, испеченное служанкой Переса Трианы? Может, да, а может, и нет. Пока над крыльцом робко начинался мокрый снег и лондонское небо собиралось впервые за зиму завалить им живых и мертвых? Не знаю, не могу сказать. Но все это неважно, важна лишь догадка, которая тогда пришла мне на ум. Вот она: в доме № 45 по Авеню-роуд, при споспешествовании Сантьяго Переса Трианы, я отвечу на вопросы Джозефа Конрада, утолю его любопытство, расскажу ему все, что я знаю, все, что я видел, все, что я сделал, а он взамен достойно и правильно расскажет мою жизнь. А потом… потом произойдет то, что обычно происходит, когда жизнь человека оказывается записана золотыми буквами на доске судьбы.

«История оправдает меня»[39], – кажется, подумал я тогда (эту фразу я у кого-то стащил). На самом деле я имел в виду: «Джозеф Конрад, оправдай меня». Ибо я находился в его власти. Находился в его власти.

А сейчас настала пора открыться. Не имеет смысла откладывать: я должен рассказать о своей вине. «Я расскажу вам совершенно поразительные эпизоды времен последней революции», – говорит один персонаж чертовой конрадовской книги. Так вот я тоже расскажу. Поэтому я возвращаюсь к пароходу «Юкатан». И Мануэлю Амадору.

Мы с отцом познакомились с ним много лет назад на банкетах в городе Панама, устроенных Фердинандом де Лессепсом. Сколько лет было Мануэлю Амадору? Семьдесят? Семьдесят пять? И что делал в Нью-Йорке этот человек, знаменитый своей нелюбовью к путешествиям? Почему никто не пришел его встречать? Почему он так торопился и был так немногословен, почему казался таким напряженным, почему непременно хотел сесть на первый поезд до города Панама? Я вдруг понял, что он не один: все-таки кто-то явился его встретить и даже поднялся на борт (несомненно, чтобы помочь пожилому человеку). Это был Герберт Прескотт, второй суперинтендант железнодорожной компании. Прескотт работал в тех конторах, что находились в городе Панама, и мне показалось любопытным, что он не поленился преодолеть весь Перешеек, лишь бы встретить старого друга. Кроме всего прочего, он хорошо меня знал (мой отец несколько лет был главным рекламщиком компании), но ничего мне не сказал, когда я подошел поздороваться с Мануэлем Амадором. Я не придал этому значения, поскольку сосредоточился на докторе. Он выглядел таким дряхлым, что я инстинктивно протянул руку помочь ему с тяжелым на вид чемоданчиком, но Амадор быстрым движением отвел чемоданчик, и я не стал настаивать. Лишь много лет спустя я понял, что произошло тогда на причале железнодорожной компании. Мне пришлось долго ждать, чтобы выяснить, какое историческое содержимое находилось в чемоданчике, а вот что случилось в моем шизофреническом городе, я понял довольно быстро, всего за пару дней.

Некоторые люди умеют читать действительность, а некоторые не умеют; кое-кто способен расслышать тайный шепот фактов лучше остальных смертных… С тех пор, как я увидел стремительное бегство Амадора с причала, я ни на миг не переставал о нем думать. Его нервозность читалась совершенно явственно, как и желание скорее попасть в город Панама. Красноречиво было и общество Герберта Прескотта, который несколько дней спустя (31 октября или 1 ноября, точно не знаю) ненадолго вернулся с четырьмя машинистами, и они увели все поезда, стоявшие в тот момент на вокзале в Колоне. Все видели, как составы уезжают пустыми, но ни у кого и мысли не возникло, что их отправляют не на обычное техническое обслуживание. Гринго ведь всегда отличались довольно странным поведением, и полагаю, даже очевидцы позабыли об этом событии через пару часов. Так или иначе, поезда ушли. Колон остался без поездов.

Второго ноября, однако, у меня уже не получилось игнорировать очевидные факты. Пока я ждал в порту прибытия газет с каким-нибудь пассажирским пароходом, на горизонте возникло нечто совершенно иное: канонерка под американским флагом. Называлась она «Нэшвилл», пришла в рекордный срок из Кингстона и никак не заявила о своем прибытии в порт Колона («Нэшвилл» стал еще одним фактом, невинно стоящим на рейде в бухте и готовым к истолкованию). Для меня, одержимого наблюдателя, картинка полностью сложилась к утру: еще до зари в порту показались огни «Картахены», военного судна, и «Александра Биксио», судна торгового, – оба, разумеется, были такой же частью Колумбии, как Панама. К обеду – день стоял солнечный, тихие воды бухты Лимон мирно поблескивали, я собирался забрать Элоису из школы и вместе перекусить жареной рыбой и полюбоваться на корабли – все уже знали, какой на «Картахене» и «Александре Биксио» груз. Оказалось довольно легко выведать, что два эти судна, ветераны Тысячастодвадцативосьмидневной войны, доставили в Панаму пятьсот солдат под командованием генералов Хуана Б. Товара и Рамона Амайи.

Ничего этого я не сказал Элоисе. Но перед сном успел связать внезапное и почти подпольное присутствие пятисот солдат с поездами, уведенными Прескоттом в город Панама. Перед рассветом я проснулся в полной уверенности, что сегодня там произойдет революция. Еще до наступления вечера, подумал я, Панамский перешеек – место, где мой отец пережил взлет и падение, место, где я с ним познакомился, влюбился и сам стал отцом, – еще до наступления ночи Перешеек объявит независимость от Колумбии. Мысль о разорванной карте напугала меня, как и предчувствие крови и смерти, свойственных всякой революции… Рано утром я надел хлопковую рубашку, фетровую шляпу и пошел к конторам железнодорожной компании. Признаюсь, я и сам не очень-то понимал, какие у меня намерения – если вообще у меня в голове были такие сложные штуки, как намерения. Но я знал, что в ту минуту нет в мире места лучше контор железнодорожной компании, нет другого места, где я предпочел бы находиться тем ноябрьским утром.

Когда я туда пришел, то обнаружил, что каменное здание, больше похожее на тюрьму колониальных времен, опустело. Это было, в общем, логично: если на вокзале нет поездов, зачем нужны машинисты, дорожные рабочие, контролеры и даже пассажиры? Но я не ушел, не отправился никого разыскивать, потому что каким-то неведомым образом почуял: здесь что-то случится, до этих стен дотронулся Ангел Истории. В таких абсурдных рассуждениях я пребывал, когда в каменную арку вошли трое: генералы Товар и Амайя шагали бок о бок, почти в ногу, и их форма, казалось, вот-вот разлезется под неимоверным весом ремней, эполет, наград и сабель. Третьим человеком оказался полковник Джеймс Шейлер, суперинтендант железнодорожной компании, один из самых любимых и уважаемых американцев на всем Перешейке. Поздоровался он со мной приязненно, но встревоженно, поскольку явно не ожидал меня видеть. Но я не собирался уходить; я пропустил мимо ушей все намеки и косвенные увещевания и даже отдал честь генералам-консерваторам. В эту минуту где-то в другом конце здания застрекотал телеграф. Не знаю, упоминал ли я, что телеграф железнодорожной компании был единственным средством связи между Колоном и городом Панама. Полковник Шейлер ушел принимать сообщение. Он нехотя оставил меня наедине с генералами. Мы стояли в холле, едва защищенные от убийственной жары, которая, поскольку было уже больше восьми утра, начинала проникать в широкую дверь. Все молчали, каждый боялся сболтнуть лишнего. У обоих генералов брови были подняты, как у мальчишек, когда те подозревают, что продавец пытается их облапошить. И тогда я понял.

Я понял, что полковник Шейлер и второй суперинтендант Герберт Прескотт состояли в заговоре, а доктор Мануэль Амадор был одним из его лидеров. Я понял, что заговорщики узнали о неотвратимом прибытии консервативного контингента на борту «Картахены» и «Александра Биксио», понял, что они попросили помощи (неизвестно у кого), и внезапный приход канонерки «Нэшвилл» – и есть эта помощь или ее часть. Я понял, что триумф или провал революции, в эту минуту начинающейся в городе Панама, зависят от того, смогут ли пятьсот солдат стрелкового батальона под командованием генералов Товара и Амайи сесть на поезд и добраться на другой конец перешейка вовремя, чтобы ее задушить, и понял, что заговорщики в городе Панама тоже это поняли. Я понял, что Герберт Прескотт увел пустые поезда из Колона по той же причине, по которой теперь, получив телеграмму легко вычисляемого содержания, полковник Шейлер пытался убедить Товара и Амайю сесть одним, без своей армии, в единственный поезд и спокойно ехать в город Панама.

– Ваши люди догонят вас, как только я добуду поезд, обещаю, – уговаривал Шейлер генерала Товара. – А пока какой смысл вам оставаться здесь, на этой жаре?

Так он и сказал, и я понял почему. Ровно в 9:30, когда генералы Товар и Амайя клюнули и сели в личный вагон господина суперинтенданта в сопровождении пятнадцати подчиненных, денщиков и адъютантов, я понял, что сейчас, прямо на вокзале, История свершит отделение Панамского перешейка и тем самым принесет горе, глубокое и непоправимое горе, Республике Колумбия. Господа присяжные читатели, дорогая Элоиса, настала пора признания, и я одновременно чувствую себя виноватым и горжусь: я понял все это, понял, что одного моего слова достанет, чтобы выдать заговорщиков, но я промолчал, промолчал так тихо, как никогда раньше, и молчание мое было самым что ни на есть пагубным и злонамеренным. Ибо Колумбия сгубила мою жизнь, и я хотел отомстить, отомстить своей стране и ее назойливой, деспотичной, преступной истории.

Мне несколько раз выпала возможность донести о заговоре. Сегодня я спрашиваю себя: а поверил бы генерал Товар, если бы я, какой-то незнакомец, сообщил ему, что нехватка поездов – это революционная стратегия, что обещания отправить батальон следующим составом ложны и что, расставшись со своими пятьюстами людьми, генерал пойдет на поводу у революции и потеряет Перешеек из чистой наивности? Поверил бы он мне? Но вопрос этот риторический, поскольку даже и намерений подобных у меня не было. Я хорошо помню ту минуту, когда я увидел, как они (генерал Товар, генерал Амайя и их люди) садятся в роскошные вагоны полковника Шейлера, радуясь изысканному обращению, радуясь сокам и блюдам нарезанной папайи, которые подали им в ожидании отправления, радуясь, что наконец-то добились уважения от гринго. Дорогие читатели, не из цинизма, не из садизма и даже не из эгоизма я поднялся в вагон и настоял на том, чтобы пожать руки обоим генералам-консерваторам. Мною двигало нечто куда менее понятное и объяснимое: близость к Великому Событию и, разумеется, мое участие в нем, моя молчаливая роль в независимости Панамы, или, если быть искреннее, в несчастье Колумбии. У меня вновь появилась возможность – и даже ужасный соблазн – заговорить, и все же я этого не сделал: моя историческая и политическая судьба в ту минуту навсегда свелась к вкрадчивому, губительному, мстительному молчанию.

Секунду спустя паровоз частного поезда полковника Джеймса Шейлера задымил и дал два глухих свистка. Я все еще пребывал в вагоне и в восхищении от вселенской иронии, жертвой которой стал, когда пейзаж за окном начал убегать назад. Я быстро распрощался, пожелал генералам удачи и спрыгнул на улицу Френте. Вагон увозил генералов, и вслед им махал самым лицемерным платком в истории полковник Шейлер. Я подошел к нему, и вдвоем мы предались любопытному революционному занятию: проводили поезд глазами. Задняя дверь вагона делалась все меньше, пока не осталось одно только черное пятнышко поверх рельсов. Потом осталось только облако серого дыма, а потом и его не стало: лишь железные линии упрямо, решительно уходили в зеленый горизонт. Не глядя на меня, словно обращаясь к кому-то другому, полковник Шейлер сказал:

– Мне много рассказывали о вашем отце, Альтамирано.

– Да, господин полковник.

– Жаль, что с ним такое случилось. Он ведь стоял на правильной стороне. Мы живем в сложные времена. К тому же, я ничего не смыслю в журналистике.

– Да, господин полковник.

– Он хотел того, чего хотим все мы. Прогресса.

– Да, господин полковник.

– Если бы он дожил до независимости, то стал бы на ее сторону.

Я был благодарен ему, что он не пытается кормить меня выдумками, недомолвками, умолчаниями. Я был благодарен ему, что он с уважением отнесся к моему таланту (таланту чтеца фактов, толкователя непосредственной действительности). Я сказал:

– Он был бы сторонником строителей канала, кто бы его ни строил, господин полковник.

– Альтамирано, – сказал Шейлер, – можно задать вам вопрос?

– Задавайте, господин полковник.

– Вы же знаете, что все это всерьез?

– Не понимаю вас.

– Вы же знаете, что люди рискуют жизнью?

Я не ответил.

– Я скажу проще. Либо вы с нами, с независимостью и прогрессом, либо против нас. И лучше решить это прямо сейчас. Эта ваша Колумбия – страна отсталая…

– Колумбия не моя, господин полковник.

– Вам кажется справедливым, что она и остальных держит в отсталости? Вам кажется справедливым, что люди должны страдать, только потому что эти воры из конгресса не смогли урвать себе кусок от канала?

– Нет, не кажется, господин полковник.

– Это ведь несправедливо?

– Это несправедливо.

– Отлично. Я рад, что тут мы с вами согласны, Альтамирано. Ваш отец был хороший человек. Он что угодно отдал бы, лишь бы увидеть канал. Mark my words, Альтамирано, mark my words[40]: канал будет построен, и построим его мы.

– Построите, господин полковник.

– Но для этого нам нужна ваша помощь. Патриоты, нет, герои города Панама нуждаются в вашей помощи. Вы поможете нам, Альтамирано? Мы можем на вас рассчитывать или нет?

Кажется, я дернул головой, кажется, я кивнул. Так или иначе, судя по лицу и голосу Шейлера, он остался доволен моим согласием, и какой-то отдел в моем мозге, отвечающий за подлые инстинкты, тоже, поскольку жажда мести оказалась утолена.

Проехала повозка, запряженная усталым старым мулом. Сзади сидел, свесив босые ноги, чумазый мальчишка. Он помахал нам. Но полковник Шейлер не увидел – он уже ушел.

После этого назад возврата не было. Полковник Шейлер, видимо, обладал магическими способностями, потому что немногими словами он меня магнетизировал, превратил в своего союзника. В последующие часы меня, против моей воли, захлестнули воды революции, и я ничего не мог с этим поделать. Да, я определенно помню, что события почти не зависели от моей воли: вихрь – нет, смерч – событий безвозвратно закружил меня, и я начал задаваться вопросом, какой механизм выберет на сей раз Горгона Политики, чтобы залучить меня в свои пределы. Наивные генералы уехали в город Панама; в Колоне остался стрелковый батальон под командованием полковника Элисео Торреса, нагловатого человечка с детским, несмотря на усы, оттеняющие змеиный рот, лицом. Господа присяжные читатели, позвольте мне передать вам легкий, но от этого не менее заметный звук самой бесшумной революции в мире, марш в неизбежном ритме часов. Вам придется стать свидетелями этого невыносимого хода.

Третьего ноября в 9:35 Герберт Прескотт получает в городе Панама телеграмму: «ГЕНЕРАЛЫ ОТБЫЛИ БАТАЛЬОНА ТЧК ПРИБУДУТ ОДИННАДЦАТЬ ТЧК ДЕЙСТВУЙТЕ ПЛАНУ». В 10:30 доктор Мануэль Амадор наносит визит либералам Карлосу Мендосе и Эусебио Моралесу, которым поручено написать Акт провозглашения независимости и Манифест временного правительства соответственно. В 11:00 генералов Товара и Амайю торжественно и сердечно принимают губернатор провинции Доминго Диас и семеро из числа самых выдающихся горожан. В 15:00 генерал Товар получает письмо, в котором ему советуют никому не доверять. Ходят слухи о революционных собраниях в городе Панама, и генерал обращается к губернатору Диасу с просьбой поручить суперинтендантам железной дороги немедленно перевезти сюда стрелковый батальон. В 15:15 Товар получает ответ на свою просьбу. Из Колона половник Джеймс Шейлер отказывается перевозить батальон под тем предлогом, что правительство задолжало железнодорожной компании крупную сумму. Товар, человек с тонким нюхом, хоть и медлительный, начинает чуять что-то странное и направляется в казармы Чирики, штаб-квартиру Национальной гвардии, чтобы подробно обсудить ситуацию с генералом Эстебаном Уэртасом, командующим этой самой гвардией.

В 17:00 генералы Товар, Амайя и Уэртас садятся на сосновые скамьи перед входом в казармы, близ дубовых ворот. Товар и Амайя, обеспокоенные слухами, обсуждают, какие военные решения возможны без участия стрелкового батальона, павшего жертвой правительственных долгов. Тут Уэртас встает и под каким-то предлогом уходит. Генералы ничего не подозревают. Внезапно появляются восемь солдат с винтовками Гра. Генералы ничего не подозревают. В казармах генерал Уэртас приказывает капитану Марко Саласару арестовать генералов Товара и Амайю. Саласар в свою очередь приказывает солдатам осуществить арест. Генералы начинают что-то подозревать. В эту минуту восемь винтовок поворачиваются и нацеливаются им в головы. «Что-то тут не то», – говорит Товар, а может, Амайя. «Продажные твари! Предатели Родины!» – кричит Амайя, а может, Товар. Согласно некоторым версиям, дальше они хором восклицают: «Я так и знал!»

В 18:05 на улицы города Панама выплескивается революционная манифестация. Слышны многоголосые крики: «Да здравствует свободная Панама! Да здравствует генерал Уэртас! Да здравствует президент Рузвельт!» И громче всего: «Да здравствует канал!» Напуганные военные-консерваторы заряжают оружие. Одного из них, генерала Франсиско де Паула Кастро, обнаруживают прячущимся в зловонном нужнике. Брюки у него не спущены, мундир застегнут на все пуговицы, так что приведенное оправдание (некое желудочное расстройство) неправдоподобно, и все же – причуды языка – упомянутый Франсиско войдет в историю как «обосравшийся генерал». В 20:07 полковник Хорхе Мартинес, командующий крейсером «Богота», стоящим на рейде в бухте охваченного революцией города, получает известия о том, что происходит на суше, и шлет доктору Манэулю Амадору, лидеру повстанцев, следующее послание: «Или мне отдают генералов, или я начинаю бомбить город». Возбужденный революцией Амадор теряет хладнокровие и отвечает: «Делайте что левая нога захочет». В 20:38 полковник Мартинес прислушивается к левой ноге, и та советует ему подойти поближе к берегу, зарядить орудия пятнадцатифунтовым снарядами и выстрелить девять раз. Первый снаряд падает в квартале Чоррильо, задевает Сунь Хао Ва (китаец, погибает от удара) и ложится в нескольких метрах от Октавио Пресьядо (панамец, умирает от инфаркта вследствие испуга). Второй попадает в дом Игнасио Молино (панамец, дома в момент попадания отсутствует), а третий задевает здание на 12-й Западной улице и убивает Бабьеку (панамец, жеребец першеронской породы). Снаряды с четвертого по девятый не производят никаких разрушений.

В 21:01 революционное правительство, собравшееся в Центральном отеле города Панама, представляет флаг будущей республики. Его придумал сын доктора Мануэля Амадора (аплодисменты), а сшила супруга доктора Мануэля Амадора (аплодисменты, восхищенные взгляды). В 21:03 имеет место пояснение символики. Красный квадрат означает Либеральную партию. Синий квадрат означает Консервативную партию. Звезды, ну, звезды, они что-то вроде мира между партиями, или вечного согласия в новой республике, или что-то такое же красивое, тут нужно еще прийти к единому мнению либо, например, проголосовать. В 21:33 доктор Мануэль Амадор сообщает тем, кто еще этого не знал, о своей поездке в США с целью заручиться поддержкой американцев в вопросе отделения Панамы. Он рассказывает про некоего француза, Филиппа Бюно-Варилью, который дал ему несколько практических советов по проведению революции, а также чемоданчик со следующим содержимым: декларация независимости, образец политического устройства для новых стран и военные инструкции. Присутствующие восхищенно аплодируют. Уж французы-то, черт возьми, знают, как делаются революции. В 21:45 революционное правительство решает отправить Его Превосходительству Президенту Соединенных Штатов такую телеграмму: «ДВИЖЕНИЕ ОТДЕЛЕНИЕ ПАНАМЫ КОЛУМБИИ ОЖИДАЕТ ПРИЗНАНИЯ СТОРОНЫ ВАШЕГО ПРАВИТЕЛЬСТВА ЦЕЛЬЮ ПРОДОЛЖЕНИЯ НАШЕГО ОБЩЕГО ДЕЛА».

Но заговорщики рано радовались. Революция еще не состоялась. Для этого не хватало моего вмешательства, побочного, избыточного и уж точно необязательного, как и мое предательское молчание, но навсегда отравившего меня, как холера отравляет воду. В ту минуту распятая страна (или новая воскресшая страна?) выбрала меня своим евангелистом.

«Ты будешь свидетельствовать», – сказала она мне. И я свидетельствую.

Утро 4 ноября выдалось пасмурным. Еще не было и семи, когда я вышел из дома, не попрощавшись с тобой, дорогая Элоиса. Ты спала, лежа на спине; я подошел поцеловать тебя в лоб и увидел первую примету, что день будет влажный и душный, у тебя в волосах – потные прядки прилипли к бледной шее. Позже я узнал, что в эту самую минуту полковник Элисео Торрес, назначенный командовать стрелковым батальоном, мочился под каштаном и именно там, опираясь одной рукой о ствол, узнал об аресте генералов в городе Панама. Он немедленно отправился в конторы железнодорожной компании и возмущенно потребовал у полковника Шейлера поезд, чтобы пересечь Перешеек вместе со стрелковым батальоном. Полковник Шейлер мог бы напомнить ему про договор Мальярино – Бидлэка – потом его много кто поминал – и про свою обязанность, согласно этому документу, сохранять нейтралитет в любом политическом конфликте, но он этого не сделал. Он просто ответил, что правительство еще не выплатило ему деньги, которые было должно, и к тому же полковнику Шейлеру, откровенно говоря, не нравилось, когда с ним разговаривали в подобном тоне. «Сожалею, но ничем не могу помочь», – сказал полковник Шейлер, пока я наклонялся поцеловать свою девочку (стараясь не разбудить) и, не исключено, думал при этом о Шарлотте и о счастье, отнятом у нас колумбийской войной.

Дорогая Элоиса, я нагнулся и ощутил твое дыхание, и сокрушился о твоем сиротстве, и спросил себя, нет ли каким-то темным образом в твоем сиротстве отчасти и моей вины. Все факты – я со временем зарубил себе это на носу, точнее, жизнь зарубила – связаны между собой: всё есть следствие всего остального.

В семь утра в конторах компании зазвонил телефон. Пока я медленно брел по кварталу «Кристоф Коломб», не спеша втягивал тяжелый утренний воздух и задумывался, каким станет лицо у моего шизофренического города на следующий день после начала революции, с вокзала города Панама трое заговорщиков пытались на расстоянии убедить полковника Элисео Торреса сдать оружие. «Подчинитесь революции и подчинитесь очевидности, – сказал один из них, не без изыска. – Гнет центральной власти сброшен». Но полковник Торрес не намерен был уступать сепаратистам. Он пригрозил напасть на город Панаму, пригрозил сжечь Колон, как некогда сжигал Педро Престан. Хосе Агустин Аранго, говоривший от имени революционеров, сообщил ему, что город Панама уже начал путь к свободе и не боится вооруженных столкновений. «Вашу агрессию сметет сила правого дела», – сказал он (колумбийцы всегда умели произнести великую фразу в нужный момент). Звонок внезапно прервался, поскольку полковник Элисео Торрес швырнул трубку с такой злостью, что отколол кусок деревянной столешницы. Эхо удара пометалось между высокими стенами контор и дошло до моих ушей (я был в порту, метрах в двадцати от двери в здание компании), но я не понял, не смог понять, что это за звук. Да и пытался ли? Думаю, нет: в ту минуту я находился в рассеянном состоянии, точнее, был полностью поглощен размышлениями о том, какого цвета бывает Карибское море в пасмурные дни. Бухта Лимон выглядела не частью неизмеримой Атлантики, а серо-зеленым зеркалом, и вдали на этом зеркале дрейфовал игрушкой броненосец «Нэшвилл». Чаек и плеска воды о пустые молы и пристани было почти не слышно.

Колон походил на город в осаде. Он и был в осаде, конечно же, и там ему предстояло оставаться, пока солдаты стрелкового батальона патрулировали грязные улицы. Кроме того, революционеры в городе Панама прекрасно понимали, что ни о какой независимости не может быть и речи, пока правительственные войска находятся на территории Перешейка, и потому два города непрерывно перезванивались и с невероятной скоростью обменивались телеграммами. «Пока Торрес в Колоне, – сказал Хосе Агустин Аранго полковнику Шейлеру, – в Панаме нет республики». Около 7:30, когда я случайно проходил мимо продавца бананов, Аранго надиктовывал телеграмму Порфирио Мелендесу, главе движения за независимость в Колоне. Я спросил у продавца, знает ли он, что случилось на Перешейке, и он помотал головой.

– Панама отделяется от Колумбии, – сказал я.

Это был человек с известковой кожей, усталым голосом и гнилым дыханием, долетевшим до меня густой волной:

– Я пятьдесят лет продаю бананы на железной дороге, патрон. Пока есть гринго при деньжатах, на остальное мне плевать.

В нескольких метрах от нас Порфирио Мелендес получил следующую телеграмму: «КАК ТОЛЬКО ПОЛКОВНИК ТОРРЕС И СТРЕЛКОВЫЙ БАТАЛЬОН ПОКИНУТ КОЛОН ОБЪЯВЛЯЙТЕ НЕЗАВИСИМОСТЬ ПАНАМЫ». В здании железнодорожной компании раздавались звонки, стрекот, напряженные голоса, стук каблуков по деревянным полам. Хосе Габриэль Дуке, владелец и главный редактор Star & Herald, дал тысячу долларов на свершение революции в Колоне, и Порфирио Мелендес принял их незадолго до того, как на телеграф компании пришло следующее послание: «СВЯЖИТЕСЬ ПОЛКОВНИКОМ ТОРРЕСОМ ТЧК СКАЖИТЕ РЕВОЛЮЦИОННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ПРЕДЛАГАЕТ ДЕНЬГИ СОЛДАТАМ И БИЛЕТЫ БАРРАНКИЛЬЮ ТЧК ЕДИНСТВЕННОЕ УСЛОВИЕ ПОЛНАЯ СДАЧА ОРУЖИЯ И ОБЕЩАНИЕ ВЫЙТИ БОРЬБЫ».

«Он никогда не согласится», – сказал Порфирио Мелендес. И он был прав.

Торрес устроил лагерь на улице Френте. Хотя это слишком громкое слово для палаток, поставленных на разбитой и вздыбленной мостовой. Прямо под салуном 4th of July и ломбардом Maggs & Oates расположились пятьсот солдат и, что вызывало живейший интерес, несколько вполне респектабельных женщин. Поутру они уходили и возвращались с котелками речной воды, беседовали между собой, тщательно сдвигая ноги под юбками и прикрывая рот рукой, когда смеялись. Так вот, в этот импровизированный лагерь пришли два посланца Порфирио Мелендеса, безусые юнцы в плетеных сандалиях, которым пришлось по дороге пялиться на коровьи лепешки, поскольку поднять взгляд на солдатских жен они стеснялись. Полковник Элисео Торрес взял из их маленьких рук письмо, второпях написанное на бланке железнодорожной компании. «Панамская революция хочет избежать бессмысленного кровопролития, – прочел полковник Торрес, – и, руководствуясь этим духом примирения и будущего мира, предлагает вам, многоуважаемый полковник, сложить оружие без всякого ущерба для вашего достоинства».

Полковник Торрес вернул вскрытое письмо более молодому из двух посланцев (на полях остались жирные следы пальцев). «Скажите этому предателю, чтоб засунул революцию себе в жопу», – ответил он. Но потом передумал: «Нет, постойте. Скажите, что я, полковник Элисео Торрес, передаю: у вас есть два часа, чтобы освободить пленных генералов в городе Панама. В противном случае стрелковый батальон не только сожжет Колон, но и станет расстреливать без суда и следствия всех гринго, которые ему попадутся, включая женщин и детей». Господа присяжные читатели, к тому времени, как этот ультиматум добрался до железнодорожной компании, к тому времени, как самое чудовищное сообщение, что ему приходилось слышать в жизни, достигло ушей полковника Шейлера, я уже закончил беседу с продавцом бананов и прогулку по порту, уже увидел мимолетный блеск дохлых рыб, плававших боком у кромки пляжа, уже перешел пути, наступив ногой на рельсы и почувствовав при этом детскую радость, словно мальчишка, тайком сосущий большой палец, и теперь шел к улице Френте и втягивал воздух осажденного пустого города, воздух дней, меняющих историю.

Полковник Шейлер тем временем вызвал американского вице-консула в Колоне, мистера Джесси Хаятта, и они вдвоем решали, стоит ли верить угрозам полковника Торреса или это просто бравада загнанного политикой в угол человека. Решали они недолго (образы детей с перерезанным горлом и изнасилованных колумбийскими солдатами женщин быстро пришли на ум). Так что несколько секунд спустя, пока я проходил мимо контор – еще не зная, что там происходит, – вице-консул Хаятт уже отдал распоряжение, и его секретарь, который не говорил по-испански, хотя прожил в Панаме больше двух лет, взбирался по лестнице, чтобы махать с крыши сине-бело-красным флагом. Теперь я думаю, что подними я тогда голову – увидел бы этот флаг. Но неважно: флаг, не нуждавшийся в моем свидетельствовании, развевался во влажном воздухе, а полковник Шейлер тем временем отдавал приказ, чтобы всех уважаемых американских граждан переправили в склад компании; броненосец «Нэшвилл», громко шумя котлами и взбивая карибскую воду, пришвартовался в колонском порту, и семьдесят пять морских пехотинцев, одетых в безупречно белую форму – сапоги до колен, винтовки наперевес, – сохраняя идеальный порядок, сошли на берег и заняли позиции в здании склада, на товарных вагонах, под въездной аркой, готовые защитить американских граждан от любого нападения. С другого конца Перешейка последовала немедленная реакция: узнав о высадке, доктор Мануэль Амадор встретился с генералом Эстебаном Уэртасом, тем, что арестовал генералов Товара и Амайю, и они решили отправить революционные войска в Колон с целью помочь морпехам. Не было еще и девяти утра, а шизофренический город Колон-Эспинуолл-Гоморра уже напоминал готовую взорваться пороховую бочку. Он не взорвался в десять. Он не взорвался в одиннадцать. Но примерно в 12:20 полковник Элисео Торрес явился на улицу Френте и под звуки горна приказал стрелковому батальону выстроиться в боевой порядок. Он намеревался уничтожить морских пехотинцев с «Нэшвилла», захватить немногие поезда, оставшиеся на вокзале, и пересечь Перешеек, чтобы подавить мятеж предателей родины.

Полковник Торрес утратил слух: часы, по своему обыкновению, продолжали невозмутимо идти; примерно в час дня из ставки приехал генерал Алехандро Ортис и попробовал разубедить его, но полковник Торрес будто не услышал; генерал Орондасте Мартинес предпринял попытку в 13:30, но Торрес предпочитал оставаться в параллельной реальности, куда не долетали доводы рассудка.

– Все гринго уже под защитой, – сказал генерал Мартинес.

– Ну не под моей же, – ответил Торрес.

– Женщин и детей посадили на нейтральный пароход, – сказал Мартинес. – Он стоит на рейде. Вы выставляете себя на посмешище, полковник Торрес, а я пришел не дать вам окончательно потопить свою репутацию.

На «Нэшвилле», пояснил Мартинес, заряжены все орудия – и целят они в лагерь стрелкового батальона.

– «Картахена» сбежала, как заяц, полковник, – продолжал он. – Вы с вашими людьми остались в одиночестве. Полковник Торрес, прошу вас, проявите благоразумие. Скажите своим солдатам «вольно», спасите их жизни и позвольте пригласить вас выпить в отеле «Швейцария».

Эти предварительные переговоры на душном полуденном зное, пока солдаты, казалось, усыхают под солнцем, как фрукты, длились сто пять минут. За это время полковник согласился на встречу на высшем уровне (на высшем уровне отеля «Швейцария», стоявшего тут же через дорогу), выпил в ресторане три стакана сока папайи, съел целый арбуз и еще успел пригрозить генералу Мартинесу пристрелить его как отступника родины. Его адъютант не съел ни кусочка, потому что ему ни кусочка не предложили, а заговорить без разрешения он как младший по званию не мог. Тогда к переговорам снова присоединился генерал Алехандро Ортис. Он изложил полковнику Торресу ситуацию: стрелковый батальон остался без командования; генералы Товар и Амайя по-прежнему под арестом в городе Панама, где революция уже победила; любое сопротивление сторонникам независимости бесполезно, поскольку за ними стоит армия США и триста тысяч долларов, которые администрация Рузвельта вложила в новую республику; у полковника Торреса есть выбор – смириться с фактами или очертя голову пуститься в какое-то донкихотство, не одобряемое уже даже его собственным правительством. На четвертом соке папайи полковник Торрес начал давать слабину, в три пополудни согласился встретиться с полковником Шейлером в здании железнодорожной компании, а еще до пяти – убрать стрелковый батальон (порох из пороховой бочки) с улицы Френте и разместить его за городом. А именно в заброшенном квартале «Кристоф Коломб», где жили всего два человека, отец и дочь.

Мы с Элоисой дремали после обеда, когда прибыл стрелковый батальон, и гвалт разбудил нас одновременно. Мы увидели, как они заходят на нашу улицу: пятьсот солдат, нещадно жарившихся в суконных куртках, с напряженными опухшими загривками, с мокрыми от пота баками. Они вяло несли винтовки (штыки смотрели в землю) и волочили ноги так, словно каждый шаг равнялся целому походу. На другом конце Перешейка сепаратисты опубликовали манифест. Колумбия управляла Панамским перешейком «узколобо, как в давние времена управляли колониями европейские страны», ввиду чего Панама решила «восстановить суверенитет», «ковать свою собственную судьбу» и «выполнять роль, которая назначена ей самой географией». Тем временем наш маленький поселок-призрак наполнился звоном фляг и кастрюль, металлическим звяканьем штыков и усердно начищаемых винтовок. Квартал, где некогда жил мой отец, где жили Шарлотта и инженер Мадинье, место, куда явилась колумбийская гражданская война с тем, чтобы убить Шарлотту и заодно преподнести мне ценный урок о силе Великих Событий, вновь стало полем действия Истории. В воздухе носился запах немытых тел, давно не стиранной одежды; наиболее застенчивые солдаты прятались под сваи, чтобы справить нужду, но чаще тем ноябрьским вечером можно было видеть, как человек обходил дом, спускал штаны прямо на улице, устраивался под пальмой и присаживался, вызывающе пялясь вперед. Вонь человечьего дерьма витала над кварталом «Кристоф Коломб» так же нахально, как годами ранее витал аромат французских духов.

– Долго они здесь пробудут? – спросила Элоиса.

– Пока гринго их не выгонят, – ответил я.

– Они вооружены, – заметила Элоиса.

Так оно и было: опасность не миновала, порох из пороховой бочки никуда не делся. Полковник Элисео Торрес, подозревая, что все это – заключение в заброшенном квартале со старыми домами, граничащем с бухтой с трех сторон и с Колоном с четвертой, – просто засада, выставил десять часовых по периметру. Так что в ту ночь нам пришлось терпеть их шаги, подобные шагам загнанного зверя, то и дело звучавшие у нашего крыльца. Той ночью, которую мы с Элоисой провели в осаде колумбийских военных, вдали от сепаратистской революции, я впервые подумал, что, возможно, моя жизнь на Перешейке завершилась, возможно, она, эта знакомая мне жизнь, перестала существовать. Колумбия – или ее дьявольская историко-политическая ипостась – забрала у меня все: последним осколком прежней жизни, той, что не состоялась, была шестнадцатилетняя женщина, испуганно обращавшая ко мне взгляд всякий раз, когда снаружи долетал крик солдата, враждебное и подозрительное: «Стой! Кто идет?», а потом выстрел в воздух, такой же выстрел (думала, наверное, Элоиса), как тот, что убил ее мать. В ту ночь она спала со мной, как в детстве. Да она и была еще ребенком, несмотря на формы, угадывавшиеся под сорочкой. Элоиса, господа присяжные читатели, все еще была моей малышкой.

Господа присяжные читатели, я всю ночь не сомкнул глаз. Я разговаривал с образом Шарлотты, спрашивал у него, что мне делать, но ответа не получил; образ Шарлотты стал замкнутым и неприветливым, отворачивался, заслышав мой голос, отказывался давать советы. Панама тем временем двигалась у меня под ногами. Про Панаму, помнится, говорили, что она «плоть от колумбийской плоти, кровь от крови колумбийской», и я не мог не думать об Элоисе – которая спала рядом со мной и уже не боялась (ошибочно полагая, будто я способен от всего ее защитить), – осознавая, что плоть Перешейка вот-вот перерубят в нескольких километрах от нашей кровати. Ты плоть от моей плоти и кровь от моей крови, Элоиса, – вот о чем я думал, лежа рядом с тобой, положив голову на локоть и рассматривая тебя вблизи, так близко, как не рассматривал со времен твоего недоношенного младенчества… И, кажется, тогда я понял.

Я понял, что ты также плоть от плоти этой земли, что ты принадлежишь своей стране, как животное принадлежит месту своего обитания (где ему знакомы цвета, температуры, плоды или добыча). Ты, в отличие от меня, была истинной уроженкой Колона, дорогая Элоиса, и твои привычки, твой выговор, твои предпочтения напоминали мне об этом упорно и фанатично. Каждое твое движение говорило: я отсюда. И, видя тебя вблизи, видя, как твои веки подрагивают, словно крылышки стрекозы, я сначала подумал, что завидую тебе, завидую твоему бессознательному чувству принадлежности – ведь ты его не выбирала, ты родилась с ним, как с родимым пятном или глазами разного цвета; потом, видя, как сладко ты спишь на этой колонской земле, которая словно сливается с твоим телом, подумал, что было бы здорово узнать, что тебе снится, и снова подумал о Шарлотте, никогда не принадлежавшей Колону или провинции Панама, и уж тем более беспокойной Республике Колумбии, стране, уничтожившей ее семью… Я подумал о том, что случилось в глубинах реки Чагрес в тот день, когда она решила, что стоит жить дальше. Шарлотта унесла эту тайну с собой в могилу, или, скорее, могила разверзлась перед ней прежде, чем она успела поведать ее, но мне всегда было приятно тешить себя мимолетной потаенной мыслью, будто я сыграл какую-то роль в этом глубоком, принятом на глубине решении. Думая так, я положил голову к тебе на грудь, Элоиса, и почувствовал запах твоей голой подмышки, и на миг мне стало так спокойно, так обманчиво, искусственно спокойно, что я уснул.

Меня не разбудили военные маневры, проводимые стрелковым батальоном, по словам Элоисы, прямо перед нашим домом. Я спал, не видя снов, не осознавая времени, но действительность Панамы все равно вторглась в нашу жизнь. В полдень у меня на крыльце, рядом с бывшим гамаком моего отца, стоял полковник Шейлер и колотил в дверь, затянутую москитной сеткой, так, что чуть не сорвал ее с петель. Я спросонья удивился, куда могла деться Элоиса, если школы сегодня закрыты, и тут до меня долетел запах жаркого «вдовец», которое она готовила в кухне. Я быстро надел рубашку и сапоги и открыл. На некотором расстоянии за полковником Шейлером, так, что не мог расслышать его слов, стоял полковник Элисео Торрес, а за ним, как положено, маячил адъютант. Шейлер сказал:

– Уступите нам стол, Альтамирано, и налейте нам кофе, ради всего святого. Клянусь, вы не пожалеете. За этим столом будет вершиться история.

Стол был дубовый, с резными ножками; по обеим сторонам прятались ящики с железными кольцами вместо ручек. Шейлер и Торрес сели друг против друга, каждый у своего ящика, а я – во главе, куда обычно садился. Адъютант остался стоять на крыльце и обозревать улицу, полную солдат стрелкового батальона, словно ожидавших предательского нападения революционеров или морпехов. Вот таким образом мы расселись и не успели устроиться поудобнее на тяжелых стульях, как полковник Шейлер положил руки, похожие на гигантских водяных пауков, на стол и заговорил, слегка запинаясь вследствие упрямого акцента, но с силой убеждения, достойной гипнотизера.

– Достопочтенный полковник Торрес, позвольте быть с вами откровенным: ваша война проиграна.

– Что, простите?

– Независимость Панамы – свершившийся факт.

Торрес подскочил, возмущенно взметнул брови, вяло попытался возразить: «Я пришел сюда не затем…» – но Шейлер прервал его:

– Сядьте, дружище, и не говорите глупостей. Вы пришли выслушать предложения. А у меня имеется для вас одно очень хорошее, полковник.

Полковник Торрес попробовал перебить – рука поднялась, из горла вырвался хрип, – но Шейлер, опытный гипнотизер, взглядом заставил его угомониться. Еще до конца дня, сказал он, в бухту зайдут «Дикси» и «Мэриленд», до отказа набитые морпехами. «Картахена» удрала, как только забрезжил малейший риск столкновения, и это говорит о позиции колумбийских властей. С другой стороны, пока стрелковый батальон остается на территории Перешейка, объявить о независимости невозможно, а «Картахена» была единственным транспортом.

– Но сегодня утром ситуация изменилась, полковник Торрес, – продолжал Шейлер. – Если вы заглянете в порт, то увидите на рейде пароход под колумбийским флагом. Он называется «Ориноко», и он пассажирский.

Полковник Шейлер поудобнее разложил своих водяных пауков на темной дубовой столешнице, по обе стороны от французской фарфоровой чашки с кофе, и сообщил, что «Ориноко» возьмет курс на Барранкилью в половине восьмого вечера.

– Полковник Торрес, меня уполномочили предложить вам восемь тысяч долларов (долларов моей страны), если к этому часу вы со своим батальоном окажетесь на борту.

– Но это же подкуп, – сказал Торрес.

– Отнюдь нет, – ответил Шейлер, – это деньги на провиант вашим людям, которые, безусловно, его заслуживают.

И в этот миг, словно актер третьего плана в театральной постановке – а мы ведь с вами, господа присяжные читатели, знаем, кто был ангельским режиссером нашей пьесы, – на крыльце появился Порфирио Мелендес, глава колонских революционеров. Его сопровождал грузчик со склада железнодорожной компании. На плечах он, словно маленького ребенка, нес сундук (как будто грузчик был счастливым отцом, а кожаный сундук хотел посмотреть парад).

– Это оно? – спросил Шейлер.

– Оно, – сказал Мелендес.

– Обед почти готов, – сказала Элоиса.

– Я скажу, когда подавать, – сказал я.

Грузчик шваркнул сундук на стол, и чашки подпрыгнули над блюдцами, выплюнув остатки кофе и рискуя разбиться. Полковник Шейлер пояснил, что в сундуке восемь тысяч долларов из закромов Панамской железнодорожной компании с гарантией банка Brandon, что в городе Панама. Полковник Торрес поднялся, вышел на крыльцо, что-то сказал своему адъютанту, и тот немедленно удалился. Потом вернулся за стол (за мой обеденный стол, заждавшийся «вдовца», а вместо него получивший переговоры). Он не произнес ни единого слова, но гипнотизер Шейлер не нуждался в словах. Он и так все понял. Отлично понял.

Порфирио Мелендес открыл сундук.

– Пересчитайте, – сказал он Торресу.

Но Торрес скрестил руки на груди и не двигался с места.

– Альтамирано, – сказал Шейлер, – вы на этой встрече принимающая сторона. Вы сохраняете нейтралитет, вы судья. Пересчитайте, пожалуйста, деньги.

Господа присяжные читатели, Ангел Истории, превосходный комедиант, в очередной раз доказал, что у него отменное чувство юмора, 5 ноября 1903 года, между часом и четырьмя пополудни в доме семейства Альтамирано-Мадинье в квартале «Кристоф Коломб» в будущей Республике Панама. В это время я, евангелист страстей колумбийских, мусолил такую сумму американских долларов, какой не видел никогда прежде. Кислый металлический запах банкнот въелся в мои руки, неуклюжие руки, не привыкшие иметь дело с тем, с чем им пришлось иметь дело в тот день. Мои руки не умеют – и никогда не умели – даже перетасовать колоду для покера, а теперь пусть читатель вообразит, как они чувствовали себя с выпавшим на их долю материалом… Элоиса стояла в дверях кухни с деревянной ложкой в руке, собираясь дать мне попробовать жаркого, и была свидетельницей моей квазинотариальной задачи. И тогда что-то случилось: я не мог посмотреть ей в глаза. Я плоть от плоти Колона. Она не произнесла этих слов, но ей и не нужно было: я и так их услышал. Я кровь от крови Панамы. Вот что было в нас необщего, дорогая Элоиса, вот что нас разделяло. В разгар революции, уносившей Панаму, я понял, что и тебя может унести от меня: Перешеек отделялся от континента и начинал удаляться от Колумбии, он плыл в океане, словно брошенный сампан, и увозил мою дочь, которая уснула в нем, под пальмовыми листьями, на ящиках с кофе, покрытых коровьими шкурами, как бывало на лодках моего отчима в более счастливые времена, когда тот торговал на реке Магдалена… Мои руки шевелились, брали сальные банкноты, насыпали горки серебряных монет, и я мог бы сделать паузу и сказать ей, чтобы обедала одна, или просто обменяться с ней понимающими улыбчивыми взглядами, но я этого не сделал. Я считал, сгорбившись, как средневековый вор, которому вот-вот отрубят голову, и в какой-то момент движение стало настолько автоматическим, что сознание смогло обратиться к снедавшим меня мыслям. Я спросил себя, а было ли моей матери больно умирать, и что подумал бы отец, увидев меня за сегодняшним занятием… Я подумал о мертвом инженере, о его мертвом сыне и о глубокой иронии того факта, что желтая лихорадка подарила мне единственную любовь моей жизни… Все эти образы явились помочь мне справиться с переполнявшим меня безграничным унижением. В какой-то момент мой униженный голос начал выдавать цифры помимо моей воли. Семь тысяч девятьсот девяносто семь. Семь тысяч девятьсот девяносто восемь. Семь тысяч девятьсот девяносто девять. Конец.

Полковник Шейлер ушел, как только Торрес с удовольствием взял деньги-на-провиант-солдатам, и перед уходом сказал Торресу:

– Велите кому-нибудь зайти в нашу контору до шести, за билетами. Скажите, пусть спросит меня. Я буду его ждать.

Потом он на прощание отдал мне честь, довольно небрежно.

– Альтамирано, вы оказали нам большую услугу, – сказал он. – Республика Панама благодарна вам. – Он повернулся к Элоисе и щелкнул каблуками: – Рад был познакомиться, сеньорита.

Элоиса, все еще с деревянной ложкой в руке, в ответ кивнула и вернулась в кухню, потому что жизнь продолжалась и наступило наконец время обеда.

Теперь ты понимаешь, Элоиса: это было самое невкусное рыбное жаркое в моей жизни. Маниок и арракача отдавали захватанными монетами. Рыба пахла не луком и не кориандром, а грязными купюрами. Мы с Элоисой обедали, а по улице сновали солдаты: батальон грузно снимался с места, упаковывал пожитки и постепенно уходил из квартала «Кристоф Коломб» к причалам железнодорожной компании, уступая дорогу революции. Чуть позже тучи разошлись, и безжалостное солнце пало на Колон, словно глашатай сухого сезона. Элоиса, я отчетливо помню, какая доверчивость, какое спокойствие осеняли твое лицо, когда ты прошла к себе в комнату, взяла «Марию», которую тогда читала, и легла в гамак. «Если не проснусь до заката, разбуди», – сказала ты мне. И тут же уснула, заложив палец между страницами книги, как Святая Дева в сцене Благовещения.

Дорогая Элоиса, Богу, если Он есть, ведомо: я сделал все что мог, чтобы ты застала меня за сборами. Мое тело, мои руки нарочито медленно вытащили из чулана (в типовых домах квартала «Кристоф Коломб» чулан – это просто уголок в кухне) самый маленький сундук, который я мог нести в одиночку. Я не поднял его, а поволок – возможно, затем, чтобы шум разбудил тебя, – а потом с силой швырнул на кровать, так что дерево заскрипело. Элоиса, я даже задержался, выбирая одни вещи, отвергая другие, хорошенько складывая третьи… Я давал тебе время проснуться. Я взял с бывшего письменного стола Мигеля Альтамирано закладку из дубленой кожи; ты не заметила, как я осторожно, чтобы случайно не захлопнуть, вынул книгу у тебя из рук. И там, подле твоего тела, спящего в неподвижном гамаке, подле твоего дыхания, такого мирного, что движения груди и плеч было не разглядеть, я нашел в романе письмо, в котором Мария признается Эфраину, что она больна, что она медленно умирает. Он в Лондоне понимает, что только его возвращение способно спасти ее, сразу же пускается в путь, проезжает через Панаму, пересекает Перешеек, садится на шхуну «Эмилия Лопес» и прибывает в Буэнавентуру. В ту минуту, готовясь привести в исполнение свой план, я вдруг испытал к Эфраину такую глубокую симпатию, какой не испытывал ни к кому в жизни, потому что мне показалось, что его вымышленная судьба – вывернутая наизнанку версия моей собственной. Он через Панаму возвращался из Лондона навстречу возлюбленной, а я собирался бежать из Панамы от расцветающей женщины, дороже которой у меня ничего не было, и думал о Лондоне как возможном направлении бегства.

Я положил книгу тебе на живот и спустился с крыльца. Было шесть часов вечера, солнце уже утонуло в озере Гатун, чертов «Ориноко» начинал заполняться чертовыми солдатами чертового батальона, и в одной из кают прятался груз долларов, достаточный, чтобы расколоть континент надвое, образовать геологические трещины, изменить границы, не говоря уже о человеческих жизнях. Я стоял на палубе, пока порт Колона не скрылся из виду и не скрылись из виду костры индейцев куна, те же, что много лет назад, приплыв к нашим берегам, видел Коженёвский. Пейзаж, часть которого я составлял в течение четверти века, внезапно исчез, поглощенный расстоянием и ночным мраком, и вместе с ним исчезла моя жизнь, прошедшая в нем. Да, господа присяжные читатели, я понимаю, что на самом деле двигался корабль, но тогда, на палубе «Ориноко» я мог бы поклясться, что Панамский перешеек у меня на глазах оторвался от континента и поплыл вдаль, как, скажем, сампан, и я знал, что на этом сампане плывет неведомо куда моя дочь. Охотно признаю: ума не приложу, как бы я поступил, Элоиса, если бы мы успели еще раз встретиться, если бы ты вовремя проснулась, прибежала, поняв все в приступе озарения или ясновидения, в порт и жестами или взглядом попросила меня не уезжать, не оставлять тебя, все еще нуждавшуюся во мне единственную мою дочь.

Увезя с Перешейка последние остатки колумбийской власти, гарантировав своим отбытием окончательность и бесповоротность независимости Панамы, «Ориноко» пришел в порт Картахены и там простоял несколько часов. Я помню прыщавое лицо капрала, проигрывавшего в кости последнее жалованье. Я помню скандал, который учинила в столовой жена одного лейтенанта (злые языки утверждали, что в деле замешаны юбки). Я помню, как полковник Торрес назначил тридцать дней гауптвахты младшему офицеру за то, что тот намекнул, будто где-то на судне находятся деньги, американские деньги, уплаченные в обмен на дезертирство, и солдатам положена доля.

На следующее утро, с первыми розовыми лучами зари, «Ориноко» прибыл в Барранкилью.

К вечеру 6 ноября правительство президента Рузвельта уже официально признало Республику Панама, и «Марблхэд», «Вайоминг» и «Конкорд» из Тихоокеанской флотилии США направлялись к Перешейку, чтобы защитить юную страну от реваншистских попыток со стороны Колумбии. Я между тем добыл билет на пароход «Худ», принадлежавший Английской королевской почтовой компании и шедший из Барранкильи в Лондон, из пасти Магдалены во чрево Темзы, и собирался отправиться в путешествие без моей дочери Элоисы. Разве я мог обречь и ее на изгнание и бесприютность? Нет, моя сломленная страна сломала меня изнутри, но Элоиса в свои семнадцать лет имела право на жизнь без сломленности, без добровольного остракизма и призраков изгнания (она ведь, в отличие от меня, была плоть от плоти Колона). Я не мог обеспечить ей такую жизнь. Моя обожаемая Элоиса, если ты читаешь эти строки и прочла предыдущие, значит, ты стала свидетельницей всех тех сил, что берут над нами верх, и, возможно, поняла, на какие крайние меры приходится идти человеку, чтобы эти силы одолеть. Ты слышала, как я говорю про ангелов и горгон, про то, как я отчаянно сражался с ними за право распоряжаться собственной крошечной и банальной жизнью, и, возможно, подтвердишь, что я вел свою личную войну честно, и простишь мне всю жестокость, на которую толкнула меня эта война. И самое главное, ты понимаешь, что для меня не осталось места на пустых землях, откуда мне удалось бежать, на людоедских землях, где я перестал себя узнавать, ибо они перестали принадлежать мне, как может принадлежать родина счастливому человеку со спокойной совестью.

Потом было прибытие в Лондон, встреча с Сантьяго Пересом Трианой, все то, что я, как мог подробно, донес до сведения читателя… Джозеф Конрад вышел из дома № 45 по Авеню-роуд около шести утра, потому что всю ночь слушал мою историю. С годами я восстановил последующие часы: я узнал, что после встречи со мной он направился не в Пент-Фарм, а в дешевую и темную лондонскую квартирку близ Кенсингтон-Хай-стрит, которую снимал вместе с женой и в которой в четыре руки с Фордом Мэдоксом Фордом писал (без всяких усилий) приключенческие романы, призванные вызволить их из бедности. К тому времени, как он попал туда, Джозеф Конрад уже знал, что роман «Ностромо», доставивший ему столько страданий, перестал быть простой историей итальянцев на Карибском море. Нет, роман будет описывать трудное рождение новой страны в трудно рожденной Латинской Америке, рождение, о котором ему только что рассказали – рассказали, несомненно, преувеличивая факты и пятная их тропической магией, ведь эти несчастные люди, не смыслящие в политике, склонны сочинять легенды. Джесси встретила его с плачем: у малыша Бориса весь день была температура тридцать девять, врач не приходил, Борис отказывался есть и пить, в Лондоне ни от кого не дождешься поддержки. Но Конрад не стал ее слушать; он немедленно прошел за не свой письменный стол и, поскольку рассвет не спешил, зажег не свою лампу, а потом начал делать заметки о том, что услышал ночью. На следующий день, после завтрака, показавшегося ему совершенно безвкусным, Конрад принялся вносить новые сведения в рукопись. Он пребывал в крайнем возбуждении: как и Польша, Польша его детства, Польша, за которую умерли его родители, маленькая страна Панама, маленькая провинция, неведомым образом превратившаяся в республику, была пешкой на мировой политической доске, жертвой превосходящих ее сил… «А что скажешь насчет янки-конкистадоров в Панаме? – написал он Каннингему-Грэму незадолго до Рождества. – Прелесть, верно?»

Первая часть «Ностромо» вышла в T.P’s Weekly в январе 1904 года, примерно тогда же, когда Всеобщая компания Панамского межокеанского канала продала все свое имущество Соединенным Штатам, не позволив ни единому представителю Колумбии участвовать в переговорах, и двадцать дней спустя после того, как моя отчаявшаяся страна сделала панамцам униженное предложение: город Панама станет новой столицей Колумбии, если Перешеек вернется в колумбийское владение. Панама воротила нос, словно обиженный любовник (хлопала ресницами, припоминала обидчику старое, уставив руки в боки), а тем временем Сантьяго Перес Триана рассказывал мне, как найти ближайший газетный киоск, и заставлял отсчитать в непонятных монетах, которые пока что совершенно запутывали меня, точную цену выпуска Weekly. После этого он выпроводил меня на улицу, дружески похлопав по спине. «Дорогой Альтамирано, без журнала не возвращайтесь, – сказал он. И добавил, уже серьезнее: – Поздравляю. Вы вошли в память человеческую».

Но нет.

Я не вошел в память человеческую.

Я помню косой ослепительный свет, падавший на мостовую, когда я нашел киоск, зимний свет, который не оставлял теней и только бил мне в глаза, отражаясь от газетной бумаги и свежевымытых витринных стекол. Я помню смесь возбуждения и ужаса (немого холодного ужаса, ужаса перед чем-то новым), когда вышел, расплатившись, из киоска. Помню, что всё вокруг – прохожие, фонари, редкие экипажи, угрожающего вида парковая решетка – стало вдруг зыбким и каким-то нереальным. А почему я отложил чтение – не помню; не помню, что догадывался: содержание журнала окажется не таким, как я ожидал; не помню, чтобы у меня был повод даже задуматься о таком невероятном повороте дела; не помню, чтобы на долгую прогулку вокруг Риджентс-парка меня толкнули подозрения, не помню, чтобы я ощущал себя жертвой… Да, я носил журнал в кармане целый день, иногда похлопывая себя по боку, чтобы проверить, на месте ли он, как будто мне достался единственный экземпляр в мире, как будто его опасная природа не могла вырваться наружу, пока была в моей власти. Но чему быть (это всякий знает), того не миновать. Ничто нельзя откладывать до бесконечности. Не может быть причин вечно откладывать такое невинное, мирное, безобидное занятие, как чтение книги.

Поэтому примерно в четыре, когда уже начинало темнеть, я сел на скамейку в парке. Над Лондоном, а может, и над всей имперской Англией, начинался снегопад. Я открыл журнал и прочел то слово, которое будет преследовать меня до конца дней. «Ностромо»: три пресных слога, одна повторяющаяся, назойливая, как следящий за нами глаз, гласная. Я стал читать, продираясь через апельсиновые деревья и галеоны, через прячущиеся под водой скалы, через горы, прячущие вершины в облаках, стал бродить, словно лунатик, по истории этой вымышленной республики; мне встречались описания и события, которые я узнавал и в то же время не узнавал, мои и одновременно чужие; я увидел колумбийские войны, колумбийских мертвецов, пейзаж Колона и пейзаж Санта-Марты, море и его цвет, горы и их опасность; словом, там была та извечная противоречивость… Но в этой истории чего-то не хватало, и его отсутствие перевешивало все достоинства. Я помню, как отчаянно искал, как бешено пробегал глазами страницы, как под мышками и под усами мне стало жарко, пока я углублялся в горькую правду.

И тогда я понял.

Понял, что снова увижусь с Конрадом.

Понял, что будет вторая встреча.

Понял, что она безотлагательна.

За несколько минут я добрался до Кенсингтон-Хай-стрит, и там уличный рекламщик показал мне, в каком доме живет знаменитый романист – это было всем известно. Уже совсем стемнело (по улице шел старик со стремянкой и зажигал фонари), когда я позвонил в дверь. Я не ответил на удивленные вопросы женщины, которая мне открыла, ворвался в квартиру, задев ее фартук, и так быстро, как позволяли ноги, взбежал по лестнице. Я не помню, какие возмущенные мысли кипели у меня в голове, пока я распахивал двери и бегал по коридорам, но я совершенно точно не готов был увидеть то, что предстало моим глазам.

Я наткнулся на две темные комнаты – или они только в ранних январских сумерках казались темными. Соединявшая их дверь была открыта в момент моего прихода, но каким-то образом становилось ясно, что основное ее предназначение – быть упорно, постоянно, неизбежно закрытой. Вторая комната виднелась через дверную раму: там стоял стол темного дерева, на столе – керосиновая лампа и кипа бумаг, а в той комнате, куда я влетел без предупреждения, в хлипкой кроватке спал мальчик с длинными каштановыми волосами, он дышал с трудом и похрапывал; на второй кровати я увидел женщину с простым щекастым лицом: она была в верхней одежде и не лежала, а полусидела, держа на коленях какую-то доску, которая при ближайшем рассмотрении оказалась переносным письменным столиком. В руке она сжимала ручку с черным пером, и только уставившись на эту ручку и на исписанные листы, я услышал вопрос:

– Что вы здесь делаете?

Джозеф Конрад стоял в углу комнаты: кожаные домашние туфли, темный шелковый халат и выражение необычайного, почти нечеловеческого сосредоточения на лице. У меня в голове все сошлось: я прервал его. Точнее, прервал его диктовку. Еще точнее, пока у меня в кармане мялись первые главы «Ностромо», Конрад в своей комнате надиктовывал последние. А его жена, Джесси, переносила историю – историю Хосе Альтамирано – на бумагу.

– Вы должны, – сказал я, – со мной объясниться.

– Ничего я не должен, – ответил Конрад. – Выйдите немедленно. А то я кого-нибудь позову, предупреждаю.

Я вытащил из кармана экземпляр Weekly.

– Это ложь. Я вам не это рассказывал.

– Это роман, дорогой сэр.

– Это не моя история. Не история моей страны.

– Конечно же нет, – сказал Конрад. – Это история моей страны. История Костагуаны.

Джесси смотрела на нас с вниманием и замешательством, как смотрит человек, опоздавший в театр. Более тонким, чем я ожидал, голосом она произнесла было: «Кто?..» Но не договорила. Она пошевелилась, и гримаса боли исказила ее лицо, будто внутри тела лопнула струна. Конрад провел меня в дальнюю комнату; дверь захлопнулась, сквозь древесину донеслись всхлипывания.

– С ней произошел несчастный случай, – пояснил Конрад. – Оба колена. Обе чашечки вывихнуты. Все очень серьезно.

– Это была моя жизнь, – сказал я. – Я доверил ее вам. Доверился вам.

– Она упала. Ходила за покупками, пошла к «Баркеру», поскользнулась. Глупо, правда? Поэтому мы в Лондоне, – сказал Конрад. – Каждый день осмотры, каждый день приходят врачи. Мы не знаем, потребуется ли еще операция.

Он как будто перестал меня слушать, хотя всего пару месяцев назад слушал неотрывно всю ночь.

– Вы устранили меня из моей собственной жизни, – сказал я. – Вы ограбили меня, мистер Конрад.

Я снова потряс Weekly в воздухе и бросил на стол.

– Здесь, – сказал я шепотом, отвернувшись от вора, – меня нет.

И вправду, в республике Костагуана Хосе Альтамирано не было. Там был мой рассказ, рассказ о моей земле и о моей жизни, но земля была другая, называлась по-другому, и меня убрали оттуда, стерли, как позорный грех, безжалостно уничтожили, как опасного свидетеля. Джозеф Конрад рассказывал мне, что диктовать в таких условиях ужасно трудно, потому что боли мешают Джесси сосредоточиться.

– Я мог бы выдавать тысячу слов в минуту, – сказал он. – Это просто. Это простой роман. Но Джесси отвлекается. Плачет. Все время спрашивает, не останется ли инвалидом, не придется ли ей ходить на костылях до конца жизни. Скоро придется нанимать секретаршу. Ребенок болеет. Долгов все больше, и мне нужно вовремя сдать рукопись, чтобы не стало еще хуже. И тут появились вы, ответили на ряд вопросов, рассказали мне кое-какие более или менее полезные вещи, а я использовал их так, как подсказывали чутье и мои познания в этом ремесле. Вдумайтесь, Альтамирано, и скажите: вы вправду считаете, что ваши мелкие обиды хоть сколько-нибудь важны? Вы действительно так считаете?

В другой комнате скрипели доски кровати, и кто-то – видимо, Джесси – робко стонал, страдая глубоко и самоотверженно.

– Вы вправду считаете, что ваша жалкая жизнь имеет какое-то значение для этой книги?

Я подошел к столу и заметил, что кипа бумаг не одна, а две: первая состояла из листов с черновиками, заметками на полях, нахальными стрелочками, линиями, перечеркивавшими целые абзацы, а вторая – из отпечатанных на машинке страниц, прошедших не одну правку. Моя исправленная жизнь, подумал я. Моя похищенная жизнь.

– Не дописывайте его, – сказал я Конраду.

– Это невозможно.

– Еще как возможно. Не дописывайте его.

Я схватил рукопись. Мои руки двигались словно сами по себе.

– Я сожгу его, – сказал я. Подскочил к окну, взялся за задвижку: – Я выброшу его на улицу!

Конрад сложил руки за спиной.

– Мой роман уже запущен, дорогой друг. Он уже на улице. Пока мы с вами разговариваем, люди читают историю войн и революций в этой стране, историю провинции, которая отделилась из-за серебряного рудника, историю несуществующей южноамериканской республики. И вы ничего не можете с этим поделать.

– Но республика существует, – сказал я умоляющим тоном, – провинция существует! Этот серебряный рудник – на самом деле канал, канал между двумя океанами. Я знаю. Я родился в этой республике, я жил в этой провинции. Я виноват в ее несчастьях.

Конрад не ответил. Я положил рукопись обратно на стол, будто сдался, будто воинственный вождь сложил оружие. В какую минуту человек признает поражение? Что происходит у него в голове, когда он решает пойти на попятный? Я хотел бы задать эти вопросы. Но задал другой:

– Чем все закончится?

– Простите?

– Чем закончится история Костагуаны?

– Боюсь, вы и так знаете, дорогой Альтами-рано. Все здесь, в этой главе. Может, там не то, чего вы ожидаете. Но там точно нет ничего, что не было бы вам известно, – он помолчал и добавил: – Могу вам прочесть, если хотите.

Я подошел к окну, где уже совсем стемнело. Почему-то там, отказываясь, как ребенок, верить в происходившее у меня за спиной, я почувствовал себя в безопасности. Я, разумеется, обманывался, но мне было все равно. Решительно все равно.

– Читайте, – сказал я. – Я готов.

Жизнь на улице замирала. По лицам прохожих было видно, что очень холодно. Я на миг засмотрелся на маленькую девочку, игравшую на обледенелом тротуаре со своей собакой. На девочке было темно-красное пальто и явно тонкий шарфик – даже издалека он выглядел тонким. И пока голос Конрада непринужденно рассказывал мне о судьбе персонажей (а значит, в какой-то степени открывал мне мою собственную судьбу), на тротуар густо падали снежинки и тут же таяли, превращаясь в крошечные водяные звезды. Я подумал о тебе, Элоиса, и о том, что я натворил; и тогда, не спросив разрешения, я открыл окно, наклонился вперед и повернул голову, чтобы снег падал на глаза и мешался со слезами и чтобы Сантьяго Перес Триана не заметил, что я плакал. Вдруг всё, кроме тебя, стало неважно, и я не без ужаса догадался, что так оно впредь и будет. И понял, там, на ледяном ветру, понял, в чем состоит мое наказание. Понял, что через много лет, когда разговор с Джозефом Конрадом останется далеко позади, я буду по-прежнему вспоминать тот день, когда исчез из истории, осознавать глубину моей утраты и непоправимый ущерб, причиненный нам событиями моей жизни, и, самое главное, я буду просыпаться по ночам и спрашивать себя, как спрашиваю сейчас: где ты, Элоиса? Какая тебе досталась судьба? Какая роль выпала тебе в злополучной истории Костагуаны?

От автора

Может быть, «Тайная история Костагуаны» родилась из «Ностромо», впервые прочитанного мною в гостях у Фрэнсиса и Сюзанны Лоренти (в Ксори, Бельгия) в августе 1998 года, а может, из эссе «„Ностромо“ Джозефа Конрада», которое Малкольм Дис включил в свою монографию «О власти и грамматике», с которой я познакомился в Барселоне в начале 2000 года, а может, из подробной статьи, опубликованной Алехандро Гавирией в колумбийском журнале El Malpensante в декабре 2001 года. Но также возможно (и мне больше всего нравится именно эта возможность), что роман забрезжил передо мной в 2003 году, когда я, по заказу моего друга Конрадо Сулуаги, писал краткую биографию Джозефа Конрада. Выполняя этот своевременный заказ, я перечитывал – из необходимости и из любопытства – письма и романы Конрада, а также тексты Диса, Гавирии и многих других, и вдруг мне показалось совершенно невероятным, что никто до сих пор не написал такой роман, – а ведь это не что иное, как лучшая причина сесть и написать его. Я прочел примерно полсотни книг, пока работал над этой, и было бы нечестно не упомянуть по крайней мере следующие: «Джозеф Конрад: три жизни» Фредерика Карла; «Тропа между морями» Дэвида Мак Каллоу; «Конрад в XIX веке» Иэна Уотта; «История пятидесяти лет скверной власти» Хосе Авельяноса и «1903: прощай, Панама!» Энрике Сантоса Молано. С другой стороны, было бы несправедливо забыть некоторые фразы других авторов, служившие мне проводниками и наставниками при написании романа. Они стали бы эпиграфами, если я бы, следуя собственному капризу и ничему более, не счел бы, что это нарушает хронологическую автономность повествования. Из рассказа Борхеса «Гуаякиль»: «Видимо, трудно говорить об этой карибской республике, не заражаясь, хотя бы отчасти, пышным стилем ее самого известного бытописателя – капитана Юзефа Коженёвского»[41]. Из «Истории мира в 10 1/2 главах» Джулиана Барнса: «Мы придумываем свою повесть, чтобы обойти факты, которых не знаем или которые не хотим принять; берем несколько подлинных фактов и строим на них новый сюжет. Фабуляция умеряет нашу панику и нашу боль; мы называем это историей»[42]. Из «Искусственного дыхания» Рикардо Пильи: «Мне принадлежат только те вещи, историю которых я знаю». Одна из самых знаменитых и повторяемых цитат из джойсовского «Улисса» – «История – это кошмар, от которого я пытаюсь проснуться»[43] – мне не пригодилась: может, для Стивена Дедала она и кошмар, а Хосе Альтамирано, мне кажется, сравнил бы ее скорее с фарсом или водевилем.

Так или иначе, первые страницы романа были написаны в январе 2004 года, а окончательная версия появилась примерно два года спустя, и за это время многие люди вольно или невольно, прямо или косвенно (совсем косвенно) вмешивались в сочинение: иногда облегчали мне письмо, иногда – жизнь, а иногда, очень редко, – и то, и другое. Я хочу выразить им благодарность и признательность. В первую очередь – Эрнан Монтойя и Сокорро де Монтойя, пусть этой пары строк совершенно недостаточно, чтобы ответить на их щедрость. А также Энрике Эрис и Йоланда Сеспедоса, Фанни Веландиа, Джастин Уэбстер и Ассумпта Аюсо, Альфредо Васкес, Амайя Элескано, Альфредо Брайс Эченике, Мерседес Касановас, Мария Линч, Херардо Марин, Хуан Вильоро, Пилар Рейес и Марио Хурсич, Хуанчу Эргера, Матиас Энар, Родриго Фресан, Пере Суреда и Магда Англес, Химена Годой, Хуан Аренильяс и Ньевес Тельес, Игнасио Мартинес де Писон, Хорхе Каррион, Камила Лев и Исраэль Вела.

Эта книга чем-то обязана многим людям и всем (как и я) – Мариане.

Х. Г. В.

Барселона, май 2006 года

Об авторе

Foto Diana Matar

Хуан Габриэль Васкес – один из самых именитых авторов испаноязычного мира, колумбийский писатель. С 1996 по 1998 год жил в Париже, учился в Сорбонне. Потом в течение года жил в Бельгии, после чего переселился в Барселону, где жил до 2012 года. В настоящее время живет в Боготе. Автор романов и новелл. Переводчик с английского и французского, автор биографии Дж. Конрада. Выступает как журналист в прессе Испании и Колумбии.

Лауреат множества литературных премий, в том числе Международной Дублинской премии, премии Марио Варгаса Льосы, премии Королевской испанской академии и других.

Примечания

1

Здесь и далее цитаты из романа Джозефа Конрада «Ностромо» приводятся в переводе Е. Коротковой. – Примеч. пер.

2

Руана – верхняя одежда в виде прямоугольного куска шерстяной ткани, накидывающегося на плечи. – Примеч. ред.

3

Пусть покупатель остерегается (лат.).

4

Эспелеция, или фрайлехон, – древовидное растение с толстым стволом без ветвей, произрастающее в Венесуэле, Колумбии и Эквадоре. – Примеч. ред.

5

Фанегада – национальная единица площади в Колумбии, равная 0,64 га. – Примеч. ред.

6

В дебрях прекрасной Колумбии, близ небесной линии равноденствия,

Где лето вечно и светит душное солнце,

Есть очаровательная долина, где трава всегда зелена,

И через нее текут быстрые воды Илистой Магдалены.

(Англ.).

7

Лес, выкорчеванный с твоих берегов паводком и землетрясением,

Несется по твоему лону к могучему Океану.

Так теки же вечно, и да будет всегда зелена твоя трава

И прохладны и сладки твои воды, о Илистая Магдалена!

(Англ.)

8

И да поможет мне Бог (англ.).

9

Читателю будет небесполезно обратиться к письму Симона Боливара, адресованному Мануэле Саэнс (от 20 апреля 1825 года). Тексты удивительно схожи. Может, слова Освободителя засели в сознании моего отца? Или он намеренно желал установить с Антонией де Нарваэс не только плотскую, но и литературную связь? Думал ли, что Антония де Нарваэс поймет аллюзию? Этого нам никогда не узнать.

10

В переписке отца, как и в дневнике, который он начал вести позднее и из которого я, если осмелюсь, процитирую несколько отрывков, часты восторженные упоминания всего, касающегося столкновения культур, плавильного котла цивилизаций. Меня даже удивляет, что в письме он не говорит с энтузиазмом о том «папьяменто», что использовался в Панаме. В других документах эта смесь наречий фигурирует как «единственный язык цивилизованного человека», «инструмент мира между народами» и даже, в минуты особенной велеречивости, «победитель Вавилона».

11

Отец избегает подробностей смерти лейтенанта. Возможно, он рассказал о них в предыдущем письме, которое не сохранилось. Однако они широко известны: лейтенант Кампильо сошел с ума, углубился совершенно один в Дарьенскую сельву и не вернулся. Подозревали, что он пытался тайно вернуться в Боготу. Друзей у него не было, и его отсутствие долго никого не волновало. В марте снарядили поисковый отряд: труп нашли практически разложившимся, и причина смерти так и осталась неясной.

12

В этом письме больше нет ничего интересного. Точнее, в этом письме вообще больше ничего нет.

13

Отец не упоминает о последовавшей как раз в те дни смерти иностранца с «Исабели». Фамилия его была Дженнингс, а имени я нигде не нашел. Дженнингс совершил ошибку и привез с собой молодую беременную жену, которая пережила его всего на полгода. После смерти мужа сеньора Дженнингс, также страдающая от лихорадки, поступила работать официанткой в казино скверного пошиба; там она подавала золотоискателям напитки руками столь бледными, что их было не отличить от рукавов блузки, а ее истощенные болезнью грудь и бедра не вызывали дерзких попыток даже со стороны пьяных игроков.

14

Что в имени (англ.).

15

Мачетеро – рубщик сахарного тростника в странах Латинской Америки. – Примеч. ред.

16

Имеется в виду Мартин Декуд из романа Конрада «Ностромо». – Примеч. пер.

17

Пеон – зависимый от помещика крестьянин или чернорабочий в странах Латинской Америки. – Примеч. ред.

18

«Печаль войны» (фр.).

19

Лоренсо Даса – персонаж романа Габриэля Гарсиа Маркеса «Любовь во время чумы», отец главной героини, которого на протяжении повествования обвиняют в контрабанде, мошенничестве и торговле оружием, причем в последней главе описывается афера с участием Джозефа Конрада. Прием заимствования персонажа Васкес перенимает у самого Гарсиа Маркеса, упоминающего, например, в романе «Сто лет одиночества» Виктора Юга из «Века просвещения» Алехо Карпентьера. – Примеч. пер.

20

По-видимому, имеется в виду книга «Зеркало морей». – Примеч. пер.

21

Арепа – лепешка из кукурузной муки. – Примеч. ред.

22

Безжалостной красавицей (фр.).

23

Ставки сделаны (фр.).

24

Красное! (фр.)

25

Красное (фр.). Красное (англ.). Род (польск.).

26

Конрад ранен пришлите денег (фр.).

27

Малярия (фр.).

28

Я уезжаю (фр.).

29

Бандерилья – небольшое копье с крючками на конце. – Примеч. ред.

30

То же, что рвотный корень. – Примеч. ред.

31

Ин-октаво – издание, размер страницы которого равен 1/8 листа. – Примеч. ред.

32

Роджер Кейсмент является также главным героем романа Марио Варгаса Льосы «Сон кельта» (2010). – Примеч. пер.

33

Баконго – народ, населяющий низовье реки Конго. – Примеч. ред.

34

Фамилия, имя, гражданство. Профессия или занятие. Причина смерти (фр.).

35

Илистая Магдалена (англ.).

36

Последнее, но не по значению (англ.).

37

Ностромо. Часть первая. Изабеллы. Серебряные рудники (англ.).

38

Чтобы построить роман (фр.).

39

Знаменитая фраза Фиделя Кастро из речи в свою защиту, произнесенной на суде в 1953 году после нападения на казармы Монкада. – Примеч. пер.

40

Помяните мои слова (англ.).

41

Приводится в переводе М. Былинкиной.

42

Приводится в переводе В. Бабкова.

43

Приводится в переводе В. Хинкиса, С. Хоружего.

Content

Хуан Габриэль Васкес
Тайная история Костагуаны

Первая часть

I Лягушки брюхом кверху, китайцы и гражданские войны

II Признания Антонии де Нарваэс

III Джозеф Конрад просит о помощи

Вторая часть

IV Таинственные законы преломления

V Сара Бернар и «Французское проклятье»

VI Во чреве слона

Третья часть

VII Тысяча сто двадцать восемь дней, или Недолгая жизнь некоего Анатолио Кальдерона

VIII Урок великих событий

IX Признания Хосе Альтамирано

От автора

Об авторе

Примечания