Алексей Филатов

неВойна

От автора

Эта книга, как и три предыдущие[1], — в первую очередь о людях. О необычных людях в необычных обстоятельствах. Впрочем, для моих героев необычно как раз то, что о них — офицерах одного из самых закрытых подразделений в России — пишут книги. А суровый быт, изматывающие тренировки, командировки «на войну» и постоянный, осязаемый риск — это обычная работа. Работа, которой они отдают лучшие годы жизни. И которая делает эти годы лучшими.

Я знаю это по себе. Когда-то и у меня была мечта — служить в «Альфе», и я добился своего, попал в подразделение. Каждый, кто оказывается здесь, признается: такого общения и такой дружбы трудно найти в обычной жизни. И дело даже не в профессии. Просто в «Альфу» попадают люди особого сорта. Мужики. Те, с кем не страшно и в разведку, и в бой, и на смерть. Но все мы разные: у каждого свой темперамент, свой характер, свои пристрастия. И свой путь, который он прошел, чтобы попасть в братство «людей А».

Эту книгу я посвятил молодым офицерам, пришедшим в подразделение в разгар чеченских войн и оказавшимся в первых рядах борцов с захлестнувшей Россию волной террора в конце девяностых — начале двухтысячных. Это было нелегкое время, которое ломало одних и закаляло других. Благодаря им — преемникам ветеранов первых наборов — и сохранился дух Группы, ее неписанный кодекс чести, который передается из поколения в поколение.

В этой книге я изменил имена наших сотрудников, и тому есть несколько причин. Во-первых, многие из них и по сей день занимают ответственные посты и являются людьми непубличными. Во-вторых, есть вещи, которыми можно поделиться в дружеской беседе, но упаси бог вынести их за порог! Наконец, некоторые из персонажей стали собирательными, хоть и остались узнаваемы для своих прототипов. Таким образом мой рассказ получился более откровенным и занимательным, но при этом не потерял в документальности, поскольку, хотя всех героев и следует считать вымышленными, все события, напротив, вполне реальны.

ПРОЛОГ

В Госпитале для ветеранов войн № 1 было тихо. Палаты опустели еще накануне, и ночная смена, впервые оставшись без работы, кемарила на постах и в ординаторских. В начале пятого тишину нарушили тяжелые шаги. В коридоре показался человек в камуфляже. Эхо от берцев, отражаясь от стен, билось, как кровь в висках, — тум-тум-тум… Дежурная на посту вздрогнула и проснулась. Военный быстро прошел мимо нее и свернул в туалет.

Холодный свет люминесцентных ламп резко очертил его лицо: зеленые глаза, конопатые щеки, вздернутый нос, узкие губы. На вид парню было около тридцати.

Прикрыв за собой дверь, он опустился на колени, перекрестился и, прикрыв глаза, зашептал слова молитвы. «Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя… Господи, пронеси эту чашу мимо меня. Господи, спаси и сохрани».

Его звали Сергей Шутов. Ему было тридцать два. И он служил в Управлении «А».

Пять минут назад он узнал, что сегодня должен умереть. Возможно, погибнут они все. Но он — первый по расчету в штурмовой группе — почти наверняка.

За годы службы в «Альфе» он привык к близкому присутствию смерти. В Чечне она подстерегала на каждом шагу — в густой зеленке, на пыльной обочине, в заброшенном сарае на окраине села. Он не думал о том, что может погибнуть. В бою об этом думать некогда, а после боя — глупо. Но для себя он твердо решил, что если придется, пойдет до конца. И когда однажды ночью он тащил раненого товарища, а чехи[2] рыскали в паре десятков метров от них, он был готов взорвать себя, лишь бы не попасть в плен. Плен хуже смерти. Это он знал наверняка.

Но на этот раз шансов почти не было. Террористы их ждали и готовились к штурму. Поэтому, когда командир, разлив водку по стаканам, со странной улыбкой произнес: «Привет, покойнички!» — он не удивился. И выпил водку как воду. Он вышел из палаты, где они подгоняли экипировку перед штурмом, и пошел по коридору. Ему нужно было побыть одному.

Его лоб лежал на холодном кафеле. От кафеля сильно тянуло хлоркой. В тишине больничного туалета было слышно, как подтекает кран. Вода капала как часы, раз в две секунды. Нарезала время на ровные куски. Накапало, наверное, с полстакана, прежде чем Сергей поднялся, подошел к раковине и затянул кран. Затянул до упора, но капать не перестало. Взялся за второй и тут же осекся: «Нашел время кранами заниматься!» В этот момент он увидел себя в зеркале. Мокрое лицо блестело, опухшие глаза смотрели, не мигая. Пальцы впились в раковину.

Из зеркала на него глядел покойник. И Сергей ему улыбнулся.

Он вытер глаза и лоб рукавом и прикоснулся к карману, где лежала фотография деда.

— Дед, ты меня слышишь? Знаю, что слышишь. Сегодня я постараюсь сделать все как надо. Чтобы тебе не было за меня стыдно. Я не подведу тебя, дедушка. Прости меня, если что не так.

ДЕД

— Сережка, ты кроликов покормил?

— Да, дедушка, покормил. А в клетке, где Машка с крольчатами живет, один крольчонок, серенький такой, выскочил из гнезда, по клетке туда-сюда, меня увидел — испугался, уши прижал — и шасть обратно. Смешной такой.

— Ты туда не лазай пока. Я тебе говорил: мать чужой запах учует — может не принять. Пойди курам насыпь, что тут осталось.

— Хорошо, деда. А потом на остров, с ребятами, ладно?

— Добро. Чтоб к ужину как штык!

Остров был Сережикным любимым местом отдыха. Туда не забредали коровы, не приезжали на пикники шумные компании. Там можно было загорать на берегу, прятаться в кустах или играть в Чапая, закидывая наступающих белогвардейцев комьями ила.

Раньше родители брали Сережу с собой к Черному морю. Он с нетерпением ждал этого путешествия. Жизнь на море была волшебной сказкой. Скалы превращались в корабли, уступ на берегу — в капитанский мостик, полотенце — в парус. Его игрушечные солдатики штурмовали бастионы, опускались под воду и взбирались на холмы. Днем, когда Сереже полагалось спать на прохладной террасе, которую они снимали, он тайком читал книжки про приключения, которые они с отцом выбирали в местной библиотеке. На обложках мелькали Фенимор Купер, Александр Беляев, Джек Лондон, Александр Грин… Он хотел быть похожим сразу на всех его любимых героев и взахлеб пересказывал отцу самые яркие сюжеты.

А в этом году мама сказала, что они не смогут поехать на море, и его отправили на все лето к дедушке с бабушкой. Они жили на окраине Майкопа, что считалась уже деревней. Сережа и раньше приезжал сюда. Дом был на четыре семьи; это жилье дали дедушке, когда он еще служил. В бревенчатой избе с огромной печкой было уютно. Пахло то блинами, то пирогами, то хлебом, который по праздникам бабушка пекла сама. Из окна открывался вид на горы, а не на соседнюю панельную девятиэтажку, как в их городской квартире. Тут даже воздух был другой. А запахи! Ни с чем не сравнимый запах дров, пряный аромат сушеных трав, теплый запах хлева. Даже ржаная буханка из магазина тут казалась вкуснее.

Потом в деревню провели газ, на кухне поставили АГВ[3], по комнатам протянули трубы, а дед с отцом соорудили пристройку и установили туда ванную — верх роскоши в этих краях.

По утрам за окном кричали петухи, блеяли козы, со двора выводили коров и деревенский пастух гнал стадо на луга, к реке, через железку, в обход воинской части. Мальчишки бегали к воде напрямки, перелезая через высокий бетонный забор.

— Серега! — в калитку просунулась голова соседского Пашки. — Мы с Жоркой купаться идем. Ты с нами?

— Сейчас. Курей докормлю — и выйду.

Пашка с Жоркой были соседскими погодками, с которыми Сергей особенно сдружился в это лето. Они вместе играли, вместе лазили на гору за ежевикой, вместе ходили купаться. Они-то и показали «городскому» короткий путь на реку — через воинскую часть, где размещалась 9-я мотострелковая дивизия[4].

— Айда через забор! — Пашка сплюнул на рельсы уверенно направился к бетонной ограде.

— А не заругают? — засомневался Сережа.

— Не боись, пацанов не трогают. Сам увидишь. Лезь давай.

Сергей с трудом вскарабкался на забор. Сандалии скользили по гладкой плите, нагретый на солнце бетон обжигал руки. Пашка помог ему забраться наверх.

То, что он увидел за забором, поразило его. Огромные асфальтированные плацы, окаймленные черно-белыми свежевыкрашенными бордюрами, надраенные армейские грузовики с большущими колесами, но главное — в части кипела жизнь. На плацу маршировали солдаты — не те оловянные и пластмассовые солдатики, что покупал ему отец и с которыми он до сих пор играл в свободную минуту, а настоящие — в бухающих по асфальту сапогах, выцветших пилотках с алыми звездочками и с горящими на солнце пряжками ремней. Чуть поодаль другие, скинув гимнастерки, тренировались на спортплощадке. Слышались короткие команды.

Он шел за ребятами, опасливо озираясь по сторонам. Вдруг все-таки прогонят? Не могут не прогнать: тут же воинская часть, секретность, вон какой заборище — за час не обойдешь!

Они подошли к спортплощадке. Тут приседали, отжимались на брусьях, крутились на перекладине. Мускулистые тела лоснились от пота. Один из бойцов, спрыгнув с турника, направился к ним.

— Здорово, Гриша! — закричали наперебой Пашка и Жорка.

— Здорово, пацаны! — он потрепал их по плечу. — А тебя, рыжий, как зовут? — обратился он к Сереже. — Что-то я тебя не помню. Ты здешний?

Он стоял перед ними и улыбался. С его коротко стриженных волос падали капли пота.

— Я Сергей. Мы через забор… Я тут первый раз… На лето приехал…

Он стоял красный как рак, язык от волнения заплетался.

— Можно мне еще посмотреть?

Солдат рассмеялся.

— За посмотреть денег не берут. Подтягиваться-то умеешь?

— Не знаю, — смутился Сережа. — На настоящем турнике не пробовал.

Солдат расхохотался.

— Так-таки ни разу не пробовал? Вроде пацан взрослый. Сколько лет тебе?

— Десять.

— Хочешь попробовать?

— Так высоко же, я не достану.

— А я подсажу. Вон и друзей твоих тоже. Они уже привычные.

Старший Пашка с ходу подтянулся восемь раз, Жорка, ровесник Сережи, — пять. Недавно их отец смастерил во дворе турник и те по нескольку раз на дню соревновались друг с другом. Сергей же повис как сосиска.

— Давай, Серега! — подбадривал Гриша. — Ногами не дрыгай, только силы растратишь. Соберись! Один раз подтянешься, дальше само пойдет.

Но в тот день дотянуться до перекладины он так и не смог. Зато твердо решил, что до конца лета научится подтягиваться восемь раз, как Пашка. Он про себя пообещал это Грише.

Они подружились. Теперь Сергей стал часто бывать в части. Как-то Гриша провел его по казарме. Их шаги гулко разносились по пустому помещению. Крашеные доски пола были чисто вымыты, аккуратно заправленные двухъярусные кровати стояли ровными рядами, солнечные лучики плясали на прикроватных тумбочках. Сережа подошел к одной кровати, потрогал синее колючее одеяло.

— Во, мой дедушка так же кровать заправляет, полосками к ногам.

— Он у тебя военный? — спросил Григорий.

— Да, в запасе. Он еще с фашистами воевал. У него и награды есть.

Дед не любил рассказывать о войне. А расспрашивать его Сережа не решался. Однажды, заметив у деда на плече огромную, криво зарубцевавшуюся впадину, он потихоньку расспросил об этом бабушку.

— Под Ельней его ранило, вроде как снайпер подстрелил. Тогда снайпера немецкие много наших побили. Пуля-то разрывная — в шею попала, а в плече разорвалась. Вишь как получилось: через шею прошла и ничего не задела. Говорили, в рубашке родился. А я тебе так скажу: мать тогда молилась за него крепко, вот Бог и сберег.

Ноги у деда тоже были в шрамах. «Мина прилетела», — коротко ответил он на немой вопрос внука. Вечером, когда дед ложился спать, Сережа не мог оторвать глаз от его крепкого тела с клубками мускулов и веревками сухожилий. На раны он старался не смотреть, но они притягивали взгляд. И Сережа думал: каково это — пройти через войну? Смог бы он выдержать такое?

Иногда, когда в доме никого не было, он доставал с дальней полки тяжелую солдатскую каску с оборванным ремешком и надевал ее на свою коротко стриженную голову. Каска была страшно велика, но приятно холодила и пахла старым железом.

— А у вас каски есть? — спросил он как-то Гришу.

— Каски? — удивленно протянул тот. — Есть, конечно. И еще много чего есть. На учениях в полной экипировке бегаем. Вот вырастешь, пойдешь служить, сам узнаешь.

— Я бы хотел тут служить.

Сережа смотрел, как бойцы с автоматами рассаживались по машинам, — рота уезжала на стрельбище.

— А мы на следующий год увидимся? — он заглянул в глаза Грише.

— Нет, брат, у меня осенью дембель.

— Что такое — дембель?

— Домой, значит, пора. А потом, кто хочет — на сверхсрочную. Дальше служить. Такие дела.

— А ты хочешь дальше служить?

— Да, буду служить. Только уже не здесь.

— Так мы совсем больше не увидимся? — голос Сергея дрогнул.

— Кто знает! Если Афган затянется, может, там встретимся. На турник пойдем?

— А как же!

В тот день Сергей подтянулся восемь раз. Он выполнил обещание.

РАЗРЫВ

Дед поднялся с дивана и выключил телевизор.

— Пора, Сережка, спать. Завтра родители приезжают, послезавтра в школу. Соскучился по товарищам-то твоим?

— Соскучился, — со вздохом ответил Сергей.

За лето он привык к деревенской жизни. С удовольствием ухаживал за кроликами, кормил кур, косил траву, бегал в магазин, — словом, без дела не сидел.

После обеда он с пацанами закатывался на речку или лазил по горам — там водились ящерицы, которых Сережа навострился ловить. Главное было быстро накрыть ее ладошкой, но не придавить. И не схватить за хвост, а то он останется в руках, а ящерица убежит. Это он усвоил быстро, с удивлением наблюдая, как оторванный хвост дергается в его руке. Ящерицы были красивые и переливались на солнце. Их можно было разглядывать часами. Он сажал их в банку и нес домой — показать деду и пацанам. А потом снова лез на гору — отпускать.

К концу лета Сережа стал скучать по родителям, а за неделю до первого сентября и вовсе затосковал. Впервые они расстались так надолго. Он высматривал их на улицах, в магазине, на почте. Подходя к дому, он представлял, что у калитки стоят желтые отцовские «Жигули». Не увидев их, он говорил себе, что родители приехали на троллейбусе и, наверное, уже сидят за столом. Но они всё не приезжали, и он не мог понять почему.

Ни от бабушки, ни от деда он ничего не добился. «Должны приехать, до первого сентября уж немного осталось», — успокаивали они его. И вот завтра — завтра! — они наконец увидятся. «Хорошо бы, чтоб папа подарил мне еще солдатиков, в касках и с автоматами. Я бы научил их ничего не бояться — ни пуль, ни всяких там мин. И всегда побеждать». С этими мыслями он заснул.

* * *

Дед, склонившись к настольной лампе, читал «Адыгейскую правду».

— Вася, — вполголоса позвала его жена, — оторвись-ка, мне тебе сказать кое-что надобно.

— Что случилось, Валюша?

Жена села рядом, положила руки на стол. Дед сразу стал серьезным.

— Сегодня ко мне на работу Наташа приходила. Разводятся они. Саша к себе уезжает, в Минводы.

— Как разводятся? А с пацаном что будет?

— Видишь ли, они оба не хотят Сережку оставлять.

— Как так — не хотят?

— Вроде как не вписывается он в их планы.

— Наталья так сказала?

— Так и сказала.

— И это наша дочь?! Где ж мы так промахнулись! — дед ударил кулаком по столу.

— Тише ты, Сережку разбудишь. Мужик у нее завелся, как я поняла, — шепнула жена.

— Так. То-то она на все лето пропала. Ну а Саня что? Нормальный же вроде мужик.

— Не знаю, я с ним не говорила.

— Пацану нужны отец и мать, — отрезал дед.

— Зато им он, выходит, не нужен.

— И как они это сыну скажут? Как в глаза ему будут смотреть?

— Не знаю, завтра обещали забрать, в школу отвесть.

Она посмотрела в угол, где горела лампадка.

— Может, еще наладится у них, как думаешь?

Дед молча встал и вышел на двор.

* * *

Сережа открыл глаза и улыбнулся. Сегодня приедут родители. Он потянулся, повернул голову в сторону дедовой кровати и вздрогнул: дед смотрел на него каким-то странным взглядом, будто видел его впервые.

— Дедушка, ты чего?

— Ничего, Сережка. Пора вставать.

Дед поднялся с постели. Постель была в беспорядке: одеяло сползло на пол, простыня сбилась в ком, обнажив полосатый матрас.

— Дедушка, тебе плохо спалось? Ты не заболел?

— Нет, Сережка, не заболел. Сон мне плохой снился. Пошли умываться, завтракать пора.

День был солнечный, на траве блестела роса. После обеда пришли соседские пацаны.

— Ба, во сколько папа с мамой приедут?

— Обещали к шести.

— Можно мы пока на речку сбегаем?

— Беги, только не задерживайся. А то давеча потемну уж явился.

— Деда, можно твои часы взять? Чтобы не опоздать.

— Бери, только не потеряй. Сам застегнешь?

Сережа никогда не надевал дедовых часов. Он сам не знал, зачем сейчас попросил их.

Но ремешок не держался на детской руке.

— Неси-ка шило, сейчас новую дырку проколем, — предложил дед.

— Не надо, дедушка. Возьми. Я когда вырасту, тогда попрошу, а пока не надо. Я так.

* * *

Они подходили к железной дороге, когда вдали показался поезд.

Местные мальчишки привыкли к поездам. Но Пашка с Жоркой в поезде никогда не ездили. Поэтому нескончаемые рассказы Сереги о море и путешествиях слушали с открытыми ртами.

— В вагоне такие котлы есть — титаны, их щепками топят, — рассказывал Сергей. — Как самовар. Там воду кипятят. Дым от этих щепок вкусно пахнет. Во, видите трубы на вагоне, из одной дым идет. Это он и есть, титан. Можно хоть весь день чаи гонять. А если из окна высунуться, все вагоны видно. И ветер в лицо, как на мотоцикле. Но надо смотреть, чтобы навстречу поезд не шел. А то папа рассказывал, как один мужик голову высунул, а тут встречный поезд. И — рраз! Он обратно на полку сел, но уже без головы.

Пацаны в ужасе переглянулись.

Поезд дал длинный гудок. Застучали вагоны, замелькали за окнами лица. Семьи возвращались с моря — веселые, загорелые, с торчащими из сумок плавниками ласт и складными зонтами от солнца. Раскладывали на столиках купленные у торговцев на пляже морские раковины и собранные на берегу цветные камешки, доедали бархатистые, брызжущие свежим соком персики и тяжелые муаровые гроздья винограда. Из радиоточек уже по третьему разу неслось «Всё могут короли», а в коридоре кричали разносчики, предлагая кремовые пирожные и диковинный зеленый напиток — «Тархун».

Сергей живо представил себя в вагоне поезда. Это было совсем недавно — прошлым летом. «Увижу папу с мамой — обязательно попрошу, чтоб на будущий год мы поехали отдыхать вместе, — подумал он. — Хоть на пару недель. А потом — к дедушке».

Поезд таял вдали. Сергей долго смотрел на него, потом повернулся и побежал догонять товарищей.

* * *

Плавали наперегонки до острова. За лето Сергей здорово окреп, но все же пока отставал от соседских пацанов. После четвертого заплыва на берег он выбрался без сил. Сделав пару шагов, повалился на теплый песок и стал представлять, как сегодня встретится с родителями. Они станут его звать, а он спрячется за печкой и напугает их.

Проснулся он от холода. Вокруг, как вата, клубился густой туман. Темнело. Реки видно не было. Да что реки — его ноги тонули в белесоватой мгле.

— Пашка! Жорка! Вы где? — крикнул Сергей и не узнал своего голоса. Голос был хриплый и срывался на писк. Крик потонул в вате.

— Пацаны! — в панике заорал он во все горло.

— Серега! Мы тут! — отозвались испуганные голоса. — Туманище-то какой!

Из ваты проступили темные силуэты.

— Пацаны, айда скорее домой. У меня родители, наверное, уже приехали. И от бабушки мне влетит.

— Ага, — кивнули братья, — наверное, нам от папки тоже влетит.

Взявшись за руки, они медленно двинулись к реке. Ноги почувствовали воду раньше, чем ее увидели глаза. Вода показалась очень теплой. Но, сделав шаг, мальчики остановились. Заходить в реку было страшно: куда плыть, понять было нельзя: впереди все тонуло в сплошном тумане.

Сережу била мелкая дрожь. Руки и ноги покрылись гусиной кожей. Он чувствовал, что цепенеет, словно врастая в теплый прибрежный ил, и уже нет сил ни сдвинуться с места, ни закричать.

* * *

Клубок света, урча мотором, медленно катился по улице. «Жигули» остановились у калитки. Погасли фары, смолк мотор. Проскрипели по влажному стеклу дворники. Женщина на переднем сиденье открыла окно. Вместе с туманом в салон ворвался запах свежескошенной травы.

— Черт знает что, никогда такого тумана не видела.

Она щелкнула зажигалкой, затянулась.

Муж молча глядел на нее, потом положил руку ей на плечо. Она резко обернулась.

— Только не начинай все сначала. Мы же давно всё решили.

Она распахнула дверь и исчезла в тумане. Он посидел с минуту неподвижно, вдыхая запах ее духов, потом вышел из машины и направился к дому.

На крыльце сидел дед.

— Здравствуйте, Михаливаныч! Как вы тут? Сережа дома?

— Здорово, Сашок. Убежал стервец еще с обеда на речку с пацанами. Вишь, туман-то какой! Кабы чего не случилось! Я уж собрался сам идти его шукать, да боюсь разминуться. Они вон через часть бегать повадились.

— Я пойду его поищу.

— Сходи. Наталья-то с тобой приехала?

— Да. Она не проходила?

— Не видел. Ну об вас у меня отдельный разговор имеется. Сейчас первым делом Сережку надобно привесть. Не заблудишься?

— Постараюсь.

Он повернулся и исчез в тумане.

* * *

— Я боюсь, — сказал Жорка и всхлипнул.

— Может, тут подождем? — переминаясь с ноги на ногу нерешительно предложил Пашка. — Я бате сказал, что мы на острове будем. Он небось за нами на лодке приплывет. Все равно ведь всыпет, так уж чего там…

Сережа слушал тишину. Вдруг ему показалась, что вдалеке кто-то зовет его по имени.

— Папка! Там папка меня ищет! — закричал он и плюхнулся в воду, отчаянно колотя по ней руками и ногами.

Он сам не заметил, как уткнулся в берег — тот вырос перед ним как гора. Прыгая по черному илу, он отчаянно заорал:

— Папа, я тут! Папа!

Никто не отозвался.

Сзади захлюпали и зафыркали. Он обернулся. На берег выбрались Пашка и Жорка. На этот раз они его еле догнали.

— Айда, побежали скорей! — закричали они.

— Нет! Тут папа, я должен его найти! — Сережа не двинулся с места.

— Да нет тут никого. Тебе показалось.

— Нет, не показалось.

Он крикнул еще раз. Ответа не было.

— Давайте так: вы бегите через часть, а я в обход. Если его увидите, скажите, пусть домой возвращается, ладно? Ну я пошел.

Туман сомкнулся за ним.

— Папа, я тут! — слабо донеслось до них через мгновенье.

Вытянув перед собой руки, мальчишки осторожно двинулись к части.

* * *

Железную дорогу он узнал по запаху. Он любил этот запах шпал и железа, хруст гравия под ногами. Теперь уже недалеко. По железке можно дойти почти до самого дома. Он шел, спотыкаясь, по шпалам, оглядываясь и прислушиваясь, не идет ли поезд. Разодранное колено кровило: в тумане налетел на железный прут. Ему казалось, что в этом тумане он бредет уже целый час, а может быть, целый год. Казалось, что в целом мире не осталось ничего другого — ни моря, ни школы, ни папы с мамой, — только этот сплошной туман. Что вся прошлая жизнь была сном, а теперь он проснулся и идет — куда, зачем?

— Сережка!

— Папка! — он с размаху уткнулся в мокрый отцовский плащ и задохнулся от радости.

Отец поднял его и прижал к себе.

— Какой ты тяжелый стал!

Он вернул его на землю.

— Да ты замерз весь! Где ты пропадал? Старики с ума сходят.

— Мы на острове были. А ты звал меня на берегу?

— На берегу? Да я только сюда дошел. Я даже не знаю, где вы там купаетесь.

Сергей смотрел на свои дрожащие, перепачканные илом ноги.

— Пойдем, пап.

Они подошли к дому. Щелкнула дверца машины. Сережа обернулся.

— Мама! — он бросился к ней.

От мамы пахло ее любимыми духами. Она погладила сына по голове и легонько подтолкнула к дому.

— Переодевайся скорее, нам пора ехать.

На крыльце показался дед.

— Явился? Времени знаешь сколько? Куда шагаешь? Марш в ванную, полотенце вот держи. Да разотрись хорошенько, а то вон синий весь.

— Что ж это вы, паразиты, удумали, — обратился дед к Саше, когда Сергей скрылся в доме. — При живых родителях пацана сиротой сделать хотите. Ты отец или не отец? Чего глаза-то прячешь?

— С ней разговаривайте. Не я семью сломал.

— Ты за себя прежде ответь! — глаза деда сверкали. — Да что с вами говорить, оба хороши! Раз так, то и нечего вам воспитанием заниматься. Справимся. Только как вы всё это сыну скажете, хотел бы я знать! Как в глаза-то ему посмотрите? Вы об этом подумали?

* * *

До дома ехали молча. Сергей чувствовал напряжение между родителями и думал, что они сердятся на него за то, что он заставил всех волноваться. Он протирал ладошкой запотевшее стекло и пытался вспомнить дорогу до дома. Туман переливался огнями светофоров, вывесок и витрин. Отец вел машину осторожно, и вместо обычных пятнадцати минут добирались они целых полчаса. Сережу всю дорогу не покидало чувство вины, и он обрадовался, когда наконец подъехали к их девятиэтажке.

Квартира, в которой он не был все лето, вдруг показалась ему какой-то маленькой, заброшенной. Пока мама накрывала на стол, он распаковал свои вещи, расставил на подоконнике солдатиков, убрал в стол тетради и карандаши. На другом окне стоял в вазе букет красных роз. «Для нашей классной», — сообразил Сережа. В комнату вошел отец и поставил перед ним плоскую коробочку.

— Это тебе. Нравятся?

Да, это были они — зеленые солдатики в касках. Одни стояли на посту, руки по швам, другие маршировали; был тут и пограничник с собакой, и сигнальщик с флажком, и припавший к земле пулеметчик; был и силуэт танка на узенькой подставке, и даже автомобиль на гусеницах с огромной, задранной вверх ракетой.

— Пап, спасибо тебе большое! Я так тебя люблю!

Сережа бросился ему на шею. От отца пахло шерстяным свитером и еще чем-то неуловимо приятным. Его телом. Этот запах дурманил его.

Когда-то давно он спросил отца:

— Пап, а когда я вырасту, я буду пахнуть как ты?

Тот рассмеялся:

— Конечно, будешь. Ты же мой сын.

Вечером мать отгладила рубашку и повесила ее рядом со школьной формой на спинку стула. Отец сунул в портфель новый дневник, что-то сказал про то, что пятерки в нем легче носить, чем двойки, погладил сына по голове и выключил свет. Когда Сережа заснул, отец вытащил из-за шкафа раскладушку и отнес ее на кухню.

* * *

Будильник зазвонил в семь. Родители уже встали. Завтракали быстро. Перед выходом мама аккуратно причесала Сережу, поцеловала его в лоб. Засмеявшись, стерла следы помады.

Она была в отличном настроении, что-то щебетала, а отец кивал. Была суббота, и никто из родителей не спешил на работу. Сережа радостно размахивал портфелем со сменкой и старался не уколоться о розы, которые он нес в другой руке. Из букета капала вода, скатываясь в дорожной пыли в аккуратные шарики. Пара капель упала на его новые туфли. Их покупали еще весной. Тогда они были ему велики, но мама пообещала, что осенью они будут впору. И прибавила: «Чтобы перед школой по магазинам не бегать». Сережа терпеть не мог «бегать по магазинам», особенно, когда там приходилось что-то мерить. Для него это было настоящим мучением — переодеваться в тесных и душных кабинках, поворачиваться туда-сюда, расшнуровывать и зашнуровывать ботинки, расстегивать и застегивать рубашки! Папа, кажется, тоже не любил походов по магазинам, но никогда не отказывал маме, когда та звала его с собой «покупать обновку». Только в последнее время она стала ходить по магазинам одна, иногда пропадая на целый день. Одевалась она красиво и вещи выбирать умела. Сережа пару раз подпрыгнул на ходу — туфли сидели отлично.

Во дворе школы стоял гомон ребячьих голосов. Учителя собирали детей на торжественную линейку. Сережу обступили сверстники — такие же повзрослевшие, как он сам. Родители остались у ворот.

Класс построили в две шеренги. «Как солдат на плацу», — вспомнил Сергей воинскую часть. Солнце палило, теплая форма быстро нагрелась. Хотелось ее снять, под новой рубашкой чесалось. Сережа искал глазами родителей, но не мог углядеть их в пестрой толпе взрослых.

Лишь когда школьники притихли и вперед вышла директриса, чтобы поздравить всех с началом учебного года, он вдруг увидел их. Мама быстро шла по улице, придерживая рукой сумочку, отец пытался ее остановить. Кажется, они ругались. Отец махал руками, а мама, не оборачиваясь, что-то коротко отвечала. Сережа уже не слушал, что говорила директриса. Ему хотелось побежать за родителями, обнять их, успокоить, как они успокаивали его прошлой осенью, когда в первый день нового учебного года его отмутузил Борька, решивший занять его место за партой. Плакал он тогда больше не от боли, а от обиды, ведь его унижение видел весь класс. Ему было стыдно своих слез, и от этого они лились еще пуще. Мама собиралась на другой день поговорить с учительницей, но Сережа уговорил ее не ходить в школу. А вечером попросил отца записать его в секцию бокса. Но оказалось, что туда берут только с двенадцати лет. Не вписывалась в тесную квартиру и боксерская груша, поэтому Сережа тренировал удар перед зеркалом, подбрасывая в воздух газетный лист и стараясь пробить его с первого удара кулаком, как показал ему дворовый приятель, который хвастал, что знает приемы карате. С Борькой отношения потом наладились, хотя подраться им пришлось еще не раз. Но Сергей со временем научился не давать волю эмоциям, и драться с ним стало неинтересно.

И вот теперь он смотрел, как ссорятся родители, и не понимал, что происходит. Он хотел бежать за ними, но директриса закончила речь, все захлопали, из репродукторов зазвучал знакомый припев «учат в школе, учат в школе…», и все, класс за классом, стали заходить в школу. Стараясь не упустить из виду родителей, Сергей не заметил, как врезался в одноклассника. Это был Пашка-Зуб, мать которого, как все знали, пила, а отца не было. Прозвище он получил за передний зуб, который торчал, как у кролика. Второго зуба не было. Над ним всегда смеялись: то в дырявых носках придет, то в заношенной куртке на три размера больше, то в рваных ботинках. Сегодня Пашка пришел в калошах.

— Ты чего в калошах? — шепотом спросил Серега, потирая саднившее колено.

— Мать ботинки не купила. Старые-то малы, да и подошва уже два раза отлетала. Я проволокой пробовал прикрутить — не держится.

— Я тебя прикрою, — шепнул Сережа, но было поздно.

— Гляди-ка, Прошкин в калошах приперся, — крикнул Влад, главный говнюк класса.

Пацаны заржали. В дверях Влад изловчился и наступил Пашке на калошу, тот споткнулся и упал. В следующее мгновение в ухо обидчика врезался Сережин кулак, все еще сжимавший букет алых роз. Замаха в толкучке не получилось, но Влад с грохотом отлетел к двери. Шипы вонзились Сереже в ладонь, одна роза сломалась. Учительница громко прикрикнула на него, схватила за руку и потащила вперед. Сережа волочился за ней как в тумане. Он не понимал, как такой счастливый день в один миг превратился в кошмар.

Все поднялись в актовый зал. Из окон на лестнице он пытался разглядеть родителей, но их уже не было видно.

После торжественной линейки все разошлись по классам. В классах за партами еще сидели родители: записывали имена учителей, график продленки, какие-то правила поведения. Сережа с радостью увидел среди них отца. Он аккуратно писал что-то на листке бумаги. Мамы не было.

Сережа успокоился. Все будет хорошо. Вечером он расскажет родителям, как прошел день, покажет новые учебники. Он любил просматривать их в первый же вечер, останавливаясь то на интересной картинке, то на незнакомом слове и представляя, как здорово будет все это изучить.

Когда уроки закончились, во дворе школы Сережа увидел отца.

— А где мама? — первым делом спросил он.

— Срочно вызвали на работу, — ответил отец, опустив глаза.

— Вы поссорились?

— Почему ты так решил? — он пристально посмотрел на сына.

— Я видел, там, утром, у забора… — он замялся.

Отец взял его за руку.

— Пойдем. Я тебе дома все объясню.

У Сережи вдруг возникло ощущение какой-то неотвратимой беды. Где-то внизу живота, как бывало иногда на уроке, когда учительница раздумывала, кого вызвать к доске. Он всегда чувствовал, когда вызовут именно его. Он ничего не мог поделать с этим ощущением. Вот и теперь он точно знал: что-то должно случится.

Всю дорогу они молчали. Отец шел быстро, Сережа еле успевал за ним. Портфель с учебниками оттягивал руку.

В подъезде было прохладно. Сережа почувствовал, что вспотел. Отец нажал кнопку лифта, но ничего не произошло.

— Опять сломался, зараза! — он обернулся к сыну и только тут поймал его тревожный взгляд. — Давай портфель, пойдем пешком.

Один пролет сменялся другим. Мусоропроводы подванивали кислым и гнилым. Сережа тяжело дышал.

— Папа, подожди! — его крик эхом разлетелся по пролетам.

— Некогда, сынок! Опаздываю.

«Куда он опаздывает? Сегодня же выходной!» — подумал Сережа, но ничего не сказал. Он хватался за перила и старался не отставать.

В квартире было душно. Отец подошел к балкону, отдернул тюль, открыл балконную дверь. Сережа пошел в ванную умываться. Когда он вернулся, отец сидел на корточках и укладывал вещи в большую дорожную сумку, с которой они ездили на юг. Черная сумка с белой надписью на английском.

— Папа, мы что — уезжаем?

— Уезжаю я. А ты остаешься.

— Ты надолго? — спросил Сережа охрипшим голосом, отчаянно пытаясь убедить себя, что на этот раз он ошибся, что предчувствие его обмануло, что никакой беды не случится. Но он уже знал, что это случилось, что беда уже здесь, рядом, в этой комнате. И что ничего нельзя изменить.

— Ты уже взрослый мальчик, — мягко сказал отец. — Ты должен меня понять.

— Нет, нет, не уезжай! — закричал Сережа. — Вы с мамой помиритесь! Я ей скажу!

— Послушай, мама тоже уехала. Вернее, переехала. Она будет тебя навещать. А жить ты будешь у дедушки с бабушкой. Тебе ведь там нравится?

Сережа растерянно моргал мокрыми ресницами. Он снова ничего не понимал. Ведь еще утром папа сидел в школе, записывал на листочке фамилии учителей. Зачем?

— Папа, почему ты от меня уезжаешь? Что я такого сделал? — он обхватил отца за ноги и зарыдал.

Он чувствовал запах отца, его вещей. Казалось, он хотел навсегда запомнить его, сохранить, впитать.

— Папа, ты ведь приедешь, правда?

— Да, да, приеду. А сейчас мне пора.

Отец подхватил сумку. Сережа вдруг застыл.

Конечно! Значит, они больше не поедут летом к морю, как он мечтал. Он вспомнил вчерашний туман. Ему вдруг показалось, что все вокруг исчезло — отец, его сумка, разбросанные по полу вещи, портфель с учебниками, письменный стол с зеленой лампой, — все растворилось в тумане. Он снова, как тогда у реки, стоял и дрожал, не зная, куда идти. Время остановилось.

Рука отца опустилась ему на плечо.

— Обед на плите. Сам разогреешь? А вечером дед за тобой заедет.

Щелкнул дверной замок. Сережа остался один.

С подоконника на него молча смотрели солдаты. Он вдруг представил, что все они настоящие, ждут его команды, а он, командир, сидит перед ними и размазывает слезы по щекам. Он поднялся и произнес, как не раз слышал на занятиях в части:

— Вольно! Разойдись!

И пошел в ванную — умываться.

* * *

Суп он есть не стал, убрал в холодильник. Долго жевал холодную котлету. Есть не хотелось. Хотелось закрыть глаза и заснуть, чтобы, когда проснешься, все стало по-прежнему. Он бродил по пустой квартире, пытаясь представить себе завтрашний день. Но ничего не получалось.

На улице стемнело, зажглись фонари. Заработал лифт. Люди возвращались домой. Он давно научился угадывать по звуку, на какой этаж поднимается кабина. Он сидел на полу в прихожей и прислушивался. Лифт загудел. Сережа слышал, как он спустился вниз, потом потянулся наверх. Сережа замер. И лифт дотянул. Он распахнул дверь. Из лифта вышел дед.

— Дедушка!

Он рванул к деду и прижался к нему изо всех сил.

* * *

— Ба, а ты не знаешь, из-за чего папа с мамой поссорились?

— Не знаю, милый. Бог им судья.

— А они помирятся?

— Захотели бы, так давно б помирились. А из черепков обратно горшок не склеишь. Ты на них-то не больно смотри, свой ум наживай.

— Почему же они меня оставили? Чем я их обидел?

— Ты тут ни при чем. Каждый, вишь, себя больше любит.

— А дедушка говорит, что меня папа очень любит.

— А ты его любишь?

— Очень. Он к нам приедет? Он обещал!

— Эвона! Обещал…

Она приоткрыла сковороду, и последние слова потонули в шипении масла:

— Нет у него ни стыда, ни совести.

* * *

Мама приехала в следующую субботу. Вслед за ней в дом вошел неизвестный Сереже человек. Он протянул влажную руку:

— Дядя Виталий.

Его усы шевелились как живые. Сереже стало неприятно. Руку он украдкой вытер об штаны.

Сели за столом на кухне. Было как-то странно видеть рядом с мамой не отца, а чужого человека.

— Где папа? — громко спросил Сережа.

— Разве ты не знаешь? — мать пристально посмотрела на сына. — Он уехал.

— Когда он приедет?

— Он теперь живет далеко и не сможет приехать, — спокойно сказала мать.

— Я могу поехать к нему? — в его голосе звенел вызов.

Мать удивленно посмотрела на сына.

— Тебе учиться надо, а не цыганствовать, прости господи, — бабушка поставила на стол чашки. — Ты-то, Наталья, где теперь жить будешь? — обратилась она к дочери.

— У нас. Вещи Виталик уже перевез. Да, — она ласково взглянула на Сережу, — ты можешь как-нибудь приехать к нам в воскресенье.

— Мне и здесь хорошо, — буркнул он, не поднимая глаз.

— Вы расписываться собираетесь или как? — вступил в разговор дед.

— Да, заявление мы уже подали.

— И фамилию менять будешь?

— И фамилию, — Наталья отвела глаза.

— Только мне фамилию менять не надо! — выкрикнул Сережа. — Мою фамилию мне оставьте — Шутов!

Он выскочил из-за стола. Хлопнула дверь. Дед встал.

— Вот что, — его голос звучал глухо, но твердо, — ты, Наталья, пока сюда не приезжай. — Он обвел взглядом сидящих за столом. — Вишь, что наделали. Живите как хотите, а в его жизнь не лезьте.

— Как скажешь. Я тут денег принесла. Возьмите, пригодятся.

— И не думай. Не возьму. Проживем как-нибудь, чай не война.

— Ну мы пойдем, пожалуй, — Виталий поднялся. — Счастливо оставаться.

Сережа видел, как они вышли из калитки и пошли к остановке. Он смотрел им вслед, пока они не скрылись за углом.

* * *

В школу он теперь ездил на троллейбусе через весь Майкоп. На пути от троллейбусной остановки до школы стоял их дом. Сережа иногда поглядывал на свой балкон. Там висели новые занавески и не было его лыж.

ВЫБОР

Мальчишки грезили Афганом. Лазили по горам, устраивали засады. По рукам — вернее, по головам — ходила выгоревшая под чужим солнцем панама-афганка, которую привез с войны чей-то старший брат. Вернувшиеся «из-за речки» рассказывали героические истории. Те, кто не потерял рук и ног. Кто не спился и не вздернулся.

В секции по борьбе, куда Сережу в двенадцать лет отвел дед, пацанов тренировал бывший афганец. Для них он стал настоящим кумиром. Все мальчишки хотели научиться так же ловко крутить вертушки, проводить захваты и броски и кидать ножи, вернее, нож, который, впрочем, дядя Валера — так звали тренера — никому не давал. Всем страшно хотелось послушать его рассказы о войне, но разговорить его удалось лишь однажды. В тот день к нему приезжал сослуживец и они долго просидели вдвоем в тренерской комнатке. А вечером после тренировки завязался разговор. Вопросы сыпались со всех сторон.

— Дядя Валера, а на войне страшно было? — спросил его Сергей.

— Да как тебе сказать… В общем, страшно, конечно, особенно поначалу. Только в бою об этом думать некогда. Там о другом думаешь. Как товарища прикрыть, какую позицию выбрать, как отходить. Магазины считаешь, сколько осталось. Некогда в бою бояться. А вот когда колонна с техникой идет — трое суток иногда по горам идет, — и не знаешь, где рванет, где засада, — вот это выматывает похуже боя. Вертушки нас, конечно, провожали, да и саперы впереди идут, мины снимают, но все равно подрывались. У меня так друг погиб, на бэтере.

Мальчишки слушали, раскрыв рот. Они уже хорошо знали, что такое «броня», «вертушка», «рожок», «растяжка». Знали, кто такие «духи» и кто такие «шурави». Афганистан прочно вошел в их жизнь. В их детских играх одна война незаметно сменила другую.

Сережа ходил на борьбу каждый день. Он заметно окреп. На худосочном теле быстро нарастали мускулы. Подтягивался он уже пятнадцать раз, а отжимался больше тридцати. Дома он нашел старые гантели и тягал их перед завтраком, обедом и ужином.

По пути с тренировки он представлял, как поезд уносит его на войну. А мать с отцом стоят и машут ему вслед. Он побеждает всех врагов и возвращается — в выцветшей афганской форме, с медалями на груди. Поезд замедляет ход, он ловко спрыгивает с подножки и подходит к дому. Открывает дверь и видит: вся семья склонилась над газетой, где написано про него. Вдруг они разом оборачиваются и радостно вскрикивают: «Сережка!»

— Вот бы Афган не закончился, когда я вырасту! — Сережа сидел с дедом на кровати. Только что они посмотрели «В бой идут одни старики». — Я бы там повоевал.

— Вот еще удумал! Знаешь, как говорят: на войну и на похороны не опаздывают и не напрашиваются.

— Но ты же сам пошел воевать?

— Я-то? Пошел, конечно. Тогда нельзя было не пойти. Тогда вся судьба наша решалась. Каждый человек ее и решал. Сколько солдат полегло — не сосчитать, а вот не хватило бы одного — кто знает, как все могло обернуться. Вот и шли люди на войну, хоть даже и не военные, потому что понимали: от каждого зависит, кто победит.

— Значит, каждый из них — герой?

— Да почитай что каждый.

— А если кого сразу убило? Первым же выстрелом? Он тоже — герой?

— Как же не герой? Может, он тем командира своего сберег или товарища, что его пулю на себя взял. Дело-то общее делали. И слава одна на всех, кто в бой шел, за спинами не прятался. Так-то.

— Дедушка, я решил, что стану военным. После школы в училище пойду.

— Решил, говоришь? — дед прищурился. — Ты, Сережка, уже парень большой, понимать должен: не давши слово — крепись, а давши — держись. Ты до поры еще подумай крепко. А пока давай-ка спать, завтра в школу. Это у тебя пока главное дело.

* * *

После очередной тренировки афганец дал задание отрабатывать захват. С отцом или со страшим братом. Сережа плелся домой и спрашивал себя: «Почему именно меня бросил отец? Не Пашку, не Игоря, не Жеку. Что я сделал не так?» Он перебирал воспоминания, но где оступился, в чем провинился перед отцом, понять не мог.

Возле дома он встретил Пашку. Тот ехал на велосипеде с сеткой в одной руке — возвращался из магазина.

— Серый, к тебе сегодня отец приезжал! — крикнул он, едва завидев друга.

Сережа на мгновение застыл как вкопанный, потом рванул к дому.

— Папа! Где папа? — закричал он, вбежав в комнату.

Бабушка накрывала на стол. Дед у окна читал газету. Отца не было.

— Папа — он здесь? Он приезжал? — Сережа почти задыхался.

— Приехал и уехал, — сказала бабушка, поджав губы. — Не стал он тебя дожидаться.

— Он тебе подарок оставил, — дед отложил газету. — Пойдем.

— Василий! — всплеснула руками бабушка.

— Валя, хватит. Раз уж так получилось…

— Что получилось? Зачем ему детские машинки? Он его бросил, а теперь еще мучает!

— Валя! Он его отец!

— Он обещал мне машинки и привез, он меня не забыл! — крикнул Сережа и выбежал на улицу.

У Пашки уже обедали, вся семья сидела за столом. Велосипед стоял у крыльца.

— Паш, я возьму велик! — прокричал Сережа в окно и, не дожидаясь ответа, выволок велосипед на дорожку и налег на педали. Высокое седло уперлось ему в спину, но он этого даже не заметил.

Вернулся он под вечер. Усталый, взлохмаченный, с пыльными разводами на лице. Папы нигде не было. Ни его, ни его машины. Он отвел велосипед и опустился на лавочку у калитки. Вскоре вышел дед и присел рядом. Больше всего Сереже не хотелось, чтобы сейчас его расспрашивали или, того хуже, утешали. Но дед молчал. И Сережа вдруг подумал, что дед, наверное, единственный человек, который его по-настоящему понимает.

— Дедушка, я тебя никогда не брошу, — тихо сказал Сережа. — Я тебя очень люблю.

Дед молча обнял его крепкой рукой. Сергей смотрел на звезды и чувствовал, как уходит боль и радостное умиротворение охватывает все его существо. Он понял, что нашел опору, которой ему так не хватало. Понял, что кому-то нужен и что сам готов сделать все ради того, кто в него поверил. Правильно говорил дядя Валера: слабость — это то же предательство. Он будет сильным. Как дядя Валера. Как дедушка. Как Гриша. И он никогда не предаст их.

* * *

На другой день была суббота. Дед затеял мыться. Он долго плескался в ванной, а когда вышел, упал без сознания. Скорая увезла его в больницу — инсульт.

Бабушка отпрашивалась с работы, бегала к нему, доставала лекарства, договаривалась с врачами. Дед пришел в себя. Через неделю его привезли домой и кувырнули на кровать.

Сережа не отходил от деда: переворачивал, кормил с ложечки, выносил утку, читал вслух газеты, растирал ноги и руки. Бабушка продолжала работать в доме престарелых: деньги теперь таяли с пугающей быстротой. С шести утра она стерилизовала матрасы после умерших, а потом переодевалась и до вечера работала нянечкой.

Хозяйство легло на Сережины плечи. Он ухаживал за живностью, полол и поливал огород, бегал за продуктами. Со школой бабушка договорилась и два раза в неделю приносила ему список домашних заданий.

В школе деда знали и уважали. Учителя помнили, как он приходил на родительские собрания — всегда при галстуке, в пиджаке, кряжистый, серьезный, рассудительный. Да и многие одноклассники завидовали Сереже: вот, дескать, какой у тебя дед — силища!

А он так и не мог привыкнуть к тому, что эта силища теперь слабее его самого. Не раз он видел, как молилась перед иконами бабушка и думал: я отдал бы все, что у меня есть, — все мои машинки, всех солдатиков, чтобы только дедушка поправился. Но солдатики оставались в коробке, а дедушка смотрел на него с кривой улыбкой и дергал одной половиной лица, силясь что-то сказать.

Через две недели он пошел на поправку. Врач сказала, что с ним надо обязательно говорить, и Сережа часами разговаривал с дедом: пересказывал материал из учебников, показывал домашние задания, читал стихи.

Наконец дед встал с постели. Он заметно осунулся, но выглядел по-прежнему брутально. Еще резче проступили следы от ран. Сережа восхищался его телом. Но куда больше — его волей. Он видел, как тяжело ему давались первые движения, первые шаги, даже первые слова. И сам он вместе с ним каждый день боролся с болезнью. Боролся — и победил. И эта общая борьба еще больше сблизила их.

Сергей теперь снова ходил в школу. Близился конец учебного года. Через три дня предстояла важная контрольная.

— Раз такое дело, — сказал ему вечером дед, — сиди-ка ты готовься, сейчас это важнее. По хозяйству я управлюсь.

Сережа засел за учебники. Дед принес из магазина кефир и два пачки любимого Сережкиного печенья — «Юбилейного».

Оценки объявили через неделю. Подойдя к дому, Сережа увидел деда. Он стоял у крыльца, опершись на лопату.

— Дедушка, я не сдал, — Сережа застыл у калитки.

— Как не сдал? — дед повернулся к нему. — Ты же готовился!

Сережа опустил глаза.

— Эх, Серега, Серега… — он подхватил лопату и побрел в огород.

Дед не разговаривал с ним два дня. Для Сережи это было худшим наказанием. Он вспоминал, как молчали в машине родители, когда возвращались с ним накануне первого сентября. Вспоминал, как молчал отец по дороге из школы, перед тем как уехать. Молчание причиняло ему почти физическую боль.

Ночью Сережа не мог заснуть: все думал, как ему заслужить прощение. Он знал, что в этот раз наказание справедливо. Что он подвел — и кого! — деда, который в него так верил.

Через два дня дед вдруг спросил его:

— Помнится, ты говорил, что военным хочешь стать. Не раздумал еще?

— Нет, дедушка, не раздумал.

Сережа не мог поверить, что он прощен.

— А раз так, нечего нос вешать. Не все сразу в жизни получается. На то у тебя и голова, чтобы думать, да на ошибках учиться. Трудного впереди еще много будет. Похлеще твоей контрольной.

— Я, дедушка, эту двойку исправлю. Обязательно.

— Ну-ну… — дед внимательно глядел на внука. — А что это такое — военный, ты представляешь? Думаешь небось, форму надел, автомат взял — и военный?

Сережа недоуменно моргал. И правда, он по-настоящему никогда не задумывался, кто такие военные. Раньше ему просто нравилась военная форма — портупея, лаковые сапоги, блестящие звездочки на погонах. Нравились военные песни. Потом, когда он познакомился с Гришей, его покорила та ловкость, с которой бойцы крутили перевороты на турнике и упражнялись на брусьях. Наконец, занятия с дядей Валерой приоткрыли ему что-то такое, о чем он даже не подозревал. Нет, это были не приемы рукопашного боя или искусство метания ножа. И даже не рассказы о войне, хотя они крепко запали Сереже в душу. Он вдруг понял, что так поразило и так привлекало его и в Грише, и в дяде Валере, и в дедушке. Характер. Какой-то незримый огонь внутри. Стержень. Он вспомнил об отце. У него не было такого стержня. И Сереже стало обидно за него.

— Так вот, Серега, — прервал дед раздумья внука, — военный — это такой человек, который, коли понадобится, жизнь свою готов отдать. Если кто этого не понимает, проку от него — пшик. Как на такого положиться? Испугается он — товарищей своих погубит. А командиру еще сложнее: ему ошибаться нельзя — он чужими жизнями распоряжается. Послать на смерть невелика наука, а вот врага побить и солдат своих сберечь — вот за это почет и уважение.

— И награды за это дают? — Сережкины глаза горели.

Дед хмыкнул.

— Дают и награды. Только война прежде свои награды раздает, не скупится, — он покосился на плечо с вырванным куском мяса. — Только, милый ты мой, не видал я, чтоб за награды в атаку на пулеметы ходили. А вот за товарищей своих — бывало. За товарищей и умереть не грех. А награды — они ко всем относятся. Вот на фронте друг у меня был — Сашка, его на моих глазах убило. И вот пойди узнай, получил бы я ту Звезду, кабы он меня тогда не прикрыл? — Он посмотрел в угол, где тускло отсвечивали иконы. — Так что нам ее, считай, на двоих дали.

Сережа вдруг порывисто обнял деда и прошептал:

— Я хочу быть как ты. И я не подведу. Ты веришь мне? Веришь?

Дед молча гладил его по голове, потом поднялся и украдкой смахнул соринку с ресниц.

КОВБОИ У БАССЕЙНА

— Училище, равняйсь! Смирррно! Равнение на середину!

В ОрджВОКУ[5] первокурсники принимали присягу. Позади остался курс молодого бойца, который, казалось, никогда не закончится. Бесконечные подъемы и отбои за 45 секунд, до тех пор, пока обмундирование, как в трюках Дэвида Копперфильда, не научится мгновенно переходить из положения «надето-застегнуто» в положение «сложено-выровнено» и обратно. Днем — бесконечные кроссы по жаре в противогазах, в дождь — преодоление по-пластунски полосы препятствий; вечером — стирка и сушка всего и вся, подшивка воротничков и пришивание пуговиц, чтобы назавтра все повторилось вновь. И бесконечные подтягивания, отжимания и приседания. Приседали всем взводом, обхватив друг друга за плечи и считая вслух. Уже трудно было разобрать, наказание ли это за какую-то провинность или чей-то дьявольский эксперимент. К концу первой недели у молодых здоровых парней осталось лишь два желания — чего-нибудь (неважно чего) пожрать и где-нибудь (неважно где) уснуть. Кто-то умудрялся спать даже в строю по дороге в столовую. Столовая занимала весь первый этаж огромного двухэтажного здания старинной усадьбы, в котором размещалось училище. Но «молодым бойцам» было не до красот архитектуры. Особенно тяжело приходилось тем, кто пришел в училище не из армии или кадетов, а прямо со школьной скамьи. За месяц из трехсот новобранцев отсеялось около ста. Остальных поддерживало лишь одно: число дней, оставшихся до присяги, неумолимо таяло.

И вот наконец этот день настал: они выстроились на плацу — на стриженых головах новенькие фуражки, выглаженная «парадка» с аккуратно нашитым на рукаве «минусом» — знаком первого курса — сидит безупречно, сапоги блестят. Руки сжимают АК-74 — первое в жизни боевое оружие, из которого накануне каждый отстрелял по три патрона на полигоне в Тарском. Слова присяги вызубрены так, что стоят перед глазами: «Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик…»

Из-за облаков вышло солнце, расплылось в глазах зеленоватыми пятнами, высветило россыпь веснушек на лице высокого парня, стоящего третьим в шеренге. Он невольно зажмурился.

За первокурсниками наблюдали их родители. Сергей успел пробежать по толпе взглядом, пытаясь отыскать родное лицо. Да вот же он — дед. Надел свой парадный костюм с наградными планками. Сергей просиял. Он присмотрелся к тем, кто стоял рядом. Это были незнакомые ему люди.

После присяги фотографировались на фоне знамени. В центре — курсант, справа и слева — родители. Сергей встал рядом с дедом и улыбнулся.

В роте командир подписывал увольнительные — до полуночи. Поезд у деда был вечером, и они целый день гуляли по городу. Заглянули в знаменитый дендрарий, полюбовались Тереком, посидели в кафе на улице Горького. Сергей много рассказывал об училище, он был на седьмом небе от счастья. Прощаясь на вокзале, дед снял с руки часы и отдал внуку.

— Меня они никогда не подводили. Пусть теперь тебе послужат. Будет о деде память.

— Я тебя никогда не забуду! — Сергей порывисто обнял деда. — И бабушку тоже! Вы столько для меня сделали!

Дед закашлялся.

— Ох и силен же ты стал! Чуть ребра мне не поломал, — он улыбнулся. Потом вдруг стал серьезным.

— Теперь ты своей жизни хозяин. Ты дорогу выбрал, тебе по ней идти. Найди себе хороших друзей, вместе и дорога легче, и с пути не собьешься. Непростые времена настают…

В тот год перед поступлением они с дедом не раз говорили на эту тему. Страна менялась. Это было заметно не только по передовицам газет, с которых не сходили слова «перестройка», «гласность» и «ускорение». Вдруг стали расти цены, вначале на алкоголь (это еще было понятно: Горбачев объявил беспощадную войну зеленому змию), потом почему-то на мясо, потом из магазинов пропал сахар (его скупили самогонщики, которые с энтузиазмом принялись восполнять дефицит напитков на прилавках). Наконец, совсем уж необъяснимым образом с полок стали исчезать мыло, конфеты, куртки, обувь… Вдвое подорожал бензин. Дядя Петя, шофер с автобазы, который на своем ЗиЛ-130 привозил им дрова, клял Горбачева и травил свежие анекдоты.

— Что такое: хвост длинный, глаза злые, а яйца — маленькие и грязные?

Он обводил сидящих за столом озорным взглядом — и через вахтанговскую паузу сообщал громким шепотом, как военный секрет:

— Очередь за яйцами по 90 копеек!

Он был не прочь опрокинуть стопку-другую «беленькой». Но никогда не напивался и не курил. У Сергея в классе курили уже почти все мальчишки.

— Серега, — говорил он, аппетитно хрустя маринованным огурцом, — никогда не кури, даже не пробуй — это такая зараза! Выпить иногда можно, но немного. И вина не пей, лучше водочки.

Рекомендация была излишней. Дед застолий не признавал, праздники отмечали скромно. К тому же детей на Кавказе за общий стол не сажали, во всяком случае, надолго. И Сергей не был исключением.

После ужина за столом проходил «семейный совет»: подводили итоги дня, обсуждали новости, намечали планы на завтра. Сергей любил слушать эти неторопливые разговоры «за жизнь». О политике почти не говорили, но газеты дед просматривал внимательно и, судя по всему, оптимизма передовиц не разделял.

Весной в «Адыгейской правде» была большая статья о суде над преступниками, которые в прошлом году взяли в заложники детей и учительницу и, угрожая сжечь их заживо, угнали самолет в Израиль[6]. Отложив газету, дед сказал в задумчивости:

— Вот откуда такие берутся? Вроде среди людей живут, а хуже зверей стали. И что им этот срок? Главный-то ихний три раза уже сидел, и что — исправила его тюрьма? В нем от человека-то ничего не осталось, одно обличье. Таких к стенке надо ставить — как фашистов, которые в деревнях людей сжигали.

Тогда Сергей впервые задумался: смог бы он кого-то убить? Даже такого подонка, как этот Якшиянц. Он долго ворочался в кровати, но так и не смог представить себе, как стреляет в живого человека.

Вот и теперь, возвращаясь в училище, он вспоминал эту историю. Ведь она произошла где-то здесь, на этих улицах. Как бы поступил он, если бы на его глазах бандиты захватили детей? Смог бы он помешать им? Хватило бы у него решимости, умения, хладнокровия? Он невольно сжал кулаки и вдруг подумал, что ради спасения этих детей не жалко отдать жизнь. И дед наверняка гордился бы им.

Сергей взглянул на дедовы часы и прибавил шаг.

* * *

— Курсант Шутов!

— Я!

— Получите у старшины мыло и ветошь для уборки помещения.

— Есть получить ветошь и мыло! Разрешите идти?

— Идите. И загляните в спортзал, передайте капитану Завгороднему, что его ждут на КПП.

Была суббота. Это означало, что до обеда в училище ПХД — парково-хозяйственный день. Водители-срочники поливали из шланга бока автомобилей, до блеска натирали колеса солярой и тайком покуривали, выглядывая из-за дверцы кабины — не идет ли начальство; повара гремели посудой и гоняли молодых по кухне в поисках ускользнувших от внимания дежурной смены пятен жира и комочков мыльной грязи; котельщики привычно исчезали в хитросплетениях труб и задвижек, а киномеханик, запершись в своей будке с надписью «Посторонним вход воспрещен!», снимал с киноаппарата пару деталей, доставал из щитка заначку — банку сгущенки, батон хлеба и пачку чая, опускал в воду кипятильник из двух бритвенных лезвий и до обеда занимался «регламентным обслуживанием киноаппаратуры». Отвечать за срыв вечернего показа фильма никто не хотел, поэтому его не трогали.

Шутов был курсантом и в ПХД работал вместе со всеми: подметал плац, подкрашивал выставленную на постаментах военную технику, наводил порядок в казарме. Уборку в роте делали каждый день, а по субботам натирали паркет и капитально драили все, что можно было надраить, — перила, батареи, тумбочки и, конечно, нехитрую армейскую сантехнику. Мыла уходило много — его разводили в тазике с водой, настрогав штык-ножом. За три года, что он провел в училище, мытье казармы стало почти таким же привычным ритуалом, как чистка сапог или полировка пряжки ремня куском шинельки с зеленой пастой ГОИ.

Сергей шагал к спортзалу, щурясь от палящего солнца; его светлая кожа не принимала загар, а только краснела и слезала как змеиная чешуя. Поэтому фуражку, которую он носил в увольнении, он любил больше, чем пилотку. Впрочем, в город их отпускали редко, да и сам он не рвался: знакомых у него здесь не было, зато шанс познакомиться с местной шпаной, которая применяла излюбленную шакалью тактику — нападать стаей, был вполне реален. Причины конфликтов были сколь просты, столь и неискоренимы. Во-первых, курсанты в основном прибывали из чужих краев, что уже само по себе являлось поводом для выяснения отношений, а во-вторых, составляли местным заметную конкуренцию на любовном фронте. Но увольнительная на завтра уже лежала у него в кармане и он прикидывал, куда пойти: погулять по городу или закатиться в видеосалон. С одной стороны, хотелось посмотреть новый боевик, с другой — обидно в такой хороший день сидеть в душной темной комнате.

Проходя мимо бассейна, Сергей вдруг застыл как вкопанный. Около воды нежились на солнышке, потягивая газировку, раздетые до трусов качки в модных солнцезащитных очках. Казалось, они не замечают никого вокруг и находятся не в воинской части, а в санатории на берегу моря. Во время ПХД от работы освобождались только больные да смена наряда, а уж кому хватило бы наглости вести себя так вызывающе, Сергей не мог и представить.

Подойдя ближе, он заметил, что рядом с качками тускло отсвечивают настоящие кольты в потертых кобурах. Он сразу узнал их, хотя прежде видел такие пистолеты только в американских фильмах и в книге «Вооружение иностранных армий», которую в прошлом году брал в библиотеке училища.

— Ты чего хотел? — спросил один из качков, приподняв очки.

— Ничего, я так…

— Какой курс? — он вытянулся, чтобы взглянуть на нашивки.

— Третий. А вы?

— А нас с шестого выперли, — мужики заржали.

— В смысле, вы откуда? Это ведь кольты, да? — Сергей кивком показал на оружие.

— Группа «Альфа», слыхал о такой?

— Слыхал, конечно. Недавно в газетах писали.

— Тогда понимать должен. У нас тут секретное совещание. Свободен.

Качок надел очки. Сергей отошел, так и не поняв, шутили с ним или говорили всерьез.

* * *

Воскресенье выдалось солнечным, и он отправился гулять по городу. На проспекте Мира у входа в парк кто-то громко выяснял отношения. Вокруг уже начала собираться толпа. Сергей подошел ближе и узнал одного из вчерашних качков у бассейна. Он был в спортивном костюме. Путь ему преграждал сержант милиции, который был ниже ростом, но крепкого телосложения.

— Я все-таки попрошу вас, гражданин, предъявить документы. — Милиционер окинул взглядом толпу, словно призывая ее в свидетели. — Иначе…

Он сделал многозначительную паузу. Но должного эффекта она не произвела.

— Иначе что?

— Иначе я буду вынужден вас задержать…

Не успел милиционер закончить фразу, как в щеку ему уперся пистолет. Толпа охнула и отшатнулась. Второй рукой парень в темных очках достал из кармана ксиву и ткнул здоровяку в лицо.

— Прошу прощения, вы свободны, — хрипло произнес тот.

— Это ты свободен, сержант.

Сергей разглядел, как кольт нырнул в кобуру, почти незаметную под просторным спортивным костюмом. Один из наблюдавших за сценой пацанов присвистнул:

— Ничесе! Видал, какой у него пистолет!

Другой мигом подскочил к нему, ловко обхватил сзади, прижав к виску воображаемый ствол.

— А вот тебе документы!

Засмотревшись на них, Сергей не заметил, куда исчез его новый знакомый.

— Интересно все-таки, кто он такой? — задумчиво произнес один из мальчишек.

— Секретный отряд по борьбе с терроризмом, — негромко отчеканил Сергей, поправляя фуражку.

— А ты откуда знаешь?

— Служим рядом, — ответил он гордо.

* * *

Курсант Шутов дежурил на КПП, когда услышал вдалеке рев мотора и визг покрышек. Потом хлопнул выстрел, другой. «Кто это тут из ПМа палит?» — удивился Сергей и выскочил на улицу. К воротам несся их уазик, из него что-то кричали и махали руками. Вдалеке показалась милицейская «шестерка» с включенной мигалкой на крыше, она тоже летела на полной скорости. Оттуда раздался еще один выстрел. «Это что, погоня?» — Сергей оторопел. Ему показалось, что он смотрит вчерашний боевик.

Уазик подлетел к воротам. Он узнал ребят из «Альфы».

— Открывай! Свои!

Сергей впустил машину, едва успев закрыть ворота перед носом ментов. Те, матерясь, выскочили из «шестерки», пару раз пнули тяжелые ворота, потом развернулись и уехали.

— Не растерялся, рыжий! Наш человек, — «альфовец» одобрительно хлопнул Сергея по плечу. Его друзья ржали, обсуждая погоню.

— Супергерои! — подумал Сергей. — Как в фильме, только настоящие.

В тот же день он решил, что должен попасть в «Альфу».

МОЛОДОЖЕНЫ

В кабинет командира части вошел молодой лейтенант — рыжеволосый веснушчатый парень с зелеными глазами.

— Здравия желаю, товарищ полковник! Выпускник Орджоникидзевского высшего общевойскового командного дважды Краснознаменного училища имени маршала Советского Союза Еременко лейтенант Шутов. Представляюсь по случаю назначения меня на воинскую должность в полк для дальнейшего прохождения службы!

— Так-так. — Командир отложил папку с личным делом. — Значит, из ОрджВОКУ, да еще с золотой медалью? Очень хорошо. Родичева застали? Мы с ним вместе учились.

— Так точно, застал. Мы все его любили. Отличный был преподаватель.

— И отличный офицер. Как он в Афгане воевал!

На столе зазвонил телефон. Полковник снял трубку.

— Да, слушаю тебя. Подожди, я сам сейчас зайду. — Он встал из-за стола. — Посидите тут минутку, я сейчас вернусь.

Сергей остался один. На стене кабинета висели вымпелы за победы в спортивных соревнованиях, на полке в шкафу стояли кубки и грамоты. «Награждается… — разобрал он, — за победу на турнире по рукопашному бою…» На столе был порядок: перекидной календарь, несколько картонных папок с тесемочками, письменный прибор. Рядом с прибором стояла зажигалка, переделанная из гранаты Ф-1. Он вспомнил учебные гранаты, которые они разбирали на занятиях в училище. И тот день, когда им объявили о гибели Родичева.

Он погиб в Тарском, где находился учебный центр. Во время осетино-ингушского конфликта на учебку не раз нападали, и было решено оградить территорию четырехметровым рвом, а ближние подступы защитить минными полями. Чтобы избежать случайных жертв, для наружных заграждений использовали имитаторы мин: шума от них много, но осколков нет. И только по внутреннему периметру были установлены настоящие мины — для тех, кого не остановили ни надписи, ни ров, ни взрывы.

По весне, когда конфликт закончился, приступили к разминированию. Мины не извлекали: пролежав в мерзлом и мокром грунте, они становились опасными: среди них могли находиться не сработавшие только из-за того, что замерз ударно-спусковой механизм взрывателя. Поэтому обезвреживали их подрывом. Офицеры-подрывники устанавливали на мины накладные заряды и прятались за танком.

Родичев, опытный подрывник, работал на своем участке. Вряд ли кто считал, сколько мин-ловушек обезвредил он за свою жизнь, сколько хитроумных сюрпризов разгадал, сколько жизней спас. Не считал и он сам. Взрыв, от которого он однажды чуть не погиб, оставил на его лице неизгладимые отметины — как напоминание о том, что ошибок война не прощает.

Да, иногда судьба, вопреки пословице, дарит саперу второй шанс. Но в этот раз он не ошибся, нет. Взрыв прогремел в тот момент, когда он только наклонился над очередной миной: оттаял тот самый замерзший взрыватель. Случись это минутой раньше или минутой позже, скорее всего, Николай Семенович был бы жив.

Когда в училище пришла весть, что полковник Родичев погиб, курсанты не могли поверить, что их любимца не стало. Весь день Сергей и его сокурсники ходили как в воду опущенные.

Последнее занятие было по тактике. Тактику вел подполковник Смирнов, боевой офицер, ветеран Афганистана, хотя на вид казалось, что ему нет и тридцати. В класс он вошел, как всегда, подтянутый и энергичный и с увлечением начал объяснять новый материал. Курсанты сидели с хмурыми лицами и слушали вполуха.

— Курсант Пальников! Доложите порядок использования приборов ночного видения и светомаскировки при движении ночью на марше.

— При движении на марше… В ночное время… Необходимо обеспечить… — он опустил голову и замялся.

— Что вы там мямлите? Курсант Ивашов! Тот же вопрос.

— Товарищ подполковник!

— Что такое?

— Разве вы не знаете? Полковник Родичев погиб. Мы все его так любили!

По классу прошел одобрительный гул. Действительно, какие занятия могут быть в такой день!

Того, что произошло дальше, не ожидал никто.

Смирнов обвел взглядом понурившихся курсантов, в его глазах сверкнула сталь. Он начал говорить, и каждое слово жгло как раскаленный металл.

— Вы что себе вообразили, вашу мать? Вы зачем сюда пришли? Чтобы на парадах красиво ходить, в белой рубашечке, в позолоченных погонах? Перед девками выламываться? Так вы эту дурь из башки выкиньте. Сопли тут развели, щенки вислоухие. Вы что, только узнали, что офицеры иногда погибают? Думаете, после училища легкая жизнь начнется? Да многих из вас почти сразу убьют. Со временем, может, и всех. А кто хочет выжить, слушайте, чему вас, дураков, учат. И запоминайте. Времени у вас осталось — с гулькин нос.

В классе повисла мертвая тишина. Щеки Сергея горели от стыда. Прав Смирнов, на двести процентов прав. Вот силища — за минуту так мозги вправить! Жестко, но зато до печенок. Сергей вспомнил слова деда: «Офицер — этот тот, кто в любой момент готов отдать свою жизнь». Оказывается, до сегодняшнего дня он по-настоящему так и не прочувствовал их. Как, наверное, и слов Присяги, которую помнил наизусть. По лицам своих товарищей он видел, что в них тоже происходит эта перемена. Остаток занятия прошел на ура. Авторитет Смирнова взлетел до небес.

— Ну, Шутов, — командир части быстрым шагом вошел в кабинет, — принимайте должность замполита первой роты. Ребята как на подбор, взводные молодые, сами только из училищ, думаю, проблем тут не будет.

Сергей растерялся. Такого он не ожидал. В училище их кумирами были преподаватели по тактике и огневой подготовке — в основном боевые офицеры, которых уважали и курсанты, и командиры. Своего отношения к замполитам они не скрывали, считая их бездельниками и паразитами на теле армии, которые никакой реальной помощи в воспитании командиру не оказывают, а только норовят ущучить, докладывая начальству о своих наблюдениях и подозрениях, — то есть, проще говоря, стучат, пытаясь оправдать свое существование. Конечно, были среди них и хорошие люди, достойные офицеры, но редкое исключение лишь подтверждало правило. Сергей на всю жизнь запомнил слова своего ротного: «Кто такой замполит? Неудавшийся командир взвода». Это была правда. Сергей не раз замечал, что взводного, который не мог справиться со своими обязанностями, назначали замполитом роты. И что удивительно: звезды на его погонах росли куда быстрее, чем у боевых командиров. Однако уважения это не прибавляло.

Офицеры не боялись выражать свое отношение открыто. Курсанты такого позволить себе не могли. Но одна шутка, которую как-то раз устроили третьекурсники, повеселила все училище.

Их замполит был помешан на порядке и выискивал нарушения с редким рвением. Во время занятий он обходил помещения, шарил под матрасами, заглядывал в прикроватные тумбочки с личными вещами и даже в карманы висевших в шкафу у входа шинелей. А еще он обожал проводить воспитательные беседы, и чаще других в них встречалось слово «железный»: «у вас в головах и в тумбочках должен быть железный порядок», «железная дисциплина — основа армии», «каленым железом мы будем карать тех, кто…» и тому подобное. За глаза его называли Железный Феликс, как старинный арифмометр, который каким-то чудом сохранился в сапожной мастерской училища, — тем более что и имя совпадало.

На развод Железный Феликс всегда выходил одним из последних, на ходу застегивая портупею и отворот шинели. На этом и строился тонкий расчет. Утром перед построением курсанты незаметно прикололи за отворот шинели вырезанный из жести крест, наподобие немецкого. Замполит на ходу привычно застегнулся и предстал перед строем в полной красе — с бутафорским железным крестом на груди. Курсанты стояли по стойке смирно, еле сдерживая смех. Железный Феликс ничего не заметил. Но самое удивительное, что не заметили и командиры. Или сделали вид, что не заметили.

И вот теперь ему предлагают стать замполитом. Нет, только не это! Сергей решил идти напролом.

— Я, конечно, рискую, — заговорил он, чувствуя, как краска заливает лицо, — но поймите меня, товарищ полковник! У нас в училище боевые офицеры замполитов ненавидели, и так меня воспитали. Если кто-нибудь узнает, что я стал замполитом… Не позорьте, товарищ полковник! Пошлите куда угодно, на любую должность, только не замполитом.

Командир части не скрывал удивления. Но ответил спокойно:

— Ишь ты какой! А куда я тебя пошлю? Взводные все назначены. Ты что, в РМО[7] пойдешь?

— Да хоть куда!

— Ну смотри, сам выбрал.

Полковник внимательно посмотрел на Сергея, словно портной, который хочет снять мерку, потом что-то записал в ежедневник.

— Лейтенант Шутов, назначаетесь командиром второго взвода роты материального обеспечения. К обязанностям приступаете с завтрашнего дня. Приказ получите в кадрах после обеда. Ротного сегодня не будет, представлю вас завтра. Если вопросов нет, свободны.

Сергей с радостью покинул кабинет. Теперь надо идти устраиваться в общежитие. На лавочке возле штаба ждала Света, его жена.

— Все хорошо? — спросила она с улыбкой.

— Все отлично! — Сергею хотелось подхватить ее и закружить, как месяц назад, когда они решили пожениться. Но тут была воинская часть, а не аллея парка, поэтому Сергей подхватил вещи и они зашагали к панельной трехэтажке.

* * *

Все началось после второго курса.

Сергей приехал в отпуск, и как-то вечером бабушка завела с ним длинный разговор. Суть его сводилась к тому, что к концу учебы у него должна быть жена.

— Ты послушай, — втолковывала она ему, — я за свою жизнь по гарнизонам намаялась, знаю, что говорю. Вот, положим, придут в часть два молодых лейтенанта: один женатый, другой холостой. Первый утром вышел из дома — накормленный, наглаженный, начищенный, счастливый. А холостой — сытый, голодный, глаженный, неглаженный, — кто его знает. После службы первый домой придет, там жена его ждет — накормит, приласкает, спать уложит, рубашки постирает, погладит. Ему — никаких забот, кроме как о службе да о солдатах своих. А холостой? Дома еды нет, надо купить, приготовить, все хозяйство на нем. А если к бабе какой пойдет, там и выпьет, и заночует. В часть придет с запахом, помятый, небритый. Раз так придет, другой, третий. Командир на заметку: вот один офицер — всегда ухоженный, аккуратный, на службу не опаздывает, все у него получается, а другой — не пойми что: то с запахом придет, то опоздает, неряшливый, неспавший. Кому роту дадут? Первому и дадут. Потом, глядишь, и батальон. А второму — шиш с маслом. Так я говорю? — оглянулась она на деда.

Тот кивнул. После второго инсульта он был еще слаб.

— А еще — вот что, — продолжала бабушка, — в гарнизоне неженатый офицер — лакомый кусок. Сожрут — и не заметишь. Там девок много: кого замуж еще не выдали, а какие и разведенные, с квартирой от мужа сбежавшего остались; так молодых да холостых и мамаши обихаживают, и девки к ним липнут — попробуй оторви, а кто их разберет, кто они и что? В такую историю можно попасть — света белого не взвидишь. Так что выбирай себе жену здесь, пока время есть. Присмотрись, девок хороших много.

Бабушка говорила дело. К женитьбе Сергей относился положительно, но прежде серьезно о ней не задумывался.

Вскоре к ним в дом зачастили гостьи: кто за молоком, кто за книгой, кто ставить деду уколы. Шел ли он в магазин, выводил ли на прогулку собаку, случайные знакомства возникали как по волшебству. «Ну, бабушка! Смотрины мне устроила», — усмехался про себя Сергей. Девушки заговаривали с ним, он отвечал, иногда провожал до дома, но все это было не то — ни одна не тронула его сердце.

Сергей помогал по хозяйству, читал, ходил купаться на реку. Отпуск пролетел незаметно. А когда началась учеба, мысли о женитьбе и вовсе вылетели у него из головы. Так прошел год, начался последний курс.

К разговору вернулись зимой, когда Сергей приехал в очередной отпуск. До окончания училища оставалось пять месяцев, и бабушка беспокоилась уже всерьез, хотя виду не подавала. Ее мудрость подсказывала, что давить в таких вопросах не стоит. У нее созрел свой план. А в стратегии и тактике офицерские жены разбираются порой не хуже своих мужей — только, как истинные стратеги, не кичатся своим умением.

У Сергея заболел зуб. В своей поликлинике он хорошо помнил всех врачей и медсестер еще по школьным годам, а они помнили его. Когда он вошел, врач мыла руки в раковине у двери. В глубине кабинета у окна сидела стройная темноволосая девушка в белом халате.

— Здравствуйте, Ирина Федоровна! — поздоровался Сергей.

— Здравствуй, Сережа! — ответила врач, вытирая руки. — Проходи, садись. Это Света, наш стажер, — она кивнула на девушку.

Сергей откинул голову на жесткий подголовник и почувствовал, как забилось сердце. Раньше оно всегда билось, стоило ему оказаться в этом кресле. Но в этот раз оно забилось по-другому. Он не замечал ни разложенных на столике блестящих инструментов, ни суставчатого щупальца бормашины с полосатым шнурком на роликах, ни склонившейся над ним Ирины Федоровны, которая его о чем-то спрашивала. Он смотрел на девушку и видел только ее. И сердце подпрыгивало в груди незнакомо и радостно.

— Так рот будем открывать или как?

Сергей услышал наконец строгий голос врача и вспомнил, зачем он здесь.

Экзекуция началась. Сергей старался не терять из виду девушку, но получалось плохо.

— Света, подай мне другой набор из шкафа, — сказала врач.

Девушка подошла к шкафу, взяла коробку, вернулась к креслу. Ее походка тоже завораживала.

И тут Сергея как обухом по голове ударило: «Неужели меня втемную нахлобучили? Ай да бабушка, ай да конспиратор!» Но сердце подсказывало, что на этот раз, похоже, она попала в десятку. Света понравилась ему с первого взгляда, и чем дольше он смотрел на нее, тем яснее понимал, что это его судьба.

Он не заметил, как врач закончила с зубом и выключила лампу.

— Два часа холодного и горячего не пить, до вечера не есть, — услышал он привычное напутствие.

Он встал с кресла, оглянулся. Света смотрела в окно. Она не нашла ничего привлекательного в этом рыжем долговязом парне, да еще с синюшными с мороза щеками, и с удивлением обернулась, когда тот вдруг попросил телефон.

Накануне, когда бабушка Сергея заглянула к ним в гости, она сразу предупредила: «Ежели он тебе не приглянется, голову ему не морочь, авансов не раздавай, а то только время впустую потеряет».

Света назвала номер телефона поликлиники. Продолжать знакомство она не собиралась.

Но на следующий день в кабинете стоматолога раздался звонок. Это был Сергей.

— Молодой человек, мне некогда, я на работе! — Свету начинала сердить непонятливость нового ухажера. К тому же двое однокурсников уже давно добивались ее внимания, и этот третий тут был явно лишний.

— Тогда я буду ждать тебя после работы. Ты какие цветы любишь?

Света положила трубку. Настырность рыжего курсанта немного пугала ее. Весь день она надеялась, что он не придет встречать ее вечером. Но он пришел — с огромным букетом цветов.

— Ты так и не сказала, какие тебе нравятся, поэтому я разные принес — выбирай!

— Мне домой надо.

— Вот и хорошо, дома выберешь. А я тебя провожу. Надо же мне узнать, какие ты любишь!

От такого напора Света растерялась.

— Хорошо, проводи.

По дорогое они разговорились. Напористый парень оказался интересным собеседником, да и щеки его уже не синели: мороз спал.

Все оставшиеся до конца отпуска дни они встречались, а когда Сергей уехал в училище, каждую неделю писали друг другу письма. Поженились они накануне своих выпускных, и в часть молодой офицер приехал с супругой — молодым врачом.

С чемоданом и объемистым узлом в руках Шутовы зашли в общежитие. Бабушка собирала их в путь со знанием дела и с офицерской сноровкой. То, что не уместилось в чемодан — кастрюли, миски, сковородки, — она поставила на стол и ловко связала концы скатерти. Такие узлы Сергей видел в кино про войну. Но тащить его оказалось даже легче, чем чемодан: узел можно было закинуть на плечо, как рюкзак.

Комендант выделил им комнату на первом, «семейном» этаже. В коридоре витал запах одеколона. За стенкой раздавался богатырский храп: должно быть, кто-то отсыпался после дежурства. В открытое окно долетали обрывки команд — рота строилась на обед. Сергей повернул ключ и распахнул дверь.

Посередине комнаты с пожелтевшими обоями в ромбик стоял стол на железных ножках. Судя по сигаретным отметинам и выжженным кругам на столешнице, он пережил не один десяток постояльцев. Из угла на вошедших глядел пустыми полками грубо сколоченный шкаф; на его распахнутой дверце тускло отсвечивал распятый на четырех гвоздях мутный прямоугольник зеркала — жалкий намек на роскошь. В другом углу расположился низенький холодильник с выведенным на боку коричневой краской инвентарным номером. Меблировку дополняли два школьных стула и две сетчатые кровати вдоль стен. «Хорошо хоть не двухъярусную кровать поставили», — мелькнуло у Сергея.

— Жить можно, — он посмотрел на молодую жену.

— Ну конечно, Сережа.

Света обняла мужа. После свадьбы бабушка Валя успела обстоятельно с ней побеседовать, поэтому увиденное не стало для нее шоком.

— Пойду узнаю, где тут вода, тряпки и все такое. Тебе что на ужин приготовить?

СВИНАЯ РОТА

Остаток дня заняли формальности: строевое отделение, кадры, финчасть, вещевая служба… Вечером Сергей зашел в спортзал. Он привык отдыхать, занимаясь спортом. В спортзале можно выпустить негатив, накопившийся за день, разогнать кровь по телу, подумать о завтрашнем дне. Он старался поддерживать форму, и клубки мускулов с веревками сухожилий на его поджарой фигуре были тому подтверждением. Размявшись, Сергей навесил на штангу 50 кило и стал делать выпады. В другом углу зала боксировал высокий мускулистый блондин. Сергей увидел его и застыл. Блондин двигался так, будто парил в воздухе. Как пантера, которая неслышно преследует добычу. Такой легкости, ловкости и такого удара он еще не видел.

— Совершенный боец! — восхищенно прошептал Сергей.

Когда блондин, закончив боксировать, проходил мимо Шутова, тот окликнул его.

— Сергей, — он протянул руку.

— Антон, — блондин ответил крепким рукопожатием.

Шутов поймал себя на том, что пытается вспомнить, где он видел это лицо, и тут его осенило:

— Слушай, ты же вылитый Дольф Лундгрен из «Универсального солдата»[8].

— Знаю, — улыбнулся Антон. — Ты не первый, кто это заметил. Сегодня приехал? Я тебя раньше не видел.

— Да, сегодня утром.

— Что закончил?

— Орджоникидзе, во Владикавказе. А ты?

— Здóрово. А я Верховного Совета[9].

— Ничего себе!

— Привет, я Сабит, — протянул руку напарник Антона по спаррингу. Это был невысокий кряжистый азербайджанец. На вид ему было под тридцать.

— Сергей.

Они пожали руки.

— Слушай, ты назначение уже получил?

— Да, в РМО.

Антон и Сабит переглянулись.

— Поздно ты приехал, хорошие должности уже раздали, — покачал головой Антон. — Свиная рота не подарок.

— Свиная? — переспросил Шутов.

— У нас ее так называют. Водители, повара, рабочие свинарника — этих больше всего, — пояснил Сабит. — Не очень-то военный народ. С ними тут никто не может справиться. Взводных-то нет, одни ВРИО[10]. Там одни деды, вконец оборзевшие. На офицеров им плевать. В общем, завтра сам увидишь. Трудно тебе будет. Но если с ними справишься, сможешь справиться с кем угодно.

— Если нужна помощь, приходи, — добавил Антон. — Мы живем вместе, второй этаж, комната 22. Богданов моя фамилия.

— А мы с женой — на первом, в восьмой. Шутовы. Всегда будем рады.

Антон с Сабитом ушли. Сергей еще долго тягал штангу в жиме лежа, потом пошел отрабатывать удары по мешку, вспоминая, с какой легкостью и виртуозностью наносил удары Антон. Надо будет напроситься к нему в спарринг, решил Сергей.

* * *

Незадолго до подъема лейтенант Шутов поднялся в роту.

В казарме царил бардак. Одежда лежала на табуретах бесформенными кучами, нечищенные сапоги источали сложный букет запахов прелых ног, навоза и помоев, а куски отвалившейся с подошв и засохшей грязи он заметил еще на лестнице. На спинках кроватей проветривались неопределенного цвета портянки, добавляя и без того тяжелой атмосфере свою ноту аромата. На тумбочках валялись сигареты, засаленные карты, какие-то промасленные газеты. Под ногой Сергея хрустнул раздавленный сухарь.

Он вернулся ко входу. Пост дневального был пуст. На тумбочке стоял грязный стакан, рядом — мятая жестянка с окурками. Шутов распахнул дверцу тумбочки. Так и есть: тут покоилась заросшая чайным налетом трехлитровая банка со свежими остатками заварки, рядом лежал эрзац-кипятильник из бритвенных лезвий с мотком провода.

Однажды в училище такая же находка в автороте стала причиной громкого — в прямом и в переносном смысле — скандала. Собственно, дело было не в самой банке — все знали, что солдаты-срочники гоняют чаи, — а в фатальном стечении обстоятельств. После завтрака молодой комвзвода обходил помещение и, обнаружив в тумбочке дневального запрещенный предмет в виде наполненной свежезаваренным горячим чаем трехлитровой банки, в порыве праведного гнева вышвырнул его в открытое окно. Однако за смачным шлепком и звоном стекла последовала порция отборного мата. Оказалось, что трехлитровка чуть не угодила в проходившего по территории части зампотылу. Будь выпущенный им заряд ругани прицельным, вряд ли от виновника осталось бы что-то большее, чем мокрое место под окнами казармы. Но окна были пусты, и раскаты трехэтажного мата, многократно отразившись от стен двухэтажного здания, постепенно умолкли. Лейтенант проставился, инцидент был исчерпан. Говорят, что после того случая горячности в молодом командире поубавилось, хотя чаев в роте гонять меньше не стали.

Банку и кипятильник Шутов отнес в туалет. Когда он вернулся, пост дневального был по-прежнему пуст, а в глубине казармы двое сонных солдат лениво напяливали на себя заношенное, в пятнах жира, хэбэ[11]. «Дежурные повара, — догадался Шутов. — Эти сами встают. Попробуй оставь часть без завтрака — мало не покажется!»

Он вспомнил, как впервые оказался в наряде по кухне. Наряд этот был двух видов — чистка картошки и уборка со столов с мытьем посуды. Мойщики посуды весело брызгались, носясь вокруг огромной посудомойки по прозвищу «дискотека» и стараясь не обвариться кипятком. На картошке, куда попал Сергей, был свой агрегат — картофелечистка, которая тряслась не хуже «дискотеки», а после каждого цикла сплевывала пенящуюся крахмальную жижу. В углу, куда вел слив, караулили жирные крысы — похоже, питались они не хуже людей. Сергей не понимал, как дома дед мог запросто ловить этих тварей руками, — сам он опасался к ним приближаться. Впрочем, здешние крысы держали дистанцию и работать курсантам не мешали.

Если картошка была ровная, оставалось лишь выковырять из нее глазки; если же клубни были бугристые, возиться с ними приходилось куда дольше: такие машина очищала плохо. Когда же она ломалась, чистить три ванны картофеля приходилось вручную.

В первом его наряде картофелечистка сломалась почти сразу. А ножом молодая картошка чистилась с трудом. Сергей работал добросовестно, стараясь снимать только кожуру и тщательно выковыривая глазки, и вспоминал, как впервые взялся за чистку картошки.

— Деда, это нам целую кастрюлю начистить надо? Так много?

— Эх, Сережка, когда-нибудь ты поймешь, что кастрюля — это ерунда.

Теперь он смотрел на эту гору картофеля и понимал, что такими темпами работы им — до утра.

— И зачем мы ее чистим? — вздохнул он. — Она ж, молодая, в мундирях вкуснее.

— Как ты сказал? В мундирях? — курсанты покатились со смеху.

— Ну, в мундирях. Чего вы ржете?

— Ты из какой деревни приехал? — спросил отличник Саня.

— Сам ты из деревни. Я из Майкопа.

— В мундирях! — курсанты гоготали так, что прибежали повара — узнать, что случилось.

— Чего вы пристали? Не знаете, что такое «в мундирях»?

— Все, больше не могу, сейчас умру от смеха, — у Сани на глазах выступили слезы. — Откуда ты взял эти мундиря?

— Бабушка так говорит.

Когда Сергей сообразил, что привычное с детства «в мундирях» означает «в мундире», было уже поздно. С той ночи к нему приклеилось тайное прозвище «курсант Мундиря».

Прозвище жгло самолюбие Шутова. Но показать это означало признать, что насмешка достигла цели. Да и не станешь же драться против всего курса!

Вскоре в училище прошла математическая олимпиада, где Сергей занял первое место. Однокурсники стали обращаться к нему за помощью по математике, и обидная кличка отпала сама собой. А после того, как однажды на стрельбище он поразил три мишени с первого выстрела (случайно, конечно), Шутов превратился в Шутера[12]. Против такой клички он не возражал.

Словно не замечая присутствия офицера, сонные повара потопали в столовую. Сергей взглянул на дедовы часы на руке: шесть утра — время побудки. Набрав полную грудь воздуха, он звонко крикнул, как делал это в училище, когда был дневальным:

— Рота, подъем!

Никто не пошевелился. Было слышно, как бьется о стекло проснувшаяся муха.

— Рррррота, па-а-адъем! — заорал он так, что заложило уши.

Скрипнули кровати.

— Это что еще за щегол там кукарекает? — послышалось откуда-то с нижней койки.

Солдаты сонно загоготали. Кто-то грязно выругался.

— Так, быстро встали! Была команда «Подъем!». Я ваш новый командир взвода.

Шутов шагал по казарме, дергая за одеяла и раскачивая кровати.

Вдруг что-то сильно ударило его по уху, сбив фуражку на пол. Он обернулся.

Коренастый солдат с наглой рожей стоял между кроватями и почесывал ляжку. Рядом ухмылялись его сослуживцы. Они с интересом наблюдали, как краска заливает лицо молодого лейтенанта.

Шутов подобрал фуражку.

— Кто кинул сапог? — спросил он тихо.

Солдаты молча лыбились.

Шутов поднял сапог и направился к выходу.

— Сейчас пойдет настучит, — сказал кто-то ему вслед и сплюнул.

— Спорим, что не настучит? — завелся коренастый. — На три пачки «Примы»?

— Конечно, не настучит, — поддержал его другой. — А то мы сами ему настучим. Правда, пацаны?

Все снова заржали.

* * *

Сергей пытался собраться с мыслями. Щеки его горели от стыда. Хорошо же начинается служба! Мрази. Шакалье. Врезать бы им прямо по улыбочкам их наглым, да ведь нельзя: превышение полномочий, да еще при свидетелях — статья! Да и одному против такой толпы не справиться, он понял это сразу.

Он посмотрел на сапог, который все еще держал в руках. Зачем он его прихватил? Наверняка это не того, кто его кинул. Глупо таскаться с этим сапогом. Он оставил его возле тумбочки дневального.

Конечно, Устав предписывал доложить о происшествии начальству. Нападение на офицера — это тоже статья. Но это означало расписаться в своей беспомощности. Жалобами да докладными авторитет не завоюешь.

Он шел по плацу и пытался представить, как поступили бы офицеры в училище, случись там нечто подобное. Перед ним замелькали лица преподавателей и командиров — то добрые и веселые, то сосредоточенные и строгие, но всегда спокойные и уверенные. Нет, такого там просто не могло случиться! Офицеров курсанты уважали. Некоторых — боготворили. И уж, конечно, курс молодого бойца не прошел даром: те, кто его выдержал, научились подчиняться приказам без лишних раздумий и воспринимать то, что поначалу казалось чистым садизмом, как очередную тренировку — тела или психики, а чаще и того, и другого.

— Серега! Шутов!

Он обернулся.

— Перед ним стоял, улыбаясь, Антон Богданов. За его спиной, у казармы, строилась боевая рота по форме номер три — на утреннюю зарядку.

— Здорово, Антон!

— Ты куда это бредешь как потерянный? Взвод свой принял?

— Слушай, тут такое дело… — Сергей замялся. — В общем, ты был прав, помощь твоя нужна.

— Обсудим, Серега. Вот только зарядку проведу.

Он подошел к строю.

— Рота, равняйсь! Смирно! Напра-во! На зарядку бегом — марш!

Сергей смотрел, как солдаты, топая сапогами, бегут по плацу к спортплощадке. Ему стало тоскливо.

* * *

— Правильно, что не стал ввязываться в драку, — Антон похлопал Сергея по плечу. — Они только в стае смелые. Их надо гасить по одному. Ты, главное, узнай, кто там верховодит, и запомни. А там уж случай представится, будь спокоен.

Случай представился тем же вечером. Главный авторитет среди дедов, рядовой Рябец, был обнаружен со своим дружком за территорией части в компании особ женского пола. Не обращая внимания на проходивших мимо офицеров, он вожделенно тискал своих спутниц и отпускал сальные шуточки. На замечание в свой адрес коренастый крепыш отреагировал, как ему казалось, с особым достоинством: сдвинул пилотку на лоб, выпустил облачко сигаретного дыма и смачно сплюнул.

Но не успел плевок коснуться асфальта, как колени его подогнулись и от боли перехватило дыхание. Стайка подружек мигом упорхнула, и дальнейшая экзекуция проходила без лишних свидетелей. Пока Сергей проводил воспитательную работу с главарем, Антон занимался его дружком.

Утром они поднялись в роту вдвоем. Дневальный кемарил на табуретке возле поста. В мгновение ока он очутился на полу — на коленях, с заломленной рукой и с зажатым в стальных тисках горлом.

— Считай, что ты убит, — прошептал ему на ухо Шутов. — Твоя рота сейчас будет вырезана. Хорошо, что у вас нет оружия, а то сейчас захватили бы всю часть. Теперь ты понял, зачем ты здесь стоишь?

Дневальный испуганно пучил глаза. Сергей ослабил хватку.

— Уже шесть часов, пора поднимать роту. Считай, что ты воскрес.

Он рывком поставил солдата на ноги.

— Рота, подъем! — хрипло крикнул тот, потирая шею здоровой рукой.

Рота продолжала дрыхнуть.

— Это у них рефлекс еще не выработался, — констатировал Антон. — Ничего, сейчас исправим. Эй, боец, — позвал он дневального, — тащи сюда штук шесть табуреток. Барахло с них можешь скинуть на пол.

Когда батарея табуреток выстроилась у входа, Антон приказал дневальному повторить команду.

— Давай, Серега, на счет три бросаем «гранаты», — он указал на табуретки.

Под грохот «гранат» рота вскочила как ошпаренная.

* * *

— Тебе, Серега, одному теперь ходить нельзя, — сказал Антон, разливая горячий чай по стаканам. — Или со мной, или с Сабитом.

Они сидели в общаге и обсуждали план дальнейших действий. Рядовой Рябец в ближайшие несколько дней опасности не представлял, но его дружки еще хорохорились.

— С ними только так и нужно, — подхватил Сабит. — Знаешь, как я своих приструнил, когда службу начинал? Тоже один офицер подсказал. Мне тогда дали дедов из автороты. Они твари были конченые: какую-то дрянь нюхали, клей «88-й» пили, курили в кроватях, строем вообще ходить отказывались. Сержанта, который их в чувство пытался привести, чуть не изувечили. Что я сделал? Составил учебный план по предмету «рукопашный бой».

— Сабит крут в рукопашке, — пояснил Антон.

— Есть такое дело, — Сабит подмигнул. — В общем, утвердил я этот план у начальства. И вот пришли эти уроды на занятия. Поначалу я, как полагается, объясняю им приемы, все показываю, чин чинарем. А в конце занятия — практика. Вызываю одного из авторитетов на спарринг. Вижу, он рад до смерти, кулаки под перчатками так и чешутся. Ну поиграл я с ним чуток в поддавки, дал ему раздухариться, а потом отправил в нокаут. С двумя другими — то же самое. Так я с ними месяц «занимался». А главное — не подкопаешься. Они у меня шелковые стали.

— Наш ротный в училище говорил, что настоящий командир должен быть немного с придурью, — заметил Антон. — Чтоб подчиненные его побаивались, как гранаты без кольца. Иначе какой же ты командир, если тебя просчитать можно?

— Вот мне рассказывали случай, — оживился Сабит, — как один ротный на полигоне первокурсникам мозги вправлял. Те перед кроссом, как водится, из броников[13] пластины повытаскивали, чтобы бежать было легче. А командир построил роту и говорит: «Проверьте исправность экипировки и вооружения. В бою это делать будет поздно». Все стоят как ни в чем не бывало, лыбятся. Тот продолжает: «У кого в бронежилете нет пластин, два шага вперед! Строго наказывать не буду, потащите раненого». Ну раненого тащить, сам знаешь, то еще развлечение. Все молчат. Ротный опять: «Я так понимаю, бронежилеты у всех в порядке? Вот сейчас и проверим». Достает он свой ПМ, передергивает затвор и медленно так проходит вдоль строя. Останавливается напротив старшины — и бах ему в прямо в грудь! Тот падает как подкошенный. У курсантов, ясное дело, шок. Старшину ротный переворачивает — тот глазами хлопает — и из его броника пластину достает, с вмятиной от пули. И бойцам: «Вот, дескать, видите: пластины на месте — живой остался. Сейчас остальных проверим…» Курсантов как ветром сдуло: сдрыснули пластины на место вставлять. И впредь к экипировке относились ответственно. А командира, кстати, с тех пор побаивались всерьез.

— Как же он в живого человека стрелял? — удивился Сергей. — А если бы у того пустой броник оказался?

— Так в том-то и фишка, — рассмеялся Сабит. — Эту пластину с вмятиной каждый год в жилете у старшины находят. А стрелял-то ротный холостым.

— Ты, Серега, проведи с ними завтра воспитательную беседу, — посоветовал Антон. — Вожака мы с тобой загасили, остальные сами в чувство придут.

На утреннем построении Шутов произнес короткую, но проникновенную речь. Суть ее сводилась к следующему. Если кто-то настолько размечтался о дембеле, что решил на все забить, дембеля он может не дождаться. Для поддержания дисциплины в распоряжении офицера практически неограниченные полномочия. И каждый, кто давал присягу, под этим подписался. Особо упорных искателей приключений ждет бесплатная путевка на гауптвахту. Для тех, кто не в курсе: гауптвахта — это тюрьма. И порядки там, как в тюрьме. А главное — срок можно продлевать столько, сколько нужно. Так что о дембеле там можно вообще забыть. Куда проще и полезней для здоровья спокойно дослужить и уйти по приказу. Никаких сверхусилий для этого не потребуется: достаточно выполнять распорядок дня, не хамить, отдавать воинское приветствие, поддерживать чистоту и порядок в казарме.

Порядок в «свиной роте» удалось навести на удивление быстро. Похоже, раньше никто всерьез и не задумывался, что такое возможно. Уже через пару дней авторитет в подразделении закрепился за Шутовым. Да и отлынивающий от своих обязанностей ротный, похоже, только обрадовался, что кто-то взял на себя его часть работы, и не возражал против жестких методов воспитания. Еще неделю Рябец со своими дружками наматывали километры до дальнего КПП, драили полы и в свободное время полировали до блеска очки[14] в туалете. Но физического воздействия применять больше не пришлось. До идеального порядка было, конечно, далеко, но подъем и отбой теперь проходили вовремя, сапоги были вычищены, полы помыты, а одежда и личные вещи больше не валялись как попало.

ОФИЦЕРСКИЕ БУДНИ

По субботам Антон с Сабитом ездили в город, где в Доме культуры устраивали танцы. Позвали они и нового друга.

— Серега, давай с нами! Выкинь ты из головы свои проблемы! Потанцуешь, расслабишься.

— Не, ребят, не могу, меня Света ждет.

— Ну так бери ее и поедем. Ей тоже, небось, отдохнуть охота. Сидите в четырех стенах.

— Как-нибудь в другой раз. Вымотался я за эти дни, честное слово.

— Ладно, женатик, иди заряжай свои аккумуляторы, но танцы с тебя.

За пару дней Света создала в их комнатке почти домашний уют. Купила ситцевые, в горошек, занавески, на убогий шкаф повесила календарь с черным петухом, вырезанный из-за какого-то журнала, выпросила у коменданта две тумбочки и даже откуда-то приволокла столетник в огромном горшке, который они с Сергеем водрузили на подоконник.

— Вот, всё веселее, да и растение полезное, лечебное, — заключила Света. — Ты что такой серьезный? Тебе не нравится? — смешно сдвинув брови, она посмотрела на мужа.

Сергей сразу оценил и чистоту в комнате, и ровно расставленные ряды книг в шкафу, и стол, в центре которого сейчас стояла большая тарелка с персиками и грушами. «Вот ведь, небось в город на рынок ездила», — подумал он. Поездка в город была непростым делом. Автобус из части отъезжал рано утром и возвращался поздно вечером. Сидячих мест в нем всегда не хватало, а до города было неблизко. Конечно, вернуться можно было на частнике, но те драли за проезд в оба конца — одному не разъездишься.

— Мне очень нравится, — Сергей сделал ударение на слове «очень». — И вообще, не представляю, что бы я без тебя делал!

— Без меня тебе не пришлось бы скручивать проволокой две кровати! — Света звонко рассмеялась. — После ужина поможешь мне с бельем? Чтобы побыстрее. А то стирать приходится в душе, а там их только два.

— Конечно, любимая!

Душевые кабины были только на «семейном» этаже, и вся общага пользовалась ими посменно — мужчины и женщины. В перерывах стирали белье. Барашки от кранов хранились у коменданта, и он строго следил, чтобы обитатели общаги не злоупотребляли водными процедурами. Поэтому для мелкой постирушки использовали раковины, которые были на каждом этаже.

В тот вечер Шутовы стирали белье долго и весело. Сергей учил Свету, как выжимать его вдвоем, по-армейски. Они брызгались, смеялись, а потом долго целовались в душе.

* * *

Сергея вызвали на медосмотр.

Полная медсестра с пергидролевой челкой и намалеванным ртом смотрела на него, как на врага народа. Судя по ее возрасту, она вполне могла застать те времена, когда врага народа можно было разглядеть в каждом, если хорошенько присмотреться.

— Что встал как истукан? Раздевайся. Портки тоже снимай.

— Почему вы так со мной разговариваете? Кто вам дал право?..

— Рот закрой. Не дыши. Руки поднял. Опустил.

— Прошу не хамить! Как офицер, я требую…

— Ага, требует он. У жены своей будешь требовать, коли невтерпеж.

Медсестра мазнула клеем край медкарты и шлепнула поверх свежий формуляр. Сергей почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо.

— Причем тут моя жена?!

— Жениться, говорю, было невтерпеж? Ишь наладились! Не успели звездочки нацепить — уже готово дело. — Медсестра возмущенно колыхнула грудью. — Что стоишь? Одевайся!

— Мы с вами еще поговорим.

— Не сомневаюсь.

Она захлопнула карту и плюхнула ее на край стола.

— Следующий!

Вечером в спортзале Сабит объяснил, что в части идет охота на холостых. Дочки поварих, врачих, бухгалтерш сидят на выданье. Мамаши рвут и мечут, чтобы пристроить их офицерам. А каждый женатик сокращает шансы. Сергей вспомнил бабушкины рассказы. Вот что значит опыт: как в воду глядела!

— Нас с Антоном атакуют со всех сторон. В основном, конечно, его, — Сабит кивнул на Богданова. Его красивое тело блестело от пота, и когда он поднимал и опускал штангу, под атласной кожей, как рычаги механизма, ходили мускулы. — Кадровичка проходу не дает. Дочку свою ему и так, и сяк подсовывает. Спецоперация продолжается по сей день, но успехом не увенчалась.

— И не увенчается, — равнодушно бросил Антон.

— Ты тоже держи ухо востро, — улыбнулся Сабит, глядя на Сергея. — Пытались и женатиков отбить. И даже, говорят, получалось. — Он заговорщицки подмигнул. — Ну что, махнем завтра в город на танцы? Мы с девчонками красивыми познакомимся, а ты посмотришь.

Накануне Света уехала к больной матери, и Сергей не знал, чем занять себя в эти выходные. На развлечения его не тянуло, но и сидеть одному в пустой комнате не хотелось.

— А черт с вами, поехали!

* * *

Когда Сергей вышел из общаги, друзья его уже ждали. Антон надел джинсы и футболку поло и стал еще больше похож на Дольфа Лундгрена. Сабит в выглаженной военной форме и сверкающих ботинках, казалось, собрался на парад.

— Ого, ничего себе вы подготовились, — улыбнулся Сергей. На нем были серые брюки и клетчатая рубашка.

— Сабит всегда на танцы, как на праздник, — заметил Антон.

— Тебе хорошо, тебя и так девушки любят. А у меня форма — пятьдесят процентов успеха.

— Шестьдесят, — хохотнул Антон.

— Низко же ты ценишь мой врожденный шарм! — воскликнул Сабит.

— Просто форма тебе идет. — Он повернулся к Сергею. — Девушки как увидят голубые петлицы с крылышками, так и падают ему в объятия. А он им сказок наплетет, какой он летчик-налетчик, — и дело в шляпе. Кто там знает, что не только летчики крылышки носят. Вот он форму по назначению и применяет — для дезинформации противника.

В Доме культуры дрыгались под хит группы «Комбинация»: «Американ бой, уеду с тобой, уеду с тобой, Москва, прощай!» В девяностые подцепить иностранца и уехать с ним за бугор было мечтой многих девчонок. Но здесь за неимением иностранцев в фаворе были военные. Как только Сабит появился в зале, в него впились десятки глаз. Антон держался поодаль, оглядывая толпу с высоты своего роста.

После «Американ бой» поставили медляк. Сергей отошел к стене, успев услышать, как Сабит ринулся в атаку: «Девушка, хотите потанцевать с офицером военно-воздушных сил?» Антон пригласил стройную брюнетку в открытом зеленом платье. Сабит, переступая начищенными туфлями, что-то шептал своей девушке на ухо, та от смеха фыркала ему в плечо. Антон вел свою партнершу уверенно и легко, и она податливо двигалась за ним, сливаясь в музыке танца. Молодняк расступался перед красивой парой, и они кружили, казалось, не замечая никого вокруг. Сергей не мог оторвать от них восхищенного взгляда. Он и не представлял, что можно так красиво владеть своим телом. Сам он никогда не танцевал. Он подумал о Свете. Интересно, умеет ли она танцевать? Он хотел бы научиться так же легко кружить с ней под музыку, забыв обо всем на свете.

В динамиках загрохотал новый ритм, пары распались, завертелись цветные прожектора. Кто-то схватил Сергея за руку и втащил в гущу толпы. Во вспышках стробоскопа мелькали застывшие лица, вскинутые над головой руки, изогнутые контуры тел. Сергей тоже поднял руки и подпрыгнул. Движения показались ему нелепыми. Он представил себя со стороны, и ему стало неловко. Он стоял как столб посередине людского водоворота. «Да чего тут стесняться? — вдруг разозлился он на самого себя. — Ты на танцы пришел, так танцуй, учись, пока никто не видит. Чего зря время терять!» Какая-то пружина отошла внутри, и он услышал голос своего тела: «Освободи, отпусти меня». И он вдруг разом погрузился в этот ритм, улетел куда-то далеко от повседневных забот и переживаний. Мелодия пульсировала внутри, огибала желудок, пробегала по низу живота, щекотала кончики пальцев. Незнакомые лица улыбались ему, а он им. А когда, взмокший и раскрасневшийся, он вышел на улицу, его накрыло ощущение счастья. Стояла теплая летняя ночь. Парочки целовались на скамейках парка. Ему хотелось поделиться с кем-нибудь своим счастьем. Он подумал, что в следующий раз обязательно пригласит на танцы Свету. Пусть только ее мама поскорее поправится. А может, и Антон еще подучит его немного.

Сергей вернулся в зал. Виктор Цой пел про группу крови на рукаве. Толпа монотонно топтались на месте, и только Сабит танцевал медляк. Его руки крепко сжимали очередную талию, а губы что-то нашептывали в ухо партнерше.

— Во дает, — улыбнулся Сергей, подойдя к Антону.

— Да, разводит философию, но девушкам нравится. У него цитаты на все случаи жизни — Шопенгауэр, Кант, Паскаль…

— Антон, я в часть. Ты остаешься?

— Нет, я с тобой. Сабит всегда до победного. Придет на рассвете счастливый.

На попутке доехали до части.

— Слушай, Антон, ты классно танцуешь. Где так научился?

— Да считай что на улице. Мне было одиннадцать, когда отца не стало. Он военным был. Мы тогда только переехали из Новосибирска в Дубну. Он ушел играть в баскетбол и прямо на площадке умер — сердце. Я тогда совсем распустился: целыми днями болтался на улице, уроки прогуливал, покуривать начал и все такое. Ну и танцы. Тогда в моде был брейк. У нас на районе были рокеры и брейкеры. Рокеры — вообще отвязные: пили-курили, наркотой баловались. А мы картонки стелили на асфальт — и на них такое выделывали! Не хуже Майкла Джексона.

— А как ты в училище решил пойти?

— Да, понимаешь, мама уже не могла смотреть, как я от рук отбиваюсь, однажды прям за руку меня взяла и на бокс привела. Как я потом понял, неспроста. Тренер там классный оказался — офицер, его после Чернобыля комиссовали. Врачи сказали, жить ему осталось от силы пару лет. Семьи у него не было: говорили, он невесте что-то наплел, типа не любит больше — после такой дозы детей, сам понимаешь, заводить стремно, — ну и набрал пацанов, отребья всякого с улицы, начал нас учить. Мне стало интересно, на улицу уже не тянуло. Потом я футболом увлекся, думал в спорт пойти, а тут — вызов из училища.

— У меня тоже был классный тренер по борьбе — бывший афганец. А отец ушел, когда мне было десять.

— От чего умер?

— Не умер. Они с матерью развелись. Он уехал, а я остался с дедушкой и бабушкой.

— Ты его не видел с тех пор?

— Пока был маленький, мечтал приехать к нему в Минводы. А когда в училище поступил, много раз проезжал мимо, но все не решался сойти. И вот как-то зимой вышел из поезда и поехал к нему.

— И как?

— Да никак. Мы ходили по улицам, было холодно. Я видел, что ему в тягость эта встреча. Он был как чужой. У него новая семья. Помнишь, в школе проходили «лишнего человека» — у Пушкина, у Лермонтова. Я каждый раз думал, что лишний человек — это я. И тогда я тоже это почувствовал.

Он помолчал.

— А с мамой, представь, мы общаемся. Может быть, потому что я любил ее не так, как отца, не знаю. Но между нами нет барьера. У нее теперь своя семья, она счастлива. А твоя мама так и осталась одна?

— Нет. Через три года познакомилась с одним человеком. Оказался отличным мужиком. Тоже военный. Я его уважаю. Он стал мне как отец.

«Вот, у кого-то два отца, а у меня…» — мелькнуло в голове у Сергея.

— Пойдем ко мне, поболтаем, — предложил Антон. — Угощу тебя пирожками с капустой. Нас тут потихоньку домашней едой приручают. Я отказываюсь, а Сабит берет: дескать, чего людей обижать. Ну его-то сегодня и так накормят.

Вся холостяцкая комната была увешана плакатами. Над кроватью Антона — Майк Тайсон и Мухаммед Али. У Сабита — Синди Кроуфорд и Клаудия Шифер в купальниках. На стенной полке стояли награды.

— Это твои? — спросил Сергей.

— Да, за бокс.

— Ты настоящий универсальный солдат, не случайно похож на Дольфа Лундгрена. Я не видел, чтобы кто-то так боксировал. И вообще владел своим телом. Я бы хотел так уметь.

— А чего ты вообще в жизни хочешь? Есть у тебя цель? — Антон воткнул кипятильник в розетку.

— У нас в общаге, в училище, жили бойцы Группы «Альфа», — начал Сергей.

— Да ну! — Антон застыл с пачкой чая в руке. — Откуда они там взялись?

— Их к нам перекинули на время осетино-ингушского конфликта. И поселили в нашу общагу.

— Понятно.

Антон вытащил пачку рафинада.

— Иду я, значит, мимо бассейна — у нас в училище открытый бассейн был, — а там они лежат, газировку потягивают. И рядом кольты. Прямо как кадр из голливудского фильма. А что они потом в городе вытворяли! Ментов задирали, даже погони с ними устраивали, со стрельбой. Вообще бесстрашные мужики. Вот бы к ним как-то пробиться!

— И как ты хочешь туда пробиться?

— Еще не знаю. Пока рано мне, наверное, в «Альфу». Но я не отступлю.

— Я почему спросил, Серега: я ведь тоже хочу в «Альфу». И меня уже отобрали.

— Что?! — Сергей подскочил на месте.

— Да, к нам в училище приезжали «покупатели», нас пятерых с курса отобрали.

— Из скольки?

— Из трехсот.

— Ого! Так почему ты здесь?

— Понимаешь, там нужна московская прописка. А у меня — подмосковная.

— А какая разница?

— Если ты служишь в боевом подразделении, то обязан быть в отделе через сорок пять минут после сигнала тревоги. В любое время дня и ночи. А представь, сколько я из Дубны добираться буду! На автобусе, в электричке, на метро… Я уже их упрашивал, говорю, буду у вас в спортзале на матах спать. Те смеются: «Нет, — говорят, — нельзя. А как с пропиской решишь, приходи».

— Да уж, обидно. И что ты решил?

— Буду пытаться перевестись в Москву, неважно куда. Главное — прописку получить, хоть в общаге. И сразу в Группу. Мне мой друг писал, Данька, однокурсник мой, он уже там. Ждет меня. Вообще наших там много: из МВОКУ каждый год в «Альфу» отбирают.

ТАНКИ НА ПЛОЩАДИ

В сентябре деда разбил третий инсульт. Шутову предоставили внеочередной отпуск на десять дней. Света поехала с ним: сказала, что будет ухаживать за дедом. Сабит принес в дорогу домашние котлеты — презент очередной пассии.

Дорога заняла почти двое суток. Сергей не находил себе места. В Туапсе поезд прибыл уже под вечер. Пока ждали пересадку, Сергей дозвонился домой — недавно к ним провели телефон. Бабушка только что вернулась из больницы. Деда перевели в общую палату, но прогнозы врачи давали осторожные.

Утром Сергей увидел деда. Тот лежал в светлой палате, на чистых простынях и смотрел в потолок. Сергей взял его за руку. Рука была непривычно тяжелая, в следах от уколов. Он приподнял подушку, чтобы дед мог лучше видеть его, но его зрачки вдруг закатились, обнажив белки глаз. Испугавшись, Сергей опустил подушку. Зрачки медленно вернулись на место.

— Сережа, — услышал он голос Светы. — Ты что, нельзя его сейчас тормошить! Ему подниматься нельзя. Я сейчас с врачом говорила, он сказал: день-два — полный покой.

Она поглядела на деда.

— Он встанет, вот увидишь. Он у тебя сильный.

Она поправила одеяло и, наклонившись, поцеловала деда в щеку.

— Сережа, давай я сегодня ночью подежурю? А ты отдохнешь.

— Нет уж, давай дежурить вместе. Вдвоем веселее. Отдохнуть еще успею: вон сколько времени впереди — десять дней.

Он подошел к деду. Его глаза все так же смотрели в потолок, только на щеке теперь блестел влажный след, терявшийся в подушке.

— Дедушка! — он схватил его руку. — Все будет хорошо. Я тебе много хочу рассказать, поправляйся скорее. Я сейчас в военкомат, а вечером мы к тебе придем.

Дед прикрыл глаза.

Сергей со Светой вернулись после ужина. Медсестры пили чай в ординаторской, больные в холле смотрели телевизор.

Света вытащила пакет персикового сока, вставила трубочку. Дед сделал пару глотков. Губы его шевельнулись, он силился что-то сказать.

— Лежи, лежи, — забеспокоился Сергей. — Давай лучше я тебе расскажу про свои дела.

— Укольчики! — в палату вплыла полная медсестра с металлическим столиком на колесиках. Так, Шутов, вам внутривенно.

Сергей уступил медсестре место. Света тоже встала, достала пакет.

— Пойду помою яблоки. Пусть все угощаются. Где тут тарелку взять? — спросила она медсестру.

— Тарелки с ужина все забрали. На тумбочку клади, она чистая.

Света вышла в коридор, но быстро вернулась.

— Сережа, там по телевизору какое-то важное сообщение. Выступает президент.

В холле уже собралась толпа, из-за спин больных выглядывали медсестры. На экране был Ельцин.

«Единственным способом преодоления паралича государственной власти в Российской Федерации является ее коренное обновление на основе принципов народовластия и конституционности. Действующая Конституция не позволяет это сделать».

В холле стояла тишина.

«…я утвердил своим указом изменения и дополнения в действующую Конституцию Российской Федерации.

В соответствии с указом президента, который уже подписан, с сегодняшнего дня прерывается осуществление законодательной, распорядительной и контрольной функции Съезда народных депутатов и Верховного Совета Российской Федерации. Заседания Съезда более не созываются. Полномочия народных депутатов Российской Федерации прекращаются».

Сергей опешил. В училище за ответ на этот вопрос он получил пятерку: «Съезд народных депутатов Российской Федерации — высший орган государственной власти, был учрежден в соответствии с поправками к Конституции РСФСР, принятыми Верховным Советом РСФСР 29 октября 1989 года». Да, он уже давно слышал о противостоянии депутатов и президента — об этом писали в газетах, говорили в вечерних выпусках новостей. Но Сергей не придавал им значения: у него было много своих забот и политике в них не оставалось места.

«Те меры, на которые я, как президент Российской Федерации, вынужден идти, — единственный путь защиты демократии и свободы в России…»

Тон и слова президента были убедительны. Новые выборы, новый парламент. Но разве депутаты — не избранная народом власть?

«Общими силами сохраним Россию для себя, для наших детей и внуков!

Спасибо».

Выступление закончилось, и холл взорвался криками:

— Правильно, давно пора! Хватит с ними цацкаться.

— Но это же государственный переворот, как вы не понимаете!

— Да что толку от этих депутатов, одна болтовня!

— А кто страну до ручки довел? Депутаты, что ли?

Сергей взял Свету за руку и вернулся в палату. Дед смотрел на них вопросительным взглядом.

— Все в порядке, дедушка. Новости передавали. А наши новости вот какие…

* * *

На следующий день бабушка, вернувшись домой из города, с порога спросила:

— Сережа, ты новости слушал? Дела плохие. Того гляди, из отпуска тебя отзовут.

Сергей опешил.

— С чего ты взяла? Я так думаю: раз указ подписан, ничего теперь не изменишь. Будут новые выборы. Парламент этот — двухпалатный, что ли. Как в Америке.

— Э-эх ты! Под Москвой служишь, а что в Москве делается, невдомек. А то как танки опять пошлют, как в девяносто первом? И солдат? А твоя-то часть рядышком совсем.

— Да что ты, ба! У нас совсем другие войска.

— Другие! Да надо будет, любые сгодятся. Я уж и не знаю, как быть. Может, больным тебе сказаться? Пока все это успокоится? А то ведь грех-то какой, коли против народа воевать прикажут.

— Да не будет ничего такого! С чего ты взяла?

— Давеча сообщили: люди в Москве на площади выходят. Руцкой, которого отстранили, указ издал — вроде как он теперь вместо Ельцина. Чует мое сердце, добром это не кончится.

Сергей вспомнил, что у него где-то лежит маленький радиоприемник «Невский», который бабушка подарила, когда ему исполнилось четырнадцать. Приемник был очень похож на рацию, и в школе мальчишки то и дело просили дать его поносить — тогда они играли в разведчиков и шпионов. Ловил он прекрасно — и любимый его «Маяк», и запретный «Голос Америки», и всякие музыкальные передачи на разных языках.

Он разыскал приемник в шкафу. Выковырял распухшую, покрытую белесым налетом «Крону» и сбегал в магазин за новой батарейкой.

* * *

Всю неделю они со Светой навещали деда. Он пытался говорить, но получалось плохо. Каждый новый инсульт был тяжелее предыдущего.

О политике они не говорили. Но дед был в курсе всех новостей: их обсуждали соседи по палате. Сергей и сам теперь не отрывался от радиоприемника и телевизора, когда не сидел с дедом. События развивались стремительно. Конституционный суд признал указ № 1400 не соответствующим Конституции и служащим основанием для отрешения президента от должности. Однако силовые ведомства подчинялись Ельцину. В здании Верховного Совета отключили электричество, воду и отопление, но большинство депутатов отказалось его покидать. На улицах нарастали волнения.

Отпуск Сергея подходил к концу, пора было возвращаться в часть. Отсиживаться «на больничном», как предлагала бабушка, он не хотел. Какой он офицер, если трудности будет пережидать за бабушкиной юбкой? И как посмотрит он в глаза Антону? А вот Света должна остаться, решил он. Но она неожиданно проявила характер.

— Я одного тебя не отпущу. Если я жена офицера, то должна быть рядом с ним. — Она обняла его. — Пока я с тобой, я ничего не боюсь.

— Хорошо. Но жена офицера должна ему подчиняться, — улыбнулся Сергей.

— Конечно. А также кормить его, одевать и ласкать. Поэтому я еду с тобой.

* * *

На Курском вокзале в Москве их остановил патруль. Хмурый капитан долго всматривался в отпускное удостоверение, попросил открыть дипломат. Солдатики испуганно озирались, ежась на ветру.

— Почему выехали раньше срока? — спросил капитан.

— Боялся опоздать, — ответил Сергей. — Мало ли что, обстановка сложная.

Капитан вернул документы, отдал честь.

— Всего хорошего. Не задерживайтесь в Москве, лейтенант.

Вынырнув из метро на площади Белорусского вокзала, Шутовы наткнулись на ряды ОМОНа. Омоновцы — в касках, со щитами и с дубинками в руках — теснили толпу митингующих. Над толпой развевались красные флаги, торчал плакат «Руки прочь от Верховного Совета!». Митингующих было несколько десятков, в основном мужчины — от совсем молодых до бородатых дедков.

— Ты кто такой? — окликнул Шутова какой-то омоновец в балаклаве[15]. — Что, с этими захотел? Не советую. Мы с ними церемониться не будем.

Света прижалась к Сергею.

— Пойдем, Сережа! Ты же видишь, они какие.

В электричке ехали молча. На них оглядывались, о чем-то шептались. Сергей впервые почувствовал себя неуютно в военной форме. Он ощущал напряжение в каждом взгляде, в каждом повороте головы.

По шоссе навстречу поезду ползла колонна БТР. Впереди шел армейский уазик, замыкали колонну три крытых «Урала». Сергей проводил их взглядом. Неужели едут в Москву? Как в девяносто первом? Но ведь танки тогда не помогли, да и боезапаса, говорят, у них не было. И все равно погибли люди! А если сейчас им прикажут стрелять? Если мне прикажут стрелять в этих людей, которые на улице? Что я буду делать?

Сергей вспомнил, как несколько лет назад мучился вопросом, смог бы он выстрелить в человека. Пусть даже закоренелого преступника. Теперь вопрос стоял еще жестче: выполнит ли он приказ командира стрелять в толпу безоружных людей? «Нет, — ответил он сам себе. — Такого приказа просто не может быть. Никто из офицеров не отдаст такой приказ».

Он вдруг успокоился. Все стало на свои места. Сейчас он увидит Антона, Сабита, свой «дембельский» взвод, и все будет хорошо.

* * *

— Серега! Вернулся! Ну как добрались? Как дед?

— Здорово, Антоха! Дед — кремень. Тяжело ему, но он выкарабкается. Он мне обещал. Как тут у вас, спокойно?

— Как же! Неделю назад приказ зачитывали: типа кто против президента, того уволят нахрен[16]. Каждый день на разводе напоминают. Политбеседы проводят. Телевизоры в ротах поотключали — вроде как антенна сломалась. А в штабе смотрят. Разговоры разные ходят. Кстати, у нас усиление, имей в виду. Выход за пределы гарнизона запрещен. В нашем магазине полки уже пустые. Мне только одеколон достался, а вот Сабит запасливый: пол-лавки успел скупить.

— Ладно, пойду начальству доложусь, вечером увидимся.

Два дня пролетели незаметно. Наступило воскресенье. Утром Шутов позанимался в спортзале, потом отправился в роту. После завтрака вместо обычного просмотра телевизора солдат согнали на политинформацию. Замполит пространно рассказывал о воинском долге и об ответственности за нарушение приказов.

После обеда Сергей вернулся в общагу, включил приемник. От услышанного его бросило в дрожь: говорили, что в Москве идут перестрелки, люди штурмуют задние мэрии, сторонникам Верховного Совета раздают оружие. Это было похоже на сон. Сергей оглянулся. Света застыла в дверях с тазиком выстиранного белья. Он выключил приемник.

— Сережа! Это все правда? На улицах стреляют?

— Я не знаю. Бред какой-то. Посмотрим вечером новости.

У соседей был переносной телевизор «Юность». На интересные фильмы к ним стекалось пол-этажа. В тот вечер намечался футбол, прямая трансляция из Волгограда. Местный «Ротор» принимал столичный «Спартак». Но в шесть часов, когда должен был начаться матч, Сергей услышал голос диктора, который зачитывал указ президента «О введении чрезвычайного положения в Москве». Он вбежал в комнату.

«Преступные элементы, подстрекаемые из Дома Советов, развязали вооруженные столкновения в центре Москвы. Создалась чрезвычайная обстановка. В районе Краснопресненской набережной и Арбата захватываются и поджигаются автомашины, избиваются сотрудники милиции, предпринят штурм здания московской мэрии. Боевики ведут стрельбу из автоматического оружия, организуют боевые отряды и очаги массовых беспорядков в других районах столицы России», — читал по бумажке диктор. Чрезвычайное положение вводилось с 16 часов 3 октября до 16 часов 10 октября 1993 года.

Начавшийся матч уже никого не интересовал. Офицеры высыпали на улицу, обсуждая последние события. Сергей хотел подняться к Антону, но вспомнил, что его нет: заступил сегодня дежурным.

Он шел по территории части. День выдался погожим, но солнце зашло и становилось прохладно. Со спортплощадки доносились звонкие удары по мячу: бойцы еще играли в волейбол. Из гаража выехал знакомый уазик. «За командиром отправился», — решил Сергей. Прибытие командира воскресным вечером не сулило ничего хорошего.

Сергей вернулся в общежитие. Света крутила радиоприемник.

— Котенок, а есть у нас чего-нибудь пожевать? — спросил Сергей. — Давай чайку поставим?

Он хотел как-то сбить, погасить это напряжение, от которого не мог избавиться сам. Телевизор в соседней комнате все тарахтел, кто-то досматривал игру. Рев трибун в середине второго тайма возвестил, что мяч влетел в сетку ворот «Спартака». Москвичи бросились в контратаку. И вдруг звук матча стих. В комнате послышались недовольные возгласы. Шутов заглянул к соседям. На экране застыла картинка ночной Москвы. «Опять тетя Маша в студии полы моет», — услышал Сергей знакомую шутку. Но не успел он прикрыть дверь, как на экране возник диктор: «Уважаемые телезрители, в связи с вооруженной осадой телекомпании «Останкино» мы вынуждены прервать эфир…»

— Сережа, это что — война? — спросила Света.

Они давно легли спать, но так и не могли заснуть. Сергей пытался представить, что происходит там, в ночной Москве, где гремят выстрелы. Он ждал, что их часть вот-вот поднимут по тревоге и поставят им задачу. Какую? Он даже не решался это предположить.

— Не знаю, котенок. Я, кажется, совсем ничего не понимаю. Кто прав, кто виноват? На войне есть враг, его надо убить. А тут — кто враг? Тот, кто первым начал стрелять? Теперь кто его разберет?

Он прислушался. В гарнизоне было тихо.

— Вот что, офицерская жена, слушай мой приказ: давай спать!

Но сам он еще долго глядел в потолок, перебирая события последних дней. Как там дед, дома или еще в больнице? Вчера он отправил бабушке письмо: сообщил, что добрались они хорошо. Он вдруг вспомнил слова деда, которые он сказал, прощаясь с ним на вокзале в день присяги: «Непростые времена настают. Найди себе хороших друзей, с ними по жизни легче идти». Четыре года прошло с тех пор, и теперь у него есть друг, который уже не раз помог ему. И вчера после спарринга он задал Антону вопрос, который не решился бы задать другому.

— А все-таки, если будет приказ стрелять, как ты поступишь?

— Мы с тобой офицеры, а армия — не детский сад. Приказ есть приказ. Но в безоружных людей я точно промажу, хоть в упор. Вот если в нас будут стрелять, тогда другое дело.

— А если будут стрелять не они? Ты же знаешь, как в драках бывает: кто-то подначит, а потом — в кусты.

— Если честно, Серега, я не знаю. Хочу скорее в «Альфу», они — антитеррор, ясно, против кого воюют. А порядок пусть ОМОН с милицией наводят, это их работа.

* * *

Следующий день начался как обычно: подъем, зарядка, завтрак, развод. На разводе напомнили про сложную политическую обстановку, зачитали приказ по округу: сохранять бдительность, пресекать провокации. Сдав дежурство, Антон отправился спать. Но не прошло и получаса, как он подлетел к Шутову.

— Слушай, по телевизору CNN вещает, на английском! Там такое творится! Танки в городе, бьют по Дому Советов прямой наводкой. Очереди слышны без перерыва. И на все это тут же народ смотрит — толпа народа! Милиции рядом вообще нет.

— Не может быть! Ты сам видел, как стреляют?

— Ну да, в окна бьют. Прицельно.

— Ты только Светке пока не говори, перепугается. Она и так вчера на пределе была.

Весь день по телевизору шли репортажи с места событий. Диктор объявил, что Институту Склифософского срочно требуется кровь, медикаменты и перевязочные материалы для раненых. Счет им, судя по всему, уже шел на десятки, а то и на сотни, как утверждали по CNN. «В 15.55 правительственные войска совместно с Группой «Альфа» заняли первый этаж Белого дома», — услышал Сергей в вечернем выпуске новостей. Все было кончено. Защитники Белого дома сдались. Лидеры оппозиции были арестованы. ОМОН зачищал улицы города от разрозненных очагов сопротивления.

Сергей с Антоном обсуждали произошедшее.

— Значит, все-таки привлекли «Альфу». Если не врут. Что думаешь, Антоха?

— Не знаю, Серега. Там мужики крутые, против своей чести не пойдут. Может, Даня что расскажет. Думаю, через недельку все успокоится, сможем с ним созвониться.

* * *

В следующее воскресенье Антон, вернувшись из города, заглянул к Шутовым.

— Серега, пойдешь в спортзал?

— Конечно. Сейчас переоденусь и приду.

В спортзале Сергей заметил, что друг в подавленном настроении.

— Что случилось, Антон? Ты в город ездил?

— В Москве был. С Данькой встречался, он мне рассказал, как там дело было. Им задачу поставили — штурмануть, ну, чтобы они там зачистили все внутри, сам понимаешь. А командиры по-своему переиграли: зашли, договорились, что все депутаты тихо-мирно оттуда выйдут, под свои, значит, гарантии. И что получается? С одной стороны, приказ вроде как выполнили — здание освободили, с другой — на штурм не пошли, никого там не положили, значит, выполнили не так, как задумано. Что теперь с ними дальше будет, пока непонятно. Но главное, Серега, — офицер их там погиб. Он раненого из-под обстрела вытаскивал, и его снайпер снял. Причем стреляли не из Белого дома, а с другой стороны. Походу те солдатика специально подстрелили, как приманку. Рассчитывали, наверное, что ребята побегут кровь за кровь проливать. А они не повелись. Командиры там — боги. А офицер тот, прикинь, вообще в отпуске был, сам в подразделение явился, как только новости услышал. Даня сказал, Героя России ему дали. Посмертно.

Сергей сидел на лавочке, одновременно подавленный и восхищенный. Еще одна смерть офицера — и где? На улицах Москвы, возле баррикад, от пули неизвестного снайпера! Месяц назад такое могло привидеться разве что в страшном сне. А ведь тот офицер тоже был в отпуске! Но в трудную минуту, когда другой почел бы за счастье не стоять перед выбором своего места в этом противостоянии, он, не задумываясь, пришел на помощь товарищам.

— Знаешь, Серега, неохота мне сегодня никому морду бить. Давай отложим спарринг? Я ведь тебя позвал, чтобы это рассказать.

— Конечно, Антон. Я понимаю. Да, может, при случае насчет меня спросишь? Как можно к ним попасть, а?

— Попробую узнать. Но сам понимаешь: просто так кто тебя отпустит?

МИХЕЕВ

Приближался осенний призыв. История с Рябцом и его компанией не выходила у Шутова из головы. Теперь ему предстояло командовать боевым взводом, и он не хотел добиваться уважения солдат силой кулаков. Засыпая, он часто прокручивал в голове разные варианты. И когда привезли бритых наголо салажат, план был готов.

— Моя фамилия Шутов, я ваш командир взвода, — Сергей стоял на плацу перед строем новобранцев с Урала. — Запомните: пока вы тут, я ваш отец. Если у вас проблема, к кому вы идете? Вы идете ко мне. Жизнь наша будет интересна и увлекательна. Я буду с вами от подъема до отбоя. На утренней пробежке я бегу рядом. Вы отжимаетесь — я отжимаюсь вместе с вами, вы тягаете железо — я тоже тягаю, только больше.

Здоровенный парень в первой шеренге недоверчиво шмыгнул носом.

— Правила у нас будут такие: сделали что-то лучше меня — подтянулись больше, пробежали быстрее, победили в рукопашке — представляю к внеочередному увольнению на весь день в город. Все понятно?

Солдатики заулыбались. Погулять по городу очень хотелось, а комвзвода на Рембо не походил.

В тот вечер Сергей впервые провел с Антоном раунд на равных. Он многому научился за этот год.

* * *

Жизнь в воинской части текла своим чередом. Шутов целыми днями пропадал в роте, а вечерами занимался в спортзале. Антон рассказал ему, какие испытания проходят в «Альфе», и Сергей тягал штангу и гири, подтягивался и отжимался, бегал стометровку и кроссы.

Его авторитет во взводе был непререкаем. Поначалу новобранцы — в основном это были крепкие ребята — отнеслись к предложению комвзвода как к подарку. Но обещанное внеочередное увольнение заработать оказалось нелегко. Каждый раз худощавый молоденький лейтенант оказывался быстрее, проворнее, сильнее. Шутов намеренно не выкладывался на сто процентов, чтобы бойцам казалось, что еще немного — и они одержат верх. Это вселяло азарт, и с каждым днем их мускулы крепли. Вопросы успеваемости и дисциплины отпали сами собой. Его взвод стал лучшим на гарнизонной спартакиаде, и в будущие дембельские альбомы легли почетные грамоты за подписью командира части. Его бойцы по праву считали себя самыми крутыми — после своего командира, конечно. Так прошло полгода.

* * *

— Серега, поехали в воскресенье в Москву!

— Давай. Что делать будем?

— Я с другом хочу повидаться, с Даней, который в «Альфе» служит. Хочешь, познакомлю?

— Это который с тобой учился? Конечно!

— Данька к нам после Суворовского пришел. Два училища и оба — с отличием. Вообще он реально крутой, хотя по виду не скажешь. Ну ты сам поймешь.

— Заметано, Антоха. Я с тобой.

* * *

— Остановка «Белорусский вокзал», конечная, — раздался шипящий голос из динамика. Двери электрички раздвинулись, и народ повалил на перрон.

Сергей выбирался в Москву нечасто, и Антон на правах старожила намечал маршруты и проводил импровизированные экскурсии. В этот раз встретиться договорились в парке Горького. Погода стояла солнечная, можно было прокатиться по Москве-реке на речном трамвайчике, а заодно посмотреть на макет космического корабля «Буран», который недавно установили на набережной.

Друзья сели за столик в открытом кафе, заказали мороженое. На набережной было людно. Гуляли целыми семьями. У парапета дети кормили уток. Возле пристани собралась толпа в ожидании речной прогулки.

Сергей зацепился взглядом за двух спортивного вида парней, которые направлялись к их столику.

— Антоха, здорово! — крикнул худощавый курносый парень с гагаринской улыбкой.

— О, Даня, привет! — Они обнялись. — Знакомься, это Шутов Сергей из ОрджВОКУ, я тебе о нем рассказывал.

— Привет! — они пожали руки. — А это Михеев Саша, — представил Даня своего товарища. — Он этим летом МВОКУ закончил, теперь у нас обживается.

Второй парень выглядел старше своих лет. Футболка обтягивала крепкое тело с рельефной мускулатурой. Серые глаза смотрели спокойно и внимательно.

— А я тебя помню, — сказал он Антону. — Ты на третьем курсе на соревнованиях по боксу первое место отхватил.

— Постой, так ты ведь тоже тогда выиграл, только в полутяже, верно?

— Михеич теперь у нас в команде, — с гордостью сказал Даня. — Скоро чемпионат среди наших отделов, я на него поставил. Не забуду, как он меня в нокаут отправил на первой тренировке.

Он показал удар-двоечку.

— Ладно, букмекер, тебе какое мороженое взять?

— Холодное. Прикиньте, мой сын тут выдал: «Достань, говорит, папа мороженое из холодильника, чтоб оно расслабилось».

— Сколько ему? — спросил Сергей.

— Третий год. Только вижу его мало: сперва училище, теперь вот Группа, командировки.

— Куда? — спросил Сергей.

— Куда пошлют, — улыбнулся Даня. — Мы сами иногда только в самолете узнаем.

Михеев вернулся с мороженым.

— А тебя тоже из училища в «Альфу» отобрали? — спросил его Сергей. — Прямо вот так и предложили?

— Вообще-то я туда давно хотел. Мы с Даней почти по одной дорожке шли.

— Да, подхватил Даня, — у него отец военный — и у меня. Оба в Германии служили.

— Даня Суворовское закончил, — продолжал Михеев, — и я тоже, только он — в Минске, а я — в Киеве.

— Ты оттуда родом? — спросил Антон.

— Нет, я вырос на Алтае. Но отец считал, что Киевское училище — лучшее, поэтому мы должны учиться там.

— Вы?

— Нас трое братьев. В деревне шутили: нарожал себе командир солдат. А мы гордились тем, что мы солдаты, — улыбнулся Михеев.

* * *

— Подъем! На зарядку — стройся! — на пороге комнаты в деревенской избе стоял мужчина в спортивных штанах. Он повернул ручку радиоприемника, и в комнату хлынули звуки марша. Над детскими кроватями взлетели одеяла, в солнечных лучах заплясали пылинки. Толкаясь спросонья, трое погодков построились в шеренгу — по старшинству.

— К зарядке готовы, — доложил старший, Виктор.

— Напра-во! На разминку бегом — марш!

По будням дети занимались одни: отец уходил на работу рано. По выходным он совершал пробежку вместе с ними, приноравливаясь к короткому детскому шагу.

Летом бегали к речке, сигая с мостков в сонную студеную воду. Младший, Сашка, старался не отставать от своих братьев. Он никогда не просил их бежать помедленнее, и те, не оглядываясь, неслись во весь опор. Только в воде Виктор, помня строгий наказ отца, старался, чтобы все держались рядом: он, как старший, отвечал за других.

— До коряги и обратно! — скомандовал он и поплыл почти бесшумно, короткими движениями выбрасывая перед собой то левую, то правую руку. Позади него худощавый Никита, как всегда, перевернулся на спину и молотил ногами, оставляя позади себя пенистый след, как торпеда. Саша старался подражать старшему брату и делал мощные гребки, пытаясь опередить Никиту, чтобы брызги не летели в лицо.

После купания бежать домой было легко. Прибегали почти сухие — оставалось вытереть голову, переодеться и почистить зубы. Мама уже ждала их на кухне к завтраку.

Два года назад, летом 75-го, семья вернулась в Союз из Германии, где служил отец. Обосновались на Алтае, но вскоре пришлось снова переезжать — из одного отдаленного села в другое — вслед за новым назначением по службе. Мальчишкам на природе нравилось. Они целыми днями носились по окрестностям, играя в войнушку: выслеживали врага, устраивали засады на деревьях и в речных зарослях и стреляли жеваной бумагой из воздушки, которую соорудили из найденного в сарае старого велосипедного насоса.

Пришла пора идти в школу, и Михеевы перебралась в столицу Алтайского края. «Мальчишки должны поступить в лучшее военное училище, а для этого нужна хорошая школа», — решил отец и перевелся в Барнаульский военкомат. По будням он, как всегда, пропадал на работе, а в выходные тренировал сыновей.

В коридоре он соорудил турник, в комнате повесил боксерскую грушу; под кроватями прописались гантели и пудовая гиря. «Так, так, еще… двадцать… тридцать… молодец!» — доносилось из комнаты. Пацаны приседали, подтягивались, отжимались, стараясь не ударить в грязь лицом ни перед отцом, ни друг перед другом. К удивлению отца, Сашка не уступал старшим братьям ни в силе, ни в выносливости, а в упорстве, пожалуй, и превосходил их. Он с завистью смотрел, как делает уроки старший брат. Ему хотелось скорее пойти в школу. Он тайком читал его учебники и решал задачки по математике. Он научился решать их в уме и, когда пришла пора учиться, быстро расправлялся со своими домашками и открывал учебники брата, которые были куда интереснее его собственных.

После восьмого класса Виктор подал документы в Киевское суворовское военное училище. Когда он прошел все испытания и был зачислен, радости отца не было предела. «Готовься, — сказал он Саше. — Через два года твоя очередь. Я в тебе уверен».

Никита к тому времени решил стать врачом, и отец не изнурял его тренировками. «Пусть занимается, — говорил он, — эта наука сложная». Но привычка бегать по утрам у него осталась.

Саша был отлично сложен, и спорт давался ему легко, особенно силовое троеборье. В пятнадцать лет он приседал с двухсоткилограммовой штангой, а от груди жал сто пятьдесят.

В 1988 году он поступил в КвСВУ, которое только что закончил его старший брат. Виктор же продолжил учебу в МВОКУ. Вскоре назначение в столицу получил и отец.

Александру учеба давалась легко, командиры были им довольны и часто давали увольнительные в город. За год он исходил весь Крещатик, от Владимирского спуска до Бессарабского рынка, побывал в Ботаническом саду, где отыскал уголок своего любимого Алтая, посмотрел огромный Республиканский стадион, где проходили олимпийские матчи, и даже понежился на пляже в Гидропарке, прокатившись на доселе невиданном транспорте — метро.

Но на втором году службы все изменилось. Михеев и его однокурсники открыли для себя мир кино. Вернее, мир другого кино, которое не показывали на большом экране.

Пройдя бульвар Дружбы Народов, курсанты сворачивали на тихую улочку и заходили в подъезд, рядом с которым белел приклеенный листок бумаги с вытянутым указательным пальцем и трафаретной надписью «Видеосалон». Такой же опознавательный знак висел на двери в квартиру на первом этаже.

Вся огромная комната была заставлена стульями. Окна были закрыты шторами и, кажется, даже забиты фанерой изнутри. В углу стоял импортный телевизор, рядом — полуразобранный видеомагнитофон «Электроника». Саша как-то спросил хозяина, молодого парня в вареных джннсах и яркой футболке, почему видик без крышки. «Так чинить проще», — ухмыльнулся тот. Но потом кто-то из завсегдатаев объяснил, что крышки снимают специально, чтобы при обыске, когда вырубают свет, можно было быстро вытащить кассету с запрещенным фильмом. Тогда уже вовсю крутили порно, но Михеева интересовали боевики — «Рембо», «Крепкий орешек», «Терминатор». Особенно завораживали его фильмы с рукопашкой — «Воин» и «Путь дракона» с Брюсом Ли. За вход хозяин салона брал по рублю с носа. Во время сеанса он откровенно скучал и потягивал баночное пиво, развалившись в протертом кресле у входа — единственном удобном месте в этом зале.

В училище они возвращались к ужину, а перед сном, вспоминая сцены из фильма, крючились, изображая самураев.

Скоро, уже будучи зачисленным в Московское общевойсковое командное училище, Александр нашел реальных героев.

Он часто заходил в библиотеку училища. В его тумбочке всегда лежала стопка книг — в основном по воинским дисциплинам и математике.

— Мне нужен «Краткий курс математического анализа» Кудрявцева, — обратился Михеев к пожилой даме за стойкой.

— Сейчас посмотрю.

— Библиотекарша пропала за стеллажами. Александр принялся рассматривать книги, которые лежали у нее на столе. С обложки одной из них глядел человек в диковинном, как у космонавта, шлеме. «“Альфа” — сверхсекретный отряд КГБ»[17], — прочитал Михеев, выгнув шею.

— А эту книгу можно взять? — спросил он, когда библиотекарша наконец вернулась с толстым белым томом.

— Да, ее только что сдали. Еще не успела убрать.

Александр взял книгу в летний лагерь. А когда дочитал до последней точки, точно знал, кем хочет стать.

* * *

— Да, в детстве многие из нас хотели быть солдатами. А теперь желающих служить поубавилось. Это я заметил, когда Киевское училище заканчивал, уже тогда в стране бардак начинался. А после всех этих событий… — Михеев махнул рукой.

— Сколько же с вашего курса в «Альфу» отобрали? — спросил Сергей.

— Да всего троих. Сейчас набирают мало.

— Скажи спасибо, что подразделение не разогнали, — подхватил Даня. — А то могло быть как с «Вымпелом».

— А что такое — «Вымпел»? — спросил Сергей.

— Ну, мы — антитеррор. А «Вымпел» — наоборот. Его после штурма дворца Амина[18] создали, для таких вот секретных операций. Там ребята реально крутые: говорят на разных языках, владеют всеми видами оружия, знают взрывное дело, приемы маскировки, выживания… Они такие операции проворачивали — обалдеть[19]! А их в октябре послали Белый дом штурмовать. Командир, говорят, потребовал письменный приказ. Ну а ему — шиш с маслом, а не приказ. Они и не пошли.

— И что?

— И всё. Подразделение передали в МВД — типа элитного ОМОНа. Офицеры и поувольнялись, почти все[20]. Похоже, так и было задумано.

— Интересно, куда они работать пошли, с такими навыками?

— Да либо телохранителями к каким-нибудь шишкам, либо начальниками службы безопасности в какой-нибудь банк, — предположил Даня.

— Или киллерами. Вон, криминальные новости по телевизору каждый день передают, — мрачно заметил Михеев.

— Сашка в училище боевиков пересмотрел, про крутых киллеров, — рассмеялся Даня. — А сам круче их всех. Вот кто из вас может на одной руке подтянуться? Я тоже не могу. А Михеич — запросто!

— Ладно тебе, Даня, ты как девку замуж выдаешь! — засмущался тот.

— Ребята, Сереге ваш совет нужен, — вмешался Антон. — Он тоже в «Альфу» рвется.

— И давно рвется? — улыбнулся Даня.

— Да еще с училища. С физподготовкой у него все в порядке. Боксируем с ним на равных.

— Быстро не получится, — заметил Михеев. — Минимум несколько лет. Сначала надо как-то попасть в структуру, в Комитет. А дальше добиваться перевода.

Видя, как изменился в лице Сергей, Антон хлопнул его по плечу.

— Не дрейфь, Серега! Вместе что-нибудь придумаем. А пока айда на пристань, а то кораблик без нас уплывет.

Друзья зашагали к реке.

* * *

За год Шутов с Богдановым стали не разлей вода. Вместе тренировались до позднего вечера, обсуждали службу, строили планы. А когда Шутову выделили ссуду, друзья в складчину купили видеодвойку[21].

— Глядите, что я достал! — Антон зашел в комнату Шутовых, размахивая яркой коробочкой. — Фильм «Скорость». Только что вышел. Написано: «боевик про антитеррор».

Света уже привыкла к тому, что по воскресеньям в их комнате друзья устраивают видеосалон. Ее боевики не сильно интересовали, под них она обычно переглаживала белье на целую неделю.

Сергей вставил кассету в видик. Аппарат заглотил ее с утробным урчанием, и вскоре на экране появилась известная на весь мир заставка: «ХХ ВЕК ФОКС ПРЕДСТАВЛЯЕТ». Переводил гнусавый Володарский.

Сотрудники антитеррористического подразделения полиции Лос-Анджелеса Джек Травен и Гарри Темпл вступают в схватку с сумасшедшим террористом. Они спасает заложников из заминированного лифта небоскреба, а потом Джек проникает в мчащийся на полной скорости заминированный автобус, чтобы спасти пассажиров от того же злобного террориста. «Зачем мы выбрали эту работу?» — спрашивает Джек своего напарника. «Через пару лет у нас будет пенсия и дешевые золотые часы».

Фильм закончился, прошли титры, а парни все еще не могли опомниться от увиденного.

— Знаешь, что круто, — прервал тишину Сергей. — Они не тупые качки, которые только дерутся. Они участвуют в интеллектуальной схватке. И мы с тобой будем делать то же самое — дай срок!

* * *

— Мужики, вы слышали, что про вас болтают? — к Антону и Сергею подошел Сабит.

— Что мы с блинами от штанги в рюкзаке бегаем? Вранье это все. Давно на мешки с песком перешли, от блинов рюкзак рвется, — хохотнул Антон.

— Сегодня на обеде медсестры шептались, что Богданов с Шутовым — геи.

— Что? — взревел Антон и рванул в сторону медпункта. — Вот стерва! Убью!

— Стой! Антон! — Сергей помчался за ним, давясь от смеха.

— Представляешь, — рассказывал он вечером жене, — старшая медсестра пустила слух, что мы с Антоном геи. Похоже, мстит за то, что он на ее дочку не клюнул. Да и я с ней с первого дня в контрах. Представляешь — геи! Антон к ней влетел — я думал, и правда — убьет, — а она попятилась, зацепилась за стул, грохнулась на пол, ногами сучит, кричит: «На помощь! Убивают!» Туфлей в Антона запустила — стекло в шкафу разнесла. Прапорщик в кабинет заглянул, увидел, как она на полу барахтается — Антон от этой сцены вообще обалдел, так у двери и застыл, — и говорит: «Надо кричать, что насилуют, тогда народу больше прибежит». По-моему, больше она гадостей делать не будет.

— Сережка! Иди сюда. У меня для тебя новость…

— Антон! — Шутов вбежал в комнату Богданова. — Антон!

— Серега, что случилось?

— Антоха, у меня будет ребенок.

— Серега, поздравляю! — он стиснул друга в объятьях. — Неужели такой же рыжий, как ты?

— Не обязательно, Танька-то не рыжая.

— Спорим, будет рыжий? — Антон улыбался до ушей.

— Спорим — нет!

— На ящик пива!

Они ударили по рукам.

ТРИ НОВОГОДНИХ НОЧИ

Новый, девяносто пятый год встречали в общаге. Света приготовила оливье, сделала бутерброды с сыром и колбасой, наварила макарон и потушила «ножки Буша» с капустой под невероятно вкусным соусом из томатной пасты, зеленого горошка и каких-то трав, которые она захватила с собой из Майкопа. Сабит, уезжая в отпуск, оставил им очередной трофей — баночку настоящих латвийских шпрот, с жестяным кольцом на крышке. Сергей припас шампанское, а Антон притащил коробку зефира в шоколаде.

Настроение в части было приподнятое. Начальство разъехалось по домам еще днем, и не успели закрыться ворота за последним уазиком, как повсюду поднялась суета. Из казармы потянулись на кухню «носильщики»: у каждой роты там были припасены свои заначки, и повара, снимая «процент» за хранение, строго берегли их от чужих посягательств. Из рукавов шинелей волшебным образом появлялись батоны хлеба, из подушек вытряхивались пачки чая, даже массивные стенды, посвященные боевой подготовке, скрывали в своей утробе тайные закладки.

На КПП готовились встретить Новый год с размахом. Уже появился откуда-то старый кассетник и захрипел из динамика голос Высоцкого, уже взгромоздился на сейф и расправил свои усы-антенны чей-то телевизор, уже таяли на хлебной нарезке принесенные из кухни запотевшие десятиграммовые шайбы сливочного масла и кипела вода в отмытой по случаю праздника трехлитровой банке. Пока дежурный офицер обходил территорию части, дежурный боец хлопотал у стола, азартно вскрывая штык-ножом консервы и снимая пробу с кончика лезвия. Ночь впереди была длинная, и угощение приходилось рассчитывать на три смены. Для солдата заступить в наряд на КПП в новогоднюю ночь — маленький подарок судьбы. В эту ночь можно не мерзнуть на посту у входной двери, а присесть на табурете в комнате дежурного — и потом, когда тот уйдет отдыхать, расположиться в его кресле и почувствовать себя как дома: в тепле, перед телевизором, за праздничным столом. В эту ночь все было по-другому: офицеры не высматривали тех, кто не спит после отбоя, и не наказывали за чаепитие в казарме. Бойцы угощали их от своего стола, и угощали они. И завязывались беседы, которые не предусмотрены Уставом между рядовым и офицером — о мотоциклах, о женщинах, о жизни вообще.

Но в эту ночь Сергей не мог не думать о том, что на Кавказе, рядом с его родным домом, уже месяц гибнут люди. Да, тревожные вести из Чечни приходили и раньше: говорили о политическом противостоянии, о каких-то вооруженных бандитах, об иностранных наемниках. Потом вдруг в новостях сообщили, что неизвестные самолеты бомбят Грозный. Этого Сергей никак не мог понять. Кто может бомбить Чечню, которую Россия считает своей территорией? И вот наступил декабрь. Ельцин объявил о начале операции по восстановлению мира в республике. Теперь ее бомбили наши самолеты.

Всего несколько дней назад, 27 декабря, президент выступил с телевизионным обращением к гражданам России. Сергей слушал, и ему казалось, что он снова стоит в холле майкопской больницы, а вокруг напряженные лица больных и медсестер, обступивших старенький «Рубин». «Крайне сложная ситуация потребовала принять тяжелейшее решение — применить вооруженные силы на территории Чечни… Выполнен первый этап разрешения кризиса: кольцо вокруг Грозного сжалось. Вооруженные группировки блокированы… Налажен контроль по периметру границ Чеченской Республики. Наемники сейчас уже пройти не могут… В Грозном все еще остается большое количество вооруженных людей, не исключены попытки прорыва их формирований за пределы города… Грозный должен быть очищен от преступных элементов в сжатые сроки… Хочу заверить всех россиян: порядок и мир в Чечне будут восстановлены. Причем будут приняты меры, исключающие затяжку с решением этой сложной проблемы — об этом мы договорились на вчерашнем заседании Совета Безопасности Российской Федерации».

Света сидела перед телевизором сама не своя. Сергей обнял ее.

— Не волнуйся, это должно быстро закончиться. Видишь, раз об этом открыто говорят…

— Мне кажется, раз об этом так говорят, — она сделала ударение на слове «так», — то это очень серьезно. Иначе не говорили бы. Мне страшно, Сережа. Я боюсь за него, — она положила руку на живот.

— Не бойся, все образуется, вот увидишь, — ответил Сергей.

Но сам он не верил тому, что говорил.

Около полуночи все собрались за новогодним столом. Включили телевизор. Президент под елочкой заканчивал свое поздравление. «Для меня нет более важной задачи в следующем году, чтобы восстановить мир и нормальную жизнь в Чеченской Республике, Северной Осетии и Ингушетии». Он поднял хрустальный бокал: «Прощай, 1994-й! Здравствуй, 1995 год!»

Под бой курантов Сергей и Антон сдвинули стаканы.

— За нашу мечту, Серега! Прорвемся!

— Скорей бы…

* * *

А в эти минуты в Грозном шли жестокие бои. Войска, которые несколько часов назад вошли в город, теперь пытались из него вырваться. Среди них оказалась и 131-я «майкопская» бригада.

Решение о проведении «операции по восстановлению Конституционного порядка на территории Чеченской Республики» Ельцин принял 30 ноября, после того как отряды оппозиции, пытавшиеся при поддержке российских танков и авиации взять под контроль Грозный, были разбиты. Тогда в плен попали российские военные, от которых Министерство обороны тут же отказалось. Теперь войска собирались ввести на законных основаниях. Их свозили со всей России — из Самары, Волгограда, Пскова, Тулы, Рязани, Петербурга и, конечно, из соседнего Майкопа.

Состояние армии на тот момент было плачевное. Только что прошли массовые сокращения, но даже после них зарплаты офицера с трудом хватало на жизнь, да и выплаты порой задерживали на полгода[22]. А после того как президент использовал войска для разгона Верховного Совета, рапорты об увольнении посыпались один за другим. Не лучше обстояло дело и с призывом. Перевод армии на контрактную основу задерживался: из пяти мобильных бригад удалось создать лишь три, да и те в полной мере не обеспечили ни личным составом, ни техникой, ни вооружением. Одной из этих бригад и была 131-я «майкопская». В декабре ее отправили в Грозный, спешно передав ей бронетехнику из других частей и с консервации. Техника эта требовала обслуживания и ремонта, а танки даже не имели динамической защиты. Не лучше складывалась ситуация и в других частях. Офицеров не хватало. Ротных и комбатов назначали прямо на вокзале. Взводными ставили выпускников гражданских вузов. К тому же заканчивался декабрь, и отслуживших свой срок солдат отправляли домой. На их место приходили новички, только из учебки. Становилось ясно, что в бою многим командирам придется самим взяться за рычаги танка или вести огонь из орудия. Но мало кто догадывался, что это случится так скоро.

Решение о вводе войск в столицу Чечни приняли на Совете Безопасности России 26 декабря. Приказ занять Грозный войска получили 30 декабря. На следующее утро они должны были войти в город с четырех сторон. Разведка местности состояла в изучении аэрофотоснимков полугодовой давности, на которых город утопал в зелени и отсутствовали новые опорные пункты, возведенные дудаевцами[23]. Толку от этих снимков не было никакого. Командирам соединений выдали карты города двадцатилетней давности, со старыми названиями улиц, где на месте новостроек зияли пустыри. На ротных и взводных даже этих карт не хватило.

Судя по всему, серьезного отпора со стороны дудаевцев в штабе не ожидали. Подразделениям была поставлена задача выдвинуться на указанные рубежи в Грозном и занять административные здания. Без крайней необходимости огня не открывать, жилые постройки не трогать. Планировалось закончить операцию к наступлению Нового года.

Выдвижение войск началось в семь утра. К 10.00 два батальона «майкопской» бригады заняли намеченные позиции у реки Нефтянка. Как выяснилось позже, дудаевцы проспали начало операции, поэтому на этом направлении серьезного сопротивления не оказали. Но через час майкопчан перенаправили к железнодорожному вокзалу, к которому не смогла выйти западная группа, увязшая в боях. Первый батальон занял пустующий вокзал, но командование, похоже, не представляло, что делать дальше. Дудаевцы не спешили сдаваться — наоборот, их сопротивление нарастало. Второй батальон не смог пробиться к вокзалу, дойдя только до товарной станции: на подступах к ней боевики сожгли бронетехнику — погибли все командиры рот и замкомбат.

Первый батальон во главе с комбатом полковником Иваном Савиным сражался в полном окружении больше суток. Почти вся техника была разбита, кончились медикаменты, на исходе были боеприпасы. Обещанные части МВД, которые должны были зачищать город, так и не появились. Четыре попытки прорваться на помощь осажденным окончились катастрофой: без плана города, без разведки разношерстные колонны бронетехники, в которые наспех собирали всё, что имело гусеницы — от легких тягачей до самоходных артустановок «Нона», глохли на марше, терялись в лабиринте незнакомых улиц и горели как свечки. Вечером первого января комбриг Савин отдал приказ: прорываться четырьмя группами. На единственную рабочую БМП погрузили 42 человека. Группы вышли с территории вокзала без потерь, но дошли далеко не все. Кто-то смог добраться до своих лишь через неделю. Две группы попали в засаду и были почти полностью уничтожены. Тело полковника Савина удалось забрать только через двадцать дней. Из 446 вошедших в город бойцов 131-й бригады погибли 160. Тяжелые потери понес и 81-й полк, сражавшийся на товарной станции. Город остался под контролем дудаевцев. Началась Первая чеченская.

А в это время за сотню километров от Грозного, в Моздоке, бойцы Группы «А» грузились в вертолет. Уже несколько дней «Альфа» охраняла штабной поезд с министрами и генералами, и вот наконец поступила команда готовиться к операции. Для Михеева это была первая боевая командировка. Он сгорал от нетерпения, но был сосредоточен и настроен на сложную работу. Говорили, что предстоит лететь на задержание аж самого Джохара Дудаева. Над долиной Терека висел плотный туман. Вертолетчики говорили, что дальше — то же самое. По рации передали, что даже техника по дороге в Грозный побилась в тумане. Как лететь — непонятно. Но приказ есть приказ, и Михеев с остальными бойцами в полной экипировке сидел на ящиках из-под НУРСов[24] и ждал. Время шло, а команда на вылет не поступала.

— Не думаю, что мы куда-то полетим, — из тумана вынырнул командир. — Я был в вагоне у Грачева[25]. Празднует день рождения. Кричит пьяный в стельку: «Сейчас полечу к Джохару и лещей ему надаю». Короче, отбой, мужики.

Через десять минут разгрузки[26] и броники лежали на полу, а на ящиках был накрыт новогодний стол. Разлили по сто грамм, но поздравлять было не с чем, это понимали все. Напряжение ушло, навалилась усталость.

— Не расстраивайся, Михеич, еще навоюемся! — Даня хлопнул друга по плечу.

— Да уж, навоюемся! Это ты точно сказал. — Он посмотрел на поезд, где продолжался праздник. — Слушай, ты вообще понимаешь, что происходит? Да, «Вымпела» больше нет, но неужели мы не смогли бы выполнить задачу? Без общевойсковых операций. Взяли же ребята тогда дворец Амина в Кабуле! А там и укрепления, и танки, и охрана натасканная. Почему же сейчас двинули армию? Да еще заранее Дудаева предупредили, чтобы получше подготовился. А мы тут сидим — поезд охраняем. Неужели нам настолько не доверяют?

— Трудный вопрос. Не знаю, что там сейчас вояки нарешают, но всегда были такие ситуации, когда без нас не обойтись. И наверняка еще будут. Хотя, как говорится, не дай бог.

— Так, всем отбой, — раздался сзади голос командира. — Дежурство по графику. На сегодня — всё.

* * *

Вечером 1 января на канале НТВ в программе «Итоги» впервые показали кадры боев в Грозном. Спецкор Борис Кольцов передавал из горящего города: «По словам чеченских ополченцев, российская бронетехника отрезана от основных сил и постепенно уничтожается… Юг города является тылом боевиков, и они могут беспрепятственно покидать, а также попадать в Грозный. Похоже, что оставшиеся в живых танкисты ведут беспорядочную стрельбу в сторону боевиков. Трудно признать, что они контролируют местность, на которой находятся. Помимо танковых пушек, по городу работают САУ и установки «Град»… Видя, что воюют исключительно с детьми, ополченцы злятся не на них, а на тех, кто отдает приказ…»

Телевизор в комнате Шутовых, как и во всей общаге, теперь работал с утра до ночи. Антон заходил к ним посмотреть выпуски новостей. В 11 вечера вышел репортаж на РТР: «Оружейная и автоматная канонада доносится из района железнодорожного вокзала, из Заводского района… На улицах очень много вооруженных людей, которые называют себя ополчением. Сегодня в Грозном сложно. Так начался Новый год здесь», — подвел итог дня Алексей Самолетов.

— Как думаешь, «Альфа» сейчас там? — спросил Сергей, когда репортаж закончился.

— Наверняка. Думаю, там сейчас все. И «Альфа».

— Наверное, они сейчас спецоперацию проводят. Войска — это так, отвлекающий маневр. Там настоящая работа. А мы с тобой тут сидим. Я знаешь как в детстве мечтал поехать в Афган воевать? Даже хотел, чтобы он подольше не кончался.

— Знаешь что, Серег, жопой чую: навоюемся мы еще с тобой, и очень скоро.

* * *

Через несколько дней Сергей дозвонился домой. Бабушкин голос дрожал и прерывался:

— Сережа, в Майкоп привезли гробы из Чечни. Говорят, там война. Сказали, почти двести человек из нашей части погибло. И раненых полный госпиталь. Горе-то какое! Вас в Чечню не отправят?

— Конечно, нет.

— Сережа, я ночи не сплю. Пресвятую Богородицу прошу…

— Ба, со мной все в порядке. Жалко майкопских наших.

В памяти пронеслось, как с Пашкой и Жоркой они бегали через часть на речку. Вспомнился Гриша. Где-то он сейчас?

— Ба, узнай про Жору, он жив? Он же в той части комвзвода, кажется.

— Жив, только в госпитале он, я его отца сегодня видела. Ротным его там назначили. А вот друг Жоркин погиб. С поминками помогают. У него сын остался.

— Передай от меня соболезнования, — сказал Сергей.

Он вспомнил слова Ельцина, которые тот произнес неделю назад по телевизору, обращаясь к военным в Чечне: «Помните: вы находитесь под личной защитой президента». Теперь он понимал смысл этих слов. И от этого становилось еще тяжелее. Это была не отвлекающая операция, это была война.

ЭХО БУДЕННОВСКА

К весне заботы о жене вытеснили у Сергея из головы все остальные раздумья. Он мотался в город — то за распашонками и пеленками, то за железом, кальцием и всякими витаминами, то за сосками, присыпками и прочей мелочевкой, которая стремительно заполняла полки шкафа. Коляску им подарила жена старшины, а детскую кроватку — деревянную, еще старой работы — неожиданно привез Антон, каким-то чудом запихнув ее в люльку отцовского «Урала», который восстановил за время отпуска. «Наши соседи в Дубне одолжили, — сообщил он. — У них уже трое ребят в ней выросли. Хорошая кровать!»

Шутовым выделили квартирку в военном городке, и Сергей по вечерам занимался ремонтом: чинил розетки, переклеивал обои, перестилал на кухне линолеум.

Света сдавала анализы, ездила на консультации, а в конце мая легла на сохранение. К счастью, роды прошли благополучно, и через несколько дней Шутов отправился в роддом забирать жену с дочуркой. Родилась она с темными волосами.

Вечером Антон притащил ящик пива.

— Серега, принимай выигрыш! — крикнул он с порога.

— Тише, ребенка разбудишь, — шепнула Света. — Ты зачем пиво принес?

— Да мы с ним еще осенью поспорили: рыжим ребенок родится или нет? Я проиграл.

— Вы бы лучше на ящик молока поспорили. Тоже мне выпивохи! Сами пиво не очень-то пьете. Несите-ка его отсюда, чтобы под ногами не мешалось.

Пиво решили попробовать вечером у Антона. Когда Сергей зашел к нему в комнату, тот сидел, уткнувшись в экран телевизора (видеодвойку они накануне перетащили к нему).

— Ты чего залип? — удивился Сергей. Обычно Антон включал телевизор только по выходным, предпочитая кассеты эфиру.

— Теракт в Ставропольском крае, в Буденновске. Нападение на райотдел милиции.

Шутов впился глазами в экран. Ставропольский край граничил с его родной Адыгеей. Он прикинул: от Буденновска до Майкопа было чуть больше трехсот километров.

— Что еще сказали? — спросил Сергей, когда выпуск новостей закончился.

— Что чехов около сотни, приехали днем на двух КамАЗах, взяли несколько десятков заложников. Сейчас отступают к границе с Чечней.

На следующий день стало ясно, что это неправда. Боевики никуда не отступали, а закрепились в здании захваченной ими больницы, куда согнали толпу заложников. Сколько было бандитов и сколько заложников, тогда еще не мог сказать никто. Репортажи шли один за другим, и с каждым из них все отчетливее проступал масштаб трагедии. Трагедии, которой не знала мировая история: почти две сотни боевиков удерживали две тысячи заложников, среди которых было много женщин и детей.

Глава отряда Басаев[27] пригласил журналистов на пресс-конференцию, где выдвинул политические требования: признать независимость Чечни и вывести оттуда российские войска. Коридоры больницы были забиты людьми — больными и захваченными в городе заложниками; среди них мелькали боевики, увешанные оружием. Эти кадры страна увидела на третий день — 16 июня.

Все в части переживали случившееся и старались не пропустить ни одного выпуска новостей. Сергей снова не расставался с радиоприемником, но телевизионная картинка передавала события лучше всяких слов. Город наводнили войска и бронетехника. Больница была блокирована. Жители собирались на стихийные митинги, просили силовиков не штурмовать здание.

— Антон, сегодня передали, что в городе группы по борьбе с терроризмом[28]. Это точно «Альфа». Как думаешь, что они предпримут? — спросил Сергей.

— Не знаю. И думаю, никто этого не знает. Иначе какая же это спецоперация, если ее можно просчитать? Потерпи, скоро увидим.

Ждать пришлось недолго. Уже на следующий день слова «Альфа» и «штурм» мелькали во всех новостях.

— Антон, ты слышал? Утром был штурм! Продолжался четыре часа. Трое из «Альфы» погибли! Сто пятьдесят заложников освободили.

— Подожди, Серега. Не верится мне что-то. В новостях сказали, что по больнице стреляли из «Шилки»[29] и гранатометов. По-моему, они все перепутали. Не могло такого быть: там же людей битком. Да и зачем тогда «Альфа»?

— А ты не знаешь, Даня и Саша — там?

— Не знаю, Серега. Завтра поеду в город, попробую позвонить.

* * *

Из города Богданов не вернулся. Сергей зашел к Сабиту, но тот только руками развел: Антон еще днем укатил на мотоцикле и с тех пор не появлялся. Мотоцикла на месте не было.

— Сережа, ты чего не спишь? — спросила его Света. — Что-то случилось?

— Антон пропал. Уехал на мотоцикле. А я даже не знаю куда.

— Попроси дежурного, позвони ему домой.

— Вряд ли он дома. С чего бы? Только родных растревожу.

— Тогда постарайся заснуть. Нервами делу не поможешь. Завтра понедельник, день хлопотный.

* * *

Уже шесть часов Антон толкал по шоссе мотоцикл. Черная лента асфальта петляла среди полей, взбиралась на холмы и терялась в перелесках. Пот заливал лицо, страшно хотелось пить. На спусках он садился в седло и отдыхал, зато на подъемах выбивался из сил. Давно опустилась ночь, на поля лег туман.

Он едва помнил дорогу, по которой ехал этим вечером. Выкрутив ручку газа до упора, наклонившись к рулю, он кричал — отчаянно, надрывно, взахлеб, — словно хотел перекричать натужно ревущий мотор:

— Да-а-а-ня! Да-а-а-ня! За что?!

Ветер бросал эти слова ему в лицо, не находя ответа.

Антон не мог представить себе, что Дани — с его задорным взглядом и гагаринской улыбкой, с которым они дружили с первого курса и который еще недавно рассказывал про своего пацана — больше нет в живых. Что он стал одним из тех троих в Буденновске, о ком походя упомянули в вечернем выпуске новостей. Что они так и не встретились в «Альфе», как загадывали на выпускном. Ему казалось, что будь он там, вместе с ним, этого бы не случилось.

Забрезжил рассвет. Антон взглянул на часы. «К подъему должен успеть», — прикинул он. На коляске блестели капли росы, он жадно слизал влагу. Казалось, он толкает тяжелый «Урал» уже целую вечность. Усталость брала свое: гасила недавний надрыв, приглушала боль, стирала переживания.

Без двадцати шесть Богданов добрался до КПП. На плацу он столкнулся с Шутовым.

— Антон! Что случилось? Ты цел?

— Мотоцикл тащил. Даня погиб. В Буденновске.

— Как погиб?

— Прикрывал ребят. Снайпер снял. В лоб, через каску.

— Ах ты ж… И как же можно после такого… — он сжал кулаки.

— Что можно?

— Да отпускать этих бандитов домой! Ты знаешь, вчера пообещали дать им автобусы и отвезти в Чечню. Может, конечно, это такой хитрый ход…

— Не думаю, Серег. Я вообще сейчас не могу ни о чем думать. Пойду переоденусь. Скоро подъем.

Он повернулся и зашагал к общежитию.

* * *

— Товарищ подполковник! Я знаю, что такое приказ. Я просто хочу понять… Нам же еще днем сообщили о нападении на Буденновск. Туда на вертушках сорок минут лету. Мы могли быть там еще до захвата больницы, пока боевики по городу шарились. А группа из Москвы прилетела только вечером, да пока они от аэропорта до города добрались… Понятно, что к тому времени обстановка изменилась.

Михеев говорил четко и спокойно, но внутри у него все кипело. Две недели они сидели в Грозном, в разгромленном аэропорту Северный, разрабатывали операцию по захвату Дудаева. Вместе с войсковой разведкой проводили боевое слаживание, готовились к действиям в горах. И когда случился теракт в Буденновске, все были уверены, что их перекинут туда: волею случая «Альфа» тренировалась почти под боком у террористов и ее реакция могла быть мгновенной — хороший шанс застичь боевиков врасплох. Но наверху приняли другое решение — направить группы из Москвы и Краснодара.

В итоге в Буденновске «Альфа» понесла самые большие потери за всю свою историю. Помимо троих убитых, более двух десятков офицеров были ранены, многие — тяжело.

«Мы могли быть на месте за сорок минут. Мы не допустили бы захвата заложников в больнице. На улице у чехов не было бы такого преимущества, и Даня, возможно, был бы жив», — говорил себе Михеев. А когда он узнал, что операцию по захвату Дудаева отменили, пошел к командиру.

— Почему же ты, Михеев, коли такой умный, только сейчас спохватился? Чего же ты раньше молчал?

— Я, товарищ подполковник, полагал, что раз нашу группу не задействовали, значит нам предстоит другая работа. А оказалось…

— Вот-вот! Ты полагал, а потом оказалось. Запомни: над каждым из нас есть командир и мы не вправе сомневаться в его решениях. Потому что он владеет всей обстановкой на тот момент. И тоже вправе рассчитывать на то, что его приказы выполняются точно и беспрекословно. И от тактических ошибок, кстати, никто не застрахован. Задним-то числом каждый умен.

— Мне кажется, тут стратегические ошибки. Начиная с новогоднего штурма.

— Стратегических ошибок, Михеев, существует всего три: отступление вместо наступления, форсирование водной преграды вдоль и ядерный удар по своим войскам. А если серьезно, то молодец, что запоминаешь и анализируешь. Вот когда сам до командира дорастешь, посмотрим, как у тебя получится.

* * *

Две недели Антон возился с мотоциклом. Одалживал инструмент в гараже, мотался на рынок за запчастями. Наконец «Урал» снова был на ходу, и в выходной Антон отправился на нем в Дубну — повидать своих.

Пока мать мыла посуду на кухне, Антон подошел к отчиму.

— Пап, помнишь, я тебе говорил, что у меня в Буденновске друг погиб.

— Конечно. Сочувствую очень.

— Я хотел с тобой посоветоваться. Не могу я больше тут сидеть и ждать, когда там пацаны воюют. С переводом в Москву не выходит. Как думаешь, может, мне в силовое подразделение МВД попробовать перевестись?

— А дальше что? Ты же там завязнешь. Оттуда тебя в «Альфу» уже не отдадут. Ты поставил себе цель, так имей терпение. Я еще раз по своим друзьям пробегусь, может, кто посодействует.

— Спасибо, пап.

ВРЕМЯ ПОТЕРЬ И РАССТАВАНИЙ

Очередного отпуска Шутов ждал с нетерпением. Этот год вместил столько событий — и радостных, и трагичных, — сколько, казалось, не выпадало никогда прежде. Главной радостью, конечно, стало рождение дочери — Наташи. Она с увлечением осваивала новый мир — теплые и заботливые мамины руки, которым подчинялось все вокруг, просторную кроватку с деревянными перильцами, за которые так удобно хвататься, папу, по которому так интересно путешествовать. Больше всего ее привлекали блестящие форменные пуговицы, аккуратные эмблемы в петлицах и шершавые звездочки на погонах. «Настоящая офицерская дочь, — смеялась Света, — с пеленок к погонам тянется».

Согревала душу Сергея и гордость за свой взвод. Осенью им предстояло расставание, и он не переставал удивляться, насколько за эти два неполных года сроднился со своими сибиряками. Этот первый в его жизни опыт воинского братства, настоящей мужской дружбы между командиром и подчиненными, не прописанной ни в каких уставах, заряжал его сумасшедшей энергией и убеждал, что эти годы не пропали зря. То, что он нужен своим подчиненным, что его уважают сослуживцы, позволяло на время забыть, что к своей мечте попасть в «Альфу» он не приблизился ни на йоту. Впрочем, его усилия не прошли даром: подтягивался он сорок пять раз, а отжимался — двести пятьдесят. Антон сказал, что его результат на отборе был хуже. Сергей с улыбкой вспоминал, как в детстве сосиской висел на турнике, пытаясь оттолкнуться от воздуха ногами. Теперь он спокойно бегал по 10–15 километров с двадцатикилограммовым рюкзаком за плечами и спарринговал с Антоном на равных. Он знал, что готов к испытаниям.

Но трагические события последних месяцев уравновешивали все его радости, а иногда и перевешивали их. Война в Чечне, так бездарно и кроваво начатая в новогоднюю ночь, продолжалась. Продолжалась даже после Буденновска, когда Басаев и правительство России (Сергей так и не мог привыкнуть к этому немыслимому сочетанию слов) подписали соглашение о перемирии. Только теперь положение российской армии ухудшилось, дудаевцы перегруппировались. И новых масштабных терактов теперь опасались все, особенно после мрачной шутки в эфире ведущего программы «Версии» Сергея Доренко: «Если вы не легли спать, сходите на кухню, съешьте лишний бутерброд. Потому что в любой момент к вам в дверь могут постучать и взять в заложники. Тогда-то вы горько пожалеете, что отказались от лишнего бутерброда…»

Вместе с Антоном он тяжело переживал смерть Дани. И смерть его товарищей в ходе этого, как позже выяснилось, совершенно неподготовленного штурма, который захлебнулся в самом начале. Тогда главной задачей «наступающих» стала эвакуация тех, кто застрял на поле боя под кинжальным огнем противника. Сходство с новогодними событиями в Грозном поражало. Это противоречило всему, чему его учили в училище. Логике. Здравому смыслу. Его представлениям о стране, в которой он живет. И это ощущение абсурда мучило его почти физически.

Сергея все сильнее тянуло домой. Он мечтал хоть на несколько дней выкинуть из головы все заботы и молча посидеть с дедом на лавочке у калитки, как когда-то в детстве. Послушать вечером неторопливый разговор за столом, втягивая через губы горячий чай с мятой. И уснуть в своей комнате под стрекот цикад, как самый счастливый человек на Земле. А утром проснуться от крика петуха, пробежаться по росе до реки, сплавать до острова и обратно, позагорать на песке и поймать отзвук далекого поезда, прижавшись ухом к раскаленному на солнце рельсу…

Ему снился дед — строгий, в пиджаке и при галстуке, он провожал его в школу. Сережа бежал впереди, размахивая новеньким портфелем. Он боялся опоздать, и ему было досадно, что дед не поспевает за ним. Наконец показалась школьная ограда. В толпе у крыльца Сергей узнал Антона и Сашу Михеева. «Здорово, Шутер! Я уж думал, ты не придешь, — приветствовал его Антон. — Мы с Михеичем тебя заждались». Тут Сергей заметил, что все вокруг держат цветы и только он пришел без букета. «Вот я растяпа, — сказал он Антону. — Совсем забыл про цветы». — «Не расстраивайся, — ответил он. — Ты же не знал». Вдруг все обернулись и побежали к воротам. Сергей тоже оглянулся и увидел, что у ворот стоит дед и смотрит на него. Деда окружили, стали дарить ему букеты, и вскоре он исчез за охапкой цветов. Сергей подбежал к ограде, стал звать деда — и проснулся.

За окном брезжил рассвет. Часы показывали пять. Неделю назад Сергей носил их в чистку: они стали останавливаться. Теперь дедовы часы шли как прежде. Он подошел к кроватке, взглянул на дочь. Она спала, приоткрыв маленький ротик, словно от удивления. Света лежала на своей кровати, свернувшись калачиком. Ей приходилось кормить по ночам, и сон у нее стал чуткий, как у зверушки. «Вот и она рвется родных повидать, — отметил про себя Сергей. — Конечно, и дочку показать надо, и передохнуть. Умаялась тоже. Ничего, немного осталось. Через неделю поедем».

Сергей вытащил из тумбочки бритву и на цыпочках отправился в ванную. Вернувшись в комнату, он бесшумно оделся, взял с тумбочки часы. Четверть шестого. Он застегнул ремешок.

На плацу к Шутову подбежал дневальный.

— Товарищ лейтенант! Вас вызывает дежурный по части.

У Сергея упало сердце. Он все еще не хотел верить тому, что понял в ту же секунду. Он побежал на КПП.

* * *

Дед лежал в гробу — строгий, в пиджаке и при галстуке. Было много народа, много цветов. Пришли сослуживцы деда — седые, в морщинах, но с твердой выправкой, в парадных костюмах с орденами и медалями. В толпе Сергей заметил директора школы, Бориса Семеновича, который вел его любимую математику, и еще нескольких учителей. Света принесла огромный букет георгинов. Бабушка отдавала распоряжения, принимала соболезнования и вообще держалась стойко. Приехала мама. Одна. Она выглядела уставшей, под глазами наметились морщинки. Они с Сергеем обнялись.

Сергей смотрел, как прощались с дедом его товарищи, и шептал про себя: «Прости меня, дедушка! Прости, что не успел. Ничего не успел — ни в «Альфу» попасть, ни правнучку тебе показать. Да и сам вот опоздал. Я так много хотел тебе рассказать. Мне совет твой нужен был. Ты же мне всегда помогал. Не оставляй нас совсем, слышишь? Ты мне нужен, дедушка. Я постараюсь, чтобы тебе не было стыдно за меня. Я тебе обещаю».

На следующий день разбирали дедовы вещи. Их было немного — документы, старые письма, книги, награды, фотографии. Сергею попалась маленькая карточка без уголка на плотной бумаге: дед в военной форме смотрел с нее суровым взглядом из-под густых бровей.

— Ба, я возьму эту карточку, ладно?

— Бери, коли надо тебе.

Сергей открыл военный билет и бережно вложил карточку в обложку.

* * *

Света вернулась из поликлиники расстроенная.

— Сережа, врач сказал, у Наташи дисплазия сустава. На ножке. Надо лечить, а то вырастет — будет хромать.

— Он это точно определил?

— Говорят, врач хороший. Согнул вот такую загогулину, сказал к ножкам ее привязывать, бинтом, как распорку. Чтобы ноги, как у лягушки, в разные стороны смотрели.

— И долго?

— Месяцев шесть. Потом показаться велел.

— Ну что же делать! Надо так надо. Тебе помочь?

— Да, я одна, пожалуй, не справлюсь.

В эту ночь Шутовы почти не спали: Наташа кричала и хныкала. И в следующую ночь тоже. Света выбивалась из сил, не зная, как облегчить ее мучения. Наступили трудные дни. Отпуск Сергея заканчивался, пора было возвращаться в часть. Он предлагал Свете остаться, но она вызвалась ехать с ним.

— Пусть там Наташку другие врачи посмотрят. Может, что еще посоветуют. Все-таки почти Москва. А пока я распорку эту привязывать не буду. Правильно я делаю, неправильно — кто его знает?

На том и порешили.

* * *

— Серега! — глаза Антона сияли. — Меня переводят в Москву. Ротным.

— Неужели получилось?

— Приказ уже пришел. Через три дня отбываю. Боялся, что ты до отъезда вернуться не успеешь.

— Успел, как видишь. Там пиво наше еще осталось?

— Целый ящик, кто же его пил?

— На этот раз выпьем. Мне с собой дядя Петя лещей вяленых дал — на закуску в самый раз.

На отвальную к Антону неожиданно собралась вся общага. Накрыли столы. Привезенные лещи с пивом исчезли так же быстро, как появились. Им на смену пришли другие закуски и другие напитки. Каждый делился, чем мог. А на десерт с кухни притащили на противне гигантскую шарлотку: яблок в этом году было завались и командир РМО еще днем попросил поваров не ударить в грязь лицом.

Разошлись далеко за полночь. Шутов вернулся в их гарнизонную квартиру. За окном накрапывал дождь. Дочурка спала сладким сном, инквизиторская распорка осталась в чемодане. Сергей тихонько поцеловал пушистые ресницы. Рядом лежала ее любимая игрушка с шариком на веревочках; когда ее крутили, деревянные курочки, собравшись кружком, весело клевали что-то у себя под ногами. Игрушку подарил Антон, мотался за ней на другой конец Москвы — в Измайлово.

Вот и Антон уезжает. С кем теперь бегать кроссы, смотреть видик, спарринговать? Сабит? Ему интереснее покорять сердца, да и свой отпуск на носу. Сергей долго ворочался в кровати, вспоминая, как все лето они с Антоном бегали с тяжелыми рюкзаками через лес возле части, травя анекдоты, — а потом пришел дед, сел за стол и раскрыл газету.

У Сергея от радости захватило дух: дед-то, оказывается, вовсе не умер!

— Что пишут, дедушка? — он приподнялся на локте.

— Про героев пишут. Война-то идет и идет! Вишь, портретов сколько!

— А про меня там пишут?

— Тебе покамест учиться надо. Еще целый год. К экзаменам готовиться. Ты уж там меня не подведи.

Дед сложил газету, придвинул к себе подстаканник, допил чай.

— Давай, Серега, спать. Завтра в школу.

— Спокойной ночи, дедушка! — во сне прошептал Сергей.

* * *

— Ездили сегодня к врачу. — Света повесила мокрый плащ у входа и скинула резиновые сапоги. — Врач посмотрела, сказала, что все у нас в порядке.

— И распорка эта не нужна?

— Сказала, ничего не нужно.

— Ну и хорошо, а то вон сколько ее мучили — да и тебя тоже.

— И меня, и тебя, — улыбнулась Света. — Пойду руки мыть. Наташку кормить пора.

Она вышла в коридор, а Сергей все смотрел на дочь. Они улыбались друг другу.

* * *

— Я сегодня был у особиста, — с порога выпалил Сергей. Его глаза горели, на щеках выступил румянец.

— Да что ты, Сережа! Что случилось? — всплеснула руками жена.

— Решил пойти напролом. Что мне терять? Рассказал ему, что хочу в «Альфу».

— А что он?

— Представляешь, оказался отличный мужик. Обещал через начальника отдела похлопотать, чтобы меня в комитетскую школу направили. Там учиться год. Потом обратно в часть. Но так я уже буду в структуре, перевестись намного легче.

— А где эта школа?

— Далеко, котенок. В Новосибирске. Придется тебе этот год без меня пожить. Справишься?

— Постараюсь. Тут, конечно, удобнее, чем в общаге. Только я на работу хотела устроиться, в городе в поликлинике место есть. А вот как с Наташкой быть — не представляю.

— Соседи помогут, все же свои. Помнишь, сколько детей у нас на новоселье было? Им вместе веселее. К тому же Антон обещал заезжать. Да, я хочу попросить его крестным быть, ты не против?

— Конечно, и Наташка его обожает.

Светлана видела, как радовался муж, и общая их радость перевесила горечь предстоящей разлуки.

— Когда же тебе уезжать?

— Пока не знаю, но думаю, скоро.

* * *

Перед отъездом Антон, несмотря на протесты Светы и Сергея, перетащил видеодвойку и все видеокассеты в квартиру Шутовых.

— Да что ты, Антон, без тебя эти фильмы и смотреть-то не тянет.

— Это чтоб ты скорее в Москву перебирался. Повезет — скоро будем опять вместе фильмы смотреть. Три года прошло, можно добиваться перевода. А пока новости будешь слушать. Про «Альфу», — он подмигнул.

И ведь как в воду глядел. Не прошло и месяца, как в вечерних новостях сообщили, что на Красной площади вооруженный террорист захватил автобус с туристами из Южной Кореи. Была суббота, и Сергей не отходил от телевизора: чувствовал, что скоро наступит развязка. Утром телеканалы сообщили, что заложники освобождены, террорист убит, других потерь нет. «Альфа» сработала четко.

Сергей радовался так, словно сам был причастен к этому успеху. «Ну вот, — думал он, — парни доказали, на что они способны. Закончилась черная полоса».

Но он ошибался.

ВАНЯ

В раздевалке стоял гомон голосов. Сменившиеся с дежурства переодевались, обсуждали планы, травили свежие анекдоты. Распахнулась дверь, и в раздевалку вошел Михаил Леванович Геоев. Голоса притихли: Геоева, инструктора снайперской подготовки, в подразделении уважали все, независимо от должностей и званий. Шутка ли — мастер спорта международного класса по стрельбе, выступал за сборную СССР, три раза становился чемпионом Союза, победителем международных турниров, завоевывал золото на чемпионате Европы… Но уважали его не только за достижения. Он был Человеком с большой буквы. Офицером, с которого хотелось брать пример. Преподавателем, который знал то, что не найдешь ни в одном учебнике, и щедро делился собранными по крупицам знаниями.

Геоев пришел не один. За ним в раздевалку зашел высокий статный парень с волевым и открытым лицом.

— Здорово, ребята! — приветствовал всех Геоев. — Принимайте пополнение! Это Ваня Лозовой, только из МВОКУ, к нам снайпером. — Он пробежал глазами по шкафчикам. — А чего, свободных нет?

— Нет, Михаил Леванович, давно начальству талдычим. Но, как говорится, в тесноте, да не в обиде.

— О, Михеев! — оживился Геоев, заметив Александра. — Ты ведь тоже МВОКУ заканчивал — выручи однокашника! У тебя в шкафчике место найдется?

— Здорово, знаменосец! — произнес Михеев. — Ты ведь в училище знаменосцем был, правильно?

— Да, — Ваня широко улыбнулся. — Все на солнце маршировали, я один в тенечке ходил.

Парни обменялись крепким рукопожатием.

— А у тебя какая специализация? — спросил Ваня, когда они вышли на улицу.

— Пулеметчик.

— Ну да? Я думал, «Альфа» пулеметами не воюет.

— Я тоже так думал. До Буденновска.

— Ты был там?

— Нет, наша группа тогда в Грозном сидела. Аэропорт Северный, слышал?

Он вспомнил их «базу» — двухэтажное административное здание, которое они делили с бойцами 205-й бригады. Жили на втором этаже. На первом был морг. Туда каждый день на грузовиках свозили трупы солдат — почти мальчишек, которых бросали в огонь этой войны, как в топку дрова. Откинув борт, тела перекладывали на пропитанные кровью брезентовые носилки, заносили в кабинеты и укладывали штабелями. Туда же сваливали оторванные «запчасти» — ноги, руки, головы. Во всем здании стоял смрад, открытые окна не спасали. Полчища мух жужжали в жарком воздухе, садились на лицо, лезли в тарелки, тонули в кружках. Воды привозили в обрез, душа не было, мыться раз в неделю ездили в баню. Питались кашей и тушенкой из солдатских пайков. Офицеры, прошедшие Афганистан, с ностальгией вспоминали советский горный сухпай, куда, помимо тушенки, входили такие деликатесы, как печеночный паштет, сосисочный фарш, сгущенное молоко, сало, шоколад, галеты, яблочный или виноградный сок, витамины, а также пятисотграммовые банки с борщом и картофелем, для разогрева которых в наборе имелись непромокаемые спички и сухое горючее. Но здесь была другая страна и другая война — похожая скорее на бойню. И если физические увечья еще кое-как лечили, то на психические просто не обращали внимания. Каждый спасался как мог. Солдатики где-то доставали спирт, а некоторые, судя по их зрачкам и странной реакции на происходящее, употребляли и другие «лекарства». Впрочем, глядя на тот ад, что творился вокруг, их можно было понять.

— Когда началась Чечня, — пояснил Михеев, — у нас ввели должность пулеметчика. Наверное, планировали боевые командировки, как в Афганистане.

— Ты в таких бывал? — глаза Ивана загорелись.

— Бывал. Скоро все там побываем. Пока конца войне не видно.

* * *

Война действительно разгоралась с новой силой. В октябре боевиками было совершено покушение на командующего Объединенной группировкой войск генерала Романова. Он получил тяжелейшие ранения и оказался в коме. В ответ авиация нанесла «удары возмездия» по чеченским селам, а день спустя было атаковано селение Рошни-Чу, где, как предполагалось, скрывается Джохар Дудаев. Однако ликвидировать лидера чеченских сепаратистов тогда не удалось, зато погибли местные жители. В декабре отряды боевиков неожиданно захватили Гудермес, и российским войскам понадобилось две недели, чтобы вернуть контроль над этим райцентром.

А 9 января сводный отряд, насчитывающий более трехсот боевиков, напал на Кизляр. Автором плана нападения и командиром одной из групп был командующий Северо-восточным фронтом, бригадный генерал непризнанной республики Салман Радуев. Основными целями бандитов были вертолетная база, где они собирались уничтожить вооружение и технику, войсковая часть, где планировалось захватить заложников и оружие, и авиазавод, где намечалось вывести из строя оборудование. Однако и на вертолетной базе, и в воинской части боевики получили отпор и, понеся потери, отступили в город, где выбрали более доступную цель — городскую больницу, куда согнали несколько тысяч заложников из близлежащих домов.

Но полностью повторить буденновский сценарий не удалось. Не добившись политических уступок, после разговора с Дудаевым и переговоров с руководством Дагестана Радуев согласился утром 10 января выехать со своим отрядом из Кизляра в Чечню. С собой он прихватил больше сотни заложников, которых обещал отпустить на границе.

Автобусы шли в сопровождении боевых вертолетов. На блокпосты поступил приказ не препятствовать движению колонны, в конфликты не вступать. За селом Первомайским дорога вела на территорию Чечни. На границе колонну остановили залпом с вертолета. Радуев приказал развернуться. На блокпосту у Первомайского боевики разоружили и взяли в заложники отряд новосибирского ОМОНа, убив его командира, а затем заняли село. В качестве трофея им достался БТР с полным боекомплектом и гранатомет АГС-17.

Когда поступил сигнал о захвате больницы, «Альфу» подняли по тревоге. На операцию вылетел почти весь личный состав. В Махачкале уже ждала краснодарская «Альфа». Ночью погрузились в автобусы и двинулись в сторону Кизляра. Прижавшись к стеклу, Ваня смотрел на поля, укрытые свежевыпавшим снегом, и вспоминал, что такой же снег шел, когда он ехал из Тынды в Дипкун — поселок посереди тайги, где они тогда жили.

Это было в самом начале учебы в Уссурийском суворовском училище. Первый отпуск курсантам полагался на новогодние праздники, но за отличные результаты его — единственного из всего курса — отпустили домой на 7 ноября. Он добирался почти двое суток, вначале на поездах до Тынды, а потом на стареньком пазике, предвкушая, как все удивятся и обрадуются его приезду. Но дома он застал только отца. Тот рассказал ему, что мать и его младший брат накануне отправились к нему в Уссурийск.

Вернулись они перед самым его отъездом, уже к вечеру. Проговорили полночи, словно не виделись несколько лет. Утром отец наскоро попрощался с сыном — спешил на службу, — а мать с братом решили проводить его до Тынды. Они долго прощались на вокзале, а потом мать с братом сели в тот же автобус, который шел обратно в Дипкун. До отправления поезда еще оставалось время, и Ваня рванул за автобусом, отчаянно махая им на бегу. Вдруг автобус остановился. Открылись двери, и мать бросилась к сыну.

— Ванечка! Поехали с нами домой! Ты там так похудел, зачем тебе это училище? Тут школу закончишь… Может, художником станешь…

Его и правда сызмальства тянуло рисовать. Школьные тетрадки пестрели рисунками батальных сцен, танков, самолетов. Все детство он мечтал стать летчиком или десантником. Иногда казалось, что мыслями он уносился куда-то очень далеко от происходящего в классе. Впрочем, учеба давалась ему легко и учителя не скупились на отличные оценки. В училище он стал лучшим на курсе, но тоска по дому давала о себе знать. Отпуск стал для него неожиданным и оттого еще более радостным подарком.

Иван обнял мать, потом отступил на шаг и, глядя куда-то поверх нее, твердо сказал:

— Я не могу остаться, мам. Прости. Скоро я вернусь. Обязательно.

…Он открыл глаза. Их автобусы остановились. Брезжил мутный зимний рассвет. Рядом виднелись какие-то строения.

— Что случилось? — спросил он Михеева, который опустился на соседнее сиденье.

— Передали, что бандиты уехали из Кизляра. С заложниками. Сейчас выясняют маршрут.

Останавливаться пришлось еще не раз: автобусы с «Альфой» тормозили на блокпостах, которые террористы проезжали ходом. Догнать их на маршруте так и не удалось.

На подступах к Первомайскому автобусы встали в чистом поле.

— Выгружаемся! — прозвучала команда. — С собой полный боекомплект. Выдвигаемся на позиции. Первый отдел… второй отдел… третий…

Позициями назвать это было сложно. Поле было изрыто каналами, в которых стояла вода. Навесов или строений рядом не наблюдалось. Подтаявший снег превращался в скользкую грязь. Работа снайпера в этих условиях — сущий ад. А именно снайперам предстояло дольше всех лежать в этой грязи.

Геоев учил их, что снайпер — не просто боец с винтовкой, который «бьет белку в глаз». Это прежде всего наблюдатель — глаза всего отряда. Пока «штурмовики» ждут приказа, снайпер непрерывно оценивает обстановку и докладывает ее командиру, днем и ночью, в дождь и в снегопад, в зной и в стужу. Указывает цели, наводит артиллерию и авиацию. Наконец, уничтожает главные цели — боевые расчеты и командный состав противника. За ним охотятся. Снайпер — главная цель противника наряду с командиром. От его выбора позиции, умения маскироваться, сохранять неподвижность, даже в воде и в грязи, на ветру и под снегом, когда не чувствуешь отмороженных ног, от его умения выживать — и не просто выживать, а сохранять концентрацию и способность по команде поразить цель с первого выстрела (шанса сделать второй, скорее всего, уже не будет), — от всего этого зависит не только его собственная жизнь, но и судьба всего отряда.

Лозовой уже несколько часов лежал на мокром снегу. Таких солдат, застывших в засаде, он рисовал на полях конспектов в училище. Они были собраны и готовы в любую минуту открыть огонь или подняться в атаку. Такие тоже были в его конспектах. Как-то раз он даже нарисовал нечто вроде мультфильма, когда фигурки оживали, стоило быстро пролистать уголок толстой тетради.

Для него это была первая боевая операция, но адреналин постепенно уходил вместе с остатками тепла. Ног он уже не чувствовал. Возле села летали «крокодилы»[30], в стороне пару раз прошли десантные Ми-8. Из села никто не выходил, только изредка между строениями мелькали черные фигурки.

Снова пошел снег. Снежинки таяли на языке. Он вспомнил, как они с братом в детстве ели снег, представляя, что это мороженое. Настоящего мороженого они никогда не видели, как, впрочем, и других деликатесов из книжек и фильмов. Тогда они жили в бараке на несколько семей. Варили макароны и каши, картошку, гороховые супы. Отцу выдавали паек с тушенкой и сгущенкой. Сгущенку намазывали на хлеб — получалось пирожное к чаю.

Вечером их с напарником сменили. Можно было вернуться в автобус, где было немного теплее. Ребята грели на костре кашу из сухого пайка. Кто-то предложил слить солярки и смастерить печку из снарядной гильзы. Но гильз поблизости не нашлось, и двое бойцов ушли за дровами. Вдруг раздался хлопок, из костра полетели искры. Оказалось, что кто-то забыл пробить дырки в одной из банок и она рванула. Спать легли полуголодными: консервов было в обрез, приходилось экономить.

Ночью в автобус постучали. Голос Паши Ларина, офицера из четвертого отдела, вкрадчиво произнес:

— Гостей на постой принимаете? Правда, расплачиваться им походу нечем…

Ваня, который сидел ближе всех к выходу, открыл дверь. На улице переминались с ноги на ногу два солдатика.

— Товарищи офицеры, не пустите погреться? Мы с караула сменились, а в поле спать негде, даже костра нет. Мы в проходе посидим?

— Прикинь, у этих даже дневки нет. А командир ихний в палатке консервы жрет, сам видел, — шепнул Ларин.

— Один — садись на мое место, другой — со мной в проход, — скомандовал Ваня. — Да не стойте в дверях, весь салон выстудите.

— Что вы, не надо, мы тут, в проходе… — засмущался солдат.

— Второй — садись на мое, — мигом оценил ситуацию проснувшийся Михеев.

— Спасибо, — солдаты смущенно заулыбались потрескавшимися губами.

Свободных мест в автобусе не было, все уже спали. Михеев и Лозовой улеглись в проходе на карематах[31] в обнимку с рюкзаками.

* * *

Следующие дни прошли в тревожном ожидании. На один из БТРов установили «матюгальник» и включили запись. Гнусавый голос убеждал боевиков, что их единственный разумный выход — немедленно сдаться. Те не замедлили с ответом: из динамика, установленного на мечети, полились суры и проповеди джихада.

Радуев вел переговоры, выдвигая все новые требования. Он настаивал на участии в них то Григория Явлинского[32], то Егора Гайдара[33], то премьер-министра Виктора Черномырдина[34], который совсем недавно обеспечил неприкосновенность отряду Басаева. Тем временем заложников согнали на работы — помогать оборудовать огневые точки и рыть ходы сообщения. Боевики спешно укрепляли оборону.

К селу стягивались федеральные войска и силы специального назначения. Офицеры «Альфы» все так же часами лежали на снегу, наблюдая за селом, а потом пытались отогреться в холодном автобусе. Конкретных задач по освобождению заложников им никто не ставил.

— Вот так и в Буденновске было, — бросил кто-то со злостью в голосе. — Вошкались три дня, пока супостаты оборону строили, а потом — «Вперед на Шепетовку!».

— Так и здесь походу будет, — подхватил другой. — Черти уже окопались, хрен их оттуда выкуришь, разве что с землей сравнять все село. Только зачем тогда мы тут сидим — непонятно.

Ваня достал свой блокнот. У снайперов он всегда под рукой. Туда записывают метеоусловия, данные наблюдения за противником, результаты стрельбы. Но его блокнот был особенным. В нем вперемежку с цифрами, стрелками, значками позиций и препятствий — его карандашные наброски. Он перекинул листки. Вот их самолет на аэродроме в Чкаловском — громадная тень на фоне лунного неба. Вот Саша Михеев в спортзале, держит лапу[35] Федору Ивановичу Масленникову — ветерану подразделения. Тот наносит удар за ударом, приговаривая свое любимое: «Так, так, так… Хорошо, хорошо… Так, так, так». Федор Иванович — колоритный мужик: огромного роста, поджарый, ручищи как кувалды, лицо будто вырублено из камня, рисовать его — одно удовольствие. Только рисовать приходилось по памяти: Масленников не любил внимания к своей персоне. А вот Маша. Малюся. Жена. С огромными счастливыми глазами. Они познакомились на танцах в ГОКе[36] в МосВОКУ и на следующий год поженились. Когда его отобрали в «Альфу», к ним приходил Резников, его будущий командир. «Работа вашего мужа будет сопряжена с риском для жизни, — сказал он. — Без вашего согласия мы не сможем его принять». Она ответила так же просто, как в тот день, когда Ваня предложил ей стать его женой: «Я согласна». Она никогда не расспрашивала его о работе, а он ей не рассказывал. Это не было тайной, просто разговорам о работе не было места в их уютной квартирке в Люблино. Он почувствовал, как соскучился по ней за эти дни.

В автобус поднялся Резников.

— Значит, так, — он обвел всех внимательным взглядом. — Завтра утром начнется штурм. Первыми идут СОБРы[37] и «витязи»[38]. Мы, СБП[39] и «Вега»[40] — во втором эшелоне, вот в этом направлении, — командир чертил стрелки на листе бумаги. — С севера и северо-запада выдвигаются армейцы — десантники, разведчики, горнопехотинцы, но их задача — отвлечь на себя огонь противника. Вертушки поддержат. Заложники содержатся в мечети, — возможно, тут придется работать нам.

— Незамысловатый план, — заметил кто-то.

— Если сработаем слаженно, нормальный, — ответил командир.

— Можно взглянуть на карту поселка? — спросил Михеев.

— Можно, только она старая, особо ей верить не стоит, — Резников невесело усмехнулся.

— А где оборонительные позиции чехов? — спросил Александр, недоуменно разглядывая карту.

— Вот это как раз и предстоит выяснить. В ходе наступления.

— Пять дней мы тут сидим. Неужели летуны не могли за это время фотосъемку сделать? — удивился Ваня. — Ведь днем и ночью в воздухе висят!

— Ох, ребята, не травите душу. Патронов побольше возьмите, особенно ты, пулеметчик, — он кивнул Михееву. — И аккумуляторы в рации проверьте.

Ночью небо над Первомайским освещали САБы — осветительные бомбы, которые сбрасывала авиация. А около девяти прилетели вертолеты и дали первый залп. Начался штурм.

Бой продолжался несколько часов, но овладеть Первомайским так и не удалось. Войска втянулись в село, но вынуждены были с потерями отступить. Должного взаимодействия между подразделениями не было, даже со связью возникли проблемы. У окраины села горела подбитая боевиками бронетехника.

Михеев бил из пулемета по крайним постройкам, но плотность огня противника не уменьшалась. О прицельной стрельбе речи не шло: до позиций боевиков было далековато да они и не выдавали себя. Правда, днем вспышки выстрелов не так заметны, но боевики и без того знали толк в маскировке: они оборудовали огневые точки в глубине комнат, под навесами, на чердаках, где засечь их чрезвычайно трудно. Они могли стрелять через проломы в стенах и пробоины в крышах, постоянно меняя позиции. Даже снайперы на таком расстоянии были бессильны. А вскоре село и вовсе заволокло дымом.

Зато Михеев хорошо видел, как редеют цепи наступающих. Те двигались по открытой местности, пересеченной каналами. Перебираться через них было тяжело: размокшая земля скользила под ногами. Похоже, среди военнослужащих было немало солдат-срочников. Для кого-то из них этот первый бой стал и последним. «Что же это такое? — кусал он губы в бессильной ярости. — Ведь их даже не научили бегать под огнем, менять позиции, экономить патроны! Ходят, как по плацу. И полмагазина за раз в небо выпускают. Жалко пацанов. Вон сколько их уже положили!»

Шестнадцатого января овладеть Первомайским тоже не удалось, боевики продолжали отстреливаться. По селу работала авиация и артиллерия. Похоже, о спасении заложников уже давно никто не думал.

На следующий день после обеда объявили о новом штурме, он был запланирован на 9 утра 18 января. Подогнали РСЗО[41] «Град» и гаубицы Д-30[42]. «Грады» дали пристрелочный залп по окраине села.

Лозовой лежал на точке и размышлял. Шел восьмой день их «полевой жизни». Восьмой день две сотни чеченцев удерживали крохотное, не больше квадратного километра, село. Удерживали под огнем артиллерии и авиации. Уничтожая живую силу и технику противника. И это при том, что наши солдаты не бежали — он видел это, — а шли вперед и вели огонь, пока не заканчивались боеприпасы. Это было похоже на бой с тенью. Он страстно хотел как следует разглядеть их, этих «непобедимых воинов Аллаха», хотя бы в прицел его винтовки. Чтобы лучше узнать их. Чтобы научиться их по-

беждать.

Ночью их разбудил треск очередей вперемежку с уханьем взрывов. У противоположной, северо-западной окраины Первомайского, где располагались позиции разведчиков 22-й бригады, завязался бой. Его интенсивность нарастала с каждой минутой, слышались тяжелые разрывы, сопровождаемые короткими сполохами. Судя по всему, долбили «шмелями»[43]. Стало ясно, что боевики пошли на прорыв. Но штаб молчал.

— Какого хрена мы здесь сидим? — сказал кто-то. — Похоже, ребятам туго приходится. Помочь бы!

— А вдруг это отвлекающий маневр? — возразил ему другой. — Войска перекинут туда, а духи ударят в другом месте?

— Да в Чечню они рвутся, по прямой. Только как они через реку переправляться будут? Моста-то нет.

Бой то затихал, то разгорался с новой силой. Но вот взрывы стали реже и слабее, потом остались только очереди. К пяти часам стихли и они.

Опустевшее село заняли на следующий день. В плен захватили около трех десятков террористов, двадцать трупов обнаружили на позициях. Но больше всего положили в ночном бою разведчики 22-й бригады, к которым в ту ночь так и не пришло подкрепление. На поле перед их позициями нашли более шестидесяти тел боевиков. Погибли шестеро военнослужащих бригады, среди них начальник разведки 58-й армии полковник Александр Стыцина, многие получили тяжелые ранения. Радуев с остатками своего отряда ушел через Терек по газовой трубе. Операция завершилась, пора было возвращаться.

Из поселка выезжали на броне. Ваня вместе с другими «альфовцами» забрался на БТР. Было пасмурно, снова пошел снег, укрывая тонким одеялом истоптанную сапогами землю.

Вдруг раздался оглушительный выстрел. Двое «альфовцев», сидевших рядом с Ваней, упали на землю. На снегу мгновенно расплылось красное озерцо.

На кнопку спуска случайно нажал солдат из шедшей сзади БМП. Снаряд угодил в голову одному и отрикошетил в другого. Оба скончались на месте.

* * *

В Москву летели молча. Все были подавлены нелепой смертью товарищей. Многие дремали. Ваня тоже забылся сном. А Михеев прокручивал в голове прошедшую операцию. Недавно Федор Иванович Масленников, который был ходячей энциклопедией по стратегии и тактике боя, рассказал ему про цикл Бойда[44], о котором прочитал в каком-то западном журнале.

— Есть такой американский военный летчик Бойд. Не слыхал, конечно? Так вот, он вывел теорию, объясняющую причины военных побед и поражений. Ее называют «петля Бойда» или «петля НОРД». По этой теории каждая из противоборствующих сторон все время проходит один и тот же цикл, состоящий из четырех процессов: Н — наблюдение, О — ориентация, Р — решение, Д — действие. На этом цикле основана обратная связь в реальном времени: после любых действий — твоих, противника или просто смены погоды — меняется обстановка и ты должен снова анализировать ее. Как достичь победы? Можно проходить свои циклы быстрее противника, опережая его в принятии решений. Второй вариант — принимать более качественные решения, лучше соответствующие данной ситуации. Первое связано со вторым: если противник загоняет тебя в цейтнот, верные решения принимать труднее.

«Прав этот Бойд, — думал Михеев, сидя на зеленых армейских ящиках в брюхе огромного Ил-76. — Вроде простенькая теория, а как точно объясняет все наши провалы! Причем проваливаемся сразу по обеим вариантам: и время упускаем, и решения принимаем не лучшие. И вот результат…

Потом этот выстрел. В каком состоянии был солдат, нажавший на спуск в БМП? Наверняка на грани нервного истощения. Небось пять ночей не спал, уже не соображал ничего. А кому до него какое дело?»

Михеев посмотрел на Ваню. Тот лежал с открытыми глазами.

— О чем думаешь?

— Брат скоро училище заканчивает. Не дай бог ему в эту мясорубку попасть.

— А он где учится?

— Да тоже в МВОКУ, на курс младше. Только он не такой, не нужна ему война. Он вообще врачом хотел стать. Но так уж получилось: куда я, туда и он.

* * *

Они и правда были неразлучны. Вместе играли, вместе носили с мамой сумки из единственного в поселке магазина, вместе бегали с ней по утрам на зарядку, проваливаясь по пояс в сугробы. Только дома убирались по очереди.

Отец составил для них график дежурств. Рядом с двумя столбиками «Иван» и «Геннадий» значилось: «помыть полы», «вымыть посуду», «вытереть пыль», «вынести мусор», «начистить сапоги». Отец следил, чтобы мальчишки дежурили четко по графику. И его сапоги всегда блестели.

Когда Ване исполнилось восемь, мама отвела его в музыкальную школу, на баян. Генка тоже хотел играть на баяне, но его не приняли: тяжелый инструмент был ему не по годам. Он страшно завидовал брату и частенько, улучив момент, когда тот был поглощен занятиями, подкрадывался из-за спины, ударял рукой по кнопкам и бросался наутек, зная, что брату, прежде, чем броситься в погоню, предстоит выпутаться из ремней и аккуратно поставить тяжелый инструмент.

Впрочем, Ваня вскоре убедил брата, что играть с машинками куда интереснее, чем играть гаммы. А за год до окончания музыкальной школы и вовсе бросил ее. Но музыка никуда не делась из его жизни. Он освоил гитару, играл на фортепиано. А через год вернулся в музыкальную школу и закончил ее на отлично.

После восьмого класса Ваня поступил в Суворовское училище в Уссурийске. А на следующий год туда же приехал Геннадий. Вместе они учились и в МВОКУ, с той же разницей в один курс.

После третьего года обучения Ивана вместе с полусотней его однокурсников отобрали офицеры из «Альфы» в качестве кандидатов в подразделение. Он, не раздумывая, согласился. Год длились проверки, наблюдения. Учитывалось все — биография родителей, успеваемость, психологический портрет, ну и, конечно, здоровье и физподготовка. Окончательные испытания выдержали единицы. Среди них был и Иван Лозовой. Геннадием «альфовцы» не заинтересовались. Дороги братьев разошлись.

* * *

Ваня шел по Москве. Столица жила своей жизнью. Мирной, сытой, благополучной. Улицы были украшены новогодними гирляндами. В уютных кафе за столиками сидели люди, играла музыка. У памятника Грибоедову тусовались готы. Женщины толкали коляски. Здесь воспоминание о том, что еще вчера они в кого-то стреляли и в них стреляли в ответ, казалось страшным сном.

Ваня сам не заметил, как оказался у храма. Огромная дверь открылась неожиданно легко. Внутри никого не было, приятно пахло ладаном. Он остановился перед алтарем. Лики смотрели на него строго и внимательно. Он закрыл глаза и прошептал незнакомые слова: «Господи, спаси и помилуй нас».

Дома навстречу выбежала кошка, ткнулась в ноги, обняла хвостом.

— Привет! — Ваня погладил ее по спине. — А где хозяйка, на работе?

— Мяу, — ответила кошка. — Будто сам не знаешь.

Он разделся, прошел в комнату, снял со стены гитару. Эту песню он слышал от одного офицера в училище. Тогда он записал слова, но с тех пор пел ее только раз — своему брату. И вот теперь она неожиданно напомнила о себе.

Остывает в горах грязно-серая осень,

И грозится снегами седой горизонт.

Мы уже ни наград, ни признанья не просим,

Мы уже нахлебались заморских щедрот.

Кошка запрыгнула на диван и свернулась клубочком — слушала.

Мы уже отболели холерою страха,

Мы уже не считаем контузий и ран.

На изъеденных потом солдатских рубахах

Ставит бурые метки страна мусульман.

Суровая правда афганской войны отзывалась в нем, молодом офицере, только что прикоснувшимся к войне чеченской.

Здесь сердцами встречая свинцовую вьюгу,

Мы узнали почем и вода, и слеза.

Протяни мне, собрат, уцелевшую руку —

Мы открыто посмотрим друг другу в глаза[45].

Щелкнул замок входной двери. Ваня отбросил гитару и рванул в прихожую, чуть не споткнувшись о проскочившую вперед кошку. Маша, раскрасневшаяся от мороза, смотрела на него сияющими глазами. Он подхватил жену и закружил по тесной прихожей.

— Ой, стой, лампу разобьешь! — рассмеялась она. — У меня же сумки!

Он бережно опустил ее на пол.

— Давно приехал?

— Только что.

— А я как знала — щей тебе наварила. Вон как осунулся. Что — не кормили вас там?

— Да нет, просто сказали вес скинуть, чтобы самолет смог взлететь. Вот и бегали всю неделю — скидывали.

Маша звонко расхохоталась.

— Ну теперь-то поесть можно? Надеюсь, сегодня никуда лететь не придется?

— Сегодня можно. И даже нужно. Сегодня я с тобой.

В ОСАДЕ

— Алло! Ваня, ты? — далекий голос в трубке дрожал и прерывался.

— Генка! Наконец-то! Ты куда пропал? Я вернулся — тебя нет. И родители не в курсе.

— На югах отдыхаю. Новые Атаги, знаешь?

— Едрить твою двадцать, все-таки угодил ты в Чечню! А говорил — не пошлют.

— Кто же знал? Мне вообще сказали: «Полетишь, дескать, взвод свой гранатометный примешь — и обратно». Я уши и развесил, улетел налегке, даже щетку зубную не взял. Высаживаемся из вертушки — и сразу: «Занять позиции, выставить охранение», — всё как учили. Сколько еще нам тут сидеть — неизвестно. Хорошо, связисты дали позвонить.

— Ген, я тебя прошу, береги себя. Там настоящая война. Я был в Первомайском: ребят кидают в бой как пушечное мясо. Ну мы еще туда-сюда, элитное подразделение, нас, может, и поберегут. А тебе на фига это надо?

— Нет уж, не для того я учился, чтобы вот так взять и сбежать. Ты же сам меня отговорил, когда я училище хотел бросить. А теперь на попятную? Офицер я в конце концов или кто? А потом войне скоро конец, слышал? Указ подписан, войска будут выводить.

— Ты веришь, что война по указу закончится?

— Вань, прости, тут связисты нервничают, какое-то начальство приехало на ночь глядя. Маше привет передавай, родителям скажи, все в порядке. Давай, до связи.

В трубке булькнуло, связь прервалась.

— Это Генка звонил? — в прихожую выглянула Маша.

— Генка. Привет тебе передает.

— Где он сейчас?

— На югах загорает. С ребятами, в палатке. Романтика!

— А кстати, когда у тебя отпуск? Ты уже год со своей работы не вылезаешь. Может, отпустят тебя? Хоть на две недельки, в августе, а? Мы бы тоже на юг полетели…

Девятого августа он летел на юг. Только не с женой. И совсем не в отпуск.

* * *

Вывод войск, о котором упомянул Геннадий Лозовой в разговоре с братом, был объявлен неспроста. Еще весной, несмотря на определенные успехи федеральных сил[46], война стала принимать затяжной характер. На носу были президентские выборы, и команда Ельцина понимала, что без решения чеченского вопроса трудно надеяться на успех. Российская сторона в очередной раз предложила сепаратистам переговоры, и в конце мая в Москве президент Борис Ельцин и глава делегации ЧРИ Зелимхан Яндарбиев[47] подписали договор о перемирии с 1 июля 1996 года и обмене пленными. Ельцин тут же отправился в Чечню, где поздравил российских военных с победой над «мятежным дудаевским режимом» и объявил о сокращении срока службы участников боевых действий в Чечне с двух до полутора лет. Через две недели в Назрани в ходе очередного раунда переговоров было достигнуто соглашение о выводе основного контингента российских военных с территории Чечни, разоружении отрядов сепаратистов и проведении свободных демократических выборов. Но по факту эти договоренности нарушали обе стороны.

Однако 16 июня одержать победу на президентских выборах в России не удалось ни одному из кандидатов. Во второй тур, который был назначен на 3 июля, вышли Борис Ельцин и лидер коммунистов Геннадий Зюганов. Занявший третье место Александр Лебедь[48] на следующий же день был назначен секретарем Совета Безопасности РФ и призвал своих сторонников поддержать действующего президента.

Двадцать пятого июня Борис Ельцин подписал указ № 985 «О выводе сил и средств, входящих в состав Временных объединенных сил, выполняющих задачи по разоружению всех незаконных вооруженных формирований на территории Чеченской Республики», согласно которому к 1 сентября 1996 года планировалось завершить вывод большей части федеральных войск из Чечни. Но уже в начале июля, после переизбрания Ельцина на пост президента, российские войска возобновили масштабные боевые действия. Вскоре глава Чеченской Республики[49] Доку Завгаев[50] заявил о своем полном контроле над территорией Чечни.

Вместе с тем в Управление ФСБ в Грозном начали поступать сигналы о готовящемся нападении на город отрядов Масхадова[51]. Однако наверху их сочли лишь попыткой отвлечь главные силы от действий в южных районах Чечни. Это была роковая ошибка — такая же, как год назад в Буденновске. Тогда руководство тоже проигнорировало тревожные сообщения о планах сепаратистов.

А тем временем в пригороды Грозного под видом мирных жителей каждый день просачивались группы масхадовцев. И 6 августа около 5 часов утра в город вошли хорошо вооруженные отряды численностью более тысячи человек. По странному совпадению в то же утро были сняты с блокпостов и выведены из Грозного для проведения операций в селе Алхан-Юрт более полутора тысяч военнослужащих внутренних войск и сотрудников МВД, в том числе подчинявшийся завгаевскому правительству полк чеченской милиции. К тому же накануне в город доставили несколько вагонов с оружием и боеприпасами, которые вскоре захватили боевики.

Отряды масхадовцев продвигались к центру Грозного, блокируя части российских войск, административные здания, МВД, УФСБ. Перестрелки шли по всему городу. К 9 августа чеченцы контролировали основные улицы и перекрестки столицы, полностью блокировав федеральные силы. Особенно жаркие бои разгорелись на территории, прилегающей к комплексу зданий, куда входили Дом правительства Чеченской Республики и Управление ФСБ с общежитием и гостиницей для сотрудников.

Бойцы «Вымпела», которые находились в общежитии, вступили в схватку с превосходящими силами противника. Разведка у масхадовцев была поставлена хорошо — они прекрасно знали, кто находится в здании, и действовали на уничтожение. Вместе с «вымпелами» приняли бой и те, кто впервые оказался на переднем крае — водители, кадровики, оперативники. В первые же дни оборонявшиеся потеряли полтора десятка человек, включая командира. Небольшой группе удалось прорваться в здание УФСБ, которое было значительно лучше укреплено. Но среди его защитников также было немало тех, кто еще не нюхал пороху, а запасы продовольствия и боеприпасов не позволяли рассчитывать на длительную оборону. По окнам работали снайперы, то и дело прилетали гранаты из подствольника, а то и из «Мухи»[52], рвались мины. На подмогу осажденным из Ханкалы выдвинулась колонна 205-й бригады. А из Москвы вызвали «Альфу».

* * *

Город был во власти боевиков. Два десятка «альфовцев» в сопровождении разведчиков на броне двигались к центру Грозного. Каждый тащил тяжеленный рюкзак — в нем питание, вода, смена белья, боеприпасы. Боеприпасов на войне много не бывает: лучше остаться без еды, чем без патронов. Магазинами и гранатами был набит и «лифчик» — разгрузочный жилет. Под ним — броник, надетый на футболку. Сзади привычно болталась «Муха». Пулеметчикам приходилось тяжелее других: десятикилограммовый ПКМ[53] с пристегнутой коробкой давил на плечо, да и тысяча патронов — двадцать с лишним килограммов, хоть и разделенные на двоих — давали о себе знать. По дороге группа наткнулась на брошенный КамАЗ с оружием и продовольствием. Это был царский подарок — в колонну включили и его.

Подходы к зданию УФСБ простреливались. Прямо посередине улицы ничком лежал вздувшийся труп в рваном камуфляже, вокруг его головы на асфальте запеклась бурая корка. Еще два тела виднелись поодаль. Отсюда нельзя было разобрать, свои это или чужие.

Предстоял решающий бросок через улицу. Стояла пугающая тишина.

— Макаров, Лозовой, — полковник Резников подозвал снайперов. — Сейчас улицу закидаем дымами, вы рысью — в здание, занимаете точки, будете нас прикрывать. О готовности долóжите. Вопросы? — Он выдержал паузу. — Ну, с богом!

Дым растекся по улице, скрыв соседние постройки, но как только они миновали крыльцо, вдогонку им защелкали пули. В ответ откуда-то сверху послышались выстрелы. «Молодцы ребята, прикрывают», — с благодарностью подумал Ваня.

Их встретил старший лейтенант из «Вымпела». Издали его можно было принять за чеченца — черная борода, грязная повязка на голове, стоптанные кеды. Но голубые глаза, тельняшка, татуировка с парашютом на плече и рязанский говорок с матершинкой сразу выдавали своего.

— Под духов маскируетесь? — подмигнул Ваня, кивнув на бороду. — Так и перепутать недолго.

— Тут не только борода — чуть крылья не выросли, когда супостаты по нам в общаге из РПГ[54] шмаляли. Деваться-то некуда было. Наша-то группа ушла, а там еще ребята остались. Тут, конечно, здание крепкое, но не будешь же кирпичами с крыши кидаться.

— Что, совсем патронов нет?

— На день еще хватило бы, а дальше — «Аллах акбар!». Вы-то привезли чего?

— КамАЗ во двор загнать надо. Там и жратва, и патронов навалом.

— Давайте, ребята, на этажи. Въезд мы прикроем — там наши с пулеметом.

В огромном здании было прохладно. Сквозь разбитые окна на широкую лестницу падали солнечные лучи, высвечивая россыпи гильз. Ваня чуть не поскользнулся на этих гильзах. Он выбрал позицию на третьем этаже в глубине комнаты. Отсюда просматривалось здание напротив, зияющее пустыми окнами, сквозь которые были видны обрушившиеся перекрытия. Но он уже знал, что даже если на этаже нет пола, это не значит, что там не может прятаться снайпер. Боевики залезали на этажи и крыши разрушенных домов и спускались по веревкам, ходили по карнизам, оставшимся от разбитых перекрытий, стреляли через пробоины от снарядов.

Ваня внимательно осматривал здание. Снайперская дуэль начинается гораздо раньше, чем звучат выстрелы. Выстрел хорош тогда, когда он ставит финальную точку в противостоянии. Но промах или выстрел по ложной цели — ошибка, которая может стоить жизни. Поэтому, с одной стороны, снайпер старается, чтобы его не заметили, в идеале — даже после своего выстрела, а с другой — пытается сделать так, чтобы противник выдал себя: сооружает ложные позиции, оставляет бликующую оптику, работает с напарником, который вызывает огонь противника на себя.

Под прикрытием снайперов группа без потерь добежала до здания. Подбили лишь КамАЗ, который все-таки удалось завести в ворота.

С приходом подкрепления защитники УФСБ воспрянули духом: боеприпасов и продовольствия теперь хватит на месяц, а людей достаточно для защиты всего периметра. Через пару дней подошли бойцы краснодарской «Альфы» — еще четырнадцать человек. Теперь можно было организовать посменное дежурство на точках, немного отдохнуть.

Отдых на войне — понятие условное. Отдых — это когда ты не ведешь огонь, не высматриваешь цель и не прячешься от пуль, осыпающих тебя сверху кирпичной крошкой. Все остальное — когда ты набиваешь рожки или пулеметные ленты, вскрываешь банку с запалами и вкручиваешь их в гранаты, чистишь оружие и перематываешь на прикладе кровеостанавливающий жгут, перевязываешь раны себе или товарищу, сооружаешь носилки, цедишь мутную ржавую воду, которую таблетка пантоцида потом превратит в условно питьевую, — все это можно считать отдыхом.

В первый же вечер боевики предприняли огневой штурм. Михеев, дежуривший со своим пулеметом на бетонных блоках у входа, отвечал длинными очередями на вспышки выстрелов. Ствол быстро перегрелся. Вскоре на подмогу прибежали ребята и встали к соседним амбразурам. Когда перестрелка стихла, лент в коробках почти не осталось. Похоже, патроны кончились и у чеченцев. Подтащили новые цинки, в темноте наощупь собрали ленты и до полуночи набивали их, аккуратно укладывая в коробки.

Не давали расслабиться и чеченские снайперы. Они прятались за стенами, в глубине зданий, даже возводили убежища из кирпичей. Как-то напарник Лозового заметил снайперскую лежку за кирпичной кладкой.

— Делаем так, — сказал он Ивану. — Ты разбиваешь кладку, а я ловлю чеха.

Прием сработал. Вскоре наступило затишье. С чеченской стороны прибыл парламентер, молодой парень в стоптанных кедах и синем тренировочном костюме. Его провели к командиру.

— Больше не стреляем, — заявил чеченец. — Погибших будем забирать. Вы тоже своих забирайте.

Стояла жара, и похоронным командам предстояло немало работы.

— Выручи, командир, — продолжал с широкой улыбкой парламентер, — дай аккумуляторы к рации, а то мои совсем сели. Как разговаривать будем? А я тебе, если нужно, патронов отсыплю.

От такой наглости Резников аж подпрыгнул. «Нашел простачка, — подумал он. — Дуриком хочет модели наших раций узнать. И сколько у нас боеприпасов». А вслух ответил:

— Спасибо, патронов у нас достаточно. А вот аккумуляторов лишних нет. Захочешь говорить — приходи как сегодня.

На улице стояла жара. Трупный запах носился в воздухе.

— Это еще что, — махнул рукой Михеев, разогревая гречку с тушенкой на костре, который развели за бетонными блоками у входа. — Вот прошлым летом, когда мы в аэропорту жили, на первом этаже у нас был морг. Вот там смрад стоял страшный. Каждый день трупы наших ребят привозили.

— А ты много чехов убил? — спросил Ваня.

— Пулеметчик не снайпер, ему считать трудно.

— А я как представлю, что в живого человека стрелять придется, так что-то во мне переворачивается. Вот по мишени я тысячу раз стрелял, все знаю, все понимаю, а в живого человека — не приходилось.

— Здесь все через это прошли. Поначалу думаешь, что они просто заблудшие овечки: оружие у них отобрать, по одному месту надавать — и все дела. А потом мне ребята записали кассету с пытками наших солдат — чехи сами снимали, для своего удовольствия — а может, для отчета какого-нибудь. Посмотришь — сразу все сомнения пропадут.

— Дашь посмотреть?

— Не вопрос. Только сначала отсюда выбраться надо. Сколько дней уже сидим! Где там наша Красная Армия? Не видать еще?

— Мчится на помощь Красная Армия. Только бы нам, Михеич, ночь простоять да день продержаться, — с улыбкой перефразировал Ваня строки Аркадия Гайдара.

Бои в Грозном продолжались. Отдельные группы федеральных сил пытались вырваться из города. По рации передали, что боевики сожгли несколько бронемашин, колонну КамАЗов. Защитникам УФСБ поступила команда готовиться к эвакуации. Но что такое два КамАЗа против боевиков с пулеметами и РПГ? Да и места в них на всех не хватит.

— А те БТРы, что стоят снаружи, они на ходу? — задал вопрос Резников. — Надо проверить, в каком они состоянии, что с вооружением. Кто пойдет?

— Я ходовку могу посмотреть, — предложил немолодой офицер Алексей Железнов.

— А мне, товарищ полковник, разрешите вооружением заняться? — вызвался Лозовой. — Я и ПКТ[55], и КПВТ[56] хорошо знаю.

— Добро. Только жара — не жара, без защиты там не лазайте! Знаю я вас, раздолбаев.

Осмотр показал, что неисправны обе машины, но одну из них можно восстановить. По закону подлости как раз ту, что хорошо простреливалась из соседнего здания. По колесам боевики стрелять не могли: они находились под прикрытием бетонных блоков, зато корпус и башня были как на ладони.

В амбразурах по периметру ограждения дежурили пулеметчики, прикрывали ребят и снайперы, но все равно вылезать из машин приходилось по десятку раз на дню, и не единожды, когда кто-то показывался из люка, по броне со звоном скакали пули.

На второй день Ваня уже не обращал на них внимания, помня старую солдатскую поговорку: «Если услышал пулю, значит, она не твоя». И, возясь с пулеметом в тесной башне, задорно напевал: «На поле танки грохота-али, солдаты шли в последний бой, а молодо-ого команди-ира несли с пробитой головой…»

— А вот мы всё прошлое лето в «бэтере» жили, — рассказывал за ужином чернобородый старлей. Там и спали, там и жрали, там и мылись. Только жратву готовили снаружи.

— Как же это вы там мылись? — недоверчиво спросил кто-то из штабных.

— Спиртом обтирались, вот как. Наш мехвод[57] — старший сержант, из-под Харькова, — запасливый был — страсть. Вечно по развалинам рыскал. Однажды чеченский кинжал притащил, в серебре, с каменьями. В другой раз — пистолет какой-то древний, кремневый. Мы хотели стрельнуть, он не дал: разорвет, говорит, где я второй такой достану? Прикинь, не о том думал, что башку ему может снести, коли разорвет, а что пистолет испортится! Повернутый он был на трофеях. Но воду, спирт, гречу тоже где-то доставал, пополнял запасы. Еще петух у нас был, цветастый такой. И кролик — тоже в нашей «коробочке»[58] жил, как-то сам прибился. Петуха мы потом сварили, а кролик так и жил. Мы его днем выпускали на травке погулять, он тут рядом и шарился, далеко не убегал. Бывало, как обстрел начинается или кто чужой идет — глядь: он прыжками — раз, два — в люк заскочит, в угол забьется, уши прижмет и дышит часто-часто. Мы его «боевым охранением» называли.

Офицер допил кипяток из консервной банки, взял автомат, поднялся.

— Пойду напарника на точке менять. Бывайте.

— Вань, сыграй нам еще чего-нибудь. Уж больно здорово у тебя получается, — попросил кто-то Лозового.

— Что сыграть-то?

— А то, что вчера играл. Этого, как его, — начальник финчасти скреб потную лысину, — вроде тарантула.

— «Скорпионс»?

— Во-во! Красивая вещь.

Ваня улыбнулся, сел поудобнее, вытянул губы — и в темной комнате посреди лежащего в руинах города полилась мелодия «Ветра перемен»[59].

* * *

Через три дня из двух машин собрали одну, которая могла передвигаться. Вечером составили план эвакуации.

— Уходим завтра днем. — Резников обвел глазами офицеров. Все внимательно слушали. — Так больше шансов застать их врасплох. Главное — скорость. Маршрут — вот, — он показал на карте. — Уходим на Ханкалу. Первыми идут два КамАЗа, замыкает БТР. Списки по машинам сейчас составим. Сидеть придется плотненько. Все вооружение берем с собой. Борта закроем бронежилетами. Второй БТР — уничтожить. Левков, это за тобой. Вопросы есть?

— Дайте мне Лозового в помощь, — попросил Алексей Железнов. — А то на «бэтере» усилитель руля не работает, один я руль не сверну.

— Добро. И учтите: помощи ждать неоткуда. Если кого-то подобьют на маршруте, встаем и занимаем круговую оборону. Оружия у нас много, будем биться до последнего.

План сработал: момент эвакуации чехи проспали, колонна вырвалась из здания ФСБ и понеслась по улицам. Летящие вдогонку пули щелкали по броне, но все боялись очереди из ДШК[60] или выстрела из гранатомета: против них БТР был беззащитен. Руль Ваня и Алексей крутили вдвоем, обливаясь пóтом, в коробке включались только первая и третья передачи, но сквозь грохот мотора, подбадривая бойцов, пробивался чистый и задушевный Ванин голос: «…и молода-ая не узна-ает, какой у парня был конец!»

В Ханкале на них смотрели, как на привидения. Они и выглядели такими — немытые, небритые, закопченные, с сумасшедшими от радости глазами. Два колеса у БТРа оказались пробиты, под днищем расплылось масляное пятно. Тент КамАЗа тоже был в отверстиях от пуль — людей в кузове спасли бронежилеты.

Там они узнали, что в Хасавюрте новый секретарь Совбеза РФ Александр Лебедь и начштаба ВС ЧРИ Аслан Масхадов подписали соглашение, по которому российские войска должны были покинуть независимую Чечню. Политическое решение откладывалось на пять лет — до конца 2001 года. Много позже следующих президентских выборов.

УДАРЫ СУДЬБЫ

Первым, кого Михеев в понедельник встретил у проходной их базы в Москве, был Антон. Его светлые волосы горели на солнце, глаза сияли от счастья.

— Здорово, Антон, ты каким ветром? — спросил Михеев. — Неужто к нам перевелся?

— Здорово, Саш. Представляешь, перевелся. Сам не верил. Сегодня первый день. Ты Резникова знаешь? Мне к нему сказали зайти.

— Мировой мужик. Начальник нашего отдела. Бывает резкий, но по делу. Тебя, значит, к нам?

— Пока не знаю. Мне сказали, вы в командировке были. Где, если не секрет?

— Где все сейчас бывают, сам знаешь. Извини, Антон, у нас друг от друга, конечно, секретов нет. Но там такая жопа была, даже рассказывать неохота. И, главное, все без толку. Грозный сдали, Чечню сдали. Два года почти воевали, сколько ребят положили — ради чего?

— Нам дадут пенсию и дешевые золотые часы… — пробормотал Антон.

— В смысле? — не понял Михеев.

— Это из фильма. Там два друга, тоже из антитеррора, о своей работе рассуждают. Мы с Серегой часто смотрели. Пристала эта фраза.

— Кстати, где твой друг? Вроде он тоже в «Альфу» хотел?

— Он сейчас в школе КГБ, в Новосибирске. Скоро закончит — и сюда. — Он радостно улыбнулся. — А есть тут кто еще из МВОКУ?

— Да есть народ. Вот Лозовой Ваня недавно пришел. Ты его должен помнить: знаменосец наш, со второго курса.

— Высокий такой, веселый? Он еще стенгазету в училище рисовал, да? И пел здорово. Помню хорошо. Надо же, и он тут!

— Да, снайпер. Хороший парень, надежный. И, главное, легкий. Как начнет байки травить, все покатываются. Хотя, бывает, ситуация такая, что не до смеха. А с ним как-то отвлекаешься. Ну пойдем — время.

* * *

— Сережка! — Света бросилась мужу на шею. — Как я по тебе соскучилась!

Через несколько секунд она разжала руки, опустилась на пол, отступила на шаг.

— А ты изменился.

— В каком смысле?

— Сама не пойму. Какой-то другой стал. Как будто повзрослел.

— Зато ты совсем не изменилась. Ну не томи, показывай Наташку. Вот уж если кто изменился, так это она!

— Да, пора ее будить.

Увидев перед собой смутно знакомого дядю, ребенок поначалу захныкал, но пуговицы и погоны привлекли его внимание, и вскоре Наташка, пуская слюни от удовольствия, прыгала у отца на руках, на разные лады повторяя новое для нее слово «апа».

— Знаешь, как у нас Наташку прозвали? Дочь полка.

— Почетно.

— Я же полдня на работе, вот она по соседям и кочевала. Ну и Антон помогал. Полки вот повесил, краны чинил, в Москву нас с Наташкой возил. В зоопарк.

— Опак! — с восторгом выпалила Наташка. — Там свон! Ба-айшой!

Она вытаращила глаза и развела руки, показывая всю необъятность диковинного животного.

Через пять минут, вдоволь насладившись пуговицами и портупеей, она слезла на пол и пошла показывать папе свои игрушки — куклы, кроватку и своих любимых неутомимых курочек, подарок Антона.

— Смотри-ка, и правда ходит уже, — обрадовался Сергей.

— Всего два месяца как пошла. Раньше стояла-стояла, качалась-качалась, потом — бах на пол! И, главное, смеется. Вот характер!

— Котенок, мне кажется или она немного хромает?

— Да что ты! Просто ножки так осторожно ставит.

— А ты показывала ее врачу?

— Да, месяца три назад. В нашей поликлинике. Он сказал, все нормально.

— Может, в Москву съездим, там покажем?

— Давай, конечно! Да я и сама съезжу, на работе договорюсь. Только бы знать, куда. А как твоя служба? Пока здесь будешь?

— Не знаю. О переводе хлопотать надо. Может, опять в общаге придется кантоваться.

— Ничего, и в общаге жилось неплохо. Даже весело. А теперь у меня вон какая собеседница растет — не соскучишься! Тут на днях пришла я с работы уставшая, а она крутится на кухне под ногами, ужин разогреть не дает, все играть просит. Я ей и говорю: «Давай так: я сначала поем, а потом будем играть?» А она — представляешь! — и говорит, причем четко так: «Хавай!» Я смеялась до слез.

— Хавай! — подхватила Наташка уже знакомое слово, которое — она хорошо запомнила — так развеселило маму.

Теперь они смеялись уже втроем.

* * *

Шутова в части встретили шумно и радостно. Но тут же выяснилось, что пока Сергей учился в Новосибирске, начальника особого отдела, с которым он договаривался о своем переводе, самого перевели в другую часть. Делать было нечего: новому начальству он решил открыть все как на духу.

Грузный человек с залысинами слушал его молча, сверля колючим взглядом. А когда Шутов замолчал, бросил карандаш, которым постукивал по столу, и откинулся на спинку стула.

— Хитро же ты все обставил! В Москву захотелось? Думал, год отучился — и дело в шляпе? А вот никуда я тебя не отпущу, даже не думай. Будешь служить, где положено и как положено. Развели тут театр с конями. Мечтал он, понимаешь! Свободен.

Сергей шел по коридору, щеки его пылали. Его догнал знакомый оперативник, который год назад и посоветовал ему обратиться к тогдашнему руководителю Особого отдела.

— Ну что, ходил к начальству?

— Да лучше б не ходил!

— Что, облом?

— Полный. Буду теперь тут штаны протирать, бумажки заполнять. Лучше б уж комвзвода остался.

— Погоди, не пори горячку. Что-нибудь придумаем.

* * *

Сергей с порога почувствовал: что-то случилось. Никто не вышел его встречать, в квартире стояла тишина. Пальто жены висело на вешалке, сапожки стояли тут же. На зонте еще блестели капли дождя. Он осторожно позвал:

— Котенок, ты тут?

На кухне скрипнул стул. Послышался какой-то сдавленный звук.

Сергей скинул сапоги и распахнул дверь на кухню. Света сидела за столом, всхлипывая и размазывая слезы по щекам.

— Что случилось, котенок? Кто тебя обидел?

— Мы были у врача. Наташе нужна операция. Он так кричал на меня! Вы, говорит, что — с гор спустились? Ребенку полтора года, это уже не выправишь, раньше надо было заниматься. Я говорю, распорку эту мне давали, а я даже не знала, как привязывать, а потом еще тот врач, в поликлинике… — она снова заплакала.

— Так, успокойся, слезами делу не поможешь. Что за операция, он сказал? Сложная?

— Там какой-то кусочек нужно взять от другой кости и вставить туда. С пластиной. А потом эту пластину будут снимать. Он сказал, несколько месяцев в гипсе придется лежать. Ой, как же ей это перенести, она же уже ходит!

— А где она сейчас?

— Спать уложила. Умаялась она за день.

— Послушай, я этим займусь. С Антоном созвонюсь, он сейчас в Москве, ему проще узнать. Может, отпрошусь на той неделе, в клинику эту съездим. Хотя начальник мой вряд ли меня отпустит. Ах, черт! Ладно, что-нибудь придумаем. Раз нужна операция, значит, надо делать. Придется нам потерпеть. Прорвемся, котенок. Вместе — прорвемся.

* * *

Война в Чечне закончилась, а с ней прекратились и боевые командировки «Альфы». Ваня Лозовой пропадал на стрельбище, а Саша Михеев и Антон Богданов торчали в спортзале. Два отменных боксера сразу подружились и с удовольствием чистили друг другу физы. Приближался чемпионат по рукопашке среди офицеров Управления, и парни готовились к нему серьезно.

В назначенный день в спортзале яблоку негде было упасть. Шли финальные поединки.

Судья в ринге, наклонившись над поверженным бойцом, размеренно досчитал до десяти и взмахнул руками.

— Нокаут! — объявил он. — Победу одержал Михеев Александр, третий отдел.

Судья поднял Сашину руку в красной перчатке. Секунданты увели его соперника, который шатался как пьяный.

— На ринг вызываются…

— Давай, Дольф Лундгрен, я за тебя кулачки держу, — шепнул Богданову Михеев и подмигнул заплывшим глазом.

Антон танцевал вокруг противника, как Мухаммед Али[61], тонко чувствуя дистанцию. Из десятков ударов, которые выбрасывал его противник, до цели доходили единицы. К третьему раунду тот вымахался, руки опустились, ноги налились свинцом, и одного точного «почтальона»[62] от Антона оказалось достаточно.

— Нокаут, — выкрикнул арбитр под одобрительный рев толпы.

Этот чемпионат вошел в историю. Такого мордобоя среди своих еще не было. Третий отдел ликовал. Бойцы откупорили шампанское и вылили в кубок. Пили по кругу, начиная с начальника отдела. Шампанское мешалось с кровью из разбитых носов и посеченных бровей.

— Чегой-то Михеич у нас подозрительно целый, словно и не дрался, — заметил в раздевалке Антон.

— Да у него небось свиданка вечером, — бросил кто-то наугад, — вот физию и берег. А мне сегодня жена устроит головомойку.

Михеев обернулся, но промолчал. Сегодня вечером он и вправду шел на свидание — второе в своей жизни. С Катей он познакомился в Ленинке[63]; она готовилась к экзаменам в педагогическом, он изучал спортивную психофизиологию. Вместе пообедали в столовой на первом этаже, разговорились. Катя изучала химию и биологию и оказалась очень увлеченным человеком. Они обменялись телефонами, но увиделись лишь один раз, да и то мельком: свободного времени не было ни у того, ни у другого. И вот сегодня у Кати закончилась сессия, и они договорились встретиться.

Но целым лицо Михеича было весьма условно, и Катя, несмотря на вечернее время, сразу заметила следы недавнего сражения.

— Ты что, подрался? — спросила она.

— Тренировался. Я боксом занимаюсь.

— Ты говорил — тяжелой атлетикой.

— И ей тоже.

— Как же ты завтра на работу пойдешь?

— А у нас там все ребята спортивные, они поймут.

— А что, женщин у вас там нет? Ты вроде говорил, в институте работаешь?

— Ну да… У нас там такой отдел — мужской.

— Да? И чем вы там занимаетесь?

— Секрет. Правда.

Он глядел на нее с улыбкой, но глаза оставались серьезными.

— Да ладно! — Катя рассмеялась. — Прям никто ничего не знает? Даже домашние? По-моему, сейчас такого уже нет. И как жена может не знать, чем занимается ее муж? Если он ей не доверяет, то нечего и жениться было, а если доверяет… Слушай, а ты не сочиняешь? — она хитро прищурилась. Потом махнула рукой: — Да нет, конечно. А я вот никогда не видела, как боксируют, — только по телевизору. Может, пригласишь меня как-нибудь на свой — как это там называется — матч, поединок?

— Бой.

— Ну вот, на бой. Ты где-то же выступаешь?

«Да, — подумал Михеев, — видела бы ты наше сегодняшнее «выступление». Кровь с ринга полчаса отмывали».

Они еще долго бродили по улицам, а потом любовались с Воробьевых гор панорамой ночной Москвы. И только проводив Катю и вернувшись домой, Михеев почувствовал, как тяжело досталась ему одержанная на ринге победа.

* * *

На следующий день с растяжениями и переломами слегла половина участников; разбитые носы и зашитые раны не в счет: ради такой мелочи брать больничный никому бы и в голову не пришло. Однако начальство сделало выводы — таких масштабных мероприятий решили больше не проводить. Но одни уже жаждали взять реванш, а другие, поймав кураж, хотели продолжения.

— Слушай, Михеич, — подошел к нему через неделю Богданов, — я завтра еду в КИТЭК[64]. Хочешь со мной?

— Давай!

В зале остервенело тягали железо. Блин, второй, пятый, выпад, выпад, выпад — все для сокрушительного удара. Размявшись, Михеев вошел в ринг, но едва начался поединок, как спину словно прожгло горячим прутом, ноги подломились. Он опустился на колено, тяжело дыша.

— Поврежден диск, придется оперировать, — сказал врач, рассматривая рентгеновский снимок. — Да и вообще позвоночник у вас на пределе. Штангой занимаетесь?

— Да. Занимался. И рукопашкой тоже.

— О спорте придется забыть. По крайней мере, с прежними нагрузками.

— На сколько времени?

— Навсегда. Что вы на меня так смотрите? С позвоночником шутки плохие. Вы же не хотите, чтобы у вас ноги отнялись? У нас такие лежат, любители прыжков без парашюта. Вон вчера одного привезли: с обрыва в пруд нырнул — и готово.

Михеев смотрел, как врач быстро заполняет какие-то бланки, и старался собраться с мыслями. В голове была пустота. «Вот и всё», — повторял он про себя. Прощай, отдел. Прощай, служба в «Альфе». С такими травмами ему там не место, это без вариантов. Голова гудела как колокол. Он с размаху ударил кулаком по кушетке. Вернее, попытался ударить. Стоило ему замахнуться, как перед глазами вспыхнул зеленый огонь. Он задохнулся от боли. Врач обернулся, удивленно посмотрел на него, потом поднялся и направился к двери.

— Сидите-сидите, сейчас скажу сестре — она сделает укол. Потом вас отвезут в палату.

* * *

— Михеич, Саша, ты меня слышишь?

— Какой там, он еще в отключке. Гляди: глаза закатил.

— Я тоже, говорят, после наркоза часа два отходил. Проснулся как с бодуна.

— Вот черт, мне уже бежать надо.

Голоса доносились до него как сквозь вату, не трогая сознание. Как на ринге после тяжелого нокаута. «Неужели я пропустил удар? — подумал он. — Да, похоже на то. Продул бой». Но что это за бой и с кем, вспомнить уже не было сил. Перед ним вдруг всплыло встревоженное лицо Антона.

— Антоха! — прошептал Михеев.

— Во, просыпается, — послышался незнакомый голос.

Михеев открыл глаза. Вместо Антона на него пристально смотрел начальник отдела. Он сразу все вспомнил.

— Здорóво! — произнес Резников. — Ты как?

— В порядке, товарищ полковник. Операция закончилась, да?

— Да. Все прошло хорошо. Лежи как лежишь. Поправляйся. Я на следующей неделе к тебе загляну, тогда и поговорим. Ну, бывай, чемпион.

Михеев всматривался в лицо командира, пытаясь угадать свою судьбу. Впрочем, он догадывался, что его ждет. Он видел тех, кто заходил в подразделение, которое когда-то было их домом, а теперь стало такой же потерянной частью их самих, как оторванная снарядом нога или рука. В лучшем случае его переведут в другое Управление, на работу с документами, которые можно перекладывать, не вставая со стула. Даже одной рукой. Даже двумя пальцами. Там на него — инвалида в расцвете сил — будут смотреть с жалостью, а боевые товарищи при встрече постараются отвести взгляд, словно стыдясь, что сами они здоровы. Нет уж, лучше перевестись куда-нибудь подальше. Куда? Думай, чемпион хренов. Но — удивительное дело — в словах командира он не почувствовал ни следа иронии или укора, и та теплота, с которой Резников попрощался с ним, зародила в нем смутную надежду. Это чувство тревожило его и не давало уснуть.

* * *

— Саша!

Михеев не сразу понял, что этот тихий взволнованный голос обращен к нему. Он еще находился в полудреме после очередного укола.

— Просыпайся, спортсмен! К тебе пришли, — раздался мужской голос с соседней койки.

Михеев открыл глаза — и не поверил им. Перед ним стояла Катя.

Нет, этого просто не могло быть. Как она сумела его отыскать? Немыслимо! Но все же она была тут, перед ним, бледная, осунувшаяся.

— Как ты? — она нерешительно переступила с ноги на ногу.

— Нормально, — ответил он вдруг охрипшим голосом. — Как ты меня нашла?

— Нашла вот, — она опустила глаза. — Главное, что нашла. Теперь хорошо. Да, — она посмотрела на него и слабо улыбнулась, — теперь все будет хорошо.

Катя приходила каждый день. Ее уже считали своей и медсестры, и даже врачи — она как-то сумела найти с ними общий язык. В палате Михееву откровенно завидовали и по-доброму подкалывали:

— С такой женой можешь хоть Тайсона на бой вызывать — вы́ходит.

Михеев смущался и по большей части отмалчивался. С Катей он предпочитал общаться в холле, подальше от посторонних глаз и ушей. Разговоры с ней отвлекали от гнетущих мыслей о том, что ждет его впереди. Она уже догадывалась, где он работает, и больше не расспрашивала о том, о чем он не хотел говорить. Михеев же в свою очередь все-таки допытался у нее, каким образом она его разыскала.

— Ты накануне сказал, что вечером не сможешь, что едешь в какой-то КИТЭК — такое странное слово, я почему-то его сразу запомнила, как будто китенка укоротили, — а вечером обещал позвонить, помнишь? Я пыталась до тебя дозвониться — никто трубку не берет. На следующий день я узнала, где тот КИТЭК, поехала туда, а мне говорят: да, вчера увезли на скорой. Позвонила в больницы — там сказали, что тебе перевели в госпиталь. Ну вот…

— Как же ты звонила? Ты же фамилии моей не знала…

— Знала. Когда в библиотеке книги выдавали, я запомнила…

Михеев с удивлением посмотрел на нее.

— Вообще-то сообщать информацию посторонним они не имеют права.

— Они спросили: «Вы кто ему будете?»

— А ты?

— А я сказала «жена». Как-то само вылетело. Подсознательно. Ведь скажи «знакомая» — мне от ворот поворот. А здесь у вас я ничего не выдумывала, но меня все равно пускают. Люди здесь хорошие работают.

Ночью Михеев долго не мог заснуть. И дело было вовсе не в том, что накануне ему отменили обезболивающее, и не в богатырском храпе соседа у окна. Он думал о Кате. В ней не было ничего из того, что вначале кажется лишь шероховатостью характера, мелочью, но со временем начинает раздражать все больше и больше, как вросший ноготь, и в конце концов становится невыносимым. Прежде всего, в ней не было фальши — ни в одном слове, ни в одном жесте, и это уже выделяло ее из многих его знакомых. С ней было легко, и — с удивлением отмечал Михеев — за эти дни он по-настоящему привязался к ней. Как-то незаметно она стала частью его жизни, частью его самого.

* * *

— Ну, вот ты и на ногах. Садись, поговорим.

Резников оседлал табурет. Михеев, в тренировочном костюме, опустился на кровать.

— На ногах, да что толку! Все равно меня обратно не возьмут, я же понимаю.

— Конечно, если вернешься в пулеметчики, то нескоро. Если вообще вернешься. Знаю, как это тяжело — ждать в неизвестности. Поэтому у меня к тебе другое предложение. Пойдешь в снайпера? Они всю дорогу лежат — для тебя сейчас самое то, — то ли в шутку, то ли всерьез заключил Резников.

— Мне — в снайпера? Пулеметчик я еще туда-сюда, с моей бицухой я могу, как Шварценеггер, с двух рук очередями жарить, как со станка. А из автомата результат у меня средненький. Спасибо, конечно, Виктор Николаевич, я понимаю, что это единственный способ меня в отделе оставить, но не потяну я. Мне самому стыдно будет ребятам в глаза смотреть.

— Послушай, я говорил с Геоевым. Он инструктор от бога, сам знаешь. И он тебя берет. Подумай, время у тебя есть.

На следующий день пришли Антон и Ваня.

— Михеич, ты как? Скоро выпишут?

— Всё, ребята, больше я не боевик.

— Что?! — Антон аж подпрыгнул. — Ты ж вон бегаешь уже!

Ваня, казалось, впервые не знал, что сказать. Он растерянно переводил взгляд с одного на другого.

— Подождите, — наконец произнес он. — А может, тебе пока водителем пойти?

— Вчера был Резников. Предложил в снайпера.

— Ну конечно! — радостно воскликнул Ваня. — Как я раньше не сообразил! И Геоев тебя ценит.

— Вань, не в обиду будет сказано, но я люблю силовой контакт. Движение, натиск. Рукопашку. Меня от этого прет, понимаешь. А как часами лежать в обнимку с винтовкой? Не представляю.

— Саш, — Ванино лицо осветила улыбка. — Ты не представляешь, как это клево, когда ты исчезаешь, сливаешься с пейзажем, лежишь под дождем или солнцем пятнадцать часов ради одного выстрела — и попадаешь точно в цель. Это то же самое, о чем ты говоришь, только еще круче. Это целый мир.

Через две недели Михеев приступил к занятиям.

ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ

— Так, парни, с сегодняшнего дня наша жизнь меняется.

Геоев, улыбаясь в усы, держал в руках незнакомую винтовку.

— Кто-нибудь из вас знает, что это за оружие?

Винтовка и впрямь была необычная: длинный ствол с продольным оребрением («Как на старом ПК[65]», — подумал Михеев); складные сошки — тоже как у пулемета; плоская, угловатая, словно выпиленная из доски, ложа; приклад, переходящий в пистолетную рукоять; массивный резиновый затыльник; незнакомая оптика на планке Пикатинни[66].

— Это английская винтовка Arctic Warfare, по-русски «Арктическая война». Почему она так называется — есть идеи?

— Мороза не боится?

— Предположим. А что это значит — не боится? — хитро прищурился Геоев. — АКМ вот тоже ни жары, ни мороза не боится.

— Потрогать-то ее можно? — спросил кто-то из офицеров.

— Нужно, — ответил Геоев. — А секрет ее вот в чем. Из чего сделана ложа всех наших винтовок? Из дерева. А дерево дышит: набирает влагу, отдает, удлиняется, укорачивается, изгибается. Поменялась температура, влажность — меняется дерево. Значит, воздействует на ствольную коробку, на ствол. А это влияет на точность выстрела. Эту винтовку по заказу британского правительства создал Малкольм Купер[67], олимпийский чемпион и чемпион мира по пулевой стрельбе. Ее основа — алюминиевое шасси и композитная ложа. Все остальное — лучших специализированных фирм. Стволы — из Новой Зеландии, спусковой механизм — немецкий. Получается идеальное всепогодное оружие снайпера. Кстати, к ней есть сменные стволы под разный калибр, а уж про оптику вообще отдельный разговор. Когда-то я мечтал о таких винтовках. Теперь мы их закупили. Сегодня будем изучать матчасть, завтра выезжаем на стрельбище.

Если Геоев чем-то загорался, он зажигал всех. И всегда докапывался до сути, открывая новые грани казалось бы известных вещей. Чем больше узнавал Михеев своего нового наставника, тем большим уважением к нему проникался. У них было много общего: страсть ко всему новому и необычному, перфекционизм, внимание к мелочам. На занятиях Геоев обращался с винтовкой с такой нежностью, что Михеев невольно улыбался.

На стрельбище опасения Александра подтвердились. Супервинтовка в его руках била куда бог пошлет.

Геоев обходил мишени.

— Девять на час[68], девять на восемь, десять — блестяще! Ну что, мужики, вы поняли, что держите в руках идеальное оружие? Шесть на два… — он оглянулся: шестерка была у Михеева.

Стреляли до темноты. Возвращались поздно.

— Ну как ощущения? — спросил Геоев в автобусе на обратном пути.

— Поначалу непривычно, Михаил Леванович. А потом — кайф: и спуск отличный, и в плечо не так отдает, и перезаряжать удобно, все под рукой.

На следующий день в отделе Михеев столкнулся с Богдановым.

— Саш, ну как?

— Слушай, они реально монстры. Я как пацан среди них. Мне надо учиться стрелять.

— Есть план?

— Буду тренироваться.

Неделю Михеев чуть ли не ночевал на полигоне, но результаты не радовали. Геоев уехал в командировку, а Ваня как мог успокаивал друга.

— Ну что ты заводишься? За неделю никто с шестерки на десятку не прыгнет. Тут надо с винтовкой сжиться. Чтоб ты ей доверял. Тогда и она тебе доверять будет. Как жена.

— Ты все шутишь, Ваня. А я не пойму: что я не так делаю, почему ты подряд в десятку кладешь, а у меня горох по полю? Что из твоей, что из моей — один хрен.

— Да я и сам не знаю, Саш. Как-то так получается…

К ним подошел Резников.

— Ну что, кикиморы болотные, секретами делитесь?

— Да вот, Виктор Николаевич, стабильности у меня никакой. Что делать, не знаю. Все ребята тут на голову выше меня.

— Да, вырастил Леваныч профессионалов. У него школа. Со временем он и тебя подтянет, не сомневайся.

— Может и так, только когда это еще будет. А я готов ночами заниматься, с винтовкой этой спать, только чтобы перед ребятами — да и перед собой — не позориться.

— Слушай, сходи-ка ты в ЦСКА. Там тренеры хорошие работают, поговори с ними. Они много чего подсказать могут.

* * *

Следующим вечером в тире ЦСКА Михеев беседовал с тренером олимпийской сборной России.

— Здравствуйте, я Юлия. А вы Александр, снайпер «Альфы», правильно?

— Я в снайперах недавно. Раньше из винтовки вообще не стрелял.

— А из чего стреляли?

— В Первую чеченскую был пулеметчиком.

— Да, это нам с вами не очень поможет, — улыбнулась тренер. — Берите винтовку, пойдемте.

Она показала Михееву классическую стойку, с упором в бедро. Михеев старался повторить, но у него не получалось; тело не слушалось, и он не мог понять почему. С детства он занимался спортом, и все упражнения давались ему легко. А теперь он будто заново учиться ходить. Он опустил винтовку.

— Не получается. Какая-то неустойчивая поза. Всё не на месте. Как из такого положения стрелять?

— У вас узкие бедра — мужская особенность. Женщине проще: бедра шире, идеальны для упора в стрельбе. Будем работать. Но главное — не пытайтесь пересилить себя, не зажимайте мышцы. Зажим мешает точному выстрелу.

* * *

— Девять на девять, десятка, девять на шесть, десять…

Геоев обходил мишени снайперов. Последняя была Михеева.

— Десять, отлично!

В перерыве он подошел к Михееву, присел рядом.

— Ты здорово продвинулся, молодец. Мне говорили, ты в ЦСКА ездишь заниматься и на полигон в выходные приезжал, — уважаю. Вот и результат. Но смотри: сейчас мы на стрельбище, в спокойной обстановке, постреливаем по бумажкам. Снайперу приходится стрелять в террориста, который прикрывается заложником. Тебе надо забрать одну жизнь, а другую сохранить. И ошибиться нельзя. Ответственность за выстрел — огромная. У тебя уже есть умение, но мало навыка. И совсем нет опыта стресса. Ты даже сейчас слишком напряжен. Смотри: когда ты был боевиком, что происходило? Ты начинал двигаться и — хоп! — при первых движениях ты успокаивался. Мы так устроены. Чистая физиология. Движение гасит эмоции. Когда ты снайпер, у тебя нет шанса задавить эмоции движением. Ты лежишь час, три, десять… И вот проходит команда «Внимание!» — через секунды ты должен сделать выстрел, ты в той же пульсовой зоне, что и штурмовик. Но если у него движение сразу гасит стресс, то у тебя — нет. Вот этому тебе и нужно научиться — гасить стресс. Бери винтовку, пойдем на рубеж.

— Первый выстрел — по готовности, второй — по моей команде.

Михеев выстрелил, перезарядил, снова прицелился.

— Огонь!

Раздался выстрел.

— Смотри, — Геоев схватил Михеева за руку. — Ты зажал винтовку и продавил спуск. Это самая большая техническая ошибка. Пусть винтовка немного гуляет, это будет твой разброс, ты должен его знать. Но любой зажим — это срыв. Первый твой выстрел — в десятку, второй — в чисто поле. А если бы там, — Геоев показал на мишень, — был террорист? Ты все еще сильно напряжен. Поработай в этом направлении. Через месяц чемпионат в Мытищах, я тебя записал.

Михеев упорно тренировался. Ездил на стрельбище, отрабатывал стойку в комнате отдыха, даже дома, засыпая, прокручивал в голове моторику и ощущения на огневом рубеже. Он привык побеждать. Но в этот раз ему попался самый трудный противник — он сам.

На чемпионате в Мытищах Михеев занял призовое место. Геоев довольно поглаживал свои усы. Но Александр знал, что полностью взять нервы под контроль он не смог. И что эта борьба будет продолжаться еще долго.

* * *

Они сидели в кафе аэропорта Шереметьево-2 — четверо «альфовцев» в цивильных костюмах.

Когда Геоев объявил, что договорился с Малкольмом Купером о приезде, и назвал фамилии тех, кто летит в Англию вместе с ним, у Михеева отвисла челюсть. Не ослышался ли он? Неужели через два месяца он увидится со знаменитым британцем, создателем этой потрясающей винтовки? С легендой снайпинга, который на соревнованиях собрал, кажется, все золото мира? Прежде Александр никогда не был за границей и, заполняя многочисленные анкеты, волновался, как школьник на выпускных экзаменах.

И еще одно обстоятельство мучило его. Он не мог понять, почему Геоев выбрал его, Михеева, совсем еще новичка в профессии, и не включил в число приглашенных Лозового, одного из лучших снайперов Управления. Ваня наверняка расстроился, что его не взяли, хоть виду и не подавал. Как-то вечером, когда они остались одни, Михеев прямо спросил Геоева, почему тот не взял Лозового. И добавил, что считает его куда более достойным этой поездки, чем себя. Ответ командира его огорошил.

— Поверь мне, Саша, — сказал Геоев с неизгладимым осетинским акцентом, — тебе это намного нужнее, чем ему.

Итак, вещи были сданы в багаж, паспортный контроль пройден, и «альфовцы» коротали время до посадки за порцией ароматного кофе по цене полноценного обеда. Впрочем, других сидячих мест в этой зоне аэропорта все равно не было.

— Михал Леваныч, а как вы с Купером познакомились?

— Это было еще в моей молодости, на одном международном соревновании. В первый день шли тренировочные стрельбы. Все постреляли, стали расходиться. А Купер остался — что-то колдует, записывает. Тогда я его и заметил, но перед соревнованиями отвлекать не стал. Оказывается — это он мне потом уже рассказал — всю галерею из шестидесяти столов он мысленно поделил на три части, слева направо. Для каждой части отметил влияние ветра — приоритетного и отраженного — и собрал свою коробку патронов. На следующий день была жеребьевка, кому с какого стола стрелять. А у него расчеты уже готовы и патроны подобраны для любого варианта. До мишени — триста метров. Время пошло. Бах-бах-бах — двадцать выстрелов стоя. Бах-бах-бах — двадцать выстрелов с колена. Бах-бах-бах — на лежке. Все пули как рукой положил. И золото — его. В тот день мы с ним и познакомились. Оказался такой простой, очень общительный мужик. Мы с ним всю ночь проболтали, даже с моим хромым английским.

— Внимание! Пассажиры рейса авиакомпании «Аэрофлот»… — донеслось из динамика, — вылетающие по маршруту Москва — Лондон, приглашаются на посадку к выходу…

— Вот и наш борт. Пошли, ребята. Паспорта с билетами не забудьте.

* * *

— Какова цель вашего визита? — британский пограничник разглядывал паспорта четверых пассажиров рейса Москва — Лондон. Похоже, что-то в этих коротко стриженных крепких парнях ему не нравилось.

— Мы приехали по приглашению строительной компании, — с сильным акцентом ответил высокий человек с усами. — Вот здесь написано, — он просунул в окошко текст на фирменном бланке.

Пограничник пробежал глазами бумагу — и шлепнул штамп о прибытии.

— Молодец, Малкольм, проканало! — весело сказал Геоев, забирая паспорта.

Вещи едва уместились в багажнике арендованного «Ровера».

— Эй, поаккуратнее там с моим баулом, а то гостинцы не довезем, — сказал Геоев, залезая в машину. — Давай за руль, Саша.

— Черт, тут же руль справа! — растерянно произнес Михеев, распахнув дверь.

Он заглянул под руль и, убедившись, что педали в этой машине на привычных местах, устроился на сиденье и принялся изучать кнопки на передней панели. Геоев держал на коленях карту.

— Поехали, Саш. Ты, главное, держись левее.

Михеев крякнул и повернул ключ.

Но выехать из аэропорта оказалось непросто. Они дважды проехали круг, пока нашли нужный съезд. В спину им неслись недовольные гудки.

— Михеев, мать твою, встречка! — закричал Геоев, когда они поворачивали на развилке. Англичане в своих авто проводили их недоуменными взглядами.

— Кто придумал эту хренотень! — возмущался Михеев. — Весь мир с левым рулем. А эти выпендрились.

— Не ворчи. Мы уже на трассу встали, теперь дуй до А322, а там до Бисли[69] рукой подать. — Геоев спокойно водил пальцем по карте.

Стоило им съехать с магистрали, как началась английская пастораль. С одной стороны дороги выстроились аккуратные домики, по другую сторону на лугу мирно паслись овечки.

— А вы уверены, что мы правильно едем? — спросил Михеев. — Не похоже, чтобы здесь было стрельбище. Какое-то райское местечко.

— Почему нет? Это у нас места много и ездить приходится черт-те куда. А тут все компактно.

— Навстречу ехала машина. На этот раз Михеев был на своей полосе. Водитель улыбнулся ему и помахал рукой.

— Это он нам? — спросил Железнов.

— С чего бы? — ответил Михеев.

Пара из следующей встречной машины тоже их поприветствовала.

— Смотри: опять машет. Тут так принято, что ли?

— Может, ты, Михеич, похож на кого-то из этой деревни?

— Да уж, вылитый англичанин, — улыбнулся Геоев.

Михеев внимательно смотрел по сторонам. Въехали в игрушечную английскую деревню. Каменные и фахверковые дома лохматых веков, на каждом углу вывески «Паб».

— Притормози-ка, — сказал Геоев. — Дальше придется спрашивать.

Он вышел из машины и направился к пожилой паре на скамейке.

— Так, все в порядке, едем прямо, — вернувшись, скомандовал он. За деревней повернем, я покажу.

По гравийной дорожке они подъехали к большому двухэтажному дому. Им открыл невысокий мужчина с большим лбом, аккуратной бородкой, в джинсах и желтом свитере, похожий на преподавателя университета или остепенившегося хиппи. На вид ему было лет пятьдесят.

— Малкольм! — воскликнул Геоев.

— Микаиль!

Мужчины обнялись.

Михеев растерялся. Он представлял этого человека-легенду совсем по-другому: собранным, суровым, с волевым лицом.

— Тэнк ю фо вэ инвитейшн, эврифинк воз окей[70]. — Геоев хлопнул Купера по плечу.

Тот в ответ хитро подмигнул — мол, как же иначе вас сюда вытащить?

Купер тепло поздоровался со всеми, осведомился, не желают ли гости перекусить или освежиться, но все хотели только одного — скорее попасть на стрельбище.

Стрельбище действительно оказалось совсем рядом, причем не одно. От английских полей и овечек сектор стрельбы отделяла бетонная стена. Рубежи находились на разных дистанциях, веером. Но больше всего «альфовцев» поразило, насколько быстро и точно можно было оценить здесь свой результат даже при стрельбе на больших дистанциях. После выстрела мишень опускалась, находящийся

в укрытии маркер вставлял в отверстие от пули специальный красный маячок и снова поднимал мишень. В отличие от крохотной дырочки в мишени, большая яркая метка была прекрасно видна.

Простреляли целый день: пробовали винтовки разных моделей, разного калибра, с разными прицелами и патронами. Купер приносил и относил оружие, объяснял его особенности, распечатывал пачки с патронами. Поначалу Александр очень волновался, стараясь не ударить в грязь лицом перед чемпионом мира и двух Олимпиад, но англичанина, казалось, совсем не интересовали результаты стрельбы его гостей. Купер рассеянно смотрел на мишени и не делал никаких замечаний. Сам же он, показывая то или иное оружие, бил неизменно в десятку.

Михеев недоумевал. Он рассчитывал, что Купер устроит им мастер-класс, укажет на ошибки, а все выглядело так, как будто они приехали отдохнуть, а заодно пострелять по бутылочкам. Может быть, вечером он поделится с ними своими секретами? В самом деле, не просто же так он их пригласил!

— Ну что, на сегодня все? Хочу свозить вас кое-куда, — сказал Купер, снимая защитные наушники.

Машина въехала в деревню, которую они проезжали утром, и затормозила у вывески «Паб».

— Приехали, — сказал Малкольм, широко улыбаясь.

— Вот те раз, — тихонько присвистнул Михеев. Он был уверен, что едут они в оружейную мастерскую или на какой-то другой подобный объект.

В пабе сидели местные завсегдатаи. Купер поздоровался, представил русских. Местные горячо приветствовали прибывших.

— Давайте сюда, — Купер направился к столу у камина. Рядом с камином лежал огромный черный дог.

— Привет, Джек! Хороший мальчик, иди сюда.

Дог поднялся и медленно подошел к Куперу. Бойцы переглянулись. Купер долго гладил пса, рассказывая историю этой животины и ее хозяев. Дог жил в пабе уже десять лет и был живым талисманом этого заведения.

В голове Михеева крутились десятки вопросов к Куперу, он записал их еще в Москве, но разговор шел совсем о другом. Купер шутил, рассказывал какие-то истории; Геоев тоже подкидывал анекдоты; пиво пенилось в кружках, в паб заглядывали новые посетители, подходили к Куперу поздороваться и узнать, как дела. С каждым из них Купер перебрасывался парой слов, а потом знакомил с русскими парнями.

Вскоре Михеев потерял интерес к разговору. Он досадовал, что теряет время в этом баре. Ведь они приехали всего на три дня, и один день уже прошел. Да, он увидел много нового оружия, даже пострелял из него, почувствовал разницу в балансе, спуске, удобстве прицеливания, но все это было не то. Он не получил ответа на свои главные вопросы. Те же мысли читал он на лицах своих товарищей. Только Геоев, казалось, веселился от души.

— Come on, guys, relax![71] — Купер обхватил парней за плечи. — Why so serious? Let`s see a smile![72]

* * *

Следующий день они снова начали на стрельбище.

— Черт! — в сердцах крикнул Михеев, когда красный маркер оказался в районе семерки.

— Привет, — сзади подошел Купер. — Как дела?

— Семерка. Плохо.

— Давай еще раз, — предложил Купер. — Только не думай о промахе. Ты не можешь исправить плохой выстрел; лучшее, что ты можешь сделать, — это его забыть. Ты понял меня? Нельзя фиксироваться на своих ошибках, иначе ты от них не избавишься. Представь, что сегодня ты уже уложил в десятку пятьдесят, сто пуль подряд, что ты с самого утра бьешь точно в цель, просто берешь винтовку, прицеливаешься, и пуля летит, куда надо. Окей?

— Окей, — ответил Александр.

Он прицелился и выстрелил.

— Десятка, — довольно произнес Купер, когда мишень только опускалась в траншею.

— Откуда вы знаете? — удивился Михеев. — Отсюда же не видно.

— Я смотрел не на мишень, я смотрел на тебя. Сейчас ты не напрягался, не мешал выстрелу.

— Так я же целый день сегодня стреляю только в десятку! — с улыбкой повторил Саша слова англичанина.

Мишень поднялась. В ее центре алел аккуратный кружочек.

— Вот видишь, — улыбнулся Купер. — А ты заметил, как мало времени ты затратил на этот выстрел?

— Да, я даже палец не останавливал.

— А его и нельзя останавливать. Любая остановка потребует затем нового движения. Это сбивает оружие в самый ответственный момент.

— Мне еще трудно приспособиться к двойному спуску. Палец идет, потом доходит до упора…

— Тут все регулируется. Каждый снайпер настраивает спуск под себя. Лучше всего тренироваться с закрытыми глазами.

— Как это? — не понял Михеев.

— Картинка, которую мы видим, сосредоточенность на мишени отвлекает нас от тактильных ощущений. Из-за этого многие не могут контролировать момент спуска, дергают или, наоборот, не создают достаточного усилия в нужный момент и в результате опять-таки дергают. Когда мы ездим не велосипеде, мы не думаем, в какую сторону и насколько поворачивать руль. Руки и тело делают все сами. Обращение со спуском нужно тоже довести до автоматизма. Подобрать настройки. Или настроить себя. Очень хорошо поупражняться в темной комнате — так ты полностью сосредоточишься на тактильных ощущениях. А потом и по мишени можно стрелять с закрытыми глазами.

— И попадать в десятку? — недоверчиво усмехнулся Михеев.

— Конечно. Не веришь? Смотри.

Купер взял винтовку, прицелился, закрыл глаза…

Раздался выстрел, и красный кружок в центре мишени исчез.

Михеев стоял, пораженный. Купер, улыбаясь, протянул ему винтовку.

— Знаешь, Алекс, стрелок не должен бояться ошибиться. И не должен ругать себя за ошибку. Не мешай себе быть расслабленным.

— Постараюсь, — улыбнулся Михеев.

Вечером Купер опять посадил всех в свою машину. Выехав на трассу «эм-три», помчались в сторону Лондона. Михеев переваривал впечатления первых дней своего пребывания за границей. После российской нищеты начала 90-х — мрачных, оккупированных бомжами подземных переходов, озлобленной толкотни вещевых рынков, лежащих в руинах заводов и фабрик, — Англия казалась другой планетой — благополучной, ухоженной, приветливой. Самое странное, что люди на улицах улыбались им и приветствовали, как старых знакомых. Все это не вязалось с тем, как он представлял себе заграницу прежде. И это вызывало у него какой-то дискомфорт.

Купер остановил машину перед входом с яркой неоновой вывеской. Внутри гремела музыка.

— Парни, это классная дискотека, — заговорщицки прошептал он. — Рекомендую посетить. Если, конечно, эти здоровяки вас пустят, — он кивнул на двух огромных сербов, стоящих на фейс-контроле у входа. — Мы с Михаилом посидим в баре неподалеку, а встретимся тут часа через два, идет?

Ребята посмотрели на часы, вылезли из машины и направились к охранникам, которые были на голову выше них. Те ощупали взглядом бойцов «Альфы» и отошли в сторону, пропуская их внутрь.

Купер с Геоевым одобрительно переглянулись и уселись в машину.

В зале, набитом незнакомыми людьми, пульсирующем в ритме тяжелой музыки, Михеев вдруг понял, зачем Малкольм привез их сюда. И понял, почему Геоев решил взять в эту поездку именно его, а не Ваню. Он впустил в себя этот ритм, эти слова, которых он не понимал, это ощущение легкости, которое читалось на лицах людей в этом зале. Он учился быть другим и чувствовал, что сделал лишь первый шаг на длинном-длинном пути.

В самолете Лондон — Москва Михеев сидел рядом с Геоевым.

— Михаил Леванович, а Купер ведь чем-то похож на нашего Ваню Лозового. Такой же легкий, шутит все время. Пообщаешься пять минут — и будто сто лет с ним знаком.

— Ага! Ты понял? Потому Ваня прирожденный снайпер. Характер — половина успеха.

— Вы знаете, когда мы летели туда, у меня было столько вопросов к Куперу, — сказал Александр с усмешкой.

— И как? Получил ты на них ответы?

— А я их не успел задать. И не жалею. Я получил ответы на те вопросы, до которых сам бы не додумался — вот это бесценно. Спасибо, Михаил Леванович, никогда не забуду.

«РАБОТА С РИСКОМ ДЛЯ ЖИЗНИ»

Шутов уже запер дверь и собирался приложить печать, когда в кабинете затрещал телефон. «Да кому я понадобился под Новый год? — удивился он. — Вроде своим уже позвонил, Антона поздравил». Но после секундного колебания влетел в кабинет и схватил трубку.

— Сергей Александрович? — услышал он смутно знакомый голос.

— Да. Владимир Михайлович, вы?

— Узнал? — с добродушным удивлением ответил бывший начальник особого отдела. — С наступающим тебя. Как настроение?

— Все в порядке, служба идет.

— Слышал про твое назначение. Ты же на другое рассчитывал, так ведь? Не передумал?

— Рассчитывал, это верно. И не передумал. Но выше головы не прыгнешь.

— Да, через голову начальства прыгать негоже. Ну, тебе нельзя, а я попробую. Пока ничего обещать не могу, но, думаю, решим вопрос. Я недельки через две в Москву собираюсь, будет время — увидимся.

— С радостью!

— Супруге наилучшие пожелания. Светлана Анатольевна, если не ошибаюсь?

— Да, все верно. — Сергей удивился: до его отъезда они разговаривали всего дважды и особист никогда не расспрашивал его о жене. — Обязательно передам.

Сергей положил трубку. Посторонний ему человек, про которого он и думать забыл, помнил о нем. И не просто помнил, а решил поддержать, пусть даже морально. Он боялся надеяться — уж сколько сколько раз он разочаровывался в своих надеждах за четыре с половиной года службы, — но Света сразу заметила в нем перемену.

— Что случилось, Сережа? У тебя глаза, как у нашего кота, когда он мышь поймал. Расскажи мне.

— Бывший начальник особого отдела звонил, Владимир Михайлович. С Новым годом поздравлял, и тебя тоже.

— И всё?

— Намекнул он еще… Нет, не буду пока рассказывать, чтоб не сглазить. Давай сначала этот год проводим.

— Пловодим! — подхватила Наташа. — Папа, а мы с мамой елку налядили, смотли какая класивая!

— Какие вы молодцы! Наташка, вставай с пола, марш со мной мыть руки — и за стол.

Они ушли, а Света развернула и повесила на стену новый календарь с большими цифрами — 1998.

* * *

— М-да, ну ты и жук, Шутов! — начальник особого отдела разглядывал Сергея, как будто видел его впервые. В его глубоко посаженных глазах промелькнуло даже нечто вроде уважения. — Кто бы мог подумать! — Он пожевал губами. — Ну и кем мне тебя заменить? У нас, знаешь, так не принято. Уходишь — найди человека на свое место.

Он барабанил пальцами по столу.

— Ладно, пиши рапорт о переводе. Будем решать.

— Разрешите идти?

— Идите.

Сергей еле досидел в кабинете до обеденного перерыва. Вбежав в квартиру, он закружил Свету по комнате.

— Сережка, ты с ума сошел! Тебя что — генералом сделали?

— Еще лучше! Меня переводят. Ты слышала: пе-ре-во-дят! В Москву. Я уже написал рапорт.

— Как я рада! Вот видишь, а ты отчаивался.

— Это Владимир Михайлович помог, кому-то там позвонил в Управлении. Кстати, скоро он в Москву приедет, увидимся.

— Ой, от меня его тоже поблагодари.

— И от меня! — ввернула Наташка, дернув за обшлаг рукава.

— Конечно, и от тебя, — куда ж без тебя-то, — рассмеялся Сергей.

— Сережа, я в больницу звонила, — сказала жена, когда дочь занялась своими игрушками. — Там очередь плохо движется. Может, им денег дать?

— Котенок, наши копейки для них — тьфу. Вот поеду на днях в Москву, еще раз с ними поговорю.

* * *

— Вижу, вижу, рад до смерти.

Подполковник ФСБ похлопал Шутова по плечу, как старого знакомого.

— Владимир Михайлович, я вам до конца жизни благодарен буду. Правда, без вас сидеть бы мне в операх до самой пенсии.

— Да ладно уж, не я один тут решал. В Управлении понимают. Ты же не в теплые кабинеты просишься, а на передовую. Только придется еще годик подождать — пока на Лубянку переведут, прописку сделают, пока нормативы сдашь, собеседование пройдешь, проверки всякие. Как семья-то, не против?

— Нет, конечно. Света вам очень благодарна за помощь.

— Вот как? — его собеседник прищурился. — Это хорошо, когда супруга поддерживает мужа. А вот о тонкостях военной службы ей знать не обязательно. Тем более если муж служит там, где ты собираешься.

— Вас понял, товарищ подполковник, — Шутов покраснел.

— То-то. А как дочка, бегает уже?

— Бегает. Только скоро ей на операцию. Сегодня поеду в больницу. Что-то они там тянут.

— Что за операция?

Сергей объяснил. Владимир Михайлович нахмурился.

— Вот что, можешь подождать два дня? Я тебе завтра-послезавтра позвоню.

— Конечно подожду, мы уже столько ждали! Но мне неудобно…

— Неудобно штаны через голову надевать. Мы с тобой офицеры, одно дело делаем, теперь в одних войсках служим. Какие тут могут быть неудобства? Мы своих бросать не имеем права — ни в бою, ни в жизни. Ни после смерти. Да-да, у тебя будет опасная служба. Но ты должен знать: если что-нибудь случится, твою семью никогда не оставят без поддержки. По-другому и быть не может. Иначе как же ты под пули пойдешь?

«Вот появился у меня еще один друг, — размышлял Сергей под стук колес электрички. — Как говорится, не было счастья, да несчастье помогло. Жалко, что в этот раз Антона не застал, опять их отдел на полигон угнали. Говорит, заждался меня». Поезд дал длинный гудок, пролетая мимо какого-то полустанка. Белая поземка крутилась за окном, заглушая звуки. «Ни в бою, ни в жизни, ни в смерти, — вспомнил Сергей недавний разговор. Он чувствовал, что обрел еще одну точку опоры, которой прежде ему не хватало. — Да, нелегко Свете придется. Кто знает, вдруг опять война?» Неожиданно у него в голове возникли, словно в диапроекторе, какие-то сменяющие друг друга картины: вот он бежит с пулеметом по пыльной, залитой солнцем улице мимо каких-то старых каменных домов; щелк — и вот он стоит в темной комнате среди ковров, а перед ним мальчишка с огромными карими глазами и слезы текут у него по щекам; щелк — он в огромном пустом зрительном зале, а со сцены на него внимательно смотрит Антон — с автоматом, в камуфляже, но почему-то босиком… Сергей попытался разглядеть следующий кадр этой удивительной пленки, но странный проектор в его мозгу погас так же внезапно, как и включился.

Прежде Сергей никогда не испытывал ничего подобного. Он видел эти картины в мельчайших подробностях; казалось, он мог дотронуться до окружающих предметов — настолько они были реальны. Сколько же времени длился его «фильм» — секунду, три, десять? И главный вопрос — тот, что оставил в нем след смутного беспокойства, — что же было на том, следующем кадре, который он так и не успел разглядеть?

Электричка завыла моторами, гася скорость. Сергей поднялся, надел шапку. «Надо купить мороженого, порадовать девчонок», — подумал он и, выйдя из поезда, направился к киоску.

Через неделю Наташе сделали операцию. А через восемь месяцев она вовсю бегала по комнате — только уже в московской квартире, которую молодому офицеру ФСБ предоставили во временное пользование. Вопрос с пропиской был решен.

* * *

— Шикарно, Серега! Двушка, да рядом с метро — сказка. И Наташке раздолье. Можно теперь и второго завести, — Антон подмигнул.

— Мальчики, за стол, — пригласила Света.

— Это в чью честь разносолы? — удивился Антон, оглядывая закуски.

— Света на той неделе на работу устроилась — вот, решили отпраздновать.

— Отлично, — обрадовался Антон, — теперь если зуб в рукопашке выбьют, знаю, к кому пойду вставлять.

— Я не ортопед. Я зубы лечу. В крайнем случае — выдираю. А вставлять — это не ко мне, — ответила Света.

— Понял, Антоха? Так что свои побереги пока! — рассмеялся Сергей.

— Кстати, помнишь Сашу Михеева? — спросил Антон.

— Конечно. Как он там?

— Он на тренировке позвоночник повредил. Теперь в снайперах, с Ваней Лозовым.

— Кто это?

— Ну да, ты его не знаешь. Он тоже МВОКУ заканчивал, в 1995-м. Классный парень. Придешь — сам увидишь. Как твои-то дела?

— Вот скоро должны на медкомиссию пригласить, потом — испытания.

— Ну, здесь я за тебя спокоен, если форму не растерял.

— Не растерял. Тут еще вот какое дело… — Сергей замялся. — В общем, мне еще одна рекомендация нужна, напишешь?

— Конечно, что за вопрос. Мы как-никак с тобой пять лет знакомы.

— Да, слушай, пять лет! Тогда казалось — так долго тянется время, а сейчас оглянешься — как один миг.

— Видик-то наш работает? — Антон кивнул на «Акай» на журнальном столике в углу.

— Ты не поверишь, я его с тех пор не включал. Год меня вообще тут не было, а потом с Наташкой закрутился, с переводом — вовсе не до того стало.

— Кассета у тебя?

— Конечно. — Сергей сразу понял, о какой кассете речь. — Поставить?

— Давай!

— Только негромко, а то Наташку разбудим.

Видик с урчанием проглотил кассету, и на экране появилась знакомая надпись: «ХХ ВЕК ФОКС ПРЕДСТАВЛЯЕТ».

Света, с пирогом в руках, остановилась на пороге комнаты, с улыбкой глядя на друзей, которые перед экраном вполголоса повторяли реплики своих любимых персонажей. «Вот ведь мальчишки, — подумала она, — мало им в жизни приключений!»

* * *

Вечером в прихожей раздался звонок.

О визите начальника отдела Сергей предупредил Свету заранее, но оба они волновались, как перед экзаменом.

Сергей пригласил гостя на кухню. Наташке включили мультики.

— Здравствуйте, Светлана Анатольевна! — представился гость. — Я Резников, Виктор Николаевич, начальник отдела подразделения, в котором хочет служить ваш муж. Я пришел познакомиться с вами.

Света подала чай с печеньем, порезала хлеб, достала масло. Кухонные хлопоты снимали напряжение. Резников расспрашивал о каких-то мелочах: любит ли жена готовить, как зовут ребенка, какие фильмы они смотрят, давно ли были в родных краях.

— Кто у вас остался в Майкопе?

— Мама.

— Одна? Не тяжело ей?

— Родственники рядом живут, помогают.

— А вы работаете, верно?

— Да, стоматологом.

— А я с детства стоматологов боюсь. Мама моя медсестрой работала в областном центре и меня то и дело к зубному таскала.

Это был обычный неторопливый разговор за кухонным столом, и Света вскоре успокоилась. Но под конец Резников задал вопрос, о котором ее предупреждал Сергей.

— Ваш муж переходит в подразделение с особым режимом работы. В отделе всегда должны знать, где он находится; по вызову он обязан прибыть в расположение в любое время дня и ночи. Кроме того, он может без предупреждения отбыть в длительную командировку, где не будет возможности связаться с семьей. Вы к этому готовы?

Света посмотрела на Сергея, потом повернулась к Резникову.

— Да, я готова.

— Это не все. Работа вашего мужа будет сопряжена с риском для жизни. С высоким риском для жизни. Без вашего согласия мы не можем принять его на эту работу. Согласны ли вы?

Света опустила взгляд. Сергей смотрел на нее, не мигая.

Она подняла глаза на Резникова и тихо произнесла:

— Я вышла замуж за офицера. И я не предам своего мужа. Я согласна.

ПОКОЙ НАМ ТОЛЬКО СНИТСЯ

Выйдя из отдела кадров, Шутов чувствовал себя, словно астронавт, высадившийся на другую планету. Радость от того, что наконец сбылась его мечта, смешивалась с непривычным волнением. Что ждет его на новом месте? Как не ударить в грязь лицом перед старшими товарищами? Как побыстрее набраться опыта? Он потрогал в кармане новенькую красную книжицу, которая еще топорщилась, норовя разогнуться. «Федеральная служба безопасности Российской Федерации, Управление «А», должность — оперативный сотрудник». Рядом с удостоверением лежала фотография деда.

Когда он зашел в подразделение, в коридоре царила странная суета. Двое парней рысью пробежали мимо Сергея, едва не сбив его с ног. Им вслед раздался взрыв хохота: толпа возле раздевалки оживленно обсуждала что-то очень забавное.

— Серега! Наконец-то! — из толпы выскочил Антон. — Оформился? В наш отдел?

— Да, к Резникову. Только что из кадров.

— Пошли, с ребятами познакомлю.

— А что тут у вас за суета? Праздник что ль какой?

— Диверсия, — Антон едва сдерживал смех. — Так сказать, испытание халявой. Тут весь отдел угорает. Короче, сегодня утром…

…Утром Федор Иванович Масленников, подойдя к своему шкафчику, обернулся и раздраженно спросил:

— Что это за хрень мне тут подложили? Чей пакет?

Он бросил на подоконник пакетик с леденцами.

— «Диетические. Без сахара», — прочитал кто-то. — Нормальные конфеты, Иваныч.

— Вот и ешьте сами, если нормальные. У меня своя еда.

Это была правда. Федор Иванович питался по своей системе: приносил из дома какие-то баночки с морковкой и свеклой, травяной чай в термосе и вообще считал еду неизбежным злом. При этом о его силе и выносливости ходили легенды. Говорили, что однажды в горах он тащил на себе раненого бойца — вместе с оружием и амуницией — десять километров до базы.

В подразделении его уважали и боялись. Живи он во времена Инквизиции, он мог бы стать образцовым палачом. Он знал, на что способны его подопечные, лучше их самих. И тренируя бойцов до изнеможения, тонко чувствовал предел физических возможностей, который никогда не переходил.

К его причудам давно привыкли. Нелюдим, он держался особняком, и все знали, что приставать к нему себе дороже. Поэтому выкинутый им пакетик так и остался лежать на подоконнике, пока двое молодых бойцов не решили попробовать «диетический продукт».

Конфеты приятно таяли на языке, и вскоре пакетик опустел.

А через полчаса двое из дежурки со скоростью пули метнулись в сортир. Как оказалось, на пакетике мелким шрифтом значилось предупреждение о побочном эффекте «при чрезмерном употреблении». Эффект оказался продолжительным, и его-то кульминацию и застал вошедший Шутов.

— Эй, вы, засранцы! Вы всё жрете, что по углам находите? — заревел низкий голос в конце коридора. — В Чечне вот тоже один с пола пачку сигарет подобрал, теперь ногами прикуривает.

— Это и есть Масленников? — спросил Сергей.

— Да, Федор Иванович. Легенда Группы. Говорят, в Буденновске он чудеса творил. Под ураганным огнем первым добежал до больницы. Чехи от испуга даже гранаты в него кидали нерасчекованные, как камнями швырялись. Потом чужие пули вперемешку со своими патронами из карманов выгребал. И ноги осколками посекло…

— Ты кто такой? — спросил Масленников, проходя мимо Сергея.

— Оперуполномоченный Шутов, третий отдел.

— Новенький, что ли? Боксируешь?

— Немного.

— Приходи вечером, поработаем.

— Федор Иванович, это мой старый друг, вместе служили, — вставил Антон.

— Ясно. А ты, Богданов, в спортзал не идешь?

— Сейчас нет.

— Ладно. Все сортиры заняли, черти.

— Антоха, вот ты где! — к ним подошел высокий широкоплечий парень с обаятельной улыбкой.

— Знакомься, Вань, это мой друг Сергей Шутов. В одной части служили. А это Ваня Лозовой, наш снайпер.

Парни обменялись рукопожатием.

— Вы обедать идете? — спросил Ваня. — Не ели конфеты Иваныча?

— Нет, — улыбнулся Сергей.

— И меня пронесло. В смысле — не пронесло, — скаламбурил Антон.

— Тогда пошли, а то всю подливу разберут.

* * *

Скинув рубашку, Шутов повалился на белоснежную простынь в номере санатория «Дагестан». Всю неделю он бегал на полигоне в бронике и с пулеметом, ползал в пыли, спускался с раскаленной крыши на ролглисах[73]: по случаю двадцатипятилетия Группы «А» перед начальством был устроен небольшой спектакль со стрельбой и штурмом «захваченного» здания, а вечером состоялся грандиозный концерт. Он закрыл глаза, вслушиваясь в шум прибоя. Ветерок с Каспия принес освежающую ночную прохладу.

В дверь постучали.

— Серега, не спишь?

— Не сплю. Заходи, Вань.

На пороге вырос темный силуэт с гитарой в руках.

— Привет! Прогуляться не хочешь?

— Конечно, пойдем. Откуда гитара?

— Одолжил у местных оперов.

— Как тебе в Группе? — спросил Лозовой, когда они спустились к морю.

Они шли по кромке прибоя, и Ваня, как ребенок, разбрызгивал воду ногами.

— Немного странно. Утром показуха, вечером концерт, сегодня море. Я ждал настоящего дела.

— Все ждут настоящего дела, — улыбнулся Ваня. — Привыкай ждать. А пока… Это тоже наша работа — первых лиц охранять.

— Часто вы в такие командировки летаете?

— Месяца два-три в году выходит. Но не везде такие условия, как здесь.

Ваня нагнулся, подобрал камешек.

— Смотри, какой красивый. Такие узоры только природа может нарисовать. Я бы не смог. Дочка целый пакет этих камней насобирала, дома с ними возится — лучше всяких игрушек оказались.

— Сколько ей?

— Два годика. В этом году впервые ее на море вывезли. А у тебя дети есть?

— Тоже дочка. Четыре года. Ей у нас в Майкопе нравится. Фрукты, солнце, речка.

— Ты родом оттуда?

— Да, из Майкопа.

— Отец военный?

— Нет, водитель. Дед военный, всю войну прошел. Я с ним жил.

Сергей достал из кармана фотографию.

— Вот мой дед.

— Лицо волевое. Видно, что воевал. В каких войсках?

— В пехоте. Шесть ранений, две контузии.

— Сколько ему тут лет?

— Лет сорок. Но знаешь, у него и в двадцать была во взгляде какая-то серьезность, мужицкая мудрость, что ли.

— Люди тогда были другие. Сколько всего пережили! Жив дед-то?

— Недавно схоронили. Все время его вспоминаю. Без него меня бы тут не было. Ведь я чуть училище не бросил. Приехал в отпуск на третьем курсе, повстречался со школьными друганами. Все куда-то пристроились, бабки зашибают, кругом бизнес-шмизнес, тот машину купил, этот дом строит. А в армии сам знаешь, какая перспектива. Я и говорю деду: «Всё, брошу я это училище, буду в городе таксовать». Думал, он ругаться начнет, а он спокойно так: «Дело твое, — говорит, — а жить где будешь?» Я такой: «Тут, конечно. С вами». — «Нет, — говорит, — если учебу бросишь, дорогу сюда забудь». Сейчас бы таксовал, если бы не дед. — Сергей улыбнулся. — Он так и не увидел, что я в Группу попал.

— Дед бы тобой гордился. Хочешь, я песню для него спою?

— Хочу.

Ваня сел на камень, пристроил гитару и запел. Прибой тихонько отбивал такт.

Синее море, только море за кормой,

Синее море и далек он — путь домой.

Там, за туманами, вечными, пьяными,

Там, за туманами, берег наш родной.

Шепчутся волны и вздыхают, и зовут,

Но не поймут они, чудные, не поймут.

Там, за туманами, вечными, пьяными,

Там, за туманами, любят нас и ждут[74].

Сергей сидел на гальке, держа в руках фотографию. Опустилась ночь. На горизонте мерцали огни кораблей.

— Сплаваем до буйков? — предложил Ваня.

Он разделся, на расстеленные вещи положил гитару и с разбегу бухнулся в воду.

— Айда, Серега, догоняй! Кто проиграл, тот оружие чистит!

— Шутник! Чего его чистить, раз мы не стреляли, — крикнул Сергей, бросаясь в воду. — Только я все равно тебя догоню.

Но по-настоящему шутку друга Сергей оценил лишь минут через пять, когда понял, что никаких буйков тут в помине нет.

Они полежали на воде, любуясь далекими огнями на берегу, а потом неспешно пустились в обратный путь.

* * *

Через два дня, 2 августа, отряды ваххабитов атаковали село Гагатли Ботлихского района Дагестана. На следующий день — село Агвали. А к концу недели соединения Басаева и Хаттаба[75] численностью более двух тысяч штыков, пришедшие из Чечни, заняли десяток дагестанских сел и хуторов. Местные жители и сотрудники милиции сражались отчаянно, но силы были неравны. В Ботлих срочно перебросили войска и части МВД России. Туда же прибыла из Махачкалы и Группа «А».

Бои федеральных сил с боевиками продолжались больше месяца. Отряды Басаева и Хаттаба то скрывались на территории Чечни, то вновь нападали на дагестанские села. А в начале сентября один за другим прогремели взрывы жилых домов — в Буйнакске, Волгодонске, Москве. Российским руководством было принято решение о проведении контртеррористической операции на территории непризнанной республики. Началась Вторая чеченская.

* * *

Отряд вылетал в Чечню. «Альфе» выделили свой борт — Ту-154. Грузили оружие, боеприпасы, еду, спецсредства, медикаменты, экипировку. Командировка предстояла длительная. Почти вся территория Чечни уже была под контролем федеральных сил, но все понимали, что разгром «вооруженных сил Ичкерии» — еще не конец сепаратизма. Угли тлели, и пожар мог вспыхнуть в любом месте в любой момент. Предстояла кропотливая оперативная работа по выявлению главарей сепаратистов и их пособников, их баз, путей снабжения, схронов с оружием и взрывчаткой.

Наконец погрузку закончили. Рассевшись и закинув лишнюю одежду на полки, сложили средние кресла в каждом ряду — получился стол через весь салон. Его накрыли так же споро и умело, как загрузили борт.

Самолет вырулил на ВПП[76].

— Ну, мужики, — поднял стакан Резников, — за тех, кто крут, за тех, кто смел…

— … за лучший, третий наш отдел! — дружный хор голосов потонул в реве двигателей.

Самолет, сорвавшись с тормозов, пробежал по полосе и резко ушел в набор высоты. Всех вдавило в кресла, еда и выпивка полетели в хвост.

— Твою мать! — выругался Резников. — Афганцев, что ли, за штурвал посадили?

Но в его голосе было скорее одобрение, чем недовольство. Он уважал боевых летчиков, от которых на войне зависит жизнь тех, кто работает на земле. А сейчас они опять летели на войну.

* * *

Самолет заходил на посадку в Моздоке. Извилистая лента Терека блестела в лучах яркого мартовского солнца.

— Виктор Николаевич, — обратился Лозовой к Резникову, — разрешите мне брата навестить. Он тут, на аэродроме, служит.

— Брат — это святое. Все равно пока вертушки найдем, пока загрузимся… Только рацию включи — вызову, если что.

За столом в кабинете лейтенант Лозовой кричал в телефонную трубку:

— Да выдай ты им эти сапоги! Какая разница — месяцем раньше, месяцем позже! Ребятам ходить не в чем. Кругом грязи по колено, а у них дырки в голенищах.

Увидев вошедшего Ваню, он расплылся в улыбке.

— Всё, давай, тут начальство приехало, — он бросил трубку на рычаги.

— Здорово, Ванька! — Генка выскочил из-за стола и обнял брата. — Какими судьбами?

— Здорово! Да вот, вертушки в Ханкалу ждем. А ты какого хрена еще тут сидишь? Обещал же рапорт подать!

— А я и подал. Как раз вчера ответ пришел. Так что можешь успокоиться: через две недели я — фьють! — он махнул рукой. — Только ради тебя, зануды!

Он засмеялся и толкнул брата в плечо.

— Привык я тут, даже жалко уезжать. Что я буду на гражданке делать?

— Ну, работу мы тебе найдем. У меня знакомые ребята есть; как вернусь, созвонимся, они всё устроят.

— Ты надолго в Чечню?

— Не знаю, Ген, — он вдруг стал серьезным. — Думаю, сейчас этого вообще никто не знает.

* * *

В Ханкале «альфовцев» разместили в поезде, который стоял на запасном пути. Места Шутова и Михеева оказались рядом.

Сергей обрадовался: он давно хотел поближе познакомиться с Александром. Вместе с тем он немного робел перед ним. После пяти лет службы в «Альфе» Михеев уже носил капитанские погоны, был начальником оперативной группы и пользовался в отделе безусловным авторитетом. Ребята называли его уважительно — Михеич. Даже Резников в разговоре с ним избегал фамильярности.

Их сумки и рюкзаки заняли почти все свободное место в тесном закутке плацкартного вагона. Вокруг клацали полки, бухали увесистые баулы, не смолкали голоса, — офицеры обустраивались на новом месте.

— Что, тесновато? — спросил Михеев, глядя, как Сергей, переодеваясь в проходе, то и дело задевает поднятые верхние полки.

— Да уж, не размахнешься. А в Первую чеченскую вы тоже в поезде жили?

— Хуже. Аэропорт «Северный». Наверху мы, внизу — морг. По сравнению с той дырой у нас просто номер люкс.

Александр уселся на полку, достал из кармана блокнот и, казалось, тут же забыл о Шутове. Он листал страницы, что-то сверял, подчеркивал, делал какие-то записи. Наконец он удовлетворенно вздохнул и закрыл блокнот.

— Ты ведешь дневник? — спросил Сергей.

— Дневник? — удивился Михеев. — Нет, это не дневник. Дневники на войне вообще под запретом. Мало ли что ты там запишешь и к кому эти записи потом попадут. Это снайперский блокнот. Метеорология с математикой.

— Можно посмотреть?

— Смотри. — Он протянул блокнот. — Только ты там мало чего поймешь.

И правда, в чехарде стрелочек, букв и цифр Сергей смог разобрать только даты и дистанции стрельбы.

— Ты фиксируешь все свои выстрелы?

— Да, вместе с другими параметрами — давление, температура воздуха, влажность. Меняется плотность воздуха — меняется траектория пули. В горах другие поправки по сравнению с уровнем моря. И утром не то, что днем. Ну и, само собой, угол стрельбы, ветер, деривация, — всё приходится учитывать. Даже температуру ствола. Зачем, думаешь, стволы обматывают?

— Я думал, для маскировки…

— Не только. И для сохранности, и чтоб на солнце сильно не грелись. Кстати, первая пуля — из чистого ствола — летит не так, как вторая. Очень много нюансов. И чем дальше цель, тем их больше. В городской застройке, конечно, проще. А тут, в горах, расстояния будь здоров — тут всё надо считать.

— Много в Чечне приходилось воевать?

— У нас больше спецоперации были — проверки, захваты, прикрытие. И охрана объектов и первых лиц. В 95-м разрабатывали задержание Дудаева, но после Буденновска дали отбой.

— Ты был в Буденновске?

— Нет, нас тут продержали. Я тогда так и не понял зачем. А вот в Первомайском были все, только поставили нас во второй эшелон. Январь 96-го, рейд Радуева, слышал?

— Конечно. Тогда еще Ельцин по телевизору тридцать восемь снайперов изображал. До сих пор вспоминать противно.

— Что вспоминать, бардак там творился. Много ребят положили, да и мы двоих уже после боя дуриком потеряли.

— Об этом я не слышал.

— Случайный выстрел из БМП, солдатик спуск задел. Родным сказали, что погибли в бою, сам понимаешь. А вот в августе в Грозном действительно жарко было, тогда мы с ребятами здание УФСБ держали. В то время я еще пулеметчиком был. А сейчас, видишь, снайпер — совсем другая работа.

— Ты как-то к операциям готовишься?

— В каком смысле?

— Ну, прокручиваешь разные ситуации, настраиваешься…

— Всего не просчитаешь. Но какие-то стандартные ситуации — обязательно. Что, скажем, отличает хорошего водителя? Он анализирует не только то, что происходит на дороге, а представляет, что может произойти, и заранее вырабатывает решения с учетом дорожной обстановки. Так и у нас. Вот, предположим, заходим мы в дом. Перед нами дверь. Что за ней? Комната или коридор? Темно там или светло? Есть люди или нет? Когда мы ее откроем, у нас будут доли секунды, чтобы проанализировать обстановку и принять решение. Быстрее всего мозг работает по заранее выработанному алгоритму, шаблону. Поэтому опытный сотрудник, который знает, как перемещать взгляд, на что обратить внимание, у которого продуманы алгоритмы действий в зависимости от той или иной ситуации, будет иметь преимущество по сравнению с тем, кто внутренне не готов к определенному развитию событий. Простая аналогия: бывалый грибник заметит больше грибов, чем новичок, даже если острота зрения у них одинаковая.

— А ты как-то тренируешь такие ситуации?

— В голове — тренирую. На полигоне мы это закрепляем. А остальное приходит с опытом. Тут важна групповая работа, взаимодействие. Ты должен видеть всю ситуацию целиком, уметь подстраховать товарища. Знаешь Васю Скрозникова? Он к нам из «Витязя» перевелся, всю Чечню прошел. Вот у кого опыт! Недаром его Николаич часто инструктором ставит. У него есть чему поучиться.

— Добрый вечер, чаю желаете? — к ним заглянула пожилая проводница. — Титан горячий.

— Ого, вот это сервис! — удивился Сергей.

— Да, это не снег в жестянке растапливать, — пробормотал Михеев, вспомнив их сидение в Первомайском.

Он отхлебнул горячий чай и уставился в окно. На Ханкалу опускалась ночь.

— Я рад, что нас поселили вместе, — сказал Сергей. — Я чувствую, что могу многому у тебя научиться.

Михеев бросил на соседа быстрый взгляд. Последняя фраза покоробила его, но в глазах Сергея он не заметил фальши. «Слишком впечатлительный, — подумал он. — Как-то у него с психологической устойчивостью?» А вслух сказал:

— Давай спать.

— Спокойной ночи!

Михеев щелкнул выключателем плафона и через минуту провалился в сон. А Сергей еще долго крутился, перебирая в памяти недавний разговор.

* * *

— Сегодня будем учиться метать гранаты по-спецназовски.

Резников прохаживался по траве, на которой еще местами лежал снег.

— Вопрос: сколько секунд горит замедлитель УЗРГМ[77]?

— Три и две — четыре и две, — с ходу ответил Шутов.

— Правильно. Вот считайте… — он размеренно сосчитал до четырех. — Этого времени достаточно, чтобы подготовленный противник успел по возможности укрыться от осколков. Он знает этот интервал, ориентируется на него, и нужно уметь его обмануть. Для этого кидают гранаты с отстрелом.

Он повернулся с невысокому офицеру с хитрым прищуром, который появился в отделе совсем недавно.

— Старшим назначаю Скрозникова, он все покажет и расскажет. А я к саперам, они там с первым отделением занятия проводят. Потом поменяетесь.

— Давайте, мужики, готовить гранаты. — Скрозников сорвал предохранительные скобы с замков ближайшего ящика и принялся вскрывать жестянку с запалами.

Когда десять гранат рассовали по разгрузкам, он скомандовал:

— Четверо — за мной, остальные готовят еще десять штук. Сегодня нам их много понадобится.

Они стояли на краю обрыва. Перед Сергеем, насколько хватало глаз, розовели в утреннем солнце снежные шапки гор. Внизу расстилалась долина, на дне которой то появлялась, то пропадала черная змейка реки.

— Смотрите, мужики, — Скрозников вытащил из кармана «эфку»[78], — пальцы держим так, чтобы можно было быстро отпустить скобу и гранату не уронить. Если вдруг кто уронит, без паники: скидываем вниз — и все дела.

— Начнем с тебя, Ваня, — он подозвал Лозового. — Значит, так: вынимаешь чеку, скоба от себя, освобождаешь скобу, она отлетает — чпок! — граната зашипела, считаешь «раз», кидаешь! Смотри…

Он метнул гранату, продолжая считать. На счете «четыре» где-то далеко внизу громыхнуло. Горы ответили эхом.

Ваня метнул свою гранату. Сергей считал про себя. Четыре секунды. Казалось, прошла вечность.

Каждый сделал по броску.

— Видите, сколько в запасе времени? — сказал Скрозников. — Теперь бросаем на счет «два».

По третьему заходу бросали уже на счет «три».

— Теперь такое упражнение, — увешанный гранатами Скрозников походил на персонажа из фильмов про батьку Махно. — Первый отстреливает скобу, передает гранату второму, и тот бросает.

— А это зачем? — с интересом спросил Лозовой.

— Чтобы голова работала и руки не тряслись, если что случится. Всяко на войне бывает. И не только на войне. У меня самого в детстве такой случай был. Я в деревне жил, рядом — лес, там в войну линия обороны проходила. Мы оттуда чего только не притаскивали, специально за трофеями ходили. И вот однажды подковырнул я железяку, а она в руках возьми да зашипи — граната оказалась. Я на карачках, да еще под корягой, далеко ее отбросить никак не получается. А рядом пацаны мелкие стоят кружком, глазеют — еще не поняли, что жить им три секунды осталось. Хорошо, со мной товарищ был, постарше, — он наклонился, прямо в глаза мне смотрит и руку протягивает. Аккуратненько так гранату у меня забрал и швырнул ее на опушку. Заметь, сообразил: не в чащу кинул, где она от деревьев отскочить могла, — это я уж потом оценил. Пацаны поначалу ничего не поняли: так быстро все произошло. А мне, наоборот, показалось, будто время замедлилось — я эту гранату проклятую во всех подробностях разглядеть успел. Ну, мелкие, конечно, дома все рассказали — влетело нам по первое число.

Взрывы внизу громыхали один за другим. Вскоре оказалось, что шипящую гранату можно передавать по цепочке до четвертого. Сергей с улыбкой вспомнил фразу из недавно увиденного фильма: «Чего вы испугались этой гранаты? Она же ручная». Действительно, подсознательный страх, вернее, напряжение, которое он прежде испытывал, сжимая в руке боевую гранату, куда-то пропало.

После обеда учились ставить и снимать простейшие растяжки с «монками»[79] и «эфками».

— Есть, конечно, запалы мгновенного действия; с ними, если проволоку заденешь, шансов нет, — продолжал неторопливый рассказ Скрозников, присев возле очередного ящика. — Но чаще всего ставят обычную гранату в качестве сигналки — дешево и сердито. Поэтому, если услышали, что сработал запал, у вас в запасе те же три-четыре секунды. Сколько метров за это время можно пробежать? — Скрозников достал из ящика очередную гранату, выкрутил пробку и ввернул запал.

— Ну, метров пять, — предположил кто-то.

— Это если с перекурами. Вообще-то гораздо больше. Но надо учесть еще время реакции, а оно у всех разное. Наша задача — сократить его до минимума. На войне думать некогда, что это там в кустах хлопнуло. Реагировать нужно на автомате.

Сидя на корточках, Скрозников мастерил какое-то устройство из вскрытого цинка[80] и гранаты.

— Вот смотрите: лежит на дороге такой предмет. Идет солдатик-первогодок, «хочу-всё-знать», приподнимает, а там — чпок! — граната зашипела. Что он делает?

— Флажок ставит? «Мама» кричит? Мозги в кучку собирает? — посыпались версии.

— Похоже. А что надо делать?

— Может, забросить ее подальше? — предложил Шутов.

— Это если она прям в руки тебе закатилась, — улыбнулся Скрозников. — Лучше не рисковать: кричим «Граната!» и стараемся где-то укрыться по-быстрому — за деревом, в кювете, а то просто назад отбежать и мордой в землю лечь, ногами к взрыву. Взрывы у земли не такие страшные. Вот если граната к колышку или к дереву привязана — тогда хуже. Только запомните: вперед бежать нельзя, там еще сюрпризы могут быть. Да и по обочинам, кстати, тоже.

Он поднялся, отряхнул руки.

— Вот мы сейчас и потренируемся. Поднимаем «мину» — граната там без кольца, всё по-взрослому — и ныряем за насыпь. Про себя считаем секунды. Потом будем стараться убежать как можно дальше. Задача ясна?

Вечером на обратном пути Шутов вспоминал, как в училище их долго заставляли кидать учебные «хлопушки», прежде чем выдать боевые Ф-1. Здесь не было ни холостых патронов, ни учебных гранат. Здесь все было по-настоящему — тебе доверяли сразу и в полной мере. И ты учился безоговорочно доверять своим товарищам. Сегодня Сергей, принимая от Вани шипящую гранату и передавая ее дальше по цепочке, впервые ощутил это единение. И это привело его в восторг.

* * *

— Серега, подъем!

Шутов открыл глаза. Михеев поставил на стол два стакана с чаем и тарелку с бутербродами. Он был чисто выбрит и источал запах земляничного мыла и одеколона. За окном стояла сплошная темень. Сергей глянул на часы: без четверти шесть.

Через полчаса бойцы тряслись в «буханке»[81] по пыльной дороге. Над вершинами гор расползалась полоса света.

Михеев был старшим группы из шести человек. Им предстояло проверить оперативную информацию по одному адресу. Сергей удивился, что Ваню тоже включили в опергруппу.

— Вань, ты же снайпер, чего тебя в боевики записали? — прошептал он ему на ухо. Задать этот вопрос Михееву он не решился.

— А я сам напросился. Мы же вместе со всеми тренируемся, так что всё должны уметь. Михеич вон тоже вчера как узнал, что утром операция планируется, к Резникову пошел, чтобы его послали. Михеича хлебом не корми — дай в атаку сходить. Хотя какая тут атака — обычная проверка.

Дом находился на окраине аула. Машину остановили метров за сто, приткнув за каким-то сараем.

— Заходим аккуратно. Я иду первым. Музыкант — Михеев показал на Ваню — за мной, работаешь справа; Шутер — третий, слева; ты, Богдан, — он кивнул Антону, — замыкающий. Двое — во дворе, держите окна, крышу, нас прикроете, если что. Оружие — зарядить. Рации давай проверим.

В рассветном тумане подобрались к дому. Вдруг залаяли собаки.

— Пошли, — скомандовал Михеев.

От резкого удара входная дверь треснула вдоль, второй удар вынес ее, и «альфовцы» оказались в доме.

Большая полутемная комната была пуста, на полу лежали ковры. Шутов едва успел осмотреться, а Михеев в три прыжка уже пересек комнату и, подав знак остальным, отодвинул неприметную занавеску. Из-за нее показался ребенок. При виде его у Сергея защемило в груди: худые руки скрючены, бритая голова свернута набок. Ребенок смотрел на бойцов немигающим взглядом, как загнанное животное. Его расширенные глаза были наполнены страхом. Сергей не сразу заметил, что за инвалидом, присев на корточки, прячется бородатый чеченец.

— Оставь ребенка, выходи, — спокойным голосом произнес Михеев, держа палец на спусковом крючке.

Чеченец что-то выкрикнул, в его руке мелькнул пистолет.

Грохнул выстрел. На белую стену брызнуло темным. Ребенок издал булькающий звук и рухнул на пол вместе с чеченцем. Под ними тут же расплылась кровавая лужица. Михеев подскочил, быстро наклонился и подобрал пистолет.

Сергей стоял, потрясенный. Он больше ничего не видел вокруг, кроме этого залитого кровью ребенка.

Но мальчик забарахтался, кое-как выбрался из-под обмякшего тела и, обхватив его руками, зарыдал.

— Ваша[82]! Ваша! — кричал он, тормоша мертвеца, словно пытаясь его разбудить.

Михеев тем временем направился в глубину дома, сделав знак остальным следовать за ним.

Дальше все происходило как в тумане. Сергей смутно помнил, как они зашли в кухню, где всю стену занимал огромный каменный очаг, как в какой-то комнате на кровати лежала старуха и глядела в потолок неподвижным взглядом, как они бежали под лай собак к своему уазику.

— Почему ребенок кричал «ваша»? — вдруг, словно очнувшись, спросил Сергей, когда они подъезжали к Ханкале.

— По-чеченски «ваша» значит «дядя», — ответил Ваня.

— Ты что, чеченский учишь? — удивился Антон.

— Несколько слов выучил в первую войну. Как-то надо было с местными контакт налаживать.

Вернулись как раз к обеду. Михеев ел с аппетитом, а Сергею каждый кусок вставал поперек горла. Он не мог забыть глаза чеченского мальчика-инвалида. Такие же глаза он видел еще школьником, когда их класс привели на экскурсию в психоневрологический интернат.

* * *

Эта идея пришла в голову училке по этике и психологии семейной жизни. На уроках она пугала страшилками про губительные последствия практического интереса к изучаемому предмету, которые подкрепляла перлами вроде того, что сперма может проникать через кожу живота партнерши. Десятиклассники ржали, а она с фанатичным упорством обрушивала на них всё новые дремучие глупости. Зачем идти к психически больным детям, никто не знал. Но училка сказала, что это будет лучший урок для всех.

— Ребята, построились. Внутри не балуемся, не разбредаемся.

В длинном коридоре царил полумрак, свет проникал через единственное зарешеченное окно в его дальнем конце. Воняло хлоркой и мочой. Едва войдя, ребята принялись фукать и зажимать носы. По обе стороны коридора белели высокие двери. Одна из них, возле которой оказался Сережа, была приоткрыта. На кроватях под грубыми зелеными одеялами лежали дети; окна в палате тоже были забраны решетками. Ему вдруг захотелось убежать отсюда, но училка скомандовала: «За мной!» — и двинулась по коридору. У последней двери она остановилась.

— Так, ребята, заходим, выстраиваемся кругом.

В углу палаты на кровати сидел мальчик лет шести в бесформенной больничной одежде. На тонкой шее качалась огромная голова. Казалось, эта шея вот-вот надломится, голова упадет на пол и лопнет, как арбуз. Школьники смотрели на ребенка, не скрывая ужаса. А тот испуганно глядел на жавшихся друг к другу десятиклассников.

Сергей замер у двери, не в силах сдвинуться с места.

Учительница щелкнула выключателем, под потолком вспыхнули лампы.

— Подходим ближе, — ее голос звучал, как в школьном коридоре на перемене. — Шутов, что ты там встал, иди сюда.

Как сомнамбула, Сергей отлепился от двери и присоединился к остальным. Мальчик поднял худую руку, словно пытаясь укрыться — то ли от яркого света ламп, то ли от молчаливого внимания толпы.

— Вот, ребята, посмотрите на этого мальчика, — сказала учительница дикторским голосом, словно на экскурсии в музее. — Его родители алкоголики. Поэтому он родился таким. Вы хотите, чтобы ваши дети были уродами?

— Нет, — раздалось несколько испуганных голосов.

Сергей не мог произнести ни слова. Он смотрел в глубокие, полные беспросветной тоски глаза мальчика и не мог оторвать взгляд. Казалось, он погружается в какую-то бездну, откуда нет возврата.

— А если вы будете пить или курить, они родятся такими, — продолжала свой монолог учительница. — Что скажут ваши родители? Кому захочется нянчить такого внука? А как отнесутся к этому ваши соседи, друзья?

В палате они пробыли минут десять, после чего с учительницей возвратились в школу. Этот урок был последним, и всех тут же отпустили по домам. На дом задали написать работу о вреде алкоголизма для семьи — с примерами из жизни соседей или знакомых.

— Сегодня нас в интернат водили, — сказал Сергей деду, когда они сели обедать.

— В какой еще интернат?

— Возле бабушкиного дома престарелых.

— Зачем же вас туда водили?

— Нам показывали больного мальчика. У него голова, как арбуз.

— Несчастный ребенок. И что он вам рассказал?

— Ничего не рассказал. Он молчал.

— А что же вы тогда там делали?

— Смотрели на него.

— Просто смотрели?

— Мы смотрели, а учительница рассказывала.

— И что она рассказывала?

— Что если мы будем пить и курить, у нас будут такие дети.

Дед застыл с ложкой в руке.

— Она вас что — в зоопарк привела?

Он встал из-за стола и подошел к окну.

— Это скверная история, Серега. Мне было бы стыдно в таком участвовать.

Весь день Сергей вспоминал глаза мальчика с огромной головой. А вечером, когда бабушка, вернувшись домой, по обыкновению зажгла лампадку, вгляделся в строгие лики святых и остолбенел: в одном из них он заметил поразительное сходство с лицом маленького страдальца.

Сергей не стал рассказывать бабушке о походе в интернат, молчал и дед.

Утром за завтраком он сказал внуку:

— Я сегодня тебя после уроков у школы ждать буду. Надо бы нам в интернат зайти, перед тем мальчиком извиниться. Конфет ему купим по дороге, пусть порадуется.

— Это ты хорошо придумал. Обязательно сходим.

Но в интернат их не пустили. Оказалось, что посещения разрешены только близким родственникам и то лишь по выходным.

— Нам только с мальчиком поговорить, — убеждал охранника дед. — Тут вчера ребят на экскурсию привели, как в зверинец. Нехорошо это, извиниться перед ним надо.

— Дедуля, ты о чем? Они же тут все идиоты, им до лампочки, — усмехнулся охранник.

— Неправда! — крикнул Сергей. — Я видел, я знаю!

— Пропустить я вас все равно не могу. А если хотите что передать, давайте.

Сережа протянул кулек с конфетами.

— Номер палаты какой?

— Не помню. Последняя дверь направо, у окна.

— Ладно, передам, — сказал охранник, забросив кулек в ящик стола.

* * *

— Ну скажи, как я должен был поступить? — Сергей сидел на насыпи и разговаривал с дедом. — Ты прав, стрелять должен был я: я лучше видел этого чеченца с пистолетом. Но я мог убить мальчика. Смог бы я жить как прежде, если бы я его убил? Да, я испугался. Я раньше не знал, что испугаться можно не только врага, но и самого себя. Я оказался не готов взять на себя ответственность. Я подвел ребят. И если бы не Михеич… А как поступил бы ты, дедушка?

Когда Сергей вернулся в купе, Михеев разглядывал патроны из разных пачек и что-то записывал в блокнот. На Шутова он не обращал внимания.

— Что будет с этим ребенком? — минут через пять нарушил тишину Сергей.

— Это нас не касается, — ответил Михеев, не поднимая глаз.

— Мы убили его дядю, он инвалид, остался один в доме.

— Сергей, это война, — Михеев оторвался от своего блокнота. — Некогда нам с детьми разбираться. Наша задача — душье[83]. Раненого ребенка мы, конечно, не бросили бы. Но тут другое дело. Здесь живут большими семьями. Он уже наверняка у другого дядьки или деда. Если бы мы там задержались или его насильно забирать стали, нас бы из-за угла пристрелили. Другой ребенок и пристрелил бы.

— Ребенок?

— Запросто. Пойми, здесь совсем другая жизнь, другие законы. Пять лет назад мне ребята записали видео из Чечни. Я смотрел его перед командировками. Чтобы не было иллюзий: «Ой, они наши граждане… Ну, попугают, ну, лещей отвесят и домой к маме отпустят». Тут надо быть готовым ко всему.

— Прости, что я тогда не среагировал. Я оказался не готов к такой ситуации. А ты даже не раздумывал! Не представляю, как ты смог сделать такой выстрел. Ты ж, наверное, только глаз его и видел.

— Меня этому долго учили — работать в стрессовой ситуации. И ты научишься.

Сергей смотрел на Михеева с молчаливым восхищением. Он не догадывался, что этого спокойного и хладнокровного человека сегодня прошиб холодный пот при мысли, что его пуля поразила не ту цель. И что только усилием воли он не выдал своего смятения, от которого не мог оправиться до сих пор.

ОХОТА НА РАДУЕВА

После завтрака Михеев с Ваней притащили ворох какой-то потертой милицейской формы. Михеев велел всем переодеваться.

— Интересно, где это барахло взяли? — спросил Сергей, брезгливо разглядывая обноски.

— Да с покойников сняли, — не моргнув глазом ляпнул Ваня.

Сергей обомлел.

— Он пошутил, — без тени улыбки отозвался Михеев. — Выезжаем через полчаса в составе сводной с МВД оперативной группы. В их распоряжение. Для всех мы менты.

— Куда едем? — спросил Сергей, выбирая комплект по размеру.

— Подробностей пока нет, обещали сориентировать. Сказали, часа на два-три, максимум четыре, ничего лишнего не брать. Но я эти штучки знаю: уезжаешь на два часа, возвращаешься через две недели. Поэтому берем всё по полной. Патроны — это само собой, плюс теплую одежду, воду и еду. Ночи нынче холодные. Аккумуляторы к рации запасные не забудьте. Ваня, «ночник»[84] тоже прихвати. На всякий случай.

Богданов и Лозовой отправились в свой вагон.

— У тебя теплые вещи есть? — спросил Михеев Шутова.

— Термобелье и свитер.

— Бери всё. Носки запасные, кальсоны.

Михеев уже упаковал рюкзак, сверху притянул свернутый каремат и теперь рассовывал по карманам милицейской формы мелочевку.

Через двадцать минут Ваня и Антон подошли к вагону.

— Пан атаман, разрешите доложить: кони стоят пьяные, хлопцы — запряженные, — отрапортовал Ваня фразой из любимого фильма.

— Хлопцы-то на месте, а коней я что-то пока не вижу, — ответил Михеев.

Он связался с кем-то по рации.

— Сказали — едут.

Приехали за ними только через полчаса. Рядом с водителем сидел лысоватый мужик в камуфляже без знаков различия.

— Майор Грищук, старший оперуполномоченный, — представился он, не выходя из машины.

— Капитан Михеев. Едем?

Майор кивнул, закуривая сигарету. Покидав вещи в проход «буханки», «альфовцы» разместились на лавках вдоль бортов.

Через минуту уазик пылил по дороге навстречу восходящему солнцу, скрипя рессорами и подскакивая на выбоинах.

— Нам нужно встать на точке, — объяснял задачу майор, — и тормознуть одну машину.

— Что за машина, кого встречаем?

— Белая «Нива» Радуева.

— Салмана Радуева? — Антон присвистнул.

— Сука. За ним еще должок за Первомайское, — процедил Михеев. — Встретим с распростертыми.

На протяжении нескольких лет Радуев считался самым опасным террористом после Басаева. Причем опасным его признавали не только российские власти, но и руководство Ичкерии. Он был неуправляем, а в его подчинении находилась реальная сила — многотысячная «Армия генерала Дудаева»[85]. После того как 1 апреля 1997 года Масхадов сформировал свой первый после победы на президентских выборах кабинет министров, его признали все полевые командиры. В правительство вошел даже Шамиль Басаев. И лишь Радуев отказался признать легитимность Масхадова и его соглашений с Москвой, заявив, что «только Аллах и генерал Дудаев могут приказать ему прекратить войну с Россией».

С начала 1997 года Радуев неоднократно выступал с угрозами в адрес России: обещал применить химическое оружие, «объявил войну» Воронежу, взял на себя ответственность за взрывы на военных складах в поселке Бира Еврейской автономной области, заявил о своей причастности к терактам на вокзалах в Пятигорске и Армавире и даже готовил отряды для диверсий на российских ядерных объектах.

Он пережил восемь покушений, из которых только первое, в марте 1996 года, не вызывает споров об исполнителях. Тогда его автомобиль угодил в засаду и пуля российского снайпера попала ему в правый висок и прошла навылет. Радуев выжил чудом. В Германии ему прооперировали глаз, восстановили лицо, на место отстреленного носа вживили протез. Новые покушения добавили отметин на теле террориста. Кто стоял за ними, сейчас уже не понять: федералы, масхадовцы, кровники погибших в Кизляре? Врагов у Радуева хватало.

Во Вторую чеченскую он в основном отсиживался в горах на юге республики. Из сотни человек личной охраны с ним остались единицы. Поговаривали, что он собирается выйти из игры и уехать за границу. И даже распустил слухи о своей смерти.

Неужели сегодня им выпадет шанс захватить «террориста номер два»? Неужели Радуев появится на дороге вот так — белым днем, практически без охраны? Сергей чувствовал, как волнение захлестывает его. Он оглянулся на ребят. Михеев сидел сосредоточенный и спокойный, поглядывая то на дорогу, то на майора. Антон, поставив ногу на рюкзак, перешнуровывал ботинок. Ваня вертел головой, разглядывая пейзажи за окном и что-то тихо насвистывая.

У неприметного ответвления дороги майор дал команду остановиться. Уазик замер на обочине.

Пока майор связывался с кем-то по рации, Михеев распорядился:

— Мы с Антоном остаемся у машины. Ваня и Серега пойдут засаду обустраивать. Ты бы тоже с ними сходил, размялся, — обратился он к водителю, уже собиравшемуся прикорнуть на своем сиденье.

— Мне и тут хорошо, — недовольно буркнул водитель.

— Если стрельба начнется, тебя первого тут положат, дурачок. Сделать ничего не успеешь. В кабине не развернешься.

Водитель нехотя вылез из-за баранки и спрыгнул на обочину.

— Вы бы тоже, товарищ майор, укрылись на всякий случай.

— Всё в порядке, капитан. У вас своя работа, у нас своя. Справимся. Передали информацию: Радуев может быть в женском платье.

— Во дает! — присвистнул Ваня. — Керенский хренов. Придется с барышней обращаться поаккуратнее. А, мужики? — он подмигнул.

— Хоть бороду он, надеюсь, сбрил? А то боюсь сильно напугаться, — сказал Антон.

Сергей сразу вспомнил кадры из «Белого солнца пустыни», где Черный Абдулла, переодевшись женщиной, закалывает штыком красноармейца Петруху. Таким ему и представлялся Радуев — сильным, коварным, жестоким.

— Возле машины порядок действий такой, — инструктировал Михеев, — майор проверяет документы, у него ориентировка. Я контролирую противоположную сторону. Ты, Богдан, чуть позади, прикрываешь майора. Смотри, чтобы ребятам линию огня не перекрывать.

Уже три часа они стояли на этой богом забытой дороге. Проехали два армейских грузовика, бензовоз, «Урал» с коляской. В коляске лежали два мешка с картошкой. Наконец вдалеке снова что-то мелькнуло.

— Внимание, — сказал Михеев. — Боевая готовность.

Из-за поворота показался человек верхом на осле.

Антон разочарованно сплюнул в пыль.

Через пару минут ослик бодро протрусил мимо, косясь на людей возле уазика и поводя высокими ушами. Меж двух перекинутых через его спину полосатых тюков гордо восседал сухопарый дедок. Его редкая бороденка развевалась по ветру. На передвижной пост он не обратил никакого внимания.

— Посмотри, глаза какие хитрые! — прошептал Михеев. — Вот едет такой дедок, все видит, все запоминает, а потом докладывает кому надо — мол, так и так. И ничего с ним не сделаешь.

Дед скрылся за поворотом.

Еще через полчаса у майора зашипела рация: «Внимание, по вашей дороге не поедет, меняем точку. Записывайте координаты…»

— Я же говорил: уйдешь на два часа, вернешься через две недели, — усмехнулся Михеев.

До вечера сменили еще две точки. Но белая «Нива» так и не появилась.

Майор по рации о чем-то ругался с начальством. Потом в сердцах выматерился.

— Говорят, Радуев где-то рядом. Приказано ждать до темноты. Так что вернуться на базу мы не успеем. Ночью не разъездишься: комендантский час, стреляют по всему, что движется. Ночевать придется где-то здесь.

— В машине — не вариант, — отозвался Михеев. — Места мало, да и на дороге она как бельмо на глазу. Помнится, мы какие-то гаражи проезжали, давайте туда.

Ночь в горах наступает быстро. До заброшенной автобазы было не более двух километров, но подъезжали к ней уже в полной темноте. Фары не включали, чтобы не демаскировать себя.

— Вот тут остановись, глуши мотор, — сказал Михеев водителю, который чуть не проехал мимо построек, на которые стремительно наползал туман.

В наступившей тишине было отчетливо слышно, как потрескивает под капотом остывающий металл. Михеев попросил у водителя буксирный трос и, прихватив автомат, скрылся из виду.

Сергею страшно хотелось пойти вместе с ним, но он понимал, что им неспроста приказали оставаться у машины и занять круговую оборону. Минут через пять скрипнула железная дверь. Потом раздался глухой стук, другой, третий. И снова скрип двери. Через некоторое время из темноты послышался голос Михеева:

— Мужики, я возвращаюсь. С оружием аккуратнее.

Он появился неслышно, так же, как ушел.

— Все чисто. Ворота я открыл, сейчас уазик внутрь загоним.

В огромном гараже было пусто. Окна находились высоко, поэтому, когда закрыли ворота, можно было включить фонарики, не опасаясь, что снаружи заметят свет. В углу стоял огромный верстак, возле него темнела груда каких-то запчастей, валялось тряпье. Пахло соляркой и ржавым железом.

— Здесь и переночуем, — сказал Михеев.

— Мужики, у вас пожрать осталось чего? — спросил майор. — А то мы бутерброды днем еще доели.

— Найдется.

После ужина распределили смены караула, расстелили карематы, утеплились. Майор и водитель ушли спать в машину.

— Слушай, а ты зачем давеча трос брал? — спросил Михеева Сергей.

— Это я еще в первую войну у саперов подсмотрел. Они в незнакомый дом шагу не сделают, пока там всё не проверят. У них кошки были — знаешь? Самодельные крючки такие, из гвоздей, на длинной веревке. Они ими и двери открывали, и оружие, которое на земле лежит, сдергивали, и трупы переворачивали. Под трупы духи часто гранаты подкладывали. А трос — тоже удобная штука: карабин за дверь зацепил — дернул, потом внутрь забросил — протянул. Мало ли что… Тем более ночью.

Щелкнула дверца машины. Из нее вылез водитель и потопал к двери гаража.

— Ты куда? — остановил его Михеев.

— В туалет, не видишь, что ли? — огрызнулся солдат, мусоля во рту сигарету.

— Ты что, в дом отдыха приехал? Тут война, и в туалет по ночам без оружия и по одному не ходят. Да еще с сигаретой. Я как снайпер тебе говорю: огонь сигареты заметен с полукилометра, спички — с полутора. Так что курево положи, возьми автомат. Я тебя провожу.

К утру, несмотря на теплый свитер и два комплекта белья, Сергей основательно промерз. Когда он открыл глаза, ворота гаража были распахнуты настежь. С улицы внутрь вползали клочья тумана, небо вдали светлело. В уазике молотил мотор. Майор и водитель спали в салоне.

На бетонном полу на коврике мирно сопел Ваня. Антона и Александра рядом не было.

Сергей обнаружил их на улице. Они разжигали костер, чтобы согреть еду и вскипятить воду.

— Привет! — протянул руку Антон. — Не угорели там? Мы уже собирались вас на воздух тащить. Надо же додуматься: сами завели мотор — греются, а ворота нараспашку — дескать, закаляйтесь, мужики…

— Буди Ваню, будем завтракать, — сказал Михеев.

— Майора будить?

— Да пусть дрыхнет. Гречки им банку оставим, а то весь мозг проедят…

Едва закончили завтракать, как по рации передали координаты очередной точки.

Этот день стал копией предыдущего. Несколько раз переезжали на новое место, но белая «Нива» так и не появилась. После прибытия на очередную точку уазик пришлось отправить на базу — заправляться.

Близился комендантский час, а машины все не было.

— Что там с машиной, когда нас заберут? — поинтересовался у майора Михеев.

— Не ловит тут рация ни фига. Надо ждать до упора.

Смеркалось. Приближался комендантский час.

— Так, — сказал Михеев, — предлагаю двигаться на поиски ночлега. Все равно до базы нам теперь даже на машине не добраться. А выберемся из-за горы, может, и рация заработает.

Они двигались цепочкой по обочине. Через полчаса впереди показались очертания какого-то сарайчика.

Деревянная постройка больше походила на курятник, пятеро здоровых мужиков едва могли разместиться внутри. Сквозь щели в досках светила луна, дверь болталась на одной петле.

— Вот черт! — выругался Ваня, — я, кажется, в дерьмо вляпался. Что за манера — гадить на пороге, когда вокруг поля.

— А меня в детстве жутко собачники бесили, которые своих псин в песочницу срать водили, — подхватил Антон. — Сколько раз бывало: залезешь поиграть, а там сюрприз.

Михеев зажег фонарик, быстро осмотрел сарай. На земляном полу валялись пуки соломы, какие-то веревки, у дверей стояли грабли. Пол был густо усеян птичьим пометом.

Михеев попросил всех отойти подальше и, взяв грабли, принялся ворошить солому. Ваня, чертыхаясь, счищал с подошвы «сюрприз».

— Мужики, — сказал майор, — тут в паре километров блокпост. Айда к ним! Объясним ситуацию. Пожрем нормально, отдохнем под крышей.

— Мы отсюда никуда не двинемся, — отрезал Михеев. — Это же секретная операция. Если просто так подойдем: «Эй, мы свои, пустите нас погреться!» — нас сразу положат, без разговоров. Все свои дома у телевизора сидят. А если начнем объясняться, мы себя рассекретим, провалим всю операцию, скольких людей подведем!

В продуваемом всеми ветрами сарае было немногим теплее, чем на улице. Сон не шел, и Сергей лежал в полудреме, пытаясь шевелить пальцами ног, чтобы согреться. Сухпай они доели еще днем, понадеявшись на заверения майора, что вечером их отвезут на базу.

Рядом кто-то завозился. Скрипнула дверь, в проеме возник приземистый силуэт.

— Группа, подъем! Выходим, за мной — на блокпост, — голос майора дрожал, Сергей едва узнал его.

Ваня приподнял голову. Рядом зашевелился Антон.

— Отставить, — раздался голос Михеева. — Никто никуда не идет.

— Вы что себе позволяете, капитан? Я старший группы. И я замерз, в конце концов. Я больше не могу лежать на холодном полу.

— Замерз? — в тихом голосе Михеева появились звенящие нотки. — Снайпера по двенадцать часов лежат на снегу. По двенадцать, млять, часов! И мочатся в бутылку.

Михеев встал в полный рост. Сергей подумал, что сейчас он заедет майору в челюсть своим коронным справа. Но он ошибся.

— Холодно тебе? На, надевай! — Михеев снял свитер и сунул майору. Затем разулся, стянул носки и бросил их поверх свитера.

Майор взял вещи.

Сергей тоже снял свитер и протянул ему.

Тот в ответ пробурчал что-то вроде «спасибо» и принялся напяливать на себя одежду.

Шутов устроился на каремате спиной к Антону, подложил под бок автомат, поджал ноги. Он вспомнил один из первых выездов в училище.

* * *

В ноябре в горах уже лежал толстый слой снега, когда их, курсантов-первогодков, вывезли в Тарское — горный полигон на границе с Ингушетией. Стояла задача скрытно выдвинуться в расположение противника, провести разведку, захватить языка. Весь день пацаны ползали на брюхе по таявшему на солнце снегу и каждый раз их «убивали». Приходилось возвращаться на исходную и все начинать по новой. Вечером подморозило. Командиры ушли в домики, оставив курсантов ночевать в сыром окопе.

— И только попробуйте развести костер! — сказали им на прощание. — Противник вашу позицию сразу засечет и тогда вы трупы.

Обмундирование на всех было хоть выжимай: пот весь день мочил его изнутри, подтаявший снег — снаружи. В сапогах — болото. Надо было как-то просушить мокрые портянки, ведь завтра опять предстояло целый день ползать по снегу. Единственная «печка» — твое тело. Портянки намотали на себя, прямо под мокрую одежду. У Сергея от холода сводило челюсти. Казалось, от дрожи зубы сотрутся в порошок. Боль в ногах к середине ночи почти ушла, теперь Сергей их просто не чувствовал. Как и его товарищи, он лежал в окопе — скрючившись, обхватив онемевшие ноги руками (в холодных сапогах было еще хуже) и ожидая только одного — чтобы скорее закончилась эта проклятая ночь. Изнурительная дневная тренировка уже казалась ему верхом блаженства по сравнению с этой пыткой «отдыхом».

В окопе никто не спал. Дежурный офицер все время был рядом — разговаривал с ними и следил, чтобы курсанты не разводили огня. Но офицеры менялись каждые два часа и могли отдохнуть в теплом домике, а они мерзли на земле.

— Вы не понимаете своего счастья, — завел разговор полковник, хрустя по снегу теплыми яловыми сапогами. — Большинство людей ошибочно, — он выделил это слово, — ошибочно полагают, что необходимо испытывать только положительные эмоции. Это путь к погибели. — Он поправил на головке теплую шапку. — Эмоции нужно обязательно чередовать: хорошие-плохие, хорошие-плохие. Вот вы лежите здесь и даже не понимаете, какие вы счастливые люди.

Сергей слушал этот голос свыше и пытался понять, издевается над ними полковник или говорит всерьез.

Весь следующий день их опять отправляли «на передний край» добывать языка. Они ползли с остервенением, злые на себя, на командиров, на весь белый свет.

Вторую ночь в окопе стоял сплошной мат. Курсанты лежали вповалку, согревая себя дыханием. Пар, оседая на камуфляже, быстро превращался в лед: на улице было минус десять. К удивлению Сергея, в этом полузабытьи ему как-то удалось отдохнуть.

На третий день штурмовали высоту. И снова раз за разом их «убивали»: этот замешкался, поднимаясь в атаку, другой вовремя не сменил позицию, третий неудачно выбрал укрытие.

Вечером, когда на машинах возвращались в часть, Сергей уже не ощущал пальцев ног. Со злости он пнул ногой борт грузовика — словно деревяшкой ударил. Оказалось, что и остальные курсанты чувствуют себя не лучше. «Отрежут нам всем пальцы на хрен, — думал Сергей, — и отправят по домам. Только непонятно, за что мы инвалидами стали, — не на войне ведь, и подвига никакого не совершили. Так, потренировались… Обидно!»

На следующий день Сергей обнаружил, что пальцы ног вполне функционируют, как, впрочем, и у его товарищей. Никто ничего не отморозил и даже не заболел. Разом нахлынули положительные эмоции. Жизнь налаживалась.

Вечером Сергей написал деду длинное письмо. Только теперь он начал понимать, через что прошли они, пехотинцы Великой отечественной. Тогда, в сорок первом, тысячи, сотни тысяч добровольцев вгрызались в твердую как камень мерзлую землю и не знали, доживут ли они до рассвета. И те, кто доживал, продолжали сражаться. Сражаться под бомбами и снарядами, в мороз и в дождь, по колено в воде, в грязи, весной выкапывая из-под снега полусгнивший за зиму урожай, чтобы продержаться хоть еще один день. Из этих дней складывались недели, месяцы, годы. С чувством стыда вспоминал теперь Сергей свои недавние страдания. Их вывезли на учения всего на три дня, за их самочувствием неусыпно следили офицеры, над ними не свистели пули и не рвались снаряды. Он написал обо всем и попросил у деда прощения за свою слабость.

Когда он приехал в отпуск, бабушка рассказала, что дед плакал, читая его письмо. Сергей вспомнил напутствие полковника: «Вы счастливые люди!» Да, по-настоящему счастлив тот, кто прошел через несчастье. И эти две ночи на полигоне еще больше сблизили его с дедом.

* * *

Поэтому ночевка в холодном сарае ничуть не испугала Шутова; ему стало даже интересно проверить, насколько легко сможет он подчинить организм своей воле. Но каков Михеич! Как он осадил этого майора! Вот с кого стоит брать пример. С другой стороны, а если бы такая ситуация сложилась в бою? Выполнить заведомо провальный приказ или поступить, как подсказывает разум и совесть? Сама возможность такой постановки вопроса приводила его в замешательство. Он пытался найти примеры из своего опыта — и не находил их. «Дедушка, а у тебя на войне бывало такое? Как ты тогда поступал?» — спросил Сергей, проваливаясь в сон. И дед во сне гладил его по голове и говорил: «Эх, Серега… Кабы наперед знать! Так ведь не угадаешь…»

Его разбудил голос Михеева:

— Ребята, подъем!

Сергей попытался встать, но чуть не упал: ноги одеревенели.

— Который час? — спросил Антон.

— Пять минут седьмого. Майор наш ночью смылся. Наверное, на блокпост рванул. Я выстрелов не слышал — так что, может, и живой. Пойдем и мы. Солнце скоро встанет, нормально пройдем.

В крошечной казарме на блокпосту стоял смрад: воняло пóтом, нестираными портянками и прогорклой едой. Бойцы лежали вповалку на дощатых нарах как сельди в бочке — здесь не то что спать, встать было негде. Майора нашли в пристройке-кухне, которая продувалась со всех сторон не хуже, чем их ночное убежище. Пробираясь через необшитые окопы, которые окружали точку, он перемазался мокрой глиной с ног до головы и был зол как черт.

Точку покинули без сожаления. Через два часа появилась связь с базой, а еще через час за ними пришла машина.

* * *

Шел третий день охоты на Радуева, некогда командующего многотысячной армией, а теперь скрывающегося в горах в узком кругу приближенных. Конечно, он не мог не знать, что на него объявлена охота: все руководители вооруженных отрядов сепаратистов подлежали ликвидации, вопрос был лишь во времени. Искали его и с другой стороны — от кровников[86] до чеченских политиков и полевых командиров, с которыми он не поделил власть, деньги и военные победы.

План руководства ФСБ состоял в том, чтобы выманить «террориста номер два» из его укрытия в заранее известное место, где можно попытаться захватить его живым, что было бы большой удачей. Тогда ни Сергей, ни его товарищи еще не знали, что помочь в этом согласился полевой командир Сулейман Ямадаев. Ему Радуев доверял: они земляки, знакомы с детства, оба умудрились одновременно поссориться и с Масхадовым, и с ваххабитами. После первой войны они стали друзьями. Ямадаев доставил деньги, в которых так нуждался Радуев — то ли для продолжения борьбы, то ли для бегства за границу, — наверняка этого никто не знал. Наконец место передачи денег было выбрано — неприметный одноэтажный дом в родном поселке Радуева[87].

Расчет строился на внезапности. Проводить операцию было решено малыми силами, без привлечения бронетехники и обычного в таких случаях блокирования села. В помощь москвичам выделили краснодарскую «Альфу». Ночью руководитель операции огласил боевой приказ:

— Выдвигаемся на двух машинах, чтобы к рассвету быть на месте. Штурмуем с ходу, без подготовки. В дом заходит краснодарская группа: у них экипировка лучше. Всех мужчин забираем с собой. Москвичи контролируют периметр. После операции быстро уходим — на трассу и в Махачкалу.

Сергей и его товарищи сели в неприметный серый УАЗ; краснодарцы улеглись на полу в стареньком пазике, чтобы их не могли заметить через окна. Стартовали с небольшим интервалом, чтобы не создавать видимость колонны.

Даже со своим скромным опытом Сергей понимал, сколь велик риск. Допустим, им удастся добраться до села, не привлекая внимания. Но мусульмане перед рассветом уже не спят — читают намаз. И если охрана Радуева не растеряется, двенадцать спецназовцев — не так уж много для бывалых вояк.

Нет, он не думал о смерти, трясясь в этот предрассветный час в холодном уазике. По крайней мере, о своей. В жизни бывает кое-что похуже смерти. Не так страшно погибнуть самому, как в бою подставить товарища — этого Сергей страшился больше всего. Как жить человеку, по вине которого чьи-то дети остались без отца?

По дороге не разговаривали. Каждый настраивался на предстоящую работу. Усталость, накопившуюся после трех суток разъездов и засад, как рукой сняло.

Поселок, казалось, еще спал, на улицах не было ни души. Едва машины остановились у дома, как из дверей пазика посыпались «альфовцы». Перемахнув через невысокий забор, они сосредоточились у двери. Выскочив из своей машины, Сергей с Антоном залегли напротив фасада; Ваня с Михеевым рванули вбок, обходя дом с тыла.

Выдвижение на позиции заняло лишь несколько секунд, но Шутову казалось, что время тянется ужасно долго. Вокруг стояла звенящая тишина. Сергей слышал, как бьется его сердце.

— Внимание! — раздалось в переговорном устройстве. — Пошли!

Треск выбитой двери слился с громогласной командой:

— Всем лежать! Спецоперация ФСБ!

Сергей готовился услышать звуки выстрелов, даже взрывы гранат, но дом молчал.

Через пару минут на пороге появились люди.

Первым в сопровождении краснодарцев шел щуплый бородатый чеченец. Затем вывели еще двоих. Последним волокли огромного мужика с бычьей шеей. «Наверняка телохранитель, — решил Сергей. — Но который же из тех троих Радуев?»

Задержанных усадили в машины, пристегнули наручниками. Громила заметно нервничал. Щуплый смотрел на спецназовцев и улыбался.

Машины рванули в сторону границы с Дагестаном.

* * *

До Махачкалы долетели без остановок. Машины подъехали к уже знакомому Сергею санаторию «Дагестан». Задержанных отвели в спортзал, рассадили по четырем углам. Громилу трясло с головы до ног, двое других тоже выглядели подавленными, и только щуплый чеченец не прятал глаза и вообще вел себя так, будто он тут командир, а вовсе не закованный в наручники пленник.

Не прошло и пяти минут, как появился оперативник с видеокамерой и сразу направился к худощавому.

— Имя, фамилия?

— Кто ты такой, чтобы вопросы мне задавать? — презрительно произнес чеченец. — Я буду разговаривать только с генералом.

— А кто ты такой, чтобы разговаривать с генералом?

— Я главнокомандующий «Армии генерала Дудаева» бригадный генерал Вооруженных сил Чеченской Республики Ичкерия Салман Радуев, — отчеканил задержанный.

Опер улыбнулся и выключил видеокамеру. Радуев подтвердил свою личность — это было главное. Обычно бандиты прятались за другими именами и приходилось попотеть, чтобы доказать, кто они есть на самом деле.

Шутов с удивлением смотрел на Радуева. Как он обманулся в своих ожиданиях! Тот, за кем шли тысячи людей, кто нагло атаковал наши воинские части, сеял ужас и смерть на протяжении многих лет, совсем не походил на того мускулистого киношного головореза, каким Сергей его себе представлял. Но сколько силы и дерзости скрывалось в этом щуплом теле! «Да, такого врага не сломить, не запугать, — размышлял он, не спуская глаз с задержанных. — С такими, как этот Радуев, придется биться насмерть, до последнего, без пощады».

В тот же день «альфовцы» вылетели в Москву: им предстояло сдать с рук на руки Радуева и его приближенных.

«Вот и закончилась моя первая командировка в Чечню, — размышлял Сергей под мерный шум авиадвигателей. — Без единого выстрела». Он вспомнил, как ребята, когда его назначили пулеметчиком, подкалывали: «Вот, Шутер, теперь ты пулеметчик, будешь наш отход прикрывать, до последнего патрона. Тебя потом обязательно наградят. Ты, главное, фото хорошее заранее подбери». Тогда он смеялся вместе со всеми, но понимал, что эта шутка возникла не на пустом месте. И теперь, прокручивая в голове их пребывание в Чечне, даже досадовал, что пока не смог проявить себя так, как того желал.

* * *

— Папа! Папа пиехал!

Не успел Ваня войти в прихожую, как дверь спальни распахнулась и к нему бросились два маленьких существа. Одно ловко боднуло его ботинок и приобняло хвостом, другое повисло на обшлаге рукава, глядя снизу вверх влюбленными глазами. Из кухни показалась жена, наскоро вытирая руки о передник, и прижалась к мужу, замкнув скульптурную композицию.

— Ты где был? Я тебя здала, здала… — донеслось снизу.

— Я был на работе, — ответил Ваня постепенно обретая свободу движений.

— Твоя абота пвохая! — безапелляционно изрек детский голос.

— Зато вы у меня самые лучшие! Чуть папу не задушили, — он поцеловал жену.

— Когда ты позвонил, я ее уже укладывала. И — представляешь — она как почувствовала: «Папа, папа!» — и спать ни в какую. Вот, дождалась.

— Здалась, — удовлетворенно повторил ребенок, наконец устроившись у отца на руках.

— Ты надолго? — спросила Маша, когда они остались одни.

— Пока не знаю. Думаю, на несколько дней. Надо бы Генку повидать. И родителей.

— Генка тут обзвонился. Говорит, на работу устроился, тебя благодарил. Кассету привез — «Свадьба в Малиновке», твой любимый фильм.

— Во дает! Ну сегодня уже спать пора, а завтра посмотрим.

* * *

На следующий день всех участников операции вызвали на базу: «Прибыть к 16.00. В парадной форме. Для торжественного мероприятия».

Это могло означать только одно: их ждет поощрение.

Сергей тщательно побрился, придирчиво осмотрел стрелки на брюках, поплотнее пришил пуговицу на кителе, наполировал ботинки. Света подала ему свежую рубашку.

Наташке очень нравилось, как «наряжают папу», и она рвалась принять в этом самое деятельное участие.

— Ты идешь на праздник? — спрашивала она, пританцовывая вокруг.

— Пожалуй что на праздник.

— А там будут дарить подарки? — допытывалась дочь.

— Не знаю. Если будем себя хорошо вести, может, что и дадут.

— Тогда ты веди себя хорошо.

— Договорились.

Он накинул шинель, поцеловал жену и дочь и шагнул за порог.

На базе царило приподнятое настроение и необычная нервозность. Проходя по коридору, командир придирчиво оглядел всех четверых.

— Молодцы, поздравляю! Завтра утром вылетаете обратно. А пока ждите.

И с довольным видом удалился.

— Что это он нас разглядывал, как невест на выданье? — спросил Сергей.

— А ты что, не знаешь? — ответил Ваня. — Нас Путин приедет награждать.

Сергей оглянулся на Михеева, не веря своим ушам.

— Так и есть. Только что сообщили.

У Сергея забилось сердце. Он ожидал чего угодно — поздравления командира, благодарственной грамоты, даже ценного подарка, — но о том, что их в общем-то будничная работа будет удостоена личного внимания Верховного главнокомандующего, он не мог и помыслить.

* * *

В ожидании прошел час, другой, третий. Разговаривать не хотелось. Только Ваня с Антоном продолжали травить байки.

— А моя первая операция вообще смех, — рассказывал Антон. — Помнишь, Вань, когда тебя подмочили?

— Такое не забывается. — Ваня оживился. — Серег, представляешь, перебросили нас в Ингушетию. Стрелка там в лесу намечалась у тамошних главарей, а мы приехали изучить место. Рассредоточились…

— И тут я слышу, — перебил Антон, — Ваня по рации: «У меня гости».

— Ага, — подхватил Ваня, — смотрю: идет боевик, прямо на меня. Думаю, сейчас засечет. А я в кустах сижу. Этот подходит почти вплотную. Я замер. А он поворачивается ко мне и начинает расстегивать штаны.

— Да ну? — Михеев заулыбался. — Я эту историю не слышал.

— Да, прикинь, расстегивает штаны и начинает ссать.

— На твой куст, — уточнил Богданов.

— Да, на мой куст. Почти мне на голову. Сантиметров бы тридцать правее — и все.

— Когда «гости» ушли, мы Ване по рации: «Музыкант, ты как?» А он хихикает: «Да один тут прошуршал по-маленькому. В паре сантиметров от меня свое дело сделал».

* * *

Верховный приехал поздно вечером. Энергичный, подтянутый. Коротко, по-военному поблагодарил за блестящую операцию.

Перешли к награждению.

— Лозовой, Иван Николаевич, — награждается медалью «За отвагу».

— Богданов, Антон Алексеевич, — награждается медалью «За отвагу».

— Шутов, Сергей Александрович, — награждается медалью «За отвагу».

— Михеев, Александр Юрьевич, — награждается медалью Суворова[88].

Офицеры опешили.

Михеев строевым шагом подошел к Путину, пожал протянутую руку.

— Служу России!

Когда торжественная часть закончилась, Александра обступили друзья.

— Что за херня?

— Не пойму, где залет?

— Это точно тот майор постарался!

— Спокойно, мужики, — Михеев обнял их за плечи. — Я суворовец, и медаль Суворова для меня честь. Пошли, отметим!

* * *

В салоне самолета стоял веселый гвалт. Ребята доставали из сумок гостинцы, которыми снабдили их в дорогу заботливые жены. Недельные запасы домашней еды, выставленные на общий стол, таяли на глазах.

— Михеич, угощайся! Маша пирожков с капустой напекла, смотри, какие румяные!

— Антоха, принимай творожник, теплый еще. А вот орехи, налетай, ребята!

— Спасибо, Серега! Как там твои? Давно их не видел.

— Нормально. Наташка в сад ходит. Жаль, мало с ней побыл. Вчера спала уже, когда я вернулся. Да и меня сразу вырубило — после всех этих событий.

— Как давеча Ваня-то, а? Залпом хватанул, чуть медаль на проглотил!

— У нас, было дело, звездочки глотали, — заулыбался Ваня. — А медаль все ж большая, не проскочит.

— Ну как пирожки, Михеич?

— Вкусно, ребят. Не хуже, чем в ресторане.

— Так женись, тоже на домашнее довольствие встанешь. Как у тебя с Катей, продвигается? Ты что-то о ней не рассказываешь.

— А что рассказывать? Я в командировках, она институт заканчивает. Видимся урывками.

— Ну дело-то к свадьбе движется? — спросил Антон.

— А тебе — что, на свадьбе сплясать охота?

— А ты как думал! Конечно, охота.

— Так прояви инициативу — женись. У тебя на свадьбе и погуляем. Сам-то чего ждешь?

Антон застыл с открытым ртом. Потом улыбнулся, взъерошил волосы.

— Молодой ишшо — погулять охота. А потом, — он стал серьезным, — так спокойней. Работа у нас — сам знаешь.

— Глупости ты говоришь, Антоха, — вмешался Сергей. — Веришь, мне на сердце легче, когда я своих вспоминаю. Даже на расстоянии я их чувствую. Ребенка родил — считай, полжизни прожил. На ноги поставил — жизнь прожил. А двоих вырастил — две жизни прожил. Так у нас говорили.

— Не, ребят, вернемся — подберем Богдану жену, — ударил в ладоши Ваня. — А я у вас на свадьбе сыграю.

И, лукаво подмигнув, пробитбоксил «Свадебный марш».

ЛИНИЯ СУДЬБЫ

Уже две недели они находились на базе в Гудермесе. В горах на юго-востоке Чечни скрывались остатки банд, в том числе и печально известная еще по Ботлиху группировка Хаттаба.

Шутова поставили вторым номером в снайперскую пару с Лозовым — прикрывать, помогать обустраивать позицию, вести наблюдение и корректировку. Второй номер только называется вторым — работы у него даже больше, чем у первого. Теперь Сергей тоже вел снайперский блокнот, определял дистанцию стрельбы, учитывал поправки.

В конце марта на базу прибыли сотрудники подразделения «Вымпел»[89]. Намечалась крупная операция.

— Привет, мужики! — Ваня Лозовой по очереди обнялся с «вымпелами».

Управление «В» часто усиливали снайперами из «Альфы», и парни хорошо знали друг друга.

— Здорово, Шаман! — приветствовал Михеев крепкого бородача средних лет.

— О, Саня, здорово! Как ты?

— Нормально. Бегаем помаленьку.

— В горы не тянет?

— Рад бы. Да работы видишь сколько. А сам-то ты выбираешься?

— На Эльбрус с ребятами ходили недавно. Только пришлось вернуться.

— Буран?

— Как же! Нас двоих срочно вызвали. А остальные не пошли — из солидарности. Теперь когда еще выберемся! Перебрасывают то туда, то сюда.

— А что тут намечается, не знаешь?

— Да вроде как тех, кто шестую роту[90] накрыл, вычисляют. Где-то здесь они прячутся.

— Кто это? — тихо спросил Шутов Антона.

— О! Это Юра Козинцев, легендарный человек. Работал спасателем на Эльбрусе, сейчас в горах бойцов тренирует.

— А почему его называют Шаман?

— Не знаю. Как-то неудобно расспрашивать. Да я с ним и не больно-то знаком. Он вообще со странностями. Медитацией занимается, практиками всякими. И вроде как будущее видит.

— В смысле?

— В том году от мужиков слышал: раз выбрали они дневку, уже разложились, а он вдруг говорит, мол, надо собираться и уходить.

— И что?

— Только они ушли, как их поляну из миномета накрыли. А в другой раз в горах так же чудом из-под лавины выскочили.

— А как он это видит?

— Кто его знает. Хочешь — сам спроси.

Офицеры вышли на свежий воздух. Солнце скрылось за горами, только небо отсвечивало желтым. На горы легли синие тени. Задул ветерок.

Мужики сидели полукругом. Ваня пел какую-то песню. Богданов и Шутов подошли к ним.

— Мой лучший друг, — представил Антон Сергея, — вместе в войсках служили, вместе об «Альфе» мечтали. Серег, расскажи свою историю, как «альфовцы» у вас в училище куролесили.

Шутов начал рассказ. Антон присел рядом, стараясь не упустить ни слова, хотя знал эту историю наизусть.

— И вот смотрю: лежат они у бассейна — крепкие, загорелые, газировку тянут, а рядом — кольты в кобурах.

Серей взахлеб расписывал памятную встречу с необычными гостями и их головокружительные приключения. Несколько бойцов «Вымпела» вышли из палатки, присели рядышком.

— Я на КПП дежурил. Смотрю — уазик ихний к воротам летит на полной скорости. А за ним менты на своей тачке, стреляют на ходу из ПМа. Ребята мне кричат: «Открывай!» Я ворота открыл, они проскочили, а менты за воротами остались.

— Так это ж был я! Я кричал! — послышалось сзади.

Сергей обернулся. Высокий парень из «Вымпела» направлялся к нему, широко улыбаясь и протягивая руку.

— Значит, это ты тогда на воротах стоял? Точно, рыжий! Я тебя так и запомнил: рыжий!

— Подожди, так это была не «Альфа»? — Шутов недоуменно уставился на «вымпеловца».

— Не-а, — парень довольно ухмылялся. — Мы тогда часто «Альфой» прикрывались, чтобы не светиться. Ее-то уже все знали.

Шутов обомлел.

— Значит ты, оказывается, всю дорогу мечтал в «Вымпеле» служить? — засмеялся Антон. — Как же ты так промахнулся?

— И где же промашка? — возразил Ваня. — Вот, смотри: и сидим мы тут рядышком, и завтра все вместе на операцию отправимся. И похоронят нас, может, по соседству. — Шутов поймал внимательный взгляд Шамана. — Так что по адресу ты попал, Серега. Хоть и с другого хода.

Вечером приехал командир «вымпелов». Увидев Ваню, подошел к нему, поздоровался.

— Готовься, завтра поедешь с группой в горы, в Энгеной[91]. Как раз твоя оптика нужна. Одной пары нам, пожалуй, хватит.

Сергей аж подпрыгнул от радости. С момента поимки Радуева прошло две недели, а у него так и не было возможности проявить себя, проверить свои навыки. Порой ему казалось, что Михеич не доверяет ему, нарочно посылает его на легкие задания, где нет никакой опасности, — наверное, решив, что тогда, при зачистке дома, он действовал не лучшим образом. И вот теперь, наконец, такая возможность представится. Кроме того, Сергею хотелось поработать с «вымпелами», поближе узнать Шамана. Он чувствовал огромную внутреннюю силу этого человека.

Сергей лег спать, и ему приснился его родной Майкоп: будто он, мальчишка, идет на реку купаться. Идет, как обычно, через железку к воинской части. Забирается на забор, спрыгивает — и замирает в недоумении. Кругом запустение: не видно ни солдат на плацу, ни грузовиков, ни военных уазиков; двери казармы нараспашку, ветер треплет какой-то выцветший плакат, где-то хлопает незакрытое окно. «А где же Гриша? — растерянно думал Сергей. — Он же обещал показать мне, как он живет». Сергей оглянулся вокруг. Напротив хорошо знакомого турника белел стенд «Отличники боевой и политической подготовки». Он подошел поближе. С одной из фотографий на него смотрел Ваня Лозовой — с непривычно серьезным лицом, в парадной форме, с медалью «За отвагу». «Вот те раз, когда же он успел на доску попасть? — удивился Сергей. — Ведь мы только недавно эти награды получили». Он взглянул на другие фотографии, но больше знакомых лиц не нашел. «Да, — подумал он, — из нас четверых одного Ваню и выбрали. Как так у него получается? Везде он первый. Вот и в училище, Антон рассказывал, его, единственного со всего курса командира отделения, в старшие сержанты произвели. И знамя ему на параде доверили. И тут он нарасхват — лучший снайпер отдела. И вообще, талант во всем». — «Серега, — окликнул его Жорка. — Ты чего, не слышишь?»

— Серега, подъем! — над ним стоял Антон. — Во ухо давишь!

— Привет!

Он окончательно проснулся. Привстал. Огляделся.

— А где Ваня?

— Побежал к Михеичу, они сейчас на операцию убывают.

— С Михеичем? Мы же с Ваней в паре!

— Ну, не знаю. Михеич вчера от командира пришел, сказал, что едет с Ваней.

У Сергея заиграли желваки. «Вот сука Михеич, — внутри все кипело, — по-тихому меня убрал. Мог бы и объяснить — мол, так и так, по-мужски. А тут…»

— Да брось ты, Серега, злиться. Ты же Михеича знаешь — он ни одного выезда не пропустит.

Сергей наскоро оделся и выскочил из палатки.

— Ты куда? — спросил Антон.

— Пробегусь до завтрака, — ответил он, не оборачиваясь.

Сейчас он не хотел никого видеть. А Михеича в особенности.

* * *

По дороге с работы Света зашла в магазин. Народу под конец дня было, как всегда, много. Отстояв очередь в кассу, она наконец вышла на свежий воздух. Впрочем, свежим назвать его было трудно: рядом дышала жаром вентиляционная шахта метро, дымила окурками урна, из ларька тянуло шаурмой.

— Погоди, красавица, — раздался совсем рядом женский голос.

Света обернулась. Рядом с ней шла цыганка — в красивой вязаной кофте, с иссиня-черными волосами, убранными под цветастый платок, с огромными желтыми сережками.

Света с детства боялась цыган, помня мамины рассказы про гипноз, проклятия, про пропавших детей. Она невольно шарахнулась в сторону, поддав по ноге тяжелыми сумками.

— Не бойся, — продолжала женщина. — Я тебе судьбу твою скажу.

— Не надо мне ничего, — ответила Света. — Я домой тороплюсь.

— А дома у тебя будет гроб, — тихо произнесла цыганка.

Света остановилась как вкопанная. Ноги ее задрожали. Кровь бросилась в голову, зашумело в ушах. «Муж, мой муж! — стучало в висках. — Не может быть, не может быть… Это неправда…»

Цыганка положила руку ей на плечо, заглянула в лицо. Потом опустила глаза, достала из кармана что-то вроде четок и принялась шептать. Света стояла неподвижно, как загипнотизированная.

— Иди домой, женщина, — вдруг строго сказала цыганка. — Иди, не оглядывайся. Все у тебя будет хорошо.

Света не помнила, как дошла до дома. Раздевшись в прихожей, бросилась к сумочке. Паспорт и кошелек были на месте. Она опустилась на стул. «Что же это было? — спрашивала она себя. — Что это было?»

Прибежала Наташка, потащила на кухню сумки. Света разобрала продукты, приготовила ужин. Вечером, болтая с дочкой, она напрочь забыла о цыганке, но ночью иголочка беспокойства вновь кольнула ее и с тех пор не отпускала.

* * *

Группа прибыла в Беной. По другую сторону долины располагалось село Дарго, где, по оперативным данным, и укрывались боевики Хаттаба. Накануне Михеев убедил командира: раз они едут с прикрытием, два снайпера с хорошей оптикой будут гораздо полезнее, чем обычная снайперская пара.

Наблюдение решили вести двумя небольшими группами, посменно. Подкинуть ребят до точки вызвались десантники на БТР.

Точку наблюдения выбрали на склоне ущелья. Вокруг огороды, чуть ниже по склону — старый каменный сарай, чуть поодаль — дом.

На тропе стоял пожилой чеченец.

— Здорово, дед! — сказал Ваня. — Мы тут на горе у вас поживем.

— А мне что? Живите.

Дед развернулся и направился к дому.

— Да, не очень-то тут окопаешься, — сказал Ваня.

— Ага, мы видим и нас видят, — поддержал один из «вымпелов».

Ваня прильнул к прицелу.

— Тут по прямой километра два, не меньше.

Утреннее солнце ярко высвечивало маленькие домики на другой стороне. Село, казалось, спало.

Через полчаса на склоне горы в стороне от села что-то сверкнуло.

— Смотри-ка, — удовлетворенно причмокнул Ваня, — коллега мой нарисовался. Только какой-то он недоученный: на солнце оптику открыл. Вот его дружок, похоже, на чердаке засел, в тенечке.

Постепенно село оживилось.

— Уже третий бородатый мужик зашел в этот дом.

Ваня лежал за валуном, перед которым рос чахлый кустик.

— Так, еще один туда идет. Думаю, главный в этом доме.

— Это не чехи, арабы какие-то, — офицер «Вымпела» разглядывал противоположный склон в бинокль. — Морды другие. На чеченских колхозников точно не похожи. Душье непуганое, слоняются туда-сюда.

Действительно, боевики особо не прятались: до села было далеко и прицельного выстрела можно было не опасаться.

Через пару дней, когда на точке был Михеев, прибыла группа спецназа ГРУ. Обменялись наблюдениями.

— Ночью пойдем с вашими подопечными поближе знакомиться, — сказал командир.

— В село пойдете? — удивился Михеев. — На зачистку? Может, помощь нужна?

— Не, мы так — прогуляемся и обратно. Налегке. Много людей там не нужно. Если информацию подтвердим, тогда вместе поедем — на броне, по свету.

Ночь выдалась холодной. Михеев и Шаман дежурили в охранении, контролируя дорогу и окрестности. Оторвавшись от «ночника», Михеев взглянул на Шамана. Тот лежал, опустив голову на руки и, казалось, дремал.

— Не спи — замерзнешь, — шепнул ему на ухо Михеев.

Он ответил не сразу.

— Я не сплю, — его голос звучал отстраненно, словно он вспоминал недавний сон. — Что-то должно случиться. Скоро.

— С нами? — спросил Михеев.

— Нет, — подумав, ответил Шаман. — С нами ничего не случится.

Разговор оборвался. Михеев снова прильнул к оптике. «Как там ребята? — беспокоился он, вглядываясь в ночь. — Неужели что-то с ними?»

Расспрашивать Шамана не имело смысла. Он наверняка сделал бы все, чтобы отвести беду, как бывало не раз. И сейчас он, конечно же, сказал все, что знал.

Однажды, во время восхождения, Михеев пытался расспросить Шамана, как к нему приходит это чувство.

— Я сам не знаю, — ответил он. — Я не могу этим управлять, я даже не думаю об этом, оно приходит ниоткуда. Просто я вдруг понимаю, что мне не нужно туда идти. Или тут оставаться. Или просто возникает ощущение беды. Надо лишь не отметать этот сигнал, а прислушаться к нему. Но хуже всего, когда я просто вижу будущее. Плохое будущее.

— Почему хуже всего? — удивился Михеев.

— Потому что тогда ничего нельзя поделать. Его нельзя изменить. Я много раз пробовал и каждый раз убеждался, что это невозможно. Вот это чувство бессилия перед тем, что тебя ждет, перед судьбой — и есть самое страшное. Знать судьбу — что свою, что чужую — это очень тяжело, поверь мне.

Больше они об этом не говорили. Но с тех пор Михеев стал прислушиваться к словам Шамана, как моряк вглядывается в стрелку барометра. И теперь смутное беспокойство не покидало его.

Однако ночная вылазка прошла гладко. Разведчики незаметно зашли в село и через несколько часов вышли оттуда, собрав нужную информацию.

А вот добраться туда большим отрядом не удалось. Когда на другой день БМП преодолела очередной «тещин язык», бойцы увидели, как в сотне метрах впереди на дороге чеченцы показательно закладывают камнями фугас.

Михеев взглянул наверх.

Над обрывом на фоне неба четко вырисовывались фигуры с автоматами в руках.

— Стоп! — крикнул командир. — Дальше нельзя. Нас пока по-хорошему предупреждают. Разворачиваемся.

Да, здесь требовались другие силы: саперы и, возможно, прикрытие с воздуха или десант.

БМП сдала до поворота дороги, кое-как развернулась и пополза к Беною.

* * *

Под вечер небо затянуло тучами. Задул ветерок. Ваня с двумя «вымпелами» собрал снаряжение, попрощался с Михеичем и Шаманом и стал спускаться к дороге, откуда через четверть часа их должен был забрать БТР.

Из сарая вышел старик, накинул засов, вставил в проушину гвоздь. В сарае он держал коров. Проходя мимо военных, он посмотрел на небо и сказал:

— Дождь сильный будет. Хотите — в сарае ночуйте.

— Спасибо, дед, — ответил Михеев.

Старик ушел.

Вдалеке громыхнуло. Ветер теперь налетал порывами. За наползающей иссиня-черной тучей уже тянулась белесая борода дождя. На землю упали первые крупные капли.

— Сейчас ливанет, — сказал Михеев. — Смоет нас тут на фиг. Может, в сарай пойдем?

— Мы останемся здесь, — спокойно произнес Шаман.

Второй «вымпеловец» удивленно оглянулся. Он явно не понимал, зачем торчать на склоне в проливной дождь.

Михеев промолчал, приготовившись промокнуть до нитки.

Потоки воды обрушились на них внезапно — как волной накрыло.

С гор побежали ручейки, сливаясь в мутный пенный поток. Офицеры перебрались в другую яму, которую не так заливало.

— Вы, ребята, как хотите, а я пойду в сарай… — второй «вымпеловец» привстал.

Он не договорил.

Раздался страшный взрыв, на месте сарая возникло грязно-серое облако. А через секунды на них посыпались обломки — камни, куски липкой грязи, щепки.

— Из РПГ, что ли, в него засадили? — пробормотал «вымпеловец», поднимаясь с земли.

— Скорее уж из «Шмеля», — предположил Михеев. — Хотя кто тут мог? И зачем?

— Надо спуститься посмотреть, — сказал Шаман.

Ботинки скользили по склону. Вокруг валялись куски шифера, обломки досок, даже целые стропила. Взгляд Михеева упал на странный дымящийся предмет, в котором через секунду он узнал оторванную коровью ногу.

От сарая остались одни развалины. Крыши не было. Под обломками лежали тела. Он не сразу понял, кто перед ним. А когда понял, враз задохнулся от увиденного.

Это были они — Ваня и два офицера «Вымпела». Только в этот момент он вспомнил, что не видел на дороге БТРа, который должен был их забрать. Значит, они не уехали, а укрылись от дождя в этом сарае. Они не могли уцелеть после такого взрыва.

Не могли.

И все же…

— Скорей, мужики, один жив, — закричал Шаман.

Это был Ваня. Двое других были изуродованы до неузнаваемости.

У Вани был раскроен череп и дыра в груди размером с кулак. Но он и в самом деле был еще жив.

— Давайте еще ИПП[92], сейчас перевяжем, — крикнул Михеев.

— Я за машиной: тут в селе неподалеку «Ниву» видел, — сказал Шаман, доставая свой ИПП. — Тащите его к дороге.

В селе уже спали. «Нива» стояла на месте. Шаман, насквозь мокрый от дождя и от пота, принялся кричать и колотить в дверь. На пороге появился испуганный чеченец средних лет. Шаман сгреб его в охапку.

— Твоя машина?

— Моя.

— Заводи мотор, поехали.

— Куда?

— Быстро давай, времени нет. Ну!

Шаман ткнул в бок стволом автомата.

— Ключи надо. Отпусти.

Шаман выпустил чеченца. Тот ненадолго скрылся в доме и вышел со связкой ключей. Где-то в глубине комнат заголосили женщины. Шаман, не обращая внимание на крики, волочил чеченца к машине.

— Поехали быстро, я покажу.

«Нива» заурчала и, разбрасывая комья грязи, рванула вперед.

* * *

У дороги их уже ждали. Ванины раны перевязали, но кровь шла и шла.

— Как класть будем? Места мало.

— Выкидывай спинку сиденья!

Через минуту Ваню аккуратно уложили в «Ниву». Шаман поддерживал его голову. Все они туда уже не помещались.

— Довезите его, парни, — сказал Михеев. — Вот, возьмите гранаты, мало ли что. Я остаюсь, попробую связаться по рации, чтобы нашли вертолет.

— Держись! — ответил Шаман, захлопывая дверцу. И крикнул водителю: — Гони!

Когда они подъехали к базе, их уже ждал вертолет.

Ваня был бледен как полотно. Кровь уже почти не сочилась из-под повязок. Но он был еще жив.

Он был жив, когда взлетал вертолет.

Он был жив, когда вертолет опускался на площадку возле госпиталя.

Его сердце остановилось уже на земле.

Врачи глядели на изуродованное тело и не могли понять, как он мог прожить столько часов.

* * *

Ночную тишину разорвал телефонный звонок. Геннадий нащупал трубку, прижал к уху.

— Алло!

— Гена?

— Мам, это ты? Что случилось?

— У тебя все хорошо? Что-то сердце у меня не на месте.

— Все в порядке, мам. Ты чего волнуешься? Спи, ночь на дворе.

— Представляешь, сегодня все цветы мои завяли, разом. Столько лет растут — никогда такого не бывало.

— Это твои красненькие?

— Да, они. А Ванечка в Москве, не знаешь? Я им побоялась звонить: всех перебужу.

— Нет, ма, он в командировке.

— Он тебе не звонил?

— Нет. Ну сама подумай: откуда ему там звонить? Да ты не волнуйся, война сейчас уже заканчивается. Спи, ма.

Геннадий положил трубку, но смутное беспокойство уже завладело им. Он подошел к окну и долго смотрел на юг; там, далеко, выполнял очередное задание его брат — самый близкий и самый недосягаемый, за которым он тянулся всю жизнь, понимая, что у него нет и десятой доли Ваниного таланта, обаяния и характера.

На небе сверкнула звездочка, за ней другая, третья. «Завтра будет хороший день», — подумал Геннадий, отходя от окна. Заканчивался первый месяц весны 2000 года.

* * *

Утром о ночной грозе напоминали лишь мокрая земля да промоины на месте недавних мутных ручьев. Ни звука, ни ветерка. Когда взошло солнце, небо стало похоже на прозрачный океан. Только в ущелье клубился туман.

Михеев сидел на позиции и смотрел вдаль. Его трясло от холода, но он даже не замечал этого. Мысли о Ване не давали ему покоя.

Он остался здесь не только потому, что не имел права покинуть точку, где находились оружие и амуниция. Он не хотел видеть, как умирает его друг. В нем еще теплилась надежда, что Ваню удастся спасти, и он хотел сохранить ее как можно дольше. Он смотрел на часы и считал: вот сейчас они доехали до базы, вот погрузились в вертолет, до Гудермеса полчаса лету, вот теперь он уже должен быть в госпитале. Он ждал, и каждый новый час давал ему силы надеяться. Эта надежда оборвалась под утро, когда голос Резникова в рации сообщил, что за ним вышла броня и что Вани больше нет.

В голове Михеева мелькали какие-то эпизоды, обрывки фраз. Ванины шуточки, песни под гитару, его карандашные наброски, которые расходились на память как открытки. Почему гребаный БТР не приехал и не забрал группу? Почему они пошли в этот треклятый сарай? Почему погиб именно Ваня — светлый, легкий, душевный человек, самый талантливый из них всех? Он вспомнил слова Геоева: «Ваня — прирожденный снайпер. Его характер — половина успеха».

Конечно, он сам пошел бы туда, не останови его Шаман. Да, Шаман снова их спас. Тех, кого мог. Если бы знать, что они не уехали! Если бы…

Он вспомнил лицо старика, который предлагал им укрыться от грозы в сарае. Они виделись почти каждый день. Обычное лицо, внимательные глаза. Тогда он ничего не смог прочитать в них. Неужели это он заложил фугас?

Кто сказал, что это не война? Как ее ни назови — контртеррористической операцией или восстановлением конституционного порядка, — это война, война не на жизнь, а на смерть. С врагом — настоящим, убежденным, хитрым врагом — договориться нельзя. Его можно только уничтожить.

Вдалеке за поворотом показался БТР. Михеев собрал оружие, подхватил рюкзаки и стал спускаться к дороге.

* * *

Света занималась пациентом, когда в кабинете зазвонил телефон.

— Светлана Анатольевна, это вас, — протянула трубку медсестра.

— Видишь, я занята. Кто это?

Женщина какая-то, плачет.

У Светы застучало сердце. Она выключила бормашину, сказала пациенту:

— Не закрывайте рот.

Тот молча прикрыл глаза.

Света протянула руку к телефону.

— Алло?

В трубке слышались рыдания. Наконец на том конце вымолвили:

— Он погиб, Света. Вчера. Они трое погибли.

Она узнала голос Маши Лозовой. Трубка выпала из ее рук, но она продолжала слышать эти слова: «Погиб, погибли… Погибли!» Обхватив голову руками, она опустилась на пол.

Когда она открыла глаза, над ней стояла испуганная медсестра, держа в руках ватку с нашатырем.

— Он погиб! — прошептала Света. — Мой муж, он погиб.

Ее отвели в ординаторскую, сделали укол. Главврач на машине отвез ее домой.

* * *

Шутов сидел в стороне от лагеря, закрыв лицо руками. Шаман рассказал, как все произошло. Сергей видел, как из БТРа выгружали «вымпелов». То, что осталось от здоровенного мужика, поместилось в небольшом узле.

Последним из БТРа вылез Михеич, но Сергей не стал подходить. Краска стыда заливала его щеки. «Получается, Михеич мне жизнь спас. Окажись я на месте Вани, наверняка полез бы в тот сарай. А я тут с какими-то обидами носился. Даже с мужиками не попрощался, Ване слова доброго в дорогу не сказал. Вот так оно и выглядит, предательство. Прости меня, Ваня. И ты, дед, прости, если сможешь. А вот сам себе я этого никогда не прощу».

В самолете они летели молча. Их отдел снова был в сборе. Они везли Ваню в Москву.

* * *

К 10 часам утра у Культурного центра ФСБ на Большой Лубянке выстроилась длинная вереница людей в штатском с букетами алых гвоздик. В центре зала стояли три красных гроба с золотыми имперскими орлами. Два гроба были открыты, один — закрыт.

Первыми с сотрудниками спецподразделений простились Владимир Путин[93] и Николай Патрушев[94]. Две недели назад капитан Лозовой охранял будущего главу государства во время его визита в Ханкалу, а теперь Верховный главнокомандующий отдавал последние почести погибшим офицерам.

Отпевали их в только что открытом Храме Христа Спасителя в присутствии сотен человек. А в алтарной части храма Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II принял вдову и маму капитана Лозового, чтобы поддержать и утешить их в горе.

* * *

На Николо-Архангельском кладбище было солнечно, все вокруг дышало весной.

Лучи солнца упали на Ванино лицо, окрасив его розовым. На миг Сергею даже показалось, что он улыбается. Вокруг собралась огромная толпа. Помимо сослуживцев и родных, которых Сергей хорошо знал, были тут и с иголочки одетые мужчины — по виду не меньше, чем дипломаты или директора крупных компаний; были и пожилые люди с военной выправкой, которые коротко здоровались друг с другом и оставались в стороне; были и безошибочно узнаваемые качки с короткими стрижками и золотыми цепями на бычьих шеях.

Сергей не сразу заметил Машу. Она стояла чуть сбоку, обняв дочку за плечи. Девочка, казалось, хотела о чем-то спросить: она то всматривалась в лица людей, то переводила взгляд на отца, вставая на цыпочки, чтобы лучше его видеть. Сергей отвел глаза, боясь не выдержать ее взгляда.

Мать опиралась на руку Геннадия. Казалось, она постарела на десять лет.

На алой подушке блестела медаль «За отвагу». Сергей вспомнил, как они всей компанией обмывали свои награды. Ему казалось, что это было где-то в другой жизни. А прошло-то всего — он прикрыл глаза — да, неполных три недели! «Многих из вас почти сразу убьют. Со временем, может, и всех», — вспомнил он слова преподавателя из училища. «Пусть так, — подумал он, — только хочется, чтоб не за зря, не как с Ваней…»

Его мысли прервали короткие команды. Лязгнули затворы. Сухо громыхнул залп, подняв в воздух стаю ворон.

Гроб опустили в могилу. Гулко застучали по крышке комья земли. Шутов смотрел на Ванину дочь. Она держала маму за руку, заглядывая ей в глаза. Маша смотрела прямо перед собой, порывистыми движениями гладя дочку по голове. Она из последних сил сдерживалась, чтобы не разрыдаться вновь.

Ваня Лозовой стал первым, кто лег в землю на Аллее Героев на Николо-Архангельском кладбище. Первая жертва Второй чеченской.

А ночью Ваня пришел к брату во сне. Он заглянул в комнату, сияя своей широкой улыбкой, хитро подмигнул и произнес:

— Генка, ты за меня не переживай. Со мной все в порядке. Я не умер, это просто прикрытие. Я теперь на секретном задании. Тсс!

Он приложил палец к губам и растворился в ночи.

ДВЕ СВАДЬБЫ В ОДИН ДЕНЬ

В Тропаревском парке было тихо. После пробежки Сергей присел на скамейку, закрыл глаза. Теперь он делал так каждое утро: закрывал глаза и слушал. Слушал, как птица прилетает и садится на ветку. Как шуршат в траве насекомые, как по аллее приближается собака. Ловил запахи липы и мокрой травы. Чтобы там, на войне, услышать, как ломается ветка под ногой чужака, как вспорхнет потревоженная птица, чтобы в дыхании незнакомого леса уловить посторонний запах. Он готовил себя к противостоянию с умным, упорным, изощренным врагом.

За восемь месяцев войны он многое узнал. Узнал, например, как важно брать на боевой выход продукты без запаха — вроде сушек или простых сухарей; узнал, где и как ставят растяжки враги; узнал, что сходить с тропы даже по малой нужде — смертельно опасно.

Вернувшись в Москву, он все еще не мог переключиться на мирную жизнь. Жизнь, в которой не надо оглядываться, выходя из подъезда, не надо высматривать «сюрпризы» на дороге и под машиной, не надо всюду, даже в сортир, таскать с собой автомат.

После смерти Вани каждый из друзей как-то замкнулся, погрузился в свои заботы. Михеев пропадал на стрельбище, Антон зачастил в КИТЭК, а Сергей все свободное время посвящал жене и дочке, стараясь наверстать те месяцы, которые он провел вдали от дома.

* * *

— Как думаешь, Антоха, где можно посмотреть видео чеченских пыток?

— А тебе зачем? — Богданов обтирался полотенцем после душа в раздевалке. — В плен собрался?

— Хочу настроиться перед командировкой.

— А-а! Вроде у Михеича кассета была, еще с первой войны.

— Так он теперь целыми днями на занятиях пропадает, а по вечерам трубку не берет. Ночует он на стрельбище, что ли?

— Ха, на стрельбище! Ему по вечерам не до стрельбища.

— В смысле?

— У него по вечерам Катя. Там все серьезно.

— Да, я и забыл. Значит, с видео пока облом.

— Слушай, Серег, можно фото в интернете поискать. Сходи в компьютерный клуб. Только лучше ночью, когда безлимитный тариф, а то качать картинки разоришься.

— И что — я прям вот там сяду и открою фото отрезанных голов? Как ты себе это представляешь?

— Сядешь где-нибудь в уголке. Кому какое дело? Ну, давай вместе сходим, я тебя прикрою.

* * *

В подвале было зябко: похоже, отопление не работало. В комнате стоял ровный гул двух десятков включенных компьютеров. Посетители — в основном, школьники и молодежь — азартно резались в стрелялки, какая-то девушка в черном плаще с капюшоном, из-под которого выбивались зеленоватые волосы, дремала перед погасшим экраном. Администратор указала Богданову и Шутову на единственный свободный комп у дальней стены.

— То, что нужно, — подмигнул Антон.

— Вы играть будете? Подсказать что-нибудь? — спросила администратор.

— Не, нам кое-что в сети найти надо.

— Тогда заходите в «Рамблер» или в «Апорт». Вам помочь?

— Спасибо, сами справимся, — ответил Антон.

«Чечня пытки», — набил одним пальцем Шутов. Через пару минут начала загружаться первая картинка. Не то. Новое окно, другая картинка. Синяя полоска загрузки медленно ползла вправо. Так, это уже что-то.

— Слушай Антон, так мы до второго пришествия тут просидим. Лучше Михеича дождаться.

— Давай еще поищем, раз пришли.

Третья картинка демонстрировала настоящие зверства.

Сзади что-то мягко стукнуло.

Друзья оглянулись: на полу лежала администраторша.

— Как это она подкралась? — спросил Богданов, когда они тряслись в вагоне метро. — Ладно хоть быстро очухалась.

— А ты заметил, — ответил Сергей, — малолетки даже головы не повернули. Играли в свои игры. Вот уже Первая чеченская прошла, Вторая идет, а большинству все нипочем. Хотя и по телеку показывают, и в газетах пишут. «Но это где-то далеко, где-то там. Нас не касается».

— Ну, их можно понять. Для них это не война. И вообще это наше дело, не их. Пусть мирные люди живут, как жили. Я думаю, так лучше для всех.

— Тут я с тобой согласен: это наше дело. Но все-таки мы делаем его не для себя, а для страны. А когда стране это до лампочки…

— Ну, во-первых, ни ты, ни я за всю страну ручаться не можем, так что давай не будем обобщать. А во-вторых, иногда лечить больного приходится помимо его воли, ты это сам должен знать, у тебя ведь Светка — зубной врач.

— Кстати, чего ты к нам не заходишь? — спросил Сергей. — Всё в КИТЭК да в КИТЭК. Качаешься? Куда тебе еще?

— Да тут такое дело… Я, кажется, тоже жениться надумал.

— Обалдеть! Когда же ты успел? Кто она?

— Представляешь, сам не ожидал. Собрались мы у парня одного, из нашего Управления. Поднимаюсь я в квартиру, а мужики сверху пианино тащат. И девушка по лестнице спускается. Ну я прижался…

— К девушке?

— Не, поначалу к стенке. А потом — да, к девушке. Случайно, кстати: она мимо пианино протискивалась — и вот так получилось. Оказалось, что это сестра того парня, из Управления. Ну я и запал.

— А она?

— Поначалу она вообще на меня ноль внимания. То есть она привыкла уже, что к брату друзья приходят, все такие молодые, спортивные. А потом — прикинь: я ее в КИТЭКе встретил. Оказалось, она тоже там занимается. Ну тут меня и торкнуло — судьба! Все сложилось одно к одному.

— Что ж, поздравляю! Правильно решил, чего тянуть!

— Я после гибели Вани так подумал: ты прав, не надо жизнь на потом откладывать, а то можно не успеть.

— Давайте приходите к нам в субботу, с невестой познакомишь. Как звать-то ее?

— Надя.

— Надежда, значит? Тогда я надеюсь!

— Заметано!

Попрощавшись, Сергей поймал себя на мысли, что радуется счастью друга едва ли не больше, чем когда-то радовался своему.

* * *

— Проходите, проходите! Совсем нас крестный забыл!

В прихожую шагнул Антон с тортом в руках. Следом за ним вошла высокая темноволосая девушка.

— Света, познакомься, это Надя.

— Очень приятно. Раздевайтесь, проходите на кухню. Можно на «ты»?

— Конечно.

Из комнаты вылетела Наташка и с разбегу прыгнула Антону на шею.

— Ты чего так долго не заходил? Мы все по тебе скучали.

— Наташка, моя крестница, — представил Антон новое действующее лицо, висящее на шее. — А это Надя, — он скосил глаза в сторону своей спутницы. — С ней ты тоже можешь поздороваться, — намекнул он, пытаясь высвободиться из цепких детских объятий.

— Серега, возьми уже торт, пока он цел, — наконец взмолился Антон.

— Торт! — завопила Наташка, выпуская свою добычу. — Мама, можно, я тоже буду торт? Он с розочками или с шоколадом?

— Будешь, только после ужина. Марш в ванную мыть руки.

Поздним вечером, когда Наташку, несмотря на бурные протесты, уложили в постель, разговор зашел о сватовстве.

— Я считаю, что знакомиться надо самому, и чем больше у тебя знакомств, тем лучше, — говорил Антон. — Тогда ты сам себе хозяин, никто тебя не неволит, выбирай, кто тебе больше подходит — и женись.

— А мне нравятся свахи, — возразил Сергей. — Ведь они, если так разобраться, вроде семейных психологов. Веками они у нас существовали, и, кстати, напрасно мы их забыли. Ну, скажи, откуда молодой парень — или девка, без разницы — знает, как выбрать себе супруга, на что внимание обратить. Пока шишек себе не набьют, не наскандалятся, пару раз не разведутся, опыт не придет. Хорошо, если с первого раза повезет, а то сейчас все чаще наоборот получается. И эта свобода кажущаяся — тоже палка о двух концах. Как свободно женишься, так, получается, свободно можешь и развестись.

— Ну а сваха тебя — что, силком женит? Сам-то ведь жену по любви выбирал.

— А одно другому не мешает. Бабушка моя, сваха премудрая, по расчету мне выбирала, я уж из ее раскладов — по любви. Одна Светка только против была, — он рассмеялся. — Но видишь: все-таки уговорил я ее!

Светлана положила голову на плечо мужу.

— Да и ты сам вроде тоже долго не раздумывал, не сравнивал там всякие варианты, — подмигнул Сергей. — Пришел, увидел, запал.

— Сам не пойму, как получилось, — Антон поглядел на Надю. — Как озарение снизошло.

— А как это ты в карате оказалась? — спросила Светлана. — Вроде там такая силовая секция.

— Да, там и приемы, и рукопашный бой, и силовая подготовка. Знаешь, я с детства сильной росла. У меня старший брат, который сейчас тоже в Управлении служит, — так я за ним все время тянулась: бегала, подтягивалась, отжималась. Старалась не отставать. Тогда еще фильм вышел — «Никитá», он меня сильно впечатлил. А потом, когда брат уже служил в подразделении, прошел слух, что в «Альфе» хотят организовать женский отдел. И я прям загорелась, начала заниматься. Сейчас уже это как-то поутихло, но, видишь, познакомиться успели.

— И ведь столько ребят там занимается, — прибавила Надя, — и Михеич, и другие из вашего отдела, со всеми привет-привет, а с Антоном вот — как током ударило.

— Антоха, — хлопнул Шутов друга по плечу, — на свадьбу-то когда пригласишь?

— Да, чуть не забыл: через две с половиной недели, в пятницу. Вчера документы подали. Еле упросили, чтобы срок сократить, а то попадет на командировку — какая тогда свадьба, сам понимаешь. Значит, жду вас. Ты, Серега, свидетелем будешь, так что — как штык!

* * *

— Здорово, Лесник! — приветствовал Михеев Васю Скрозникова. — Ты где пропадал? Загар прям афганский.

— Да мы к корейцам летали. Для обмена опытом. С 95 года[95] всё собирались.

— И как впечатления? Расскажешь?

— Ну, с нашими условиями, конечно, не сравнить. Во-первых, у них свой учебный центр, со всеми там зданиями, препятствиями, стрельбищем — кстати, без всякого оцепления, просто забор — и все. Патронов — сколько хочешь, никаких ограничений. Десантирование они здорово придумали — с дирижабля. Дешево и сердито: поднимают его на веревке на нужную высоту, и спускаешься, как с вертолета. Но что меня больше всего поразило — на начальство никто не отвлекается. Я сам наблюдал: бегут эти корейцы, на плече петля, сзади на веревке здоровенная покрышка болтается, силовую выносливость тренируют. Проходит мимо генерал. У нас как? Не знаешь, чего делать: то ли бежать, то ли стоять. То ли скажет, почему бежишь, когда генерал идет, то ли — чего встал. А они — ноль внимания, работают спокойно. И генерал не встревает. Посмотрел — и дальше пошел.

— Да, с дирижаблем — отличная идея. И вообще, полигон, конечно, надо обустраивать. Мы там неделю с ребятами провели на подножном корму.

— А вот и Шутер! — заметил Скрозников выходящего из лифта Шутова. — Здорово, Серега!

— Здорово! В отпуске был?

— В командировке. Оказалось, даже круче, чем в отпуске, — вот Михеич в курсе. Ну, давайте, мужики, я в бухгалтерию побежал, отчет надо сдавать, — Скрозников шагнул в кабину лифта.

— Михеич, хорошо, что я тебя застал, — сказал Сергей. Ты вроде говорил, что у тебя есть кассета со зверствами чехов, еще с первой войны? Хотел попросить переписать.

— Не вопрос. Завтра принесу. Серег, тут такое дело: у меня через две недели свадьба.

— Ты серьезно? С Катей?

— Да. В пятницу. Хотел успеть до командировки. Придешь?

— Поздравляю! Только ты в курсе, что у Антохи тоже свадьба через две недели и тоже в пятницу?

— Ты шутишь? Нет, он сказал мне, что женится, но чтобы в один день! Как же мы гостей делить будем?

— А перенести никак?

— Нет, я и так еле-еле этот день выцарапал. Там запись от месяца до трех, с нашей работой не угадаешь. Ах, Антоха, вот мы попали! Хоть бы в одном ЗАГСе, а то в разных концах Москвы!

— Придется жребий кидать, кому куда ехать.

— А можно на Воробьевых горах встретиться. Оттуда и до отдела недалеко, если мы вдруг понадобимся, — пошутил Михеев.

Они рассмеялись, не подозревая, что шутка окажется пророческой.

* * *

— Объявляю вас мужем и женой, — голос регистраторши потонул в звуках свадебного марша.

В двух загсах Москвы Саша и Антон поцеловали невест.

Еще не накрыли столы, еще не откупорили шампанское, еще только катили по Москве украшенные лентами автомобили, как вдруг в карманах пиджаков проснулись пейджеры. Мужчины переглянулись: они слишком хорошо знали, что означает этот звук. «Срочно прибыть в отдел», — призывала надпись на экране.

— Да что ж за твою мать! — в сердцах ругнулся Михеич. — Сейчас еще куда-нибудь лететь придется, точно говорю. — Он повернулся к невесте. — Вот такая, Кать, у нас жизнь. Привыкай.

— А я уже привыкла — за столько-то месяцев.

Она спрятала голову у него на груди. Он осторожно приобнял ее, чтобы не помять свадебное платье.

Два кортежа подъехали к отделу почти одновременно.

Из здания вышел Резников.

— Ну что, орлы, где шампанское? Пока там начальство решает, хоть отметить с вами. Саня, Антон, давайте, командуйте накрывать поляну. Времени в обрез.

Мигом на капотах накрыли столы, достали бокалы, на салфетках разложили закуски. К поздравлениям присоединился дежурный отдел. А сотрудники, собранные по тревоге, все прибывали и прибывали.

Кто-то включил музыку. Антон подхватил Надю и закружил в танце.

— Слышь, Антоха, можно подумать, в Управлении специально тревогу объявили, чтобы всех наших на свадьбу зазвать!

Антон, раскрасневшийся, только кивнул головой.

Из здания вышел Резников.

— Нашему отделу отбой. Летит четвертый. Ну что, мужики, теперь гуляем до утра?

ПРИКРЫТЬ ДРУГА

Наконец в отделе объявили дату следующей командировки. Вечером, когда все легли спать, Сергей вышел на кухню, включил видеодвойку, убавил звук и вставил кассету Михеева.

Пленным отрезали головы, уши, половые органы, их расчленяли и сжигали. Палачи работали с изощренной неторопливостью, улыбаясь на камеру. По их движениям было видно, что они делали это много, очень много раз. На это невозможно было смотреть, это был настоящий ад. Шутов сидел весь мокрый. Ему хотелось закрыть глаза, остановить кассету, выкинуть к черту этот телевизор — эмоциональная реакция нормального человека. Но сейчас ему не позволено быть нормальным человеком. Он должен выдержать эту пытку, пропитаться этим ядом, должен сохранить в себе эту ненависть к бесчеловечности, донести ее туда, где проходит наша операция и обрушить на тех, кто сейчас стирает кровь молодых пацанов со своего ножа. Там — другой мир, другая планета. Там — война. Там нет места слабости и сомнениям. Там много чему нет места. Ты не можешь полететь в Чечню счастливым, оттого что позавчера твой друг женился или потому что дочка завтра пойдет в школу. Ты должен стать другим человеком — холодным, сосредоточенным, настроенным на сложную работу. Человеком, лишенным эмоций. Киборгом.

* * *

Самолет поднялся в небо. Шутов глядел на океан облаков, переливающийся под солнцем, на далекие клочки земли в разрывах туч и за весь полет не проронил ни слова. Поначалу Антон с удивлением косился на друга, с которым обычно болтал всю дорогу, потом достал плеер — свадебный подарок, вставил наушники и погрузился в мир музыки. Михеев извлек из баула какую-то брошюрку в невзрачной серой обложке и углубился в чтение. Богданов краем глаза ухватил заголовок: «Психофизическая подготовка».

На следующий день выехали на задание — захват боевика по такому-то адресу. Рутина. Шутова поставили замыкающим. Михеев и Богданов шли первыми.

Сергей злился: идущий последним разве что в носу не ковыряет. Но он не дал обиде разыграться. «Мы все выполняем задание, и роль каждого важна. Это коллективный процесс», — повторял он слова Михеева.

По команде бойцы рассыпались по двору. Возле сарая они наткнулись на троих чеченцев. Одного свалили на землю, двое других сразу присели на корточки, с ними остался один из сотрудников. «Альфовцы» заняли двор. Михеев обшаривал огород. Пробегая мимо сарая, он заметил, что у одного из присевших чеченцев из-под задравшейся куртки торчит кожаный мешочек. В таких самодельных подсумках они носили гранаты. Михеев рванул к нему, чтобы обезвредить.

Тем временем бойцы уже зашли в дом. Шутов поднялся на крыльцо, когда раздался выстрел. Обернувшись, он увидел, как падает на землю Михеев и как бежит к калитке чеченец, на ходу доставая из подсумка гранату. Он уже потянулся, чтобы выдернуть чеку, когда Сергей выстрелил. Боевик упал замертво.

— Михеич! — Богданов подбежал к другу. — Ты как?

Михеев лежал на земле, из простреленного бедра текла кровь.

— Нормально, жить буду. В мякоть прошла.

— Как же он выстрелил? — спросил Сергей.

— У него пистолет под курткой был. Через штанину стрелял, не вынимая.

— Вот гнида, — сплюнул Антон. — Подождал, когда все втянутся и шмальнул. А ты, Шутер, классно его снял. Иначе бы он гранату кинул — и привет. Ищи его потом!

Сергей, держа на прицеле второго чеченца, смотрел на свои руки, которые сжимали автомат. Он был удивлен, как быстро его мозг принял решение и как отреагировало его тело. Он вспомнил тот день, когда они метали гранаты «по-спецназовски». Как долго тогда тянулись эти три секунды, ему казалось — вечность. И вот сейчас он поймал то же ощущение. Весь мир вокруг словно остановился. Он видел, будто в замедленном кино, как валится, поворачиваясь вокруг себя, Михеич, как поднимаются полы куртки у бегущего чеченца, как он поворачивает голову, протягивая левую руку к чеке гранаты. Он видел, как дергается возле его лица автомат, как вспарывает куртку бегущего человека автоматная очередь и как он кувыркается через голову, нелепо взмахивая руками и ногами. Сергей мог поклясться, что видел, как вылетающие из ствола пули буравят утренний туман. Его сознание словно раздвоилось. Одна его часть анализировала ситуацию, принимала решения и отдавала команды. Другая — наблюдала за всем как бы со стороны, завороженно и удивленно.

Да, сегодня это произошло: он открыл свой боевой счет. Выпущенная им пуля оборвала чью-то жизнь. Он с удивлением отметил, что подумал об этом как-то походя, без эмоций. Все его мысли были сосредоточены на выполнении поставленной задачи и на Михеиче, которому в эти секунды оказывали первую помощь. Рядом лежал враг, которого он уничтожил и к которому он сейчас не испытывал ни ненависти, ни сострадания. Произошедшее все еще казалось ему каким-то сном — таким же нелепым, как поза убитого боевика.

Чеченцев погрузили в уазик. Туда же втащили Михеича. Через два часа он лежал на операционном столе. Пуля чудом не задела ни кость, ни бедренную артерию.

Вечером к Шутову зашел Резников.

— За Михеича и за всех ребят — спасибо. Готовь мундир: ты представлен к медали «За отвагу». Не каждый у нас за год две медали получает. Так держать.

— Есть, товарищ полковник.

— Ладно. Завтра у нас никаких мероприятий не намечается, можешь расслабиться. Если что, заходи, у меня имеется.

— Спасибо, мне не надо.

— Ну-ну, дело твое. Что-то нынче все молодые как на подбор — не пьют, не курят. Ладно хоть женатые теперь, а то черт знает что можно подумать. Ну, бывай.

Сергей долго не мог заснуть. Вспоминал детство, как бегал на речку через воинскую часть, стыдясь своего слабого тела и завидуя мускулистым парням, с легкостью выполняющим подъем переворотом. Вспоминал, как пришивал к хэбэ первые свои курсантские погоны, как бегал кросс в мокрой шинели с болтающимся на боку противогазом, подсумком для магазинов и мешочком для гранат и как висящая на ремне саперная лопатка поддавала в поясницу. Как впервые отправился на танцы с Антоном, дружбу с которым он до сих пор считает подарком судьбы. Как плавал с Ваней наперегонки в ночном Каспии и как вместе с ним пожимал руку президенту, принимая от него свою первую награду.

Да, вторая медаль свалилась на него так же неожиданно, как и первая. «Это просто наша работа», — всплыла в голове чья-то избитая фраза. «У меня хорошая работа, — Сергей вспомнил, как эти слова он говорил дочери, когда та допытывалась, где он пропадает целыми неделями. — Очень большая, сложная, но очень нужная работа. И я ей горжусь».

— И ты, дед, надеюсь, можешь мной гордиться, — прошептал Сергей. — Ведь это и твоя медаль.

* * *

Утром Шутов и Богданов отправились в госпиталь. В коридоре воняло хлоркой. Михеич лежал на койке с закрытыми глазами.

— Пусть спит, — шепнул Сергей. — Подождем.

— И долго ждать собрались? — Михеич открыл глаза.

— Здорóво! Не спишь?

— Нет. Жду процедуру. Сказали, по утрам будут делать.

— А что делать-то?

— Михеев, прочистка, — в палату зашла медсестра, катя перед собой столик.

— Сейчас увидите.

— Мы не помешаем? — спросил Сергей медсестру.

— Мне — нет, — сухо ответила она.

— Только, ребят, предупреждаю: это не самое приятное зрелище, — подал голос Михеев.

— Ладно, что мы — ран не видели?

Сестра разбинтовала ногу. Под пропитанным желтым и бурым марлевым тампоном Сергей увидел большую рану, затянувшуюся тонкой коркой. Сестра достала длинную металлическую спицу, похожую на шампур для шашлыка, и проткнула корку. Затем она намотала на шампур бинт, облила его каким-то раствором и засунула глубоко в рану. Она работала им туда-сюда, то погружая в рану, то вынимая из нее, меняла бинт и повторяла снова. Михеев, вцепившись руками в матрас и тяжело дыша, смотрел в потолок.

— Зачем вы это делаете? — спросил Сергей.

— Пулевой канал очень глубокий. Его надо очищать, чтобы воспаления не было.

— И что — так каждый день?

— Как врач скажет. Мое дело — процедура. Еще вопросы есть?

Друзья молчали. Медсестра отложила шампур, смазала мазью свежий тампон, наложила повязку. На нее ушел целый бинт.

Сергей смотрел на эту огромную ногу, где мышцы, казалось, рвались из-под кожи, на жилистые руки, все еще сжимающие больничный матрас. Ему вспомнился дед, который вот так же лежал, обездвиженный после инсульта, пытаясь ухватиться за матрас своими натруженными руками. Было что-то противоестественное в этом бессилии силы. И Сергей, как и тогда с дедом, пытался мысленно передать Михеичу свою энергию, поддержать его.

— Слушай, как ты все это терпел? — спросил Антон, когда за медсестрой закрылась дверь.

— Ерунда, бывало и похуже.

— Михеич через две недели после аппендицита со штангой приседал, — заметил Антон. — А эта история с позвоночником? Ты точно не киборг?

— Знаешь, — ответил Михеев, — я заметил, что у боли есть предел. Доходит до него — и все, дальше уже не идет. Если до него дотерпел, дальше уже легче. Но у каждого он свой.

— Точно — киборг. Терминатор. И хребет стальной.

Антон обозначил пару ударов и ушел в глухую защиту.

— Да, мужики, надоело тут лежать. Через недельку-другую сбегу отсюда. Серег, спасибо, что снял чеха.

Он протянул свою ручищу, и Сергей ощутил, как волна энергии прошла через тело, проникнув в каждую клеточку его организма. Это было круче всего, что он испытывал прежде. Мужская дружба. Офицерское братство. Вот она — сила, которая создает сверхчеловеков. Не киборгов. Людей.

* * *

Вечером в госпиталь приехал Резников.

— Ну что, повезло тебе: отделался легким испугом? — обнял он Михеева.

— Вот именно, что повезло, — пробурчал тот. — А в следующий раз кому-то не повезет. Что у нас за подход такой? Вот перед нами вооруженные люди. Но пока они не стреляют, мы не имеем права применять оружие.

— Это не наш метод. Мы не американские спецслужбы.

— Но это же бред! Ладно, когда ты освобождаешь заложников в самолете, когда полный салон людей, там кислородные баллоны, тут проводка, здесь еще что-то. А на войне — идти с голыми руками на автоматы?

— Это правило, которому много лет. На то мы и «Альфа».

— Тогда, может быть, пора его поменять? Вы же видите, времена изменились. А мы всё с шашкой против танков в атаку ходим. Вот вы — полковник, начальник отдела, а все равно в бой идете первым. Это разве нормально?

— Это нормально, Саша. У нас каждый готов идти первым. И готов жизнь отдать, ты и сам это знаешь.

— Один умный человек сказал: «Героизм — это расплата за ошибки». Если нужен подвиг, значит, что-то пошло не так, где-то был допущен просчет. А если погибнет руководитель, кто обеспечит координацию сил и выполнение задачи? Кто научит, как не совершить ошибку в следующий раз? Цена руководителя очень высока, и ему не нужно идти первым в атаку. Это плохо для дела. Нужен холодный расчет.

— А когда ты в сарай за Ваней прибежал, где тебя могли подстрелить или взорвать, ты тоже холодным расчетом руководствовался?

Михеев стушевался.

— Поправляйся, Саша. Завтра полетишь в Москву. Кате привет передавай.

* * *

— Михеев, тридцать семь и восемь, — медсестра записала в журнал утреннюю температуру.

Он чертыхнулся. Похоже, и вправду придется тут недели три проваляться. И то, как сказал врач, если все пойдет хорошо. А пока что-то улучшений не наблюдается. И антибиотики колют, и рану чистят, а самочувствие — ниже плинтуса.

В палату заглянула Катя. Больные уже привыкли к ее присутствию, но Михеев каждый раз невольно напрягался. С одной стороны, ему было приятно, что Катя ухаживает за ним, как не ухаживала, пожалуй, даже мама. Она перестилала ему постель, приносила еду, мыла посуду, даже меняла чересчур тугие повязки. Впрочем, самым приятным было просто видеть ее, чувствовать тепло ее рук, знать, что она готова быть рядом, что бы ни случилось. С другой стороны, ее присутствие здесь сутками напролет было таким вопиющим фактом нарушения внутреннего распорядка, что он просто терялся. Терялся перед своими товарищами по палате, которые о такой привилегии — проводить с женой целые дни — могли только мечтать. Да что они! Даже в одноместные генеральские палаты жен жить не пускали — это ему сказали медсестры, не скрывая завистливых взглядов. Ночевала Катя, как передали ему все те же медсестры, в женском отделении этажом ниже, где ее поначалу принимали за практикантку, но как ей удалось договориться со строгим начальством, не понимал никто. И у Михеева каждый вечер сжималось сердце при мысли, что какой-нибудь большой начальник, прознав про нарушение, с треском выгонит ее из госпиталя (а может, и вовсе запретит посещения!), а по утрам подпрыгивало в груди, когда он видел ее вновь.

— Всем доброе утро! — поприветствовала Катя больных.

— Как спал? Как температура? — подошла она к Михееву.

— Спал хорошо, температура нормальная, к приему пищи готов, — бодро ответил он и тихонько прибавил: — Скучал по тебе. Вспоминал, как мы с тобой в парке по развалинам лазали. Давай сходим туда, как меня выпишут, ладно?

— А тебе не говорили, что врачей и жен обманывать нехорошо? — Катя отняла руку от его лба и с укоризной покачала головой. Тридцать семь и восемь, я же вижу.

Михеев от удивления открыл рот.

— Слушай, как ты это делаешь? Может, ты и мысли читать умеешь?

— Твои — легко: у тебя все на лице написано, — она засмеялась.

— Ух ты, надо тебя к нам в Управление пригласить, будешь новобранцев просвечивать: кого куда. А правда, как же ты так точно определила? Поделись.

Катя фыркнула в кулак.

— У медсестры в журнале подсмотрела. Так что не переживай, я не марсианка.

Больные вокруг заулыбались.

— Ну тогда колись дальше: ты что, тут и правда на работу хочешь устроиться? Я смотрю, ты с медсестрами уже чай пьешь.

— Ну так спирт же я не пью. Потому — чай. И что тут такого?

Она присела у кровати.

— Просто к людям подход нужен. Тебе ли не знать.

— О тебе вся больница судачит: дескать, у Михеева персональная сиделка и мы такую же хотим. Меня уже достали.

— Ну ладно, скоро они поймут, что сиделка — только у Михеева и что им ничего не светит, и успокоятся.

Михеев с восхищением смотрел на нее. За эти дни он открыл в молодой супруге черты, о которых даже не подозревал. И в первую очередь — несгибаемую волю, которой, подумалось ему, позавидовали бы иные его сослуживцы.

Катя провела в госпитале две недели, пока он не пошел на поправку. На выписке главврач крепко пожал ему руку.

— Вы счастливый человек! У нас все вам завидуют. Таких, как она, — одна на миллион. Берегите ее!

НА ПОСЛЕДНЕМ ДЫХАНИИ

Когда отдел вернулся из командировки, в Москве уже лежал снег.

«Вот еще два месяца пролетели. Как один день», — подумал Сергей, подходя к дому. На него внезапно навалилась усталость. В голове еще вспыхивали бесконечные картины боевых выездов, адреса, амиры, схроны с оружием, которые находили в домах, в сараях, в колодцах, плачущие дети, женщины, их глаза — то полные отчаяния, то ненависти. Хотелось стряхнуть с себя этот груз, как заношенный, пропитанный потом и пороховым дымом камуфляж.

Он подошел к своей машине. На двери все отчетливее проступала ржавчина, краска кое-где уже вздулась, заднее колесо опять спустило. «Вот так, вернешься домой, а машины не будет. Или пацаны разграбят, или эвакуатор утащит, — промелькнуло в голове. — Надо Светку попросить хоть снег сметать, что ли».

Дома его ждали. И с порога засыпали новостями: «Мама научила меня печь печенье. В школе был праздник, все приносили из дома гостинцы, и мы пили чай. А еще мама порезала палец, и я мыла посуду. Вчера я получила пятерку за рисунок, хочешь покажу?»

Сергей растерянно улыбался. Чечня вдруг провалилась куда-то, как страшный сон. Он был нужен и любим здесь, дома.

* * *

Утром, когда Шутов пришел на работу, в коридоре гремел голос Масленникова:

— Один дурак сделал, десять повторили.

— Что случилось? — спросил Сергей проходившего мимо сотрудника.

— Да вчера на полигоне Евстифеев облился холодной водой из речки и стал с дубом обниматься: вычитал где-то про энергетический контакт с природой. А главное, остальным говорит: «Давайте, мужики, не пожалеете. От дуба энергия прет — просто космос». Они туда же. Это на морозе-то. Теперь все отделение с температурой валяется. Того гляди еще и взыскание получат.

— Лечатся они! — разносилось по коридору. — Если мозгов нет, это не лечится! Моржи хреновы.

К Сергею подошел Резников.

— Шутов, тебе назначен курс психологической реабилитации. На Лубянке. Ты там еще не был?

— Никак нет, Виктор Николаевич.

— Ну вот и посмотришь. Отдохнешь, расслабишься. Поезжай, тебя ждут.

* * *

— Сергей Александрович? Проходите, пожалуйста, — молодая докторша учтиво приветствовала Шутова. — Меня зовут Марина Викентьевна, я буду с вами работать.

В кабинете царил полумрак. Окна были закрыты шторами, на столе в углу блестели непонятные приборы. В темноте соседнего помещения, куда вела дверь из кабинета, на полу и на стенах угадывался зеленоватый кафель.

— Проходите в процедурную, — врач кивнула на дверь. — Раздевайтесь и ложитесь в ванную. Вещи можете положить на стул. Я скоро вернусь.

Шутов в недоумении заглянул в комнату. Там действительно находилась ванная, заполненная водой. Рядом стояла ширма.

Сергей разделся, попробовал воду — теплая.

— Вы готовы? — донеслось из-за двери.

— Да, — ответил Сергей, погружаясь в воду.

Врач вошла, нажала на пульте какую-то кнопку. Раздалось тихое жужжание, и ванная начала наполняться пузырями. Пузыри поднимались из отверстий, щекотали, облепляли тело.

Врач повернулась к нему.

— Сергей Александрович, закройте глаза.

— А это обязательно?

— Это необходимо, — врач мягко улыбнулась. Ее голос стал приторным. — Дышите глубоко, расслабьтесь.

«Это обязательно?» — хотел спросить Шутов, но понял, что ответ он уже знает.

Врач поколдовала над пультом, и откуда-то с потолка полилась космическая музыка. Сергей крутил головой, пытаясь угадать, какие еще сюрпризы приготовлены в этой комнате.

Врач вышла в соседний кабинет и принялась заполнять какой-то журнал. Шутов прикрыл глаза и погрузился в свои мысли. Надо Наташке зимнее пальто покупать, подзанять где-то денег. И резину пора менять, эта совсем лысая. У ребят, что ли, поспрашивать? Может, у кого бэушная есть. И себе ботинки тоже надо присмотреть: на правом подошва разошлась. Черт, сколько мне тут лежать?

Сергей приоткрыл один глаз: врач сидела рядом, держа на коленях журнал. Вода пузырилась, небесные сферы звенели в высоте.

— Сергей Александрович, давайте ответим на несколько вопросов. Я буду задавать вам вопросы, а вы можете выбрать один из четырех ответов: «нет», «скорее нет», «скорее да» или «да». Договорились?

— Это?.. — начал было Сергей.

— Да, это нужно для вас. Давайте начнем?

— Ну что ж, начинайте.

Вопросы посыпались один за другим. «Вы сейчас спокойны? Вам ничего не угрожает? Вы чувствуете себя свободно? Вас волнуют возможные неудачи? Вы нервничаете? Вам все безразлично?»

К концу списка Сергей уже ненавидел эту женщину со спокойным вкрадчивым голосом, эти пузырьки в ванной, эту неземную мелодию. Он чувствовал, что зря теряет время.

— Сергей Александрович, недавно вам пришлось убить человека, — сменила тему врач. — Что вы чувствуете? Вы чувствуете тревогу? Вы вспоминаете эту ситуацию? Вам хотелось бы что-то изменить?

— Никакого человека я не убивал.

— У меня другая информация.

— Послушайте! — Шутов сел в ванной. — Прошу вас, хватит! Если я кого-то и убил, вы знаете, кем он был? Бандитом, который отправил на тот свет не один десяток невинных людей. И вы думаете, я из-за этого переживаю? Так вот: я со-вер-шен-но не переживаю. А переживаю я оттого, что только вчера прилетел из Чечни и два месяца не видел свою семью. И еще оттого, что у меня висит куча дел, а я лежу в этой ванной с пузырями и слушаю звуки космоса. Можно я пойду?

— Вы считаете, что вам не нужна терапия?

— Доктор, поверьте, самая лучшая терапия — это побыть со своей семьей.

— Вам назначен курс терапии на три недели. Не я его назначила, не мне его отменять.

— А кто это может сделать?

— Наш главный врач. Олег Викторович.

— Хорошо. Я зайду к нему. Можно я оденусь?

— Пожалуйста. Но имейте в виду: у вас сегодня еще массаж, — сказала врач, выходя из комнаты.

Через десять минут она постучала в кабинет главного врача.

— Олег Викторович, вызывали?

Он приподнялся из-за стола, приветствуя коллегу. Рядом, с ярким румянцем на щеках, стоял Шутов.

— Тут, видите ли, вот какое дело…

Главврач опустился в кресло.

— Нашему сотруднику не нравится ванная.

— Но отчего же? — возразила врач. — Это очень хорошая процедура.

— Ну вот не нравится она ему — и все тут. Вы там оформите как-нибудь, чтобы он ее не проходил. Пусть дома в ванной полежит, а?

— Хорошо, я все сделаю, — кивнула врач.

— Ну вот, идите домой, отдыхайте, набирайтесь сил, — главврач похлопал Шутова по плечу.

— Спасибо, товарищ полковник.

Он развернулся и вышел из кабинета.

— Вот беда с этими «альфовцами», — покачал головой главврач. — Кого ни пришлют, никому тут не нравится.

— Но ведь очевидно, что они нуждаются в терапии, — сказала врач. — Есть очень серьезные случаи.

— Просто они привыкли терпеть боль — и физическую, и душевную. И мы тут, к сожалению, не всегда можем помочь. Они тянутся к друзьям, к семье — вот кто их спасает. А мы только диагноз ставим. Кстати, в Ханкале наши профессора из института очень интересные результаты получают. Как говорится, с пылу с жару. Вот где надо начинать реабилитацию — на местах. А через два месяца поздно что-то лечить — там рана уже зарубцевалась.

Главврач нацепил на нос очки.

— Спасибо, Марина Викентьевна, вы можете идти, — отпустил он врача. И, углубившись в бумаги, пробормотал: — Хм, я и сам сбежал бы из этой ванной. Шутка ли — целый час без дела проваляться!

* * *

— Саша, — Геоев окликнул Михеева. — Зайди ко мне, разговор есть.

В кабинете Геоев поставил на стол чайник, достал из шкафа чашки, блюдца, разложил орехи, конфеты, печенье, мармелад. Гостеприимный хозяин одинаково радушно принимал и начальников, и подчиненных. Это было традицией.

— Как чувствуешь себя? — спросил Геоев, разливая чай. — Восстановился полностью?

— Да, все в порядке, Михаил Леванович. Как новый.

— Вот что, Саша. Я ухожу из подразделения.

На секунду Михеев лишился дара речи. Но тут же воскликнул:

— Да что вы! Зачем?!

— Послушай. Решение принято, оно не обсуждается. Речь о другом. Надо думать, как развиваться дальше.

— Как же без вас развиваться? Вы создали школу, вы нас всему научили. Без вас все пойдет прахом. Кто сможет вас заменить?

— Есть человек, который справится. Этот человек — ты. Ты тот, кто сможет выстроить систему. Это именно то, чего нам сейчас не хватает. Ты сам это говорил, и теперь у тебя будет возможность ее создать.

— Михаил Леванович, как же я могу оставить мой отдел? Вот так взять и бросить ребят? Это же моя семья. Я им жизнью обязан.

— Уговаривать я тебя не стану, решай сам. У тебя неделя на размышление. Но скажу откровенно, мне будет жаль передавать снайперов в другие руки.

Михеев поблагодарил за чай и вышел в коридор. Сказанное Геоевым не укладывалось в голове. Никто из них не мог представить подразделение без Леваныча. Он был лучшим из лучших. Чемпионом, наставником, авторитетом. Он вырастил Команду. Закупил лучшее оружие. Он верил им, и они верили в себя. А кто придет теперь? Да кто бы ни пришел, вряд ли он сравнится с их кумиром.

Он вспомнил, как боялся после истории с позвоночником больше никогда не вернуться в подразделение, с каким трудом давалась ему снайперская стрельба, как рад он был вновь идти первым в группе захвата со своими ребятами. И вот теперь, когда он полностью здоров и готов к самой сложной, силовой работе, ему вдруг предлагают стать наставником. Да, в боевом подразделении, но все же — в задних рядах. Командир не должен ходить в атаку, у него другие задачи — это сам он повторял тысячу раз.

На выходных праздновали день рождения Кати. После ужина Резников, прощаясь с Михеевым, сказал:

— Я слышал, что тебе предлагал Геоев. Ты отказался?

— Да, Виктор Николаевич, не хочу уходить из отдела.

— Ты мне недавно про холодный расчет говорил, помнишь? Так вот подумай, исходя из холодного расчета, где ты для Группы нужнее? Простым снайпером или руководителем снайперов?

На следующий день Михеев принял предложение.

* * *

В Ханкале «альфовцев» расселили в только что сколоченном бараке. В деревянной коробке на двухъярусных кроватях спали сорок мужиков. Воняло бич-пакетами вперемешку с потом и сапогами. Теперь командировки длились по несколько месяцев: Чечня стала основным местом работы спецподразделения.

Вернувшись с задания, Сергей залез под потолок — еще с курсантских времен он предпочитал менее «статусный», но зато более свободный верхний ярус — и отвернулся к стене.

Он вспоминал время, когда они жили в вагонах. Проводницы кипятили воду, было чистое белье и тишина. Напротив сидел Михеич, с которым всегда интересно поговорить. С тех пор как Михеич стал инструктором снайперов, в командировках они пересекались редко. С Антоном тоже не всегда совпадали: ротация шла и внутри отдела.

В казарме стоял ровный гул голосов.

— УАЗ там не пройдет, только БМПшка…

— Наемника сразу видно…

— Подзаработать всегда можно. Ты с Крысой поговори…

Обрывки чужих фраз забивали голову, не давали ни сосредоточиться, ни расслабиться. Каждое слово тащило за собой цепочку ассоциаций, какие-то образы, совсем ненужные и подчас отвратительные. Он мечтал, что закроет глаза, а когда откроет — в комнате не будет никого.

«Ничего, — уговаривал себя Сергей, — осталась неделя. Потерпи. Успокойся. Завтра какая-то особая операция. Надо выспаться, чтобы быть в форме».

В командировках он старался не думать о семье — чтобы не расслабляться. Но это было единственным, что помогало восстановить душевное равновесие. Единственным, что отвлекало от этой каждодневной изнуряющей работы, которую кадровики неспроста считают день за три.

Впервые за много лет Света не хотела отпускать его в командировку. Честно говоря, он и сам не хотел ее оставлять — с тех пор, как узнал, что у них будет второй ребенок. Почему-то в этот раз к их общей радости примешивалась какая-то непонятная тревога. Он чувствовал ее во взглядах жены, в ее самых обыкновенных фразах, в задумчивости, которая иногда охватывала ее за столом, перед телевизором, в постели. «Наверное, мы стареем, — думал Сергей. — Молодым все было нипочем».

Он вспомнил Наташкин рисунок, где обе они — мама с дочкой — выглядывают из окна большого дома, а через весь лист, по полям и лесам, через речки и горы идет железная дорога, на другом конце которой им машет рукой папа. «Папа, мы тебя ждем» было накорябано снизу красным карандашом.

«Я скоро приеду, хорошие мои. Все когда-то кончается, закончится и эта командировка», — подумал Сергей, проваливаясь в сон.

* * *

Ночью в квартире Михеева горел свет. Стол был завален кипой журналов и книг на английском языке. В центре лежал толстенный англо-русский словарь, рядом — «Оружейный словарь» Блюма.

«Bolt action — продольно-скользящий поворотный затвор, это я знаю. Armor-piercing — бронебойный. Тоже знаю. Loading port — зарядное окно. Case fall out. Да, что же такое «кейс фол аут»? Так, посмотрим: дело, история, случай — это не то. Любовь — хм, причем тут любовь? Доказательства, история болезни, пациент — опять не то. Ящик, цветочный горшок, витрина, куколка жука, воровской притон… Черт, я же не в том словаре смотрю! Пора закругляться. — Он открыл Блюма. — Ну да, гильза, конечно! Теперь «фол аут». Тут его нет. — Он вернулся к толстому тому. — Вот: падать наружу, выпадать. Пусть будет «выпадать». Терпеть не могу эти «аут», «ин», «эвей»!»

Многие из книг и журналов ему передал Геоев. Кое-что подкинул Масленников. Почти все они были на английском языке: на Западе такой литературы издавалось море.

В то время в России почти не было учебников и актуальных пособий по снайперскому делу. А ему, чтобы создать современную систему подготовки, требовалась крепкая теоретическая база.

Александр переводил материалы по ночам. Сидел за компьютером в поисках статей о снайперском деле. Многие оружейные термины он знал или схватывал на лету, а вот с обычными словами была проблема. Английский он учил давно и не очень хорошо.

«Snatching. Ага, это мне Купер объяснял: когда дергают спуск, это я помню. Decocker. Что-то знакомое. Так, в словаре нет. Все, с этим завтра», — Михеев сделал пометку в блокноте, отложил статью и выключил компьютер.

Он уже изучил десятки книг и статей. «С тактической подготовкой у нас все отлично, — говорил он сам с собой, — но надо обратить внимание на психологию бойца. Любой стресс — это учащенный пульс, перестройка дыхания, зацеливание, отсюда ухудшение зрения и в результате — промах. Как мне это знакомо! Чтобы научиться справляться со стрессом, надо научиться его вызывать. А как это сделать? На полигоне уже все примелькалось. Нужны необычные условия, необычные нагрузки — и физические, и психологические». Он вспомнил свои самые трудные первые месяцы. У снайпера должен быть всего один выстрел. Единственный. Выстрел, от которого зависит успех всей операции. Выстрел без права на ошибку. Да, это будет хорошая психологическая нагрузка.

А вот физическая… Михеев заходил по комнате. Взгляд упал на фотографию в шкафу: они с Шаманом на вершине Эльбруса. Вот оно! Горы! Там самые сложные условия — холод, ветра, снег, облака, кислородное голодание. Полная автономия — то, что нужно для снайпера. «Значит, так, — он сел за стол, придвинул листок бумаги. — Сначала тренировка, затем восхождение, а в конце задача с одним выстрелом по мишени. И чтобы никто не знал где и когда. Как в боевых условиях. Тогда и стресс будет, как в боевых».

Он снял трубку телефона и набрал номер.

— Привет, Шаман, не спишь?

— Нет еще. Михеич, ты?

— Ага. Тут вот какое дело: я теперь снайперов наших тренирую, вместо Леваныча.

— Круто. Поздравляю. И как?

— Да вот, видишь, ночами сижу, кумекаю — что и как. И родилась тут одна идея. У тебя связи с МЧС остались?

— Конечно, я до сих пор с ними работаю.

— Ну вот. Хочу я своих ребят по горам погонять, на Эльбрусе. Чтобы твои эмчеэсовцы с ними поработали, поднатаскали их как следует. А потом мы поднимаемся на высоту, устраиваем засаду и ждем. По команде твои поставят мишени, а мои снайпера сделают по выстрелу. Хочу максимально их измотать и заставить в таком состоянии выполнять огневую задачу.

— Тут, думаю, проблем не будет. С тренировкой я договорюсь, только ты письмо нашему начальству напиши, я тебе координаты скину. А насчет мишеней — есть там подходящее ущелье. Мужики вам туда эти мишени доставят. Стреляй не хочу.

— Спасибо, Шаман! Сам-то ты пойдешь?

— Смотря когда. От начальства зависит.

— Ну, скажем так, через месячишко.

— Буду иметь в виду.

— Ну, бывай! До связи.

— До связи. Отбой.

* * *

В Ханкале командир ставил группе боевую задачу.

— На днях один из басаевских связных первого уровня придет в дом нашего человека. Он связной Басаева второго уровня, ему доверяют. Дом стоит на краю села, рядом с лесом. Село вот здесь, в горах, — он показал на карте. Нам нужно захватить гонца. Но сначала одеваемся по гражданке и проводим рекогносцировку. Детали уточним на месте. Выезд через час. Вопросы?

Вопросов ни у кого не было. Таких операций они провели уже не один десяток. Только с этим командиром Сергей еще не работал. Кажется, он недавно перевелся в «Альфу» из другого подразделения, но вот из какого именно, он не мог вспомнить. Остальные бойцы тоже были из других отделов, но их он знал неплохо. Особенно запомнился Поэт — молодой курчавый парень, лихо сочинявший стихи на любые темы и не раз заставлявший слушателей хохотать до упаду. Правда, свой позывной он получил не только за свой дар, но и за свою фамилию. Звали его Александр Пушкин. С великим классиком не совпадало только отчество, но при знакомстве он не заострял внимание на этой детали, представляясь коротко: «Александр Пушкин. Поэт».

В уазике сидели плотно. Вместе с «альфовцами» в операции участвовали два бойца ССО[96].

Машину оставили у соседнего села, дальше пошли пешком. К дому подошли в сумерках.

Дверь открыл пожилой чеченец. Бойцы быстро заскочили внутрь. В темноте расселись как придется: кто на стульях, кто на низенькой скамеечке, кто на полу. Из-за облаков вышла луна. Ее свет падал на лицо чеченца, который неподвижно сидел прямо напротив окна. Большой острый нос придавал ему сходство с хищной птицей, а тонкие, плотно сжатые губы указывали на непримиримый характер. Он смотрел прямо перед собой, положив руки на колени, неподвижный, как сфинкс.

Человек первого уровня связи с Басаевым — матерый волк, таких у Басаева всего двое. Только они общались с ним напрямую и знали его местоположение. Завербованный агент — связной из второго круга. Эти двое приходили к нему, чтобы решать самые важные вопросы — продовольствие, оружие, деньги.

Шутов гадал, что толкнуло этого человека, столь приближенного к Басаеву, пойти на сделку с федералами? После операции, как бы она ни закончилась, ему придется бежать из этих мест навсегда и всю оставшуюся жизнь скрываться, зная, что однажды его могут найти и зверски расправиться. Сергей окинул взглядом дом. Добротный, аккуратный. Большой огород, сад. Придется все это бросить. А семья? Им тоже грозит опасность. Ради чего? Завербовать человека с той стороны можно, если он хочет денег, если на него есть серьезный компромат или же он чей-то кровник.

— Он придет завтра вечером, после заката, — сказал чеченец, продолжая глядеть в окно. — В дом не зайдет. Я должен ждать его внизу, в огороде. Скоро все уснут, я покажу где.

Через час они вышли из дома и двинулись вниз по склону. Огород представлял собой террасы, упирающиеся в плетеные изгороди для защиты от оползней. Весь склон отлично просматривался снизу. Хозяин остановился на ровном пятачке у его подножия.

— Здесь.

Шутов огляделся. Укрыться поблизости было негде, если не брать в расчет три жиденьких сливы, что росли чуть выше по склону.

— Мы будем тут, на опушке. Вы ляжете за теми деревьями, — сказал командир.

— Трудно назвать это деревьями, — отозвался Пушкин. — На них и листьев-то почти нет.

— И стоят они выше по склону, на фоне неба будем у них как на ладони, — добавил Сергей.

— У кого у них? Связной придет один, — сказал командир.

— Ты уверен? — спросил «альфовец» с позывным Лыжник. — Такие по одному не ходят.

— Есть информация, что один. И не забудьте: наша задача — взять его живым. Мертвый он никому не нужен.

— Чистая авантюра, — пробормотал Лыжник и отправился осматривать позицию за деревьями.

— Да, мы тут как на ладони, — согласился опер из ССО. — Если завяжется бой, укрыться будет негде. И под свой огонь можем попасть.

Меня могила не страшит:

Там, говорят, страданье спит

В холодной вечной тишине;

Но с жизнью жаль расстаться мне[97],

— продекламировал Пушкин.

— Что вы разнылись? — вмешался командир. — Поставлена боевая задача, которую мы должны выполнить. Встреча вечером. Как раз наступят сумерки. Ляжем, где я сказал, никто нас не заметит. Шутов, ты с пулеметом нас оттуда прикроешь.

— У меня предложение, — сказал Сергей. Он видел, что никакого плана фактически нет, и отчаянно пытался изменить ситуацию. — Справа огород с террасами. Давайте заляжем там. Так мы обеспечим хорошие углы обстрела.

— Не усложняй, Шутов. Что ты, в самом деле? Связной идет на обычную встречу. Да мы его скрутим раз плюнуть.

Сергей обошел огород еще раз. И опять план показался ему провальным. «Завтра души полетят, — думал он, карабкаясь обратно к дому. — Господи, сделай так, чтобы все обошлось!»

* * *

Солнце наваливалось на черные гребни гор. По земле ползли длинные фиолетовые тени. Повеяло прохладой, но земля, раскаленная дневным жаром, еще отдавала тепло.

Бойцы лежали на позиции в паре метров друг от друга. Сергей заметил перед собой какое-то быстрое движение. С плоского камня на расстоянии вытянутой руки на него смотрела ящерица; ее бока раздувались от мерного дыхания, чуть вздрагивали ноздри. Он вспомнил, как ловко ловил их в детстве, как восхищался их быстрыми, точными, бесшумными движениями. «Уходи, глупышка, — тихо сказал он ей. — Прячься поглубже в свои камни, сейчас тут такое начнется!» Ящерица приподняла голову, моргнула — и пропала, словно ее и не было. «Живи, — прошептал ей вдогонку Сергей. — Расти своих детей. Пусть хоть тебя не коснется эта война».

Оранжевый закат угасал, напоследок переливаясь то желтым, то зеленым. На светлом еще небосводе уже отчетливо виднелась луна. Наступили сумерки.

В доме скрипнула дверь. Шутов услышал за спиной шаги: хозяин спускался к месту встречи. На фоне земли его силуэт был почти не виден. Сергей всматривался в сгущающуюся темноту. Минуты шли, никто не появлялся. Луна скрылась в легких облаках. Наступила ночь.

Сергей так и не заметил, откуда пришел связной. До него из темноты долетали лишь обрывки тихого разговора. Снова вышла луна, скупо осветив лицо пришедшего, наполовину скрытое черной бородой. «Кажется, прощаются, — определил Шутов. — Пора». Он положил палец на предохранитель, готовясь открыть огонь.

«Альфовцы» скатились со склона как лавина, сбив с ног хозяина и его гостя. И в ту же секунду откуда-то сбоку полоснула очередь.

Сергей открыл ответный огонь, и почти одновременно снизу полыхнула вторая очередь. Пули просвистели совсем рядом, на голову посыпались срезанные ветки. Дуэль продолжалась секунды. Враг больше не стрелял.

Командир и опера, пригибаясь, уже волокли связанного «языка» к лесу. Задача была выполнена.

— Ребята, я трехсотый, — услышал Сергей голос Лыжника.

Он лежал справа, сжимая автомат.

— Куда тебя? — спросил Сергей.

— В ногу.

— Идти можешь?

— Кажется, нет.

— Подожди, сейчас мы с Поэтом тебе поможем. Эй, Поэт, — обернулся он к лежащему слева. — Давай сюда. Лыжника зацепило.

Пушкин молчал. Сергей перекатился к нему. Саша лежал неподвижно, уронив голову на руки. Сергей толкнул его в плечо, перевернул. Его рука погрузилась в горячее и липкое. Он догадался обо всем прежде, чем разглядел входное отверстие от пули. Пуля попала Поэту в голову. Он умер мгновенно.

На всякий случай Сергей нащупал сонную артерию. Пульса не было. Его руки были скользкими от крови, но ему показалось кощунством вытереть их о своего убитого товарища. Он вытер их о свой камуфляж.

— Поэт двухсотый, Лыжник трехсотый[98], — доложил он в эфир.

— Нам надо доставить «пакет», сейчас помочь не получится, — прошипела рация. — Сами выбраться сможете?

— Постараемся, — ответил Шутов.

«Фигня, — решил он, — сколько там до точки — километров шесть? За три часа доковыляем». Он подошел к Лыжнику, который безуспешно пытался подняться на ноги.

— Не могу. Похоже, кость перебита. И кровища хлещет — смотри, — показал он. — Жгут не держит.

Сергей подтянул жгут, достал свой ИПП, наложил вторую повязку.

— Промедол[99] ты себе сделал?

— Да, с этим порядок.

— Тогда руками за меня хватайся, я тебя потащу.

Шутов десятки раз видел в кино, как суровые мужики таскали на себе раненых товарищей. Ему, который играючи тягал штангу на тренировках, это казалось несложным делом. Но с первых же шагов вся его уверенность улетучилась. Лешка был крупным парнем, а в бронике и с оружием он становился и вовсе неподъемным. Плюс такой же груз висел и на нем самом, а это еще килограмм двадцать. «Итого, — он быстро прикинул в уме, — больше ста тридцати». Каждый шаг давался ему с трудом; он спотыкался, путался в высокой траве, ноги скользили по земле, оставляя на склоне глубокие борозды; плетни, ограждающие террасы, вырастали перед ним как стена. Он выбился из сил метров через двадцать пять.

— Шутер, оставь меня, ты не вытянешь.

— Фигня. Отдохну минутку и дальше понесу. По ровному легче будет.

В это время где-то сзади послышалась чеченская речь. Сергей замер.

— Подкрепление прибыло, — прошептал Леха. — Нам вдвоем не уйти.

— Тихо ты! — Сергей лежал в траве, пытаясь разглядеть силуэты врагов. Судя по звукам, до них было метров пятьдесят.

Наконец в лунном свете он увидел их. Они прочесывали огород метр за метром, двигаясь бесшумно, как тени. Сергей вспомнил какой-то документальный фильм о дикой природе, где так же бесшумно и неумолимо двигались бушмены на охоте, загоняя зверей в расставленные ловушки.

Вдруг чеченцы развернулись и пошли прямо на них.

— Ну что там? — вопросительно мотнул головой Лешка.

— Трое. Идут к нам, — показал на пальцах Сергей.

— Уходи, — жестом показал Лешка.

Сергей помотал головой. Он тихонько положил автомат и достал гранату. Разогнул усики запала.

Он видел, как Лешка потянулся к своей разгрузке, где лежали гранаты.

Чехи подходили все ближе.

В боевом уставе говорится: военнослужащий в бою обязан с честью выполнить свой воинский долг и, даже находясь в полном окружении, должен оказывать решительное сопротивление противнику, избегая захвата в плен. Еще когда Михеич рассказывал, как омоновцы в Первомайском сдались Радуеву, Сергей подумал, что такой поступок — позор на всю оставшуюся жизнь. Даже если тебе сохранят эту жизнь и потом выменяют на какого-нибудь мелкого бандита. Но окончательно он закрыл для себя этот вопрос, когда по ночам смотрел видео с пытками российских солдат. Он не столько страшился самих пыток — когда знаешь, что скоро умрешь, ничего не боишься, — но не хотел доставлять врагу такого удовольствия — издеваться над российским офицером. Тогда Сергей твердо решил, что, пока будет в сознании, в плен он не сдастся. И вот сейчас, сжимая в руках нагревшуюся уже гранату, он ждал, считая шаги и секунды.

Враги были уже метрах в двадцати.

И вдруг — словно рубильник выключили. Небо затянуло плотными облаками. Теперь Сергей едва различал пальцы своей руки.

Снова послышалась чужая речь. Чеченцы о чем-то спорили вполголоса. Рядом тяжело дышал Лешка. Сергей положил ему палец на губы.

Шаги послышались совсем рядом. Сергей сжался как пружина. Шаги остановились, повисла тишина.

«Слушают», — догадался он.

Шаги возобновились, стали удаляться. Вновь наступила тишина. Сергей лежал в траве, не зная, где враг. Он выждал еще четверть часа, приложив ухо к земле. Земля молчала. «Ушли», — решил он.

Сергей загнул усик запала и убрал гранаты, свою и Лешкину.

— Как ты? — тихонько спросил он.

— Порядок, — выдавил из себя Лешка.

— Сейчас пойдем потихоньку.

Сергей приподнялся, оправил комбез, и вдруг сердце его упало: рации на месте не было.

Шутова прошиб пот: не считая сдачи в плен, это было, пожалуй, худшим, что могло случиться на задании. Не так страшна потеря боевого оружия, как потеря рации с шифрованной связью. Где он мог ее потерять? Наверняка в этом треклятом огороде, когда перелезал через эти чертовы плетни.

— Что случилось? — прошептал Лешка.

— Я рацию где-то посеял. Придется искать Держись, я сейчас.

Он стянул перчатки и пополз обратно по своим следам, наощупь, шаря в руками в высокой траве. Через пять минут он уже изрезал руки в кровь. Кровь мешалась с грязью и потом, стекающим из рукава. Он едва не раздавил рацию, когда наткнулся на нее. Она была мокрая от росы. Сергей погладил ее, пряча в карман.

— Порядок, Лыжник, нашел! — Сергей не скрывал радости. — Сейчас двинем. Через село нельзя, чеченцы туда ушли, пойдем в обход.

Он чувствовал, что сил у него прибавилось.

— Леха, ты меня слышишь? — Сергей в испуге наклонился над товарищем.

Глаза его были закрыты.

— Леха!

Шутов сунул руку под подбородок. Пульс бился слабо и часто. С повязки на ноге капало.

— Сука! — вырвалось у Сергея.

Он подсел, взвалил обмякшее тело на плечи и потянул. Он шел, ругаясь и мотая головой, чтобы стряхнуть пот, который заливал глаза, а Леха болтался на спине мешком и его ноги волочились по земле.

— Пришлите уже машину, Лыжник в отключке! — яростно шептал Сергей в рацию.

— Машина ждет на краю леса, координаты… Дальше не проедет.

Значит, остался примерно километр. Сергей опустил Лешку на землю. Дышит. Вроде и кровь не так сочится.

— Леха, держись! — прошептал он ему в ухо. — Скоро уже.

Плечи под броником саднили при каждом движении, словно с них содрали кожу. Спина превратилась в бетонную плиту. Ног он почти не чувствовал — в них стоял ровный гул.

Последний рывок. Он шел как в тумане, падая на колени, цепляясь за ветки и вновь поднимаясь. Кровь отбивала в висках счет шагам. Наконец он увидел уазик. «Все-таки дотащил!» — мелькнула мысль. Сил больше не осталось. Он положил свою ношу на траву и как пьяный побрел к машине. Его заметили, бросились навстречу. И тут Сергея вырубило.

* * *

Они снова возвращались в Москву с «грузом двести». «Еще одна потеря. Потеря, которой можно было избежать. Если бы я тогда проявил настойчивость, — в тысячный раз корил себя Шутов, — если бы по-другому расставили людей, хотя бы не одной кучей, если бы выдали тепловизоры, если бы… Теперь эти «если» уже никому не нужны. Пушкин летит домой в гробу. Лешка между жизнью и смертью. Почему же мы продолжаем терять людей походя, из-за нелепых случайностей, из-за того, что кто-то недооценил обстановку, кто-то побоялся взять на себя ответственность, кто-то забыл предупредить, что не приедет БТР? И я оказался таким же. Мог ведь спасти людей — и не спас».

Он вспомнил, как Михеев в ту ночь в холодном сарае твердо настоял на своем, не поддавшись слабости командира. И как он, капитан, в другой раз у всех на глазах не побоялся бросить в лицо штабному полковнику: «Ты кто такой? Ты не воевал!» «А я снова оказался слабаком, — говорил себе Шутов. — И назад ничего не вернешь».

* * *

В аэропорту к самолету подъехали два реанимобиля. В один погрузили тело Пушкина, в другой — Лыжника. Он по-прежнему был без сознания.

Вдруг в свете фар мелькнул силуэт женщины. Она подбежала к реанимобилю, открыла дверь, заглянула внутрь. И тут же с криком повалилась на бок, судорожно обхватив себя руками. К ней подбежали врачи.

— Кто это? — опешил Сергей.

— Кажется, жена Лыжника. Наверное, кто-то предупредил.

Да, ее предупредили, что муж тяжело ранен, что она может повидаться с ним в аэропорту. На летном поле ей сказали, что его погрузили в реанимобиль. Только не уточнили, в какой именно. И судьбе было угодно, чтобы она бросилась к тому, где в полиэтиленовом мешке лежало безжизненное тело Пушкина.

Она была беременна, этого ребенка супруги ждали много лет. Роковая случайность перечеркнула их надежды, как оказалось — навсегда. И когда в аэропорт прибыла третья скорая, которая увезла несчастную женщину, Сергей почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Эта вторая подряд — и уж совсем неожиданная и потому особенно нелепая трагедия стала той соломинкой, которая сломала спину верблюда.

— Что случилось, Сережа? — спросила его с порога жена. — На тебе лица нет.

— Устал я, котенок. Я смертельно устал.

* * *

Врачи вытащили Лыжника, и Шутов приехал к нему в госпиталь. Ему пока не сообщали о смерти ребенка, и Сергей прятал глаза, опасаясь, что друг прочитает в них то, что он старался от него скрыть.

Лыжник лежал в палате один. Рядом с койкой стояла капельница.

— Здорово, Серега, — он сжал руку Шутова, но рукопожатие вышло судорожным и слабым.

— Здорово, Леха. Как ты?

— Нормально. Подкачивают помаленьку, — он покосился на капельницу.

Говорить не хотелось. Особенно о том, что произошло во время этой злополучной операции. Молчание нарушил Лыжник.

— А знаешь, я ведь тогда подумал, что ты меня бросил. Когда ты меня почти до машины дотащил.

— Я уже вообще никакой был. Как наших увидел, так там и свалился.

— А я, представляешь, очнулся и решил, что всё, кранты — там и останусь. И боль такая, что жить не хочется. И думаю: застрелюсь к чертовой матери, чем подыхать тут в муках. Рукой шарю — а пистолета нет. Потерял! Где-то по дороге вывалился. Так что боженька в ту ночь меня трижды от смерти спас: первый раз, когда пулей сразу не убило, дальше, когда ты меня тащил — дотащил, и потом, когда пистолета не оказалось. Да, еще чеченцы нас не нашли — тоже повезло. Так что прости меня, Шутер, за мысли дурацкие. И спасибо тебе.

Сергей слушал Лыжника, и каждое его слово благодарности жгло, как раскаленный металл. Он наскоро попрощался и пулей выскочил из госпиталя. Еще немного — и он выложил бы ему все как на духу. И про его погибшего ребенка тоже. Вдруг его бросило в пот: а как бы он жил, если бы Лыжник тогда и вправду застрелился, решив, что Сергей его бросил? Имел бы он право после такого — нет, не остаться в Группе, об этом не могло быть и речи, — а просто — жить, смотреть в глаза жене, дочке? Деду?

Дед. Сейчас он боялся даже подумать о нем, чтобы ненароком не открыть ему то, что мучило его, как нарыв, что он старался спрятать даже от самого себя, но что с каждым часом, с каждым днем все больше подавляло, разрушало его. И он не находил выхода.

ПУТЬ К СЕБЕ

— Серег, послушай меня, нет в этом твоей вины.

Шутов сидел в кабинете у Михеева. На столе дымились две чашки с кофе.

— Ты выполнял приказ, боевой приказ. Ты не мог поступить иначе.

— А как в той ситуации поступил бы ты?

— Я? — Михеич отставил чашку. — Я бы подчинился приказу.

Сергей долгую секунду смотрел в глаза друга, потом опустил взгляд.

— Я понимаю, как тебе тяжело, — сказал Михеев. Его голос звучал непривычно глухо, словно издалека. — Когда Ваня погиб, я метался как зверь в клетке. Места себе не находил. А еще знаешь что? Приходил к его ящику в раздевалке: открою, подержу в руках его вещи — и убираю. Потом опять приду, достану, уберу. Месяц так мучился.

— Ты серьезно?

— Серьезнее не бывает.

— Прости, я и подумать не мог. Я всегда думал, что ты железный.

Михеич невесело улыбнулся.

— И железо гнется. И даже ломается. Как там Лыжник, поправляется?

— Нормально. Он тогда много крови потерял. Я думал, не дотащу.

— Ты ему жгут накладывал?

— Да, конечно.

— Сколько жгутов?

— Один.

— На ногу клади всегда два. Мои снайпера это уже знают. Буду добиваться, чтобы все наши прошли курс по парамедицине[100].

— Это ты хорошо придумал, нужная тема. Ну, я пойду. Спасибо за кофе.

— Заходи. Да, кстати, связной-то тот раскололся? Лежку Басаева сдал?

— Говорят, что нет. Ничего не добились. Вроде как и сыворотку правды[101] ему кололи, и то, и се. Бесполезно. Так что, получается, зря Пушкин погиб.

* * *

Потянулись серые будни. Сергей ходил на работу, слушал рассказы дочери о школе, отвечал на вопросы жены, но все это происходило машинально, словно без его участия. Света видела, что ему тяжело, и старалась избегать лишних разговоров. Но однажды не выдержала.

— Сережа, сходил бы ты в храм.

— Зачем?

— Поговоришь с батюшкой, расскажешь ему, что тебя беспокоит…

— Меня ничего не беспокоит, котенок. Я просто устал.

— А ты все-таки сходи. Я тебя очень прошу. Так и мне спокойней будет.

— Хорошо, на днях схожу, спи.

Сергей и сам чувствовал, что все валится из рук. «А если завтра придется лететь в командировку? Да я просто не готов. И сам пропаду, и товарищей подведу. Неужели я выдохся?»

Он помнил, как покидали Группу те, кто не выдерживал. Кто-то уходил в первые год-полтора, поняв, что не готов к работе в условиях постоянной опасности. Проще говоря, трусил. Это нормально. Ведь даже самые совершенные психологические тесты не могут полностью раскрыть свойства личности. Люди проверяются в бою. Да, можно пару раз «опоздать» на боевой выезд, в ответственный момент заболеть или найти еще какую причину отсидеться в отделе. Но это видно всем, и долго так продолжаться не может. Поэтому такие люди в «Альфе» не задерживались. Им помогали устроиться на работу в другие, небоевые подразделения. И никто и никогда не осуждал тех, кто уходил, осознав, что не в силах нести этот груз. Впрочем, таких были единицы.

Другие уходили, отдав службе годы. Эти уходили мучительно. У каждой профессии свои болезни: у одних садится зрение, у других — слух, у третьих оседает пыль в легких. У «альфовцев» основной удар принимает психика. Тело можно натренировать, закалить, сделать нечувствительным к боли. С психикой такие попытки часто приводят к душевным увечьям. Сергей вспомнил, как кто-то в компании однажды сказал: «Больше пяти лет нормальный человек тут выдержать не может. Надо или менять профиль, или уходить». «Я прослужил всего два года, — думал Сергей. — Неужели для меня это предел?»

С этими мыслями он шел в храм. В будний день внутри никого не было, только в церковной лавке женщина в платке раскладывала пачки свечей.

— Вам отца Василия? Сейчас посмотрю, кажется, он здесь.

Женщина скрылась в боковой двери и тут же вернулась.

— Подождите, он сейчас выйдет.

Отец Василий, статный шатен средних лет, с аккуратной бородкой и мягким взглядом карих глаз, внимательно выслушал Сергея, лишь изредка задавая короткие вопросы. Как-то незаметно Сергей пересказал ему почти всю свою жизнь.

— Вот вы сейчас говорили о взаимопомощи, — начал священник. — Что без своих товарищей, наставников, без своих родных не смогли бы достичь того, чего достигли в этой жизни. В этом мудрость: в одиночку человек — даже очень сильный — может оступиться, дать слабину, поддаться соблазну. И дело не только в нем. За каждого человека идет борьба. Ведь зло никуда не ушло из мира, — наоборот, оно стремится проникнуть в души людей и овладеть ими. Одних оно берет наскоком, других — тех, которые посильнее, — измором. В одиночку человеку трудно противостоять злу. Наступает момент, когда его может спасти только помощь Божия. Но для этого ему нужно принять эту помощь. Попросить и принять. Открыть Ему свою душу. Грех гордыни лежит на том, кто считает себя способным в одиночку одолеть зло. Вам ли, воинским людям, не знать, как трудно в одиночку бороться со злом на земле, с теми же террористами, о которых вы рассказывали?

Уныние, — продолжал отец Василий, — прямой путь к смерти. К смерти духовной. Один из самых тяжких грехов. Уныние — это неверие в помощь Божию. А значит — и в Него самого. Просить помощи у Него никому не зазорно. А воинским людям — особенно. Без Бога в душе такого можно навоевать! Знаете, сколько к нам военных приходит? Наверняка и ваших немало есть. Когда вы последний раз причащались?

— Никогда, — ответил Сергей севшим голосом. — Как вообще это происходит? — спросил он, сгорая от стыда.

Но во взгляде отца Василия не промелькнуло ни тени удивления или осуждения. Он внимательно посмотрел на Сергея, и легкая улыбка озарила его лицо.

— Как совершается таинство, не знает никто из смертных, потому оно так и называется. И мы здесь только помощники — даже не посредники. Главное, что нужно понимать: это не какая-то там процедура, вроде прививки от гриппа, которую осенью поставил — и на год забыл, а важная часть нашего общения со Спасителем, неотъемлемая его часть, которая очень многое в этом общении облегчает. И к нему нужно определенным образом подготовиться. Как? Прежде всего, подумать: что стоит между мной и Богом? Что мешает моему с Ним общению? Что меня отвлекает и тяготит, какие грехи и непрощенные обиды? От чего в себе самом я хочу избавиться с Его помощью? В этом смысл исповеди — очистить себя перед причащением Святых Христовых Тайн. Приходите вечером на исповедь, а дальше я расскажу, как вам подготовиться к причащению.

Сергей растерялся.

— Сегодня я не могу — дежурю. Да и с мыслями собраться надо. Как-то все это неожиданно.

— Я вас не тороплю. Это нужно вам и должно исходить от вас, от сердца вашего. Но и откладывать не стоит. Знаете, как многие думают: «Я еще не готов. Приду в другой раз». И годами в храм не заходят. Такое вот оправдание им бес подсовывает. Вы в храм пришли — уже большое дело сделали. Дома почитайте Евангелие, Псалтирь, утренние и вечерние молитвы. Если времени совсем нет, хотя бы «Отче наш» читайте. Главное — не отказывайтесь от помощи Божией, не отталкивайте Его.

В метро Сергей открыл крошечный молитвослов, который купил в церковной лавке. «Все помышление мое и душу мою к тебе возложих, хранителю мой; ты от всякия мя напасти вражия избави, — прочитал он. И рядом: — Враг попирает мя, и озлобляет, и поучает всегда творити своя хотения; но ты, наставниче мой, не остави мене погибающа».

«Какой простой, понятный и красивый язык, — подумал Сергей. — Интересно, почему его не преподают в школе?»

Он нашел и прочитал молитву «Отче наш». Да, именно ее бабушка шептала каждый вечер в углу перед иконами. Как же давно он не был дома! «Весной обязательно заеду», — решил Сергей, подходя к своему подъезду.

— Ты где был? — спросила Света, удивленно глядя на мужа.

— В храме, а в чем дело?

— Да ты весь светишься, Сережа. Я уж подумала невесть что.

Она прыснула в кулак.

— Мне завтра утром УЗИ назначили. Скажут, кто у нас растет.

— Я же тебе сказал: сын у нас будет.

— Вот завтра и увидим.

— Ну, увидим мы его, положим, только через полгода… И то не факт, что меня в командировку не зашлют в это время. А то будет, как с Антоном: его Надьке скоро рожать, а он в командировку улетел.

— Пусть подождет.

— Вот она и ждет. Сама смеется: дескать, жене офицера и тут ждать приходится.

— Наташка-то где?

— Во дворе гуляет. Пора к ужину звать. Сходишь?

— Конечно.

Он поцеловал жену и спустился во двор.

* * *

А в это время Михеич носился по кабинетам. Перед ним стояла сложная задача — согласовать план сборов на Эльбрусе с руководством Управления. Помимо накладных расходов и бюрократических формальностей, необходимо было заручиться согласием выдернуть на две недели лучших бойцов из каждого отдела. Против было не только высокое начальство, но и начальники отделов.

«Пора завязывать с этим феодализмом, — кипятился Михеев. — Нужно создавать единую снайперскую группу, а не растаскивать специалистов по отделам. У каждого, получается, по два начальника, какая тут работа!» Он делал пометки в отдельном блокноте, на котором крупными буквами было выведено: ССП, что означало «Система Снайперской Подготовки».

«Вот с Серегой еще загвоздка! В какую группу его засунуть? И лишний комплект снаряжения надо просить. Тоже задача».

Накануне, перед отъездом в командировку, к Михееву зашел Антон.

— Михеич, привет! Я слышал, ты на Эльбрус снайперов везешь? Возьми Шутера за компанию.

— Шутера? Зачем? Он же пулеметчик.

— Хреново ему совсем.

— Да парень просто устал. Два месяца в командировке и еще эта смерть. Отойдет. Мы все через это проходили.

— А если не отойдет?

— Ты пойми, у меня группы по шесть человек, все расписано: инструкторы, снаряга, палатки. На какие точки кого посадить, где мишени поставить. Седьмой не вписывается вообще.

— Саш, ты сейчас серьезно? Не вписывается? Да он погибает! Светка тут расплакалась, говорит, есть не хочет, ее не хочет, ходит, как привидение.

— Не знал, что так далеко зашло, — сказал Михеев. — Ладно, что-нибудь придумаем.

Вечером он заглянул к начальнику третьего отдела.

— Виктор Николаевич, приветствую.

— А, Михеев, заходи, — поднялся навстречу Резников. — Слышал, ты своих на Эльбрус везешь? Хочешь их там ухайдокать?

— Хочу. Как это вы догадались? — улыбнулся Михеев.

— Мне догадываться не надо, я тебя и так знаю.

— Я как раз насчет Эльбруса. Виктор Николаевич, отпустите со мной Шутова.

— Зачем тебе Шутов? Он и так после командировки еле дышит. Хочешь его совсем добить?

— Наоборот, вытащить его хочу из этого дерьма. Побегает по горам, развеется. Ему сейчас это нужнее, чем кому-либо, это я точно говорю.

— Я его собирался психологам отдать на обследование.

— Виктор Николаевич, под мою ответственность.

— Ну хорошо. Все равно я его в таком состоянии никуда не пошлю. Забирай. Может, ты у нас психологом станешь? По совместительству, а?

— Может, и стану. Без психологии в нашем деле никуда.

— Ну ладно, аккуратно там. Впрочем, ты и сам все знаешь.

— Знаю. Шутову вы сами скажете?

— Завтра обрадую. Когда вылетаете?

— Я — послезавтра, проверю маршрут, ребята — через неделю.

— Добро.

Когда Михеев вышел, Резников достал из папки график дежурств и напротив фамилии «Шутов» поставил длинный прочерк.

* * *

— Привет, как добрались? — Михеев подошел к автобусу, из которого выгружались снайпера. Последним показался Шутов.

— Отлично. Красота-то какая! — ребята восхищенно оглядывались вокруг.

— Серега, рад тебя видеть, — Михеев обнял друга, похлопал по спине.

— Я тоже рад. Только я так и не понял, зачем меня сюда притащили. Резников сказал: едешь и все.

— Скоро все расскажу. Сейчас размещаемся в лагере, отдыхаем с дороги, после обеда инструкторы подберут снаряжение, объяснят распорядок на завтра.

Вечером в палатку заглянул Михеев.

— Как самочувствие, ребят? Горняшку[102] никто не словил?

— Нет, все путем.

— Завтра подъем в пять ноль-ноль.

— Принято.

— Серег, пойдем прогуляемся, — обратился он к Шутову.

Они шли под огромным звездным куполом. Снег вокруг переливался в лунном свете.

— Ты знаешь, — задумчиво произнес Сергей, — еще вчера мне страшно не хотелось никуда уезжать. А теперь я даже рад. Тут такой покой, мне так его не хватало!

— Завтра начнется тяжелая работа. Так что покой нам только снится.

— Скажи, зачем ты меня сюда привез?

— Ты перестал кайфовать. В тебе пропал азарт. Я видел, как раньше тебя перло. А теперь ты сам на себя не похож. Я думаю, здесь ты сможешь вернуть себя прежнего. Если, конечно, захочешь.

— А что, это обязательно? Тебя что — всегда прет? Постоянно?

— Да, на работе всегда. Вот скажи мне, зачем ты пришел в Группу?

Сергей замялся.

— Это долгая история.

— Твою историю все знают. Ты в училище увидел этих «вымпелов» с их ковбойскими выходками и захотел стать как они. Таким же крутым. Так?

— Примерно так.

— Так вот, мы здесь все примерно с такой же историей. Мы все пришли в Группу ради своих амбиций. Хотели стать самыми сильными, самыми бесшабашными, самыми неуязвимыми. И когда я иду уничтожать террористов или освобождать заложников, я иду тешить свое самолюбие. Я хочу вступить в единоборство с противником, перехитрить его, уложить на лопатки. Да, при этом я выполняю поставленные задачи, и мне приятно, что я выполняю их лучше всех — быстро, точно, профессионально. Но прежде всего я это делаю, потому что меня от этого прет. Что бы там кто ни говорил о высокой морали и служении обществу. А если этого драйва нет, то надо менять работу.

— Да, ты прав, я уже думал об этом.

— Думал работу менять? В охрану пойдешь? Или начальником службы безопасности?

— Нет. Я чувствую, что мое место здесь. С ребятами. Если я их брошу, себя уважать перестану.

«И дед меня уважать перестанет», — подумал Сергей. В последнее время дед перестал приходить к нему, и Сергей чувствовал себя словно виноватым перед ним.

— Тебя ребята уважают. И начальство тебя ценит. За два года две боевые награды — это серьезно. Тебе просто нужно разобраться в себе самом.

— Ты знаешь, я уже начал разбираться. Мне один человек здорово помог. Я думаю, мне просто нужно время.

— Жаль, что Шаман не смог приехать. Помнишь его?

— Конечно.

— Он как-то процитировал фразу одного альпиниста, которая мне запомнилась: «Я не собираюсь побеждать горы, они такая же часть мира, как и люди. Я побеждаю себя»[103].

— Здорово сказано.

— Да. И чтобы победить себя, надо сначала узнать себя. Вот здесь мы этим и займемся. Горы — идеальное место для самопознания.

— И для проверки нас всех.

— Да, и для проверки нас всех. Включая меня. Ведь раньше никто у нас такого не делал. Поход ради одного выстрела.

— Ради одного выстрела? Ты шутишь?

— Ничуть. В этом квинтэссенция снайперской работы. Фактически мы тратим годы — годы обучения и тренировок — ради одного выстрела. Выстрела, который может решить судьбу всей операции, спасти или погубить десятки, может быть, сотни жизней. И мы не знаем, когда нам понадобится сделать этот выстрел. И придется ли сделать его вообще. Но ради этого мы живем. И ради этого мы сейчас здесь.

— Слушай, я раньше никогда не задумывался об этом. Ведь то же самое относится ко всем нам! Кто знает, ради чего мы живем? Ради какого одного выстрела, одной операции, главной в жизни?

— А вот об этом я не думал. Видишь, это все горы. Ладно, давай спать, завтра вставать рано.

Они разошлись по палаткам.

Засыпая, Сергей размышлял: «Вот тот молодой «альфовец», первый Герой России, про которого рассказывал Антон, — для него главной операцией в его жизни стало спасение раненого у Белого дома. Для Дани Березкина — Буденновск, где он огнем прикрывал отход ребят. Для Вани Лозового… — он задумался, — наверное, Грозный 96-го, когда они на бэтере прорывались из окружения, Михеев рассказывал… Михеев… Он, кажется, меня уважает. А я-то обижался на него. Все-таки почему тогда он оставил меня на базе? Может, правда, у каждого человека есть свое предназначение? Скажи, дед, есть оно у меня? Ждать мне моего выстрела?»

Дед порывисто обнял его, потом поднялся по ступенькам вагона в тамбур, обернулся и махнул рукой.

— Ступай, Серега, вишь, товарищи твои тебя зовут. Обо мне не беспокойся, поезд довезет.

Сергей оглянулся.

Позади него стоял отряд «Альфы» в полной экипировке, с оружием.

— Ты готов? — спросил Резников.

Сергей оглядел свое заношенное хэбэ.

— У меня же нет бронежилета, — ответил он.

— Зачем он тебе? — сказал Резников. — Ты же не боишься.

— Конечно, — согласился Сергей, удивившись, как он раньше этого не сообразил.

— Тогда заходим по команде «подъем».

«Куда заходим?» — хотел спросить Сергей, но не успел.

— Подъем! — раздалось над его ухом.

Он открыл глаза. Перед ним стоял Михеев.

— Вставай! Пора за работу.

* * *

Всю неделю сотрудники Эльбрусского спасотряда обучали «альфовцев» премудростям горной подготовки: показывали, как вязать узлы, пользоваться страховкой, распознавать и преодолевать трещины, рассказывали о видах снега и льда, их структуре, о приемах самозадержания на склоне, о лавинах, объясняли, как выжить на высоте, где ставить лагерь, как определять перемену погоды. Постепенно группа поднималась все выше, меняя стоянки.

Это была нелегкая работа. Снайпер должен быть готов к автономному существованию. Помимо винтовки с патронами, дневного и ночного прицелов и прочих приспособлений для наблюдения и стрельбы, что уже тянет на пару десятков кило, ему приходится тащить на себе еду, горелку, котелок, лопату, аптечку, каремат, спальник, сменную одежду, — итого больше сорока килограммов. И это не считая каски, бронежилета и альпинистского снаряжения. Долго идти с таким грузом даже по ровному месту не всякий сможет, а тут приходилось совершать восхождение при недостатке кислорода, пробираясь через снежные переметы и каменные завалы.

Два дня посвятили снайперской подготовке. Поражение цели в горах требует особенно точного расчета. Тут и большие углы стрельбы, и разреженный воздух, и сильные ветры, которые подчас дуют не только вправо-влево, но и вертикально вверх. При скоростной стрельбе поправки приходилось вносить «на лету», по сетке прицела, переводя в уме градусы и тысячные в сантиметры на мишени и обратно.

Сергей не один месяц работал вторым номером в снайперской паре, но на занятиях волновался, как первокурсник. Только к концу дня пули стали ложиться по месту.

К вечеру выматывались все — и инструкторы, и их подопечные. Но это была приятная усталость после хорошо выполненной работы, от которой к утру не оставалось и следа. Да и свежий горный воздух, хоть и бедный кислородом, казалось, пьянил, как вино.

Донимало только солнце: оно пробивало даже через балаклаву и солнцезащитные очки и норовило сбить прицел хороводами зайчиков. К счастью, в арсенале снайпера есть множество способов борьбы с этими фантомными персонажами — от сооружения простых бленд из подручных материалов до использования поляризационных фильтров, которые особенно здорово гасят отраженный от снега свет. А еще солнце здорово меняло видимые размеры объектов и вообще все расстояния. «В горах обман на каждом шагу, — пошутил кто-то из эмчеэсовцев. И, перефразируя экранного Мюллера, добавил: — Тут ничему верить нельзя. Нам — можно».

После «курса молодого спасателя» устроили дневку в нижнем лагере. Бойцы отдыхали, приводили в порядок снаряжение, пели песни у костра. Вечером Михеев объявил задание:

— Завтра подъем в четыре тридцать, с собой снаряжение и провизия на три дня, лопаты, средства маскировки, оружие и боеприпасы по штату. Наверху будет холодно, поэтому одежду берите по максимуму. Как говорится, лучше десять раз вспотеть, чем один раз покрыться инеем. Вводная такая: в наш район просочилась вражеская ДРГ[104], мы устраиваем засаду на пути ее следования. Задача — по моей команде уничтожить врага. С первого выстрела. Второй попытки не будет. Вопросы?

— Даже Михаил Леванович нас так не гонял, — заметил один из снайперов.

— Правильно, Вася. Он занимался стрелковой подготовкой. И потому вы все так круто стреляете. А я хочу, чтобы вы научились делать то же самое в состоянии максимального физического и психологического дискомфорта. Скоро каждый поймет, на что он реально способен и над чем ему стоит поработать. Если вопросов нет, тогда отбой. Завтра силы понадобятся.

* * *

Рассвет застал группу на высоте 3000 метров, по колено в снегу.

— Как самочувствие? — спросил Михеев.

— Нормально. Долго нам еще?

— Метров пятьсот по склону, дальше полегче будет. Если что — сразу говорите, геройство нам не нужно.

Шли тяжело, меняясь местами, но до захода солнца вышли в заданную точку, обустроили позиции и замаскировались. В импровизированном окопе под снежной крышей было заметно теплее, чем снаружи, можно было даже зажечь фонарик и перекусить, не опасаясь, что тебя заметят.

Снаружи ярко светила луна. Склоны ущелья прорезали тени от скал, чернели пятна валунов. Снайпера в парах дежурили по очереди, чтобы давать отдых глазам. Прошел час, другой, третий. Холод уже пробирал до костей.

— Где же они? Может, заблудились? — прошептал в рацию один из снайперов.

— А может, это мы заблудились? — ответил другой. — Лежим тут уже десять часов.

— Отставить разговоры, — раздался в рации тихий голос Михеева. — Наш противник знает эти горы, как свой аул. Ваше дело — ждать.

Но этой ночью так никто и не появился. Днем бойцов стало клонить в сон, кемарили прямо на позициях, в выкопанных укрытиях, пока напарник вел наблюдение. Михеев связался по рации с отрядом МЧС.

— Какой прогноз?

— До завтра погода продержится. Но с утра может пойти снег.

— К утру управимся. До ночи отбой, своих денек помариную. Конец связи.

— Казалось, этот день никогда не кончится. Михеев даже на расстоянии чувствовал, как меняется настроение его подопечных, как азарт охоты постепенно сменяется раздражением, затем наступает апатия, на смену которой вновь приходит раздражение и новое ожидание развязки, которая все не наступает.

В тесном укрытии с трудом удавалось размять мышцы, от холода сводило пальцы ног, но больше всего изматывало постоянное ожидание.

Ночью задул ветерок. «А ну как заметет наши позиции? — подумал Михеев. — Ждать больше нельзя». Он связался с МЧС. «Будем на месте через два часа», — доложил начальник отряда.

И вот, перед самым рассветом, когда сил терпеть этот пронизывающий холод уже не осталось, далеко внизу, на тропе, появились силуэты людей. Люди несли мишени.

— Наблюдаю движение, внизу по склону двести, — услышал Михеев доклад.

— Принял, всем приготовиться.

Люди воткнули мишени в снег и исчезли.

— Внимание! — произнес Михеев. — Разобрали мишени по номерам. Работаем на счет «два». — И через короткую паузу: — Четыре, три, два!

Грянул хлесткий залп. Горы вернули эхо.

— Оружие — разрядить! — скомандовал Михеев. — Снимаемся, уходим.

Днем они вернулись в лагерь, где их уже ждали подписанные мишени. Из семи поражены были только три.

— Ты прав, Михеич, — сказал Вася, сокрушенно качая головой. — Учиться нам еще и учиться. Я вообще разобранным себя чувствовал, когда стрелял. Но это реально круто. Мне даже с позиции уходить не хотелось: обжился там как дома.

— А еще такие выезды будут? — раздался другой голос.

— Что, понравилось? — прищурился Михеев.

— Ага. Как в отпуске побывал. Горы, воздух. И лежишь целый день, бездельничаешь.

Все засмеялись.

— Если начальство уломаю, еще не то будет.

После обеда ребята возвращались в Москву, а Михеев остался ждать приезда новой группы.

Прощаясь, Сергей все-таки задал другу вопрос, который мучил его много месяцев.

— Саш, ты прости, я на тебя тогда крепко обиделся. Конечно, зря: ты мне, наверное, жизнь спас. Но можешь мне честно сказать, почему ты поехал вместо меня, когда Ваня погиб? Я тогда думал, что это из-за прокола на первой моей операции. И я потом так хотел доказать, что на меня можно рассчитывать!

— Вот оно что! А ты, значит, обиделся? Знаешь, я тогда про тебя вообще не думал. А сейчас вот что тебе скажу. Ты помнишь Даню Березкина?

— Да, он с Антоном учился, погиб в Буденновске.

— Так вот, накануне у него был конфликт с руководителем. И тот назло не взял Даню на какую-то там операцию. Сразу после этой операции был Буденновск. Когда ребята пошли на штурм, чехи открыли огонь. Шквальный огонь. Стало понятно, что шансов взять здание никаких — ноги бы унести. И тогда Данька с колена начал стрелять, чтобы своих прикрыть. Его снайпер и снял. Я думаю, он так поступил, чтобы начальнику своему что-то доказать. А может быть, себе. Но вот результат — Даньки нет.

Старая «Альфа», она была именно такой: каждый рвался совершить геройский поступок. И руководители не исключение. Все наши начальники отделов до сих пор под пули лезут. Они все такие были, даже в самолет тайком пробирались, когда пилот не разрешал кого-то брать из-за перегруза.

Не надо никому ничего доказывать. Делай работу хладнокровно. Не геройствуй. Не взял — значит, так надо. Забудь. Выкинь из головы. Тогда просто не нужен был второй номер, лучше было взять двух снайперов, и командир со мной согласился. Вот и все.

— Хорошо, что мы об этом поговорили. Знаешь, я тут как заново родился. Какой-то покой в душе появился. И силы.

— И ведь в мишень ты попал! А это дорогого стоит.

— Спасибо тебе, Саш. Спасибо за все.

— Антону спасибо скажи, он тебя в эту командировку пристроил.

Через час автобус вез ребят в аэропорт Минеральных Вод. Сергей спал, прижавшись лбом к заиндевевшему стеклу, и ему снились горы, в которых он вновь обрел самого себя.

* * *

Посереди «шестигранника» на Пехотной[105] стоял гроб, покрытый российским триколором. Рядом с фотографией молодого парня на подушках лежали награды. Четверо офицеров в парадной форме несли почетный караул. Сотрудники в штатском выстроились вокруг между колоннами. Среди них был и Михеев.

Три дня назад он узнал, что в бою погиб Женя Некрасов, один из лучших его снайперов. Это была короткая командировка, всего на две недели, и Женя уже пригласил всех на новоселье, которое должно было состояться как раз сегодня. Недавно он получил от Управления новую квартиру и решил преподнести своим домашним сюрприз. Жену с детьми он отправил на море, а сам занялся ремонтом: переклеил обои, сменил сантехнику, завез мебель, обставил детскую… «Не квартира — конфетка, — радовался он, занося с ребятами новую кровать. — Валюшка моя обалдеет». Удивленный Михеев спросил его тогда: «Когда же ты все успел? Ты что, ночами не спал?» Женька в ответ только улыбнулся. Эта счастливая улыбка — последнее, что сохранилось в памяти.

И вот теперь он в гробу, а Валя стоит, белая как полотно, и кусает до крови губы, чтобы не разреветься. «Хорошо хоть детей у бабки оставила, — подумал Михеев. — Те еще думают, что папа в командировке».

Ключ от новой квартиры он отдал ей вчера, когда встречал ее в аэропорту. Он нашел его на базе, в Женькиной куртке. Валя ничего не знала о квартире, даже адреса. И когда увидела ее, упала без чувств.

На кладбище к нему подошла жена.

— Саша, послушай: Валя одна там не выдержит. Ей в той квартире еще тяжелее, чем в старой: туда Женька столько души вложил, он там из каждой двери, из каждого угла глядит. Давай она у нас пока поживет? Недельку-другую?

— Конечно. А она согласна? Вы же совсем не знакомы.

— Уже познакомились. Она сейчас вообще в трансе, я просто ее заберу и все.

Валя прожила у Михеевых две недели. А потом Катя еще месяц жила у нее, пока не приехали дети.

Офицерские жены, кто знает, как тяжело приходится вам, в то время как ваши мужья выполняют свой долг! Вам, разрывающимся между работой и домом, между школой и садиком, укладывающим спать детей, когда сердце ноет от дурного предчувствия; вам, запирающимся на кухне с включенным телевизором — единственной ниточкой, связывающей вас с родным человеком, и вскакивающими в холодном поту от каждого телефонного звонка; вам, которые больше всего на свете боятся одного — что однажды за дверью вместо мужа они увидят молчаливых его сослуживцев, и тогда оборвется надежда, которой каждая из вас живет всю свою жизнь.

* * *

У Антона родился сын. На празднование в квартиру заявилось пол-отдела. Все пришли с женами, только Михеич был один. Антон подошел к нему.

— А чего Катя не пришла?

— С Валей Некрасовой осталась, они обе сейчас у нее живут.

— Как она, полегче?

— Немного. Но все равно, говорит, смотреть страшно. Завтра бабушка девчонок с юга привезет. Валя пока им не говорила, что отец погиб. Сказала, что уехал в долгую командировку.

— Жесть какая, — Антон взъерошил волосы. — Вот у меня сын родился. Не представляю, что будет с ним, с Надей, если меня не станет.

— Во-первых, не каркай, плохая примета, — нахмурился Михеич. — Во-вторых, ты знаешь, мы своих не бросаем. Ну а в-третьих, — он хлопнул Антона по плечу, — детей мало не бывает. Так что дерзай, пока молодой.

Свой отпуск Антон решил посвятить семье. Он стал образцовым отцом. Старался по максимуму освободить жену от домашних хлопот: купал пацана, стирал белье, бегал по магазинам, а по утрам совмещал прогулки с коляской и занятия спортом. На районе уже знали этого странного папашу. А Антон кайфовал.

* * *

Шутовы любили театр и старались хотя бы пару раз в год выбираться на спектакли. Еще осенью весь город оклеили афишами «Норд-Ост. Классический мюзикл» с огромным самолетом, который, как говорили, появлялся на сцене в натуральную величину, и Сергей дал слово при случае сходить на «первый российский мюзикл».

Билеты пришлось покупать заранее: спектакль по-прежнему шел с аншлагом. Сергей боялся, как бы его планы не сорвала неожиданная командировка — уже сколько раз так случалось, — но в этот раз ему повезло: билеты были взяты на воскресенье, а очередной вылет начальство назначило на утро понедельника. Сергей облегченно выдохнул: вряд ли им со Светкой удалось бы еще куда-нибудь выбраться до родов, да и Наташка уже изнылась в предвкушении грандиозного зрелища.

Люди рекой текли от метро к Театральному центру на Дубровке, рядом с ними тянулась вереница машин. Огромный зал — мест на тысячу, как прикинул Сергей, — был набит до отказа. Половину зрителей составляли дети.

Свет погас, и под звуки оркестра на сцену вышел мальчик. Маленький актер играл Саню Григорьева, героя романа Вениамина Каверина «Два капитана». Действие развивалось стремительно: немой мальчишка остается сиротой, скитается по стране, побеждает немоту, становится выдающимся летчиком, добивается своей возлюбленной Кати Татариновой и раскрывает тайну гибели ее отца, известного капитана, пропавшего во время экспедиции в Арктике. Тут и тяготы Гражданской войны, и блокадный Ленинград, любовь, предательство и счастливый конец.

Шутов, как завороженный, смотрел на сцену. Декорации невиданного масштаба сменяли друг друга. Он попадал то в Арктику, то куда-то в поднебесье, то на военный аэродром. После антракта на сцену опустился настоящий самолет. Сергей не верил своим глазам. Когда мюзикл закончился, зал взорвался аплодисментами. Шутовы хором кричали «браво».

В тот вечер на кухне они еще долго обсуждали увиденное. Сергей рассказал дочке, что «Два капитана» — его любимая с детства книга. Что дед читал ее вслух перед сном. Наташка слушала его с сияющими глазами. Света приобняла его и положила голову ему на грудь. Сергей чувствовал, как в нем разливается восхитительное ощущение покоя. «Вот оно, тихое счастье, — подумал он. — Обратная сторона адреналина. И одно только усиливает другое».

Теперь он не сидел долгими вечерами за просмотром кассет с ужасами войны, не уединялся по утрам в парках, настраивая обоняние и слух. Он научился переключаться на работу и обратно так же легко, как переключал переводчик огня на автомате. Он стал профессионалом.

* * *

В самолете на Моздок в голове у Шутова продолжали звучать мелодии из мюзикла. Летчики в комбинезонах пели и отбивали чечетку.

Как хорошо пять раз перевернуться

И на опасном вираже

Благополучно в землю не воткнуться,

Хотя, казалось бы, — уже.

Рядом сидел Антон — посвежевший после отпуска, подтянутый, в новой шикарной куртке. Закрыв глаза, он безмятежно слушал плеер и, казалось, летел не в боевую командировку, а на курорт, где ждут пальмы, яхты и девочки в бикини.

Пилот живет подобно вольной птице,

Всегда не там, где жил вчера.

Он не спешит семьей обзаводиться,

Хотя, казалось бы, — пора!

«Вот и Антохе счастье привалило, — думал Сергей. — Сын растет. Будут с моим ровесники. Оглянуться не успеем, как в школу пойдут».

Он чувствовал, что между ними протянулась еще одна ниточка. Сын. Мужчина. Преемник.

Но в первый же вечер Антон огорошил:

— Серег, я хочу уволиться.

Шутов остолбенел.

— Ты что, сбрендил? Что случилось, Антон?

— Я понял, что есть вещи поважнее амбиций.

— Какие амбиции? О чем ты вообще?

— Давай начистоту. Нам не по восемнадцать лет. И даже не по двадцать пять. Романтика, секретная миссия, борьба со злом, — все это осталась где-то там, до смерти Вани. Мы чувствуем себя самыми крутыми, получаем лошадиные дозы адреналина. Но есть другая жизнь. Когда у тебя появляется сын, ты обязан заботиться о нем.

— Ты думаешь, что заботиться о сыне — это сидеть у его кровати? Ты думаешь, что предать свое дело, которому ты отдал годы, это хороший пример для сына? Ты же лучший из лучших, Антон! Я не понимаю, как природа может создать такое совершенство. За что ни возьмешься, все у тебя получается. Другие корячатся, из кожи вон лезут, а тебе только покажи — и сразу результат. Ты можешь еще столько дать подразделению! Вспомни, как мы мечтали попасть в «Альфу». Как «Скорость» смотрели. Как ты готов был на матах в спортзале спать, лишь бы взяли. Я же на тебя равнялся все эти годы, пойми!

— А у тебя самого разве не было такого? Разве ты сам не хотел уходить?

— Да, было. Но разве не ты Михеичу шепнул насчет меня? Ты мне помог тогда. А теперь я хочу помочь тебе.

— Уходить надо во-время, вот что я тебе скажу. Я чувствую, что пора.

— Я тоже когда-то так считал, а потом понял, что не сделал чего-то главного, ради чего сюда пришел. И уйти сейчас было бы предательством. Не только по отношению к ребятам, но и по отношению к себе.

Антон молчал, подбивая ногой камешек. Потом обернулся и сказал:

— Ты в чем-то прав, Серег. Но ты меня не переубедил.

* * *

«Альфовцы» подъехали к дому в центре села. Обычная проверка-зачистка, каких они провели десятки. Рутина. Богданов шел первым в штурмовой группе, Шутов, замыкающий, контролировал периметр.

— Пошли, — скомандовал Антон.

Почти сразу вслед за грохотом выбитой двери в доме раздались выстрелы. Часть бойцов рванула на звук в боковую комнату. Сергей заметил, что Антон остался один, и бросился за ним в дом. В большой комнате на полу играл ребенок, держа в руках деревянные качели. Антон опустил автомат. В этот момент сзади раздался выстрел. Из-за кресла справа от ребенка выпал мужчина с пистолетом в руке. Антон обернулся: за ним стоял Сергей.

На обратном пути Богданов и Шутов сидели вместе.

— Спасибо, Серега, — Антон обхватил друга за плечи. — Я твой должник.

— Да ладно, Антоха! Мы тут друг перед другом кругом должники.

— И от меня, и от Нади, и от сына тебе спасибо. Я вот что подумал: ты прав, рано мне еще перчатки на гвоздь вешать. Не отпускает меня эта работа.

— Зачем мы ее выбрали, помнишь?

— Нам дадут пенсию и дешевые золотые часы, — процитировал Антон голосом Володарского. — Чего я так расслабился, сам не пойму.

— Я сам теперь дома расслабляюсь по полной. Как на другую планету прилетаю. Как сейчас подумаю, что там дети в школу ходят, в театр, мороженое в кафе едят, а тут у детей на глазах людей убивают, кругом оружие, мины, смерть… Не дай бог никому такое детство.

Антон смотрел на розовеющее над горами небо.

— Это как машина времени, — сказал он задумчиво. — Раз — и ты в другом измерении. Тут даже время по-другому течет, ты замечал?

Сергей молча кивнул. Он вспомнил, что так и не выкроил время сходить в церковь перед командировкой, как обещал.

— А ты сына крестил? — спросил он Антона.

— Слушай, не успел еще. Я как раз тебя хотел попросить: будешь его крестным?

— С радостью! Помнишь, — сказал Сергей, — я в депресняке жестком был?

— Ну да. Михеич тебя тогда в чувство привел.

— Да, спасибо ему. Но мне еще раньше один человек помог, батюшка из церкви. Вернее, он посоветовал, а помог, конечно, Господь. Так что это все серьезно, Антон.

— Да я и сам чувствую. И Надя моя в церковь заходит, хоть и неверующая вроде.

— А я так думаю: тот, кто отказывается верить, просто боится признать, что не все здесь в его власти…

Сергей осекся. Он вдруг заметил, что все вокруг, включая двух связанных чеченцев на полу, молча смотрят на них, прислушиваясь к разговору.

— Мой дед говорил: «На войне неверующих не бывает», — произнес один из офицеров. — А ведь в партии был, на собрания ходил. А как помер, у него под подушкой Библию нашли.

Сергей потрогал карман, где лежал потрепанный уже молитвослов, и ничего не сказал.

* * *

— А они нас ночью не прирежут?

— Не знаю, Серега. Стремно, конечно. Но раз Родина сказала: «Надо»…

— Офицер ответил: «Есть!» Вопросов нема, как говорит наш Хохол. Но у этих ребят две войны за плечами. Они небось сколько наших положили!

— Восток — дело тонкое. Если правильно будем себя вести, надеюсь, обойдется. Да и Кадыров сам мужик нормальный.

— Сила. Ты видел, как он их всех держит — вот! — Сергей поднял сжатый кулак.

— И общительный, с юмором. Как мы с ним вчера на его шохе[106] сто шестьдесят валили, а он нас развлекал! Я тогда, честно говоря, чуть не обделался. Страшнее, чем на войне.

Эта командировка у Богданова с Шутовым выдалась особенная. Их включили в группу охраны главы Администрации Чеченской Республики Ахмат-Хаджи Кадырова[107]. Семеро офицеров «Альфы» работали бок о бок с чеченцами, которые еще вчера

считались боевиками. Поселили «альфовцев» в большом частном доме в Центорое — родовом селе Кадырова.

Скучать им не приходилось: работы хватало. Попытки покушения следовали одна за другой, и, если бы не опыт и смекалка руководителя группы, какая-то из них вполне могла стать успешной, а охрана — разделить судьбу своего подопечного. Причем, к примеру, мины частенько находили не только на дороге по пути следования кортежа будущего президента Чечни, но и в его рабочем кабинете.

Помимо охраны Кадырова, в задачу «альфовцев» входило и обучение его телохранителей-чеченцев. Поначалу они поглядывали на русских офицеров свысока, поигрывая ножичками и по-ковбойски крутя на пальцах пару пистолетов. Но когда Хохол — таков был позывной руководителя группы — со своими ребятами продемонстрировали им приемы боевой работы, отношение изменилось. На Востоке уважают тех, кто умеет воевать.

Через месяц лед между спецназовцами и бывшими боевиками окончательно растаял. Антон и Сергей уже перезнакомились со всем тейпом, включая младшего сына Рамзана. Все они хотели, чтобы война поскорее закончилась. И теперь, засыпая в чистом и просторном особняке в Центорое, друзья уже не засовывали руку под подушку, где лежал пистолет. Они чувствовали себя дома.

* * *

Сергей с бабушкой сидели перед телевизором в их старом доме на окраине Майкопа. По телевизору выступал президент.

— Теперь о ситуации в Чечне. Военную стадию конфликта можно считать завершенной. Она завершена благодаря мужеству и героизму армейских и специальных подразделений России.

Бабушка перекрестилась и, обращаясь к иконам в углу, беззвучно прошептала несколько слов молитвы.

— Еще год назад, — продолжал президент, — мы считали тех, кто нам противостоит, сколько там бандитов и террористов: две тысячи, три, пять, десять. Сегодня для нас не важно, сколько их. Нужно знать, где они. В самой республике еще много социальных и экономических проблем, мирную жизнь нарушают вылазки оставшихся бандитов. Однако из-за этого нельзя поражать в правах целый народ. Мы не можем этого допустить. Каждый житель Чечни или выходец из нее должен ощущать себя полноценным гражданином Российской Федерации. И потому главная задача нынешнего этапа — это возвращение Чечни в политико-правовое пространство России. Это создание в ней дееспособных правовых институтов и собственных силовых структур. А в перспективе — проведение свободных выборов, полноценная система республиканской власти и экономически устроенная жизнь чеченского народа.

— Слава Богу, война закончилась, — сказала бабушка. — Это ж какое несчастье! Почитай восемь лет воевали, сколько народу побили. Сколько детишек сиротками остались — и наших, и ихних. Я уж за всех молилась.

Она положила свою морщинистую руку на крепкую руку внука и сжала ее. Сергей погладил ее в ответ.

— Я так рад, что выбрался к тебе, ба. Как в детство попал. Словно и не уезжал.

— Трудно тебе, на службе-то?

— Всяко бывало. Ты за меня не волнуйся, ба.

Она глядела на его коричневое от загара, обветренное лицо, на котором прорезались первые морщины.

— Где же ты так загорел? Только апрель на дворе, а ты уже черный как головешка.

— В горы я ездил, там солнца много.

— Ишь ты! По работе аль в отпуск?

— Можно сказать, в отпуск.

— Сюда-то надолго?

— До конца недели. Завтра к деду схожу. А потом крыльцо надо поправить, ступеньки-то совсем сгнили. Да по своим ребятам пробегусь, может, найду кого.

Бабушка опустила глаза и тихо сказала:

— К Жорке не ходи. Его прошлой осенью похоронили. Он в Чечне воевал. Завтра вместе на кладбище сходим, я могилу его покажу.

Сергей сжал кулаки. Чечня! Опять Чечня.

Сколько жизней забрала она за эти годы! И сколько заберет еще! Он не питал иллюзий. Он знал, что, несмотря на заявление президента, эта война, которую никто из официальных лиц за эти годы ни разу не назвал войной, еще не закончена. И что пока она идет, он нужен на этой войне.

КУРС УНИВЕРСАЛЬНОГО БОЙЦА

— Михеич, а ты там лягушек ел? — спросил Антон, подцепив маринованный гриб.

Друзья сидели за большим столом в ресторане «Прага», праздновали день рождения Резникова. Михеев только накануне вернулся из Парижа, где никто из присутствующих не был, и всем не терпелось узнать подробности заграничной жизни.

— Да это они меня чуть не съели, когда я там в трубе застрял. Любят французы приколы.

— Вы там что, в «Форт Боярд»[108] играли?

— Ты погоди, расскажи по порядку: как встречали, куда возили, чем кормили-поили…

Командировка во Францию по приглашению спецподразделения французской жандармерии GIGN[109] стала для Михеева неожиданностью. Позже он узнал, что это был уже второй визит сотрудников Центра спецназначения. В первой группе ездили «боевики» и «тактики», а во вторую отобрали снайперов — двух инструкторов из Управлений «А» и «В» и двух рядовых сотрудников из «Вымпела». Выехали с полным комплектом оружия и экипировки: французы хотели посмотреть, как русский спецназ работает в горах. А гор там хватает.

— Ну вот, — начал свой рассказ Михеев, — прилетаем мы в Париж. Все такие радостные: тра-ля-ля, Елисейские поля, Эйфелева башня… Но до Парижа в тот день мы не добрались, а привезли нас на ихнюю тренировочную базу около Версаля. И прикинь, — обратился он к Резникову, — никаких заборов, никакой колючки, только шлагбаум с табличкой на въезде — и все. База — вроде заброшенной деревни. Старые дома в нормандском стиле, высокие кирпичные трубы, черепица, рядом в развалинах по одиночке бродят какие-то зомби — в заношенных комбезах, грязные, с оторванными ногтями. На вид — натуральные бомжи. Мы спрашиваем: «Кто это?» — «Новобранцы, — говорят. — Проходят курс молодого бойца». Ну мы уже под вечер приехали, нас на ужин пригласили. Там у них, оказывается, есть срочники, которые проходят курсы повышения квалификации, — повара, водители. И вот они там служат, вроде хозвзвода, какие-то бонусы за это получают. Ну, мы думали, эти повара там что-то готовят, а оказалось — нет, все фаст-фуд. Все в коробочках, пакетиках. Но вина — залейся. Мы так весело посидели, думаем: «Наверное, завтра с утра повезут нас в Париж».

Утром поднимают нас и говорят: «Мы хотим познакомить вас с этапами нашей подготовки, критериями отбора». Оказывается, основное внимание у них уделяется фобиям. Вот, к примеру, аэрофобия. Подвешена у них доска — высоко подвешена, этаж пятый. Метра на три выступает. И вот по этой доске надо пройтись, постоять, повернуться, что-то там на высоте сделать — скажем, автомат разобрать.

— Со страховкой?

— Никакой страховки. Только медицинская, — ответил Михеев без намека на юмор. — Ну это, как оказалось, еще цветочки. Они нам говорят: «Самая основная, самая классная штука — это клаустрофобия. Для большинства людей клаустрофобия сильнее, чем аэрофобия». И подводят нас к огромному каменному зданию, метров тридцать на пятьдесят. Там два-три этажа, здание массивное, вроде старинного поместья, только без окон, они там тактику отрабатывают. Стены там, наверное, метр толщиной, можно из автомата стрелять. И предлагают: «Давайте, мол, проверим вас».

— А вы? — спросил Резников.

— А мы говорим: «Да ну на фиг. Одежда у нас совсем неподходящая, чтобы по норам лазить — застежки, карманы, разгрузки». А те нам: «Мы вам сейчас все выдадим». И выдают какие-то комбинезоны на молнии, гладенькие, без карманов. Подводят к этой стене, а там во-о-от такое окошечко, на уровне земли. Типа начало маршрута — минут на тридцать, говорят, плюс-минус. Я спрашиваю: «А что там?» Те улыбаются: «Увидишь». Я на окошко посмотрел, говорю: «Я туда просто не пролезу».

— Ты с ними на каком говорил? — поинтересовался Сергей.

— Нам переводчика дали. Вроде украинец. Хороший парень, здорово на языке шпарит. Ну вот, он мне: «Да ты че, у нас тут регбисты залазят, давай». И показывает, как вытянуть руку, куда просунуть… В итоге залез я в эту дыру. Надо сказать, что из нас четверых в итоге залезли только двое. Я, получается, первый, за мной француз, за ним еще один наш. Но это я потом узнал. Ты попадаешь в кромешную тьму. Лежишь брюхом на земле, распластавшись. Голову приподнять практически не можешь: над ней — бетон, причем неровный, с наплывами, все время на них натыкаешься. В руке у тебя шнур резиновый, это твой маршрут. И ты вот таким движениями — носочками, пальцами — подтягиваешься, ползешь и держишься за этот шнур. Мне на входе сказали: «Ты только шнур не теряй, потому что там нет окон для спасения, если запаникуешь, сразу тебя не вытащат». Но этот шнур иногда пропадает — его специально местами закапывают, — и ты шаришь по земле руками, какие-то камешки перебираешь, ищешь его, а темень — глаз выколи. Что глаза открыты, что закрыты — разницы никакой.

— Короче, как в могиле, — сказал кто-то.

— Не был, но, наверное, похоже.

— А про то, что шнур пропадет, они не говорили? — спросил Сергей.

— Нет. В этом тоже элемент неожиданности. Но там и других неожиданностей хватало. Скажем, попался участок, где пришлось через покрышки продираться, метра три легковых покрышек. А они же рифленые, и ты продираешься, как сквозь кокон какой-то. И все это в темноте, дышать нечем, со всех сторон давит, шевельнуться не можешь, и уже проклинаешь эту Францию, думаешь: «Зачем сюда приехал?» Потом я уперся в какие-то ящики, в которых еще надо было развернуться, найти, как выбраться. В общем, эти тридцать минут показались вечностью. Я вылез оттуда в реальном шоке. Это было первое испытание.

— А были еще?

— Второе я до конца не прошел. Нас повели к дороге — обычная дорога, две полосы, по ней грузовики носятся. Под ней — ливневка, асбестовая труба, сантиметров сорок в диаметре. В ней вода стоит, муть всякая, лягушки здоровые плавают. Мне показывают: мол, выворачиваешь плечо, одна рука — так, другая — так, залазишь в эту трубу и ползешь на ту сторону, носочками толкаешься. Я каким-то образом залез, но, как выяснилось, когда расслабляешься, занимаешь эту трубу целиком. А сверху машины грохочут, труба вибрирует — ощущения, что сейчас тебя в этот асбест закатают. Короче, крупноват я оказался для этой трубы. Половину прополз, но дальше сил уже тупо не было и в итоге меня за веревку (ее заранее к ноге привязывают) оттуда вытащили.

— Так в Париж-то вы попали? — спросил Антон.

— Мы, если честно, после этих «тестов» про него уж и думать забыли. Но на их центральную базу в Париже мы попали. Правда, ненадолго. Выдали нам горную экипировку — снегоходные костюмы, лыжи, — и лупанули мы по магистрали на скорости двести на швейцарскую границу, где у них горный курорт Монженевр. Поднялись выше всех отдыхающих и два дня катались на горных лыжах.

— Не знал, что ты катаешься с гор, — заметил Резников.

— А я и не катаюсь. Я на горные лыжи там в первый раз встал. И нас сразу запендюрили на красную трассу, а потом на черную. Ну кое-как мы все спустились. А потом обратно. Отдыхающие едут на подъемниках, а мы цепляли на лыжи камусы[110] — и своим ходом. Типа так они тренируются.

— Похоже, выпендривались лягушатники.

— Не исключено. Но база у них действительно находится выше отдыхающих. Там на плато мы настрелялись вдоволь. А вечером — пьянка. Каждый из них достает свою заначку, типа по рецепту его бабушки, и так до полуночи. А утром опять красная трасса и потом опять на стрельбище. Короче, весело было.

— Ну и как обмен опытом — состоялся? Вы их научили чему-то? — улыбнулся Резников.

— Мы их научили всему. Во-первых — бухать…

— Так, похоже, они умели уже…

— Не так умели, как мы, — подмигнул Михеев. — Во-вторых — выживать после этого. И в-третьих — еще и стрелять. Мы там нормально поработали до километра на этом плато. Здорово, что у каждого был снегоход. Ты отстрелялся, прыгнул на снегоход, мишень поменял, вернулся. Но меня удивило другое: что все это стрельбище — над головой отдыхающих. Ты понимаешь, звук в горах так распространяется, что они не слышат этого всего. И нет никакого забора, ни колючей проволоки, ничего и близко такого нет. Прям как мы тогда на Эльбрусе: просто выбрали укромный уголок — и потренировались. — Он плеснул себе еще чаю. — Вообще хорошая поездка получилась, кое-какие идеи для нашей подготовки появились. Недаром они столько внимания психологии уделяют. В этом — ключик к успеху.

* * *

Михеев, в зеленом халате, который с трудом сходился на груди, смотрел, как его подопечный трясущимися руками держит скальпель.

— Начинай.

— Сейчас, Михеич, секунду, — сотрудник шагнул к столу.

На столе, запрокинув голову на подложенном под плечи валике, лежал труп. Вокруг, в таких же халатах, молча стояли снайпера, с другой стороны стола за процессом наблюдала хирург.

— Вы должны сначала нащупать промежуток между перстневидным и щитовидным хрящами и зафиксировать пальцами щитовидный хрящ, — напомнила она. — Скальпель возьмите ближе к острию, вот так, иначе трахею насквозь проткнете.

Сотрудник склонился над трупом.

— Режь давай, не видишь, он умирает, не может дышать, — прикрикнул Михеев.

Рука в перчатке коснулась шеи покойника, скальпель проткнул желтоватую кожу, показалась кровь.

— Разрез нужно делать строго посередине, иначе есть риск повредить сосуды, — заметила врач. — Теперь поворачиваем скальпель и, если у вас под рукой нет канюли, а в поле у вас ее наверняка не окажется, вводим в надрез что-то, что даст воздуху поступить в трахею. Хоть оболочку шариковой ручки. Только под углом и неглубоко, а то или трахею проткнете, или отверстие перекроете.

— Ребята, дайте ему ручку, — скомандовал Михеев.

— Если ручки нет, тоже не страшно, — продолжала врач. — Тупым концом скальпеля, повернув его, раздвигаем рану — и все, больной дышит.

— Кто следующий? — спросил Михеев.

Снайпера, переминаясь с ноги на ногу, смотрели на труп с торчащим из шеи скальпелем.

Михеев был убежден, что его подопечным, как и всем «альфовцам», необходимы азы парамедицины. Он вышел на ректора мединститута и на следующий день сидел в его кабинете.

— Нам приходится постоянно сталкиваться с травмами, ранениями, порой тяжелыми, когда раненого просто не успевают довезти, — говорил Михеев. — Нужны навыки первой помощи — не только теория, но, главным образом, практика. В стрессовой ситуации некогда экспериментировать, нужно действовать, точно и обдуманно, чтобы спасти человека, а не навредить ему еще больше. Вы можете нам помочь?

— Сколько вас будет заниматься?

— Пока две группы по шесть человек, со мной — тринадцать.

— Как у вас со временем?

— Свободного — почти нет. Но вы не беспокойтесь, мы постараемся под вас подстроиться.

— Ну что ж, постараюсь вам помочь. Рад был познакомиться.

Ректор нашел врачей — альтруистов и патриотов, и «альфовцы» стали завсегдатаями анатомички. Они учились ставить системы, останавливать кровотечение, восстанавливать дыхание, проводить реанимацию и делать простейшие операции. И когда один из хирургов сказал, что взял бы своих новых учеников к себе в ассистенты, Михеев просиял.

* * *

— Завтра захватите с собой плавки, — сказал Михеев, стаскивая с себя зеленый халат в предбаннике анатомички.

— Куда-то поплывем? — спросил один из сотрудников.

— По грязи мы на полигоне ползали, с парашютами прыгали, в горы нас Михеич таскал. Что осталось? Ясное дело — на дно морское сгонять, к Ихтиандру в гости, — подхватил другой.

Михеев улыбнулся:

— Почти угадали.

За последние полгода он перечитал немало книг и статей не только по снайперской подготовке, но и по психологии и особенно по военной психологии. Он понимал, что без глубокого знания взаимосвязи психологии и физиологии в его работе не обойтись. Михеев вышел на проректора РГУФК[111], где была сильная кафедра спортивной медицины.

Внимательно выслушав гостя, тот сказал:

— Ну что ж, приводите своих подопечных, мы их посмотрим, проверим по нашим методикам, выдадим рекомендации. Вы упомянули про стрессоустойчивость, верно?

— Да, я считаю, это важнейший фактор.

— Вы про Наталью Вадимовну Молчанову[112] что-нибудь слышали?

— Не припоминаю, — ответил Михеев.

— Скоро о ней весь мир услышит. До недавнего времени она работала тренером по плаванию, одна растила детей. А в сорок лет начала заниматься фридайвингом. Познакомилась с Олегом Бахтияровым[113]. И очень быстро достигла невероятных результатов. Просто на грани человеческих возможностей. Она у нас преподает. Вам стоит с ней встретиться и поговорить.

— Но причем тут мы? У нас больше горы да леса. Зачем нам дайвинг?

— Мой вам совет: поговорите, не пожалеете.

* * *

Русоволосая женщина с широким русским лицом приветливо протянула руку.

— Наташа.

— Александр, — представился Михеев.

— Очень приятно. Что вас интересует?

— Честно говоря, я даже не знаю. Ваш проректор посоветовал обратиться к вам.

— А чем вы занимаетесь?

— Мы — спецподразделение по борьбе с терроризмом, снайпера. С боевым опытом.

— Никогда с таким не сталкивалась, — равнодушно сказала Молчанова. — Что же вас привело в институт? У вас большие нагрузки?

— Понимаете, нам приходится выполнять очень точную и ответственную работу в условиях стресса. Как психологического, так и физиологического. Преодолевать большие расстояния с тяжелым грузом, обустраивать позицию — пилить деревья, рыть землю, камни таскать. Долго лежать в полной неподвижности — на жаре, на холоде, в болоте, в горах, при этом сохранять концентрацию, замечать малейшие изменения на местности, вести математические расчеты и быть готовым в любой момент произвести точный выстрел. И все это в условиях противодействия противника, когда выдать себя смертельно опасно.

— Кажется, я вас поняла, — оживилась Молчанова. — Вроде как если бы вы легли на муравейник и по вам начали бегать муравьи. Они бегают-бегают-бегают, а вы должны что-то там делать, не обращая на них внимания…

— Вот-вот, — Михеев был поражен точностью образа. — Именно так мы и работаем.

— Для этого вы должны сказать себе: муравьи — мои друзья. Я лежу в их муравейнике. Я расслаблен. Пускай они бегают по мне, ведь я — часть этого муравейника.

— Вы самую суть уловили! — воскликнул Михеев.

— Это теория Бахтиярова. Есть концентрация, а есть деконцентрация. Концентрация — это плохо. Мы концентрируемся на предмете, на который хотим воздействовать. При этом мы сужаем свое поле восприятия. Это ошибка. Деконцентрация дает намного больше возможностей в психофизиологическом плане.

— А что конкретно? Применительно к нашему вопросу.

— Как я понимаю, теория вас не очень интересует…

— Нет, почему же…

— Тогда могу дать вам почитать книги Бахтиярова. Но теория не заменит практики. Вы должны сами почувствовать, что дает такой подход. Я вам сейчас покажу одно видео.

Она включила компьютер.

— Это мое недавнее погружение.

Михеев смотрел ролик и не верил своим глазам. «Как рыба в воде! Чем же она дышит? — недоумевал он. — Разве можно столько времени обходиться без воздуха?» Когда ролик закончился, он воскликнул:

— Это просто невозможно! Как вы это делаете?

— Это состояние деконцентрации, когда ваше мышление и восприятие действуют независимо, дополняя, а не мешая другу другу. Вы сами скоро научитесь, если захотите. Я ведь тоже совсем недавно начала заниматься фридайвингом, и эта практика мне очень помогла.

— Когда же первый урок?

— Послезавтра в шесть вас устроит?

— Договорились.

— Тогда до встречи.

* * *

По дороге домой Михеев прокручивал в голове разговор с Молчановой. И все яснее понимал, что совет проректора попал в десятку. Концентрация — это напряжение, зажатость. Зажатость приводит к быстрой усталости. Усталость — к потере внимания, ошибкам, промахам. А это вызывает еще большее напряжение. Снайперу нельзя концентрироваться — во всяком случае, долго. Это во всех учебниках написано. Нужен периодический отдых — глазу, телу, мозгу. Видимо, это и есть деконцентрация. Пока непонятно, как отрабатывать это в бассейне. Но он чувствовал, что идет в правильном направлении, которое подсказал еще Малкольм Купер, когда они были у него в гостях. Стрелок не должен быть заинтересован в результате своего выстрела. Он должен отделить свои чувства и мысли от техники стрельбы. Примерно о том же говорила ему Наталья.

Через день команда снайперов во главе с Михеевым стояла у бортика бассейна. Вокруг кипела жизнь: кто-то плавал на скорость, кто-то прыгал с вышки, в другом углу плескались дети.

Наталья вышла из раздевалки, поздоровалась. Взглянув на воду, она вся засветилась. «Настоящая русалка», — подумал Михеев.

Показав, как продышаться перед погружением, Молчанова объяснила задачу. На первый взгляд, она показалась совершенно невыполнимой. На второй, впрочем, тоже. Требовалось опуститься на дно бассейна, сделать там остановку, добраться вдоль стеночки до противоположного края, сделать там вторую остановку и только после этого всплыть на поверхность.

Михеев прикинул размеры бассейна: двадцать на двадцать, глубина — шесть. Снайпера недоуменно переглянулись.

— Наташа, — начал он мягко, — может, для начала что-нибудь полегче?

— Я не человек-амфибия, — пошутил кто-то. — Жабрами не вышел.

Раздался смех.

— Так, — взгляд Молчановой неожиданно посуровел. — Вы мужики или кто? А еще спецназ. Ну-ка быстро в воду!

Ухмылки мигом исчезли с лиц. Мужики закопошились и один за другим стали опускаться на дно. Не пройдя и нескольких метров, они выныривали один за другим, как поплавки. Михеев чувствовал, как вода давит на него, словно пара бронежилетов, в голове гудел колокол, оставляя только одну мысль: «Воздуха! Скорее глотнуть воздуха!» Он всплыл, не добравшись до середины бассейна.

— Возвращайся и снова, — крикнула Наталья.

— Михеев продышался, нырнул, поплыл и снова не дотянул дальше середины.

— Еще раз, — повторила Наталья.

«Хрень какая, — думал Михеев, держась за бортик бассейна и хватая воздух ртом, как пойманная рыба. — Я же этим дайвингом никогда не занимался. В бассейн даже не ходил. Плавал на речке, как все пацаны. Чего она от нас хочет?»

— Давай еще раз, — Наталья снова и снова разворачивала каждого из них. — Не думай о воздухе, просто спокойно двигайся вдоль бортика.

Он видел, как мужики смотрят на него с плохо скрываемым раздражением: куда, дескать, ты нас привел?

И вдруг он понял. Он вспомнил муравейник, представил, как лежит на нем, как муравьи ползают по нему, а он не чувствует их, потому что слился с этим муравейником, стал его частью. Он двигался в прозрачной воде среди причудливых бликов верхнего света, вспоминая их недавний разговор. А когда вынырнул — был в конце бассейна.

— Саша, отлично! — крикнула Наталья. — Давай еще раз.

«Я часть воды, — говорил себе Михеев. — Я не думаю о кислороде. Если мне захочется подышать, я скажу себе: да, мой организм хочет подышать, и он скоро подышит, а я продолжаю движение. Вот оно — разделение ощущений и мысли, когда одно не мешает другому. Это то, что нам нужно».

Еще трое снайперов всплыли в конце дистанции. Михеев был счастлив. Наталья улыбалась.

— Вы поняли, что произошло? — говорил он снайперам в раздевалке. — Мы растворились в ситуации. Стали частью воды. В первый раз я поймал это ощущение на чемпионате в Мытищах, когда я даже не понял, что выстрелил. Лучший выстрел — это тот, которого не ждешь. Ты не сосредоточен на прицеливании, на спуске, на отдаче винтовки. Ты вообще не заинтересован в результате. Звучит абсурдно, но это и есть высший пилотаж. Помните наши занятия с пустыми патронами, чтобы не бояться отдачи? Здесь мы решаем те же задачи, только сразу в комплексе. И, по-моему, намного эффективнее.

Когда Михеев только пришел в Группу «А», многие сотрудники зачитывались «Учением дона Хуана» Карлоса Кастанеды[114]. Их завораживала идея попасть в состояние измененного сознания, в котором открываются суперспособности. Кое-кто даже экспериментировал с тем, что жуется и курится. Сейчас Михеев понял, что на дне бассейна ему удалось попасть в это состояние. И что в нем и правда открывается много чудес.

Через неделю поздно вечером они снова собрались у бассейна.

— Для начала — то же задание, что и в прошлый раз, — объявила Молчанова. — Потом займемся другим.

Но «потом» в тот вечер так и не наступило. Когда Михеев проплыл под водой весь бассейн и вынырнул на поверхность, мобильные телефоны, сложенные в кучу у бортика, мигали, пищали и вибрировали. Бойцы один за другим вылезали из воды и бежали в раздевалку.

— Что случилось? — спросила Молчанова.

— Извините, Наташа, нас срочно вызывают на работу.

— Увидимся на следующей неделе?

«Это уж как придется», — пронеслось в голове у Михеева. А вслух он ответил:

— Если не позвоню, занятие отменяется. Пока больше ничего не могу обещать.

НЕРВ «НОРД-ОСТА»

Телефон запищал в машине Сергея Шутова, когда он ехал по Садовому кольцу домой. «Срочно прибыть в отдел!» — прочитал он короткую эсэмэску. Он быстро перестроился в левый ряд и, когда встречный поток застыл перед светофором, развернулся через двойную сплошную. Машину слегка занесло на мокрой от дождя дороге.

Он включил радио. Передавали прогноз погоды: «Завтра, 24 октября, в Москве ожидается переменная облачность, возможны осадки, температура ночью около ноля, днем — плюс три градуса». — «Зимнюю резину, что ли, прикупить? — мелькнуло у него в голове. — Кто-то в отделе недавно поставил импортную, нахваливал». — «…к нам приходят тревожные сообщения, — донеслось из приемника. — В них говорится о захвате вооруженными людьми Театрального центра на Дубровке. Мы будем следить за развитием событий».

Сергея пробрал холодный пот. Он с первых слов понял, что произошло, но его мозг отказывался принимать произошедшее. Война — боевики, мины, засады, — все это всегда оставалось там, где-то далеко, а здесь была мирная жизнь — дом, жена, дети, походы в театр. Стоп. По радио сказали: «Театральный центр на Дубровке». Так они весной были там всей семьей. Ну да, «Норд-Ост», огромный зал, самолет на сцене. Неужели его действительно захватили? Там же, наверное, под тысячу человек!

Он гнал машину по проспекту Вернадского, под дождем, под стук дворников, и ему вдруг показалось, что он сидит за рулем их потрепанного уазика, а рядом на сиденье лежит не подарок жене на день рождения, а АКСУ[115] с пристегнутым рожком. Когда он подъехал к базе, переключатель в голове окончательно перещелкнулся в положение «война».

В отделе он наткнулся на Антона.

— Привет! Что известно? Театральный центр, да?

— Похоже. Михеич со снайперами только что уехали.

— Сколько их там, кто такие?

— Пока не знаю. Я сам только что примчался. Только Вовку спать уложил.

Появился Резников, подтянутый и серьезный.

— Захват концертного зала в Москве с большим количеством заложников. Вооружение и численность террористов уточняются.

Офицеры слушали молча. Каждый из них понимал, что это значит. Призрак Буденновска незримо встал перед ними.

— Боевой отдел и снайпера уже выехали. Мы едем с «вымпелами». Берем всё по штату — оружие, БК[116], спецсредства, оптику — и грузимся в автобусы. Выезд через пятнадцать минут.

* * *

Оперативный штаб развернули в Госпитале для ветеранов войн № 1, через дорогу от захваченного здания. Чуть дальше, в школе на Дубровке, организовали штаб ГУВД — туда свозили всех, кому удалось выбраться из здания. В пестрой толпе смешались милиционеры в полушубках, какие-то вооруженные люди в камуфляже, артисты в театральном гриме и пеньюарах, травести в странных клетчатых костюмах, которых «альфовцы» вывели из гей-клуба, расположенного в том же здании, заглядывающие в глаза малыши, которых террористы отпустили, оставив их родителей и старших братьев и сестер в заложниках. Паники не было. На лицах читалась растерянность. По мере сил люди старались как-то успокоить, поддержать друг друга.

Все близлежащие улицы быстро заполнялись народом. Тут были и журналисты, и операторы с телевидения, и родственники тех, кто сейчас находился в зале. Благодаря мобильным телефонам новость о теракте мгновенно разнеслась по городу, а меньше чем через час с момента захвата о нем уже сообщили по ТВ. Милиция спешно перегораживала улицы и очищала площадь перед главным входом.

Постепенно вырисовывалась картина произошедшего. В начале второго акта на сцене появились вооруженные люди. Поначалу никто не понял, что случилось, все подумали, что это часть постановки — ведь действие спектакля происходит в военное время. Но когда со сцены раздались выстрелы, а актеров стали выталкивать со сцены в зал, зрителей охватил ужас. В зале появились вооруженные мужчины в камуфляже и женщины в черном с поясами со взрывчаткой, которые они у всех на глазах стали приматывать к себе скотчем. Мужчины притащили внушительного вида мины; одну установили прямо на кресле в зале, другую — на балконе, подключили к ним провода. Зрителей стали разделять на группы. В первые ряды усадили иностранцев, их планировали утром передать представителям посольств. Время от времени то в зале, то за кулисами гремели выстрелы.

Пока к зданию подгоняли технику и войска, а в штабе опрашивали тех, кому удалось выскользнуть из захваченного здания, Михеев подбирал позиции для снайперов. Хорошая позиция — половина успеха. В такой операции роль снайперов сложно переоценить. Это они передают информацию о расположении противника и его перемещениях, на основе которой можно понять не только систему охраны здания и расположение огневых точек, но и идентифицировать террористов, чтобы они потом не смогли смешаться с толпой или выдать себя за другого, а также вычислить местонахождение главарей. Именно эту задачу снайперы решают прежде всего. И именно с учетом этой задачи Михееву предстояло выбрать подходящие точки.

Первые снайперские пары он расставил в здании госпиталя, хотя обзор с этих позиций частично загораживали деревья. Но отсюда была хорошо видна крыша и просматривался отдельный вход в левое крыло здания. По рации Михеев связался со штабом, попросил прислать участкового. Участковые и коммунальщики — первые помощники в таких ситуациях. Они открывают подъезды, чердаки, подвалы, помогают ориентироваться в незнакомом здании. Через десять минут Михеев со старшими снайперских пар в сопровождении милиционера осматривали заводские постройки позади захваченного ДК.

— Свет не зажигать, — предупредил Михеев охранника на воротах.

Офицеры рассыпались по промзоне, бегали по коридорам и лестницам, заглядывали в окна, забирались на чердаки. Общались по рации, обсуждали позиции. Михеев записывал расположение точек, уточнял сектора, диктовал задание для составление карточек огня. Помимо наблюдательных позиций, каждый из снайперов готовил и отдельную — огневую, на которую можно отойти, если другие позиции будут вскрыты противником.

Снайперы еще устанавливали прицелы и распаковывали тепловизоры, а Михеев с оставшимися офицерами и участковым пробирался через заборы промзоны и железнодорожные пути к жилым домам справа от Театрального центра.

— Здесь нужен чердак и пара квартир, — сказал он, подойдя к многоэтажке.

Быстро поднялись на последний этаж, открыли дверь на чердак.

— Макс, Ворон, за мной, — скомандовал Михеев. — Вы ждите здесь, — бросил он остальным и пропал в темноте.

Вернулся Михеев один.

— Теперь нужны две квартиры, — он смахнул с лица паутину. — Этаж четвертый-пятый. Этот подъезд и следующий.

— А что скажем людям? — спросил участковый.

— Я сам с ними поговорю.

Они спустились по лестнице, подошли к двери, нажали кнопку звонка.

За дверью стояла тишина.

— Наверное, никого нет, — предположил участковый.

— Некогда нам ждать, — Михеев решительно нажал кнопку возле соседней двери.

Вскоре послышались шаги и женский голос осторожно спросил:

— Кто там?

— Откройте, милиция! — участковый достал удостоверение.

Дверь приоткрылась на длину цепочки. Немолодая женщина в ночной рубашке испуганно глядела на незнакомых мужчин.

— Добрый вечер, — произнес Михеев. — Федеральная служба безопасности. Рядом с вами в Театральном центре произошел теракт.

— Да, по телевизору все время передают, — женщина явно чувствовала себя неуютно.

— Я могу пройти к вашим окнам?

— Да, конечно, — растерянно ответила женщина, — я сейчас.

Загремела цепочка, и через секунду дверь распахнулась настежь. Женщина боязливо прижималась к стене прихожей.

Михеев вытер подошвы о коврик и прошел в квартиру. В комнате работал телевизор. «Еще информация, которая поступает к нам по лентам информационных агентств. Агентство «Интерфакс» сообщает, что террористы, захватившие зрителей на показе мюзикла «Норд-Ост», требуют воздержаться от штурма здания. Это требование, как сообщает «Интерфакс», они передали сотрудникам правоохранительных органов с помощью мобильной связи через людей, находящихся в зале». Михеев выключил свет и подошел к окну. Через несколько секунд вернулся в коридор.

— Вам есть куда уехать дня на три-четыре? — спросил он хозяйку.

— Зачем мне куда-то уезжать?

— Ваша квартира необходима для наблюдения за объектом. Ее займут на несколько дней. За вещи не беспокойтесь, все останется в целости и сохранности.

— Куда же я уеду? У меня никого нет, — растерянно ответила женщина.

— В таком случае вам предоставят место в пункте временного размещения.

— Каком пункте?

— Это вроде гостиницы, тут совсем рядом. Спальное место и питание. Возьмите только одежду, паспорт и лекарства, если они вам нужны.

— А я могу отказаться?

— Поймите, там в опасности сотни людей — женщины, дети, старики. Речь идет об их жизни. Мы здесь для того, чтобы им помочь. И у нас очень мало времени.

Женщина растерянно обвела взглядом прихожую, где на паркете остались огромные грязные следы, взглянула на толпу мужиков на лестнице с какими-то баулами и упавшим голосом произнесла:

— Сколько у меня времени?

— Постарайтесь собраться за десять минут.

— Подождите тут, — она скрылась в комнате.

— Белый, остаешься на точке, — распорядился Михеев. — Мы — в другой подъезд.

* * *

«Икарусы» ехали по ночной Москве. Столица жила обычной ночной жизнью. В радужных разводах капель на стеклах мелькали ярко освещенные витрины магазинов, неоновые вывески ресторанов, где еще сидели поздние посетители, огни машин.

— Все-таки это дико, — пробормотал Шутов.

— Что дико? — переспросил сидевший рядом Антон.

— Дико, что все это происходит здесь, в Москве. Никак в голове не укладывается.

— Я поначалу тоже думал, что куда-то полетим. Еще ругал себя, что теплые вещи не взял. А оно вон как получилось.

Автобусы встали перед оцеплением. В свете фонарей колыхалась толпа людей. Блестели мокрые зонты. В руках одной женщины Сергей увидел икону.

Даже сквозь шум дождя и гомон толпы были слышны выстрелы. Стреляли где-то в здании.

Резников связался по рации со штабом. Десятки глаз впились в его лицо, ловя обрывки разговора.

— Прибыли, стоим перед оцеплением. Так точно. Так. Понятно. Гей-клуб? Во дает, Хохол! Молодец. Есть, ждем распоряжений. Конец связи.

Суровое лицо Резникова немного смягчилось.

— Что слышно, Николаич?

— В здании чеченские террористы, примерно полсотни, может быть, чуть меньше. Главарь — предположительно Мовсар Бараев, но эту информацию еще надо проверить, он у нас числится в ликвидированных. У них автоматы, пулеметы, пистолеты, гранаты. Вдобавок они минируют здание. Мины по всему залу, на сцене, на балконе. Плюс еще смертницы, тоже сидят в зале, с кнопками.

— Откуда инфа? Что, уже камеру поставили?

— Там наш человек среди зрителей оказался, подробно все описал. И люди своим родным звонят. Сейчас террористы у всех мобильники отбирают, так что со связью будет плохо.

— А что за гей-клуб?

— Да вон, с угла у них отдельный вход. Хохол со своими ребятами сунулся — а там, оказывается, та еще клоака. Всякие там бары-шмары. Этих товарищей, конечно, оттуда вывели. Но самое главное — этот их клуб от зала отделен кирпичной перегородкой. Это не бетон, так что можно оттуда зайти в здание. Наши ребята попробуют за нее камерой заглянуть.

— А нам чего делать?

— Пока ждем.

Ожидание — худшее, что приходится переживать спецназовцу, настроенному на схватку с врагом. Ожидание выматывает хуже боя. А сейчас вдобавок ко всему в голову лезли вопросы, на которые ни у кого не было ответа. Как такое могло случиться здесь, в центре Москвы? Каким образом воскрес «уничтоженный» Бараев? Как удалось провезти оружие и взрывчатку? И главное, о чем каждый боялся спрашивать даже самого себя: какое решение примет руководство? Не повторится ли буденновский сценарий?

Минуты шли, и с каждой минутой росло напряжение. Все понимали, что сейчас проводится колоссальная работа по оценке ситуации, выясняются требования захватчиков, идет сбор сведений о составе банды, ее вооружении, уточняется число и расположение террористов и заложников, схема здания и коммуникаций, множество других вопросов, о которых знают только профессионалы. И каждый выигранный час — это дополнительный шанс для них, бойцов антитеррора.

* * *

— Тридцатый слушает, — ответил на вызов Резников. — Отлично. Шестьдесят один? Принято, выдвигаемся.

— Заводи, поехали, — скомандовал он водителю. — Профсоюзная, 61. Рядом с метро «Калужская».

Автобусы начали разворачиваться.

— Значит, так, — обратился Резников к подчиненным, — нам несказанно повезло. В Москве есть еще одно такое же здание, называется ДК «Меридиан». Сейчас мы едем туда и там на месте будем смотреть что и как.

Это и правда было настоящей удачей. Тренировка на макете — будь то здание, корабль или самолет — лучший способ подготовки. Только так можно быстро и точно провести боевое слаживание, просчитать, сколько секунд понадобится, чтобы добраться до того или иного объекта, и «вживую» проиграть возможные варианты развития событий.

Автобусы подъехали к темному трехэтажному зданию из стекла и бетона.

— А немаленький кирпич, — заметил кто-то. — Несколько десятков человек на весь периметр не хватит. Или их там больше, или они не всё здание контролируют.

У входа висела большая афиша: «Александр Серов. Сольный концерт. 24 октября».

— Не повезло тебе, Александр Серов, — сказал Антон, заходя в просторный пустой холл. — Что-то мне подсказывает, что до завтра мы отсюда не уедем.

* * *

Михеев обходил точки, когда в наушниках прозвучало: «Докладывает Ворон, движение на крыше со стороны «В»[117]. Похоже, наши». — «Буду у тебя через две минуты», — отозвался Михеев.

Движение темных силуэтов на черной крыше здания невооруженным глазом заметить было нельзя — выручал тепловизор. «Точно, наши, — решил Михеев. — Второй отдел работает».

Здесь была одна из лучших снайперских позиций, до захваченного здания было около ста метров. Дома на той стороне Дубровки были существенно дальше, а со стороны Госпиталя ветеранов войн здание прикрывали деревья. Тыльную сторону, выходящую к заводской застройке, террористы, похоже, не контролировали. Во всяком случае, движения в окнах с той стороны не было.

Окна. То, что это проблема, Михеев понял с самого начала. Двойные рамы. Толстое витринное стекло. С таким никто из них никогда не работал. Как поведет себя пуля? Потом этот вопрос надо будет обязательно проработать. Он сделал пометку в блокноте. Можно, конечно, попробовать и такой вариант: первый залп по стеклам, второй — на поражение. Но стопроцентной гарантии он уже не дает, оставим его на крайний случай.

— Уходят, — доложил наблюдатель.

— Добро, я в штаб. В шесть пришлю смену, — сказал Михеев, спрыгивая на чердак.

В штабе кипела работа. Каждая группа занималась своим участком. Уже были известны имена главарей захвата, уже было ясно, что мины в зале — не муляжи, уже террористы озвучили свои требования — прекращение боевых действий и вывод войск из Чечни. Появились и первые спасенные: чеченцы отпустили несколько десятков человек, среди которых дети, женщины, иностранцы и мусульмане. Но все равно в зале, по разным оценкам, продолжали оставаться от семисот до восьмисот заложников.

— К главному входу прошел человек, предположительно женщина, — услышал Михеев в рации.

— Кто такая? Куда оцепление смотрит? — недоумевали в штабе.

Никто так и не узнал, как эта молодая девушка, которая, как позже выяснилось, жила на соседней улице, сумела пройти в здание. Услышав, что террористы захватили сотни людей, она пришла к ним среди ночи, одна, чтобы потребовать от них отпустить заложников и убраться восвояси. Ее не удержали ни уговоры матери, ни темнота ночи, ни милицейское оцепление. Не испугалась она и бандитов, наставивших на нее автоматы. Тело Ольги Романовой с огнестрельными ранениями террористы выдадут через двенадцать часов.

Утром сотрудники второго отдела во главе с его начальником Андреем Герасимовым под прикрытием снайперских пар снова поднялись на крышу. К их удивлению, на чердаке они обнаружили четверых рабочих сцены. Ночью при свете фонарика они не заметили их, а те старались не выдать себя, думая, что по крыше ходят чеченцы. Теперь, когда стало ясно, что с крыши есть доступ внутрь помещения, задача ощутимо упрощалась. Но радость «альфовцев» была недолгой. Когда они вернулись в штаб, на телефон Герасимова посыпались звонки. Знакомые со смехом поздравляли полковника с дебютом на телевидении.

— Только что по телеку твою седую гриву крупным планом показывали, — сообщали одни.

— Здорово ты, Андрюха, в твои годы по крышам лазишь, прям Джеймс Бонд! — язвили другие.

А вскоре позвонил главарь террористов.

— Если ваши люди еще раз появятся на крыше, расстреляем каждого десятого заложника. Дважды предупреждать не будем.

Террористы не пропускали ни одного выпуска новостей — ни по телевизору, ни по радио. Один из телевизоров стоял на балконе, и многие заложники также его смотрели.

Герасимов не находил себе места.

— Ну, попадись мне тот оператор, — ревел он, — я бы его с крыши летать заставил. Такой коридор нам спалил! А в студии, интересно, каким местом думают, что в эфир давать? Мы тут голову ломаем, прячемся, ребятами рискуем, а им лишь бы в какую-нибудь дырку залезть, где их никто не ждет, рейтинг свой поднять на чужой крови. И главное, сами, идиоты, не понимают, что операцию срывают! А потом будут вопить — мол, плохо работаем. Я бы всю ихнюю братию, со стеклышками и микрофонами, на пушечный выстрел к месту спецоперации не подпускал.

Михеев видел, откуда снимали операторы. Их позиции находились на крышах соседних домов, почти рядом с его снайперами. К счастью, его ребят вроде пока не засветили, но кое-кто уже ругался в закрытом эфире, что, помимо самого объекта, приходится следить и за телевизионщиками и прятаться в том числе и от них.

Михеев связался с руководителем операции.

— Ну пусть уже дадут команду, откуда следует, чтобы телекамеры хотя бы с крыш убрали. Реально работать мешают. Если не уберут, я за результат не отвечаю, они наши позиции в любой момент спалят.

Руководитель в сердцах выматерился. Михеев был уже не первый, кто просил убрать репортеров. Еще ночью ему доложили: в прямом эфире продюсер мюзикла рассказал, что передал спецслужбам план здания и что надо ожидать штурма. Потом на НТВ ведущий собрался в прямом эфире дать слово террористу, потом еще другой канал, как его… Пора заканчивать с этой свободой слова. Он взглянул на часы и поднял трубку спецсвязи.

* * *

Сергей рассматривал огромное пустое помещение. Он помнил зал, наполненный радостными людьми, когда на сцене под звуки живой музыки пели актеры. Тогда он совсем не казался ему таким мрачным, как сейчас. Каменная коробка без окон.

— Если они и правда всё заминировали, то не понимаю, как можно там кого-то спасти, — прокомментировал Антон.

— Братская могила, — заключил Скрозников. — Тут даже окон нет, чтобы ослабить взрыв. Выбрали место, супостаты.

Резников, назначенный руководителем группы, с начальниками отделений «Альфы» и «Вымпела» отправился осматривать здание. Спецназовцы скидывали с себя разгрузки, бронежилеты и тоже осваивались с планировкой.

Сергей заметил знакомых «вымпелов», подошел поздороваться.

— Привет, Рыжий! Не надумал еще к нам перевестись?

— Привет, мужики! Чего мне думать, мы и так все время вместе. Вот и командир теперь у нас один.

— Николаич — кремень, — отозвался один из «вымпелов». — У нас его все уважают.

Вскоре Резников собрал офицеров перед сценой.

— По нашей информации, террористы контролируют только часть здания, — начал он. — В основном это зал и второй этаж. В фойе тут и тут, — он показал на схеме, — пулеметы, двери из фойе на лестницу забаррикадированы мебелью, возможно, заминированы.

Теперь по залу. Две большие мины, килограмм по сорок-пятьдесят, одна — в зале, 9-й ряд, первое место справа, вторая — на балконе. Сколько в них чего — неизвестно. Возможно, снаряд 152 мм, обложенный тротилом, — вариант известный. Плюс взрывчатка на колоннах, плюс еще мины на сцене, пока непонятно сколько их и какие. Плюс шахидки с поясами. И все это соединено проводами. Кнопка наверняка у Бараева, возможно, есть дублирующая у кого-то из его приближенных. Сейчас выясняем, где их штаб. Но при подрыве даже одного пояса смертника, даже если он не завязан на остальные устройства, есть риск, что сдетонируют все.

Офицеры молчали. Задача казалась неразрешимой.

— Какие идеи? — спросил Резников.

— Надо как-то вывести заложников, — сказал кто-то. — Как можно больше их вытащить.

— Это понятно. Легче всего, когда заложников вообще нет. Только там не лохи сидят, они даже половину не отдадут. Нам думать надо, как работать в этой ситуации.

— А нельзя ли как-то проникнуть в зал под видом заложников? Свет там вообще яркий?

— Свет нормальный. Даже на площади, кстати, прожектора горят. Они предупредили: погасите свет — начнем стрелять заложников.

— Вот гады! А если авария? У нас каждый месяц свет отключают.

— Значит, так. Наша задача по возможности одновременно ликвидировать шахидок в зале, главарей и тех, кто окажется рядом и может нажать на кнопку.

— А на декорации над сценой можно пробраться?

— Подход с крыши вроде есть. Герасимов со своими ребятами утром как следует все проверит. Но расстояние приличное, из пистолета тут не сработать, а со снайперкой, боюсь, там не развернуться. Да и трудно столько человек разместить незаметно. Но подумать стоит. Ладно, пока будем исходить из того, что имеем. В фойе работать все равно придется. Поэтому сейчас отработаем проникновение на второй этаж с лестницы и с главного входа. На лестницу мы попадаем из гей-клуба, стенку там уже просверлили, камеру поставили.

— Баррикаду взорвем? — спросил Скрозников.

— Да, это не проблема. Давайте, первое отделение, вы будете террористами. Двое — на пулемет у двери, где баррикада, трое — в подсобки, четверо — в фойе, остальные — на балкон…

Команда «отбой» прозвучала только под утро. Спать укладывались прямо на полу, расстелив карематы.

— Начинается половая жизнь! — пошутил кто-то.

Сергей и Антон устроились в глубине зала.

— Они их не отпустят. Придется штурмовать, — сказал Антон, играя желваками. — Чую, будет не легче, чем в Буденновске.

— Ты думаешь, нам дадут такой приказ? Ведь если сработают эти хреновины, вообще никто не выживет.

— А какие еще варианты? Сдать Чечню? Тогда завтра они потребуют Дагестан, послезавтра — Ингушетию, а потом весь Кавказ. Уже проходили, ты сам видел результат[118]. Вот, возьми Израиль — там все просто: с террористами никто не договаривается и задача спасти заложников вообще не стоит. У них задача — уничтожить террористов. Жизни заложников — на их совести. Когда террористы это поняли, такие попытки быстро сошли на нет. А мы тогда Басаева из Буденновска с мигалками до дома проводили. Он туда вернулся героем[119].

— У нас не Израиль, — отозвался Сергей. — Заложники не должны пострадать.

— Да, мне ветераны рассказывали, что при Союзе оружие вообще применяли только в самом крайнем случае. На нашего Масленникова даже уголовное дело заводили, когда он обдолбанного террориста с автоматом, который по нему шмальнул, очередью положил. Объяснительные пришлось писать, трассологическую экспертизу проводить. Ну Иваныч-то все по закону сделал, дело закрыли. Но сам факт!

— Я тоже слышал, что раньше с голыми руками против автоматов ходили. И, кстати, успешно.

— У меня с Михеичем на эту тему недавно разговор был. Странно, конечно, звучит, но терроризм сейчас другой стал, вообще бесчеловечный. Поэтому и подход к нему должен быть другим, тоже более жестким. И я думаю, он прав.

— Ты знаешь, — задумчиво произнес Сергей, — я все вспоминаю тот спектакль. Ничего похожего я в жизни не видел. Там, прикинь, настоящий самолет на сцену опускается.

— Макет, наверное…

— Да нет, настоящий. — Сергей приумолк. — Хотя, может, и макет. Настоящий весит тонн десять. Ну, пять, если совсем пустой… Просто в голове не укладывается: сидят люди, целыми семьями, с детьми, а тут врываются эти… воины Аллаха… и стволами в них тычут. Помню, я еще в школе учился, в десятом классе, когда во Владикавказе автобус с детьми захватили. Тоже расставили внутри канистры с бензином и пригрозили всех сжечь, если их требования не выполнят. Дед тогда сказал, что таких нелюдей своими руками бы порвал. Вот и я теперь готов их руками задушить.

— Зачем руками, у тебя оружие есть.

— Тогда я много думал, как бы я поступил, чтобы освободить тех заложников, в автобусе. Так и не придумал.

— Не боись. Сейчас вместе что-нибудь придумаем.

— Ведь это моя первая такая операция. С заложниками. Ответственность давит.

— Слушай, зачем мы выбрали эту работу?

Сергей посмотрел на друга.

— Нам дадут дешевые золотые часы и пенсию. А еще мы можем спасти людей.

* * *

День прошел в суете. С раннего утра к Театральному центру стали подъезжать делегации. Вначале — дипломаты, вызволять иностранцев (их передавали с рук на руки без лишних вопросов). Затем Иосиф Кобзон[120] и представители «Красного креста» — им тоже удалось вывести нескольких человек. Потом к Кобзону присоединилась Ирина Хакамада[121] — для переговоров с террористами.

Впрочем, с Бараевым и его приближенным Русланом Эльмурзаевым по прозвищу Абу-Бакар в тот день виделись и говорили многие — журналисты, представители чеченской диаспоры, депутаты. Но все эти контакты ни к чему не привели. При этом Бараев то и дело с кем-то советовался по телефону. Складывалось впечатление, что он лишь исполнитель, получающий от кого-то указания, как действовать дальше. Однако никаких официальных переговоров, вроде тех, что вел семь лет назад глава правительства Виктор Черномырдин с полевым командиром Шамилем Басаевым, и на которые, очевидно, рассчитывали террористы, им никто не предлагал. И это, похоже, обескураживало их и одновременно выводило из себя.

В штаб продолжали стекаться потоки информации — от освобожденных заложников, переговорщиков, журналистов. С теми, кто оставался в зале, по телефону[122] общались сотрудники ФСБ. Анализировали и беседы с террористами — на предмет их психологического состояния. Но приемлемого решения найти пока не удавалось.

В пустой палате госпиталя Михеев изучал планы здания, сопоставлял с данными наблюдений снайперов. Это были не просто данные, это была аналитика с мест, которую никогда не заменит штабная работа. И эта аналитика была неутешительной. Несмотря на сплошное остекление фасада, часть помещений внутри здания выходила во внутренний коридор и не имела окон, оттого была недоступна для наблюдения. Кроме того, стекла не позволяли вести ночное наблюдение с помощью тепловизоров, а их толщина делала невозможным гарантированное поражение цели первым выстрелом. Сами планы были плохого качества, на них отсутствовали многие важные детали, и Михеев делал в своем блокноте пометку за пометкой. «На будущее: необходимо составить единую документацию для каждого значимого объекта инфраструктуры, включая близлежащие территории с подземными коммуникациями. С указанием видов материалов и классов прочности. Все перепланировки тоже должны учитываться — для этого нужна система обмена данными с департаментом…»

Короткий осенний день таял на глазах. «Как стемнеет, надо обойти точки, — подумал Михеев. — На заводе ребята, небось, дуба дают. Ролтоном да тушенкой сильно не согреешься».

Он понимал, что для снайперов эта операция не сопряжена с риском. Сердце ныло за друзей, которые сейчас тренировались в «Меридиане». Им, штурмовикам, достанется по полной.

* * *

Днем в «Меридиан» приехал мэр Москвы Юрий Лужков. Он хорошо знал Резникова; они познакомились в 95-м, во время штурма автобуса на Ваcильевском спуске. Тогда Лужков здорово помог «Альфе», выделив для отработки операции новенький автобус «Мерседес» — копию захваченного. Автобус вернули в плачевном состоянии — двери сломаны, стекла разбиты, но спасенные жизни заложников стали лучшей компенсацией за поврежденное имущество.

— Здорово, Юрий Михалыч! — приветствовал гостя Резников.

— Здорово, Виктор Николаич! — Лужков пожал руку. — Как обстановка?

— Работаем. Хорошо, что нашли это здание, без него пришлось бы совсем туго.

— Помощь моя нужна? Какие пожелания?

— Слушай, нам пожрать бы чего-нибудь. Ребята с вечера голодные. На пустое брюхо много не навоюешь.

— Сейчас организуем. Что еще?

— Еще — ковер-самолет и плащ-невидимку. — Он невесело усмехнулся. — Не знаю пока, как подобраться к этим… Там всё заминировано, все с оружием. Как-то надо их всех отключить.

— Так, может, снотворным напоить? Или газ туда пустить?

— Газ? Какой газ?

— Ну какой-нибудь усыпляющий. Я, конечно, по образованию химик, но тут не подскажу. У вас же наверняка специалисты есть. Я и руководителю вашему предлагал.

— Вообще, это идея, — оживился Резников. — У нас еще в семидесятых хотели автобусы для спецопераций такими устройствами заряжать, чтобы террористов усыплять, но что-то там не срослось. Вроде газ шипел сильно. А так — пожалуй, единственный выход.

Они тепло попрощались.

Через час в ДК привезли шикарный обед из трех блюд на весь состав «Альфы».

* * *

Уже под вечер на втором этаже захваченного здания, прямо над козырьком низенькой пристройки, приоткрылось окно. В окне показалась девушка.

Михеев находился на позиции рядом со снайперами и смотрел в бинокль.

— Сейчас спрыгнет на козырек, — сказал он.

Девушка свесила ноги и прыгнула. Упала, но тут же поднялась.

— Она в мартинсах[123]. Поэтому ноги целы. А вот вторая на каблуках.

— Боится прыгать, — комментировал снайпер. — Подруга ее зовет, а она боится.

— Там высота метра два, — отметил Михеев. — Можно по стенке сползти.

— Ну, давай, прыгай уже, — шептал снайпер.

Девушка прыгнула и вскрикнула. Держась за стенку, поднялась, захромала.

— Чех! — вскрикнул снайпер.

— Не стрелять, — скомандовал Михеич. — Они за каждого своего обещали по десять заложников в расход пускать.

Снайперы продолжали держать террориста в прицеле.

Он что-то кричал из окна, но беглянки уже скатились с козырька на землю. Прогремела очередь. Пули ушли в асфальт.

Из-за угла показались трое «альфовцев». В одном из них Михеев узнал Герасимова. «Ты-то куда! Каждый начальник первый под пули норовит. Ведь шестой десяток уже, не мальчик!» Чеченец вскинул автомат. Михеев прижал спусковой крючок. Долю секунды он выбирал: уничтожить террориста и спасти жизнь офицеру или пожертвовать ею ради жизни заложников.

Из окна раздалась очередь, за ней вторая. Михеев затаив дыхание провожал взглядом офицеров, которые бежали, прикрывая собой девушек. Вдогонку им гремели выстрелы.

— Давайте, ребята, еще пять метров, — шептал он, не снимая палец со спуска.

Возле самого угла один из «альфовцев» покачнулся, но через секунду все пятеро скрылись из виду.

— Нашего зацепило, — доложил снайпер. — Похоже, в ногу. Не Герасимова.

Вскоре одна из девушек уже рассказывала в штабе про обстановку в зале (другой пришлось вколоть успокоительное: она была на грани истерики). Многие из заложников, по ее словам, уже сочувствовали террористам и говорили, что власти должны принять их требования. Она рассказала, что люди измотаны ожиданием, что нет еды, воды, что многим нужны лекарства. Рассказала, как всколыхнулся зал, когда один из командиров боевиков приказал расстрелять девушку, которая ночью пришла и кричала на них. Как Бараев говорил заложникам: «Мы не боимся штурма. Мы хотим умереть больше, чем вы хотите жить». Незапертое окно они с подругой приметили еще днем. И решили выбраться через него вечером, во время похода в туалет.

Их дерзкий побег взбесил террористов. Они запретили заложникам выходить из зала. А под туалет отвели оркестровую яму. К утру там было по щиколотку.

В ту же ночь главарь террористов Мовсар Бараев потребовал провести в здание журналистов НТВ. Так же, как и Басаев в Буденновске, он хотел, чтобы «четвертая власть» поработала на него. В ту ночь он запишет интервью, но его не дадут в эфир, использовав в выпуске новостей лишь короткий фрагмент без звука. В тот день, 25 октября, телевизионщики еще не раз посетят захваченный Театральный центр, и на этот раз снятые ими кадры принесут ощутимую пользу тем, кто недавно так ругал их за необдуманное отношение к возможностям своей профессии.

* * *

Ближе к вечеру в «Меридиане» появились какие-то люди, и вскоре Резников скомандовал убрать все вещи из зрительного зала и перейти в служебные помещения на третьем этаже.

— Что случилось, Николаич? — посыпались вопросы. — Штурм отменили?

— Хуже. В семь здесь концерт Александра Серова. Сейчас аппаратуру привезут.

— Это что, шутка такая?

— Вы только меня не заводите, я и так на взводе, — Резников кипел. — Деятели! Там люди под автоматами сидят, под себя ходят, а тут кому-то бабки терять неохота. Короче, так: пока всем отбой, ночью будем работать. Кто хочет, может концерт послушать. Только осторожно, публику не переполошите.

— Ай да Александр Серов! Повезло ему, все-таки споет сегодня, — воскликнул Антон. — Вот уж не думал, что мы еще и на концерт попадем.

* * *

Сергей наблюдал, как хмурый зал на глазах оживал, заполнялся публикой. Правда, в отличие от «Норд-Оста», ее набралось меньше половины — в основном дамочки за сорок. На «альфовцев», сгрудившихся на галерке, никто не обращал внимания. Все выглядело так, словно и не было этого жестокого теракта в каком-то десятке километров отсюда, в том же городе, в таком же здании. Сергей вспомнил, как прошлым вечером ему казалось диким, что война пришла к ним в дом, где живут его близкие, его друзья. Теперь ему казалась дикой эта надушенная толпа, эта беззаботность рядом со страшной трагедией, развязка которой еще впереди. Беззаботность, граничащая с равнодушием.

При первых звуках музыки по залу пронесся томный вздох. Александр Серов пел о любви.

Подними глаза в рождественское небо,

Загадай все то, о чем мечтаешь ты.

В жизни до тебя я так счастлив не был,

Для тебя одной, их так любишь ты,

Эти белые цветы.

Я люблю тебя до слез,

Каждый вздох, как в первый раз.

Вместо лжи красивых фраз

Это облако из роз.

Лепестками белых роз

Наше ложе застелю,

Я люблю тебя до слез,

Без ума люблю[124].

Сергею вдруг вспомнилось, как он с букетом ромашек встречал Свету на вокзале Владикавказа. Она взяла букет, а он подхватил ее на руки и понес. Как волновался, примут ли у нее в майкопском загсе их заявления, ведь сам он тогда не мог оставить учебу. Как бабушка целую ночь перед свадьбой пекла пироги, а дед сказал, то ли в шутку, то ли всерьез: «Чего деньгами разбрасываться! Поехали бы в загс на велосипедах».

Он спустился в администраторскую, где стоял телефон, и набрал домашний номер.

* * *

— Как нет прохода? Вы все коллекторы проверили?

Начальник штаба сжимал в руке рацию.

— Да зачем мне ваша голова? Мне доступ в подвал нужен, а не голова. Конец связи.

Он в сердцах бросил рацию на стол.

— Диггеров они привлекли! — негодовал он. — А что толку! Как к вентиляции подобраться — неизвестно, схемы толковой нет.

Он обратился к присутствующим офицерам:

— Взрывотехники говорят, что если там рванет, волна будет очень мощная, так что нужно поставить по периметру тяжелую технику — как экран. Подгоните самосвалы с песком, посчитайте, сколько нужно. Еще они не исключают, что если будет взрыв, в эту воронку и соседние постройки может затянуть, госпиталь наш в первую очередь. По крайней мере, обрушения в здании не исключены. Что делать будем? — он обвел офицеров взглядом.

— Стену из гей-клуба уже разобрали, за ней деревянная дверь, через нее ребята выходили на первый этаж, поставили камеры. Там боевиков мало, мы обстановку контролируем. Главный у них на втором, туда просто так не пробраться, охрана плотная. Но там есть где накопиться со стороны баррикады, так что в нужный момент мы сразу зайдем. А вот как подать газ…

В дверь заглянул Герасимов.

— Разрешите…

— Проходи. Что у тебя?

— Из подвала позвонили люди. Их там несколько человек. Спрашивают, можно ли им выйти.

— Как позвонили?

— По обычному телефону. В МЧС. У них там телефон, оказывается, есть.

— А как они выйти хотят?

— Через главный вход. Они с самого начала заперлись, вот их никто и не нашел.

— Сможем мы их эвакуировать? А сами туда зайти?

— Думаю, сможем. Боевики там постоянно не дежурят. Они стекол в вестибюле набили, чтобы слышно было, если кто идет. Но это мы решим.

— Добро. Действуй, Андрей Михалыч!

* * *

Резников собрал подчиненных в зале.

— Имеется утвержденный план операции. Для нейтрализации противника будет применен усыпляющий газ. Его предстоит подать в систему вентиляции за полчаса до штурма. Газ без цвета и запаха, поэтому на этом этапе проблем быть не должно. Но помещение большое, поэтому полной гарантии, что все уснут, у нас нет. А в кладовках наверху, где сидят главари, вообще отсутствует вентиляция, и это как раз наш участок. Поэтому работаем слаженно, четко и быстро, на поражение. Другая группа идет снизу и работает по залу. Мы после зачистки присоединяемся к ним. Вопросы?

— А мы там не уснем от этого газа?

— Сейчас подвезут противогазы, будем работать в них.

— Это армейские, что ли?

— Других нет.

— Да что мы в них увидим, Николаич?

— Вот привезут — и посмотрим. Пока время есть.

— Когда штурм?

— Еще неизвестно. Пока каких-то заложников отпускают, наверное, будут ждать.

— В Буденновске тоже ждали. И дождались. Сначала дали им оборону выстроить, а потом пошли на попятную.

— В Буденновске, — жестко сказал Резников, — нам приказали два дня хреном груши околачивать, вместо того, чтобы делом заниматься. Сейчас всё по-другому. И вы у меня тут на тренировках сдохнете, а задачу выполните. Так что хватит болтовни. Нужны три бойца, которые будут работать в подвале, подносить эти штуки с газом. Пойдут, — он сделал паузу, — Богданов…

«Скажи: Шутов», — мысленно попросил Антон. Но Резников назвал другие фамилии.

— Теперь штурмовая группа, второй этаж. Первым со щитом пойдет… — он обвел глазами офицеров, — Шутов.

Сергей поймал на себе быстрые взгляды товарищей. В них сквозило уважение. «Вот, — мелькнула мысль, — ты же всегда хотел быть первым! Тебя услышали».

Антон смотрел на друга, не отрываясь. «Там же пулемет, — вертелось у него в голове, — да еще гранатами наверняка закидают. И все это Сереге достанется. А я теперь даже не смогу его прикрыть». Он на миг подумал: «Не поменяться ли с кем-нибудь?» — но тут же отбросил эту мысль. Во-первых, так здесь не принято. Потому что приказ командира есть приказ. Во-вторых, это плохая примета. А в-третьих, — и это он знал наверняка — никто из «штурмовиков» не согласится променять бой на сидение в подвале. Он и сам бы не согласился на это.

Когда привезли емкости с газом и противогазы, группа Богданова уже наметила маршруты под сценой.

По команде офицеры понесли газ на точки. Дышать было непривычно. Сквозь мутные стекла противогаза почти ничего не было видно. «Черт, — подумал Антон, — а если придется стрелять?»

Когда группа вернулась в зал, Резников был мрачнее тучи.

— Вас с улицы можно услышать. Топаете, как стадо слонов.

— Николаич, в эти стекла ни черта не видно, сразу все запотевают.

— Ты их мылом мазал?

— И мылом мазал, и табаком натирал. Табаком — получше, но все равно обзора никакого. Может, не надевать их? На хрена они в подвале нужны, когда газ в зал подается?

— Ну, попробуйте без них. Но чтоб не топали там.

— Может, мы босиком попробуем?

— Валяйте.

— Они разулись, подхватили баллоны, Резников включил секундомер.

— Ну вот, теперь порядок, — сказал он, когда офицеры поднялись на сцену. — Теперь то же самое, только в берцах.

— Почему, Николаич?

— А мало ли что там на полу окажется? Железяка какая или битое стекло? Вон его сколько везде накидали. Так что давайте теперь учитесь и в обуви тихо ходить.

Шутов с неясным беспокойством смотрел из зала на Богданыча, который стоял на сцене и слушал Резникова. Что-то странно знакомое было в этой картине. И тут его как молнией ударило. «Этого просто не может быть!» — пронеслось в голове. Он вдруг ясно вспомнил, где он видел и этот пустой зал, и растерянного Антона на сцене, босиком и с автоматом. Это случилось много лет назад в холодной подмосковной электричке. Перед ним была последняя из трех картин, вспыхнувших тогда ни с того ни с сего перед его внутренним взором. Первые две ему тоже довелось пережить наяву — там, в Чечне. Значит, тогда он и вправду заглянул в свое будущее. И пленка оборвалась на этом кадре.

Он не боялся признаться себе в том, о чем подумал в эту секунду. Он не боялся смерти. Один раз он уже примирился с ней, — там, на окраине чеченского села, когда разгибал усики запала, глядя на приближающихся к нему боевиков. Мертвецу умирать не страшно — так говорил в училище его командир роты. Став офицером, ты отдаешь Родине свою жизнь, отдаешь ее раз и навсегда. Да, Родине она может и не понадобиться, тогда ты доживешь до старости и умрешь в своей постели. Но ты не должен на это рассчитывать. Тогда ничто не помешает тебе выполнить поставленную задачу. Мертвецу ничто не может помешать.

Шутов со своей группой поднимался по лестнице. Его задача — прикрыть ребят. У него есть щит. Новый, кевларовый, суперпрочный, как хвастался Вася Скрозников, который отвечал за оснащение. Надо будет узнать у него, что он реально выдерживает. Главное, чтобы не попали по ногам, чтобы не упасть.

— Наш сектор здесь, — сказал Резников. — Мы зачищаем фойе и кабинеты. Бараев сидит вот тут. Это наша главная цель. У него кнопка. Наша задача — не дать им сориентироваться, привести в действие мины. Поэтому ты, — он обратился к Шутову, — бежишь сразу сюда, мы двое — за тобой. Вы трое, — он назвал позывные, — контролируете фойе, вы заходите в следующую дверь. Начинаем движение на счет «раз». Вопросы? На исходную!

В перерыве Сергей спустился в холл.

— Лесник! — окликнул он Скрозникова.

— Здорово, Шутер! Тебя куда распределили?

— Наверх, в фойе.

— Ух ты! Там самое рубилово намечается. Главные супостаты все наверху сидят.

— А тебя куда?

— Нас под землю, на два метра.

— А если серьезно?

— В коллектор, будем там, как засадный полк на Куликовом поле. Если у вас рванет, должен же кто-то уцелеть! А если не рванет, мы сразу подключаемся.

— Скажи, твой новый кевларовый щит, он очередь из пулемета выдержит?

— Ты что! Конечно, не выдержит. Тем более в упор. Но с броником вместе, может, и ничего. Только такая очередь тебя сразу метров на пять отбросит, уж поверь. Так что расслабься и получай удовольствие. Авось промажут.

— Спасибо, Лесник.

Значит, на щит надежды нет. Ему стало холодно. «Если я со щитом упаду, ребята останутся без прикрытия, — говорил он сам себе. — Значит, мне надо устоять во что бы то ни стало. Хотя бы секунд десять-пятнадцать продержаться. А дальше… Дальше — как повезет».

Он спустился в зал, разыскал Антона.

— Ты что так смотришь? — спросил Антон. — Случилось чего?

— Да нет, все в порядке. Я просто хотел тебя попросить… Если что, позаботься о Светке с детьми, ладно?

— Серега, ты чего несешь? Ты эти штучки заупокойные брось! Мы с тобой еще на свадьбе наших детей станцуем.

— Ваня тоже — помнишь? — на твоей свадьбе собирался сыграть. И не успел. Ты мне просто пообещай, ладно? Без всяких там…

— Конечно, обещаю, что за вопрос. Только я не пойму…

— Спасибо, Антоха. Извини, я побежал. Меня уже ребята, наверное, ждут.

Антон смотрел ему вслед. Зачем они выбрали эту работу? Нет, не так. Не они ее выбрали, она выбрала их. Просто потому, что они — лучшие. И если кто-то может сотворить завтра чудо, то это будут они.

* * *

Третью ночь в квартирах «альфовцев» горел свет. Днем жены ходили на работу, забирали из сада детей, проверяли у старших домашнее задание, стараясь делать вид, что ничего не происходит. А ночью засыпали в кресле перед телевизором, мыслями уносясь туда, где муж выполнял свою трудную и опасную работу. И просыпались от стука телефона, выпавшего из ослабевшей руки.

Вечерами они созванивались, обменивались новостями, поддерживали друг дружку. И ждали, — каждый час, каждую минуту ждали звонка от мужа. Теперь, когда появились мобильники, жить стало проще. Не надо было нестись с работы домой, боясь пропустить звонок. Да, стало проще. Но легче не стало. «Мужчин стресс закаляет. А нас, женщин, уничтожает». Под этими словами могла подписаться каждая из них. Год службы в «Альфе» засчитывается за три. А кто считал, сколько лет отнимает стресс у тех, чей удел ждать и надеяться?

В Майкопе, за тысячу километров от Театрального центра, перед телевизором сидела бабушка Сергея.

«Мы будем следить за ситуацией и вернемся в утреннем выпуске новостей», — сказал диктор, который за эти дни стал ей как родной.

Валентина Ивановна выключила телевизор, зажгла лампаду и встала на колени перед иконами.

— Опять за внука молится, помоги ей, Господи, — сказала соседка, выглянув в окно. — Когда же это все кончится?

Катя Михеева тоже сидела перед телевизором. Рядышком на столе лежал новенький телефон — подарок мужа. Телефон молчал. Она даже не думала о том, чтобы самой позвонить мужу: просто так беспокоить его на работе было нельзя, это она хорошо знала. И то, что самой ей теперь нельзя беспокоиться, она тоже знала хорошо: она была на третьем месяце. Вздохнув, она выключила телевизор и легла в кровать.

Света Шутова стояла в темноте у окна в детской и смотрела на переливающийся огнями город. Скоро нужно кормить сына. Она подошла к Наташиной кровати, послушала ее ровное дыхание, поправила одеяло. Потом осторожно взяла из колыбельки сопящий сверток и на цыпочках вышла из комнаты. Но не успела затвориться дверь, как дочь, приподнявшись с подушки, устремила взгляд на контуры висящей на стене фотографии. На ней они были все вместе, с мамой и папой, на берегу Черного моря. Их снимал пляжный фотограф, у которого были всякие страшные штуки — пластмассовые пауки, резиновые змеи, пиратская повязка… Тогда она очень боялась пауков и все пыталась понять, почему их не боится папа. Ответ ее ошеломил. «Я тоже их боюсь, — сказал он, — просто никто об этом не знает, только ты. Это будет наш секрет, договорились?» С тех пор они много раз делились подобными секретами. Папа умел хранить их лучше всех. И теперь она знала почему. Недавно он ответил ей на вопрос, который столько лет занимал ее. «Моя работа? — переспросил он. — Хорошо, я тебе расскажу, но только если ты пообещаешь больше никому не рассказывать, ведь это мой секрет. Обещаешь?» Она призадумалась, потом энергично тряхнула головой. «Так вот, — хитро улыбнулся он. — Моя работа — хранить секреты». — «Папа, возвращайся скорее, — прошептала она, закрывая глаза, — мне нужно столько всего тебе рассказать».

А Надя Богданова спала уже давно. Антон позвонил ей вечером и сказал, что в ближайшее время никакого штурма не будет.

* * *

Шутов с Богдановым лежали на карематах. Это была их третья ночь в «Меридиане». Отбой в этот раз объявили рано, и каждый понимал, что это неспроста. В любой момент могла поступить команда на выезд. Третья ночь — критическое время для организма, вне зависимости от того, заложник ты или террорист: накопившаяся усталость опрокидывает эмоциональный фон, длительное возбуждение сменяется апатией, замедляются реакции. Для «Альфы» же — это время действия.

— Мне сейчас детство вспомнилось, Майкоп, — сказал Сергей, прикрыв глаза. — Позади нашей школы была заброшенная котельная, мы туда лазили после уроков. А около нее стояла такая огромная кирпичная труба, прямо на земле. Ей лет, наверное, сто. Вся в обручах железных, чтобы не развалилась. А все равно постепенно разваливалась, только сверху. И скобы, по которым наверх залазить, выпадали, половины уже не было. Нас учителя оттуда все время гоняли, боялись, что мы по скобам на эту трубу залезем и сорвемся. Говорили, что кто-то там уже разбился. А мы друг друга всё подначивали, чтобы на нее залезть. Только без лестницы там никак, нижние скобы вообще спилили от греха. Короче, никто из наших так на нее и не забрался. И вот, представь, мне уже не первый раз снится, что я на нее забираюсь, и все никак до верха не доберусь, каждый раз кажется, что следующая скоба не выдержит, — и просыпаюсь.

— А мы в детстве на соседнюю крышу по деревянной решетке забирались, — подхватил Антон. — И бабки на нас орали. Кстати, недавно тут приезжал, смотрю — решетка наша на месте, только сгнила вся, наполовину развалилась, но дети все равно по ней лазают. У них походу вообще страха нет.

Сергей представил, как дети на сцене карабкаются по декорациям, а наверху их ждет самолет, настоящий, на котором они улетят далеко-далеко, туда, где никогда не будет войны. И он говорит им: не бойтесь, смотрите, я полезу первым, а вы все за мной, только не отставайте. Ржавые скобы болтаются, поэтому подтягивайся осторожно, чтобы не вырвать их, ведь теперь от этого зависит не только твоя жизнь, но и жизнь всех этих детей. Вот только из-за проклятого противогаза никак не понять, где же кончаются ступеньки. «Можешь его снять, если хочешь, дело твое, — сказал Резников. — Внимание, заходим на счет “раз”». Сергей одним движением сдернул противогаз и обомлел. Перед ним, насколько хватало глаз, расстилалось спящее море облаков. В нем, словно айсберги, искрились на солнце горные вершины. В стороне покачивался на облаках самолет. Сергей сразу узнал его. Он растерянно оглянулся. За ним стоял Ваня и улыбался. «Не переживай, сейчас быстренько штурманем — и по домам. Если что, я тебя прикрою», — сказал он и погладил винтовку. «Четыре, три, два, раз», — прозвучала команда, и все побежали к самолету. Сергей ворвался в салон и замер: все дети неподвижно сидели в креслах. «Они спят, — произнес кто-то, — у них тихий час». — «Надо их разбудить, — твердо сказал дед. Он подошел к мальчику с огромной головой и потряс его за плечо: — Подъем, пора вставать».

— Подъем, — повторил Резников. — Жду всех в автобусе через десять минут.

— Что случилось? — спросил Сергей, еще не вполне вернувшись от сна к реальности.

— Выезжаем, — ответил Антон. — Получен приказ на штурм.

ЖИВЫЕ И МЕРТВЫЕ

В штабе руководители групп докладывали обстановку.

— В подвале все спокойно, доступ к системе вентиляции есть, люди на месте.

— Камеры в зале установлены, есть картинка. Заложников пересадили ближе к сцене. Террористы в зале, похоже, читают молитву. Звук плохой.

— Так, — начальник штаба оторвался от селектора спецсвязи. — Предварительное время штурма — пять ноль-ноль. Медиков и прочие службы оповестить с началом штурма, во избежание утечки. А то будет, как в Буденновске.

— Есть.

— Нужно успокоить террористов. Сообщите, что завтра в десять утра к ним прибудет на переговоры генерал Казанцев[125].

— А они поверят?

— Думаю, поверят. Во всяком случае, для них это единственная зацепка. Заложников больше не отпускают?

— Нет. Все боятся, что скоро начнут расстреливать. Они говорили, что начнут действовать через три дня.

— Кобзон об этом после переговоров еще в первый день сказал, — заметил кто-то.

На пульте замигал индикатор. Руководитель нажал кнопку.

— «Витязь» на месте, к выдвижению готов.

— Принято, ожидайте команды.

— Контейнеры со спецсредством доставлены.

— Добро.

— В зале оживление. Террористы объявили, что завтра прибудет Казанцев, стали отпускать заложников в туалет.

— Отлично. КамАЗы с песком подогнали?

— Так точно.

— Скорым не помешают?

— Если нужно будет, быстро уберем. А вот легковые машины — это проблема. Вся стоянка забита, не подъехать.

— Раньше надо было думать. Сейчас их убирать нельзя: во-первых — прикрытие нашим ребятам, а во-вторых — сразу начнется переполох, сорвем всю операцию.

— Через оцепление прорвался мужчина с пакетом, вошел в здание.

— Что вы там, совсем охренели? Как так — прорвался? И что за мужчина, что в пакете? Вы у меня под суд пойдете!

— Выстрелы в здании, — доложили через несколько минут. — Похоже, кончили парня.

Вновь наступила тишина. Где-то вдали одиноко мигал желтым бесполезный светофор. На площади перед входом горели прожектора, ярко освещая огромный плакат небесного цвета с надписью «Норд-Ост». Наступала суббота, 26 октября.

На пульте снова нетерпеливо загорелся огонек. Взволнованный голос произнес:

— Перестрелка в зале. Террористы стреляют в заложников. Есть раненые.

— Черт! Этого еще не хватало. Скорые сюда. К зданию не приближайтесь. Свяжитесь с Бараевым, с заложниками, узнайте, в чем дело.

Через несколько минут тот же голос доложил:

— У одного из заложников, похоже, сдали нервы, он бросился бежать. В него стреляли, но не попали. Ранены двое, мужчина и женщина, тяжелые. Заложника поймали, вывели из зала, были слышны выстрелы. Предполагаю, убит.

— Договаривайтесь, чтобы разрешили вынести раненых. Скорые сейчас подъедут.

— Принято.

Вскоре пострадавших увезли в больницу. Женщину с тяжелым ранением в живот удалось спасти, раненый в голову мужчина скончался, не приходя в сознание. На тот момент он стал пятой жертвой теракта.

* * *

К Госпиталю для ветеранов войн на улице Мельникова подъезжали автобусы. Из них выскакивали люди с оружием и скрывались в полутемном холле. Каждой группе отвели просторную палату. Пациентов отсюда эвакуировали еще в первый день захвата, но медсестры продолжали дежурить на постах. Они глядели на военных с болью и надеждой. Эти девочки насмотрелись отметин войны и хорошо понимали, что ждет этих молодых и крепких ребят там, через дорогу отсюда.

До штурма еще оставалось время. Офицеры осматривали оружие, снаряжали магазины, подгоняли экипировку, проверяли связь. Распаковали припасы, притащили посуду, накрыли стол. Разлили по кружкам «фронтовые сто грамм».

— Скажи слово, Николаич! — раздались голоса.

Резников поднялся, обвел взглядом отдел. На него смотрели сорок пар глаз. За годы службы они стали одной семьей. Для подчиненных он был больше, чем просто начальник, — они видели в нем отца — заботливого, строгого, справедливого. Он часто бывал резок и даже груб, причем невзирая на должности и звания. Но в нем была та лихость в сочетании с везением, которая определяет командира от бога. Его отдел выкручивался из самых безнадежных ситуаций. Он берег подчиненных и приносил им удачу. И они верили в него, как в талисман.

— Ну что, покойнички, — сказал он, — дернем за удачу!

По палате пронесся гул.

— Ну ты сказал!

— Что за шутки, Николаич…

— А что мне вам сказать? — отозвался Резников. — Я не знаю, уснут ли все террористы. Не знаю схему минирования. Не знаю, есть у них сообщники снаружи, чтобы подорвать мины дистанционно. Может, они как раз и ждут, когда мы зайдем внутрь, чтобы похоронить всех скопом. Я знаю только одно — что пойду туда вместе с вами.

Наступила тишина.

Резников опрокинул кружку. Остальные сделали то же самое.

Сергей выпил водку как воду, не почувствовав ни вкуса, ни запаха. Поднялся и вышел в полутемный коридор. Он миновал пост, где горела настольная лампа, равнодушно скользнул взглядом по удивленному лицу медсестры и свернул в туалет.

Прикрыв за собой дверь, он опустился на колени, перекрестился — и оказался в другом месте. Его лоб касался мраморных плит храма, пряный запах ладана и душный аромат свечей окутал его. «Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя…».

Слова молитвы сами слетали с его языка, освобождая сердце от какого-то тяжкого груза. «Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мною еси…»

Он не помнил, сколько времени провел в этой странной часовне. Очнулся он от стука падающих капель. Капало из крана. Сергей поднялся и затянул кран. Капли продолжали отсчитывать секунды. «Кончай заниматься ерундой, — мелькнуло у него в голове. — Время не остановить».

Он взглянул в зеркало и улыбнулся своему отражению. Мертвецу умирать не страшно. Нет, он боялся не смерти. Его мучило другое. То, от чего он не мог избавиться всю свою жизнь. Страх неудачи. Боязнь подвести товарищей, не оправдать доверия, совершить ошибку.

— Дед, ты меня слышишь? — произнес Сергей под холодным светом люминесцентных ламп. — Знаю, что слышишь. Сегодня я постараюсь сделать все как надо. Чтобы тебе не было за меня стыдно. Я не подведу тебя, дедушка. Прости, если что не так.

* * *

Сергей возвращался в палату. Навстречу ему по коридору шел Михеев.

— Здорово! Ты куда пропал? Тебя Антон ищет, его группа скоро пойдет.

— Здорово, Михеич! Настраивался я. У деда прощения попросил, если сегодня где-то облажаюсь. Я с ним всегда беседую, ты знаешь.

— Вот что я тебе скажу, — Михеев крепко взял Сергея за руку. — Когда ты был пацаном, тебя родители предали. Прости, но я так это вижу. И ты всю жизнь пытаешься доказать — им, себе, всем, — что это была ошибка. Ты никак не можешь перестать копаться в себе, искать, в чем ты провинился, что ты сделал не так. Так вот: тебе не надо никому ничего доказывать. Ты боец элитного подразделения, лучшего в стране. Ты жизни спасал, Родину защищал. Лучшего сына и внука быть не может. Что бы сегодня ни случилось, знай это. Слышишь?

— Слышу, — отозвался Сергей. Взгляд его блуждал где-то далеко.

Из палаты выскочил Антон.

— Серега! Ты где бродишь? Мы сейчас выдвигаемся.

— Не прощаюсь, — сказал Михеев. — Давайте, мужики, ни пуха.

— К черту!

— Антоха, — Шутов смотрел на друга, не находя слов.

— Серега, — Богданов стиснул его через броник и разгрузку с рожками. — Я все помню, ты будь спокоен. У нас все получится.

— Да. Обязательно получится.

— А давно я наш фильм не видел. Давай на днях посмотрим?

— Конечно, давай.

— Богданов, — из палаты донесся голос Резникова. — Быстро сюда. Минутная готовность.

* * *

Антон двигался быстро, как на тренировке. Подвал был залит водой, ноги быстро промокли. Помимо «Альфы», там были какие-то люди, которых он не знал. Они подавали газ в вентиляцию.

Когда включили вентиляторы, все здание загудело. «Или это в подвале такая акустика?» — успел подумать Антон. Он уже ни на что не надеялся. Было ясно, что террористы слышат этот шум. Он невольно присел, ожидая взрыва. Оцепенели и его товарищи. Но прошло три секунды, потом еще десять, потом минута — а взрыва все не было. «Неужели пронесло?» — переглядывались они.

А в зале в это время из решеток вентиляции полетела пыль, обрывки паутины, запахло кислятиной. Оказалось, что систему не включали много лет: в огромном помещении в ней не было нужды. Шли минуты. Заложники начали кашлять, прикладывать ко рту мокрые платки, тряпки из одежды, ложиться на пол. Протягивали тряпки и шахидкам, но те молча отказывались, словно вокруг ничего не происходило.

Эти «черные вдовы» были готовы встретиться с врагом лицом к лицу — и с именем Аллаха на устах соединить контакты, отправив кафиров в Джаханнам[126]. Они тысячу раз представляли себе эту встречу, они ждали ее, желая увидеть страх и растерянность врага, прежде чем привести свой приговор в исполнение. Но враг все не появлялся, и они ждали его с расчетливым спокойствием фанатиков.

* * *

Резников выключил рацию и посмотрел на бойцов.

— Значит, так. В зале уснули не все. Поэтому, — он сделал паузу, — кто плохо себя чувствует, у кого есть дети или какие другие обстоятельства, может не участвовать. Просто скажите и уходите. Никого заставлять и наказывать за отказ не буду.

Холодок смерти дохнул над людьми. Все они не раз оказывались под обстрелом, пулям не кланялись, многие были ранены, и не раз. Но идти с автоматом против автомата, сразиться с врагом, которого ты видишь, — это одно. А оказаться в заминированном здании, где каждую секунду, за каждым углом тебя может поджидать слепая, жестокая, неотвратимая смерть, — это совсем другое.

Десятки глаз смотрели на него. Люди молчали. Никто не двинулся с места.

— Тогда, — скомандовал Резников, — выходи в коридор строиться.

На широкой лестнице вдоль стен стояли медсестры, и их глаза светились, как свечи в храме. Многие крестились и осеняли крестным знамением проходящих бойцов. На улице стояли КамАЗы с песком. Отряд быстро пересек проезжую часть с аллеей и влетел в помещение гей-клуба. Пройдя через пролом в стене, поднялись на лестницу. Дальше за дверью фойе находилась баррикада.

На двери установили взрывное устройство. Теперь все было готово к штурму.

Потекли томительные минуты ожидания. Что там, за дверью? Где противник? А вдруг сейчас взрыв? Тоненький медный проводок, такой податливый, одно касание — и… Эти мысли сводили с ума. Они ждали команды на штурм как избавления.

Сергей стоял со щитом на самом верху лестницы. Он должен прикрыть им ребят при подрыве баррикады. Адреналин задирал пульс и давление до запредельных величин. Броня давила на плечи, пот заливал лицо. Сзади кто-то задвигался. Сергей оглянулся. Половина офицеров, включая Резникова, уже сняли противогазы. Сергей быстро расстегнул ремешок каски и тоже стянул резиновую «морду». Стало намного легче. «В крайнем случае вколю антидот», — подумал он. Перед операцией каждому выдали по пять шприцев — для себя и для заложников, если кому-то понадобится срочная помощь. Сергей хотел взглянуть на часы — подарок деда он до сих пор носил на руке, — но не мог закатать перчатку, не бросив щит. «Время все равно не остановить, — подумал он, — просто оно еще не пришло».

— Внимание, — прошуршал наушник. — Штурмовым группам — минутная готовность. Работаем на счет «раз».

Сергей почувствовал, как застучало его сердце. Ему казалось, что этот стук слышен даже за стеной. Он прикрылся щитом и напружинил ноги.

— Пять, четыре, три, два… — отсчет потонул в громком взрыве, на площадку вылетели обломки двери, — …раз.

Шутов бросился в образовавшийся пролом, споткнулся обо что-то мягкое — похоже, того самого пулеметчика, которого так удачно оглушило взрывом, — но удержался и рванул вперед под звуки выстрелов.

Распахнутая дверь, темные фигуры в камуфляже, вспышки очередей навстречу, щелчок запала. «Граната, — сообразил Шутов. — У меня четыре секунды. Четыре секунды — это много». Раз… — он трижды выстрелил в ответ. Два… — что-то со стуком упало на пол. Три… — он выставил перед собой щит и взрыв гранаты на миг ослепил его через прямоугольник бронестекла.

Он заскочил в кабинет. Двое лежали на полу, под ними расплывалась лужа крови. Судя по описанию, это были главари захвата. Один из них дернул головой, изо рта у него хлынула кровь. Сзади раздались два выстрела. Контрольные. Сергей оглянулся. В дверях махал рукой Резников: вперед, работаем дальше.

Бой в фойе, как показалось Сергею, длился не больше минуты. Как на тренировке, зачистив второй этаж, они дружно сбежали вниз по лестнице — и замерли.

Почти весь зал был заполнен людьми. Они сидели в разных позах: кто-то — откинувшись в кресле и запрокинув шею, кто-то, наоборот, опустив голову на грудь, кто-то склонил голову на плечо соседу, кто-то лежал в кресле, согнувшись и поджав ноги… Но все они были неподвижны, с серыми лицами-масками и, казалось, не дышали.

«Что же это такое? — голова Сергея гудела, словно огромный колокол. — Неужели мы опоздали? Они их всех убили…»

— Мертвые, они все мертвые, — раздался где-то истеричный женский крик. — Пустили какой-то газ…

Этот крик вывел всех из секундного оцепенения.

— Да они же спят, — прокричал Резников, наклонившись над крайними креслами. — Бери, выноси на улицу. Делай антидот — и выноси.

У Сергея кружилась голова, к горлу подступала тошнота. Он только сейчас почувствовал, что в зале стоит страшный смрад. Он заглянул в оркестровую яму и отпрянул. Там было просто нечем дышать.

Резников уже взвалил на плечи женщину и потащил ее к выходу. Сергей подхватил мужчину, сидевшего рядом, и устремился следом. Он шел, шатаясь под тяжестью безжизненного тела, и вспоминал, как вот так же тащил раненого Лешку, который с каждой сотней метров становился все тяжелее и тяжелее.

Наверху звенело разбитое стекло. Кто-то кричал: «Воздух все равно не проходит. Режь этот плакат к чертовой матери!»

Сергей не помнил, где оставил разгрузку и бронежилет. Он как заведенный продолжал таскать людей из зала. Кого-то приходилось нести вдвоем. Кого-то вытаскивали, ломая стулья. Кто-то вдруг поднимался сам и, пошатываясь, добирался до выхода.

Тела складывали на холодный асфальт. Многие из них были в одних кофточках или пиджаках. «Они же замерзнут, — билась в голове неотвязная мысль, — где же скорые?» Он наклонился над женщиной, пощупал пульс на сонной артерии. Пульса не было.

— Серега! Живой!

— Антон! Что же это такое? Мы их не спасли!

— Нет, они дышат. Плохо, но дышат. И пульс есть. Они живые, Серега!

Шутов отстраненно взглянул на него и молча отправился в зал.

Вскоре начали подъезжать какие-то автобусы, медленно маневрируя между припаркованными на стоянке автомобилями.

— Видал? — к ним подскочил Скрозников. — Зачем тут стоит это железо? Сгрести его в сторону — и все дела. Ничего, потом бы выплатили. А так никто подъехать не может. Давай в автобусы грузить, раз скорых нет.

— Так, эта приходит в себя. — Он положил на капот молодую девушку. — Не спи, слышишь, не спи!

Девушка слабо кивнула, но тут же закатила глаза. Скрозников отвесил ей хорошую оплеуху. Потом другую, третью. «Челюсть бы не сломать», — думал он, умеряя силу ударов.

Щеки девушки стали пунцовыми. Она снова открыла глаза.

— Ну как ты, очухалась? — спросил Скрозников. — Я пойду, ладно?

Девушка силилась что-то сказать, но у нее не получалось. Вдруг она неожиданно сильно толкнула его в плечо и поманила рукой.

— Не понял, — растерялся Вася.

Девушка показала на свое лицо и снова сделала приглашающий жест рукой.

— Что — еще?

Она кивнула.

— Пожалуйста, — улыбнулся Скрозников.

Через минуту девушка поднялась и нетвердой походкой направилась к автобусу. Пристроилась сбоку на сиденье. Всего в огромном салоне сидело не больше пяти человек. Остальных пришлось складывать на пол. Весь проход уже был завален телами.

— Ну вот и всё, — сказал Резников, оглядывая пустой зал. В креслах оставались только смертницы в черных одеждах, ликвидированные в первые секунды штурма. Возле них не спеша работали взрывотехники, отсоединяя повода и унося смертоносные пояса. Автобусы и скорые разъехались по больницам. До рассвета оставалось еще больше часа.

Сергей набрал домашний номер.

— Привет! Спишь?

— Что — я, как обычно, все проспала?

— Ага. Ну и хорошо. Я скоро буду.

* * *

— Сережа!

Света прижалась к землистому, заросшему щетиной лицу.

— Ну не переживай, котенок. Все закончилось. Вон, круги под глазами. Давай спать сейчас завалимся?

— Давай, — она слабо улыбнулась.

— Как Сашка, Наташка?

— Спят. Есть хочешь? Остыло уже. Я сейчас быстро разогрею.

— Нет, спасибо. Я в ванную хочу. Смыть с себя все это.

Он не любил принимать ванную, предпочитая душ, но сейчас ему хотелось погрузиться в воду с ароматной пеной и забыть весь тот ад, который ему открылся.

Подумать только: эти люди провели два дня и три ночи в настоящей клоаке, под дулами автоматов, когда за стенкой каждый день кого-то расстреливали. Какую силу духа нужно иметь, чтобы выдержать все это, не зная, придет ли к тебе помощь, обнимешь ли ты еще своих близких. Он видел эти написанные на руках телефоны родных и слова прощания на театральных программках. И ему было стыдно, что он, который шел на смерть, остался жив, а они, пройдя через этот ад и выстояв, погибли.

Перед ним вдруг встало строгое лицо Михеича. «Ты не должен никому ничего доказывать, тебе не в чем себя упрекнуть». Да, он прав. Каждый из нас, тех, кто сегодня шел на штурм, сделал все, что мог. Глупо стыдиться того, что пуля тебя не нашла. Мертвецу не пристало жаловаться, что он воскрес. На сегодня война закончилась. Ты дома, тебя ждут жена и дети. Торопись пожить для них. «Спасибо Тебе, Господи, что не оставил меня милостию Твоею. Да будет воля Твоя и во мне грешнем».

Он выбрался из ванной, растерся полотенцем, подошел к телефону. Набрал длинный номер.

— Ба, это я. Ты не волнуйся, у меня все в порядке. Да, все закончилось. Я дома, у нас все хорошо. Я тебя целую, ба.

Он вытащил из кармана куртки фотографию деда и поставил на полку рядом с карточками жены и детей. «Я всю жизнь шел по дороге, которую ты мне подсказал, дедушка, — прошептал он с нежностью. — Ты подсказал мне правильную дорогу. Ты все это время помогал мне. И я благодарен тебе за это. Теперь я чувствую, что могу идти по ней сам, со своими товарищами, со своей семьей. Я отвечаю за них. Мне кажется, я нашел наконец то, что очень давно искал. Самого себя».

ЭПИЛОГ

— Проходите, мужики! Молодцы, что приехали. Я уж думал, опять сорвется. Сколько раз собирались — и то одно, то другое. А кто еще будет?

— Михеич обещал. Он только вчера из Венгрии вернулся. Наша команда чемпионат мира среди снайперов выиграла.

— Во дает! Надо это дело отметить. Сейчас мангал разожжем, мясо уже маринуется, а стол можно в беседке накрыть.

— Шутов и Богданов с удивлением разглядывали огромный дом, дорожки, посыпанные гравием, шикарные машины под навесом. С тех пор, как Генка Лозовой переселился за город, они еще не виделись.

— Круто ты поднялся, Ген, — прищелкнул языком Антон. — Прям хоромы царские.

— Да что я! Ваньке спасибо, он с нужными людьми познакомил, словечко замолвил. Как раз перед смертью. Как знал — все свои дела тогда порешал, всех навестил. До сих пор — как вспомню, так мурашки по коже.

У ограды остановилась машина.

— А вот и Михеич, кажись, подкатил.

— Точно.

Генка нажал кнопку на пульте, ворота поползли вбок.

Машина прошуршала по гравию. Из нее вышел улыбающийся Михеев.

— Я уж подумал, что адресом ошибся, — он с удивлением оглядывался по сторонам. — Красиво живут офицеры в запасе.

— Не, тут особый талант нужен! — рассмеялся Антон. — Я вот уже сколько лет как уволился, а о таких хоромах и не мечтаю.

— Зато ты о другом мечтал и своего добился, — сказал Сергей, — детскую хоккейную команду создал.

— Правда? — оживился Лозовой. — Свою команду?

— Не просто свою, а, можно сказать, семейную, — пояснил Сергей. — У него три сына в ней играют.

— А чего им без дела болтаться? — подхватил Антон. — Меня самого мать в детстве только через спорт с улицы вытащила, а то давно бы в тюрягу загремел или сгнил где-нибудь в притоне. Вот Серега тоже со своими детьми все свободное время возится, какие-то книги по воспитанию изучает, прям серьезно этим занимается. Расскажи, как ты в новой квартире на листочках наши цитаты развешивал!

— Цитаты, положим, разные были. Но какие-то из них они до сих пор помнят. Вот, твою, например, — он обратился к Михеичу, — «Трудности закаляют волю и укрепляют характер».

— Ты что — квартиру купил? — спросил Генка.

— Дали от Управления, трешку. Давно уже. Прежняя-то не наша была. Только я так считаю, что дали ее не мне, а Свете — за мужество. Вообще говоря, несправедливо, что нашим женам награды не вручают. Они не меньше нас терпят. А иногда и больше.

— И еще рожать успевают, и дом держать, и детей воспитывать, — подхватил Михеев.

— Я забыл, сколько их у тебя? — спросил его Генка.

— Трое. Два сына и дочь. Только времени на них мало остается. Работа, сам понимаешь, — и полигон, и командировки, да и в соревнованиях тоже тянет поучаствовать.

— Тебя, говорят, поздравить можно? Золото на Чемпионате — обалдеть!

— Да сейчас у нас много ребят не хуже меня стреляют. Команда! Вырастил смену.

— Сам-то увольняться не думаешь?

— Пока нет. Вот будет юбилей — двадцать лет в «Альфе», — тогда поглядим.

— Двадцать лет у нас — реально круто, — пояснил Сергей. — таких ветеранов по пальцам можно пересчитать.

— Я из ваших аксакалов только Масленникова помню, в Моздоке познакомились. Такой типаж!

— Он, кстати, после увольнения — тогда ему почти пятьдесят было — сдал норматив на краповый берет. Я вообще не понимаю, как можно столько лет такую форму поддерживать, — сказал Сергей.

— Да Федор Иванович хоть сейчас в бой. Человек-машина, — отозвался Михеев.

— Что же ты гостей в дом не приглашаешь? — раздалось у них за спиной.

— Знакомьтесь, это Люся, моя жена, — сказал Гена и представил всех по очереди. — Мы, пожалуй, на улице сядем, в беседке. Неси все туда, а я пока дом покажу и с мангалом займусь.

— Мы вам поможем, — вызвался Михеев, — говорите, что куда нести.

* * *

Мангал остывал, угли подернулись серым. На беседку опустился теплый вечер.

— Мужики, — спросил Михеев, — а вас не тянет в Чечню слетать? Вспомнить былое?

— Меня — нет, — не раздумывая ответил Антон.

— Да не особенно, — сказал Сергей. — А тебя?

— А я и так туда до сих пор в командировки мотаюсь, — сказал Михеев. Только уже не на войну, слава богу. А воспоминания — куда от них денешься? Хотя что-то постепенно стирается. Может, оно и к лучшему?

— Я вот помню, — оживился Антон, — как Валера, Надин брат, со своим отделом нас менять прилетели. Он с вертушки — сразу ко мне: сын, говорит, у тебя родился. Я тогда выскочил из нашего барака и заорал, наверное, на всю Ханкалу: «У меня сы-ы-ын!»

— А я своим в Москву через военных связистов звонил, — сказал Генка. — Стремно, конечно. Один раз чуть их командир не застукал, еле отбрехался. Только ребятам тогда все равно фитиля вставили, больше меня не пускали.

— А мне история с Радуевым вспоминается, — произнес Сергей, — собственно, первая моя большая операция. Как мы тогда целыми днями на дорогах дежурили, как ночью в холодном сарае спали, как Михеич того майора на место поставил. Я и представить себе такого не мог.

— Да, помню я тебя тогда — молодого, рыжего, с веснушками. И нос вверх торчит. Помню, как ты аккуратно подушку взбивал в купе в первую ночь. Словно не на войну приехал. Я еще подумал: «Откуда к нам такого занесло?» Но потом ты и меня много раз удивил, в хорошем смысле.

Сергей улыбнулся.

— Вот куда я не люблю заезжать, — продолжал Михеев, — так это в Беной. Так и сидит в памяти ночь, когда Ваня погиб. Сидит как заноза. И когда слышу «На поле танки грохотали», каждый раз его вспоминаю.

— А мне он пел «Синее море за кормой». Как раз на берегу Каспия, — сказал Сергей.

— Это когда было? — спросил Генка.

— Накануне Второй чеченской. Первая моя командировка. Мы тогда в Махачкалу прилетели начальника МВД охранять. Жили в санатории «Дагестан». Ну и пошли ночью на пляж. Ваня гитару у кого-то одолжил. А потом так ловко меня разыграл! «Сплаваем, — говорит, — наперегонки до буйков». А буйков-то, оказалось, там и нет. Это я уж потом понял.

Мужики расхохотались.

— А знаете, — задумчиво произнес Михеев, — что недавно ответил мне наш командир, когда я спросил его про Чечню? «Если б меня позвали, бросил бы все и был в аэропорту через час». Такой у него настрой. И не только у него — у всего старого поколения. Пенсия для них — что-то вроде ссылки. Они приходили в Группу уже зрелыми людьми и не представляли, что после нее есть жизнь. Мы другие. Многие к тридцати уже прошли две войны. И для нас отслужить в Группе и начать другую жизнь — это нормально. Мы еще детей рожаем и новые языки учим, да, Серег?

— Черто[127], — согласился Шутов. — Наше поколение проживет две, а то и три жизни.

— Но жизнь в «Альфе» я ни на что бы не променял, — Антон откинул светлую шевелюру. — На ней все держится. Все, что я сейчас имею, — моя семья, мой дом, мои друзья.

— Мой дед когда-то сказал мне, — откликнулся Сергей, — «Найди себе хороших друзей, с ними легче идти по жизни и не собьешься пути». Так вот, более искренней и преданной дружбы, чем в «Альфе», я нигде не встречал. И, наверное, не встречу.

Антон обхватил Сергея за плечи и вдруг запел негромким приятным баритоном.

Если я заболею, к врачам обращаться не стану.

Обращусь я к друзьям (не сочтите, что это в бреду):

«Постелите мне степь, занавесьте мне окна туманом,

В изголовье повесьте упавшую с неба звезду.

Постелите мне степь, занавесьте мне окна туманом,

В изголовье повесьте упавшую с неба звезду»[128].

* * *

В большом доме Лозовых комнат хватило на всех. Антон поставил будильник на шесть, чтобы до завтрака успеть пробежаться вокруг живописного озера, дорогу к которому еще днем ему показал Генка. Михеич с утра собирался на полигон, где строился новый комплекс для подготовки снайперов. Шутов никуда не спешил, но не стал изменять многолетней привычке — подниматься пораньше, чтобы до работы успеть заехать в спортзал.

Антону снилось, как он мотает хоккейные клюшки для своих сыновей. Только почему-то клюшек было очень много, он хотел их посчитать, но все время сбивался со счета.

Михеев смотрел на яйцо. Черное яйцо на тонкой нитке, которое крутилось и раскачивалось из стороны в сторону. Это была мишень, которую надо было поразить одним выстрелом за десять секунд. Он лежал на позиции, секунды таяли. Десять, девять, восемь, семь… Вокруг раздавались выстрелы. Шесть, пять… Он погружался в воду, растворялся в ней, а Молчанова улыбалась и одобрительно кивала ему. Четыре, три… Он видел это яйцо, подвешенное от него за две сотни метров, словно под лупой, и оно вдруг перестало раскачиваться, застыло в воздухе. Два… Он даже не понял, что прожал спуск. Он видел, как пуля летит по траектории, оставляя в воздухе туманный след, слегка забирает вправо и наконец заходит в яйцо чуть правее центра. «Ты выиграл, — сказал ему Геоев, — теперь я могу спокойно уйти».

Шутову снились далекие горы и пыльная дорога, по которой он шагал рядом со своими сослуживцами. Только у него теперь не было оружия, а на плечи не давили броник и РД[129]. Он вдыхал горный воздух полной грудью, и дорога давалась ему легко. Он знал, что идти по ней еще долго, и счастье переполняло его.

А к Генке ночью снова зашел его брат и, озорно подмигнув, сообщил, что с ним все в порядке: он по-прежнему живет в засекреченном месте и выполняет особое задание.

Примечания

1

«Крещенные небом», «Люди А», «Буденновский рубеж».

2

Так называли чеченских боевиков.

3

Агрегат газовый водонагревательный.

4

В 1992 году на ее базе будет сформирована знаменитая 131‑я отдельная мотострелковая Краснодарская Краснознаменная, орденов Кутузова и Красной Звезды Кубанская казачья бригада, которую также называли «майкопской», по месту дислокации.

5

Орджоникидзевское высшее общевойсковое командное дважды Краснознаменное училище имени Маршала Советского Союза А. И. Еременко.

6

Захват заложников произошел 1 декабря 1988 года в г. Орджоникидзе (ныне Владикавказ). Суд над преступниками состоялся в марте 1989 года, все пятеро получили различные сроки тюремного заключения. Подробнее об этих событиях можно прочитать во втором издании книги Алексея Филатова «Крещенные небом».

7

Рота материального обеспечения.

8

Научно-фантастический боевик 1992 года с Жан-Клодом Ван Даммом и Дольфом Лундгреном в главных ролях.

9

Московское высшее общевойсковое командное училище имени Верховного Совета РСФСР. В то время – одно из самых престижных военных учебных заведений в стране.

10

Временно исполняющий обязанности.

11

Х /б – хлопчатобумажная ткань, сокращенное название комплекта повседневной солдатской формы.

12

От англ. Shooter – стрелок.

13

Бронежилеты.

14

Очком называют армейский унитаз в виде продолговатой ванночки заподлицо с полом.

15

Закрытая тканевая маска с прорезями для глаз.

16

Речь идет об указе Б. Н. Ельцина от 23 сентября 1993 года. В нем, в частности, говорится: «Лица офицерского состава Вооруженных Сил, органов внешней разведки, федеральных органов государственной безопасности, органов внутренних дел и войск правительственной связи, публично выступающие в нарушение статьи 18 Закона РФ «Об обороне», статей 7 и 9 Закона РФ «О статусе военнослужащих» с оценками политической ситуации либо с призывами не исполнять действующие законы РФ, указы президента и постановления правительства РФ, досрочно увольняются с военной службы».

17

Болтунов М. Е. «Альфа» – сверхсекретный отряд КГБ. М.: Кедр, 1992 г.

18

События декабря 1979 года, когда силами спецподразделений КГБ и ВС СССР в Кабуле был уничтожен диктатор Хафизулла Амин и захвачено более десятка административных зданий, в результате чего к власти пришло просоветское правительство во главе с Бабраком Кармалем.

19

Во время учений сотрудники «Вымпела» с успехом проводили «диверсии» на различных особо охраняемых объектах – железнодорожных узлах, химических предприятиях, атомных электростанциях, несмотря на то, что охрана этих объектов была предупреждена о готовящемся нападении. После распада СССР «Вымпел» проверял систему безопасности стратегических объектов, а также освобождал их от условных террористов в ходе учений, проявляя исключительную изобретательность и отвагу. Информация о боевых операциях «Вымпела» была и остается строго засекреченной, так что офицеры «Альфы» не могли знать подробностей.

20

Из 660 сотрудников «Вымпела» только 49 согласились перейти в структуру МВД.

21

Телевизор и видеомагнитофон, объединенные в одном устройстве.

22

Денег не жалели только на «ядерный щит» страны – Ракетные войска стратегического назначения. В этих частях ситуация отличалась кардинально.

23

Сторонники Джохара Дудаева, лидера чеченских сепаратистов, первого президента самопровозглашенной Чеченской Республики Ичкерия (1991 – 1996), генералиссимуса ЧРИ.

24

НУРС – неуправляемый реактивный снаряд.

25

Павел Сергеевич Грачев (1948 – 2012), первый российский генерал армии, с 1992 по 1996 годы – министр обороны РФ.

26

Разгрузка – часть военной экипировки, представляющая собой жилет с карманами для магазинов, гранат и т. п.

27

Шамиль Салманович Басаев (1965 – 2006) – чеченский сепаратист, военачальник непризнанной Чеченской Республики Ичкерия, террорист.

28

Об этом упомянул президент Ельцин в интервью, которое он дал в аэропорту перед отлетом в Галифакс на встречу большой семерки. Репортаж был показан 16 июня 1995 года.

29

ЗСУ-23‑4 «Шилка» – зенитная самоходная установка со счетверенной автоматической 23‑мм пушкой. Темп стрельбы – 3400 выстрелов в минуту.

30

Неофициальное название ударного вертолета Ми-24 разработки ОКБ М. Л. Миля.

31

Каремат – термоизоляционный (туристический) коврик.

32

Григорий Алексеевич Явлинский – политический деятель, в 1996 году – депутат Государственной Думы, руководитель фракции «Яблоко».

33

Егор Тимурович Гайдар (1956 – 2009) – политический деятель, во время описываемых событий – депутат Государственной Думы, председатель партии «Демократический выбор России».

34

Виктор Степанович Черномырдин (1938 – 2010) – председатель Правительства Российской Федерации с 1993 по 1998 год.

35

Имеется в виду боксерская тренировочная лапа.

36

Гарнизонный офицерский клуб.

37

СОБР – Специальный отряд быстрого реагирования.

38

«Витязь» – название 1‑го Отряда специального назначения Внутренних войск МВД России.

39

СБП – Служба безопасности президента Российской Федерации.

40

«Вега» – отряд, сформированный на базе подразделения «Вымпел», переданного в 1994 году в Главное управление по борьбе с организованной преступностью МВД РФ. В 1995 году «Вега» передана в Управление специальных операций ФСБ России. Во время Первой чеченской войны его сотрудников часто называли «вымпелами» по старому наименованию подразделения.

41

РСЗО – реактивная система залпового огня.

42

Д-30 – 122‑мм гаубица.

43

«Шмель» – ручной пехотный огнемет. По фугасному воздействию на живую силу противника сравним со 152‑мм артиллерийским снарядом.

44

Джон Бойд (1927 – 1997) – военный летчик ВВС США и военный стратег.

45

Автор песни – Игорь Николаевич Морозов, поэт, композитор, ветеран афганской войны, офицер отряда «Каскад-4» КГБ СССР, полковник КГБ в отставке.

46

Ликвидация в апреле 1996 года первого президента ЧРИ Джохара Дудаева, взятие под контроль населенных пунктов Гойское, Старый Ачхой, Бамут, Шали.

47

Зелимхан Абдулмуслимович Яндарбиев (1952 – 2004) – бригадный генерал ВС ЧРИ, в период с 21.04.1996 по 12.02.1997 – исполняющий обязанности президента ЧРИ.

48

Александр Иванович Лебедь (1950 – 2002) – гвардии генерал-лейтенант, депутат Государственной думы 2‑го созыва.

49

Субъект Российской Федерации. Не путать с Чеченской Республикой Ичкерия (ЧРИ), не признающей на своей территории юрисдикции РФ.

50

Доку Галурович Завгаев – глава Чеченской Республики в период с 01.11.1995 по 15.11.1996.

51

Аслан Алиевич Масхадов (1951 – 2005) – дивизионный генерал ВС ЧРИ, в 1996 году – начальник Главного штаба Вооруженных сил ЧРИ.

52

Ручной одноразовый противотанковый гранатомет (граната) РПГ-18.

53

ПКМ – 7,62‑мм пулемет Калашникова модернизированный.

54

РПГ – ручной противотанковый гранатомет.

55

ПКТ – пулемет Калашникова танковый, калибр 7,62 мм.

56

КПВТ – крупнокалиберный пулемет Владимирова танковый, калибр 14,5 мм.

57

Механик-водитель.

58

«Коробочка» – жаргонное название бронетехники.

59

Wind of Change (англ.) – рок-баллада, одна из самых известных композиций немецкой хард-рок-группы Scorpions.

60

ДШК – крупнокалиберный (12,7‑мм) пулемет Дегтярева-Шпагина.

61

Мухаммед Али (англ. Muhammad Ali, 1942 – 2016) – американский боксер-профессионал, выступавший в тяжелой весовой категории, один из самых известных спортсменов в истории мирового бокса.

62

Комбинация в боксе.

63

Российская государственная библиотека, бывшая Государственная библиотека СССР имени В. И. Ленина, сохранившая свое неофициальное название.

64

Московский клуб кикбоксинга и других единоборств.

65

ПК – 7,62 мм пулемет Калашникова.

66

Планка Пикатинни – универсальная площадка крепления навесного оборудования стрелкового оружия.

67

Малкольм Купер (англ. Malcolm Cooper, 1947 – 2001) – британский спортсмен, основатель компании Accuracy International.

68

Второе число обозначает направление отклонения от центра мишени по циферблату часов.

69

Бисли (англ. Bisley) – деревня в графстве Суррей (англ. Surrey), в 25 милях к юго-западу от центра Лондона.

70

Спасибо за приглашение, все прошло хорошо. (англ.)

71

Давайте, парни, расслабьтесь! (англ.)

72

Что такие серьезные? Улыбнитесь! (англ.)

73

Rollgliss™ – тороговая марка аварийно-спасательных систем.

74

«Там, за туманами», слова А. А. Шаганова, музыка И. И. Матвиенко.

75

Амир ибн аль-Хаттаб (1969 – 2002) – арабский террорист, наемник, один из руководителей вооруженных формирований непризнанной Чеченской Республики Ичкерия, сторонник ваххабизма.

76

Взлетно-посадочная полоса.

77

УЗРГМ – унифицированный запал ручной гранаты модернизированный.

78

Граната Ф-1.

79

МОН-50 – противопехотная мина направленного поражения.

80

Цинк – герметичная металлическая упаковка с боеприпасами.

81

Народное название автомобиля УАЗ-452.

82

Дядя. (чечен.)

83

Духами советские военнослужащие называли противостоящих им моджахедов во время войны в Афганистане.

84

Ночной прицел.

85

«Армия генерала Дудаева» – вооруженное формирование бригадного генерала ВС ЧРИ Салмана Радуева, созданное им летом 1996 года на основе его отряда «Президентские береты». На момент образования насчитывало около 5000 человек.

86

Кровник – человек, находящийся в отношениях кровной мести с другим родом, семьей.

87

Поселок Новогрозненский, с 1989 года – Ойсхара.

88

Медаль «За отвагу» считается старшей по отношению к медали Суворова и вручается, в отличие от последней, исключительно за боевые заслуги.

89

В 1998 году по инициативе директора ФСБ России В. В. Путина указом президента России Б. Н. Ельцина подразделению «Вега» было возвращено прежнее наименование «Вымпел». Оно вошло в Антитеррористическй центр ФСБ (а позднее в Центр специального назначения ФСБ России) как Управление «В».

90

Бой у высоты 776 в Шатойском районе Чечни 29 февраля – 1 марта 2000 года. Из 90 военнослужащих 6‑й роты 2‑го батальона

и 1‑й и 4‑й рот 1‑го батальона 104‑го ПДП погибли 84 человека.

91

Село в Ножай-Юртовском районе Чечни.

92

Индивидуальный перевязочный пакет.

93

В то время исполняющий обязанности президента России.

94

В то время директор ФСБ.

95

После успешного освобождения заложников из Южной Кореи в автобусе на Васильевском спуске в Москве 15 октября 1995 года, в Управление «А» пришло официальное приглашение от корейской стороны.

96

ССО – Служба специальных операций, структурное подразделение Центра специального назначения ФСБ РФ.

97

Отрывок из поэмы М. Ю. Лермонтова «Мцыри».

98

Шифром 200 военные обозначают убитых, 300 – раненых.

99

Промедол – сильное обезболивающее средство. Шприц-тюбик с промедолом входит в состав индивидуальной аптечки военнослужащего.

100

Область медицины, которая охватывает неотложную помощь пострадавшим, прежде чем они смогут добраться до стационара.

101

«Сыворотка правды» – условное название группы психоактивных веществ, используемых для получения скрываемых человеком сведений.

102

Горная болезнь, вызываемая недостатком кислорода на высоте.

103

По некоторым данным, это высказывание выдающейся польской альпинистки Ванды Руткевич (1943 – 1992).

104

Диверсионно-разведывательная группа.

105

«Шестигранником» называют ритуальный зал при Центральном госпитале ФСБ на Пехотной улице.

106

Разговорное название ВАЗ-2106.

107

Ахмат Абдулхамидович Кадыров (1951 – 2004) – российский чеченский государственный, политический и религиозный деятель. Первый президент Чеченской Республики в составе Российской Федерации. Погиб в результате покушения 9 мая в Грозном на мероприятии в честь Дня Победы. 10 мая 2004 года указом президента Российской Федерации В. В. Путина ему присвоено звание Героя России (посмертно).

108

Популярный французский телевизионный квест, транслировался в России; с 1998 года – с участием российских команд..

109

GIGN – Groupe d`Intervention de la Gendarmerie Nationale. (франц.)

110

Камус – специальное приспособление, традиционно изготавливаемое из шкур животных, позже – из синтетических материалов, позволяющее увеличить сцепление лыжи с настом при обратном ходе, что позволяет легче преодолевать подъемы.

111

Российский государственный университет физической культуры.

112

Наталья Вадимовна Молчанова (1962 – 2015) – чемпионка мира по фридайвингу. Самая титулованная женщина-фридайвер в мире (более 40 мировых рекордов). Первая в мире женщина, преодолевшая отметку 100 метров при погружении в глубину на задержке дыхания, а также первая в мире женщина, задержавшая дыхание более чем на 9 минут. Рекорды установлены после описываемых событий. Трагически погибла во время одного из погружений.

113

Олег Георгиевич Бахтияров – автор концепции психонетики, разработчик методологии и методик деконцентрации, корпуса техник активизации сознания и прямой работы с сознанием. Разработчик темы «Психологические аспекты поведения военнослужащих в условиях конфликтов низкой интенсивности».

114

«Учение дона Хуана: Путь знания индейцев яки» (англ. The Teachings of Don Juan: A Yaqui Way of Knowledge) – первая работа Карлоса Кастанеды, опубликованная в 1968 году. Описывает начальный период обучения автора у шамана из племени яки. Книга была написана в качестве магистерской диссертации по антропологии. На русском языке впервые издана в 1991 году.

115

АКСУ – автомат Калашникова складной укороченный.

116

БК (б / к) – боекомплект.

117

У снайперов принято обозначать стороны объекта буквами, окна – цифрами, нумеруя сверху вниз и слева направо.

118

Имеется в виду вооруженное нападение на Дагестан с территории Чечни в 1999 году.

119

Это был не первый случай, когда российская власть фактически пошла на уступки террористам. Так, 9 ноября 1991 года вооруженная группа во главе с Шамилем Басаевым захватила в аэропорту Минеральных Вод и угнала в Турцию пассажирский самолет в знак протеста против попытки президента России Б. Н. Ельцина ввести чрезвычайное положение в Чечено-Ингушетии после подписания Джохаром Дудаевым указа о государственной независимости Чечни. В Турции террористы сдались местным властям и после непродолжительных переговоров с российским руководством смогли вернуться в Чечню. Указ Ельцина не был утвержден Верховным Советом РСФСР и прекратил действие 11 ноября 1991 года.

120

Иосиф Давыдович Кобзон (1937 – 2018) – советский и российский эстрадный певец, политический и общественный деятель; в 2002 году – депутат Государственной думы РФ.

121

Ирина Муцуовна Хакамада – российский экономист, политический и государственный деятель, журналист и публицист; в 2002 году – депутат Государственной думы РФ и сопредседатель партии «Союз правых сил».

122

Во время описываемых событий многие модели мобильных телефонов позволяли держать заряд несколько дней в режиме ожидания и вести разговор в течение многих часов.

123

Высокие ботинки со шнуровкой.

124

«Я люблю тебя до слез». Слова Игоря Николаева, музыка Игоря Крутого.

125

Виктор Германович Казанцев (1946 – 2021) – советский и российский военачальник, государственный деятель. Герой Российской Федерации (1999), генерал армии (2000). В 1997 – 2000 годах – командующий войсками Северо-Кавказского военного округа. В 2000 – 2004 годах – полномочный представитель президента Российской Федерации в Южном федеральном округе.

126

Термины Ислама. Кафи́р (араб.) – неверный, грешник. Джаха́ннам (араб.) – геенна, ад.

127

Certo (итал.) – конечно.

128

Песня Юрия Визбора на стихи Ярослава Смелякова.

129

РД – рюкзак десантника.

Content

Алексей Филатов
неВойна

От автора

ПРОЛОГ

ДЕД

РАЗРЫВ

ВЫБОР

КОВБОИ У БАССЕЙНА

МОЛОДОЖЕНЫ

СВИНАЯ РОТА

ОФИЦЕРСКИЕ БУДНИ

ТАНКИ НА ПЛОЩАДИ

МИХЕЕВ

ТРИ НОВОГОДНИХ НОЧИ

ЭХО БУДЕННОВСКА

ВРЕМЯ ПОТЕРЬ И РАССТАВАНИЙ

ВАНЯ

В ОСАДЕ

УДАРЫ СУДЬБЫ

ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ

«РАБОТА С РИСКОМ ДЛЯ ЖИЗНИ»

ПОКОЙ НАМ ТОЛЬКО СНИТСЯ

ОХОТА НА РАДУЕВА

ЛИНИЯ СУДЬБЫ

ДВЕ СВАДЬБЫ В ОДИН ДЕНЬ

ПРИКРЫТЬ ДРУГА

НА ПОСЛЕДНЕМ ДЫХАНИИ

ПУТЬ К СЕБЕ

КУРС УНИВЕРСАЛЬНОГО БОЙЦА

НЕРВ «НОРД-ОСТА»

ЖИВЫЕ И МЕРТВЫЕ

ЭПИЛОГ

Примечания