Филатов Алексей Алексеевич

Люди «А». Второе издание

Алексей Филатов

Люди «А». Второе издание

Что мы знаем о людях «Альфы»? Они редко надевают форму. Награды им вручают закрытыми указами. Они мало рассказывают о себе, почти не дают интервью и никогда не снимаются для фото в популярных журналах.

Кто эти парни, прошедшие через ад, который они называют командировкой? Через смертельный бой, боль и кровь, которые у них именуются работой?

Их редко благодарят прилюдно. Звание Героя чаще присваивается павшим, чем живым.

Тем ценнее эта книга о бойцах «Альфы», самого закрытого российского подразделения антитеррора. Её автор, подполковник Алексей Филатов — один из них. Всё написанное в этой книге — чистая правда. Филатов пишет так, как живёт: не скрывая мыслей и чувств.

Он и воевал так же. А других в Группе «А» нет.

Предисловие ко второму изданию

Всё началось с пустяка.

Когда три года назад я заканчивал книгу «Люди А», я даже не задумывался о её коммерческом успехе. Это была книга-исповедь, книга-признание. Исповедь о пятидесяти прожитых годах и признание в любви. В любви к Группе «А» — подразделению, которому я отдал большую часть своей жизни и которое подарило жизнь мне, наполнив её смыслом и обогатив радостью крепкой мужской дружбы, которая длится дольше жизни. Я писал эту книгу, отдавая долг памяти моим товарищам и наставникам — здравствующим и ушедшим. В первую очередь, я писал её для них.

К моему удивлению, десять тысяч экземпляров книги быстро разошлись, и встал вопрос о допечатке тиража. Тот самый пустяк.

К тому времени я уже закончил новую рукопись «Будённовский рубеж» — расследование трагических событий лета 1995 года. Работая над ней, я общался со многими людьми, в том числе из нашего подразделения, и собрал немало фактов и интересных подробностей, о которых не знал прежде. Мне хотелось дополнить некоторыми из них и книгу «Люди А», а заодно внести ряд уточнений и исправлений — результат участливого внимания моих друзей и сослуживцев.

Кроме того, произошли и другие события — о них я написал в этой книге, — которые подвигли меня на то, чтобы включить в неё несколько новых глав. Таким образом, становилось ясно, что рождается новое произведение, хоть и с прежним названием.

Как я уже упоминал, в этом издании появились некоторые подробности операции в Будённовске, которая описана в главах, посвящённых Виктору Ивановичу Блинову. Но бо́льшая часть дополнений связана с Юрием Николаевичем Торшиным. Признаюсь, в первом издании в силу определённых обстоятельств его образ получился более сглаженным, ровным и мягким, чем в реальной жизни. Кто знал его, не дадут соврать: Юрий Николаевич был более сложным, жёстким, интересным и, откровенно говоря, для многих неудобным человеком. Настало время открыть и эту сторону его личности. Появились тут и главы, посвящённые «Норд-Осту». За штурм театрального центра на Дубровке четверо его участников и руководителей Центра специального назначения ФСБ получили Звезду Героя. Не получил её лишь полковник Торшин, который непосредственно руководил штурмом. И я расскажу почему.

Я по-прежнему писал эту книгу, в первую очередь, для своих друзей. Как длинный разговор за столом, когда мы вспоминаем события прошедших лет: одни — смешные, другие — удивительные, третьи — трагические. Эта наша жизнь, наше прошлое, которое, как корни дерева, питает нас сегодняшних своей неисчерпаемой силой. И я приглашаю моих читателей прикоснуться к этой силе, почувствовать её и сохранить в себе крупицу истории нашей Родины и нашей жизни, которая умещается в одну букву — «А».

От автора

Фото из архива автора

Эта книга о людях, с которыми я служил в подразделении антитеррора «А». Оно же — «Альфа».

Что такое «Альфа» и чем она занимается, вы знаете. Если, конечно, живёте в России и хотя бы иногда смотрите телевизор.

События, которые принесли подразделению славу — не лучшие в нашей истории. Группу «Альфа» не зовут туда, где всё хорошо. «Альфа» — последняя надежда в очень тяжёлых ситуациях, таких как война, теракт, вспышка насилия и тому подобное. Люди не любят думать о таких вещах. И их можно понять.

К сожалению, войны, теракты и насилие были, есть и будут. К счастью, на такой случай есть «А».

В этой книге нет летописей и хроник «альфовских» операций, рассказов о подготовке спецназовцев и тому подобного. На эту тему написано множество книг, статей и иных материалов. В основном, доступных для всех интересующихся. Что недоступно — знать необязательно.

Перед вами — правдивый, насколько это возможно, рассказ о нескольких бойцах подразделения. Живых и мёртвых. Некоторые известны, как полковник Савельев, погибший у шведского посольства, или полковник Торшин, которого до сих пор вспоминают в Чечне. Некоторых помнят только родные и близкие друзья. Но все они прожили достойную жизнь. Достойную и интересную. О которой стоит рассказать.

Эта книга — моё видение. Ответственность за него несу только я.

Поэтому я начну свой рассказ с себя. С того, кем я когда-то был.

Я

Фото из архива автора

1989, осень. Москва, Братеево

Я бегу.

Полпятого утра. Час волка, как говорят врачи-неврологи. Время, когда человек особенно слаб. Говорят, чекисты в тридцатых любили арестовывать именно в это время.

Дождь лупит в лицо. Мне плевать. Я бегу.

Рядом тормозит такси. Водитель опускает стекло.

— Подвезти? — предлагает он.

— Спасибо, шеф, не надо, — отвечаю как обычно. И машу рукой: проезжай.

Водитель даёт по газам и скрывается за поворотом.

Вокруг — панельные коробки пятиэтажек. Между ними натянуты верёвки, сушится чьё-то бельё. Пустыри новостроек, обломки бетонных плит со ржавой арматурой. Это Братеево. Здесь я живу. И бегаю здесь уже несколько лет.

Нет, я не любитель ранних пробежек. Я тороплюсь на службу. Мне нужно успеть на электричку до Чепелёво. До станции семь километров. Это полчаса бега.

Хорошо в тёплое время: поутру тихо, прохладно, звенят кузнечики. Осенью и весной льют дожди. Бежать по размытой дороге тяжело. А зимой мёрзнут ноги. Я бегаю в кедах, они не держат тепло. Кеды старые, но других нет. Я всегда смотрю под ноги, чтобы не разбить их о камни, не порезать о битое стекло. Купить новые я не могу.

Мне двадцать четыре. Я молодой, сильный, на пике формы. Я старший лейтенант, служу на сверхсекретном объекте. Но не могу купить себе новые кеды. Я ничего не могу купить. Моего офицерского жалованья едва хватает, чтобы прокормить семью. Поэтому сам я живу на рубль в сутки. Сорок пять копеек — билет на электричку в одну сторону, пятьдесят пять — обед в столовке. Автобус до станции не вписывается в бюджет. Электричка в обе стороны — тоже. Поэтому до Чепелёво я еду без билета.

В пять утра я сажусь в вагон. Турникетов нет, они появились позже. Первые две остановки можно отдохнуть и согреться. Я опускаю капюшон куртки, поджимаю ноги и пытаюсь урвать несколько минут сна.

Потом заходят контролёры. Я узнаю их по грохочущим шагам и по силе, с которой колотятся двери, открываемые размашистым движеньем. Тогда я встаю и быстро перехожу в другой вагон. Стук настигает меня и здесь. Я ухожу дальше, пока электричка не останавливается. Тогда я выхожу на перрон, и бегу в начало поезда, где контролёры уже побывали.

Я такой не один. В тамбуре всегда толпятся люди. У них нет денег на билет. У них вообще нет денег.

О чём я думаю, трясясь в обшарпанном вагоне? О том, что моя семья ютится в отцовской двушке в Братеево. Что нам не хватает на жизнь. Нам не хватает даже на еду. Утром по выходным я вижу, как мой отец пьёт скисшее молоко. Он не даёт его выбрасывать — слишком расточительно. Он пьёт, не морщась. Я смотрю на это и молчу.

Хочется вдоволь поесть, прилично одеться, купить хорошую обувь. Но магазины пусты, а на рынках всё втридорога.

Мне нужна квартира, машина, достойное жалованье. И настоящая мужская работа. То есть служба. И я точно знаю, где именно я хочу служить. В спецподразделении «А».

Я создан для этой работы. Я окончил школу со спортивными разрядами по лыжам, лёгкой атлетике, плаванию, гимнастике, борьбе, волейболу, стрельбе. Я занимался в подпольной секции карате. На первенствах КГБ по троеборью ребята ходили смотреть, как я выполняю подтягивания. Во мне было девяносто кило. Нормативом было тридцать подъёмов. Я дотягивался подбородком до кнопки тридцать один раз.

Нет, я не просто мешок с мускулами. У меня отлично работает голова. Я прекрасно разбираюсь в математике и физике. На вступительных экзаменах в Орловское училище связи я решил задачу по оптике четырьмя разными способами, чем поразил комиссию.

Но всё оказалось бесполезно. Я пытался поступить в подразделение. И мне объяснили, что туда меня никогда не возьмут. Не стоит и надеяться.

Но всё равно я буду дома тягать железо, а вечером — бегать в лесопарке. Это вопрос самоуважения. Чести, если угодно.

Я должен быть готов.

И я бегу.

1980, весна. Москва, Царицыно

Пятиэтажка — самое высокое здание в нашем военном городке. Чердак не заперт, можно забраться на крышу. Там хорошо. Вокруг лес. Вдали — недостроенные корпуса многоэтажных домов. Это ещё не Москва. Москва — там, вдалеке.

Мне пятнадцать лет. Моим товарищам примерно столько же. Мы сидим на крыше и болтаем про Олимпиаду. Скоро наступит лето, и мы её увидим.

Хрущёв обещал советским людям коммунизм к восьмидесятому году. Его потом сняли за волюнтаризм. Но обещание запомнилось. И советская власть, поднатужившись, планку взяла: показала советским людям немножечко коммунизма. В одном отдельно взятом городе. Одним отдельно взятым летом. И не бесплатно, а за свои кровные. Однако показала. Да так, что потом об этом вспоминали годами, как о путешествии в рай.

Под приезд иностранцев в магазинах появились продукты. На улицах продавали булочки «калорийные» (сейчас от такого названия любую девушку бросило бы в дрожь). Кусочки финской колбасы в пакетиках — тридцать пять копеек сто грамм. Оранжевая «фанта» и соки. Соки в пластиковой коробочке с приклеенной трубочкой — это казалось чудом! В ГУМе и ЦУМе с лотков продавали «Кент» и «Мальборо» по рублю. И прочие чудеса и диковины. Даже квас из цистерн наливали в одноразовые финские стаканчики. Их, конечно, никто не выкидывал, и они ещё много лет украшали собой советские кухни.

Но мы с ребятами так и не увидели всех этих сказочных чудес недостроенного коммунизма. Вместо Олимпиады нас отправили в трудовой лагерь под Харьковом. Советская власть пустила в свой рай не всех. Столицу закрыли от посторонних, а местных жителей изрядно почистили. Куда-то выслали всех бомжей, проституток, всякий мелкий антисоциальный элемент. И ещё старшеклассников — их тоже убрали подальше. Наверное, опасались, что мы будем мешать дорогим гостям. Будем вести себя недостойно и опозорим высокое звание советского подростка. Например, начнём выпрашивать у иностранцев жвачку.

СССР мог запустить человека в космос. Но не мог наладить выпуск джинсов и жевательной резинки. Более того, эти невинные вещи считались опасной идеологической диверсией, символом ненавистной (и вожделенной) западной роскоши.

Да, нам хотелось носить джинсы, эти синие штаны с двойной строчкой: одежда простых американских работяг была красивее и удобнее того, что шили здесь. Хотелось красивых игрушек. Например, маленьких фигурок ковбоев, спецназовцев, рыцарей. Советская промышленность умела выпускать только оловянных солдатиков, у которых не было даже лиц. А у пластмассовых американских героев были лица, а в руках — маленькие пистолетики, и они были классные. Ещё — кассет и пластинок с западной музыкой. И прочей разной мелочёвки — лёгкой, разноцветной, которой в чугунно-сером СССР не существовало. Даже этой несчастной жвачки.

Чтобы было понятно, как же советским людям хотелось попробовать жвачку, небольшая история. В марте семидесят пятого в Сокольниках проходил товарищеский матч по хоккею среди юниоров. Играли ЦСКА и какие-то канадцы. Канадцев спонсировала фирма Wrigley, производящая дешёвую жевательную резинку. По условиям контракта каждый хоккеист получил коробку с пятнадцатью кило жвачки, которую должен был раздать бесплатно. И когда они стали её раздавать, началась дикая давка, в которой погиб двадцать один человек. В основном, подростки: тринадцати жертвам не исполнилось шестнадцати лет. Ещё двадцать пять человек получили увечья. Не знаю, как они после этого относились к жвачке Wrigley. А вот как после этого относиться к СССР?[1]

Но тогда мы такими вопросами не задавались. Мы просто сидели на крыше, смотрели на строящиеся дома и болтали о том, хорошо ли быть спортсменом.

— Лёшка, — убеждал меня Саня Дорофеев, — ты же лыжник! Ты же лучший по лыжам! Займись спортом! Представь: пьедестал, медаль. Играют гимн страны.

— И девчонки глаза лупят, — подхватил Вова Капранов. — Да фигня этот спорт! Слушайте сюда. Батяня матери рассказывал, ну я подслушал… только это между нами, ясно?

Мы подвинулись поближе. Вовка был генеральский сын, так что ссылка на батю звучала убедительно.

— Есть такая специальная группа, — шёпотом заговорил Вовка. — Там самые сильные мужики со всей страны. Они лучше всех дерутся. Стреляют без промаха. Вообще всё могут[2]. Но они очень секретные. Про их работу даже родители не знают. И жёны. Все думают, что они… ну где-нибудь там штаны просиживают. А они этой зимой захватили дворец в Афганистане. Точнее крепость. Представляете, крепость! И каждому из них за это дали Героя Советского Союза. Представляете? Живёшь, и никто вокруг не знает, что ты герой!

Я почему-то сразу поверил, что это правда. Есть такая секретная группа.

И тогда мне больше джинсов, больше импортных пластинок, даже больше чем восхищённых девичьих взглядов захотелось увидеть этих людей. А ещё больше — стать таким, как они. Самым сильным мужиком, который стреляет без промаха и может захватить крепость.

Если бы мне тогда кто-нибудь шепнул на ухо, что я буду служить вместе с теми — и под командованием тех, кто штурмовал дворец Амина…

А знаете, я бы поверил. Мне было пятнадцать лет, и я был готов поверить во что угодно.

1985, осень. Орёл. Орловское высшее военное командное училище связи КГБ имени М. И. Калинина

— Курсант Филатов, срочно вылетаете на секретное задание! Можете не вернуться! — заорал Лёша, вскочив на стул посреди столовой во время обеда.

Я тоже вскочил, отдал честь, и ответил, чеканя слова:

— Так точно! К вылету готов!

Дежурный прикрикнул на нас. Мы сели. Лёха торжествующе ухмыльнулся. Я тоже. Мы оба знали: нам выпал счастливый билет.

Я закончил школу в 1982 году. У меня не было особых проблем с учёбой — и, что важнее, с поведением. Не потому, что я был пай-мальчик. Но мне везло. Например, однажды меня с друзьями в кафе, где мы выпивали, задержал комсомольский патруль. К счастью для меня, с нами увязался тот самый генеральский сынок. Его папа и замял дело в милиции — причём не только в отношении сына, но и меня тоже. Мы жили в одном военном городке, так что милиция была местная, генерал смог договориться. Другим повезло меньше. Они попали на учёт в детскую комнату милиции. Что в советское время означало: шансов на хорошее место учёбы у человека больше нет.

Через полгода я с примерным поведением в аттестате уехал поступать в военное училище. И уже окончив его, узнал — на побывке дома, — что один из моих тогдашних приятелей в тюрьме, а второй в могиле. Нанюхавшись какой-то дури, он выбросился из окна девятого этажа маминой квартиры, где мы часто собирались… Не отмажь в той истории в кафе папа-генерал своего сынка и меня заодно, не видать мне военного училища как своих ушей.

Но это я узнал потом. В тот момент, удачно поступив, я налёг на учёбу и спорт. Я был уверен, что у меня отличные перспективы, иначе и быть не может.

А потом в училище пришли люди из Группы «А», чтобы отобрать для себя лучших.

Я сразу понял: да, это они. Те самые сверхлюди, о которых когда-то рассказывал Вовка, генеральский сын. Секретные герои Афгана, лучшие из лучших.

Я не стал скрытничать и рассказал всё, что знал о подразделении. И хотя знал я немного, всем захотелось попытать счастья и попасть в элиту элит.

Накануне дня отбора мы с Лёшей Ивановым — моим ближайшим другом в училище — не могли заснуть. Уже под утро, с вымотанными нервами, мы всё-таки забылись сном.

Отбор был жёстким: двадцать километров кросса, сто отжиманий, спарринги по рукопашке. Прошли двое — я и Лёшка. Нам очень хотелось, и мы сумели выложиться.

Мы были абсолютно уверены, что нас возьмут. Не могли не взять. Мы были единственные, кто показал класс. Мы ждали, когда нам оформят документы.

И дождались. Однажды обоих выдернули с занятий к командиру батальона, который спокойно сказал:

— Иванов и Филатов. Насчёт зачисления в Группу «А» — отбой. Приказ руководства. Свободны.

Я заплакал. Впервые во взрослой жизни.

Самым унизительным было то, что нам ничего не объяснили. Мы не знали, чем провинились, за что нас завернули. Спросить было не у кого. Впрочем, в военном училище задавать вопросы не принято. Приказ начальника — закон для подчинённого, и это всё, что подчинённому нужно знать.

Довольно скоро к нам приехал отец Лёши. Он и объяснил, в чём дело. Оказывается, Лёшину мать, чиновницу из Минторга, уволили за подозрение во взяточничестве. Тогда как раз начались знаменитые «перестроечные чистки» 1985-го.

Не знаю, виновата ли была мать Алексея, или её просто сделали крайней. Советская власть, стремительно дряхлеющая, в последний раз показала зубы. Она была уже не та, что прежде, но нам хватило. Лёшу, как неблагонадёжного, решили держать подальше от секретного подразделения. А заодно и меня, как его лучшего друга.

Так что по окончании училища вместо «Альфы» меня определили в связь и закатали под землю.

Нет, не на два метра вглубь. На триста.

1989, зима. Чехов. Заглублённый командный пункт Управления стратегических войск

Теперь я живу без солнца.

Служба начинается в шесть утра. Начинается она со спуска. Это долго и скучно. Подъём будет уже затемно. Я успею вернуться домой на электричке. Дома всегда хватает дел. А мне ещё предстоит где-то набраться терпения на следующий день, который ничем не будет отличаться от предыдущего. И следующий — тоже. Здесь ничего не меняется. Да и не должно.

Наш подземный город занимает несколько тысяч квадратных метров. Сотни комнат, километры коридоров, стратегический запас еды и воды на несколько лет. Всё — на случай ядерной войны. Однако война не начиналась. Бомбы не взрывались. Люди просиживали под землёй целую жизнь.

Я сижу на старом, вытертом до плеши, стуле. Я полирую его уже четыре года. Это время прошло в душной комнате со стенами из противопожарных панелей и с десятками мониторов ЭВМ.

Моя задача — следить за технической исправностью оборудования. Для этого мне не нужны спортивные разряды. Не нужна физика, математика и прочие науки. Откровенно говоря, мне почти ничего не нужно. Немного специальных знаний и очень много терпения.

Нет, я не страдаю от одиночества. Я не один. Мы делим комнатку с Иваном Петровичем Рожковым. Ему остался год до пенсии, что было его преимуществом. Кроме того, у него имелась машина. «Копейка»-развалюха, купленная ещё в семидесятые. Он по-своему любил её, обихаживал и чинил. Однако прекрасно понимал, где он и что с ним. Он говорил об этом прямо:

— Стоило учиться, мечтать, чтобы потом сводить концы с концами? Ездить на консервной банке и сидеть тут, как крот?

Иногда он выражал ту же мысль поэтичнее:

— Я как мой тарантас: оба старые и катимся по дороге жизни, никуда не сворачивая. Медленно и со скрипом.

Это была правда. Петрович уже был не на пике формы. Волосы его поредели, зубы сгнили. Единственной радостью оставался просмотр футбола по вечерам. Он заполнял время пересказом матчей и похохатывал над ошибками футболистов, не стесняясь развалин во рту.

Впрочем, ко мне он относился по-дружески. И пытался учить жизни.

— Ты-то что сидишь? — твердил мне Петрович — Ладно я, мне год до пенсии. А ты так и собираешься просидеть всю жизнь в этом подземелье? Лучшие годы своей жизни?.. Выращивая язву и теряя зрение?

Я молчу. Сказать мне нечего. Особенно после того, что я узнал, когда попытался прорваться в «Альфу» второй раз.

Да, мне выпал ещё один шанс. Жена устроилась медсестрой в поликлинику КГБ, где случайно услышала, что набирают бойцов в элитное подразделение.

— Может, попробуешь? — предложила она.

Я сразу понял, что речь идёт о Группе «А». Так я предпринял вторую попытку. Легко сдал все нормативы и явился на финальное собеседование.

— Как вас допустили к сдаче нормативов? — удивился председатель мандатной комиссии. — Вы же на подписке о невыезде! Как сотрудник, работающий с совсекретной информацией.

И отрезал:

— Невыездной. При всех ваших отличных данных вы нам неинтересны. Примите как данность.

Тогда я не знал, что сотрудники Группы уже вовсю работали по всему миру. Именно они обменивали в Цюрихе диссидента Буковского на чилийского коммуниста Луиса Корвалана[3]. Они же обеспечивали безопасность при обмене советских разведчиков, схваченных американцами, на пятерых советских политзаключённых — это было в Нью-Йорке. В Гаване, на Кубе, «альфовцы» вместе с боевыми пловцами Черноморского флота обеспечивали безопасность подводной части пассажирских лайнеров, зафрахтованных для делегатов Всемирного фестиваля молодёжи и студентов. И, конечно, Афганистан. Обкатка в боевых условиях для каждого «альфовца» была обязательной.

Ничего этого я не знал. Но принял свой приговор как данность.

На следующий день я рассказал о нём Ивану Петровичу. Он покивал головой и опять завёл свой бесконечный монолог про плешивый стул.

А я, возвращаясь из-под земли, продолжал тренироваться. Тягал железо, бегал по лесу — босиком, кеды всё-таки развалились — и держал форму.

1991, зима. Москва — Чехов — Москва

Группа «А» была создана по личному приказу Андропова № 0089/ОВ[4] от 29 июля 1974 года. Приказ был сверхсекретным и написан от руки.

Подразделение часто называли «Группой Андропова». Многие думают, что «А» — это первая буква фамилии Юрия Владимировича. Может быть. В любом случае Группа — лучшее, что он создал.

У американцев и англичан антитеррористические группы появились ещё в сороковые-пятидесятые годы. Британская САС — «специальная авиадесантная служба» — была создана ещё в 1947 году. Американские «зелёные береты» — в 1952. Остальные западные страны также стали обзаводиться чем-то подобным.

Это неудивительно. Запад понимал силу террора. Многочисленные свободы — такие как возможность пересекать границы, приобретать оружие, общаться с прессой и тому подобное — облегчали проведение терактов. Можно было приехать в США, разжиться автоматами и взрывчаткой, захватить заложников и потребовать, скажем, выпуска из тюрьмы нескольких особо опасных «соратников по борьбе». Потребовать через прессу, чтобы американское правительство не смогло замолчать требования. И потом раздавать интервью о своей борьбе с империализмом.

Советское руководство смотрело на всё это свысока. СССР был устроен как осаждённая крепость. Границы на семи замках. Оружие недоступно. Средства массовой информации не могут сказать и слова без разрешения властей. Недовольных мало, и за каждым из них следят. Казалось, всё под контролем.

Андропов думал иначе. Во-первых, он понимал, что за всеми не уследишь. Во-вторых, ему было хорошо известно, сколько людей мечтают покинуть осаждённую крепость. Рано или поздно кому-то придёт в голову, что если советская власть не понимает по-хорошему, можно поговорить с ней и по-плохому. Тем более, такие попытки уже были, в том числе и успешные.

Пятнадцатого октября 1970 года отец и сын Бразинскасы угнали в Турцию советский гражданский самолёт Ан-24 с сорока шестью пассажирами на борту, убив бортпроводницу и тяжело ранив трёх членов экипажа. Турецкие власти Москве их не выдали. Можно было ожидать, что кто-нибудь захочет повторить историю их успеха.

Последним предупреждением стал теракт на мюнхенской Олимпиаде 1972 года, когда палестинцы из «Чёрного сентября» атаковали Олимпийскую деревню и взяли в заложники израильских спортсменов. Немцы, желая создать впечатление мирной и дружелюбной страны, пренебрегли требованиями безопасности. Террористам удалось захватить одиннадцать человек. Их пытались освободить полицейские. Выяснилось, что полиция не умеет работать с террористами. Заложники погибли — четыре тренера, двое судей и пятеро спортсменов.

Немцы сделали правильные выводы. Через два месяца после теракта они создали антитеррористическое подразделение GSG 9. В этом им помогли английские коллеги из SAS — предусмотрительные англичане имели антитеррористическую службу ещё со времён войны. Другие страны последовали примеру Германии и стали создавать свои структуры. Советские руководители задумались.

Третьего июля 1973 года четверо, вооружённые охотничьими ружьями, захватили рейсовый самолёт Як-40, летевший из Москвы в Брянск. Они потребовали вылета за рубеж. Террористы были неопытными, так что их удалось взять без жертв, а само происшествие замолчать. Но необходимость иметь свою антитеррористическую группу стала абсолютно очевидной.

Как должна работать такая группа, никто не знал. Не было возможности и воспользоваться чужим опытом. Англичане и американцы не стали бы помогать главному противнику. Кое-чему научили ребята из «братских стран»; например, рукопашку преподавали кубинцы. Но в целом приходилось действовать по обстановке и набирать опыт самим.

Первой базой подразделения стал спортзал на Новослободской. Потом «Альфу» приписали к «семёрке»[5], у которой была своя инфраструктура.

Впервые Группу «А» задействовали в 1976 году в Цюрихе: там обменивали советского диссидента Буковского на генсека запрещённой чилийской компартии Луиса Корвалана. «Альфа» обеспечивала безопасность. Тем же группа занималась на Кубе в 1978 году, когда там проходил молодёжный фестиваль и советские товарищи опасались провокаций.

Тем временем терроризм добрался и до Москвы. Двадцать восьмого марта 1979 года преступник проник в посольство США. Угрожая бомбой, он требовал самолёт для вылета за рубеж. «Альфовцам» повезло: несмотря на то, что террорист всё-таки взорвал бомбу, она убила только его самого.

Потом начался Афган. Самая известная операция «Альфы» — штурм дворца Амина. Но этим её работа не ограничивалась. Так, «альфовцы» обеспечивали безопасность первых лиц афганского государства.

К Олимпиаде численность сотрудников увеличили. База «Альфы» переместилась в Олсуфьевский переулок. Здание и территория были скромными, условия — спартанскими. Здесь «Альфа» квартировала следующие двадцать лет.

В 1981-м СССР познакомился с «самолётным» терроризмом. Началось всё с сарапульского инцидента: два вооружённых дезертира захватили в заложники школьников и потребовали вывезти их за рубеж. Потом были Тбилиси, Уфа, Баку, Саратов… Одновременно с этим «Альфа» работала по захвату шпионов, обезвреживанию особо опасных преступников, решала множество других задач.

Общественность узнала про «Альфу» после того, как её впервые предали. Совершил это не кто иной, как первый и последний президент СССР, бывший Генеральный Секретарь ЦК КПСС, экс-председатель Верховного Совета СССР Михаил Сергеевич Горбачёв.

К тому времени СССР уже дышал на ладан. Первой от него отделилась Литва. Горбачёв произнёс несколько длиннейших речей и попытался действовать мягко.

Литве объявили энергетическую блокаду: перестали поставлять бензин. Литва почему-то не приползла на коленях обратно. Ей даже не стало сильно хуже. Остальные республики, видя, что литовцам всё сошло с рук, стали готовиться к независимости.

Тогда Горбачёв решил, что нужно что-то делать. Воспользовавшись повышением цен и недовольством населения — надо заметить, весьма умеренным, — Горбачёв заявил, что трудящиеся республики просят навести порядок. И ввёл в Вильнюс войска — в том числе и «Альфу». Её бросили на штурм местного телецентра. Штурм закончился гибелью людей — во всяком случае, так об этом заявили литовские власти. Разумеется, не было повода не верить «пострадавшей стороне». Набиравшая силу оппозиция и слушать не хотела объяснения союзного центра.

Тем временем секретный отчёт с именами офицеров Группы был слит в центральную прессу. Горбачёв, испугавшись за свой имидж политика «новой формации», заявил, что о действиях сотрудников КГБ СССР ничего не знал и приказов им не отдавал. Вроде как те приехали в Литву и начали операцию по собственной инициативе[6]. Вот тогда-то вся страна и узнала о секретной Группе «А» и о том, как первый президент страны отказался от самых верных её защитников.

Я был офицером КГБ и не понимал, что происходит. И как это вообще может происходить. Предательство руководства, слив секретной информации — всё это не укладывалось у меня в голове. С другой стороны, я всё-таки мечтал попасть в подразделение, и не мог не воспользоваться возможностью хоть что-то узнать о нём. Я охотился за газетами, которые писали об «Альфе». Кстати, само это имя было придумано газетчиками: «Альфа» звучало красивее, чем просто «А».

Тем временем наше материальное положение ухудшалось. Казалось, в стране исчезло вообще всё. В магазинах оставались только перец и лавровый лист. Потом исчезли и они. Когда же в магазинах стали продавать полки, стало понятно: надо искать пропитание помимо работы.

Однажды субботним вечером я притащил с друзьями домой груду деталей со швейной фабрики. Из них мы сумели собрать швейную машинку, и я довольно быстро её освоил. Днём я сидел под землёй, а ночью шил из джинсовки комбинезон и кепку сыну. И у меня здорово получилось. Когда сын натянул на себя обновку, жена была страшно довольна. Я понял, что могу хотя бы обшивать семью.

Возможно, я смог бы стать хорошим портным. Но судьба поторопилась выдать мне ещё один билет.

Восьмого декабря я, как обычно, спустился вниз, сел на стул и занялся тем же, чем занимался все эти годы. Тут в комнату вбежал — нет, ворвался — Петрович.

— СССР больше нет! — закричал он с порога и рассказал о Беловежских соглашениях.

Наверное, я должен был быть потрясён. Но у меня не хватило времени даже собраться с мыслями, потому что Рожков тут же ошарашил снова:

— Нет страны — нет и обязательств! Теперь твоя подписка о невыезде — филькина грамота! Сечёшь?

Я просёк. И молча кивнул.

— Вали отсюда, — распорядился Рожков. — Чтобы я тебя здесь больше не видел!

Я послушался Петровича и свалил. Вышел на нужных людей, сдал в очередной раз нормативы (у меня с каждым разом это получалось всё лучше и лучше), прошёл всё, что полагается пройти, и был зачислен в ряды.

Тогда я ещё ничего толком не знал.

Алексей Филатов

ЖИТЬ

Люди рождаются в боли.

Потом привыкают жить.

Жизнь — как чистое поле,

Где жаворонки во ржи.

Где все начинают с разного,

А дальше — как повезёт:

Кому-то больше прекрасного,

Кому-то — труда и невзгод.

И я, начиная свои пути,

Учился делать шаги,

И мои первые трудности

Меня научили: не лги.

Не лги ни отцу, ни матери

И — важно — не лги себе:

У лжи золотые скатерти,

А правда всегда в борьбе.

Судьбу закаляет правда,

Как сталь закаляет вода.

Себе говорил: «Так надо», —

И прямо я шёл всегда.

Мне силы хватило и воли

Дорогу свою сложить…

Люди рождаются в боли.

Потом привыкают жить.

Савельев

Фото из архива автора

1992. Москва, штаб-квартира группы «А»

— Филатов, к Савельеву подымись! — крикнул оперативный дежурный.

Я только что отслужил свой первый день в Группе «А». Меня ждало ночное дежурство. Бойцы толпились в комнате для сна. Слово «спальня» здесь неуместно: спали по семь человек, сменяясь на посту каждые три часа.

Я об этом не думал. Я сидел и смотрел на то, что мне выдали: два чемодана оружия и огромный мешок средств личной защиты. Я чувствовал себя как мальчишка, получивший огромный пломбир.

А теперь мне зачем-то нужно идти наверх, к Анатолию Николаевичу Савельеву, имевшему в подразделении репутацию монстра. Поднимаясь на третий этаж, я вспоминал всё, что успел услышать о полковнике за этот день.

По словам бойцов, он был абсолютно безжалостен. К себе и другим. На полигоне его бойцы стреляли боевыми, а в футбол играли в шестнадцатикилограммовых бронежилетах. Он сам принимал участие в игре — тоже в бронике. После футбола вёл людей на силовые тренировки: сотни подтягиваний, полсотни подъёмов штанги, отжимания. Разумеется, в броне и в шлемах.

Однажды на учёбе — брали «дом с заложниками» — он приказал новичку выпрыгнуть со второго этажа в броне и с оружием. Парень повредил спину. Других заставлял бросаться под машины, прямо под колёса. На все претензии отвечал: «В бою целее будут».

При этом был не чужд высокой культуре. Иногда он спускался из кабинета в дежурку и читал бойцам поэтов Серебряного века — наизусть. Те поэзию не слишком ценили: им хотелось покемарить на дежурстве… Но все сходились на том, что полковник службу блюдёт. Хотя, конечно, и монстр.

Это я ещё многого не знал об Анатолии Николаевиче. Однако перед дверью его кабинета невольно замедлил шаг. И постучался с опаской. Услышав «войдите», я открыл дверь.

В кабинете было темно: горела только настольная лампа. За столом, обложенный раскрытыми книгами, сидел суровый на вид человек, с лицом как у разведчика из советского кино. Казалось, он не умеет улыбаться.

Рядом со столом на полу лежала гиря. На вид пудовая.

— А, Филатов. З-заходите, — сказал полковник. — Гирю видите?

Я не успел ничего сказать, как он продолжил:

— Б-берите и начинайте отжимать. П-посмотрим, на что вы способны.

Взяв гирю, я понял, что ошибался насчёт веса. В ней было все два пуда. Но делать нечего. Надо было показать себя. И я начал показывать.

После тридцати отжатий я почувствовал, что силы на исходе. Больше всего я боялся, что гиря сорвётся с кисти и проломит пол. Но Савельев продолжал смотреть на меня спокойно и оценивающе. И я продолжал — уже на принципе.

— П-понятно, — наконец сказал полковник. — С-садитесь.

Я плюхнулся на стул, пытаясь отдышаться и стараясь не показывать этого. Чтобы отвлечься от горящих лёгких и бухающего сердца, я стал рассматривать книги на столе. На глаза попались маленькие изящные томики Ахматовой и Цветаевой.

Савельев дал мне пару секунд. Потом спросил:

— Филатов, в подразделение зачем п-пришли?

Я взял ещё одну секунду, чтобы вдохнуть-выдохнуть, и ответил:

— Мужчиной родился — мужчиной быть хочу.

— И что такое, по-вашему, быть м-мужчиной?

— Заниматься настоящей мужской работой. Выкладываться на все сто. Прямо идти к цели. Не вилять по жизни.

Савельев усмехнулся.

— Д-допустим. Тогда расскажите, как м-медкомиссию проходили? У вас что-то с давлением. Н-наверное, и сердце тоже не очень? С-скрыли, значит?

Мне поплохело.

Я действительно схитрил. Перед самой медкомиссией я избавился от медицинской карты. Когда служил в Чехове, врачи ставили мне проблемы с давлением. Я знал, что с таким диагнозом в «Альфу» не возьмут, поэтому я забрал в поликлинике карточку и «потерял» её. А Савельев об этом откуда-то узнал. Наверное, сделал контрольный звонок в поликлинику, и в регистратуре меня вспомнили. Что-нибудь ляпнули. И вот теперь я сижу тут и обливаюсь потом.

Да, это было наивно. Потом-то мне объяснили, насколько тщательно проверяют кандидатов. Но тогда я этого не знал. Ясно было одно: врать поздно и бесполезно.

— Да, — сказал я. — Карту медицинскую я уничтожил. В поликлинике сказал, что потерял. Прибор у них дурной. Всё у меня в порядке и с давлением, и с сердцем, товарищ полковник.

Я ждал чего угодно. Но Савельев меня удивил: улыбнулся.

— З-знаете, — сказал он, — у меня тоже был т-такой случай. Я проходил медкомиссию в с-семьдесят четвёртом. Я з-заикаюсь. Меня могли не взять. Но у меня есть друг, которого я попросил п-пройти за меня м-медкомиссию. Он п-прошёл. То есть я п-прошёл.

— Вы были так похожи? — удивился я.

— Н-нет. Но это н-не важно. Тут главное — взять ситуацию под свой контроль, — Савельев провёл рукой по столу. Надо зайти и открыть документ прямо на фотографии. Смотреть д-дерзко и уверенно. Тогда никто даже с-сличать не будет. А если п-просто подать паспорт — кто-нибудь п-послюнявит и взглядом в тебя вцепится… Мозги, Филатов! В нашем деле без них ты п-покойник, — он резко перешёл на «ты».

После этого мы поговорили ещё минут десять, и я ушёл. Уже относительно спокойный за свою дальнейшую службу.

Нет, я не попал к Савельеву. Мы были в хороших отношениях, я многое узнал и многому научился у него. Но мне не пришлось служить под его началом.

Я до сих пор сожалею об этом.

1991, лето. Москва

Анатолий Николаевич Савельев был из первого состава Группы, из легендарной первой тридцатки.

Тогда никто толком не знал, к чему нужно готовить бойцов. Из сотен кандидатур отобрали тридцать. Ориентировались на три качества: физическую подготовку, интеллект, натренированный на решение практических задач в кратчайшие сроки, и готовность переносить всё что угодно ради выполнения задачи. В крайнем случае — ради этого умереть.

У Савельева всё это было. И особенно — готовность к любым испытаниям. Более того, он стремился к ним.

В Группе я повидал разных людей. Были те, кто просто тянул лямку — ровно, без взбрыков. Были и такие бойцы, которые намеренно не успевали на боевой выезд — чтобы отсидеться, не попасть в самую мясорубку. Всегда можно «есть свой бутерброд» немного дольше обычного. И опоздать в заданное место к определённому времени. Но большинство стремились на передний край. И буквально плакали от злости и обиды, когда на дело шли не они.

Савельев из них был первым. Больше всего на свете он любил лезть в самое пекло — и выходить оттуда победителем. Именно так, в такой последовательности. У него в крови было то, что воспевал поэт-партизан Денис Давыдов: «Я люблю кровавый бой, я рождён для службы царской». Он рвался на самые опасные операции. Ради этого он мог бросить отпуск, выходной, убежать из дома. Точнее, с дачи — Анатолий Николаевич предпочитал жить за городом. Но если что-то случалось, он говорил домашним, что поехал за продуктами, и ехал на базу. Там, на базе, была его настоящая жизнь.

О его службе в подразделении долгое время не знали даже домашние. С 1974 года и по начало девяностых Савельев каждый день уходил «на работу в НИИ». Мы все тогда работали в каких-нибудь «НИИ». У каждого сотрудника была «легенда»: кто-то трудился на заводе, кто-то на промышленном предприятии. Числились инженерами, проектировщиками, слесарями… В семьях не знали, чем на самом деле занимаются их родные. Это было строжайше запрещено.

Жена Савельева, Наталья Михайловна, догадывалась, что муж её обманывает. Нет, не с другой женщиной. Она знала, что он занят чем-то крайне важным. Но без подробностей.

В 1991 году, когда случился ГКЧП, Савельев тоже сбежал на работу. Даже не потрудившись сочинить что-то убедительное.

Тогда никто не понимал, что происходит и к чему идёт дело. Наталья Михайловна не находила себе места: где муж, что с ним?

В конце концов она позвонила в подразделение, благо знала телефон дежурного, и сказала: «Это жена Савельева. Спросите у него, пожалуйста, ему привезти чистые рубашки?» — «Минуточку, сейчас узнаю».

Дежурный ушёл осведомиться, а Наталья Михайловна положила трубку. На работе, поняла она. Но не в командировке, а в Москве.

— Тебе бы у нас служить, с твоей смекалкой, — уже дома сказал Анатолий Николаевич жене.

Он научился ценить смекалку очень давно. Ещё с первой своей операции. Там, в Афгане.

1979, декабрь. Кабул

Накануне новогодних праздников в кабульском аэропорту приземлился самолёт. На борту находилась спецгруппа КГБ «Гром» — двадцать четыре бойца «Альфы» под командованием замначальника Группы «А» Михаила Михайловича Романова. Среди них был и Савельев.

«Альфовцев» разместили в бараке на окраине города. Он считался казармой, но больше походил на хлев. Без окон, пол засыпан гравием. Холод стоял страшный. Щели в стенах и дверные проёмы бойцы заткнули плащ-палатками. Спать пришлось на полу: мебели не было.

Офицерам сообщили план действий. Большая их часть должна была заняться штурмом дворца Амина. Остальным предстояло захватить генеральный штаб афганской армии, узел связи, здания службы госбезопасности и МВД, радио, телевидение и другие стратегически важные объекты. Вся операция получила кодовое название «Байкал-79». Советские газеты преподносили это как «интернациональную помощь братскому афганскому народу».

Афганистан никогда не был спокойным местом. Из-за своего географического расположения он часто становился объектом «интернациональной помощи». Особенно часто «помогали» англичане — аж три раза. Два раза успешно, а на третий они сильно утомились на фронтах Первой мировой, и это помогло Афганистану в 1919 году обрести независимость. В стране установилась монархия, которая просуществовала до 1973 года, когда в стране случился переворот. Монархия пала, и президент Мухаммед Дауд попытался провести прогрессивные реформы, но в 1978 году был свергнут местными коммунистами из офицерского корпуса. Главой государства стал писатель и журналист Нур Мухаммад Тараки, родившийся в 1917 году, правоверный марксист. Вторым человеком стал Хафизулла Амин, председатель Реввоенсовета. Отношения Тараки с Амином напоминали отношения Ленина с Троцким. Однако в этой игре выиграл Амин-Троцкий, сумевший отстранить Тараки от власти, а потом убить его.

Советские товарищи Амину не доверяли. Он имел репутацию пуштунского националиста, ходили разговоры о его международных связях (в том числе и с ЦРУ — он учился в Америке, где и увлёкся марксизмом). Режим его был крайне непопулярен. В конце концов было принято решение заменить его на надёжного и проверенного товарища Бабрака Кармаля.

Вот эту-то самую замену и должны были осуществить бойцы «Альфы».

Операция по взятию дворца Амина получила название «Шторм-333». Соотношение сил можно было оценить, как один к четырём: на одного штурмующего — четыре бойца из охраны Амина. Бойцы были высококлассные — когда-то, ещё при Тараки, их готовили наши специалисты, — а сама территория дворца представляла собой укрепрайон с охраняемой крепостью. Рядом с дворцом с каждой стороны были вкопаны танки. В самом дворце, на последнем этаже, находилась казарма национальных гвардейцев. На штурм шли спецгруппа КГБ «Гром», спецгруппа «Зенит»[7] и «мусульманский[8] батальон» при поддержке роты десантников.

Савельева среди них не было. Ему и второму «альфовскому» офицеру, Виктору Блинову, вместе с группой десантников поручили захват штаба афганских ВВС. У обоих это был первый бой.

Естественно, им не спалось. К тому же вокруг было шумно: бойцы храпели, тесно прижавшись друг к другу. В отсыревшем бараке куртки не согревали.

— Во храпят! Вот и д-дед мой так же храпел, — тихо говорил Савельев. — Бабушка что только ни п-придумывала. И с-свистела, и капустой п-перед сном его к-кормила. Ничего не п-помогало. На утро дед хохотал, говорил: «Ра-адуйтесь, что ночью я не заблеял как к-козёл, после к-капусты».

— Ты с бабкой и дедом жил? — спросил Блинов.

— Д-да, — ответил Савельев.

— А что, матери с отцом нет?

— М-мать есть.

— Ты ей не нужен?

— Мы в-видимся иногда… В общем, завтра надо б-брать б-быстро и решительно, — Савельев предпочёл сменить тему.

— Согласен. Обезвредим охрану первого этажа и быстро на второй, где сидит руководство. У тебя ведь это тоже первый бой?

Наутро Анатолий Николаевич доложил план операции советскому представителю при штабе. Блинов кивал и делал уточнения. Оба гордились тем, как хорошо они всё рассчитали.

Представитель выслушал. Усмехнулся. И сказал, что их план — полная чушь.

— Вы что, фильмов насмотрелись? — спросил он. — Никаких «врываемся». Под видом гражданских служащих, группами по двое, проходим в здание, на оба этажа, и только тогда берём на первом — охрану, на втором — руководство.

Савельев не смутился и не обиделся. Он восхитился. План был прост, изящен и сулил успех без потерь личного состава.

В здании штаба ВВС Афганистана был обычный рабочий день. Играло радио, сновали посетители. С улицы пахло шашлыками — как и во всём Кабуле.

Первые два бойца, в гражданском, вошли в двери штаба. Охрана не отреагировала. Через небольшое время вошли ещё двое. Как по маслу. Так, парами, в здании оказалась вся группа, на обоих этажах.

— Начали! — рявкнул Савельев в рацию.

Бойцы на первом этаже бросились на внутреннюю охрану и в секунды разоружили её. На втором — ворвались к руководству штаба и взяли под контроль.

— Вперёд! — кричит по рации Савельев второй группе, расположенной неподалёку от здания.

Группа за пару минут разоружила внешнюю охрану. Штаб ВВС был взят. Стояла тишина. Только со стороны дворца Амина были слышны выстрелы.

Савельев выбежал на улицу. Впервые в жизни его накрыла эйфория после успешной операции[9].

Смеркалось, дул свежий ветер. Со стороны дворца Амина всё стихло. Стрельба переместилась в город.

Анатолий смотрел в тёмное небо. Эйфория немного отошла. Начались мысли о том, как там дела у ребят во дворце Амина. Или, может быть, он вспоминал о жене, с которой даже не удалось проститься: улетали в Афганистан прямо с базы.

Рядом раздался взрыв. Савельев упал на землю и пригнул голову. Снова наступила тишина. Приподнялся, осмотрелся.

Снаряд попал в БМД, которая подтянулась к штабу и стояла у входа. Возле неё лежал солдат. Анатолий Николаевич кинулся к нему. Из штаба выбежали десантники и тоже бросились на помощь.

— Держи голову, голову держи! — кричал Савельев.

Вдвоём с подоспевшим бойцом они тащили молодого мальчишку.

— Он мёртвый. Кладём его, — сказал десантник и положил его плечи и голову на землю.

— Подожди, может, выживет, понесли, понесли! — не хотел сдаваться Савельев, держа паренька за ноги.

— Умер. Сердце не бьётся, — сказал боец, склонившись над трупом.

Анатолий Николаевич медленно опустил ноги парня. Покойного накрыли курткой.

Савельев стоял и смотрел на тело. Взгляд упал на книжицу, что валялась рядом.

— Подожди, он что-то обронил, — сказал Савельев.

Нагнулся, поднял. Комсомольский билет. Раскрыл его. Кровь мешала прочитать фамилию солдата.

И только фотография осталась незапачканной. С неё смотрел белокурый мальчик и улыбался.

Первая смерть не забывается. Никогда.

1979, декабрь. Москва

Тридцать первого декабря Анатолия Николаевича Савельева ждали дома к новогоднему столу. Когда раздался звонок, Наталья Михайловна побежала открывать дверь.

Но на пороге квартиры стояли незнакомые люди.

— Здравствуйте. Старший лейтенант Савельев задерживается в командировке, — сказал один из них.

— Что это за командировка такая? К новогодней ночи не вернётся? — нервно спросила жена.

— К новогодней — нет. Вернётся в апреле, наверное, — ответили незнакомцы. — Вам от него письмо.

Писать из Афганистана запрещалось. Но накануне Нового года кто-то согласился отвести в Москву короткую записку. Времени было пять минут, торопились на вылет.

Савельев судорожно начал бегать в поисках клочка бумаги. Но какая там бумага — жили в голых бараках. Вдруг он вспомнил: в сумке есть новая рубашка, которую засунула жена, а значит — есть упаковочная картонка.

И сейчас Наталья Михайловна Савельева держала в руках исписанную мелким почерком картонку, которую принёс незнакомый ей человек за несколько часов до боя курантов.

— Новогодняя открытка… — растерянно сказала она, дочитав послание мужа.

Анатолий Николаевич вернулся в Москву только летом 1980-го, перед самой Олимпиадой. За эту командировку Савельев был награждён первым орденом Красной Звезды.

В течение следующих лет через Афганистан прошёл весь личный состав Группы «А».

1992. Москва, штаб-квартира группы «А»

— Сегодня б-без обеда и п-пораньше. Эта фраза для бойцов Савельева означала, что на этот раз тренировки будут проходить без перерыва на обед. Что касается «пораньше», то оно означало, что распустят раньше. Минут на десять. Или на пять. Такой обмен никак нельзя было назвать равноценным. Но бойцы гордились, что способны выносить такие нагрузки.

Савельев никому и никогда не давал ни малейшей поблажки. В том числе и себе.

Один раз в жизни я было подумал, что Савельев меня пожалел. Но конечно, я ошибался.

Осенью 1995-го мы совершали горный переход в Приэльбрусье. После теракта в Будённовске было решено начать подготовку бойцов по ликвидации главарей бандформирований в горной местности. Отобрали тех, кто проявил себя в Будённовске, и забросили на высоту. Савельев вёл нас как старший.

Мы шли рядом с Анатолием Николаевичем. Увидев меня, купающегося в собственном поту под тяжестью снаряжения и высоты, он внезапно скомандовал:

— Д-дайте мне свой п-пулемёт.

Помимо стандартных тридцати кило боекомплекта, я тащил на себе пулемёт Калашникова. Мы их только получили на вооружение. При вылете в Будённовск командир запретил брать тяжёлое оружие. Командира можно было понять: до Будённовска при освобождении заложников мы обходились без пулемётов. Патронов нужного калибра тоже был дефицит[10]. Но после повторного запрета брать пулемёт с собой, я упёрся и самовольно притащил его на борт. В результате в Будённовске, где мы попали в настоящую мясорубку, этот пулемёт спас мне жизнь. С тех пор я никак не мог с ним расстаться и везде таскал за собой. Хотя пулемёт, в довесок ко всему остальному, был страшно тяжёлым.

Но всё-таки мне сложно было поверить, что Савельев решил дать мне поблажку.

— Что, Анатолий Николаевич? — переспросил я.

— Д-давай сюда свой п-пулемёт, — повторил он.

Я не ожидал того, что произошло дальше.

— Саша! — скомандовал Савельев ближайшему бойцу. — Б-быстро бери пулемёт и тащи к-километр.

П-потом отдавай ближнему, тот с-следующему и так далее. Все п-поняли? А то идёте н-налегке.

Но поразило меня не только это. А то, что Савельев нёс пулемёт наряду с остальными. Нёс последним, когда силы у всех были уже на исходе.

Прошлое. 1946–1971

Есть такое английское выражение — self-made man. Человек, который сделал себя сам. Обычно так говорят о тех, кто достиг успеха без посторонней помощи. И часто под успехом понимается самое простое и понятное — разбогател.

Савельев больших богатств не скопил. Но чего достиг, того достиг сам. Он действительно сам себя сделал.

Его родители расстались вскоре после рождения сына. Отец пропал, а мать быстро завела новую семью. Ребёнок от прошлого брака стал обузой. Мальчика к себе на воспитание забрали бабушка и дед.

Дед умер, когда мальчику было четырнадцать. Тогда он подошёл к бабушке и сказал: «Я воспитаю себя сам». Сказал, как отрезал.

На удивление бабушки Толя начал проводить часы за чтением. В будни он усиленно занимался боксом. По выходным — ходил в театр. Ходил один: мальчишкам со двора это было неинтересно. Мальчишки мечтали стать ворами — это казалось романтичным.

А Толя ходил на спектакли. Садился как можно ближе к сцене и смотрел очень внимательно.

Физический факультет педуниверситета, а потом психологический факультет Высшей школы КГБ развили его аналитические способности, талант психолога и даже театральные навыки.

Он был прекрасным актёром.

Девяностые. Москва — Грозный

В начале девяностых «Альфу» использовали в спецоперациях по выявлению торговцев оружием, наркодилеров, бандитов и тому подобной публики. Милиция почему-то перестала с ними справляться. А часто и находила с ними общий язык.

Кстати о языке. Мы учились говорить на фене. Кто-то притащил на базу словарь блатных слов — читался на ура.

Савельев мастерски научился говорить на фене, а ещё — по-бандитски сплёвывать слюну. Мы просили его изобразить пахана, и он, при всей его врождённой интеллигентности, моментально становился отъявленным бандюганом. Мы хохотали, а он, вдохновлённый благодарной публикой, входил в раж.

Как-то перед Новым годом агентурная сеть засекла чеченскую банду. Они искали оружие. По мнению КГБ, для проведения серий терактов с целью провокации столкновений на межнациональной почве. Полковнику Савельеву и Владимиру Луценко поручили выйти на контакт с группировкой. Легенда была простая: они торговцы и готовы продать оружие.

Операция получила название «Капкан».

Савельев и Луценко готовились к спектаклю очень серьёзно: от того, как они сыграют свои роли, зависела их жизнь.

Готовились тщательно: отрабатывали блатные жесты, говорили на фене, тренировали характерную бандитскую улыбочку. Даже ходить стали вразвалочку.

Анатолий Николаевич полушутя-полувсерьёз предлагал залить волосы гелем.

Как-то утром он пришёл на работу в часах из белого золота. Сразу этого не заметили: подумали, сталь или серебро. Но в подразделении нашёлся один глазастый.

— Анатолий Николаевич, — хитро прищурившись, начал он, — вы, кажется, уже совсем в образ вжились.

— В смысле? — не понял Савельев.

— Я про часы золотые. Сейчас все замашки бандитские переймёте. А на нашу зарплату не разгуляешься. Будет внутренний конфликт.

— Золотые? Это золото? — удивился Анатолий Николаевич. Поднёс руку к лицу, зажмурил один глаз, внимательно разглядывая часы. — По-моему, золото жёлтое…

— Золото разное бывает. И марка очень дорогая.

— Тьфу ты, господи. Зять с дочерью на день рождения подарили. Он у меня богатый. С ума сошли, что ли? — возмутился Савельев.

На следующий день он явился на службу без часов.

— Товарищ полковник, а где же часы? — спрашиваем.

— Часы? А, подарил.

— Подарили?!

— Да встретил вчера старого товарища, а у него юбилей. Звал отпраздновать, но пришлось извиниться, не мог. А часы подарил. Хороший мужик.

Мы только переглянулись.

Так или иначе, встреча с бандитами прошла на ура. Чеченцев принимал «авторитет» Луценко. Принимал шикарно, как дорогих гостей. Савельев изображал «младшего». Вся красота снималась на семь камер. Я видел эту запись. Савельев и Луценко говорили и вели себя как настоящие уголовники — напористо, развязно, но соблюдая понятия. На чеченцев приём тоже произвёл впечатление, так что хозяева получили встречное приглашение — в Грозный, где переговоры должны были продолжиться.

«Альфа» вылетела на Кавказ брать бандитов.

Гостей принимали в богатом грозненском доме. Во время пиршества ворвались бойцы «Альфы». Скрутили всех — в том числе и наших. В интересах дела их отделали наравне с чеченцами и приковали друг к другу наручниками.

— Славно сработано, ребята, — говорит руководитель операции. — Отстёгивайте наших.

Савельев и Луценко крутят головами — где ключи?

— Ключи… Потерял… — мямлит младший сержант.

Мужчины — побитые, помятые, прикованные друг к другу — начали смеяться. Это было и вправду смешно.

Пока искали ключи, побитый Савельев в «браслетах» читал Луценко стихи Цветаевой. Столь же артистично, как пару часов назад ботал по фене.

Это было не единственное приключение такого рода. Мы очень интенсивно работали по группировкам. И Савельев демонстрировал настоящие чудеса.

1988, осень. Нагорный Карабах

Савельева захватили армяне.

Армянские группировки были отлично подготовлены: их бойцы прошли войну. Их командиры были умны, злы и расчётливы. Воевать с ними было сложно. Обмануть — ещё сложнее.

Анатолия Николаевича не было уже больше суток. Шансы на его вызволение из плена таяли. Откровенно говоря, их уже практически не было.

Четверо офицеров сидели за столом в маленьком доме в горном селении и ломали головы, по сотому разу проговаривая одни и те же соображения.

— Может, всё-таки штурмануть? Попробуем?

— Армяне Савельева убьют сразу. Как только поймут, что мы за ним.

— Да. Эти могут. Но делать-то что?

— Может, всё-таки штурмануть? Есть ещё варианты?

— Штурмануть — не вариант. Они его убьют.

— Мы что-то делать будем? Или мы ничего не будем делать?

Внезапно в дверь постучали. Офицеры схватили оружие и заняли позиции по периметру комнаты.

— Я открою, — прошептал один из них.

Он медленно и неслышно подошёл к двери. Открыл засов. Осторожно, кончиками пальцев толкнул дверь. Через секунду — распахнул настежь.

— Анатолий Николаевич! Вы?!

На пороге стоял Савельев. Он держался одной рукой за дверной косяк и улыбался.

— Что случилось? Почему они вас отпустили? — наперебой восклицали вокруг.

— Я п-провёл с ними в-воспитательную работу, и ребята п-поняли, что они н-неправы, — ответил тогда Савельев, хитро улыбаясь.

Что было тогда между ними, Анатолий Николаевич так и не рассказал. Он вообще не любил объяснять, как он делает те или иные вещи. Он предпочитал это показывать.

Мы все учились у него. Все.

Я тоже.

Девяностые. Москва, Кунцево

Мы «вели» продавца гранатомётов. Он был мелкой сошкой, нам же нужен был покупатель.

Идиотский газетно-журнальный образ «спецназовца», который умеет разбивать о голову кирпичи, жрать лягушек и за три секунды убивать триста врагов, не имеет никакого отношения к реальности. То есть мы, конечно, умеем использовать насилие. Нас учат стрельбе, взрывному делу и тому подобному. Нас очень хорошо этому учат. Но нас учат и другим вещам.

Я уже говорил, «Альфа» создавалась на основе «семёрки». Седьмое управление КГБ занималось оперативно-поисковой работой — наружное наблюдение, охрана и так далее. В народе — «наружка» или «топтуны». Первый состав «Альфы» был в основном из этой структуры.

В первую очередь нас учили именно этому — следить. Выслеживать, подстерегать. Незаметно следовать за объектом, замечать контакты. Перед захватом преступников мы могли неделями выяснять все их связи и явки. И уже потом — брали. Всех.

Продавец гранатомёта забил место встречи на перроне станции пригородных поездов. Место оказалось пустынным, а точнее — пустым. На огромной платформе было только двое мужчин — я и он. Фоном служила старушка, присевшая на лавочку, да мама с коляской.

Продавец был внимательным, хитрым. Он смотрел на меня с растущим подозрением. Да, я изображал городского пьянчужку, потягивая пиво из бутылки, но что-то пошло не так. То ли время было раннее для пьяниц, то ли стрелки на брюках не вписывались в образ. Продавец почуял подставу, засуетился, и явно собрался сваливать.

У меня оставалось несколько секунд. И вот тогда — сам от себя такого не ожидал — я подошёл к краю платформы, расстегнул брюки и отлил прямо на рельсы.

Бабулька возмущённо заквохтала. Я слегка повернул к ней голову и громко рыгнул.

И владелец гранатомёта повёлся. Этот хмырь не мог себе представить, что сотрудник органов может повести себя вот так. Надо было видеть его глаза, когда минут через десять он поймал своей челюстью мой локоть. Потом во время допроса он всё никак не мог перестать удивляться.

Вот это я сделал по-савельевски. Тот умел удивлять. И побеждать.

Но до Анатолия Николаевича мне всё-таки было далеко. Он вживался в любой образ. И никогда не прокалывался. С другими — бывало. До сих пор помню, как на «стрелке» с чеченскими бандитами у моего напарника вырвалось слово «отставить». Тогда я подумал, что нам конец — и уж точно провал операции. Бандиты чудом пропустили это мимо ушей. Но это было чистое везение. А вот Савельев не прокалывался в принципе.

Я много думал о том, в чём был его секрет. Пожалуй, в том, что Анатолий Николаевич не просто чувствовал людей. Он им сочувствовал. Всем. В том числе таким, которые, казалось бы, никакого сочувствия вызвать не могут в принципе.

Вы спросите: «И террористам он тоже сочувствовал?» И я отвечу: да. Я это знаю точно.

1988, зима. Северная Осетия, Орджоникидзе

Четыре бандита, вооружённые двуствольным обрезом охотничьего ружья, кинжалом и ножом, заманили школьную экскурсию в угнанный ими автобус и объявили их заложниками. Тридцать один ребёнок и учительница оказались в смертельной опасности.

Под сиденьями детей террористы поставили канистры с бензином. Потребовали предоставить самолёт, два миллиона долларов, оружие и наркотики. На размышление властям дали сорок минут, в противном случае обещали расстрелять или сжечь всех заложников. Главарь террористов, Павел Якшиянц, пригрозил, что будет выбрасывать по одному трупу ребёнка, если заподозрит неладное.

После передачи требований бандиты погнали автобус, плотно зашторенный занавесками, в аэропорт Минеральных Вод. Туда привезли и родителей маленьких заложников. Время шло, у родителей начинали сдавать нервы. Женщины рыдали и выкрикивали имена своих детей. Отцы вытирали слёзы.

Савельев стоял возле обезумевших родителей. Отец двух дочерей, он очень хорошо понимал, что они чувствуют. И его трясло от ненависти к бандитам. Позже он сказал жене, что в тот момент хотел одного — разорвать подонков голыми руками.

Переговоры были мучительными и бесполезными. Рисковать жизнью детей никто не хотел. Преступникам предоставили всё, что они требовали, включая самолёт.

«Альфа» была готова к штурму. Но приказ не отдали. Самолёт решено было выпустить. Савельев грыз локти.

Пунктом назначения бандиты выбрали Израиль — страну, с которой у нас не было дипотношений. Они покинули СССР и приземлились возле Тель-Авива.

Советская сторона к тому времени связалась с Израилем. Израильтяне знали, что такое терроризм. Они согласились выдать бандитов, с единственным условием, что тех не расстреляют. Не потому, что их было кому-то жаль: законы Израиля смертную казнь не предусматривали. Советская сторона с этим согласилась.

Через три месяца состоялся суд.

Савельев присутствовал на последнем заседании, когда зачитывали приговор. Он внимательно разглядывал террористов. Ничего злодейского в них не было. Это были обычные мужики с обычными лицами, люди из толпы.

Началось оглашение приговоров. Первый — лидеру, Павлу Якшиянцу. Анатолий Николаевич знал, что именно он — вдохновитель группы, который до последнего не хотел отпускать перепуганных и измотанных детей. Что он наркоман и преступник, с тремя ходками в прошлом.

— Павел Якшиянц признан виновным и приговаривается к пятнадцати годам лишения свободы, — прочёл судья.

Яшкиянц, услышав приговор, вскрикнул и закрыл лицо руками.

Савельев в этот момент смотрел на него очень внимательно — так, как смотрел когда-то на театральных актёров в ключевых сценах. Но это был не театр. Всё происходило на самом деле.

Потом полковник признался жене, что в этот момент ему стало по-настоящему жаль Якшиянца. Как сказал он сам, «сильно, до боли в груди». Он видел неглупого, небесталанного человека, который так скверно распорядился собственной жизнью.

Тогда он ещё не знал, что через два года Якшиянц, отправленный в златоустскую тюрьму, попытается устроить массовый побег. Попытка окажется неудачной, зато к сроку прибавится ещё пятнадцать лет. В 2005 году ему всё-таки скостили срок, и он вышел на свободу — доживать, что осталось.

Сейчас я понимаю Савельева. Я участвовал в разных спецоперациях, и уже потом, размышляя о тех событиях, могу сказать: никто не рождается террористом. Люди прибегают к террору по самым разным причинам, поскольку запугивание и угрозы могут показаться простым решением всех проблем.

И никогда нельзя знать заранее, кто соблазнится таким решением. Не обязательно это бывший военный или профессиональный уголовник. Это может быть совершенно безобидный на первый взгляд человек.

Например, больной на голову пенсионер.

1997, зима. Москва, аэропорт Шереметьево

Самое обычное ЧП. Насколько ЧП может быть обычным.

Самолёт Ил-62М, следующий по маршруту Магадан-Москва, шёл на посадку, когда пилоты сообщили: на борту террорист. Он требует десять миллионов долларов, дозаправку и перелёт в Швейцарию. В противном случае обещает взорвать заложников.

В самолёте находились 142 пассажира и 13 членов экипажа, всего 155 человек.

Действия властей были штатными. По тревоге подняли Антитеррористический центр ФСБ, «Альфу», милицию, спасателей МЧС, пожарных и около десятка бригад «Скорой помощи». Министерство иностранных дел уведомило об инциденте посольство Швейцарии в Москве. Сотрудники посольства подтвердили готовность оказать любую помощь в выдаче виз и разрешении пролёта самолёта в Швейцарию.

Бойцы Группы «А» во главе с Александром Ивановичем Мирошниченко, первым заместителем начальника Группы, экстренно выехали в аэропорт.

Поначалу все думали, что террористов на борту от четырёх до шести человек. Именно такую информацию специальным кодом передал командир лайнера Владимир Бутаков, поскольку прямые разговоры контролировались находившимся в кабине «воздушным пиратом».

К тому времени в «Альфе» уже был накоплен огромный опыт разрешения таких ситуаций. Освобождение самолёта стало типовой задачей по плану «Набат», принятому в 1982 году. Разумеется, все конкретные решения, касающиеся деталей операции, принимаются непосредственно на месте, исходя из особенностей каждого теракта. Бывает, приходится применять нестандартные приёмы. Преступники имеют отвратительную привычку усложнять условия штурма. А времени на размышления обычно мало. Иногда — всего несколько минут.

Но здесь сюрпризов не ожидалось.

Как только Ил-62 приземлился в Шереметьево, его сопроводили на рулёжную площадку № 1 НИИ гражданской авиации — подальше от регулярных рейсов. Поначалу пассажиры сохраняли спокойствие. Каждый продолжал находиться на своём месте и был пристегнут ремнём безопасности.

Мирошниченко запросил разговор с террористом. Тот выдвинул условия: «Десять миллионов долларов и перелёт в Швейцарию. Иначе убью всех пассажиров».

Прошло полчаса. Люди в салоне нервничали. Наблюдатели докладывали: через иллюминаторы видно, что женщины вытирают глаза платками, зажимают рты руками. В оперативном штабе, расположившемся в помещении аэропорта, приняли решение: в самолёт отправится командир оперативно-боевого отдела Александр Алёшин с задачей выяснить, сколько террористов на борту, какова обстановка и что можно сделать.

Высокий, красивый, в куртке авиамеханика, Алёшин направился к машине-трапу.

В такой ситуации можно действовать только под прикрытием. У террориста не должно возникнуть сомнений, что перед ним — обычный инженер аэропорта.

Машина-трап должна была доставить Алёшина к самолёту. Под видом спеца, обслуживающего лайнер, он должен был вступить в контакт с террористом. Но как? Ведь «механик» будет находиться снаружи, а террорист и полторы сотни заложников заперты внутри. Легального повода проникнуть внутрь у него не было.

— Что происходит? — вдруг воскликнул руководитель оперативного штаба.

К Алёшину подбежал какой-то человек — крепкий, приземистый.

— Это же Савельев! Почему сам пошёл? — удивился Мирошниченко.

Полковник тем временем размашисто хлопнул Алёшина по плечу и махнул рукой: «Залезай в машину».

— Ну кто его просил! — воскликнул Мирошниченко. — Понеслась…

— Слышишь, друг, сейчас п-подъезжаем, и ты как можно дольше стыкуйся с самолётом, п-понял меня? Как можно дольше, — говорил тем временем Савельев водителю машины-трапа. — Саня, г-готов?

Алёшин кивнул и улыбнулся.

Машина начала стыковку. Они увидели заплаканные лица женщин и напряжённые мужчин-заложников.

Перепуганные люди смотрели на них из иллюминаторов.

Вдруг Савельев спрыгнул из машины, подбежал к самолёту и закричал:

— Товарищи пассажиры, трап п-подан. Покиньте с-самолёт, не з-задерживайте работу аэродрома!

Так делать было нельзя. Последствия могли быть непредсказуемыми.

Но это сработало. Террорист вдруг дал стюардессам команду открыть дверь и выпускать пассажиров.

Напуганные пассажиры выходили один за другим. «Дайте мне знак, когда появится террорист, кашляните», — незаметно шепнул Савельев мужчине, удержав его за локоть. Тот кивнул.

Пассажиры спускались по трапу, вышел последний, а знака так и не было. Оставались внутри и члены экипажа. «Внутри засел, гад», — шепнул Алёшин.

Пассажиров пригласили в подошедший автобус. После того, как автобус уехал, Савельев скомандовал: «Пошли. Действуем согласно плану».

Алёшин и Савельев ступили на борт. Пилотская кабина была пуста. Они вышли в коридор. Перед ними, через семь рядов, на пассажирских креслах сидели пилоты и стюардессы, в проходе за ними стоял старик с оплывшим лицом. В руках он держал пластиковый пакет. Из-под пальто в пакет тянулся провод.

— Почему с-сидите? — спокойно и удивлённо произнёс Савельев, обращаясь к членам экипажа, словно не замечая старика.

Пилоты молчали. Напуганные стюардессы повели глазами, указывая на стоящего за ними.

— Мужик, а ты что встал? Самолёт сейчас убирать будут, бригада уже приехала, выходи, — развязно проговорил Алёшин.

Старик вдруг послушно пошёл. Прошёл коридор самолёта. Свернул к выходу. Савельев и Алёшин подхватили его сзади.

— У меня горячая рука, горячая рука! — закричал старик.

— Что там у т-тебя с рукой? — переспросил Савельев и резким движением распахнул пальто. Увидел провод. Дёрнул.

Провод оборвался.

Ничего не произошло.

— Ну ты и дурак, м-мужик, ну и дурак, — заключил Савельев.

Анатолий Иванович был близок к истине. Террорист оказался психически больным.

Это был пенсионер с Колымы, 1938 года рождения, коренной магаданец. Звали его Геннадий Тодиков. На старости лет у него слегка поехала крыша. Он увлёкся идеей совершить революцию в мировой торговле и долго досаждал магаданским чиновникам своими проектами. Несколько раз его выставляли из приёмной губернатора. В конце концов он решил улететь на Кубу — почему-то через Швейцарию. Бомба, которой он угрожал, говоря, что «это хорошая доза пластита», была муляжом. Суд определил старика согласно его диагнозу — в психушку.

Но всё это выяснилось потом. А в тот вечер Наталья Михайловна Савельева спокойно смотрела телевизор, вышивая картину — три алых мака. Под торшером было светло, за окном уже темнело. Вот-вот с работы должен был вернуться муж, полковник Савельев, начальник отдела спецподразделения «Альфа». Прошёл час. Наталья Михайловна уже начала дремать в кресле, иголка выскользнула из её рук. И вдруг она вскинула голову:

— Экстренное сообщение. Заложники из самолёта, захваченного террористом в аэропорту Шереметьево, освобождены. Террорист задержан.

Наталья Михайловна негромко вскрикнула. В телевизоре был её муж в форме авиамеханика. Он вёл террориста, крепко схватив его за руки и завернув их назад.

Как раз в этот момент в дверь позвонил Анатолий Николаевич.

— Толя, ну ты-то зачем пошёл? — со слезами на глазах спрашивала его жена, следуя за мужем из прихожей на кухню. — Ты полковник, твоё дело — руководить!

— А, в новостях уже показали? Ч-чёрт бы их побрал. Да понимаешь, ну д-дольше бы объяснял, что д-да как. Сам пошёл и сделал. Д-дилетант там был. Я сразу понял. Надо было ошарашить его. Видишь, я уже дома. Д-давай ужинать.

Потом Савельев рассказывал, что уже на этапе переговоров заметил: Тодиков мямлит, не может чётко отвечать на вопросы. И решил взять его на хапок, напором.

Полковник рискнул и выиграл. В очередной раз.

Никому и в голову не пришло, что этот очередной раз может оказаться его последним выигрышем.

1997, декабрь. Москва, шведское посольство

Девятнадцатого декабря — через десять дней после операции в Шереметьево — у меня в кармане запищал мультитон[11].

Я прочёл сообщение: «Захват заложника. Посольство Швеции, Мосфильмовская 60». И тут же набрал базу.

— Приезжать не нужно. Там один террорист и один заложник. Хватит и тех, кто на дежурстве, — ответил дежурный.

Немного позже пришло сообщение: «Террорист на Мосфильмовской захватил Савельева».

Нет, причин для паники я не видел. Было понятно, что Савельев дал себя захватить сознательно. Теперь нужно было ждать, пока он вернётся с добычей.

Всё началось в 18:30. В центре Москвы из здания шведского посольства вышел торговый представитель Швеции Ян-Улоф Нюстрём. Когда он стал открывать свой автомобиль «Вольво», к нему подбежал неизвестный. Угрожая пистолетом, он приказал шведу сесть за руль. Сам сел на заднее сиденье. Резким движением перетянул горло заложника ремнём безопасности.

Террорист был мужчиной лет тридцати. Представился Андреем. В дальнейшем выяснилось, что это был некий Сергей Кобяков, уроженец Челябинской области, дважды судимый и находившийся в федеральном розыске.

Это была первая в российской истории спецоперация, провал которой грозил международным скандалом.

В девяностые Россия имела репутацию криминального государства. Убийство шведского дипломата в центре Москвы подтвердило бы: Россия — страна дикая и иметь с ней дело не стоит. Сверху поступила директива: действовать крайне осторожно. Нельзя допустить, чтобы иностранному гражданину был причинён вред.

Группа сотрудников «Альфы» вошла в здание посольства с чёрного хода. Машина со снайперами осталась у входа.

Шло оперативное обсуждение.

— Ситуация следующая, — докладывал начальник боевого отдела. — «Вольво» находится в тридцати метрах от главного входа. Заложник — на месте водителя. Террорист сидит чётко за ним. Шея заложника зафиксирована ремнём безопасности. Подходы к машине со всех сторон свободны.

— Брать штурмом опасно — слишком тесный контакт террориста и заложника, — подхватил руководитель штаба. — Снайперов распределить на крыши по периметру. Необходимо подготовить одежду сотрудника посольства для переговорщика. Размер пятьдесят. Дальнейшие действия — по моему приказу. Алёшин, на переговоры пойдёшь ты.

Александр Алёшин — тот самый — ушёл переодеваться в синюю куртку и брюки. Наши расположились у окна, из которого прекрасно просматривался автомобиль. Можно было даже разглядеть выражения лиц людей, сидящих в машине. Швед был явно напуган. Террорист крутил головой. Ни страха, ни смятения на его лице не было.

— Смотрите! — вдруг крикнул посольский.

К «Вольво» подбежал мужчина в штатском. Наклонился. Террорист опустил стекло. Мужчина начал жестикулировать, что-то объясняя.

— Савельев! — закричал начальник штаба. — Откуда он здесь?

— Прибыл за полчаса до вас. Показал корочки, — с недоумением ответил глава службы безопасности посольства.

Как потом выяснилось, Савельев оказался рядом с посольством случайно. Девятнадцатого декабря отмечали восьмидесятилетие органов госбезопасности. Вообще-то День чекиста — 20 декабря, но в том году оно пришлось на субботу. Поэтому торжества перенесли на пятницу. Савельев побывал на работе, потом заехал домой и отправился обратно на службу. Когда запищал его мультитон, он был недалеко от Мосфильмовской. Поэтому полковник сразу, не выходя на связь со штабом, побежал к посольству. И успел первым, ещё до приезда руководства ФСБ, которое отправилось на место происшествия прямо с праздничного концерта в зале «Россия». В костюмах и при галстуках.

Алёшин стоял молча, уже переодетый в синее. Его опять опередили.

Тем временем у машины завязался диалог. Его слышал Нюстрём — и это всё, что мы знаем о том, что происходило между Савельевым и террористом.

— П-послушайте, — говорил мужчина, заикаясь, — у этого иностранца жена у-умирает, он н-на сердце жаловался сегодня. З-зачем вам такой? Сердце м-может остановиться. Возьмите м-меня.

— А ты кто такой? — крикнул террорист.

— Я с-сотрудник МИДа. Руководство п-просило меня п-поменяться с ним. Я не хочу, м-мне страшно. Просто с-скажите, что не с-согласны, и я уйду, — промямлил Савельев и опустил глаза.

— Какая ещё жена в больнице? — террорист рванул ремень на шее шведа. В другой руке он держал гранату Ф-1. Рядом лежал пистолет Макарова.

— Да он вам сейчас сам подтвердит, — Савельев повернулся к Нюстрёму и стал говорить «по-шведски». Шведского он не знал, просто произносил бессмысленные слова, напоминающие по звучанию шведский язык.

Нюрстрём понял: это сотрудник спецслужб. И испуганно закивал, изображая понимание.

Спектакль получился убедительный. Террорист поверил.

— Ладно. Садись вместо шведа. Только без глупостей, — сказал он.

Он жестом приказал шведу отстегнуть ремень и резким движением вытолкнул его из машины. Савельев быстро занял место водителя и захлопнул дверь.

Террорист моментально перекинул через шею Савельева верёвку, сильно стянул и зафиксировал за подголовником.

Между ними завязался разговор. О чём? Мы этого уже не узнаем: прослушки в машине не было.

Через десять минут террорист подозвал сотрудника посольства и потребовал радиотелефон для переговоров. Он передал требования: три миллиона долларов США и самолёт для вылета в неизвестном направлении.

Время шло. Анатолий Николаевич и террорист сидели в машине уже почти час. Из штаба было видно: они оживлённо беседуют. Но о чём? По губам не прочитать: они сидели неудачно, вполоборота.

Вдруг террорист вышел на связь:

— Принесите бутылку коньяка.

Похоже, Савельев развёл террориста на выпивку. Что он задумал? Напоить и обезвредить? И как ему удалось убедить матёрого бандита принять выпивку со стороны? Впрочем, от Савельева ожидали чего угодно.

Началась суета. Оказалось, в посольстве коньяка нет. За бутылкой отправили молодого офицера. Прошла четверть часа, а он всё не возвращался. Террорист, похоже, начал нервничать. Он резко двигал плечами, постоянно смотрел в боковые зеркала.

— Ну куда он запропастился? — занервничал уже командир штаба.

В следующую минуту запыхавшийся гонец ворвался в штаб.

— Что так долго? Коньяк найти проблема? Бар напротив!

— В баре сказали, что бутылку не продадут, только на разлив. Пришлось бежать в магазин. А ближайший — в пятнадцати минутах, — оправдывался молодой офицер.

— Интеллигент, твою мать… Не мог бутылку в баре конфисковать, — в сердцах бросил кто-то из штабных.

Наконец коньяк принесли в машину. Террорист отхлебнул. И по связи запросил курева.

Все оживились. Начнёт прикуривать — потеряет бдительность на секунду-две. Вполне достаточно, чтобы его обезвредить. Наверняка это снова Савельев подвёл террориста к мысли закурить — дал нашим хороший шанс. В штабе приняли решение: постараться взять преступника живым.

Алёшин с пачкой сигарет в руках приблизился к машине. Террорист опустил стекло, Алёшин протянул пачку. Тот ловко, одной рукой, взял пачку, вынул сигарету и вставил в зубы. В другой руке он держал гранату. Террорист не сводил с Алёшина глаз и контролировал ситуацию. Алёшин жестом предложил ему зажигалку: надеялся, что тот машинально возьмёт её, положив на мгновение гранату, тогда скрутить его — дело техники.

Но террорист скомандовал:

— Сам дай прикурить!

Алёшин щёлкнул зажигалкой. Бандит, не выпуская из руки гранату, затянулся. Ничего не вышло. Но он успел переглянуться с Савельевым. Вернулся в штаб и доложил: Савельев подал ему знак «всё под контролем».

В штабе поняли: у Савельева есть план. Возможно, он рассчитывает сам справиться с террористом — либо тут, возле посольства, либо по дороге в аэропорт.

Тем временем диалог в машине продолжался. Было заметно, что нервозность террориста растёт. Ровно в полночь Кобяков запросил разговор с начальником штаба по радиотелефону.

— Немедленно выполняйте мои требования, иначе заложник умрёт, — прокричал террорист.

Начальник штаба ответил, что в такое позднее время деньги собрать тяжело, но они делают всё, что могут. Террорист согласился ждать.

Сегодня уже понятно: переговоры не задались с самого начала. Одна из причин — то, что они происходили в машине. Работа в замкнутом пространстве, когда переговорщик в роли заложника наедине с террористом — самая сложная. При захвате заложников в самолёте или автобусе террорист обычно испытывает эмоциональные взлёты и падения. Ему страшно, но и приятно красоваться перед толпой. Он чувствует себя могущественным — и иногда расслабляется, теряет бдительность. А в ситуации один на один красоваться не перед кем, и террорист не расслаблялся ни на секунду.

Через десять минут после разговора со штабом, в 00:10, Савельев вдруг завёл автомобиль. Машина медленно начала движение.

— Всем внимание! — вскочил глава штаба.

Автомобиль прокатился несколько метров и остановился у ворот посольства. Вдруг из машины выбрался связанный верёвкой Савельев и встал у передней левой двери.

— Что происходит? Что он задумал? Снайперы, прицел на террориста, — отдал приказ глава штаба.

Прошло три минуты. Савельев продолжал, не двигаясь, стоять у машины.

— Садись обратно! — вдруг закричал террорист.

Анатолий Николаевич послушно вернулся в автомобиль. Машина начала медленно двигаться к месту, где стояла раньше.

— Что за чертовщина там происходит? Что за выкрутасы? — крикнул начальник штаба.

Прошла минута. Неожиданно в машине началась возня.

— Он душит Савельева! Внимание снайперы, готовность номер один! — скомандовал начальник штаба.

Террорист набросил на шею Анатолия Николаевича верёвочную петлю. Савельев пытался сопротивляться, оттолкнул террориста. Вдруг дверь со стороны пассажира открылась, и террорист заорал:

— Приведите другого заложника! Замена! Замена!

Савельев сидел в машине и держался за грудь. Ещё мгновение, и он начал складываться пополам. На спектакль это было непохоже.

В штабе уже поняли: Савельев не притворяется. Он смог подать условный знак «плохо с сердцем». И тут же потерял сознание.

Террорист выскочил из машины, открыл дверь и вытолкнул заложника. К нему тут же ринулся врач скорой помощи. Внезапно террорист бросился помогать врачу. Вместе они тащили Савельева к машине скорой помощи.

В этот момент раздался выстрел. Террорист упал. К машине бросилась группа захвата, но преступник поднялся и стал стрелять по бойцам. Те открыли ответный огонь и одновременно второй раз выстрелил снайпер. Чья пуля поставила точку в судьбе Сергея Кобяка, теперь уже неважно. Операция была завершена.

Когда скорая доставила Савельева в больницу № 64, он был ещё жив. В 2:30 ночи врач констатировал смерть от остановки сердца.

Он ушёл из жизни 20 декабря — в свой профессиональный праздник. Ушёл, сделав главное — освободив заложника. Не задумываясь, он поменялся с ним местами. Отдав свою жизнь за его.

1997, декабрь. Подмосковье

Двадцатого декабря, в 5:30 утра в квартире Савельевых раздался звонок в дверь.

Наталья Михайловна не спала. Она вышивала картину — красные маки. Она начала её во время операции в Шереметьево, а теперь заканчивала. Думала о жизни и о том, когда вернётся муж. Смотрела на стену: там висела её любимая картина — коза на солнечном лугу. Она увидела это полотно на Арбате год назад, когда гуляла с мужем солнечным зимним утром. Тогда Наталья Михайловна только-только оправилась от тяжёлой болезни. Картина ей очень понравилась, но Анатолий прошёл мимо. Как выяснилось, у него просто не было с собой денег её купить. Но желание жены он запомнил — и с января по июнь каждое утро перед службой забегал на Старый Арбат, искал пропавшую художницу. Однажды та всё-таки появилась, и картина заняла своё место на стене в доме Савельевых.

Улыбнувшись воспоминанию, Наталья Михайловна пошла открывать.

На пороге стояло всё руководство «Альфы».

Она сразу всё поняла. И уже не слышала, что именно ей говорили.

Впоследствии я много общался с Натальей Михайловной. Она рассказывала, как, оставшись одна, вспоминала прежние ночные звонки в дверь — когда встречала на пороге счастливого мужа.

Весной 1986-го он вернулся из Афганистана. Это была последняя афганская командировка, за которую Толя получил орден Красной Звезды. Он был очень весёлым. Рассказывал, как только что с другими награждёнными сослуживцами обмыли ордена в бане. Обмыли, как полагается: погрузили их в стаканы с водкой и выпили до дна. А когда супруга попросила мужа показать награду, только ахнул: ордена-то они оставили в бане, в тех самых стаканах! Уехал, вернулся с орденом. И долго ещё смеялся: описывал удивление банщиков, выдававших ему боевые награды.

Были и другие ночные возвращения, уже с операций. Уставший, довольный, он обнимал жену, что-то рассказывал. И она радовалась. Но всегда знала: однажды она откроет дверь и там будут люди в форме. Которые скажут ей то, что сказали сейчас.

Она сорвалась всего однажды. Это произошло после Будённовска, где мы, сотрудники «Альфы», были брошены на штурм больницы, её главного корпуса, в котором басаевцы удерживали две тысячи заложников.

Жёнам тогда позвонили и сказали, что «Альфа», дескать, на учениях. Но по телевизору начали целыми днями «крутить» кадры из Будённовска. Вся страна, не отрываясь от экранов телевизора, жила только этим, ожидая развязки. И всем было понятно, кто там, на огневых рубежах.

Как только муж вернулся домой, Наталья Михайловна в отчаянии сказала:

— Или я, или работа. Выбирай!

Савельев тут же скомандовал:

— Пошли со мной.

Он привёз жену в госпиталь, где лежали молодые офицеры, покалеченные под огнём чеченских террористов в Будённовске. Рядом сидели их родители. Савельев подходил к каждому и просил прощения. За то, что не уберёг их сына. За то, что недоучил, раз пуля всё же достала.

— Это полностью моя вина, простите меня, — говорил Анатолий Николаевич.

Они вышли из больницы.

— Прости, — сказала тогда жена Савельева. Она никогда больше не ставила мужа перед выбором: долг или семья.

Теперь пришла пора ей исполнять свой долг. До конца.

Утром того же дня младшая дочь полковника, студентка МГУ, должна была идти на сессию. С матерью вдвоём они молча сидели на кухне. И тут дочь сказала:

— Мама, мне пора собираться на экзамен.

Наталья Михайловна тогда вспылила:

— Какой экзамен?! Ты имеешь полное право никуда сегодня не ходить! Я позвоню в университет, ты сдашь его потом.

Но дочка ответила:

— Нет. Папа не одобрил бы такую халяву.

Экзамен она сдала на отлично.

1997, декабрь. Москва

Хоронили Анатолия Николаевича 22 декабря.

К ДК на Лубянке, где проходило прощание, выстроилась огромная очередь, огибавшая главное здание ФСБ. Люди всё шли и шли. Шли, чтобы выразить уважение полковнику Савельеву и Группе «А» в целом. Шли, выражая молчаливый протест против разгула преступности и терроризма.

На Анатолии Николаевиче был парадный мундир. Его сшили за ночь. Оказалось, у полковника парадного мундира не было.

Среди венков и букетов лежал один с жёлто-голубыми лентами. На нём было написано: «Анатолий, я буду вечно благодарен Вам за жизнь». Его положил на могилу торговый представитель посольства Швеции Ян-Улоф Нюстрём, чью жизнь Савельев спас ценой своей.

За операцию у шведского посольства полковник Савельев был удостоен звания Героя России. Посмертно.

* * *

Анатолий Николаевич шёл на опаснейшие операции, не думая о своей безопасности. Даже тогда, когда к прочим факторам риска прибавилось его собственное сердце.

Потом я много раз вспоминал наш первый разговор. Савельев знал, что с давлением у меня не всё в порядке, и мог запросто исключить меня из подразделения. Даже должен был исключить. Но не стал. Не потому ли, что сам скрывал подобный грешок? Он никогда не жаловался на здоровье, но Наталья Михайловна рассказала, что после его смерти нашла в карманах его одежды нитроглицерин. И вспомнила, что Анатолий Николаевич с трудом прошёл последнюю диспансеризацию: врач не хотел подписывать документы — кардиограмма была очень тревожной. Но он настоял, продавил авторитетом.

Впоследствии в его сейфе нашли стихи, переписанные от руки. Все они — об усталости, о желании уйти из мирской, земной жизни.

Я их не помню, те его стихи. А вспоминаю всё того же Давыдова: полковник Савельев умер «средь мечей» — умер, уже победив, уже сделав дело, уже спасши чужую жизнь.

Я знаю: он хотел уйти из жизни именно так.

Денис Давыдов

Я ЛЮБЛЮ КРОВАВЫЙ БОЙ

Я люблю кровавый бой,

Я рождён для службы царской!

Сабля, водка, конь гусарской,

С вами век мне золотой!

За тебя на чёрта рад,

Наша матушка Россия!

Пусть французишки гнилые

К нам пожалуют назад!

Станем, братцы, вечно жить

Вкруг огней, под шалашами,

Днём — рубиться молодцами,

Вечерком — горелку пить!

О, как страшно смерть встречать

На постеле господином,

Ждать конца под балдахином

И всечасно умирать!

То ли дело средь мечей!

Там о славе лишь мечтаешь,

Смерти в когти попадаешь,

И не думая о ней!

Я люблю кровавый бой,

Я рождён для службы царской!

Сабля, водка, конь гусарской,

С вами век мне золотой!

Алексей Филатов

НАШ КОМАНДИР

Посвящается Анатолию Николаевичу Савельеву — командиру и боевому товарищу

Он был лучше и собранней многих из нас,

Он был твёрдым внутри и снаружи не вата,

И в бою нас от пули спасая не раз,

Улыбаясь, журил: «Аккуратней, ребята!»

Он был старше, чем мы, и во многом мудрей,

Но в атаках за ним мы едва успевали.

Говорил нам: «За мною, ребята, смелей»,

Когда в первом бою наши нервы сдавали.

Он словами впустую играть не любил,

Но когда говорил — было точно и верно.

И заслуг боевых не считал, не дробил,

И не гнался за званьем, за ростом карьерным.

Нас учил он своих не бросать, не сдавать,

Оставаясь для всех молчаливым примером,

Не задумавшись, жизнь за людей отдавать,

А иначе зачем тебе быть офицером?

Наша дружба в бою закалилась огнём,

И мы помним те годы для нас дорогие.

Соберёмся все вместе и скажем о нём:

Жизнь свою он отдал, чтобы жили другие.

Как и прежде, по небу бегут облака,

Как и прежде, заря новый день зажигает,

Твой приказ, командир, слышен издалека,

Мы на службе, как встарь, но тебя не хватает.

Сергеев

Фото из архива автора

1993, ночь с 3 на 4 октября, 3:15. Москва, Кремль, третий этаж первого корпуса, зал заседаний

За овальным столом никто не сидел.

Вдоль стен стояли стулья, на них расположились командиры силовых структур — около тридцати человек. Все молчали. Говорить было не о чём.

Раздался звук шагов. Барсуков и Коржаков[12] шли в ельцинскую приёмную. Барсуков чуть отстал, на ходу бросил Герасимову[13]:

— Дмитрий Михайлович, президенту доложите вы.

Никто не пошевелился. Ждали Ельцина.

Наконец он появился на пороге. Огромный, страшный, с серым лицом.

Президент Российской Федерации боялся.

Ему было чего бояться. Решалась его судьба. Снова, как в 1991-м. И снова — в Белом доме. Только тогда защитники Белого дома были за него, а теперь — против.

Он обвёл взглядом зал. В нём сидели люди, отказавшиеся выполнять приказ. Его личный приказ, его решение — взять Белый дом штурмом.

Главным тут было слово «штурм».

Обычно мы получаем такую команду при проведении операции по освобождению заложников. Главная цель которой — сохранение жизни гражданских. Наша цель — не убивать, а обезвредить злодеев. Желательно — руками, в рукопашном бою. Такая задача ставилась до сих пор перед «альфовцами». Частенько на штурм сотрудники шли с пустыми магазинами, чтобы в перестрелке случайно не поранить заложника и не повредить захваченный самолёт.

Но Ельцин вкладывал в это слово совершенно иной смысл. Армейский.

Штурм — это войсковая операция, проводимая согласно уставу и методичкам. В отличие от захвата, штурм не предполагает, что жизни находящихся в здании имеют хоть какую-то ценность. В помещения входят только после броска или закатывания гранаты. Тёмные углы проверяются автоматной очередью. Огонь ведётся только на поражение. Во время штурма допустимо и желательно использование артиллерии, расстреливающей верхние этажи. В ходе штурма погибает не менее семидесяти процентов находящихся в здании людей.

«Альфа» и «Вымпел» умели штурмовать здания. И готовы были выполнить подобный приказ в любое время и в любом месте. Но не здесь и не сейчас. По двум очень весомым причинам.

Первая состояла в том, что зданием был парламент Российской Федерации, а находились в нём депутаты Верховного Совета. Спецназовцев учили: необходимо защищать законную власть и бороться с террористами. Люди в Белом доме террористами не были. Они были законной властью. Не менее законной, чем Борис Николаевич Ельцин и его окружение. Ситуации, когда одна ветвь законной власти воюет с другой ветвью законной власти, присяга и устав не предусматривали.

И вторая причина — приказ был отдан устно. Что это значит, отлично помнил каждый «альфовец». Такой устный приказ отдал в своё время Горбачёв, отправив Группу на штурм литовского телецентра. Потом первый президент СССР публично отказался от тех, кто выполнил его приказ. Что мешало Ельцину сделать то же самое? Или того лучше — повесить кровь и гору трупов на «Альфу» и «Вымпел»? Ничего, кроме совести. Со своей совестью Борис Николаевич умел договариваться. А если не получалось, звал на помощь водку. Все это знали, и иллюзий никто не питал.

Ельцин сказал, что положение в стране критическое, а засевшие в Белом доме депутаты пытаются совершить переворот. Поэтому не остаётся другого пути, кроме силового. В заключение Ельцин пообещал, что никто не будет подвергнут репрессиям.

После этих слов он сделал паузу и спросил:

— Вы готовы выполнить приказ президента?

Никто не раскрыл рта.

Ельцин сдвинул брови и прорычал, как раненый хищник:

— Тогда я спрошу вас по-другому: вы отказываетесь выполнить приказ президента?

Тишина стала мёртвой.

Ельцин развернулся на каблуках и вышел из зала, бросив командиру «Альфы» Зайцеву:

— Приказ должен быть выполнен.

1993, 3 октября, утро. Москва, Измайлово[14]

Лена Сергеева ждала мужа.

Ждать мужа ей приходилось чаще, чем хотелось бы. Гораздо чаще.

Я задавался вопросом: каково приходится нашим жёнам и родным, когда нужно ждать. Ждать, не зная, чем закончится для любимого очередное задание. Мы идём плечом к плечу с боевыми друзьями, чувствуя кураж. Они же переносят все тревоги поодиночке. В полном неведении, что происходит, без малейшей возможности на что-либо повлиять. Им остаётся ждать. Ждать и молиться.

Существует объективная статистика среднего времени службы сотрудника в боевом подразделении: десять-пятнадцать лет — и надо менять работу, уходить в штаб или дежурку. И, как правило, дело не в физической форме. Не выдерживает психика. Так вот, практика показывает, что раньше сдают нервы у жён. Им всё время приходится ждать. Отлично зная, что однажды могут позвонить в дверь и сказать, что её муж погиб.

Но не в этот раз. Слава богу, не в этот раз! Сейчас она ждала мужа не из командировки, а всего лишь из Измайловского парка. По утрам он тренировался в лесу. У Гены был отпуск, но он держал себя в форме.

— Стоило бы прогуляться в парк всей семьёй, — подумала она. — Погода чудесная: солнце, палая листва шуршит под ногами. И это ничего не стоит. Чтобы пойти в город, нужны деньги. Всё очень дорого. Даже сынишку одеть не на что.

Лена вспомнила, как недавно они ездили в «Детский мир».

— Ты точно уверена, что нужно покупать Сашке эти джинсы? — спрашивал её в третий раз, уже у кассы, муж.

Джинсы — фирменные, с вышитым на них кедом — стоили тысячу. Зарплата Сергеева была десять тысяч, и всё уходило на еду и быт. В заначке, которую офицеру удалось скопить, была как раз тысяча: на магнитофон или телевизор.

— Гена, уверена. Ему ходить не в чем, а так будут джинсы. С разными рубашками он их целый год проносит, — вздохнула Лена.

Она не винила мужа. Гена был совсем не жадным, просто денег было в обрез. Копили на бытовую технику и платформу. Платформа была мечтой Сергеева. В смысле платформа для автомобиля. Купить машину — об этом и мечтать было нельзя. Он планировал собрать машину сам: найти платформу и поставить на неё кузов. Можно будет ездить на дачу.

— Ничего, перекантуемся, — думала Лена. — Им обоим по двадцать девять, вся жизнь впереди. Главное — они вместе.

Она улыбнулась, вспоминая, сколько времени они с Геной знают друг друга. Они познакомились ещё в школе, и ей этот парень понравился сразу. А ему нравились другие. Что ж, бывает. Школа кончилась, пути разошлись. Встретились через семь лет, на встрече выпускников. Гена предложил проводить до дома. А через пару месяцев предложил выйти за него замуж.

Тогда он служил в «Вымпеле». Лена этого не знала, и знать была не должна. Ей было известно только то, что он работает «где-то там». На работе в магазине, когда девочки спрашивали о муже, она гордо отвечала: «Муж служит в органах».

Вскоре родился сын. Гена пропадал на работе, Лена занималась ребёнком. В короткие вечерние часы, когда они были вместе, Лена замечала, что муж заскучал. Она спрашивала его:

— Что происходит? Тебе что, перестала нравиться твоя работа?

Он отвечал, что всё хорошо, но чего-то не хватает. Чего именно, он не говорил. Стоял у окна и молча смотрел вдаль.

Однажды он пришёл в хорошем настроении и сказал:

— Лена, я хочу перевестись в другой отдел. Сегодня сдал психологические тесты. Шестьдесят вопросов.

Лена удивилась, что так много, забеспокоилась.

Геннадий ответил, что вопросы были несложные, и он уверен, что всё получится.

Через пару дней муж сообщил, что принят — без подробностей. И с того самого дня на любой вопрос о работе отвечал:

— Тебе это знать не нужно.

Только однажды, в первые дни на новом месте, он пришёл домой довольный и разложил на столе удостоверения и паспорта. Все с его фотографией, но с разными именами. Ничего не объяснял, просто похвастался. Лена решила, что теперь, наверное, муж служит в каком-то элитном отделе милиции. И только потом, гораздо позже, она узнала, что он работает в боевом подразделении КГБ.

Она не слишком волновалась. Какие опасности могут быть в мирное время? Взрослые мальчики тоже любят играть в войнушку — что в этом плохого? Гена приносил фотки с тренировок: он и сослуживцы в лесу, с голыми торсами и автоматами. Иногда ребята с работы заезжали к ним на обед. Лена в шутку называла их «отряд Марио»: они были похожи на персонажа компьютерной игры, шустрого и в синем комбинезоне. «Копейка», на которой они перемещались, с свистом подлетала к подъезду и из неё как горох высыпали люди — иногда человек шесть. Лена всё никак не могла понять, как это они в неё умещаются…

Наконец раздался звонок. Лена порхнула к двери, открыла мужу, и они пошли собирать ребёнка на прогулку.

1974–1993. СССР — Россия

Самое страшное из всего, что приходилось выносить «альфовцу» в советское время — это лгать родным и близким.

Лгать постоянно, лгать откровенно. Лгать, видя слёзы на глазах любимых женщин и слыша их крик:

— Почему ты мне врёшь?!

Вплоть до начала девяностых раскрывать место работы и боевых командировок категорически запрещалось. Всем, включая домашних — родителей и жён. Они не имели права ничего знать. Таких правил не было ни в одном спецподразделении мира. Но параноидальная советская секретность этого требовала. Тогда секретили всё, что только можно засекретить — даже карты местности выпускались фальшивые. И это при том, что стратегический противник настоящими картами СССР обладал. Информацию прятали от своих же. В секретности видели средство от нелояльности. Распространилась поговорка: «Меньше знаешь — лучше спишь».

Поговорка была неправильной. По крайней мере, по отношению к сотрудникам подразделения и их семьям. Чем меньше знали близкие, тем хуже они спали.

Когда Группа только создавалась, ещё можно было как-то скрывать правду. Говорить, что задержался на работе, отмечал день рождения с коллегами и так далее. Потом начались стажировки. Жёнам говорили, что отправляются на партийный семинар в Ярославскую область. Писать домой было нельзя. Звонить — в принципе, можно, на самом деле нет.

«Партийные семинары» проходили в Керках, маленьком пыльном среднеазиатском городке советской Туркмении. Там дислоцировался 47-й Краснознамённый Керкинский погранотряд Среднеазиатского пограничного округа. Там нас тренировали перед командировками в Афган. Телефон был только в штабе, подходить к нему погранцы не давали: а вдруг будет звонить высокое начальство? Бойцы в конфликты не вступали. Конфликтовать и что-то требовать не было ни времени, ни сил. Возвращались с боевых учений на базу никакие: мылись, отдыхали, приходили в себя — и снова на занятия.

А жёны ждали. Телефон становился центром их маленькой вселенной. Аппараты были тогда только стационарные, поэтому приходилось управляться с проводом и ставить телефон в самое удобное место, чтобы можно было быстро добежать до него, когда он зазвонит. А пока он не зазвонил, чтобы можно было гневно сверлить этот чёртов аппарат взглядом. Дни складывались в месяцы, а мужья всё не звонили и не звонили.

Возвращались из Афгана загорелые дочерна. Привозили болезни, которые жёны воспринимали как венерические. Жаркий южный климат очень благоприятен для разгула антисанитарии и «пиршества» всяких паразитов. Не случайно в некоторых странах Средней Азии в ту пору детская смертность (до года) иногда достигала половины от числа новорождённых.

— Это что за хреновина? — оперативный дежурный отскочил от бойца, только что вернувшегося на базу из Афгана. С его лба свисал огромных размеров чирей.

— Да пошёл ты! Мне откуда знать, что это? Чёрт, как я с таким жене покажусь? — убивался парень.

Бойца повезли к врачу. К другому. К третьему. Все они, как один, разводили руками. Тогда бедолагу доставили в профильный НИИ, специализирующийся на тропических болезнях.

— Пендинка, — с ходу объявил пожилой доктор.

— Как, простите? — смущённо переспросил боец.

— Пендинка. Болезнь, переносимая насекомыми[15]. Откуда вы прибыли?

— Алтай, — соврал сопровождающий.

Доктор смерил его внимательным взглядом.

— Это вряд ли. Такое только в Средней Азии встречается. Ничего, вылечим, — сказал врач и заговорщицки подмигнул.

Для жены бойца попросили справку с названием болезни. Иначе в семье был бы грандиозный скандал.

Но скандалы не прекращались. Жёны понимали, что их обманывают, но не понимали, почему. И за что.

— Признайся честно, где ты был! — звучало в десятках кухонь типовых многоэтажек.

За стенкой спали дети. Через дырявые стены и перекрытия всё слышали соседи. Жёны это знали и понимали. Но всё равно срывались на крик, когда мужья талдычили про партийные семинары в Ярославской области, про командировки в смежный НИИ в Горький, про конференции по обмену опытом на головном предприятии отрасли в Свердловской области и тому подобную чушь.

И чем ближе СССР подходил к гибельной черте, тем больше приходилось врать. Высшая степень боеготовности в подразделении объявлялась всё чаще. Бойцы возвращались с работы под утро. Ну как объяснить жене, почему ты, якобы «научный сотрудник», вернулся в четыре утра? Обычный ответ был — «срочно готовили документацию». Но что должна подумать жена, когда таких ночей в неделю выдавалось две-три?

Разводы в семьях наших сотрудников следовали один за другим. Их волна пошла на спад только в девяностые, когда всё изменилось.

Секретность лопнула, как мыльный пузырь. Журналисты публиковали факты, скрываемые десятилетиями, щедро привирая от себя. Сверхсекретные документы из архивов ЦК КПСС зачитывались с телеэкрана. А новый шеф госбезопасности, Бакатин, начал свою деятельность на новом посту с передачи американцам схемы прослушки нового здания американского посольства — в знак доброй воли. Тогда всем очень хотелось быть людьми доброй воли.

Однако нам, «альфовцам», стало проще. Мы избавились от постоянного унижения и стыда перед родными и близкими. Более того, появилось правило: жёны должны знать, на что идут. Ещё до назначения в Группу к супруге кандидата приходил человек из подразделения и проводил беседу. Говорил, что её муж хочет начать службу, сопряжённую с высоким риском для жизни. Жена должна была дать или не дать своё согласие. Бойца брали, только если жена соглашалась.

К моей жене приходили тоже, и она сказала «да». А потом начались бессонные ночи. Я недавно спросил её, и она призналась: когда был Будённовск, она не могла сомкнуть глаз. Ну а когда начались командировки в Чечню, бессонными стали чуть ли не все ночи. И это продолжалось месяцами.

Раньше она никогда мне не говорила об этом. Берегла.

Иногда я думаю: да, мы были готовы умереть на каждом задании, без такой готовности в Группе было нельзя. А вот были ли готовы наши жёны?

Впрочем, теперь они хотя бы знают, на что идут.

Но тогда появился новый повод для семейных ссор — нищета. Страшная, безысходная нищета девяностых.

За чудовищно тяжёлую и рискованную работу платили гроши. Никакого довольствия не было. Буквально — никакого. Мы ездили в боевые командировки за свой счёт. Деньги на обмундирование и прочие необходимые вещи мы брали из семейного бюджета. Помогали ветераны подразделения, которые знали, каково нам. Без этих денег — хоть в кальсонах воюй.

Моя жена всё понимала и слова лишнего мне не говорила. А были те, кто уходил. И как их винить? Хотели ведь не красивой жизни — хотя бы детей одеть по-человечески. А тут — траться на бронежилеты и комбинезоны.

1993, 3 октября, день. Москва, Измайлово

Лена с мужем сидели на лавочке и наблюдали за пятилетним сыном, который бросал в озеро камушки.

Геннадия что-то беспокоило. Он не мог понять, что, и это раздражало его ещё больше. Видимых причин для беспокойства не было: светило солнце, приятно холодил ветерок, вокруг тишина. Разве что этот, словно выросший из-под земли, худой старик, окинувший его цепким взглядом и растворившийся в залитой солнцем аллее. Странный старик. А впрочем, не пойти ли и нам?

Они шли по сияющей, усыпанной яркими осенними листьями аллее. Сашка бежал впереди. Лена ещё раз заметила, что джинсы сели ему хорошо, и правильно они их купили.

Сын подбежал к папе и спросил, пойдут ли они завтра в зоопарк.

— Пойдём, — пообещал Гена. — Будем кормить жирафа морковкой.

И, посадив сына на плечи, зашагал домой.

Дома был телевизор. По нему показывали, что творится у Белого дома и вокруг.

Геннадий переменился в лице и сказал:

— Я на работу. Дела плохие.

В это самое время к Белому дому стягивались войска: Таманская и Кантемировская дивизии, Тульская дивизия ВДВ, 119-й парашютно-десантный полк, дивизия внутренних войск им. Дзержинского. В Москву в спешном порядке были вызваны ОМОНы чуть ли не со всех регионов страны. И, конечно, «Альфа» и «Вымпел».

Здание окружила возбуждённая толпа. Были среди них и группы активистов со своими призывами и лозунгами, но в основном это была толпа зевак.

С одной стороны, толпой двигало любопытство, поэтому зрители были и на набережной, и на крышах домов. С другой стороны, её сдерживал страх. Шутка ли — Белый дом был под прицелом танков, готовых по команде бить по нему прямой наводкой.

— Будем вызывать по экстренной тревоге всех наших? — спросил один из руководителей Группы «А».

— Да нет, ни к чему. Штурмовать не будем. Помогать контролировать сможем и нынешним составом, — ответил другой.

В 13:10 на базе «Альфы» раздался звонок. Звонил находящийся в отпуске младший лейтенант Сергеев.

— Это Сергеев, отпускной. Скажите, есть необходимость подъехать к Белому дому?

— Нет, приказа вызывать бойцов дополнительно не поступало, — ответил дежурный.

В 13:50 звонок повторился:

— Это снова Сергеев, я готов приехать. Что происходит у Белого дома? Что делают ребята?

— Наши на месте. Ждут указаний. Пока приказов не поступало.

Тем временем по телевизору показывали Александра Руцкого, который кричал в камеру:

— Все на Моссовет! Все в Останкино! В Кремль!

В 14:3 °Cергеев снова был на проводе:

— Я выезжаю в отдел. Где наши?

Лена смотрела, как собирается муж. Как берёт с собой тёплые вещи. И говорила себе, что ничего страшного не случится. В конце концов, там, у Белого дома — обычные люди, вооружённые, в основном, палками, знамёнами и транспарантами. Ничего страшного. А милиции и армейских там уже целая толпа. Нет, ничего с Геной случиться не может. Просто не может.

И, конечно, она не могла не отпустить его. Он ушёл бы в любом случае. Как, наверное, любой «альфовец» на его месте. Разве что другой мог соврать супруге, что идёт «на встречу» или «по делам».

Геннадий собрался. Сказал Лене: «Давай попрощаемся». Поцеловал жену, надел старую кожанку, тёплый свитер, кроссовки. Уходя, неожиданно прибавил: «Если меня убьют, все мои вещи отдашь сыну».

Лена не разрыдалась. Она просто не успела. Только смотрела на него расширившимися глазами.

А он повернулся и ушёл. Не оглядываясь. У «альфовцев» есть примета — никогда не оглядываться, уходя из дома. Обнял, поцеловал, попрощался — и всё, уже не оглядывайся. Иначе точно не вернёшься.

Но Лена всё-таки побежала к окну, чтобы увидеть, как муж выходит из подъезда. Но и там, внизу, он не поднял головы.

Тогда она передвинула кресло и поставила его напротив телевизора. С трибуны продолжал кричать вице-президент России Руцкой, потом генерал Макашов. Они призывали людей приходить к Белому дому и Останкино. Мелькали бесконечные кадры толпы, милиционеров.

Лена подумала, что Гена, наверное, уже там, среди этих людей. И снова кольнула мысль: почему он вдруг заговорил о смерти?

На улице стемнело, Сашка уже спал. Стояла тишина. Лена сидела в кресле и ждала звонка от мужа.

Но телефон молчал.

1991, осень. Москва

Мы с Сергеевым пришли в «Альфу» практически одновременно.

Гена был родом из «пятнашки» — пятнадцатого Главного Управления КГБ СССР, отвечавшего за спецобъекты и подземную Москву. Но он, как и я, не смог торчать под землёй.

Следующей ступенью для него был «Вымпел». Там Геннадия Сергеева знали как отличного бойца. В идеальной спортивной форме, блестящий стрелок, каратист. На все задания рвался первым. Но и там ему было тесно. Через год службы Сергеев пришёл к своему командиру и заявил:

— Я хочу перевестись в «Альфу». Что для этого нужно сделать?

Ветераны «Вымпела» рассказывали: он всегда бредил опасностями, настоящими операциями по освобождению заложников. Ему хотелось настоящего дела.

Помню, мы тренировались вместе, и я у него спросил:

— Ген, а почему ты так рвался в «Альфу»? «Вымпел» же — элитное подразделение?

— Лёша, в «Вымпеле» сплошная рутина, — ответил Сергеев. — Там нет боевой работы. А «альфовцы» участвуют в реальных боевых операциях, не вылезают из командировок. Вот это мужская работа. Поэтому и рвался, — добавил он.

Я сразу понял Гену. По сути, то же самое я сказал полковнику Савельеву в его кабинете в своё первое ночное дежурство.

Очень хорошо помню наш первый — и для меня, и для Гены — боевой вылет. Мы были на базе, когда прозвучала команда: «Летим на Северный Кавказ. На борт самолёта разрешили взять ровно шестнадцать человек, не больше». Пересчитали себя — нас семнадцать. Что делать? Решили тянуть жребий, кто лишний. Гена обрадовался, как ребёнок: вытянул бумажку без крестика. У меня — такая же. Крест достался бойцу, что без месяца в «Альфе». На глазах этого парня мы увидели слёзы.

Стали грузиться. Гена, деловой и собранный, упаковался быстрее всех. Все тридцать килограмм снаряжения были на нём уже через три минуты. Смотрим: и парнишка, который по жребию не должен лететь, стоит при полном параде. Мы с ребятами переглянулись и заулыбались: упёртый парень.

Наконец наш самолёт поднялся в небо.

— Слышишь, можешь уже вылезать, долго ещё бубликом сидеть будешь? — сказал Гена, постучав по люку.

Семнадцатый парнишка вылез, поправил каску, сверкнул глазами. Спрятали мы его в каком-то техническом отсеке, полетели все семнадцать.

«Альфовцы» своих не бросают. И тогда, в девяносто третьем, Сергеев не мог бросить своих. Просто не мог.

1993, 3–4 октября, ночь. Москва, Измайлово

Телефон зазвонил около одиннадцати.

До этого времени Лена не находила себе места. Пыталась заниматься какими-то делами, но всё валилось из рук. Включённый телевизор надрывался: оттуда по-прежнему орал Макашов, Руцкой, ещё какие-то люди. Что они кричали, было уже неважно.

Когда задребезжал звонок, Лена кинулась к трубке.

Это был муж. Он поинтересовался, как дела, и сказал:

— Вечером на улицу не выходите, к окнам не подходите.

На вопрос, где он находится, ответил:

— Не могу сказать. Когда вернусь, не знаю. Берегите себя.

Больше звонков не было.

На рассвете Лена сидела на кровати и смотрела на телефон. За ночь она успела его изучить — оттенок цвета корпуса, форму, каждую царапину. Телефон молчал.

По телевизору шла дурацкая утренняя программа. О Белом доме — ничего.

1993, 4 октября, раннее утро. Москва, Белый дом

Генерал Зайцев искал политическое решение.

Вообще-то командир антитеррористического подразделения политических решений искать не должен. Его дело — исполнять политические решения. Но сейчас решение нужно было принять ему.

Ситуация, в которой оказалось подразделение, называется «вилкой». Есть два варианта, ни один из которых неприемлем. Как говорил Сталин в таких случаях, «оба хуже».

Ельцин через Барсукова передал: или «Альфа» выполнит приказ, или подразделение будет расформировано. Но все понимали, что будет потом. В лучшем случае на них будет кровь сограждан. В худшем — это может стать началом гражданской войны.

Нужно было что-то придумать. То есть выполнить приказ, но так, чтобы его не выполнять.

В такой формулировке задача не имела решения. Но Зайцев знал: то, что не решается в целом, иногда решается по частям.

Из чего, собственно, состоит задание? Первое — нужно выдвинуться к Белому дому. Второе — установить взаимодействие с уже собранными там силами. И только после этого можно ставить вопрос о штурме.

Ельцина взбесило то, что подразделение отказалось даже выдвигаться. Но почему, собственно? Выдвигаться можно с разными целями. Например, для контроля ситуации. Контроль можно понимать в широких пределах, ситуация экстраординарная. А это оставляет поле для манёвра.

На Конюшковской улице, вблизи Дома Советов, стояла Группа «А», построенная в каре. Перед сотрудниками ходил генерал Барсуков и напористо говорил:

— Нужно помочь президенту. Нужно войти в Белый дом. Иначе я буду вынужден подписать приказ о расформировании и разоружении подразделения.

Одного только слова Барсуков не произносил — «штурм». Об этом речи не было. И все это заметили.

В конце концов он сказал, что сейчас подойдут три БМП. Нужны добровольцы, чтобы отправиться на рекогносцировку к Белому дому. «На рекогносцировку», — подчеркнул он.

Ситуация, между тем, ухудшалась с каждой минутой. У Белого дома началась стрельба. Было даже непонятно, кто стреляет. Ясно было одно: эти выстрелы не из осаждённого здания. Но кто открыл огонь? Милиция? И что это? Провокация? Попытка настроить толпу против защитников парламента?

До «альфовцев» дошло известие: снайперским выстрелом убита девочка в соседнем доме. Ребёнок подошёл к окну и через секунду упал, на кофточке — пулевое отверстие. Кто творит эти бесчинства? Кто тренируется в снайперских навыках на мирном населении?

Толпа тем временем росла, гневно гудела. Это собирались сторонники Ельцина, выведенные на площадь призывами по телевизору. Когда стрельба затихала, они активизировались и что-то кричали, провоцируя защитников Белого дома. Когда же стрельба возобновлялась, разбегались и прятались.

— Нужно три добровольца — объехать территорию и понять, что происходит, кто стреляет, — сказал Зайцев, собрав вокруг себя бойцов.

— Я, — тут же вызвался Сергеев.

— Я, — повторили за ним Торшин и Финогенов.

Втроём они погрузились в БМП и выехали.

Когда БМП двигалась позади Белого дома, из его подъезда выбежала женщина в милицейской форме с маленькой девочкой на руках.

— Возьмём их! — крикнул Торшин.

Машина остановилась, женщина подбежала, быстро передала ребёнка в БМП, затем залезла сама.

— Что вы видели? Что знаете? — кричал женщине Торшин, но та смотрела на него стеклянными глазами и молчала.

— Смотрите, там раненые! — крикнул Гена. — Надо подобрать!

Сергеев и Торшин вылезли из БМПшки. Молоденький солдат в бушлате корчился от боли. Пока добрались до него, наткнулись на двоих убитых.

— Да что здесь в самом деле происходит? — тихо произнёс Гена.

Раненого подхватили — Сергеев за ноги, Торшин под мышки — и понесли. Вдруг вокруг зацокали пули. Снайперы!

— Гена, пригибаемся и делаем бросок, — крикнул Торшин.

Сергеев тихо ойкнул, выпустил ноги солдата, сел и завалился на спину.

— Меня зацепило, — прошептал он. — Сделай мне промедол[16]!

Торшин подозвал солдат из стоявшей неподалёку БМП. Они потащили раненого, а Юрий Николаевич присел возле Сергеева, прикрывая его от огня снайпера. Его собственную спину защищал бронежилет, голову — каска. Торшин считал, что пока они в безопасности.

Генке пуля, похоже, угодила в бок, аккурат в стык между частями бронежилета. На мостовой уже растекалась лужа крови. Торшин быстро сделал укол. Сергеев не реагировал. Второй укол — уже своим шприц-тюбиком. Генка не приходил в себя. И тут Юрий Николаевич увидел, как белеют его губы. Кровь уходила.

Торшин присел, взвалил друга на плечи. И не смог поднять. Сергеев весил девяносто кило. Плюс тяжёлое обмундирование. И вдобавок такое же — на самом Торшине. Оно сейчас защищает их от новых выстрелов, но мешает двигаться.

Кровь всё текла. Она уже насквозь пропитала брюки. Юрий Николаевич положил обмякшее тело на землю, потащил волоком.

— Сейчас, Гена, сейчас! Уже близко! — кричал Торшин, не замечая, что тот, похоже, уже давно его не слышит.

Подбежали солдаты, помогли затащить раненого в БМП. «Броня» понеслась к скорой.

— Должны, должны успеть, — повторял Торшин, держа его за руку. Рука висела плетью.

Скорая стояла у магазина «Олимп», метрах в трёхстах от того места, где Гену снял снайпер. Его быстро переложили на носилки, расстегнули бронежилет. На часах было 15:30.

Торшин спросил, в какой госпиталь повезут Сергеева.

Врач ответил:

— В морг.

1993, 4 октября, день. Москва, Белый дом

Вооружённые конфликты начинаются по разным поводам. Но после первых выстрелов они становятся похожи друг на друга, как братья-близнецы. Потому что появляется причина, которая заставляет убивать и умирать. Это месть за погибших товарищей.

Правда, для этого нужны погибшие товарищи.

Но если их нет — можно и организовать.

Кем были те снайперы? Неизвестно. С уверенностью можно утверждать лишь одно: они были профессионалами. Хорошо подготовленными и знающими этот подлый приём: ранить какого-нибудь бойца, а потом расстреливать тех, кто придёт ему на помощь. Этакая ловля на живца. Здесь живцом оказался тот молоденький солдат, которого «альфовцы» пытались спасти — и спасли. А Генка попался.

Гибель Сергеева привела его товарищей в ярость. Теперь они уже готовы были брать Белый дом штурмом. Но Торшин убедил ребят — стреляли точно не со стороны парламента. Кто бы это ни был, это были не защитники Верховного Совета.

И бойцы послушали. Они сумели сохранить самообладание и не ворваться в Белый дом, поливая огнём направо и налево.

А потом Владимир Келехсаев и Сергей Кузьмин, смастерив из куска колючей проволоки и бинтов из индивидуального пакета белый флаг, под продолжающимся обстрелом со стороны мэрии (бывший СЭВ[17]), подошли к центральному подъезду и, положив оружие на ступеньки, зашли в осаждённое здание. На лестнице парень держал в руке пистолет Макарова с взведённым курком. Проходя мимо, Келехсаев поставил пистолет на предохранитель и сказал: «Сынок, аккуратнее, не застрелись». Он тихо поблагодарил. В здании были отключены вода и свет, депутаты сидели в зале при свечах. Фактически последнюю сессию Верховного Совета провёл «подполковник Владимир» — так он представился депутатам — и сумел убедить их покинуть парламент. Под гарантии «Альфы».

Что было дальше — известно.

Если кто и пролил кровь защитников Белого дома — это были не офицеры «Альфы».

1993, 4 октября. Измайлово

Около трёх часов дня по телевизору сообщили, что спецподразделение пошло на штурм здания Верховного Совета. Один ранен, один убит.

Первой мыслью Лены было:

— Не дай Бог — Генка.

Потом заработал рассудок. В новостях сказали, что погибший служил в какой-то Группе «А». Ну, это точно не Гена. Он сейчас придёт и всё расскажет.

Но время шло, а он всё не приходил. Лена убеждала себя, что он задерживается на задании, что вот-вот должен вернуться. Маленький сын тянул маму к бабушке Рае, а она не могла идти. Отговорилась тем, что папа сейчас придёт с работы и ему надо отдохнуть.

Стемнело, Гены всё не было. Лена уложила Сашу спать.

А сама присела у телевизора. И вдруг подумала, что совсем ничего не знает о службе мужа. Непонятно даже, куда звонить, чтобы узнать, где он. Он словно растворился в воздухе.

Пытаясь успокоиться, Лена достала семейный альбом. Нашла фото их свадьбы. Она — в смешной белой шляпе, тогда такие были в моде. Гена — в костюме, его мерили в «Мосторге». Все брюки тогда оказались коротки, еле нашли подходящие. Дальше шли фото с дачи — молодожёны провели там медовый месяц. А вот Гена забирает её с Сашей из роддома…

Она перелистывала альбом и твердила себе: всё должно быть хорошо. Но неясная тревога не покидала её. Стало вдруг нестерпимо страшно никогда больше не увидеть Генкины глаза, не почувствовать его руки. Подумала: он же ещё совсем мальчишка, двадцать девять лет! Ну какой переворот, какие войны? И вдруг на память пришёл сон, который приснился Гене пару ночей назад. «Представляешь, — рассказывал он, — приснилось, что я мою полы в нашей квартире, внаклонку, а на диване сидят мои сослуживцы. Ноги подогнули, чтобы я смог под ними помыть». Я тогда засмеялась и спросила: «А они в ваших нелепых комбинезонах сидели?» Гена задумался и ответил очень серьёзно: «Ты знаешь, нет, они почему-то сидели в парадных мундирах».

Телефон молчал. Лена не заметила, как задремала в кресле.

Её разбудил Саша, когда было уже светло. И спросил: «Мама, а папа скоро придёт?»

1993, 5 октября. Москва, Измайлово

Сообщать о гибели мужа, сына, отца — самое тяжёлое, что нам приходится делать. Мы тянем до последнего. Как же боимся мы той секунды, когда открывается дверь квартиры и жена или мать видят нас. И сразу всё понимают. Вестники смерти, мы могли бы ничего не говорить. Я в такие моменты старался смотреть в пол. Не мог вынести этого взгляда, потому что он ищет в наших глазах надежду.

А сейчас нужно было сообщить жене Гены Сергеева, что он погиб.

Долго собирались с духом, чтобы поехать к ней. Выехали только в два часа следующего дня. В Измайлово, домой к Елене, поехали три сослуживца и друга Гены — как когда-то на обед. На той же самой «копейке».

Лена потом вспоминала, что не хотела открывать дверь. Потом всё-таки открыла. Там стояли её знакомые, друзья Гены — Толик Данилин, Алексей Кузин, Александр Голембевский. Они молчали и отводили глаза. Гены среди них не было.

Данилин всё-таки выдавил из себя:

— Лена, крепись.

Она поняла не сразу. Переспросила:

— Ранен или убит? — И потом: — Он раненого спасал?

И услышала:

— Да.

1993, 8 октября. Москва, Пехотная улица

Панихида началась в одиннадцать.

Лена с сестрой и подругой вошли в «шестигранник» — зал для прощания с офицерами госбезопасности.

В гробу лежал её Геннадий. Совсем молодой, двадцать девять лет. Обескровленное, бледное лицо. Волосы ёжиком. Ресницы плотно закрыты, губы застыли. На лице — мёртвое спокойствие.

Сын смотрел на отца не отрываясь.

На кладбище гроб несли под музыку — очень медленно. Были поминальные речи, добрые слова. Троекратный салют из автоматов дал особый караул Кремлёвского полка. Солдаты маршем, под оркестр, прошли около могилы.

Вокруг всё было залито солнцем, его лучи расцвечивали и без того яркие осенние листья. Погода была не хуже, чем тогда, когда они последний раз гуляли в парке.

Она вспомнила худого, похожего на смерть, старика с его цепким взглядом и поёжилась. Неужели это был знак?

Жёны спецназовцев суеверны. И имеют на это право. Но у них нет права решать за своих мужей. Только ждать их. Каждый день. И каждый день надеяться, что дождутся.

1993. Осень — зима

Ельцин ничего не забыл и ничего не простил.

«Вымпел», бойцы которого отказались идти к Белому дому, был передан в МВД и стал «Вегой». Из элитного подразделения, насчитывавшего 660 человек, служить в милиции согласились чуть меньше пятидесяти. Остальных разбросало кого куда — от СВР до МЧС. Только в 1998 году «Вегу» упразднили, вернули подразделению прежнее имя и переподчинили ЦСН ФСБ[18].

«Альфу» Ельцин тоже хотел уничтожить. Но за неё вступились слишком многие. Включая генерала Барсукова, который воспротивился расформированию подразделения, а когда Ельцин не захотел его слушать, подал рапорт об отставке.

За мужественные действия у Белого дома Геннадий Сергеев был награждён званием Героя Российской Федерации посмертно. Добиться этого звания для Сергеева руководству «Альфы» оказалось непросто. Для Ельцина было важно одно: подразделение не выполнило приказ — не уничтожило его врагов. О какой награде могла идти речь?

Но не дать звезду Героя младшему лейтенанту спецподразделения «Альфа» Геннадию Сергееву, выносившему из-под обстрела раненого, власти в итоге не смогли.

* * *

Многие жёны погибших бойцов не могут устроить личную жизнь.

Они не готовы связать судьбу с человеком, который хоть в чём-то уступает погибшему мужу. Их планка слишком высока. Они так и остаются одни.

Лене Сергеевой повезло. Она встретила хорошего человека, и сейчас у неё два сына. Но она ничего не забыла. «Альфа» — часть её жизни, часть семьи. Друзья Сергея — её друзья.

Так и должно быть.

Милицкий

Фото из архива автора

1995, июнь. Будённовск

— Серёжа, дай пистолет.

— Нет.

В вертолёте на носилках лежал наш Сергей Милицкий. Его глаз и левое плечо были перевязаны. Ноги — в крови. Он мёртвой хваткой держал пистолет, который пытались забрать товарищи.

— Серёжа. Это я, Юра. Отдай пистолет.

Милицкий повернул голову и увидел на соседних носилках своего командира, Юрия Викторовича Дёмина. Разжал руки.

— Так-то лучше, Серёжа.

Дверь вертолёта захлопнулась. Он поднялся в небо и через пятнадцать минут приземлился в соседнем Зеленокумске.

Когда выгружали раненых, Милицкий был без сознания.

1995, июнь. Зеленокумск, Центральная районная больница

Милицкий пришёл в себя только на следующий день. Пошевелился — сильно отдало в ноги и в плечо. Вдруг понял, что видит только один глаз. Потянулся рукой к другому и наткнулся на повязку.

Он лежал один в палате. Перед ним мелькали картины боя, в голове стояли крики и стоны заложников.

В палату зашли три наших бойца.

— Привет, Серёга!

— Привет, мужики.

— Ты как?

— Живой. Сколько я был без сознания?

— Бой был вчера. Сейчас три часа дня.

— Бой закончился?

— Ушли чехи[19].

— Кто из наших погиб?

— Дима Рябинкин, Володя Соловов и Димка Бурдяев.

— Как погибли?

— Димку Бурдяева сняли, когда он огневую точку менял. Пуля между пластинами броника прошла. Рябинкину в лоб попали, через шлем. Он на колено встал, высунулся, а там дикая плотность огня была. Володя отход прикрывал. Был ранен, залёг за дерево. Делал перевязку. Снайпер в сердце. Светлая память.

Помолчали.

— Серёга, тебя врачи разрешили в Москву забрать. Завтра полетим. Там тебя на ноги поставят.

— Мужики, да я-то что, — отмахнулся Серёга. — Оклемаюсь.

Бойцы ушли, и совсем скоро в палату зашла молодая девушка.

— Сергей Владимирович, здравствуйте. Я окулист. Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно, — усмехнулся Милицкий. — Хотел бы рассмотреть такую красивую женщину двумя глазами, а могу только одним. Повязку долго носить?

— Боюсь, что да, — серьёзно ответила врач.

— Что с глазом? — привстал Милицкий.

— Я зашила вам веко. Глаз пока не стала удалять.

— Зашили веко? Удалять? — спросил Серёга и машинально поднёс руку к глазу, но снова уткнулся в повязку.

— Да. Глаз сильно повреждён.

— Что-то можно сделать?

— Я, как уже сказала, не стала его удалять. Хотя положено. Коллеги в Москве сами решат, что делать. Завтра вас отправим.

В ту ночь Сергей не мог заснуть. Боец спецподразделения «Альфа» не может быть без глаза. Малейшее падение зрения — уже повод для списания. А уж если нет глаза — без вариантов. Милицкий лежал и считал часы до утра. Утром должен был прилететь самолёт на Москву.

1995, июнь. Москва, городская клиническая больница № 15

Утром долетели до Москвы. Скорая забрала Сергея прямо с лётного поля. Довезли до больницы, посадили в приёмной.

Воскресенье, в пустых коридорах ни души. Обе ноги и плечо сильно ныли. Прошло полчаса, а Милицкий всё сидел один.

— Чего сидишь? Пойдём, посмотрю, — из-за какой-то двери наконец появился дежурный хирург.

— Сквозное ранение голени, неприятненько. Вынимаю жгут. Вторая нога нормально, рану прижгли, трогать не будем. В предплечье осколок. Потерпишь?

— Потерплю, — ответил Милицкий.

Хирург скальпелем раздвинул края раны и вынул осколок. Серёга лежал, сжав зубы, и молчал.

— Готово, — сказал хирург.

— Да это всё фигня. С глазом-то что?

— Я хирург, глаз офтальмолог будет смотреть. В палату тебя сейчас положим, она туда придёт.

Хирург проводил Милицкого до палаты и оставил одного. Офтальмолог всё не появлялся. Серёжа пытался как-то почувствовать глаз, пытался им вращать, но ничего не получалось. Наконец в палату зашла молодая девушка.

— Добрый день, Сергей Владимирович, я дежурный офтальмолог, сейчас я вас осмотрю.

Она потянулась к лицу и принялась внимательно рассматривать здоровый глаз.

— Странно, зачем здоровый-то, — подумал он, но промолчал.

— Глаз вы, к сожалению, потеряли, — начала врач.

— Как? Ничего нельзя сделать? — не мог поверить Милицкий.

— К сожалению, нет. Второй глаз постараемся оставить.

— Что значит «постараемся оставить»? — не понял Сергей. — Он же здоровый!

— По раненому глазу долго не принимали меры. Могла пойти инфекция в здоровый. Понаблюдаем до завтра. Завтра вас осмотрит завотделением и примет решение.

Врач вышла. Милицкий остался сидеть на кровати. Крепкий двадцатишестилетний парень, боевой офицер, стал инвалидом под списание. А может быть, вообще слепым. Это решится завтра. Но как дотянуть до завтра?

2002, лето. Чечня

Я сидел за столом и ставил галочки на листке бумаги. Результат был ожидаемым. Лично для меня.

Тогда я, ещё в составе Группы, собирал материалы для кандидатской по психологии. Сейчас я сортировал материалы небольшого опроса среди своих же товарищей. Вопрос был простой: «Чего боятся сотрудники Управления А?»

Ожидаемый вроде бы ответ — смерти. Но в «Альфе» не служат люди, боящиеся смерти больше всего. Они или не идут в подразделение, или не задерживаются в нём. Поэтому я не удивился, когда ответ «смерть» занял только третье место.

На втором месте — гибель товарищей. Это понятно. Для «альфовца» боевой товарищ — это близкий человек. Особенно тот, с кем много пройдено. Его утрата — это как утрата члена семьи. Вырванный из жизни, он оставляет после себя пустоту. Мы чувствуем её. Мы помним всех убитых. Мы общаемся с их родными, близкими. Память не уходит. Она не уходит никогда. Но всё-таки это можно пережить.

И наконец первое место — увечье. Любое увечье, достаточное, чтобы потерять право служить.

В «Альфу» идут люди, для которых бой — это и есть жизнь. Они живут ради этого. Ради невероятного кайфа спецоперации. Они изнуряют себя тренировками, выносят самые тяжёлые условия, идут на риск. Всё ради боя — и победы в бою.

Только представьте себе. Вы — опытный боец, на пике формы. Вы способны делать невероятные вещи. За вашей спиной — десятки боевых эпизодов. Вы — мужчина, который может гордиться собой, своими друзьями и своей работой.

А потом вы встречаетесь с осколком или пулей. Сантиметр левее — она просвистела бы мимо уха. Сантиметр правее — и вы покойник. Но она летела именно так, как летела. Вы живы. Но у вас нет зрения. Или вы не можете ходить, и не сможете никогда. Или у вас трясутся руки, и всегда будут трястись. Все ваши мускулы и мозги больше никому не нужны. Вы инвалид. С этим нельзя смириться. Но придётся привыкать. Всю оставшуюся жизнь.

Но может быть и по-другому. Вы не инвалид — по обычным человеческим меркам. Ваши глаза, руки, ноги — всё при вас. Но медики говорят — «не годен». Потому что после этой встречи вы не сможете делать того, что могли раньше. Вы не сможете сдать нормативы, например. Потому что у вас что-то сломано внутри. Этого достаточно.

Вы сильный, умелый. Но в бой уже не пойдёте. Вы списаны. Вы не сможете помочь товарищу. Да и товарищи — они остались там, а вы здесь. Не нужный ни им, ни себе.

В лучшем случае, если вы на хорошем счету, много знаете и полезны, вас переведут на штабную должность. Отныне в ваших руках не будет автомата — только папка с бумажками. Очень нужными и полезными бумажками. И каждый раз, когда вы будете видеть вооружённых бойцов, будете чувствовать приступ тяжелейшей тоски. Рождённый для боя не может дышать бумажной пылью.

Вам будут сочувствовать. Вы будете общаться. Вам расскажут, как было в Чечне и как было в Дагестане. Вы будете жадно слушать, переживать, выспрашивать подробности. И всё время прикидывать: а что бы сделал я? Как бы себя повёл? Вы не сможете не думать об этом. Вы будете жить с этими мыслями. Не мёртвый, но и не живой по-настоящему.

Увечье. Худшее, что может случиться с нами.

Я не был удивлён ответами. Я сам ответил бы так же.

1995, лето. Москва, штаб-квартира группы «А»

Мы все знали, что Серёга потерял глаз. И что это означает.

Я звонил, чтобы поддержать. Бесполезно. Он не брал трубку. В разговоре с мужиками выяснилось: дозвониться не мог никто. Он никого не хотел ни видеть, ни слышать.

Где-то через месяц Милицкий появился в штабе. Он был одет как на официальное мероприятие — костюм, галстук, блестящие начищенные ботинки и такой же блестящий стеклянный глаз. Он быстро, деловито поздоровался со всеми, и направился к Александру Ивановичу Мирошниченко, первому заместителю командира группы.

— Александр Иванович, здравия желаю!

— Серёжа, привет, рад видеть.

— Александр Иванович, я увольняюсь. Подпишите рапорт.

Мирошниченко взял рапорт и начал читать.

— Серёжа, — наконец сказал он. — Я уволю тебя. Но тогда, когда увижу, что ты готов, — и разорвал бумагу. — Свободен.

— Я не буду протирать штаны в штабе, — отрезал Милицкий.

— Серёжа, сейчас ты не готов уходить. Подумай, почему. Свободен, — повторил Мирошниченко.

Милицкий вышел из кабинета и побрёл к своему ящику. У каждого бойца есть личный ящик, где мы храним свои вещи, одежду для тренировок. Сергей выгреб всё из ящика в пакет, оставил ключ в дверке и вышел из здания.

Тренироваться с остальными теперь ему было бессмысленно. Здоровый, но одноглазый, он был списан из боевого состава.

Я знаю, что творилось с Серёгой. Я хорошо помню, как дрожал, что не попаду в Группу из-за дурацкого заключения врача поликлиники о повышенном давлении.

Мы летали в Чечню и Дагестан, а Серёга сидел в штабе. Он переоделся в деловой костюм, и в руке вместо автомата у него была папка с бумагами.

Но в какой-то момент он начал ездить с нами на учения, давать себе нагрузки наравне со всеми. Без поблажек. Хотя мы все понимали, что это ему не пригодится.

Мы ошибались.

1998, январь. Москва, штаб-квартира группы «А»

Сергей Милицкий снова стоял в кабинете Мирошниченко. Он был в костюме, при галстуке, в руках — папка для бумаг.

— Можно я полечу в Чечню? — спросил он.

Александр Иванович посмотрел на него с жалостью.

— Боец всё никак не успокоится, — подумал он. — Никак не может принять реальность.

Он опёрся руками на стол, посмотрел в лицо подчинённому:

— Сергей. Ты же понимаешь, что никак. Иди.

— Александр Иванович, — неожиданно сказал Милицкий. — Я знаю, что не могу идти в бой. Но я могу заняться другой работой.

— Какой, Серёжа? — без интереса спросил командир Группы.

— Три года в штабе мы занимались анализом операций. Создали шаблон действий личного состава в стандартной ситуации, предложили разные «надстройки». Я подумал: в подразделении нужен спец по психологии. Так это буду я.

— Чем ты хочешь заняться в Чечне?

— Оперативной работой.

— В Чечне есть оперативники.

— Но нет ни одного из «Альфы». В будущем я смогу быть переговорщиком.

— Ты никогда этим не занимался.

— Занимался, — возразил Милицкий. — Девяносто третий помните? Я восемь месяцев жил в «Интуристе». Работал по торговцам оружием. Я провалил хоть одну операцию? Хоть один меня раскусил?

Мирошниченко задумался. Очень серьёзно задумался.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Ты летишь. Но договоримся, что это пробная командировка. А там посмотрим.

Через сутки он вылетел на Кавказ.

Сергей был счастлив — впервые за эти три года. Гул мотора, бронежилет, лица ребят — всё вызывало эйфорию.

Он снова встал в строй.

* * *

Вторая чеченская война вернула Сергея к жизни.

Он колесил по Кавказу. Втирался в доверие к местным жителям и бандитам. Жил среди них. Собирал информацию. На базу он возвращался под утро, а иногда — через несколько дней.

— А где Серёга Милицкий? — спрашивал боец на нашей базе в Ханкале.

— Не знаю, вторые сутки нет его, — отвечал другой. — Рыщет как обычно. Вернётся.

Он именно рыскал. Его вылазки помогали найти самых неуловимых. Он рисковал даже больше, чем в бою.

Одна ошибка — в слове, жесте, взгляде — и всё, смерть. Скорее всего — мучительная.

Сергей всё понимал. И шёл на это.

2000, сентябрь. Краснодарский край, Сочи, Лазаревское, улица Калараш, 24

В 9 утра в здание частной гостиницы ворвались неизвестные в масках. Взяли в заложники пятерых строителей-чеченцев. И забаррикадировались на верхнем этаже.

Местные силовики сделали то, чему их учили. Оцепили район. Подогнали технику для штурма. Привезли родственников террористов, чтобы те уговорили их сдаться. С одним через мегафон говорила жена, с другим — родной брат.

Террористы не хотели никого слушать. Они стреляли в воздух и бросали в окно гранаты. Они требовали тридцать миллионов долларов и освобождения из российских тюрем чеченских боевиков.

Тогда вызвали «Альфу».

Сигнал тревоги поступил, едва бойцы успели разместиться на базе в Балашихе — они только что вернулись из Чечни. И вот опять пришлось грузиться в самолёт и лететь на юг.

Штаб организовали неподалёку от гостиницы, в здании военкомата. В нём расположились местные силовики и бойцы «Альфы».

— Нужно пойти и передать им рацию, постараемся провести переговоры. Штурма необходимо избежать, — сказал начальник операции генерал-майор Угрюмов, прилетевший в Лазаревское из Чечни незадолго до наших.

— Разрешите мне? — сказал Милицкий.

— Идите, — ответил Угрюмов.

На последний, мансардный этаж дома, где находились террористы и заложники, вела внешняя лестница. Сергей поднялся и крикнул:

— Есть кто?

— Что надо? — крикнули из-за двери.

— Я принёс рацию. Для переговоров.

— Передай. Но сам не заходи, убью. Положи на доску и подвинь мне.

Милицкий в темноте увидел, как по полу к нему двигалась доска. Он наклонился, положил рацию на край и начал медленно двигать доску обратно в приоткрытую дверь.

— Взяли? — спокойным голосом спросил Сергей.

— Да, — ответил террорист.

— Я ухожу, связь по рации.

— Проваливай.

Милицкий спустился и вернулся в штаб.

— Разрешите мне выйти на связь? — спросил он с запалом.

— Выходите, — сказал Угрюмов.

— Ответьте, вы меня слышите? — закричал в рацию Сергей.

Рация молчала.

— Приём, ответьте, вы меня слышите? — повторил он.

Опять тишина. Милицкий занервничал. На него молча смотрели высокие чины. Смотрели без малейшей симпатии.

— Ты батарейки в рации проверил, переговорщик? — спросил кто-то из штабных.

— Нет, — ответил Сергей. И подумал, что, видимо, облажался.

— Приём, если вы меня слышите, скажите «да», — снова кричал в рацию Милицкий.

Прошёл час, террористы по-прежнему молчали, но Серёга упорно пытался выйти на связь. Его крики уже никто не воспринимал всерьёз, генералы обсуждали дальнейшие действия.

Внезапно рация ожила. Послышался треск, потом хриплый голос:

— Слышу, да…

Штабные снова обступили Милицкого.

— Вы меня слышите? — возбуждённо повторил Сергей.

— Слышу. А ты кто такой? Я с кем разговариваю?

Милицкий думал не больше секунды:

— Я представитель «Внешторгбанка», привёз из Москвы деньги, — сымпровизировал он.

Генералы переглянулись.

— Можно я приду?

— Приходи.

Сергей выключил рацию.

— Идти туда надо, говорить с ними вживую, — сказал он, обведя глазами столпившихся штабных.

— Куда ты собрался? Денег-то нет, — сказал кто-то.

— Они не нужны. Нужно втереться в доверие. По рации сложнее, — уверенно ответил Милицкий.

— Идите, — распорядился Угрюмов.

Через двадцать минут Серёга опять поднимался по лестнице.

— Доброй ночи. Я представитель Внешторгбанка, могу с вами говорить?

— Деньги привёз?

— Да, привёз. Сколько надо?

— Тридцать миллионов долларов.

Это был тот же самый голос, что и во время первого контакта. Видимо, он принимает все решения, сделал вывод Сергей. С ним и нужно работать.

— Тогда обсудим нюансы, — сказал Милицкий.

— Какие ещё нюансы? — насторожился террорист.

— Я сяду, ладно?

— Садись, только снаружи.

Серёга взял ведро, валявшееся рядом — в отеле шла стройка, — перевернул его и сел на пороге. Он напряжённо вглядывался в темноту. Мелькали фигуры, но из-за строительных козел их было не разглядеть.

— Тридцать миллионов долларов весят триста килограммов, — со знанием дела начал Милицкий. — Как вам их упаковать? По двадцать килограмм, по тридцать? Вы вообще столько унесёте?

Террорист растерянно замолчал. Похоже, об этом он не подумал.

— Видели бы вы эту кучу денег, — сказал Сергей так, чтобы его было хорошо слышно. — Я за пятьсот лет столько не заработаю.

С той стороны не было слышно ни звука.

— А если бы и заработал, — продолжал болтать Милицкий, чтобы сохранить контакт, — жена бы всё потратила. И я бы ещё виноват остался, что мало.

— Все бабы — сучки, — вдруг произнёс террорист.

Сергей в темноте победно улыбнулся. Вот оно! Общая тема!

— Твоя тоже достаёт? — спросил Милицкий.

— Моя ушла, пока воевал с ингушами, — зло сказал террорист.

— Сучки, точно, — подтвердил Милицкий.

— А твоя что? — террорист немного оживился.

— Да ей всё денег хочется. Ну и подозреваю, что мужик у неё есть, — немного подыграл Милицкий.

— Как тебя зовут? — спросил террорист.

— Сергей. А тебя?

— Аслан. Серёга, триста килограмм — это, конечно, мощно, мы не подумали об этом. Давай три миллиона.

— Это тридцать килограмм, — сказал Милицкий.

— Серёга, а давай вместе уйдём? — вдруг выпалил террорист. — Бабло поделим.

— Ну, ты меня озадачил, — изобразил удивление Милицкий. И шёпотом, чтобы никто кроме «договаривающихся сторон» не услышал, добавил:

— Подумать могу?

— Думай, но недолго.

— Что они там? — занервничал один из генералов.

— Разговаривают… Болтающий террорист — не стреляющий террорист. Всё правильно переговорщик делает, — понимая, что происходит, ответил другой.

Аслан подошёл ближе и встал недалеко от Милицкого — но так, чтобы Сергей его по-прежнему не видел.

— Серёга, а что у тебя с глазом? — спросил террорист.

— Ну ты же знаешь, как в девяностые бывало. Один на стрелке гранату кинул, я без глаза остался, — ответил Сергей.

— Не повезло тебе. Сочувствую, — сказал бандит.

Милицкий вернулся в штаб. Доложил, что бандиты согласились взять три миллиона вместо тридцати.

— Как тебе это удалось? — спросил кто-то их силовиков.

— Объяснил, что тридцать миллионов они на себе не утащат. Это триста килограмм, — улыбнулся Милицкий.

— Понятно. Они это, судя по всему, даже не предусмотрели. Видно, на захват пошли спонтанно, — заметил один из генералов.

— Одного их них жена бросила, он на психе страшном. На этом и будем играть, — ответил Милицкий. — Я подыграл, мол, моя жена такая же. Кажется, удалось войти в доверие.

— Возвращайтесь к ним. Успокойте их. Расположите к себе, — сказал Угрюмов.

Серёга снова поднялся по лестнице.

— Аслан, это снова я, — произнёс он громко.

— Садись где сидел! — раздражённо выкрикнул террорист.

Вдруг в тусклой световой дорожке от хилого фонаря Милицкий разглядел тёмную фигуру. Человек держал в руке что-то, похожее на гранату. И точно! Тот резким движением выдернул чеку.

— Серёга! Уйдём вместе? — крикнул Аслан.

Позже Милицкий признавался, что в ту секунду его прошиб холодный пот. Он не ожидал такого поворота. Хотя и знал, что террорист на взводе.

Что ответить, чтобы граната не упала на землю? Что сказать, чтобы террорист захотел жить, а не взлететь на воздух вместе с вами? Вот что бы сделали вы, дорогой читатель? За пару секунд?

Я сам иногда думаю, нашёлся бы я или нет. Милицкий нашёлся.

— Не хочу, — сказал он. — У меня очки за полтора косаря.

Террорист замер. По спине Сергея стекала струйка пота.

— Я тоже хочу такие очки, — наконец сказал террорист.

И вставил чеку обратно.

Потом уже, на базе, мы, затаив дыхание, слушали комментарии Сергея. Он объяснил ход своей мысли так. Бандита бросила жена, и он чувствует себя неудачником. Я ему говорю, какие дорогие у меня очки, как я красиво живу. В этот момент террористу приходит мысль, что и он, получив миллионы долларов, может стать богатым и успешным. А значит — снова любимым. Умирать сейчас униженным и брошенным — глупо. И тогда он снова захотел жить. У него снова появилось будущее.

Но это было потом. Когда Сергей — мокрый как мышь — вернулся в штаб, генералы обсуждали показания заложника, который сумел выпрыгнуть из окна и сбежать ещё до приезда «Альфы». Беглец высказал предположение, что женщина, которая сидит среди заложников, в сговоре с террористами.

Серёга мгновенно присоединился к обсуждению.

— Надо выманить оттуда женщину, — сказал он. — Женщина на Кавказе, когда она в доме, руководит мужчинами. Отель — закрытое помещение, и психологически воспринимается мужиком как дом. Так что женщина там имеет власть над мужиками. Если среди террористов есть пара, то муж будет слушаться её, ждать от неё команды. Я буду склонять мужиков сдаться, но на женщину я влияния не имею. Даже если мужики согласятся, баба им не позволит.

— Это ты откуда знаешь? — спросил штабной Милицкого.

— Я два года на Кавказе безвылазно. Знаком с десятками чеченских семей, за столом у них дома сидел и всё это видел.

— Я гораздо дольше на Кавказе и такого не слышал, — с обидой в голосе сказал тот же штабной.

— А, возможно, ситуация ещё сложнее, — продолжал Милицкий, игнорируя реплику. — Он ждёт команды от неё как от главной в «доме», а она — от него. Потому что отель не совсем дом, вокруг чужие люди, и она уже считает главным мужика. Так они и будут друг от друга ждать команды. Это замкнутый круг. В общем, её нужно вывести оттуда, — закончил он.

— Вы правы, — подумав, сказал Угрюмов. — Попробуйте добиться, чтобы отпустили женщину. Но аккуратнее. Они психически нестабильны.

— Я это уже заметил, — Милицкий дёрнул щекой. — Тот, что ведёт переговоры, Аслан, чуть гранату в меня не бросил. Потому что от него жена ушла.

— Да, половина всех захватов из-за баб. Она кинула — он идёт заложников брать, — усмехнулся кто-то из «Альфы».

— Больше, — ответил Милицкий. — Восемьдесят процентов из-за баб, ещё десять — проблемы на работе. Убеждённых террористов мало.

— Забросьте прослушку. Будем понимать, как они реагируют на ваши визиты, — сказал Угрюмов. — Когда поймём, что они вам доверяют, можно склонять их сдаться.

На прослушку посадили нашего бойца Саню. Его, как и Милицкого, засунули в штаб после Будённовска — контузия руки, пуля попала в автомат. Отрикошетило так, что пальцы перестали сгибаться.

Серёга поднялся по лестнице и на ходу забросил прослушку в окно.

— Это снова я, Сергей. В штабе просят, чтобы вы отпустили заложницу.

— Это ещё зачем?

— Я не знаю, — отрешённо сказал Милицкий. — Они что-то там говорили, что это обычная практика — освобождать баб и детей. Что все террористы так делают, потому что негуманно их держать. Это типа негласного правила.

Повисла тишина. Через минуту к Милицкому, сидевшему на ведре, вышла женщина. Он отвёл её в штаб, где её тут же принялись допрашивать.

На прослушке оживился Саня:

— Они обсуждают возможность сдаться. Один из них сдрейфил: мол, всё равно накроют, даже если выпустят.

— Отлично, — сказал Угрюмов. — Надо дожимать.

Милицкий вернулся «на ведро».

— Мужики, слышите меня?

— Да, Серёга, чего?

— Слушайте, мужики, может сдадитесь? Зачем вам этот геморрой? Уйдёте с деньгами, так они вас всё равно найдут. Я слышал в штабе, что сюда летит генерал из Москвы.

— Зачем? — испуганно спросил террорист.

— Так вы не знаете, какую шумиху подняли. Город оцеплен, операция будь здоров. По всем каналам показывают.

Серёга рассказывал нам, что обрисовал большой ажиотаж вокруг захвата, чтобы Аслан, как главный террорист, почувствовал свою значимость. Это же к нему, к Аслану, летит генерал из Москвы.

— Почему он психанул и выдернул чеку? — рассуждал Милицкий. — Скорее всего, вспомнил, какой он жалкий и несчастный. Было важно поднять его самооценку и на эмоциональном подъёме договориться о прекращении захвата. Переговорщики всегда ловят этот эмоциональный подъём террориста, именно тогда с ним можно договариваться. Попытки договориться на спаде, когда террорист расстроен, встревожен, зол, как правило, провальны.

— Ага, сдадимся. И попадём в УФСБ Краснодарского края? Там есть у меня враги, нас засадят по максималке.

— Слушай, я могу поговорить с генералом, чтобы он вас в Москву забрал. Хочешь?

— Что за генерал?

— Какой-то Тихонов[20]. Летит сюда специально для тебя. Слыхал о таком?

— Слыхал! Ещё бы! — воскликнул террорист почти с восторгом.

Этим предложением Серёга поднял самооценку террориста до небес. Ещё минуту назад Аслан был брошенным мужем, рядовым бойцом осетино-ингушского конфликта, а уже сейчас с ним будет говорить генерал, который общался с главными осетинскими командирами. Как человек воевавший, он слышал о Тихонове. И понимал, что это за величина.

Теперь нужно было дожимать.

— Давай я организую, он с тобой поговорит? — предложил Милицкий.

— Ну, давай по телефону, — ответил террорист, смущаясь.

— Зачем? Он сам придёт. Лады?

— Лады.

Когда Сергей вернулся в штаб, генерал-полковник Тихонов был уже там.

— Александр Евгеньевич, я пообещал террористу, что вы с ним переговорите. Он готов сдаться, если вы пообещаете, что заберёте его в Москву, — обратился Милицкий к Тихонову.

— Да, мы слышали. Пойдём, — ответил генерал-полковник.

— Давайте я пойду и сыграю вас? Зачем вам ходить к этим отморозкам? — предложил один из штабных.

— Я тоже могу, — сказал другой.

— Нет. Генерала может сыграть только генерал, — отрезал Александр Евгеньевич.

— Тем более бандит с ингушами воевал. Наверняка захочет с вами это вспомнить, — добавил Милицкий.

— Тем более. Ты что-то знаешь про ту войну? Имена, операции, локации? — спросил Тихонов штабного, выразившего готовность его изобразить.

— Нет, товарищ генерал-полковник, — признался тот.

Тихонов молча встал и направился к выходу. Милицкий пошёл за ним.

Александр Евгеньевич и Аслан беседовали около часа, в основном вспоминали осетино-ингушский конфликт.

— Ну всё. Он готов, — сказал генерал-полковник, вернувшись в штаб.

— Ага, обсуждают возможность сдаться, — подал голос Саня на прослушке. — Спорили, но сейчас все сошлись на том, что лучше сдаться.

— Тогда я пошёл, — сказал Милицкий.

Уже рассвело. Он поднялся — в который раз — по лестнице в мансарду.

— Мужики, это снова я.

— Серёга, да зайди ты уже сюда, — вдруг сказал главный.

Милицкий зашёл.

Это была обычная мансарда. Бандитов было четверо, помятых и уставших.

— Серёга, слышишь, вода капает? Очень раздражает.

— Слышу, Аслан, а где капает? — спросил Милицкий и закрутил головой, осматривая помещение. Успел заметить, что четверо заложников прикованы к батареям. Ни один из них не поднял головы — измождены и обессилены.

— Вон, батарея, — ответил террорист и махнул рукой в сторону.

Милицкий увидел батарею, из которой была вырвана труба. Вода монотонно капала на плитку. Он понял, что это та батарея, которую вырвал сбежавший заложник.

— Серёг, сделаешь так, чтобы перестало капать? — спросил главный.

— Не вопрос, мужики.

— И ещё, Серёг, а есть что перекусить?

— Тебе пожрать принести, что ли? — спросил по-простому Милицкий.

— Да, жрать хочется. А сигарета есть?

Серёга достал пачку сигарет и протянул главному.

Он впервые стоял в полуметре от террориста, вооружённого пистолетом и гранатами.

Потом он рассказывал, что улыбался, а сам думал, что в правом кармане у него пистолет, и если террорист сделает резкое движение, он выхватит его и всадит ему пулю в лоб. Конечно, вряд ли такое случится — Аслан ему доверят и даже симпатизирует. Но мало ли что перемкнёт у него в голове?

Милицкий вернулся в штаб и передал просьбу закрыть воду.

— Какая ещё вода? Сейчас не до этого, — отмахнулся генерал.

Милицкий вернулся в мансарду с бутербродами.

— Можно?

— Да, заходи, конечно, Серёга. Вот спасибо. А что с водой? Бесит страшно. Закроют?

— Сейчас закроют, я передал.

— Когда сейчас, долго ждать? — вдруг занервничал террорист. Это что, так трудно сделать? Им бы так капало по мозгам!

— Сейчас потороплю, — ответил Милицкий, понимая, что ситуация снова накаляется.

— Воду надо перекрывать как можно скорее, — заторопил Сергей в штабе. — Главный психует.

— Да, мы слышали по прослушке. В самом деле, воду трудно что ли перекрыть? — вспылил кто-то из высшего руководства.

— Я сейчас, — крикнул «альфовец» Саша Христофоров и выбежал из штаба.

— Готово! — доложил он через десять минут. — Я был в МЧС. Они во всём районе воду вырубили.

Штабные заулыбались.

Наступило утро. Все порядком вымотались. Из Москвы постоянно названивало руководство и просило поскорее закончить операцию штурмом. Но Угрюмов брал начальственную истерику на себя, убеждая, что переговоры идут успешно и террористы сдадутся.

— Они довольны, — оживился вдруг Саня на прослушке. — Главный говорит: «Как хорошо, когда по мозгам не капает».

— Время идти и просить их сдаться, — сказал Угрюмов.

Серёга в очередной раз поднялся по лестнице.

— Аслан, это я, — негромко позвал Милицкий.

— Серёга, заходи-заходи.

— С водой всё ок? Не капает?

— Нет, Серёг, спасибо, услужил. Мы решили сдаться.

— Правильно, Аслан! Я рад.

— Но наш уговор в силе? Нас заберёт Тихонов? Сам?

— Конечно.

Милицкий вышел вместе с террористами. Их посадили в машину — даже руки не заламывали. Это было уже не нужно.

Серёга стоял у входа в гостиницу, когда к нему подошёл генерал-майор Угрюмов. Обнял и сказал:

— Я горжусь, что есть такие офицеры, как вы.

В эту секунду Сергей был счастлив. Он снова был в строю. Не где-то в штабе, а на передовой. Он стал одним из главных действующих лиц в операции.

…На следующее утро, уже в Москве, Милицкий явился в подразделение в костюме с иголочки, галстуке, дорогих часах и золотых очках Dupont.

— Серёга, мне как-то даже неловко рядом с тобой, — сказал кто-то из бойцов. Милицкий и правда сильно выделялся среди нас, в трениках и майках.

— Привыкайте, ребята, так я теперь буду выглядеть всегда, — ответил Сергей, поправил очки и улыбнулся.

— Типа Джеймс Бонд? Может, тебе и девушку Бонда выдадут для достоверности? — смеялись парни.

— Неплохая идея, переговорю с начальством, — парировал Серёга.

Подколки прекратились, когда мы увидели Милицкого в деле.

Идея с «банкиром», родившаяся от безысходности, оказалась чрезвычайно удачной. Одна из базовых мотиваций террориста — почувствовать себя значительным. Он хочет рассчитаться за все унижения, пережитые в жизни. И прежде всего за то, что сильные мира сего не желали его замечать. И когда люди с вершин заискивают перед ним и выполняют его требования, он чувствует себя богом. На чём его и можно поймать.

Сергей блестяще освоил эту роль. Он приезжал на место захвата при полном параде. Представлялся или банковским работником, если террористы хотели денег, или представителем администрации президента, если выдвигались политические требования.

Он шёл к террористам спокойной походкой и с лёгкой улыбкой. Кем бы они ни были — психами, отморозками или профессиональными головорезами.

2001, 31 июля. Вторая чеченская война. Аэропорт Минеральных Вод

Сорок человек. Ровно столько их было в автобусе, захваченном в районе Невинномысска.

Террорист был один. Но он был очень опытен и опасен. Чеченский боевик Султан-Саид Идиев, ранее судимый и разыскиваемый за подозрение в убийстве.

У него были автомат и граната. И требования — выпустить из тюрем пятерых чеченцев, осуждённых за захват автобуса на Ставрополье в 1994 году, и своего младшего брата, Саида-Хусейна Идиева, находящегося в СИЗО за разбой, убийство и нападение на сотрудника милиции.

Автобус был окружён. Местные силовики подогнали грузовики, спрятали за ними штаб. Что делать дальше, они не знали. Никто не сомневался, что этот способен сделать то, что обещал. То есть убить всех.

Распластавшись на земле, за автобусом наблюдали двое местных сотрудников милиции. Рядом хрипела рация.

Ментам было неуютно. Очень неуютно. Они боялись и террориста, и ответственности. Потому что в случае гибели заложников крайними могли сделать их.

Они увидели, что к ним направляется мужчина в белой рубашке с коротким рукавом, чёрных брюках, галстуке и тёмных очках. Он шёл, не скрываясь.

— Здорово! Быстро передайте террористу, что с ними будет говорить представитель Администрации Президента, — скомандовал он ментам.

Им это не понравилось. Как и все люди, работающие на земле, они терпеть не могли большого начальства, только и умеющего, что раздавать указивки.

— Ходят тут всякие… из Администрации Президента, — зло буркнул один.

— Тон смени, представитель, — захорохорился другой. — Приезжают из Москвы приказы отдавать!

Милицкий — это был он — только усмехнулся.

— Расслабьтесь, мужики, я полковник «Альфы», — тихо сказал он.

— «Альфа»? Всё, выдохнули! — радостно прошептал один служивый другому.

Регионалы моментально расслаблялись, когда прилетала «Альфа». Потому что знали: с этого самого момента вся ответственность за исход операции — на нас, а не на них.

— Приём, приём! С вами хочет говорить представитель Администрации Президента, — закричал милиционер в рацию.

— Пусть приходит, — ответил террорист.

— Здравствуйте, я могу зайти переговорить с вами? — спросил Сергей Милицкий у входа в автобус.

— Заходи! — крикнул из салона чеченец.

Террорист выглядел убедительно. В руках у него был автомат, а карман топорщился от стакана с гранатой без чеки. Стандартный приём: при падении стакана на землю граната взрывается через четыре секунды.

— Входи, я сказал! — повторил террорист с угрозой в голосе.

— Извините… Сейчас… Я боюсь, — сказал Милицкий, стараясь сыграть испуг поубедительнее.

— Заходи, раз пришёл, или вали, — с презрением скомандовал террорист, поводя дулом автомата.

Сергей, старательно играя напуганного и растерянного, поднялся в автобус. Он был полон измождённых и испуганных людей. А перед ним, в полуметре, стоял террорист, направив автомат ему в живот.

— Меня прислали обсуждать выполнение ваших требований… — начал было Милицкий.

— Ты кто такой? Быстро представился! — скомандовал террорист.

— Я из администрации Президента Российской Федерации, — ответил Милицкий. И тут же повернулся к заложникам:

— Уважаемые граждане! — сказал он. — Владимир Владимирович Путин сказал: всё будет хорошо.

— Я тебя не знаю, — бросил террорист. — Чем докажешь, что ты из администрации?

— Я могу показать удостоверение, — дрожащим голосом сказал Милицкий и стал медленно тянуться рукой к карману.

— Стоять! — крикнул террорист, держась за автомат. — Что мне твоё удостоверение? Ксиву нарисовать — раз плюнуть.

Сергей сконцентрировался: счёт шёл на доли секунды.

— Я не публичная персона… — начал он, изобразив крайнюю растерянность.

— Я его по телевизору видела, — сказала вдруг одна из заложниц. — Лицо знакомое.

Террорист не отреагировал. Он стоял, не опуская автомат, направленный в живот Милицкого, и молча его разглядывал.

— Ты просил освобождения сокамерников. Я должен сказать, что с колонией уже связался генеральный прокурор Устинов, — нарушил тишину Милицкий.

— И что? — спросил террорист.

Сергей начал говорить. Впоследствии он признался, что и сам не помнил, что именно говорил — всё держалось на интонации, на спокойной волне. Чеченец должен был почувствовать себя хозяином ситуации и перестать психовать.

Беседа с террористом длилась минут сорок.

— Ну всё, диалог у нас, я считаю, состоялся, пойду Волошину доложу, — завершил Милицкий. И как бы между прочим добавил: — Слушай, давай бабку старую заберу, зачем она тебе?

Сергей уже давно приметил сухую старушку, которая сидела в хвосте автобуса.

Террорист кивнул.

— Это чо, мля, она такая пойдёт, а мы здесь останемся?! Пусть сидит, старая! — вдруг забузили две кубанские бабы — круглолицые, с химическими завивками на башках.

— Она своё пожила! Пущай сидит! — доносилось из глубины автобуса.

Сергей чувствовал: если прямо сейчас предложить этим кубанским бабищам убить старую бабку за возможность выйти из автобуса, они это сделают. Причём с особой жестокостью. Просто порвут на части.

— Где мой сыночек, где мой сыночек? — вдруг зарыдала тётка в первых рядах.

— Вон женщине плохо, возьмите её, — сказал какой-то пассажир. — Её сына высадили из автобуса с аппендицитом. Пусть она к сыну в больницу едет.

— Пойдёмте, — сказал Серёга, взяв женщину за руку. — Быстрее, вставайте.

Милицкий подхватил женщину за локоть и повёл к выходу. Нужно было сделать всё быстро, чтобы террорист вдруг не начал возражать, а то и не пристрелил бы обоих.

— Подождите, — женщина неожиданно вырвала свой локоть из его руки и, развернувшись, заторопилась к своему месту.

— Что такое? — спросил её тихо Милицкий.

— Сумку, сумку забыла, — ответила она, настойчиво отпихивая «представителя Администрации».

— Что в сумке? — крикнул террорист.

— Да ничего-ничего, пожалуйста, посмотрите, — пролепетала тётка, добравшись до сумки.

Милицкий опять схватил её за локоть и потащил к выходу из автобуса.

Сергей потом недоумевал: чем думают эти люди? Тётку могли пристрелить вместе с переговорщиком, а она побежала за своим барахлом.

Из людей в стрессовом состоянии лезет то, что лежит в основе души. У кого-то это — мужество и самопожертвование, а у кого-то — тупая жадность и скотство.

Но сейчас выбора не было. Сергей потащил женщину за собой. Они шли, и Милицкий спиной чувствовал, что террорист может начать стрелять в любую секунду.

Чеченец был зверь, настоящий зверь — это он хорошо понял во время переговоров.

Он запомнил каждый шаг. Их было двести сорок пять.

Когда он с женщиной завернул за грузовики, за которыми прятался штаб, его белая рубашка с коротким рукавом была мокрой насквозь.

Там же, несколько позже

— Переговоры вести бесполезно. Он не сдастся, — говорил Милицкий.

Остальные кивали. Всем было понятно, что уговорить Идиева сложить оружие не получится.

Оставался штурм. Последнее, крайнее средство. Успешность которого прямо пропорциональна объёму сведений о террористах, их вооружении и т. п. Этих сведений было мало.

В штабе решили: Сергей снова пойдёт в автобус, чтобы разглядеть боевую оснащённость чеченца.

И пришлось идти.

— Это снова я, могу зайти? — Серёга подошёл к автобусу с поднятыми руками.

— Заходи, — рявкнул террорист и взял Милицкого на прицел.

Серёга залез в автобус и метнул взгляд на место водителя. Недалеко от него увидел килограмма два пластита. Значит, автомат, граната в стакане и пластит, — резюмировал он. Но нужно было что-то сказать чеху, не просто же так он пришёл.

Вдруг по радио «Маяк», включённому водителем, когда автобус ещё мирно катился по Ставрополью, отчётливо раздалось: «В Минеральных Водах, где чеченский террорист захватил в заложники пассажиров автобуса, высадилось спецподразделение Альфа».

— Ну вот и всё, — подумал за долю секунды Милицкий, — я труп.

— «Альфа»! — взревел чеченец. — Всё, переговорщик, ты больше не нужен.

— Подожди, — крикнул Сергей. — Я ничего не знаю об этом, я же не военный! Но они все подо мной! Одно моё слово — и они все тут выстроятся!

— Сейчас ты пойдёшь обратно, — усмехнулся террорист. — И скажешь «Альфе», чтобы летела домой. Иначе я всех тут положу. И ещё. Мне нужен вертолёт, шесть пулемётов Калашникова, два гранатомёта и ящик патронов.

— Понял, — сказал Сергей. И вышел из автобуса.

— Совсем охренели журналисты: по «Маяку» выдали, что «Альфа» прилетела. Он мне чуть мозги не высадил, — нервно выпалил Милицкий в штабе.

— Охренели не то слово, крутятся каждый раз рядом, только портят всё, — в тон ему ответил руководитель операции. — Так, мы готовы к штурму. Нужно выяснить, если ли сообщники внутри. Серёга, что думаешь?

— Думаю, один среди пассажиров засел. Я, когда глазами бегал, приметил: одна рожа очень в массе выделяется, — сказал Милицкий.

— Посмотри, не этот? — сказал командир и показал Милицкому фото. — Подозреваем, что он может быть с чехом.

— Мне надо ещё раз взглянуть, — решил он. — Пойду.

— Ну, с богом, Серёж.

Милицкий снова подошёл к автобусу.

— Я пришёл дать гарантии, что «Альфа» улетела и что ваши требования будут выполнены, — сказал Милицкий террористу.

— Заходи, — крикнул тот и снова направил дуло на переговорщика.

Серёга, заходя в автобус, метнул взгляд в салон.

Он не ошибся: рожа мужика с фотографии была тут. Рядом с ним сидела ещё одна подозрительная рожа. Вероятно, ещё один сообщник. Значит, террористов как минимум трое, резюмировал Милицкий. Ну да, не для себя же одного он запросил столько стволов!

Он встал и машинально схватился обеими руками за поручень наверху. В тот же момент автомат уткнулся ему в живот.

— Прости, не подумал! — вскрикнул Сергей.

Он понял, что сглупил: в этот момент наши снайперы взяли террориста на прицел и могут выстрелить на поражение в любую секунду. Поднятые руки они могли расценить, как намерение чеха стрелять в него. Выстрел снайпера — и террорист может успеть убить Сергея, а то и весь автобус своей гранатой в стакане. Но прошла уже минута, а выстрела не было.

Террорист стоял напротив Милицкого, автомат был направлен ему в живот. Он в упор разглядывал переговорщика.

— Я хочу очки поправить, можно?

— Поправь, — ответил чех, продолжая буравить его взглядом.

Милицкий признавался потом, что так страшно ему никогда не было.

Он вернулся в штаб, подтвердил, что среди террористов мужик с фотографии (как потом выяснилось, бывший ГРУшник), и рядом сидит такая же подозрительная рожа. То есть террористов как минимум трое.

— Будем брать. Он, когда тебя встречает, каждый раз высовывается из автобуса. Это нам и надо. Иди к нему, Сергей. Снайпера, готовность номер один, — скомандовал командир в рацию.

Милицкий шёл к автобусу. Около «Икаруса» ходил начальник Управления ФСБ по Ставропольскому краю генерал-майор Кондратьев. Серёга подходил всё ближе, но террорист не высовывался.

— Ну давай же, давай, — тихо повторял Милицкий, словно уговаривая террориста показаться. Оставалось несколько шагов, когда чех не просто выглянул, а высунулся всем телом навстречу переговорщику.

— Садись! — крикнул Серёга генералу. И, падая, в прыжке уронил его рядом с собой.

Через долю секунды снайпер поразил чеченца. Штурмовая группа бросилась вперёд.

2010, лето. Москва

— Не хотел бы я снова там оказаться, — закончил свой рассказ Сергей.

Мы сидим с Милицким в небольшом московском ресторане и вспоминаем прошлое. Вспомнить есть что.

— У тебя же четыре ордена Мужества, — напоминаю я ему. — Тебе же море по колено.

— Нет, — признаётся Сергей. — С такими, как этот Идиев, я бы встречаться не хотел. У него были глаза зверя. Я серьёзно. Нечеловеческие. А как он меня взглядом сверлил… Хотя я даже не его чаще вспоминаю, а этих баб. Которые орали, чтобы старуху не освобождали. Они ведь даже не жизнь свою спасали. Им не хотелось, чтобы хоть кто-то спасся. Дескать, умирать, так всем. Да и вообще, как вспомню эти Минводы… Уставшая бесправная толпа. Озлобленные чеченцы. Несчастные старики, никому не нужные. Бабы эти мерзкие. Как из очереди. Которая ещё из СССР тянется. Но ведь нашлась в автобусе тётка, которая спасла операцию. Сказала, что видела меня по телевизору. И чех поверил, что я из администрации Путина. То ли намеренно, по уму, то ли случайно, по простоте — теперь уже не разберёшь. И вот это всё — наша страна, наши люди. Такие дела. Давай ещё выпьем.

Мы выпили ещё и заговорили о другом.

Пётр Синявский

НАМ ПРИКАЖУТ — МЫ ИСПОЛНИМ

Мы там, где земля пополам,

Где слышится стон тишины,

Где ценят друзей по делам

И где не глядят на чины.

Мы насмерть стояли не раз

И многим из нас не везло —

Такая работа у нас,

Такое у нас ремесло.

Нам прикажут — мы исполним,

И вернёмся, и наполним.

Да за крест наградной,

Да ещё по одной —

За ребят, которых помним.

И снова получен приказ,

И наша задача ясна.

И снова уходит спецназ,

И жёны грустят у окна.

А мы — на переднем краю,

Где пуль ошалелых не счесть.

Спецназ — это доблесть в бою,

Спецназ — это гордость и честь!

Нам прикажут — мы исполним,

И вернёмся, и наполним.

Да за крест наградной,

Да ещё по одной —

За ребят, которых помним.

Колбанов

Фото из архива автора

1994, лето. Минеральные Воды

Ног не было. Колбанов их не чувствовал.

Руки были. Тяжёлые, свинцовые. Руки держали снайперскую винтовку.

Он сидел на корточках, держа винтовку, уже семь часов. Он ждал своей секунды.

Их подняли вечером по тревоге. Вылетали из Внуково. Ситуация понятная: четверо чеченцев захватили рейсовый автобус, пригнали к аэровокзалу. Потребовали денег и вертолёт.

Саня Колбанов был в составе снайперской группы. Всего четыре человека, главный — Василий Денисов. Для Колбанова операция была не первая, но и не десятая. Он волновался. Но не настолько, чтобы не подремать в самолёте.

Автобус стоял на площади перед аэровокзалом. Окна зашторены и закрыты кусками газеты. Площадь — открытое место, залечь негде. Чтобы работать, снайперу нужно оборудовать лёжку. Стали искать подходящие места — чтобы автобус был виден со всех сторон, а снайперы из автобуса — нет. Ничего найти не успели, поступила команда из штаба: отъехать на лётное поле, отработать захват — на случай, если операция дойдёт до перехода террористов и заложников в вертолёт.

Роль террориста взял на себя генерал Зайцев, руководивший операцией. Несколько бойцов изображали заложников.

Снайперы заняли позиции в пятидесяти метрах от объекта. Бойцы окружили Геннадия Николаевича плотным кольцом, и все они начали двигаться бегом от автобуса до трапа вертолёта. Снайперы взяли Зайцева на прицел. Секунда, две, три — нет, в прицел постоянно попадал кто-то из «заложников». Сделали ещё прогон. И ещё. Бесполезно. Снайперы доложили: работать невозможно, обязательно зацепят заложника.

Уже светало. Надо было начинать. Снайперам поступила команда занять точки.

Саня внимательно осматривал площадь. Ничего, совсем ничего — ни дерева, ни постройки. Наконец Колбанов высмотрел куст метрах в пятидесяти от автобуса. Он вышел на связь с Денисовым, тот утвердил точку.

Осталось на неё попасть. Чтобы добраться до места, нужно было проползти метров сто. Трава была высокой, но резкое движение было бы заметно и в ней.

Маскхалатов у снайперов тогда не было. То есть были самодельные — на голову вязали тесёмочки цвета хаки, такие же вставки пришивали на плечи и рукава. Сами пришивали к рукавам петельки, в них вставляли ветки.

Саня пополз. Очень медленно, сантиметр за сантиметром. Светало. В темноте можно было бы двигаться быстрее. Но не сейчас.

Прошло полчаса, пока Саня дополз до точки. Куст оказался высоким. Колбанов понял, что лёжа он ничего не увидит. Выход один — сесть на корточки. Он так и сделал. Пропустил винтовку через ветки. Обрезал те, что мешали обзору. И принялся ждать.

По рации шли переговоры. Террористы требовали то оружие, то наркотики, то ещё чего-нибудь. К ним постоянно ходил кто-то из штаба, подносили еду, выпивку.

У Сани, прильнувшего к прицелу, уже начали болеть глаза. Мышцы зрачка от неподвижности сводило судорогой. Он лишь изредка опускал голову, на пару секунд отрывая взгляд от цели.

В рации прозвучала команда группе захвата выехать для отработки захвата в движении. Бойцы репетировали захват с подлетающего к объекту микроавтобуса. В таких случаях, когда понятно, что штурма в ближайшие минуты не будет, можно расслабить глаза.

Саня оторвался от прицела. Нашёл в пяти метрах от себя цветок, сфокусировал зрение на нём. Перевёл взгляд на цветок подальше. Потом закрыл правый глаз, дал отдохнуть ему. То же самое проделал с левым.

Из автобуса вышли две заложницы. Террористы стали выходить покурить, один за другим.

Колбанов снова прильнул к окуляру.

Судя по тому, что говорили по рации, развязка была близка. Все требования банды выполнялись.

Подали вертолёт. Стало понятно: сейчас они выйдут и будут садиться.

Вышел террорист, обыскал экипаж на предмет оружия. Дал разрешение лётчикам занять места, сам сел у открытого люка. Он сидел очень удобно, соблазнительно удобно — метрах в семидесяти от дульного среза Сашиной винтовки. В прицел его было отлично видно.

— Я Маяк-один, цель наблюдаю на отлично, поражение с гарантией сто процентов, — доложил Колбанов по рации.

— Принято, — отозвался генерал Зайцев.

Это было не то, чего ждал Колбанов. Это не была команда на поражение. Он понимал: если команды нет, значит, остальные террористы снайперам не видны.

Вся банда устроилась в вертолёте. Люк закрылся. Вертолёт оторвался от земли и улетел. Операция закончилась, так и не начавшись.

Саня опустил винтовку. Осторожно поднялся с корточек. Начал разминаться, прогуливаясь туда-сюда по площади перед вокзалом. Скрученные мышцы наконец начали болеть. Это было хорошо: значит, ноги оживают.

Колбанов просидел на корточках восемь часов.

Пальцев ног он не чувствовал ещё полгода.

1967–1985. Самарская область, Жигулёвск — Харьковская область, Купянск — Москва

Колбанов был родом из-под Самары. В детстве жил в Туркмении, потом семья переехала на Украину. Там он и вырос — в городе Купянске Харьковской области.

В восьмом классе средней школы он впервые взял в руки винтовку — в местном тире. В девятом — гитару. У него отлично получалось и с той, и с другой.

О военной карьере он мечтал с детства. Сначала хотел быть десантником, потом — пограничником. Окончив школу, поехал в Москву — поступать в Московское Высшее пограничное командное ордена Октябрьской революции Краснознамённое училище КГБ СССР имени Моссовета. И поступил.

Саня Колбанов был, что называется, парнем хоть куда. Высокий, мощный, круглолицый, с вечно улыбающимися глазами. Любимый вид спорта — лыжи. У него были отличные спортивные результаты — по лёгкой атлетике, по рукопашке. Это не считая работы с оружием.

При этом он был образован, начитан. Играл на гитаре, пел песни, писал стихи. Любил Блока и умел его читать.

Особенно он любил «Стихи о Прекрасной Даме». И стрельбу по движущимся мишеням.

1987, 31 декабря. Москва, Пограничное училище имени Моссовета

Тот день начался с того, что Саня поехал в роддом.

Вообще-то предновогодний день не предвещал никаких неожиданностей. Вечером ожидались танцы, на них приглашали девушек. Это был единственный день, когда на закрытом военном объекте появлялись девушки — юные, смешливые, румяные от мороза, пахнущие «Красной Москвой».

Курсанты Московского Высшего пограничного командного училища этого вечера ждали. Хотя счастье и длилось недолго. Потоптавшись в актовом зале клуба — разумеется, никакого интимного полумрака, всё при свете, — в одиннадцать часов они возвращались в казарму. Но всё-таки это был глоток свободы.

И, конечно, он тоже ждал этого вечера.

Но утром в столовку зашёл старшина и скомандовал:

— Все, у кого первая положительная, встали и за мной. В родильный дом — сдавать кровь.

У Колбанова была именно эта группа[21].

Вернулись уже после обеда, сильно обескровленные.

Саню накрыла слабость, и он повалился на койку. Курсантам-донорам дали выходной.

Уже стемнело, когда в комнату зашёл старшина:

— Саша, ну чего ты лежишь? Все уже в клубе.

— Я не пойду, лучше отосплюсь.

— Александр, так дело не пойдёт. Я уже сказал, что ты будешь.

— Кому?

— Поварихе, врачихе. Они дочек приводят. Я им тебя обещал. Поднимайся.

Колбанов поднялся и поплёлся в клуб.

В клубе курсанты сновали туда-сюда: готовились к вечеру.

— Саня, постоишь на гардеробе минут тридцать, ладно? — крикнул Колбанову пробегающий мимо сокурсник.

— Постою, не вопрос.

Четыре курсанта уже поджидали прибывающих в гардеробе. Саня перемахнул через стойку. Двери открылись, начали заходить девушки.

В тот же день, около восьми вечера, в подмосковном Королёве девушка Лариса вернулась с работы — уставшая, измотанная. Работала она в Москве в министерстве, училась на вечернем в автодорожном. Родители, сотрудники космической отрасли, ждали дочь за накрытым столом.

Вдруг зазвонил телефон.

— Алло, Лариска? Ну что, поедешь с нами?

— Нет, девочки, устала страшно. Да и ездить в пограничное училище — не моё.

— Ну ты что, там парни хорошие.

— Нет, не хочу.

— Ну выйди, хоть в такси нас посадишь, поздравимся.

— Ладно, сейчас.

Лариса набросила шубу и выбежала на улицу. У соседнего подъезда, где жила подруга, уже стояла «Волга» и дымила в мороз.

— С Новым годом! — крикнули три подружки.

— С Новым! — ответила Лариса.

Девчонки полезли обниматься, схватили Ларису и засунули в такси.

— Девочки, вы что, с ума сошли? — отбивалась та.

— Лариска, всё! Поехали, — скомандовала одна из них таксисту.

— Вы что! Да у меня даже платье не нарядное, я только с работы!

— Лариска, ты и в пыльном мешке будешь красивая! Вперёд!

И девушка смирилась.

Когда они зашли, первый, кого увидела Лариса, был паренёк из гардероба. Она протянула ему пальто, он его повесил и отдал номерок.

Он влюбился сразу, с первого взгляда. Да, такое бывает.

Они танцевали. Один раз. Молча. Саша так и не решился заговорить.

Номер её телефона он вытащил у подружки, записав на спичечном коробке. Позвонил ей на следующее утро. Потом ещё раз. И ещё раз.

Он выкраивал время для свиданий, писал ей стихи и песни, носил кассеты с записями. Он был очень упорным. И очень терпеливым.

Через полтора года он сделал Ларисе предложение, от которого было совершенно невозможно отказаться.

Двадцать девятого апреля 1989 года они поженились.

Подруги и друзья Ларисы любили ходить в гости к Колбановым. У них всегда было тихо, не суетно, уютно.

Лариса хлопотала у стола, Саня пел под гитару. Негромко, без надрыва.

— Какой спокойный, добрый, домашний муж, — думали друзья Ларисы.

Они и не догадывались, что его профессия — снайпер.

1989, август. Москва

На последнем курсе в училище пришли люди из секретного подразделения. Отобрали четверых, среди них — Саню.

Двадцать восьмого августа их повезли на Лубянку. Там с каждым лично побеседовал Расщепов[22]. Затем состоялось знакомство с Карпухиным[23]. Дальше началась служба.

В первый же день над ним прикололись. У нас это принято — прикалываться над новенькими. Мы сдавали много фото на разные документы. Саня принёс свои.

В отделе кадров офицер ему и говорит:

— А на памятник где?

— Как на памятник?

Офицер ухмыльнулся:

— Ну ты куда пришёл служить?

Саня пожал плечами и ответил:

— Вы скажите параметры фотографии, я донесу.

Офицер посмеялся.

На стрельбище не смеялся никто. У Колбанова оказалась очень твёрдая рука. После этого Саню вызвал к себе руководитель группы, Михаил Сергеевич Зотов. И после недолгого разговора задал ему вопрос.

— Колбанов, я хочу тебя в снайперы, — сказал Зотов. — Ты как?

Колбанов честно ответил, что хотел бы бегать со всеми на штурм, а не лежать в сторонке.

Зотов помотал головой:

— У тебя отличные результаты по стрельбе. Я не могу тебя не взять. Ты — лучший. И не беспокойся, бегать придётся.

На следующий день Саня взял в руки снайперку.

Пока бойцы отрабатывали штурмовые задачи — отход, наступление, организация засады, — Саша тренировал стрельбу. На несколько секунд в оконном проёме появлялась мишень — рука с пистолетом, рука с ножом. Поражали её снайперы то с двадцати пяти, то с двухсот метров.

Отдельная тема — маскировка. Иногда, чтобы сменить позицию, приходится два часа ползти десять метров. Это требует огромной выдержки. Но Саня был очень упорным. И очень терпеливым.

Правда, песен он больше не сочинял. Ни строчки. Работа не оставляла сил на поэзию. Да и повода к ней не давала. О снайперах петь непросто.

1995, январь. Чечня

В декабре 1994-го началась Первая чеченская война.

Колбанов стал начальником оперативной группы. Это 10–15 бойцов в подчинении. Снайперскую винтовку пришлось оставить.

Он всё ещё иногда выезжал во главе группы, если снайперская поддержка нужна была боевым подразделениям других министерств. Но теперь Саня всё больше охранял первых лиц. Или брал особо опасных духов. Здесь его снайперская выдержка и бесконечное терпение были на вес золота.

Первой его задачей стало руководство личной охраной Владимира Лозового — осетина, который исполнял обязанности главы администрации.

Саня достаточно быстро наладил систему. Забирали Лозового из военного городка в 8 утра, привозили обратно далеко за полночь. Саня всегда сидел в машине охраняемого спереди: оттуда обзор лучше. Рядом с Лозовым — Санин сотрудник. Если Колбанов замечал что-то подозрительное по пути, он тут же менял маршрут. Следом ехала машина сопровождения с четырьмя сотрудниками. На дальние расстояния машину сопровождал ещё и БТР с десятью солдатами.

В январе 95-го у Лозового было назначено в Моздоке совещание с Шойгу. Полетели на вертолёте. Саня решил, что сопровождать будет только он. Переговоры ожидались цивильные, в кабинете. За время Кавказской кампании мы от таких и отвыкли. Там переговоры почти всегда проводились на открытой местности. Так безопаснее — обзор хороший.

Как только переговоры закончились, Лозовой скомандовал: едем обратно во Владик, завтра важная встреча. Саня был уверен, что на ночь охраняемый им объект останется в Моздоке. Как назло, и небо закрыли: погода нелётная. Значит, гнать по ночной Осетии. А война-то в разгаре. Но Лозовой настаивает: совещание важное. Саня принял решение ехать. Впереди — он и водитель, сзади — глава администрации. Дорога — глаз выколи.

Саня позвонил нашим ребятам во Владик и скомандовал взять полный комплект снаряжения — каски, бронежилеты, связь, гранатомёты, боекомплект — и выдвигаться навстречу. С включёнными проблесковыми маячками, чтобы не разминуться.

Что такое ночью на трассе маячки, понятно. Подсвеченная мишень. Но это такая игра со смертью. Саня хладнокровно ввязался в неё и выиграл. Лозового довезли до места.

Я спросил, почему он тогда согласился ехать. Ведь как начальник охраны мог настоять на своём.

Колбанов ответил так:

— Мы ж гнали спонтанно, никто об этом не знал. Ну и вообще, что мы, не мужики что ли?

2001, июль. Вторая чеченская война. Чечня, село Майртуп

Было пять утра. Группа во главе с Колбановым тряслась в «таблетке» из Грозного в сторону Майртупа. Пёс Чен, немолодой, бывалый, лежал между ног Сани, чтобы не болтало по УАЗику.

— Только бы одноногий чёрт не успел ускакать. Чуйка у них у всех, как у шакалов, — бросил один из бойцов.

В Майртупе скрывался террорист Абу-Умар. Тот, кто, как позже выяснилось, готовил смертниц для театрального центра на Дубровке.

— Умный. Придумал вешать бомбы на деревья, — сказал Саня.

— Да, я сам так чуть не попал, — сказал боец. — Ехали по Джалкинке, уткнулись в машину с мёртвыми бойцами — взорвались незадолго до нас. Взрывчатку, гады, прикрепили к дереву. Весь ствол от взрыва разворотило.

Остановились, не доезжая до дома, где, если верить агентурной наводке, прятался Абу-Умар.

— Ну, с богом! — сказал один из бойцов. Офицеры и овчарка быстро покинули машину и двинулись к дому.

Было тихо, петухи ещё не проснулись. Через тридцать секунд бойцы уже были у дома, заняли исходную позицию.

Настойчивый стук в дверь. Боевая готовность. Загремел засов, дверь открыла заспанная чеченка средних лет.

— Мы должны обыскать ваш дом, — сказал Саня.

Казалось, женщина спросонья не поняла, что происходит. Её оттеснили в сторону и зашли внутрь. Традиционный чеченский дом. Два крыла: мужское и женское.

Часть бойцов рассредоточилась в мужской половине. Чен — немецкая овчарка, натренированная на задержания — принялся обнюхивать дом.

Саша Колбанов и два бойца двинулись в женскую половину. За ними бежала хозяйка, что-то крича по-чеченски и размахивая руками, — дескать, туда нельзя.

— Мы быстро. На женщин смотреть не будем, — сказал ей Колбанов, но она продолжала верещать.

Подоспел её муж.

— Там беременная дочка. Туда нельзя. Вы не должны её беспокоить, — заявил он.

— Мы не побеспокоим. Мы должны осмотреть дом, — вежливо сказал Саня.

Женщина продолжала причитать, следуя за бойцами.

Ребята зашли в плохо освещаемую комнату, которая была центральной в женской половине. В углу жалась девушка. Она стояла спиной, было понятно, что она держится руками за живот. Больше в комнате никого не было. Большая комната вела в спальную.

— Извините, — сказал Саша беременной. И, стараясь не смотреть на неё, двинулся в спальню.

Вдруг его взгляд упал на порог. На пороге стояли мужские тапки.

— Это чьи? — крикнул он, обращаясь к хозяину дома.

— Это? Нашего свата. Он носит их, когда заходит, — ответил мужик.

— Свата? На женской половине? — спросил Саня.

— Да, тут их почему-то оставил. Откуда мне знать, почему, — нервно ответил мужик.

Бойцы осмотрели спальню, кухню — никого. Двинулись к выходу. Беременная продолжала стоять в углу, лицом к стене, и держаться за живот.

— Извините, — сказал ей Саня, всё так же стараясь пристально не смотреть на неё. Беременная молча кивнула.

На мужской половине тоже ничего не было.

— Ушёл, — проговорил со злостью один из бойцов.

— Кто ушёл? Куда? — раздражённо спросил хозяин. — Зачем вы пришли? Дочка беременная, жену напугали.

«Альфовцы» вышли на веранду. Уже кричали петухи.

— Поехали отсюда, — сказал кто-то из бойцов.

Ребята направились к машине, когда Чен вдруг закрутился на месте. Начал скрести пол веранды. Саня быстрым жестом показал на пол. Бойцы открыли стрельбу, веранда разлетелась в щепки. Один из бойцов прыгнул под веранду.

— Это он! — крикнул боец.

Из-под веранды вытащили труп. Одноногий чёрт Абу-Умар не успел ускакать.

Тело привезли в Грозный.

— Отлично! — сказал начальник отделения. — Ребята, а общак не нашли? При нём должен был быть общак.

Колбанов немного подумал. Бандитский общак — это куча наличности. Найти её нетрудно, если не рассовали по разным местам. Но почему они ничего не нашли?

Саня скомандовал бойцам:

— Быстро в «таблетку» и обратно!

Приехали, начали стучать. Никто не открывал. Долбанули по двери со всей силы, собрались уже ломать, когда дверь приоткрылась. За ней стоял хозяин. Саня повалил его на пол, закричал:

— Где общак?

— Какой общак? — замычал мужик.

Саня оставил его на полу и ворвался в дом. Вбежал в женскую половину. Там было пусто. «Беременной дочки» и след простыл. Хозяева признались, что прятала она не ребёнка, а деньги.

Посмотри тогда Саша на неё пристальнее, он, возможно, заметил бы обман. Но он сочувствовал чеченским обывателям и старался не оскорбить их обычаи и традиции.

И чаще это всё-таки окупалось. Хорошим отношением. Которое — бесценно.

1996, апрель. Первая чеченская война. Чечня, Джалкинский лес

Мы не любили Джалкинский лес. Хотя он очень красив, особенно весной.

Через Джалкинку идёт трасса Грозный — Гудермес. Густые сосны по обе стороны дороги, а над ними — весеннее ясное небо, солнце печёт с раннего утра.

Этот лес был смертельной ловушкой. Убивать в Джалкинке легко. Сосны подступают прямо к дороге и стоят стеной. Ничего не видно. Можно обстреливать из-за них машины. Или ставить бомбы. На обочинах то и дело встречались воронки от подрывов.

Колбанов, старший группы, вёз своих бойцов в Гудермес, к местным операм. Десять часов назад в лесу обстреляли федералов. На месте засады нашли следы крови.

Значит, убийцы могут быть в одной из больниц Гудермеса. Или в морге. Сейчас, по горячим следам, их ещё можно было найти.

Местные попросили об огневой поддержке. Поэтому четверо бойцов и Саня тряслись ранним утром в уазике-«таблетке».

В дороге травили анекдоты. В основном — переделанные американские, времён Вьетнама. Свои появились позже.

— Солдат-дезертир убегает от военного патруля и видит монашку. Говорит ей: «Можно, я спрячусь у вас под юбкой?» — «Прячься», — отвечает монашка. Патруль проносится мимо, солдат благодарит монахиню: «Извините, я просто не хочу погибнуть в Чечне. А у вас очень крепкие ноги!» — «Если бы ты посмотрел выше, то увидел бы ещё и крепкие яйца: я тоже не хочу погибать в Чечне».

Солдаты смеялись, трясясь в кузове. Дороги в Чечне были отвратные.

Остановились в Гудермесе у районного отдела УФСБ. Вышел только Саня, остальные остались в машине. Если кто-то увидит и настучит боевикам, что чеченские опера сотрудничают с федералами, через несколько часов опера будут покойниками. Саня в гражданском зашёл в здание. Внутри маленького кирпичного скворечника — всего несколько пустых комнат. Люди — «в полях»: в Чечне было некогда просиживать задницы. Только в дальней комнате ждали три опера.

— Привет, поехали, — поздоровался Колбанов и махнул в сторону выхода.

Все погрузились в «таблетку».

— У вас что из оружия? — спросил Саша.

— Три пистолета ТТ, десять гранат, один пулемёт, — ответил старший опер, Руслан.

— А на пулемёте кто? — уточнил Колбанов.

— Вот он, Казбек, — опер показал на низкорослого парня лет двадцати пяти в очках, с жидкими усами.

— Э нет, так дело не пойдёт. На пулемёте будет он, — улыбнулся Саня, показывая на своего бойца.

— Да, он у нас не потерпит, чтобы самый длинный был не у него, — ввернул со смешком один из наших.

— Ну мы-то все знаем, у кого на самом деле самый длинный, правда, Казбек? — сказал Хасан и подмигнул.

Тот криво улыбнулся.

— Мужики, ближе к делу, — сказал Руслан. — Наша задача — объехать больницы и морги. Три больницы, два морга.

— Радует, что больниц больше, — заметил Саня.

— Да, больных пока больше, чем мёртвых… Ещё нужно заскочить на рынок, у нас там агентура.

— Понятно. Значит, расстановка такая, — распорядился Колбанов. — Наши двое — на пулемёте. Смотреть в оба. Остальные — по периметру, как обычно. Если нападение по дороге, выходим через заднюю дверь. Пулемётчик прикрывает. Погнали.

Гудермес уже проснулся. Люди сновали по улицам. Не сказать, что война — вполне себе мирный город. Но это только казалось. Даже от проходящего мимо ребёнка можно было ждать гранату. В Чечне такое бывало не раз.

На точках опера в штатском выходили из машины. Наши прикрывали, наблюдая из салона.

Позади уже было несколько точек. Пока ничего. Оставалась слабенькая надежда на агентуру с рынка.

— Мы тут как бременские музыканты, колесим целый день, задница уже болит, — пожаловался солдат.

— Бременские музыканты. Это точно, — улыбнулся Саня.

— Ничего на свэте лучше нэ-эту, чем бродить друзьям по бэлу свэ-эту, — затянул Руслан и подмигнул.

— Тем, кто дружен, не страшны тревоги, нам любые дороги доро-оги, — подпевали чеченцы и русские.

«Таблетка» остановилась у рынка.

Опера вернулись недовольные. Пусто. Ловить было нечего. Бандиты то ли уже ушли из города, то ли в нём и не появлялись.

Когда закончили, уже смеркалось. Нужно было возвращаться в Грозный. Но было уже за восемь — начался комендантский час. Ехать через Джалкинку в темноте не хотелось. А встретить ребят наши из Грозного не могли: связи с Грозным не было. В 96-м карманная рация далеко не добивала, а армейскую Колбанов не взял: никто не думал, что застрянут в Гудермесе до темноты.

Саня задумался. Оставаться в Гудермесе тоже опасно. Ночевать в здании УФСБ? Два этажа, кладка в полтора кирпича — для укрытия сойдёт. Но если их вычислили и вели, то при хорошем боекомплекте сровняют с землёй.

Когда «таблетка» подъехали к зданию УФСБ, было уже около девяти.

— Всё, мужики, давайте мы тут, а вы по домам, — сказал Колбанов операм.

— Давайте вернёмся в Грозный, проскочим, нормально всё будет, — предложил один из бойцов.

— Да-да, может, поедем? — поддержал другой.

— Мы остаёмся здесь. Мужики, бывайте, — сказал Саня и пожал руки операм. Они уже начали вылезать из «таблетки», когда Руслан остановился:

— Нет, так дело не пойдёт. Каждый из нас возьмёт по одному к себе на ночлег.

Саня понимал, что значило это предложение. Укрывая у себя «альфовца», местные рисковали жизнью. Своей и своей семьи.

— Спасибо, но мы не можем рассредоточиться. По одному мы лёгкая мишень. И вас не хочу подставлять.

— Я один живу, давайте все ко мне, — внезапно сказал Казбек.

— Казбек, спасибо, дорогой, но ребята идут ко мне. И точка, — отрезал Руслан.

— Но у тебя двое детей… — начал было Казбек.

— Тихо, — оборвал его Руслан. — «Альфа», едем?

— Нет, — твёрдо сказал Саня. Он понимал, что если за ними хвост, духи расправятся с опером и его семьёй. Рано или поздно. Такое они не прощают. Но Руслан не двигался с места.

— Едем, — повторил он с нажимом.

Саня понял, что опер обидится, если его приглашение не примут. И кивнул.

Они сделали несколько кругов по городу и только потом поехали в Новый Беной.

У дома Руслан загнал машину в ворота так, что задняя дверь оказалась встык к входной двери дома. Так никто не увидит, кто выходит из машины. На пороге стояла жена Руслана. Тот быстро и строго произнёс что-то по-чеченски, и она убежала на кухню.

Выбежали две девочки лет пяти и семи. Увидев нас, они попятились назад, но совсем не ушли, продолжали глазеть из-за двери.

— Где можно умыться? — спросил Саня.

— Во дворе.

Ребята разоблачились. Сняли бронежилеты и накладки. Младшая девочка, смотревшая на Саню, вдруг что-то спросила у отца. Тот засмеялся и перевёл нашим:

— Дочь спрашивает, куда делась половина дяди.

Бойцы умылись в небольшом закутке с умывальником. Когда вернулись, в комнате был накрыт стол, а окна плотно занавешены. Сели ужинать, но расслабиться не получалось. Бойцы то и дело прислушивались.

Внезапно раздался звонок. Звонили от калитки.

— Руслан, можешь не открывать? — спросил Саня.

— Нет, свет горит. Заподозрят неладное.

— Мы прикроем, — сказал Саня.

Руслан скомандовал жене на чеченском — видимо, отправил к детям. Сам медленно подошёл к двери. Открыл. Вышел во внутренний двор. Наши заняли позиции по двум сторонам от него.

— Кто там? — спросил Руслан через дверь. Мужской голос ответил по-чеченски: «Рамзан».

Руслан стал отпирать. Наши спрятались, не снимая дверь с прицела. Дверь приоткрылась, на пороге стоял пожилой чеченец. Мужчины начали разговор. Старик как-то странно стрелял глазами, будто старался осмотреть двор. Но Руслан приоткрыл дверь совсем немного, и наша машина не должна была попасть в поле зрения старика. Руслан быстро попрощался и закрыл дверь.

— Это сосед. Давайте скорее гасить свет. Кстати, у нас на ночь часто электричество вырубают, так что если что — в туалет с фонариком. Я покажу вашу комнату, — сказал он.

Прежде чем лечь, бойцы распределили оружие по точкам. Гранатомёт — у окна, выходившего на огород. Это была самая опасная зона: со стороны огорода, за котором находилось открытое пространство, наступать было удобнее всего. Напротив входа — автомат, автоматы также у окон на кухне. Перед тем, как потушить свет, проверили боекомплект личного оружия, положили каждый возле себя.

Наступила полная темнота. В такие моменты слух обостряется, нападения ждёшь в любую секунду.

Сане удалось задремать, как вдруг — шорох.

Он вскочил. Бойцы уже сидели на кроватях, в руках пистолеты.

— Спокойно! Это я в туалет встал, спите, — прошептал один боец.

Улеглись. Саня вслушивался в тишину. Нервы были на пределе, но скоро отпустило, и снова накрыла приятная дремота — то состояние, когда мерещится, что лежишь дома, в своей кровати, а не в чужом доме.

Вдруг где-то раздался щелчок. Саня вскочил, оглянулся, а парни уже опять сидят в трусах и с пистолетами. Оказалось, ночью дали свет, и на кухне включился электрический чайник.

Больше никто не спал.

Поднялись в шесть. Нужно было успеть уехать до того, как чеченцы выйдут из домов на работу.

Попрощались с Русланом. Он обнял Саню и сказал:

— Надеюсь, ещё свидимся.

Через восемь месяцев российские войска были выведены из Чечни по Хасавюртским соглашениям. Чеченцы начали проводить расследования, искать тех, кто сотрудничал с федералами. О том, что чехи могли сделать с опером и его семьёй, мы все знали.

Один мой знакомый, полковник ФСБ, рассказывал, что его люди, в чьи обязанности входило отсматривать изъятые у боевиков плёнки с пытками пленных русских солдат, спали с гранатами в карманах. Больше всего они боялись попасть в плен.

Сане не давала покоя мысль, что если Руслан и его семья не уехали в 96-м, их, скорее всего, вырезали. Он хотел узнать, живы ли они. И если да, ещё раз поблагодарить. Нет — помолиться за них.

2004, апрель. Вторая чеченская война. Чечня, Шелковская

В то утро «Альфа» и «Вымпел» отработали по пустому вызову и уже собирались ехать на базу, когда пришло сообщение, что в Шелковской видели Абу-Бакара.

Абу-Бакар Висимбаев по кличке Одноглазый был боевиком с репутацией. Личный охранник Басаева, один из организаторов теракта на Дубровке (он, в частности, готовил сестёр Ганиевых), он успел отметиться и в Ингушетии. Слишком много подвигов для одного человека. Ликвидировать Одноглазого хотели давно, но он был очень ловок. Теперь появился шанс.

Раскладку сделали такую: «Вымпел» блокирует адрес, «Альфа» штурмует. Колбанов был старшим группы захвата.

Висимбаев скрывался в доме своих родителей. Информации о самом доме почти не было. Даже внутреннее расположение комнат было неизвестно. Но выбирать не приходилось.

Команда поступила в 8:20 утра. Две «газели» стремительно подъехали к дому. «Вымпеловцы» оцепили его и блокировали все выходы. В доме шла стройка: окна были затянуты плёнкой, а главный вход перекрыт. «Альфа» стала заходить через веранду, засыпанную строительным мусором. Он предательски хрустел под ногами. Впереди был узкий коридор.

Первым шёл Дима Елизаров со щитом. За ним — Саша Лялькин. Колбанов — третий. Замыкающим был Юра Данилин.

Перед ними оказалось две комнаты, правая и левая. Лялькин повернул вправо. Колбанов — влево.

Это решило всё.

Он не успел сделать и пары шагов, как из-за полупрозрачной занавески раздалась автоматная очередь. Саня послал очередь в ответ.

Его пули прикончили Одноглазого. Но тот успел смертельно ранить Данилина, зацепить Лялькина и прострелить Колбанову ногу.

Он сначала даже не почувствовал боли. Просто ноги вдруг не стало.

2005, апрель. Москва

Саша Колбанов лежал на больничной койке. За этот год он успел её возненавидеть. Как и вообще всё, связанное с лечением.

Там, в Шелковской, он думал, что ему конец. В лучшем случае останется без ноги.

Ему повезло. Пули разорвали не артерию, а вену, а это дало время. Кость была раздроблена, но нервы целы. Врачам удалось обойтись без ампутации. Колбанову это стоило четырёх операций и аппарата Елизарова на ноге.

Он не был на похоронах Юры Данилина. Он был не в том состоянии. А вот к нему ходят — и сотрудники Группы, и руководство. Они его подбадривают. Но он-то знает, что к службе уже не вернётся. Даже если медики разрешат. Командир отделения должен быть здоровым не на сто, а на двести процентов. Его чинили. Это значит, что он уже не тот. Хотя бы потому, что он будет об этом думать. А это не дело.

На штабные должности тоже не хочется. Не его это — перекладывать бумажки. Хотя он ещё подумает. Время есть. Вообще, впервые за все эти годы у него появилось время. Можно, наконец, выспаться. В тишине.

Тут он замер — как человек, который услышал очень тихий шорох. Что-то откликнулось.

— В тишине, — думал он. — Ночью в тишине. Я ночью наслаждаюсь тишиной… — он стал ждать второй строчки.

Песни Саша снова начал писать ещё в Первую чеченскую. Именно ночами. Подразделение охраняло себя само. Независимо от звания каждый должен был отстоять на посту два часа. Под ночным небом Ханкалы — красивым, звёздным — снова стали приходить слова. Записывать было нечем, он запоминал. И переносил на бумагу уже в казарме, в темноте.

Потом они стали расходиться на кассетах, их переписывали, перепевали другие. Саша стал даже известен как «военный бард» — есть такое направление. Он об этом не задумывался. Ему просто нравилось сочинять. Для себя и для друзей.

— Я ночью наслаждаюсь тишиной — другой награды мне не надо, — сложилось в голове. Не хватало одного слова, но Саша не волновался. Оно придёт. Сейчас или позже.

2005 и позже. Москва

Он остался. Сначала — как тренер региональных подразделений спецназа. Потом стал куратором подразделения Приволжского округа. Позже занялся созданием спецподразделений в погранвойсках. В отставку Колбанов вышел полковником.

Оставался только один неоплаченный долг. Он хотел выяснить, что случилось с тем чеченским опером, Русланом, который приютил их у себя, рискуя своей жизнью и жизнью своей семьи. Возможно, тогда он спас Саню и его товарищей: в ту ночь в Джалкинке боевики расстреляли федералов.

Он узнал это — через пятнадцать лет, но узнал. И цену спокойных ночей, когда рядом не лежит автомат, он выплатил полностью.

Но к этой истории я ещё вернусь.

Александр Колбанов

ЭТО НАША РАБОТА

Нас не манят награды, нам не нужно почёта,

Лишь бы мирные только горели огни,

Лишь бы наших друзей не оплакивал кто-то,

Лишь бы матери наши не остались одни.

Пусть метёт за окном и вставать неохота,

Пусть порою нам пот заливает глаза,

Что поделаешь, друг, — это наша работа,

Это наша работа и наша судьба.

Ранним утром и днём, и в дождливую полночь,

Что бы вдруг ни стряслось — мы готовы всегда.

Все мы здесь для того, чтоб бандитская сволочь

Не тревожила наших людей никогда.

Если даже в строю не хватает кого-то,

Если наших друзей не вернуть никогда,

Что поделаешь, друг, — это наша работа,

Это наша работа и наша судьба.

Сколько ждёт нас ещё на пути испытаний,

Знать бы нам наперёд, что готовит судьба.

Но пускай будет меньше для жён расставаний,

И пускай ни к кому не приходит беда.

В нашей жизни всегда не хватает чего-то,

Не всегда на нас смотрят любимой глаза.

Что поделаешь, друг, — это наша работа,

Это наша работа и наша судьба.

Блинов

Фото из архива автора

2000, лето. Москва

По выходным к Татьяне ходили молодые мужчины. За знаниями.

Таня работала в Институте Гёте[24]. Немцы платили как типичные немцы — аккуратно, но не слишком много. В субботу-воскресенье Татьяна давала уроки немецкого на дому. Язык она знала, учеников чувствовала, учить умела.

В основном к ней обращались те, кто собрался эмигрировать. Врачи, программисты — люди востребованных на Западе профессий. Они были все на одно лицо — хорошо одетые, с отработанными улыбками и приятными манерами. Старательные, но вечно страдающие от нехватки времени. Привыкшие экономить усилия. И главное — никто из них не любил немецкий язык. Он им был нужен, они им занимались. Но не любили.

Кроме одного.

Его звали Виктор Иванович. На вид ему было около пятидесяти. Он резко выделялся среди остальных. В первую очередь, внешностью. Очень высокий, худой, с жёстким, костистым лицом, будто вырубленным топором. Огромный острый нос, острые скулы, тяжёлый подбородок. Рот — как капкан. Таким Таня представляла себе Кащея. Тело у него было тоже грубым и крепким. И очень сильным. Особенно пугали руки — огромные корявые ручищи. Одевался он или в спортивное, или в камуфляж. Чувствовалось, что в этой одежде ему удобно.

У Татьяны он вызывал опасливое любопытство. Этот человек не соответствовал ни одному из известных ей мужских типажей.

Точно не из офиса. Достаточно посмотреть на него один раз, чтобы понять: ни с каким офисом он несовместим абсолютно. Не бизнесмен, вот уж точно. И не работяга, нет. В нём было что-то такое, очень глубоко запрятанное, чему в простом рабочем человеке нет места. Какая-то тайная пружина. Опасная профессия? Может быть, военный? Но тогда зачем ему немецкий?

Фамилия его была Блинов — тёплая, добрая, пахнущая печкой. Но ничего тёплого в нём не было. Но не было и злого. За внешней приветливостью и вежливостью в нём чувствовался стальной стержень характера. И его фамилия у Татьяны ассоциировалась уж точно не с весёлой масленицей, а, скорее, с железными блинами на штанге.

Учительница пыталась найти подход к странному ученику, разговорить его, вытянуть из него что-то личное. Но ничего не получалось. Он не просто держал дистанцию. Он не позволял сократить её ни на сантиметр.

Зато он был крайне аккуратен. И — главное — немецкий язык он любил. Это было видно.

Появлялся он точно в назначенное время, минута в минуту. В прихожей снимал кроссовки, ставил их у стенки — строго параллельно — и проходил в комнату.

После того, как истекало время занятия, он коротко и сухо благодарил, быстро обувался и исчезал.

Когда он только появился, Таня думала, что с языком у него будут трудности. Однако немолодой ученик заговорил быстро. И что её особенно поразило, так это усилия, которые он тратил, чтобы выучить правильное произношение. Врачи и программисты этим не заморачивались. Им нужно было, чтобы немцы их понимали — и только. На совершенствование речи никто не тратил ни сил, ни времени.

Виктор Иванович подходил к делу иначе. Он аккуратнейшим образом делал домашние задания, слова выговаривал чётко, хоть и негромко. И каждый раз спрашивал, где он ошибся.

Вот и сейчас, склонившись над листком бумаги, он старательно декламировал, немецкие стихи:

Ob's stürmt oder schneit,

Ob die Sonne uns lacht,

Der Tag glühend heiß,

Oder eiskalt die Nacht,

Bestaubt sind die Gesichter,

Doch froh ist unser Sinn…

— Я правильно читаю? — прервался он.

— Всё правильно. Теперь перевод, — ответила Татьяна.

— Данке шон, Татьяна. Я перевёл это так: «Бушует ли буря или идёт снег, смеётся ли нам солнце, раскаляя день горячо, или холодная ночь, лица покрылись пылью, но радостны наши чувства…»

— Всё правильно. Разве что eiskalt…

— Я смотрел в словаре, — вскинул брови Виктор Иванович. — Там написано — «холодный».

— Да, но тут корень Eis, лёд. Лучше — «ледяная ночь».

— Ясно. Ледяная ночь.

Блинов аккуратно исправил свой перевод справа от немецкого текста.

— Кстати, что это за такое? — заинтересовалась учительница. — Какой-то марш тридцатых годов?

— Марш. Сочинён обер-лейтенантом Куртом Виле 25 июня 1933 года. Музыка Адольфа Гофмана, — добавил он.

— Нацистский марш? — поёжилась Татьяна.

— Немецкий, — строго сказал Блинов. — Его и сейчас поют в Бундесвере. Запретили третью строфу, там про Рейх. А вообще — хорошая солдатская песня. Немцы умеют воевать и сочинять песни.

— Очень интересно, — вежливо сказала Татьяна. — Читайте дальше.

Es braust unser Panzer

Im Sturmwind dahin, —

отчеканил Блинов своим хрипловатым, словно сорванным, голосом.

— А это как переведёте?

— Едет наш танк в штормовом ветре…

— Несётся, — поправила Татьяна.

— Да, всё верно, — Виктор Иванович склонился над бумагой, — несётся. Я говорю правильно?

— Правильно, — одобрила учительница. — Вы много думаете о произношении, — одобрила она. — Ученики обычно говорят: меня поняли — и ладно, пусть даже я делаю ошибки.

— Я не терплю ошибок и неточностей, — сказал Блинов очень серьёзным тоном. От его, даже негромкого, голоса иногда по коже пробегали мурашки.

Татьяна вдруг подумала, что этот старый боевой марш должны были петь именно такие люди, как он. Петь под палящим солнцем и в ледяной ночи.

1995, 14 июня, утро. Москва, штаб-квартира группы «А»

В то утро стояла страшная жара.

С меня сошло семь потов, пока я добрался до Олсуфьевского. Было без десяти восемь. К восьми все сотрудники должны были быть на месте.

Я прошёл в ворота и увидел, как высокий и плечистый новобранец Вася — он служил у нас вторую неделю — держит за бампер поднятый «ИЖ-Комби». Из-под ИЖа торчали длинные ноги в камуфляже и берцах.

— Это что такое? — спросил я группу бойцов, куривших поодаль и внимательно наблюдавших за необычной сценой.

— Виктор Иваныч развлекается, — ответил Лёха Лосев.

— А-а-а, — кивнул я и присоединился к группе зрителей. Про развлечения Виктора Ивановича я уже был в курсе. «ИЖ-Комби» принадлежал Блинову, и ноги из-под машины торчали, конечно, его.

Блинов не любил вопросов о машине. У него были на то личные причины. Спросить Виктора Ивановича о его тарантасе означало нарваться на неприятности, которые Блинов изобретать умел. Но Вася об этом не знал.

— Доброе утро, Виктор Иванович! — крикнул он в то утро Блинову, склонившемуся под капотом своей развалюхи.

— Доброе, — пробурчал он недовольно.

— Как ваша машина? — вежливо спросил Вася, не чуя худого.

— Как моя машина… — рассеянно повторил Блинов, оценивающе глядя на Васю. — Вот я смотрю: ты такой здоровый, качаешься. Сколько ты поднимаешь?

— Двести, Виктор Иванович. А что?

— Можешь поднять машину за бампер?

— Попробую, — ответил Вася.

— Попробуй, — сказал Блинов тем же тоном.

Молодой напрягся и поднял.

Блинов очень быстро залез под автомобиль, и принялся что-то откручивать.

— Виктор Иванович, вы скоро? — спросил через пару минут Вася, тужась изо всех сил. По лбу его ползли капли пота.

Блинов молчал. Со стороны было видно, что он лежит под машиной и смотрит на часы.

— Виктор Иванович! — из последних сил крикнул Вася.

Блинов молчал и не шевелился. Именно этот момент я и застал, когда подошёл.

— Поможем? — спросил боец из нашей компашки.

— Воспитательный момент, — тихо объяснил ему другой. — Блинов знает, на что сотрудник способен. Сейчас вылезет.

И точно, Блинов зашевелился и ловко выбрался из-под ИЖа.

Бледный Вася дрожащими руками опустил автомобиль на землю.

— Ну что? Теперь понял, как моя машина? — улыбнулся Виктор Иванович, ласково похлопывая Васю по плечу.

Вася не ответил. Он едва стоял на ногах.

— Ты чего к Блинову пристал? — спросил его один из бойцов, когда тот, пошатываясь от перенапряжения, проходил мимо.

— Это я к нему пристал? У меня руки до сих пор трясутся, — с возмущением сказал Вася и вытянул руки. Они действительно тряслись, а точнее — ходили ходуном.

— Дурак ты, Вася, — усмехнулся боец. — Виктора Ивановича с утра трогать нельзя.

— Я думал, не выдержу, — признался Василий.

— Это ты зря. Виктор Иванович — человек опытный. Видит, на что ты годен. Ему одной тренировки достаточно, чтобы понять. Скажи ещё спасибо, что по печени не дал.

— По печени? — не поверил Вася.

— По печени. А ты как думал? Увернуться от удара боец должен уметь. Блинов ударил. Ты пропустил. Кто виноват?

Парень замер на секунду — видимо, размышляя, верить или нет. Решил всё-таки поверить. Махнул рукой и поковылял в раздевалку.

1995, тот же день, несколько позже. Москва, Новодевичий парк

Утром было жарко. Но днём стало гораздо жарче. По самой жаре мы бежали тренировочный кросс.

Мы задыхались. Обливались потом. Наши лица облепила пыль.

Но всё это было терпимо — жара, пыль, пот. Гораздо хуже был Блинов. Именно он в тот день проводил тренировку.

Он бежал рядом — легко и непринуждённо. Его ноги работали как поршни, дыхание было мощным и ровным. Казалось, ему всё равно — стоит он или бежит.

Никто не пытался с ним соперничать. Это было невозможно. Мы все это знали и не пытались. Всё, что мы могли — хоть как-то соответствовать его требованиям.

Блинов был одним из старой гвардии, из первых бойцов «Альфы». В Группу «А» Седьмого управления КГБ СССР Виктор Иванович был зачислен в июне 1978 года. Вместе с Савельевым он брал в Афгане штаб ВВС. Но Савельев с тех пор вырос до начальника штаба, а Блинов остался рядовым бойцом.

Нет, его не затирали. Ему много раз предлагали командирские должности. Блинов неизменно отказывался.

— Я умею руководить только одним человеком — собой, — отвечал он на все предложения.

Это была правда. Собой он умел руководить идеально — но больше никем и ничем. Даже вождение автомобиля доставляло ему настоящие мучения. Он всё время попадал в какие-то мелкие аварии. Однажды он въехал в столб, потому что параллельно двигавшийся водитель как-то не так на него посмотрел. Но дело было, конечно, не в этом. Блинов не мог контролировать машину так, как контролировал собственное тело. Это приводило его в бешенство.

Лучше всего он чувствовал себя в бою — или на тренировке. В спортзале, на стадионе, в любом месте, где он мог тренироваться. Тренировки, физические нагрузки — это было главное и единственное удовольствие Блинова. Во всех остальных отношениях он был аскетом. Само слово «аскеза» на древнегреческом означает «упражнение». Духовное, конечно. Но физические упражнения для Виктора Иванович были и духовными тоже. Он как бы оставался один на один со своим телом — и становился ещё более, чем обычно, молчалив и сосредоточен. Но в такие минуты, как мне кажется, он готовил не только тело, но и дух. Он вёл какой-то внутренний диалог с самим собой — неважно, предстоял ответственный бой или это была штатная ситуация. Каждый боец знал: во время тренировки Блинова лучше не беспокоить.

Помню, я был в Группе ещё совсем недолго, когда мы полетели в командировку на Северный Кавказ. В три ночи я вышел дежурить во дворе. И услышал доносящиеся из спортзала удары по груше.

— А что, там кто-то ещё занимается? — спросил я своего сменщика.

— Да это Виктор Иваныч.

— Тренируется? — удивился я.

— Да он может до пяти утра колошматить, — ответил он.

В ту ночь Виктор Иванович колотил по груше до четырёх, а потом ещё бегал во дворе.

Тренировался он всегда и везде. В девяностые мы часто несли службу на даче президента, обеспечивали безопасность. Мы приехали вечером и сели ужинать в комендатуре. Видели только, как Виктор Иванович, переодетый в спортивный костюм, убежал на пробежку. Минут через десять пришли местные офицеры.

— Ребята, это не ваш там сотрудник бегает? — спрашивают.

— Наш, а что?

— А вы могли бы ему сказать, чтобы он не бегал? А то он у нас всю сигнализацию задействовал!

— Ребята, хотите — сами говорите, — ответил кто-то из наших.

— А что так?

— Ну вы попробуйте и поймёте.

Офицеры вышли.

— Не завидую мужикам, — сказал тогда один из наших.

Но Виктор Иванович умел не только тренироваться, но и тренировать. Не руководить, не управлять — а именно тренировать. Жёстко, жестоко, выжимая из нас последние силы. Сколько сил у каждого, он знал точно. Обмануть его было невозможно.

Перед началом тренировки он выстроил нас и проорал, что наша подготовка ни к чёрту не годится, а на носу сдача нормативов. Поэтому бежать мы будем двенадцать километров с ускорениями.

Теперь Блинов бежал и покрикивал:

— Ускорились! Ускорились, я сказал! Живее, живее, шевелитесь!

Мы ускорялись. Он тоже ускорялся — всё так же легко.

Тренированному бойцу — а других среди нас не было — первые километры даются легко. Буксовать мы начали где-то километре на пятом. Это было рановато, но жара и пыль делали своё дело. Блинов их словно не замечал.

— Шевелитесь! — кричал он. — Ускорились! Ещё ускорились!

Мы бежали последние километры. Дышать было нечем. Лёгкие горели, сердце разрывалось. Ноги были чугунные: вся кровь прилила к ним. В пустой, обескровленной голове моталась одна мысль — поднять ногу, опустить ногу, повторить.

Двенадцать километров жары, пота, хрипа, пересохшей глотки. И — Блинова.

— На обед заработали, — порадовал нас Виктор Иванович, когда мы финишировали и пытались отдышаться под палящим солнцем.

Возвращались мы из парка на базу по Большой Пироговке. Ноги гудели. Страшно хотелось пить. Ещё лучше — пить и есть.

— Ну, Виктор Иваныч, устроил пробежечку, — сказал я, когда сбитое дыхание, наконец, восстановилось.

— Н-да, суров наш Блинов, — выдохнул Серёжа Филяшин.

Я не ответил. Серёжа сказал очевидную вещь. Вода мокра, огонь горяч, Блинов суров. Это слово идеально к нему подходило. Нет, даже не так — он был ходячей иллюстрацией к этому слову. В подразделении водились монстры, но настолько суров был только он.

— Это что, — включился в разговор Миша. Он пришёл к нам из десантуры и уже успел побывать в разных ситуациях. — Знаете, что он мне устроил?

Мы прислушались. Блинов был мастером стрёмных сюрпризов. Разумеется, он устраивал их с лучшими намерениями. Он пытался хоть немного приблизить нас к своему уровню.

— Я как пришёл в Группу, меня во Владикавказ отправили, — начал Миша. — Про Блинова я не знал. И в первый же день оказался с ним рядом в столовой. Он меня и спрашивает: «Что делать собираешься?» Я так расслабленно ему: «Не знаю, может, по городу пройдусь». А он мне: «Ну, пошли». Я решил, он мне достопримечательности какие-то показать собирается…

— И что? — подбодрил я Мишу. — Показал?

— Показал, — вздохнул боец. — Он меня в спортзал притащил. Я в костюме, мы там охраняли какую-то шишку из правительства. Говорю, я в рубашке с галстуком, после еды, так не тренируются. А он мне: «Ты, парень, вообще куда пришёл? В «Альфе» ты должен быть готов всегда!» Подводит к боксёрской груше. «Двигайся, двигайся, уклончики-уклончики, тихонечко-тихонечко».

И так — где-то час. Закончили. Он счастливый, глаза блестят. «Всё, — говорит, — хорошо-хорошо-хорошо». Ну хорошо и хорошо. На следующий день иду по дорожке — там садик был, гулять можно. Смотрю, вдалеке стоит Виктор Иванович. Я ему махнул — типа поздоровался. А он мне рукой — мол, подойди. Я подошёл, а он полушёпотом: «Пошли в спортзал».

— И как? — я уже понимал, что будет дальше, но хотел услышать.

— И так он меня каждый день караулил. И в спортзал таскал. Каждый раз до изнеможения.

— Ты хоть по городу пройтись успел? — спросил Серёжа.

Миша невесело засмеялся.

1995, 14 июня, день. Москва, штаб-квартира группы «А», столовая

Бойцы сидели в комнате, которую называли столовой. Комната столь высокого звания не заслуживала.

У подразделения «А» не было столовой. Нам её организовали только в 2001 году, уже по месту нового расположения Группы. В этой комнате можно было только погреть еду, принесённую из дома.

Бойцы расселись и каждый достал свою пайку. Виктор Иванович неторопливо вытащил маленькие баночки с капустой и морковкой. Хлеба, мяса и прочих привычных всем продуктов он не ел.

Блинов вообще не любил еду. И всё с ней связанное. Он не ел, а вводил в организм необходимые вещества. Кулинарию он презирал, как и все остальные человеческие слабости. Когда ему приходилось участвовать в каких-нибудь праздниках желудка, он это терпел, но списывал время как потерянное. После выходных на даче, если его спрашивали: «Ну как выходные провели, Виктор Иваныч?», Блинов бурчал что-то вроде: «Сидели на даче, жрали как свиньи».

Он недолюбливал и тех, кто был связан с едой. Я слышал про него такую байку. В девяносто первом «Альфа» вошла в структуру Главного управления охраны России, и бойцы ездили на обед в кремлёвскую столовку в здании Арсенала. В обеденный перерыв все грузились в автобус и ехали в Кремль. Выгружались весёлой толпой в своих синих куртках и брюках — униформе лётно-технического состава. Такой была наша рабочая одежда в то время. Бойцы брали дешёвое мясо. Виктор Иваныч выставлял на поднос свои баночки и начинал наполнять их овощами. Он садился и употреблял свои овощи, сосредоточенно и не торопясь. Словно не замечая страстных взоров буфетчиц, которым он нравился. Огромный мужик волновал их приувядшие чувства. Однажды самая смелая — и самая пышногрудая — буфетчица, кокетливо поводя глазками и всем остальным, спросила Блинова, как ему понравился компот. Блинов поднял глаза и произнёс: «Судя по этому компоту, с водопроводом у вас всё в порядке». Сидевшие рядом бойцы прыснули в кулак. В тот день буфетчицы потеряли всякую надежду…

Мы только разложили свою еду, как вдруг услышали его скрипучий голос.

— Где моя ложка? — обвёл бойцов колючим взглядом Блинов.

— Какая ложка? — спросил Серёжа Филяшин.

— Ну тут лежала моя ложка. Кто взял?

— Виктор Иваныч, я её бросил в стакан с ложками. Подумал, валяется бесхозная, — замялся Серёжа.

— Подумал, Серёжа? — Блинов подался вперёд. — Эта ложка у меня с Афгана. Как бросил, так давай ищи! — рыкнул он.

Серёжа быстро выковырял ложку из общего стакана, и Виктор Иваныч начал ковыряться в своих баночках, аккуратно держа заветную вещицу в своей огромной лапе.

— Виктор Иваныч, ну вы нас измордовали. Случись сейчас что, мы же в бой пойти не сможем. Разве что поползём, — пробормотал молодой офицер, с трудом проталкивая слова через набитый рот.

Вообще-то мы были с ним согласны. Но говорить не хотелось. Мы отходили от кросса. Страшно хотелось жрать. И отдыхать. Лучше — в горизонтальном положении. Ещё лучше было бы делать и то, и другое одновременно. Но это было невозможно. Природа не предусмотрела, что такое умение человеку может понадобиться. Природа не предусмотрела Блинова.

— Жуй-жуй, глотай, — облизав ложечку, отреагировал Виктор Иванович. — Тебе сколько? Тридцать? В тридцать ты в бой должен идти как новенький после любой нагрузки.

— Виктор Иваныч, а помните деда в Осетии? Того, с вёдрами, — сказал Лёша Лосев.

— Помню, Лёша. Расскажи этому дохлому, чтобы не ныл, — разрешил Блинов.

— Короче, были мы в Осетии, — начал Лёха. — Только разместились, выходим, а наши уже турник смастерили. И уже народ стянулся на нас посмотреть. Девчонки местные тоже смотрят. Ну мы и начали выделываться. Подтягиваемся, подъём-переворот, все дела. Вдруг идёт мимо дед. Старый, лет семьдесят ему было. Может, больше. С вёдрами куда-то идёт. И вдруг подходит к турнику. Вёдра поставил, за турник схватился и давай подтягиваться. Пять, десять, пятнадцать — дед всё тягает и тягает. Мы насчитали тридцать раз. Спрыгнул, молча вёдра взял и пошёл дальше. Ещё походка такая — ковылял.

— Так что для тебя в тридцать двенадцать кэмэ с ускорениями — это ещё по-божески, — подытожил Виктор Иванович — И ты должен быть такого деда по «физике» на голову выше. Потому что у этого деда внутри силища. И он будет жилы рвать, чтобы тебя в бою уничтожить. Потому что дед — кавказец…

Он не договорил. Вбежал дежурный:

— Тревога! Захват заложников в здании, численность и вооружение неизвестны. Берём всё штатное вооружение и спецсредства для здания. Выезд через двадцать минут.

Мы бросили всё и рванули в ружкомнату. Я успел заметить, как Виктор Иванович резким движением сунул свою афганскую ложку во внутренний карман.

1995, 14 июня, вторая половина дня. Москва — Мин-Воды — Будённовск

Самолёты бывают разные. Особенно внутри.

Ил-76 устроен так, что может возить и людей, и технику. Когда внутри всё демонтировано, самолёт похож на огромный склад.

Откидных лавочек хватило половине сотрудников. Остальные притулились на мешках или просто на полу.

Так бывает не всегда. Но команда была — лететь всем, кто был на службе в момент тревоги.

Нас было около ста человек. Всё, что мы знали — что террористы захватили заложников в городской больнице Будённовска. Тогда это был мало кому известный городок где-то на юге, точка на карте. Лучше бы он таким и оставался.

Мы не обязаны разбираться в географии. К месту операции нас доставят. Как правило, самым быстрым транспортом — самолётом или вертолётом. И заберут обратно. Но за годы службы мы волей-неволей выучили названия сотен городов и сёл, станиц и хуторов, кишлаков и аулов. Вызубрили ворох карт-километровок, которые пробежали в марш-бросках, сгибаясь под тяжестью рюкзаков и бронежилетов, прошагали, высматривая мины-ловушки, проползли на брюхе, вжимаясь в корни и камни. И вот теперь новая точка — Будённовск. Мы ещё не знали, с какими событиями окажется связано название этого городка. Пока же мы направлялись в Минеральные Воды, откуда нас должны были доставить к месту назначения.

Часы в самолёте никогда не запоминаются. Обычно все неразговорчивы. Самолёт, собака, гудит — не поговоришь, да и каждый в себе, старается набраться сил.

В тот день это было особенно важно: мы летели уже вымотанные утренней тренировкой. Вымотанные и не успевшие отдохнуть, поесть, прийти в себя.

Блинов сел рядом со мной и сказал:

— Зря я так гонял. Нагружать можно только на пятьдесят процентов. Всегда может случится бой. Всегда. В любой момент. Сегодня я был не прав.

Он говорил это не мне. Чужое мнение ему в тот момент было безразлично. Он говорил это себе.

В Минеральных Водах тоже стояла жара. Не как в Москве, хуже. Какая-то особая духота, будто усиленная висящим в воздухе напряжением. В обмундировании мне казалось, что на улице градусов сорок.

Мы пересели в автобус. Предстояло час добираться до Будённовска. Автобус-развалюха был, наверное, моим ровесником. Мы тряслись по пыльной дороге, мелькали унылые пейзажи, орало радио.

– Hey Jude, don`t let me down

You have found her, now go and get her

Remember to let her into your heart

Then you can start to make it better[25], —

романтическим голосом пел Пол Маккартни. Меня раздражала эта песня, этот сладкий голос, она была как-то особенно неуместна здесь и сейчас.

Вдруг мой взгляд упал на Виктора Ивановича, который сидел через проход. Блинов шевелил губами за солистом «Битлз», и попадал в такт.

— Ген, смотри, Иваныч «Битлов» поёт. По-английски он знает, что ли? — спросил я тихонько Гену Соколова, который сидел рядом со мной.

— Во даёт! Хей, Джуд! — улыбнулся Гена, скосив глаза на Блинова. — Так он английский знает отлично. Он в институт иностранных языков хотел пойти после школы. Недавно немецкий начал учить.

— Зачем? — удивился я.

— Виктор Иванович у нас эксперт по Второй мировой. Вот и интересуется.

Мы въехали в Будённовск уже в сумерках. На улицах было пустынно, только изредка навстречу проносились машины со спецсигналами.

На тротуарах и проезжей части лежали трупы гражданских. Десятки трупов.

Внезапно наперерез нашей колонне из трёх автобусов выбежал молоденький милиционер в синей форменной рубашке с перебинтованной головой. На бинте проступали пятна крови, в руке — пистолет Макарова. За ближайшим деревом, тоже с пистолетом, изготовился для отражения атаки его товарищ. Позже мы узнали, что местные силовики были настолько шокированы произошедшим, что в тот день в любом транспорте видели подкрепление боевиков. Их, в общем, можно понять. Тем более что и мы тогда были одеты кто во что (фирменная, да и просто новая экипировка была нам не по карману) и, увешанные горами оружия, больше напоминали партизанский отряд, чем воинское подразделение.

К счастью, до стрельбы дело не дошло. Мы быстро успокоили местных милиционеров, отдав должное их мужеству, которое мы сперва приняли за безрассудство. После того беспредела, который банда устроила в городе, бросаться с пистолетом на автобусы, набитые вооружёнными людьми, требовало отваги.

Мы подъехали к зданию РОВД. Его стены были в крови. Рядом лежало несколько трупов. Именно тут начался бой.

Утром три военных КамАЗа без номеров в сопровождении вазовской «шестёрки», перекрашенной под милицейскую машину, были остановлены на выезде из города — для проверки документов. «Какие документы, у нас «груз двести»: везём в часть погибших солдат», — услышали они в ответ. Тогда такие конвои на дорогах не были редкостью: шла Первая чеченская, счёт потерь шёл на тысячи. Но порядок есть порядок — милиционеры велели колонне развернуться и следовать к местному ОВД — для прояснения ситуации[26].

Подъехав к зданию РОВД, боевики во главе с Басаевым — тогда его в России ещё мало кто знал — выскочили из машин и сразу открыли огонь. Первыми от пуль пали задержавшие их милиционеры. Бандиты рассыпались вокруг, стреляя в каждого, кто попадался им на пути. Многих спасло то, что нападение пришлось на обеденный перерыв, и они покинули свои рабочие места. Другим повезло меньше.

Первыми же очередями нападавшие положили несколько сотрудников милиции. Расстреляли в упор адвоката, выходящего из здания. Потом, ворвавшись внутрь, открыли огонь по посетителям в коридорах и по дверям кабинетов. В фойе перед дежурной частью они расстреляли женщину, которая несла передачу арестованному сыну.

Бандитам было всё равно, кого убивать. Им нужен был эффект. И они убивали всех, кого могли.

Надо отдать должное местным сотрудникам милиции: им удалось отстоять оружейную комнату и верхние этажи РОВД и уничтожить нескольких нападавших. Потом их тела сложили во дворе — их-то я и увидел, выйдя из автобуса.

Но как ни сопротивлялись милиционеры, боевиков было во много раз больше, они были лучше вооружены и на их стороне был эффект внезапности. Бой продолжался минут пятнадцать. Уходя, бандиты увели с собой работников паспортно-визовой службы, буфетчиц и оставшихся в живых посетителей.

— Боевики сгоняли людей отовсюду, — рассказывали местные силовики. — С улиц, из учреждений. Врывались в дома и квартиры и оттуда волокли всех на площадь. А потом построили в общую колонну и повели под конвоем в сторону больницы. Как фашисты.

— А трупы на улицах? — спросил наш боец.

— Это те, кто пытался сбежать из колонны. Или просто случайно под очередь попал. Эти гады поливали по всем подряд, особенно на рынке. Звери. Ведь и женщин постреляли, и детей. А потом уже из колонны выбрали военных и милиционеров — и тут же расстреляли.

Опустилась ночь. Мы выставили посты наблюдения, оцепление. Свободные бойцы разместились на центральной площади города. Крыши над головой для нас не нашлось. Решили спать на бронежилетах под открытым небом.

— Я пробегусь, — вдруг сказал Виктор Иванович.

Мы не удивились: все знали о его всепоглощающей страсти к постоянным тренировкам. Хотя и не ожидали, что он будет тренироваться здесь и сейчас. Но он не хотел упускать такой возможности.

Минута — и он уже скрылся за домами.

1995, 15 июня, утро. Будённовск

Следующее утро было таким же жарким и душным. Хотелось есть. Несколько бойцов пошли в магазин, но вернулись только с буханками хлеба. Все магазины в городе были закрыты. Продавали лишь хлеб с машин.

Мы наскоро подкрепились и пошли к больнице, где басаевцы удерживали заложников. Нужно было сменить бойцов в оцеплении, а заодно оценить расположение зданий, подходы, сектора обстрела. Утром нас обещали снабдить аэрофотосъёмкой, но её пока не было.

На улицах ещё лежали трупы, от них уже попахивало. Под ногами хрустели гильзы. «Сколько же у них боеприпасов?» — с недоумением подумал я. И добавил про себя: «Хорошо, что вчера, собираясь на вылет, я не послушал своего начальника и всё же захватил с собой пулемёт». Бой — если он будет — обещал быть жарким.

Мы дошли до территории больницы. Здесь было очень много построек. По данным оперативного штаба, основная часть боевиков засела в главном здании. Есть ли они в других корпусах — неизвестно. Мы осторожно обошли территорию кругом. Как назло, все подходы к главному зданию простреливались, вокруг росли только жиденькие деревца и кустики, в случае штурма укрыться негде.

— В лоб их не взять, — заметил кто-то из наших. — Пойдём как пушечное мясо.

Он не был трусом, этот боец. Это была трезвая оценка ситуации.

Храбрецы, впрочем, появились. Так бывает каждый раз: появляются храбрецы. Один, поддатый, подошёл к Блинову:

— Я спецназовец. Я знаю, как проникнуть в больницу, у меня есть план, как всех спасти. Пустите через оцепление?

Виктор Иванович осматривал местность. Не отвлекаясь, даже не взглянув на пьяного, ответил:

— Брат, хочешь — иди. Будешь как дырявый носок.

В этот момент к Виктору Ивановичу подскочил журналист — они смело лазали вокруг в поисках сенсации — и спросил:

— Простите, а вы кто?

На этот раз Блинов повернул голову. Смерил журналиста взглядом и буркнул:

— Капитан Пауэр. И солдаты будущего[27].

1995, 16 июня, вечер. Будённовск

День прошёл в подготовке к штурму. Точнее, в раздумьях о штурме. Группа и оперативный штаб делали всё от них зависящее, чтобы раздобыть информацию по больнице. Информации не хватало. А которая была, указывала, что мы не сможем провести операцию имеющимися силами. Вернее, сможем, но для «Альфы» она может стать последней.

Уже после возвращения в Москву я узнал, что накануне операции возможные потери личного состава при штурме наше руководство оценивало в семьдесят два процента Заложники должны были погибнуть почти все. В больнице их было около двух тысяч, боевиков — около двух сотен, нас — меньше сотни. Кроме того, у них имелись пулемёты, в том числе крупного калибра, противотанковые гранатомёты, ручные гранаты.

Но доклады нашего руководства не убедили оперативный штаб. Днём нас сняли с оцепления и разместили в спортзале какого-то интерната.

Нам ещё не объявили приказ, но мы догадывались, что завтра предстоит бой. Тяжёлый.

Все эти дни мы пытались хотя бы отдохнуть. Получалось плохо. Мы нервничали, не спали, всё время что-то жевали. Местные несли нам, что смогли достать — колбасу, картошку, сладкий лимонад местного производства. Ближе к вечеру нам привезли горячую пищу — тушёную картошку с мясом. Её мы умяли в один присест.

И каково же моё было удивление, когда по возвращению в Москву я обнаружил потерю восьми килограммов веса! Но это было потом. А в тот день мы ели, как в последний раз. Для кого-то — и вправду в последний.

Будённовск в середине 90-х жил, как большинство маленьких городов российской глубинки — небогато. Точнее говоря — бедно. Тем трогательнее, что жители отдавали нам всё, что у них было. И это при том, что в городе, как я уже говорил, закрылись все магазины, и что будет дальше, сколько это продлится, никто не знал.

— Поешьте, сынки, силы вам нужны, — приговаривала подошедшая к нам старушка. Она принесла молоко, хлеб и сосиски.

— Спасибо, мать, — сказал ей Блинов.

— Виктор Иваныч, держи, — боец протянул Блинову сосиску и хлеб.

— Я этого не ем. Ешь сам, — отказался Блинов.

— Виктор Иваныч, не время привередничать, — сказал боец.

— У меня система, — жёстко отрезал Блинов.

Ближе к ночи мы все собрались обсудить план штурма. Наконец-то принесли аэрофотосъёмку здания. Начальник отдела посмотрел на неё и сказал:

— Аэрофотосъёмка бестолковая: деревья, какие-то тени. Поэтажных планов корпусов больницы тоже нет, а постройка очень непростая. Зданий много, и стоят замысловато. Укрыться особо негде, поэтому, если не сумеем быстро сработать, будем у террористов как на ладони. Но выполнить задачу всё равно надо. Берём светошумовые гранаты и лестницы. Разбиваемся на тройки. Одни прикрывают, другие по лестницам забираются внутрь. Окна выносим, лестницы вам в помощь.

— Александр Михайлович, а если на окне будут решётки, что делать? — спросил Гена Соколов.

— Соколов, ты чё, самый умный? Действовать по обстановке. Найти другое окно.

При сложных операциях — да даже и при простых, если есть такая возможность — мы стараемся потренироваться на месте, непосредственно перед штурмом: замерить хронометраж, отработать взаимодействие, рассмотреть варианты. Обычно в ходе таких тренировок обнаруживается немало подводных камней. Здесь никто об этом даже не думал. Руководители подразделения были уверены, что задачу надо решать другим путём, не штурмом. И наш командир понимал, что теперь приходится посылать людей на смерть. Мы тоже чувствовали, что завтра будет нелегко. Но мы привыкли к опасности. И к тому, что если задача поставлена, её надо выполнять. Выбора у нас не было.

Признаться, я тогда не слишком задумывался о том, что завтрашний штурм может не удаться. Для меня это была первая крупная операция, и изложенный план казался мне ясным и простым. Блинов к тому времени прослужил в Группе «А» семнадцать лет и лучше других понимал, что нас ждёт. Он тогда ударил кулаком по бронежилету, но ничего не сказал. Просто встал и ушёл.

Мы вернулись в спортзал — выспаться перед боем. Долго таскали кровати, которые только привезли. Улеглись, но свет потушили не сразу: уснуть перед боем непросто, хотя и очень нужно. Бойцы разговаривали.

Виктор Иванович молчал. Он достал какую-то толстую книгу и углубился в чтение.

— Гена, что Иваныч читает? — спросил я Соколова.

— Лёх, я не рискну спросить, он на бой настраивается. Сейчас потихоньку гляну, — ответил он.

С Блиновым Гена был в хороших отношениях — настолько хороших, насколько это было возможно с Блиновым.

Он осторожно заглянул Иванычу через плечо.

— Это Библия, — тихо сказал он мне. — Новый Завет. У него она есть на трёх языках — русском, английском и немецком. Виктор Иванович её всегда с собой возит. Хоть и тяжёлая.

Блинов читал, переворачивая страницы туда-сюда — видимо, сравнивал текст на разных языках.

Молодые бойцы тем временем обсуждали предстоящую операцию:

— Шансов мало, — говорил один.

— Да. А вдруг там ещё мины? Они же смертники, — вторил другой.

— Задание есть, и мы будем его выполнять, — вдруг поднял голову Виктор Иванович.

— Будем, конечно, да что толку, — ответил первый боец.

— Думай о выполнении боевого задания и о тех, с кем идёшь в бой. Этого достаточно, — отрезал Блинов.

— О тех, с кем в бой? В каком смысле? — переспросил боец.

— Не предай. Не подставь ни в бою, ни после боя. Если бы все об этом помнили, меньше было бы потерь.

— Виктор Иванович, вы чего? Такого у нас отродясь не бывало!

— Мы не одни идём. Будет ещё «Вега» и СОБР, — сказал Блинов.

— К чему это ты, Виктор Иваныч? — снова спросил кто-то из бойцов.

Но тут Анатолий Николаевич сделал ему знак: утихни, мол, не сейчас.

Блинов снова уткнулся в Библию.

Тогда я ничего не понял. Кроме того, что сейчас действительно лучше его ни о чём не спрашивать.

И только много позже Анатолий Николаевич Савельев рассказал мне один случай, который он услышал от жены Блинова. Он произошёл незадолго до Будённовска. И сильно повлиял на Виктора Ивановича.

1995, весна. Чечня

— Саня, ты чего? — крикнул Блинов, подбегая к десантнику, который согнулся и упал на землю.

— Виктор Иванович, задело, — ответил тот, держась за живот.

Отстреливаясь, вдалеке бежали несколько чеченцев. Звуки выстрелов были почти не слышны: их сносило ветром.

— Да, Саня, ты ранен, — сказал Виктор Иванович, осмотрев бойца. — Сейчас.

Их было всего двое — Виктор Иванович и Саня. Они пошли в разведку в горы и нарвались на боевиков.

— Приём, приём, у меня раненый, ранение тяжёлое, передаю координаты, — кричал Виктор Иванович в рацию.

— Приём, вас слышим. Координаты приняты. Слишком большая высота, мы вас оттуда не достанем. Спуститесь ниже. Диктую ближайшие координаты высоты, — ответил вертолётчик.

— Парень тяжело ранен, какое спуститесь ниже! Это займёт сорок минут, — прорычал в рацию Блинов.

— Повторяю, мы туда не поднимемся, спускайтесь, — прозвучало в рации.

Военные — люди не стеснительные. Некоторые, что называется, разговаривают матом. Виктор Иванович был человеком культурным и матом не разговаривал — только ругался. Сейчас был именно такой случай — просто не было других слов.

— Б…! Саня, держись.

Виктор Иванович взвалил напарника на себя и пошёл. Как обычно — уверенно и быстро.

— Долго ещё, Виктор Иванович? — сказал Саня негромко.

Ему было совсем худо.

— Минут двадцать, — ответил Блинов.

Он шёл всё так же быстро и уверенно. Шансы спасти парня были. Пуля попала куда-то в область желудка. Скверная рана, но таких вытаскивают. Главное — успеть.

— Красиво-то как, Виктор Иванович. Я сегодня восход видел. Первый раз так рано проснулся. Вышел, а там такое! — шептал Саня, чтобы заглушить боль.

— В Москве такого не увидишь — здесь ты будто выше, чем солнце. Пока оно поднимается, ты наверху, а солнце внизу…

— Да, Саня, так и есть, — отвечал Виктор Иванович. — Так оно и есть. Держись, Саня!

Через сорок минут, как и рассчитал Блинов, они достигли нужной высоты.

— Приём, мы на условленной высоте, вы где? — вышел на связь с вертолётчиками Блинов. — Приём!

— Приём, будем у вас через полтора часа, — ответили в рации.

— Б…, вы чё, ох…?! Какие полтора часа? — взревел Виктор Иванович. — У парня пулевое ранение в живот! — кричал в рацию Виктор Иванович.

— Личный состав на обеде. Раньше, чем через час, не вылетим, — ответил голос.

— Какой обед?! Ты совсем е…?! Поднимай вертушку! Бойца нужно срочно в госпиталь!

Рация молчала.

— Что у них, обед? — переспросил Саня.

— Обед, — играя желваками, зло бросил в ответ Блинов.

— Обед, — мечтательно протянул Саня.

Его бескровные губы застыли в улыбке. Он лежал на земле и смотрел в небо.

Ещё минуту Блинов орал и матерился в рацию. Вертолётчики не отвечали. У них был обед, предусмотренный распорядком дня. И они его соблюдали.

Боец умер через пятьдесят минут. Что происходило в эти пятьдесят минут, о чём говорили он и Саня, Блинов не рассказывал никому.

Через полтора часа вертолётчики всё-таки прилетели, но никого не нашли. Тело Сани Виктор Иванович дотащил на себе до лагеря, который был в десяти километрах.

1995, 17 июня. Ночь — утро. Будённовск

Полтретьего ночи мы выстроились на площадке перед интернатом. Поспать так и не удалось: только потушили свет, как начали поступать команды на доукомплектование боеприпасами. Спали в итоге полчаса.

— Виктор Иваныч! Подкинь патрончиков! — шутканул Серёжа Филяшин.

— Не тот момент, чтобы патронами разбрасываться, — наставительно сказал Блинов, заряжая оружие, но отсыпал горсть.

— И это все? Негусто, — хмыкнул Гена Соколов, оглядев наш жиденький строй.

Замечание было резонным. На штурм больницы с двумя сотнями террористов и двумя тысячами заложников шла неполная сотня бойцов. По всем правилам военного искусства перевес со стороны штурмующих должен быть троекратным, а лучше — четырёхкратным. Но на нашей стороне было преимущество внезапности. По крайней мере, тогда нам так казалось.

Моя боевая тройка двигалась на точку, определённую командиром на аэрофотосъёмке — к фасаду больницы, напротив центрального входа.

Мы вышли ещё затемно. К больнице нас вёл огородами какой-то местный дед. Вскоре я понял, что идём мы неправильно: дед явно что-то напутал. Я хотел было сказать об этом командиру отделения, но осёкся. «Застыдит, — подумал я. — А потом будут говорить, что Филатов струхнул, не захотел выдвигаться на точку».

Мы всё-таки вышли к больнице. Правда, с другой стороны. Тут, неподалёку от главного корпуса, оказались надёжные укрытия — морг и котельная. Что в итоге спасло нам жизнь.

Когда мы ещё только выдвигались к больнице, где-то загрохотали моторы: военные начали прогревать тяжёлую технику, готовясь к штурму. По рации открытым текстом кто-то отдавал распоряжение станции скорой помощи подготовиться к большому наплыву раненых. Пока мы вышли на исходную, уже рассвело. Но всё же мы рассчитывали подобраться к больнице незамеченными. И осторожно начали выдвигаться из-за угла котельной.

Мы ошиблись. Нас ждали.

Как только мы оказались на открытом месте, тишину разорвал грохот автоматов и пулемётов. Басаевцы обрушили на нас град пуль. Сразу же появились раненые. Стало понятно, что все подходы были заранее пристреляны бандитами. Мы успели рвануть обратно и спрятаться за котельной. Но не все. Соловову, Литвинчуку и Руденко, которые шли впереди, пришлось залечь. Владимира Соловова я совсем потерял из виду, а Андрея Руденко и уже раненого Фёдора Литвинчука я заметил позже из окна котельной, откуда я повёл прицельный огонь по окнам первого и цокольного этажей. Верхние два заслоняли кроны молодых деревьев.

Да, в больнице неожиданно оказался ещё один — цокольный — этаж. Его низкие, вровень с землёй окна, были забраны решётками, из них по нам работали пулемёты. До окон же первого этажа, которые располагались выше, чем мы думали, даже по лестницам добраться было непросто. Но лестницы валялись между моргом и котельной, ребята побросали их при отходе. Да теперь, похоже, они уже были не нужны. Мы лишились основного козыря — внезапности, а идти против стены огня даже в каске и бронежилете — самоубийство. На нас были «броники» нового образца с керамическими пластинами. Они были легче старых и обеспечивали лучшую защиту, но керамика выдерживала только одно попадание пули. От него пластина рассыпалась в труху. Каски были немецкие, титановые, с «триплексом»[28] на забрале, но и они на расстоянии в несколько десятков метров не выдерживали прямого попадания пули 7,62 мм.

Тут я представил, что было бы, выйди мы в намеченную точку, где росли лишь тонкие молодые деревца. Или окажись у бандитов покрепче нервы. Если бы они открыли огонь на пару минут позже, подпустив нас ближе к больнице, мы легли бы там все.

Я прикинул: каждое окно здания — бойница. Четыре этажа, на каждом окон по десять. Всего — сорок бойниц. Это только один фасад. И практически в каждом окне как минимум два, а то и три человека ведут огонь. На что можно было надеяться? Что у чехов кончатся патроны? Но, судя по плотности огня — листва осыпалась, как резаная бумага, крошились кроны и стволы деревьев, летели куски кирпичных стен, — патронов у них было много. Террористы были вооружены пулемётами и гранатомётами, и один басаевский «виртуоз», как сейчас помню, отбивал очередями кричалку фанатов «Спартака»: та, та, та-та-та! А у нас были автоматы 5,45, пули от которых только рикошетят хорошо. И мой тяжёлый убойный ПК. Но палить из него очередями по больнице я не мог: в окнах боевики поставили заложников, используя их как живой щит. Значит, только прицельно, только одиночными.

Оказавшись под прикрытием построек, я первым делом попытался забраться по дереву на крышу морга, чтобы оттуда подавлять басаевские пулемёты. И почти залез, как кто-то снизу дёрнул меня за ноги. Глянул: Саша Автаев. Он у нас в подразделении недавно, но за плечами — боевой опыт.

— Ты чё, совсем спятил? — заорал он на меня. — Ляжешь на эту крышу — минуты не проживёшь. Они все выше тебя находятся, ты сейчас вылезешь и будешь как на лужайке перед ними. Верхние этажи тебя сразу снимут.

И стащил меня на землю.

Я по гроб жизни благодарен ему. Он спас меня тогда от верной смерти.

В трёхстах метрах в оцеплении стояли мотострелки. Вдруг они начали стрелять в сторону больницы на звук боя, то есть нам в спины. В какой-то момент они вдарили в окно прямо над нами. И почти зацепили группу Савельева.

— П-передайте оцеплению, чтобы п-прекратили стрельбу! — кричал в рацию Анатолий Николаевич.

У нас были свои радиостанции с шифрованием и мы могли переговариваться между собой или с руководителем нашего подразделения, но прямой связи со штабом и руководителем операции — заместителем министра МВД Егоровым у нас не было.

В это время группа, в которой был Блинов, заходила с правого фланга. Перед ними стояла задача зачистить отдельно стоящие травматологическое и инфекционное отделения. До сих пор мы не знали, есть там чеченцы или нет.

К счастью, ни мин, ни боевиков там не оказалось. Инфекционный корпус был пуст, а из «травмы» больных пришлось эвакуировать: на своих двоих могли передвигаться не все. Чердак здания Блинов «проверил» по-быстрому: приоткрыв дверь, забросил туда пару гранат.

Оставив позади зачищенные корпуса, бойцы вышли на простреливаемую территорию. Впереди был торец главного корпуса, противоположный главному входу. Из его окон вели огонь автоматчики, из подвала поливал пулемёт. Вот ранили Игоря Зайцева. Игорь Шумилин попытался уничтожить пулемётчика из «Мухи»[29], но граната попала в одно из деревьев, которые росли тут и там. Его заметили, пришлось быстро менять позицию.

Штурм захлёбывался. Кинжальный огонь прижимал «альфовцев» к земле. Всех, кроме одного.

Он шёл к больнице в полный рост, быстрым шагом, методично постреливая в окна, откуда его поливали свинцом. Его огромную угловатую фигуру трудно было не узнать.

— Твою мать! — вырвалось у меня.

Это был Виктор Иванович.

Кажется, все, кто видел его, затаили дыхание. Позже мне рассказывали, что даже чеченцы с уважением говорили о его храбрости. Через несколько секунд Блинов благополучно добрался до торца здания, где пули уже не могли его достать.

Зато из окон полетели гранаты. Чехи так растерялись, что даже забывали расчековывать их и кидали гранаты, как булыжники.

Виктор Иванович не обращал на них внимания. Он решал очередную задачу со многими неизвестными: как попасть внутрь здания, уничтожить террористов и освободить заложников.

Окна были высоко. Даже его огромный рост не позволял туда забраться в одиночку.

— Ну, предположим, подойдут ребята, подсадят меня, брошу я туда «шумку»[30], залезу, — рассуждал он. — Где заложники, где террористы? Медлить нельзя, надо сразу открывать огонь. А если они там все вперемешку? Так можно такой винегрет накрошить, что чеченцы только порадуются.

Тем временем, вдохновившись примером Блинова, к нему присоединился Андрей Амелин.

— Так, хорошо, — одобрительно хмыкнул Виктор Иванович, — нужен третий. Тогда, пока один прикрывает у окна, третий может подсадить второго. А двое наших в здании — это уже сила. Так-так-так… Поглядим, что у нас с другой стороны.

Блинов прошёл вдоль торца и заглянул за угол. Несколько пуль шваркнули по кирпичу, он почувствовал, как обожгло поясницу. Рикошет. И даже непонятно, откуда стреляют. Так, ясно, тут делать нечего…

Подкрепления они так и не дождались. Последний из его тройки, Шумилин, добежать до торца не сумел: пулемётная очередь перебила ему ноги. По счастью, он упал рядом с кустиками, спрятавшими его от пулемётчика. Потом, уже под прикрытием дымовой завесы, он кое-как дополз до своих.

Силы «Альфы» таяли. Кто-то был ранен, кто-то уже убит. Блинов с Амелиным не могли одни проникнуть в здание, а помочь им было некому. Мы тоже не могли: у нас было другое задание — вытащить с поля боя раненного в ногу Фёдора Литвинчука.

Он лежал рядом со своим напарником Андреем Руденко. Федю мы звали «форточник». Он был небольшого роста — в самый раз, чтобы забраться в пилотскую кабину воздушного судна. А вот у Андрея был позывной Ломоносов — за богатырское телосложение, русую шевелюру и голубые глаза, как у великого русского учёного.

Я прикрывал их из своего пулемёта. Оба они находились напротив окна котельной в пяти метрах от меня, за кучкой песка и щебня. Но пройти эти пять метров и остаться в живых не было никакой возможности. Только с третьей попытки, на исходе четвёртого часа боя, нам удалось на «броне» вывезти их из-под огня.

Когда только я заскочил в котельную и занял позицию — прямо напротив больницы, метрах в двадцати пяти — и приложился поудобнее, собираясь открыть огонь, во мне вдруг всё перевернулось. В прицел я увидел женщину, привязанную простынями к оконной решётке. Её лицо было искажено ужасом. Она что-то кричала.

Кричали, впрочем, из каждого окна — такие же заложники: мужчины и женщины, молодые и в возрасте. Люди. А за ними прятались нелюди, которых мне надо убить. Но я не мог выстрелить так, чтобы гарантированно не задеть заложника.

Тогда у меня появилась идея — долбануть повыше окон, в перекрытия. Посыпется штукатурка, заложники пригнутся, террористы на секунду останутся без живого щита. А снайперы откроют огонь на поражение.

Мой товарищ Олег Ишанов, находившийся рядом со мной, тут же реализовал этот план: зарядил по перекрытиям из «Мухи». Нужно быть отморозком, чтобы стрелять из тесной котельной: за спиной гранатомётчика полагается оставлять 15–20 метров свободного пространства для огневого хвоста заряда, иначе можно сгореть. К сожалению, рисковал он зря. Из нашей затеи ничего не вышло: поднялось такое облако штукатурки, что ни мы, ни снайперы ничего не видели.

А у Олега, кажется, в принципе отсутствовала реакция на опасность. И постоянно возникали новые идеи. Он сбегал — через простреливаемый участок, словно в ларёк за пивом — за новой «Мухой». На этот раз, чтобы поджечь стоящие возле больницы автомобили. Если удастся задымить фасад, рассудил он, можно будет вытащить наших товарищей. Поджечь машины ему удалось, но дыма они дали мало.

Потом я приспособился стрелять одиночными по верхней кромке окна. Пули скалывали кирпичи, заложники пригибались, дальше должны были работать снайперы. Во всяком случае, пока я стрелял, чеченцы не могли вести прицельный огонь по моим товарищам.

В рации вдруг захрипело:

— Соколов «двухсотый».

Дальше — другие фамилии и слова — «трёхсотый», «двухсотый», но их я уже плохо слышал. Мой друг Генка Соколов — погиб!

Тогда я не смог взять себя в руки, у меня всё поплыло перед глазами. Я сел и пытался дышать ровно, но получалось плохо.

— Блинов «трёхсотый», — услышал я как сквозь вату.

«Значит, Виктора Ивановича всё-таки зацепило», — подумал я. Но «трёхсотый» казался сущей ерундой по сравнению со страшным «двухсотым». Меня, что называется, «накрыло».

От последующего в памяти остались отдельные кадры.

Взорванная где-то за инфекционным корпусом бронемашина.

А вот вторая «броня», уже около котельной, сейчас она заберёт наших. Но вдруг она вспыхивает, замирает, из люка вываливается механик-водитель. Мы подхватываем его и уносим в наше укрытие.

Он что-то кричит. Оказывается, с ним ехал майор, вёз на подпись ведомости расхода боеприпасов. Но ему уже не помочь.

БТР горит рядом с выходом из котельной, в нём рвётся боезапас. Бабахает, как в Сталинграде. Мы заперты внутри здания.

— Сейчас ракеты[31] рванут! Как бы стены не рухнули!

Кажется, это кричит Олег Ишанов.

Помню, как пол под нами подпрыгнул. Потом ещё раз. Стены и правда шатались. Потом стихло.

На другом БТР приехали уже наши ребята. Мы усилили огонь, чтобы дать им возможность забрать Литвинчука и Руденко. Мы все молились, чтобы БТР довёз ребят. Его не подбили чудом: одна граната срикошетила от брони, другая пролетела в считанных сантиметрах.

И вдруг стало тихо. Я понял, что бой закончился.

Я стоял у здания морга, мне не хотелось никуда идти. Я не хотел видеть мёртвого Гену.

Из морга вышел наш боец с кружкой.

— Что пьёшь? — спросил его кто-то.

— Морс какой-то, там стоял, — ответил он, показывая на морг.

Другой наш боец лежал рядом на носилках — отдыхал. Носилки были в крови.

Мне не хотелось тут оставаться, и я пошёл к своим.

С фасада больница выглядела ужасающе: разбитые окна, из которых свисали простыни, одна из них с надписью чем-то красным: «Не стреляйте!»

Я подходил к нашим, когда меня кто-то обхватил сзади. Я обернулся: Гена! Живой!

— Лёха, ты чего? — спросил Гена, когда увидел мои слёзы.

— Ничего-ничего, — ответил я и обнял его.

Ошибка передающего или я просто ослышался? Потом я узнал, что по рации говорили: «Соловов двухсотый». Это был майор Владимир Соловов, который шёл передо мной вместе с Литвинчуком и Руденко. Он оказался намного ближе к захваченному зданию, чем его товарищи, и никто не знал, где его искать. Его смогли забрать только на следующий день, по договорённости с боевиками.

После завершения операции на вылет в Москву собрались оставшиеся в живых. Грузили «трёхсотых». Вдруг подошли ребята из СОБРа начали дружно нам аплодировать. Но мы не хотели этих аплодисментов. Мы не смогли освободить заложников. Тогда мы не знали, что именно в результате нашего штурма Басаев пошёл на переговоры. И снял требования о немедленном выводе войск из Чечни. И начал отпускать заложников. Мы не знали, что у бандитов кончались боеприпасы. И что они понимали, что второго штурма им не выдержать. И что это они позвонили в штаб, прося прекратить огонь. Я узнал об этом только через 25 лет. И теперь я понимаю, что тот штурм был не напрасным. Хотя формально поставленную задачу мы не выполнили. Никто бы её не выполнил, но тогда это были мы.

Мы молча ныряли в самолёт.

— Витя, ну т-ты как? — рядом с Блиновым сидел Анатолий Николаевич Савельев.

— Да что я? Жив, — ответил Виктор Иванович.

Он тоже был ранен — как оказалось, осколки гранаты посекли ему ноги, а чеченские пули оказались даже в карманах разодранного бронежилета, — но виду не показывал и в самолёт поднялся самостоятельно. Только утреннюю тренировку пришлось пропустить.

— Ты больной что ли — т-так б-бегать, когда чехи п-поливали без остановки? Ты в-вообще помнишь, что ты гранаты ру-уками ловил, как в цирке? Я удивлён, что ты не-е в цинковом г-гробу.

— Отстань, Толя, — сказал Блинов.

— В-воды хочешь? — спросил Савельев.

— Одного я хочу — поселиться в доме в глухом лесу, чтобы скотство не видеть. Человек — мерзкая тварь.

— В-витя, в лесу м-медведи приходят.

— Пусть приходят. Они лучше людей.

— Витя, они б-боевики, они нелюди. Мне что ли тебе г-говорить.

Я не слышал этого разговора. Мне его передал Алексей Лосев, который сидел рядом и слышал Блинова. Тот рассказывал:

— У меня на первом этаже пьяница живёт одноногий. Ну такой, бомжеватого вида, спившийся уже вконец, на протезе. Ему по социалке квартиру на первом этаже дали. Я как-то возвращаюсь из магазина, хлеб в сетке несу. Смотрю, он стоит перед подъездом и не может подняться. В таком грязном заблёванном плаще. Думаю, надо помочь. Подхожу, беру его под мышки и пытаюсь поднять, но что-то мешает. Я дёргаю, а он не поднимается. Я сильнее. Тут он начал орать. Думаю, ну орёт просто потому что пьяный, по дури. Я ещё сильнее — он орёт. У меня хлеб в сетке болтается, о его плащ трётся — пришлось эту буханку выбросить потом. Я всё дёргаю и дёргаю, а он орёт. А потом смотрю: у него протезы попали под ступеньку, и ему реально больно. Вот так же и мы в этом Будённовске, Толя. Вот и мы здесь так же.

Для подразделения итоги будённовской операции стали тяжёлым ударом. Мы потеряли троих — майора Владимира Соловова, лейтенантов Дмитрия Рябинкина и Дмитрия Бурдяева. Три погибших офицера в одном бою — такого не случалось в истории Группы «А». При этом более двух десятков человек — каждый четвёртый участник штурма — были ранены, кто-то получил увечья, несовместимые с боевой работой. С другой стороны, при таком соотношении сил и вооружения мы ещё легко отделались — это понимали все.

Тяжелее заплатила страна. Впервые в истории правительство России пошло на переговоры с террористами. И уступило им. Да, Басаев снял требование о немедленном выводе войск из Чечни. Но военные действия российской стороной были приостановлены. Начался процесс переговоров, позволивший дудаевцам восстановиться и перегруппироваться. И, пожалуй, главное: Шамиль Басаев с остатками своего отряда вернулся на родину героем. Он, да и все полевые командиры поняли, что теракт — это реальный путь решения политических вопросов. И это стоило нашей стране ещё многих сотен жизней, которые унесла волна терактов, начавшаяся тогда, в 1995-м и пошедшая на спад только после 2010 года.

В самом Будённовске погибло 129 человек, 415 были ранены, тысячи остались инвалидами — психически травмированными на всю жизнь. Их никто не считал.

Перемирие, подписанное между Басаевым и представителями премьер-министра России Черномырдина в будённовской больнице, продержалось всего день. Стычки в Чечне возобновились. Но наша армия уже не наступала. А потом были Кизляр и Первомайское. И ещё полгода войны, с танками, артиллерией и авиацией. И Хасавюртовские соглашения, так и не решившие вопрос о статусе Чечни. И вторжение Басаева в Дагестан летом 1999 года, срежиссированные им «Норд-Ост» и Беслан… А началось всё здесь, в маленьком городке, о котором ещё неделю назад почти никто не знал.

На протяжении многих лет по молчаливому согласию мы в подразделении не вспоминали события в Будённовске. Не вспоминали, потому что не могли забыть. Но меня тянуло туда, и пять лет спустя мы с Геной Соколовым и Серёжей Филяшиным впервые после того боя прилетели в Будённовск. Сослуживцы нас отговаривали. Тогда бытовало мнение, что местные считают нас виновными в смерти их родных и близких. Но нас тянуло — и мы поехали.

Мы обошли места гибели ребят, тихонько помянули. Затем подошли к дому, откуда ещё сутки после штурма мы наблюдали за происходящим в больнице и ждали прорыва боевиков. Этот дом тогда только строился и стоял без окон, без дверей. Там Серёжке Таланову вражеский снайпер в мясо разнёс магазин на винтовке. Тогда ему повезло: пять сантиметров в сторону или не столь удачный рикошет — и гробов бы прибавилось. Разорванный магазин сейчас находится в музее Управления.

Теперь дом был достроен. Заметив нас, вышел хозяин. Узнав, кто мы такие, буквально затащил нас к себе, представил домочадцам, усадил за стол. Мы проговорили с ним до самого обратного рейса.

Никто из нас не забудет Будённовск. Никогда.

2000, июнь. Москва

— Я не терплю ошибок и неточностей, — сказал Блинов очень серьёзным тоном. — И жену поправляю, — тут он немного смягчился.

— Вы с женой по-немецки говорите? — удивилась Татьяна.

— Нет. Она что-то запоминает, когда я в машине ваши уроки слушаю.

— И потом что? Вместе учите? — не отставала Татьяна. Загадочный ученик чуть-чуть приоткрылся, и ей хотелось разглядеть как можно больше.

— Ну как учим. Сидим, например, ужинаем. Она за конфетой тянется. Я ей говорю: «Как название этой конфеты по-немецки?» Она мне: «Роткапхен»[32].

— Роткэпхен, — поправила Татьяна.

— Вот и я ей говорю: «Произноси правильно. Роткэпхен». Она мне: «Не придирайся».

— А вы что? Пока правильно не сказала, конфет ей не дали? Сурово, — не удержалась Татьяна.

Блинов не ответил.

— Простите, — учительница всё-таки набралась смелости. — Но зачем вам немецкий? По работе?

— Я пенсионер, — сказал пожилой ученик. — С девяноста девятого.

— А какая у вас была работа? — не удержалась Татьяна.

— Хорошая работа, — ответил Блинов. — Очень хорошая работа. Я хотел бы и дальше работать. Но меня отправили… на вольные хлеба, — подобрал он выражение. — А немецкий я просто люблю. Есть в этом языке сила, мощь. Я всю жизнь собирался его выучить. И вот дождался… Я пойду, время, — закончил он, снова становясь холодным и недобрым.

Он распрощался и отправился домой.

По дороге он думал о работе. На самом деле ему было чем заняться — как и любому офицеру его уровня. Ещё в девяностые многие из «Альфы» стали заниматься охранной деятельностью. Не от хорошей жизни. В Группе «А», как и практически во всех силовых структурах в начале девяностых, перестали вовремя платить зарплату — и без того крохотную. Когда же зарплата всё-таки доходила до получателя, инфляция уже превращала её в пыль. Бойцы увольнялись, и недобор в элитное спецподразделение составлял сорок процентов. А ветераны становились бизнесменами, налаживали бизнес. Виктор Иванович не рвал с ними отношения, но жизнь их не понимал и не принимал. Деньги он презирал — как и все прочие блага. «Мне хватает», — неизменно говорил он, когда в девяностые его пытались сманить в какую-нибудь бизнес-структуру.

Впрочем, от работы он не отказывался — в той же охране. Не только потому, что ему всё-таки не хватало. Это было хоть какое-то подобие настоящей работы. Всё лучше, чем тихо гнить на даче…

— Витя, привет, — сказала появившемуся в прихожей мужу Наталья Михайловна.

Виктор Иванович посмотрел сквозь неё, молча кивнул и прошёл в комнату.

— Всё дуешься? Ну сколько можно, Вить!

— Мамуся, не приставай.

— Вить, ну заснула и заснула. Уставшая была. Хочешь, снова включим?

Неделю назад, тоже в субботу, Виктор Иванович предложил жене посмотреть фильм.

— Только давай что-нибудь лёгкое, ладно? — попросила она мужа.

Виктор Иванович молча включил телевизор, поставил диск в DVD-плеер. На экране появилось название: «Дикие гуси».

Это был любимый фильм её мужа. Наталья Михайловна уже не помнила, сколько раз она его смотрела. Но спорить с ним по этому вопросу не стоило. Вздохнув, она села в кресло и через пять минут уже спала.

В тот вечер Виктор Иванович собрал свой рюкзак и съехал на дачу.

— Это неуважение — засыпать на таком фильме, — сказал он, выходя из квартиры.

Целую неделю он не выходил на связь, но Наталья Михайловна знала: пройдёт. Вернётся как ни в чём не бывало.

Они очень хорошо знали и понимали друг друга. Их отношения были, что называется, проверенными. Не раз и не два.

Однажды Блинову довелось охранять английского бизнесмена. Как-то в лимузине они разговорились. Оказалось, что Блинов неплохо владеет английским. Виктор Иванович англичанину понравился, и тот предложил ему возглавить свою службу безопасности в Лондоне.

— Мамуся, меня позвали работать в Англию. В Лондон хочешь? — спросил тогда Блинов жену.

— Что, папуся, ты мелешь?

— Я серьёзно. Месячная зарплата такая, что мы за год с тобой не видели. Жильё, автомобиль. Правда, с правым рулём. Хочешь?

— Витя, если не шутишь, то… не знаю даже, а ты?

— Я — нет.

— Ну, о чём тогда говорить. Тогда, конечно, нет.

— Так, мамуся, проверка.

Ни в какой Лондон они не поехали. Виктор Иванович продолжал жить в своей скромной квартире, ездить на русском автомобиле и общаться с очень узким кругом давних знакомых, проверенных бойцов. Это его устраивало. Ну, почти.

— Папусь, я творог вкусный купила, деревенский, быстро на кухню! — весело крикнула она, радуясь, что упрямый супруг вернулся и теперь всё снова будет хорошо.

— Позже, — сказал Виктор Иванович и прошёл в комнату.

Просто обставленная мебелью семидесятых, она служила ему спортзалом — вместо мата пол застелен двумя коврами — и библиотекой. На полках — книги о Второй мировой, истории России, Гитлере, Рейхе, боевых искусствах. О всём том, чем он жил — и тогда, и сейчас.

Он сел на стул, поставил на старый проигрыватель пластинку и включил его. Раздалось шипение: пластинка была старая. Сквозь помехи загремел немецкий марш. Мёртвый немец пел о воинском счастье.

Und läßt uns im Stich

Einst das treulose Glück,

Und kehren wir nicht mehr

Zur Heimat zurück,

Trifft uns die Todeskugel,

Ruft uns das Schicksal ab,

Ja Schicksal ab,

Dann wird uns der Panzer

Ein ehernes Grab[33].

— Ein ehernes Grab, — шевелил губами Виктор Иванович.

Пластинка закончилась, щёлкнула игла. Виктор Иванович сидел неподвижно. Он видел немецкий танк, оставшийся там, в жёлтых песках.

Потом вспомнил, что нужно помириться с женой.

— Мамуся, давай «Диких гусей» смотреть, — крикнул он ей на кухню.

Они устроились у телевизора. Наталья Михайловна сняла фартук, обняла мужа и села в то самое кресло, в котором так неосторожно заснула.

«Диких гусей» они смотрели регулярно. Сколько раз их пересматривал муж — в одиночку на даче, — она не знала.

На экране бойцы английского элитного спецподразделения в отставке, уже старики, собирались вместе, чтобы тряхнуть стариной — отправиться в Африку в опаснейшую операцию. Англичанин, как две капли воды похожий на Витю, тренировал отряд спецназа, переброшенный в Африку.

— Папуся, ну вылитый ты, этот актёр, — сказала жена мужу. Тот улыбнулся — что с ним бывало редко.

Он смотрел на экран не отрываясь. Некоторые фразы он проговаривал вместе с героями.

— Тоскую я, мамуся, — вдруг сказал он.

Супруга вздохнула. Она прекрасно знала, о чём он тоскует.

— Витя, даже не начинай, — твёрдо сказала она. — Хватит, навоевался. Всю жизнь тебя ждала. Ваня на мне, дача на мне. Всё. Смирись, что ты пенсионер. Обо мне тоже немного подумай.

— Я думаю, мамуся, — рассеянно ответил он. — Я именно думаю.

2017, февраль. Сирия

Виктор Иванович зашёл на кухню, где сидела жена. На нём были гимнастёрка, брюки, пилотка и кирзовые сапоги.

— Здрасте. Картина «Вернулся солдат с фронта». Ты что, опять в военном магазине был? — спросила Наталья Михайловна.

— Наташка, мне идёт?

— Да не то слово. Подожди, сфотаю.

— Не надо.

— Подожди, говорю.

Наталья Михайловна ушла за фотоаппаратом.

Виктор Иванович подошёл к зеркалу и поправил пилотку. Из зеркала смотрел старый суровый воин.

На пенсии Блинов всё-таки не сгнил. О нём вспомнили. В том числе о его тренерских талантах. И предложили тренировать бойцов «Витязя».

Блинов не подвёл. Он выходил на спарринг с тридцатилетними — и бил точно в печень. А в 2011-м, когда ему было шестьдесят один, через двенадцать лет пенсии, он сдал норматив на «краповый берет». У него были проблемы со спиной и с ногами. Но когда было нужно, он отодвигал их в сторону. Управлять собой и своим телом он умел.

Супруга вернулась с фотиком.

— Давай, папуся, прими позу, — сказала жена и прицелилась «мыльницей».

Блинов стоял, браво выгнув грудь.

— Наташа, я через три дня уезжаю.

Наталья Михайловна растерянно опустила фотоаппарат.

— Куда это ты собрался?

— Не твоё дело. Когда ты у меня это спрашивала за тридцать лет? Я ненадолго. Поехали, нужно обувь мне купить. И тебе красивое заедем купим.

— Витя, ну зачем? У меня всё есть.

— Хочу, чтобы у тебя было то, что тебе нравится.

— Витя, я ещё раз говорю: не нужны мне шмотки. Поехали за обувью.

Они купили три пары.

— Одну пару с собой возьму, две дома оставлю, — сказал Виктор Иванович и затолкал две коробки под стул, отодвинув пудовую гирю. — Наташка, поехали на дачу. Переночуем две ночи. В город вернёмся перед моим отъездом.

В посёлке Храпуново, в маленьком доме без отопления было холодно. Виктор Иванович затопил печку.

— Витя, ты уезжать собрался, а как твои уроки немецкого?

— Я предупредил, что меня какое-то время не будет. И вообще все дела закончил. Давай теперь посмотрим «Диких гусей».

На этот раз смотрели молча.

Потом жена ушла спать, а Виктор Иванович ещё долго перематывал плёнку туда-сюда.

Вернулись в город накануне отъезда. В пять утра Блинов с вещмешком через плечо стоял на пороге квартиры.

— Папуся, давай я тебя отвезу? — попросила жена.

— Спи, Наташа, такси уже внизу.

— Ты ненадолго?

— Я же сказал: ненадолго. Всё, ложись.

Уехал Виктор Иванович как обычно — не прощаясь.

Через десять дней Наталья Михайловна получила смс: «всё хорошо».

Она успокоилась, поехала на дачу.

Через три дня запищал мобильный. Наталья Михайловна надела очки и прочла: «Читай псалом 90 на обоих языках».

Наталья Михайловна поняла: мужу грозит опасность, и очень серьёзная. Витя часто читал его. Псалом 90, «Живый в помощи Вышнего» — охранительная молитва, оберег, защищающий от зла.

В этот раз зло оказалось сильнее.

Виктор Иванович погиб через три дня, 10 февраля 2017 года в Сирии при штурме высоты. В заключении о смерти сирийские врачи записали: «Геморрагический шок от ранения в брюшную полость».

Он умер там, в жёлтых песках. В бою, как, наверное, и мечтал умереть.

Kurt Wiehle

PANZERLIED

Ob`s stürmt oder schneit,

Ob die Sonne uns lacht,

Der Tag glühend heiß,

Oder eiskalt die Nacht,

Bestaubt sind die Gesichter,

Doch froh ist unser Sinn,

Ist unser Sinn;

Es braust unser Panzer,

Im Sturmwind dahin.

Mit donnernden Motoren,

So schnell wie der Blitz,

Dem Feinde entgegen,

Im Panzer geschützt.

Voraus den Kameraden,

Im Kampfe steh`n wir allein,

Steh`n wir allein,

So stoßen wir tief

In die feindlichen Reihn.

Mit Sperren und Minen

Hält der Gegner uns auf,

Wir lachen darüber

Und fahren nicht drauf.

Und droh`n vor uns Geschütze,

Versteckt im gelben Sand,

Im gelben Sand,

Wir suchen uns Wege,

Die keiner sonst fand.

Und läßt uns im Stich

Einst das treulose Glück,

Und kehren wir nicht mehr

Zur Heimat zurück,

Trifft uns die Todeskugel,

Ruft uns das Schicksal ab,

Ja Schicksal ab,

Dann wird uns der Panzer

Ein ehernes Grab.

Курт Виле

ПЕСНЬ ТАНКИСТОВ[34]

И в бурю, и в снег,

И в полуденный зной,

Под ласковым солнцем,

И в стуже ночной

Покрыты пылью лица,

Но сердце наше — пой!

Да, сердце, пой!

Могучим ураганом

Наш танк несётся в бой.

С грохочущим мотором

Он молнией летит,

Стальной брони напором

Строй вражеский крушит.

На острие атаки

Остались мы одни.

Да, мы одни.

Мы не боимся драки,

Гони вперёд, гони!

Там мины и завалы,

Но даже будь там ад,

Мы на чертей плевали,

Нам нет пути назад.

Орудий строй тяжёлый

Нас в жёлтых ждёт песках.

Нас ждёт в песках.

Мы ищем путь, который

Никто не отыскал.

Но если вдруг оставит

Удача нас в бою,

И не увидим больше

Мы Родину свою,

Когда покинут силы

От пули роковой,

Да, роковой,

Для нас стальной могилой

Танк станет боевой.

Торшин

Фото из архива автора

2015, август. Подмосковье

Полковник Торшин отдыхал.

Он не привык отдыхать вот так — лёжа на диване. Куда привычнее прикорнуть на туристском коврике в каком-нибудь полуразрушенном здании в обнимку с автоматом или в армейской палатке. Но с тех пор, как он оставил службу, приходилось привыкать к спокойной жизни. Это было нелегко. Только алкоголь помогал примирить бешеную энергию и крутой нрав с сонной действительностью. Тогда он возвращался к ребятам, которые остались в той, настоящей жизни, а на потолке начинали проплывать картины — неясные, смазанные. Где-то в вышине завис вертолёт, молотя лопастями горячий воздух. Потом комнату заволокло промозглым туманом, из которого выплыли напряжённые лица сотрудников, лежащих в засаде без движения уже десятый час. Он устало повернул голову и увидел афганский кишлак на фоне горного хребта и совсем рядом — испуганные глаза местного чумазого мальчишки. Палящее солнце обожгло его даже сквозь прикрытые веки, на зубах хрустнул песок. Торшин машинально облизнулся. Он был пьян. Он уже привык напиваться в одиночестве. Разумные люди так не поступают. Но ему было плевать. Он привык делать в жизни то, что считал нужным. В том числе и глупости. Глупостей он наделал предостаточно и не жалел об этом. За них его и ругали, и хвалили. И даже уважали. Но теперь всё это в прошлом. В настоящем — лишь туманные воспоминания. Он понимал, что жена на него злится и завтра опять станет его ругать. Но это будет завтра. А сейчас он развалившись лежал на диване и нетрезво осклабившись смотрел в потолок.

Внезапно зазвонил мобильник.

— Юрий Николаевич, здравствуйте, — зажурчал женский голос, — это с телевидения беспокоят, с канала…

Внимание уплыло. Торшин так и не узнал, с какого канала его беспокоят.

— Господин Торшин…

— Полковник Торшин, — перебил Юрий Николаевич.

— У нас к вам такой вопрос. Вчера во Франции произошёл теракт в поезде Амстердам-Париж, вооружённый террорист ранил нескольких пассажиров…

— Я в курсе, — снова перебил Торшин. Разговаривать не хотелось. Хотелось лежать на диване и смотреть в потолок.

— Вы служили в силовом подразделении и знакомы с темой терроризма…

— Я служил в «Альфе», — поправил Торшин. — Служил, — повторил он. Слово отозвалось привычной болью под сердцем. — Я был руководителем третьего отдела.

— Так вот, вы можете прокомментировать, почему террористическая активность в нашей стране за последнее время выше, чем в любой из европейских стран?

Полковник помолчал секунды две. Переключатель в голове перещёлкнулся с позиции «жизнь» на позицию «работа».

— Назовите мне последние пять терактов в России, — абсолютно трезвым голосом сказал Торшин.

На том конце повисло недоумённое молчание.

— Вы не можете назвать пять последних терактов, а утверждаете, что у нас их больше за последнее время, чем в Европе? — жёстко спросил Торшин. — Кстати, «последнее время» — это сколько лет? Какой-то странный отрезок времени, вы не находите?

Молчание продолжалось.

— Хорошо, я вам помогу. В прошлом году в России было два теракта. Четвёртого декабря в Грозном группа боевиков напала на полицейских, погибли десять силовиков. Пятого октября тоже в Грозном смертник взорвал себя рядом с группой полицейских, пятеро погибших. В этом году в России терактов не было. Теперь Франция. Двадцатого декабря прошлого года — вооружённое нападение на комиссариат полиции в окрестностях Тура, ИГИЛ[35]. Двадцать первого — автомобиль въезжает в толпу в на рождественской ярмарке в Дижоне, двадцать второго — такой же случай в Нанте, один погибший. Можно ли считать терактом, мнения расходятся. Но даже если нет, возьмём пятнадцатый год. С седьмого по девятое января — сразу несколько терактов: расстрел редакции «Шарли Эбдо», расстрел в парке на юге Парижа, захват и расстрел заложников в супермаркете, ИГИЛ, семнадцать погибших. Третьего февраля — нападение на еврейский центр в Ницце, ИГИЛ. Двадцать шестого июня — теракт на химическом заводе, один погибший. Вы говорили, что в России террористическая активность выше, чем в любой из европейских стран? Вы не считаете Францию европейской страной?

В трубке раздалось что-то вроде «э-э-э».

— Вы не подготовились к разговору, — заключил Торшин. — Сначала проработайте вопрос, потом звоните.

Он нажал «отбой». Переключатель в голове вернулся в позицию «жизнь». Рука с телефоном бессильно упала, тело обмякло, взгляд упёрся в потолок. На потолке снова включился проектор, поплыли новые картинки. Белое, бескровное лицо Генки Сергеева, рядом на кухне плачет Лена, его жена. Вдруг щелчок, плёнка оборвалась — и стоит таксист-осетин с разорванным пополам ребёнком на руках в бесланской школе. Снова щелчок — и возникло полуразрушенное здание, из тёмной дыры подвала бьёт пулемёт, а рядом застыли молодые офицеры, и кто-то должен подбежать и кинуть в окно гранату… Сердце бешено забилось от выброшенного адреналина. Сознание вернуло его на диван загородного дома. На кухне по хозяйству шуршала жена Валя, что-то бубнил диктор в телевизоре.

«Неужели вся жизнь осталась в прошлом?» — подумал Торшин, сжав кулаки до хруста. В груди предательски защемило.

2002, лето. Чечня

Труп, пролежавший полгода на жаре, выглядит страшно. Пахнет — ещё хуже.

Но бойцы «Альфы» не брезгливы. Это из них выбивают ещё во время учёбы. Полковник не опасался, что кого-нибудь стошнит. Он опасался мин и боевиков. И тех, и других здесь хватало.

«Альфа» не имела никакого отношения к тому, что здесь произошло. Просто Торшин со своими людьми оказался в этом районе. Оказался по делам войны. Очередной войны — которой уже по счёту…

Юрий Торшин родился в 1958 году в посёлке Белые Берега, что под Брянском. Сын инженера и медсестры, он связал свою жизнь с армией. Служил в РВСН в Махачкале, потом его взяли в КГБ, в «семёрку»: охранял французское посольство. За настоящую службу он это не считал. Стоять навытяжку перед людьми в смокингах было скучно. Так что когда в 1982-м ему предложили попробовать перевестись в Группу «А», он ухватился за этот шанс. И выиграл — командировки в Афган, в Таджикистан, в Нагорный Карабах, в Чечню. В промежутках бывало всякое разное, включая Белый дом 1993 года. А впереди его ждали Дубровка и Беслан, но тогда он об этом ещё не знал.

Торшин был физически крепок. Бойцы шутили, что Юру даже ущипнуть невозможно. Но физически крепких бойцов в «Альфе» хватало. Его любили и ценили за удачливость и умение точно оценить ситуацию. Он понимал войну, всегда знал, как выполнить задание и сохранить жизнь. Себе и другим. Он брался за рискованные дела, но удача его хранила. Сейчас он взялся за очень рискованное дело. К тому же не вполне своё.

…Вертолёт с экипажем был сбит полгода назад. Его искали, но не слишком усердно. Шансов на то, что кто-то остался в живых, не было. Местность заминирована, по ней постоянно перемещались чеченские боевики. Никому не хотелось посылать людей в это осиное гнездо ради того, чтобы вывезти трупы.

При этом все прекрасно понимали, каково приходится родственникам погибших. Формально они числились пропавшими без вести. Их семьям не платили пособия. Даже прийти на могилу родного человека они не могли. Останки чьих-то отцов, сыновей, мужей лежали непогребёнными, отданные солнцу, ветру и диким зверям.

Историю со сбитым вертолётом Торшин услышал от руководителя авиации ФСБ Гаврилова[36]. И вызвался помочь. Потому что понимал ситуацию. И ещё потому, что с авиацией нужно дружить.

Вертолёт — лучший друг спецназовца. Можно несколько дней топать зелёнкой по холмам и ущельям к месту выполнения задания, таща на горбу боекомплект, снаряжение и паёк[37]. Прийти, отсидеть пару дней в засаде — которая может оказаться холостой. И восвояси потопать на базу. А можно с ветерком и налегке метнуться на «восьмёрке»[38] под прикрытием «летающей крепости»[39], отработать по бандитам и вечером наслаждаться горячим ужином, а ночь провести на белых простынях. Своевременная эвакуация раненного с поля боя — вопрос жизни и смерти. При этом вертолётов вечно не хватает, у авиации всегда есть дела. И чтобы «вертушка» прилетела именно по твоему вызову, лучше иметь личные отношения с авиацией. Которые нужно строить заранее. И регулярно подтверждать делом.

Сразу после разговора Торшин собрал своё подразделение, объяснил задачу, выбрал пятнадцать добровольцев. Через полчаса вертолёт поднялся в воздух, через час был на месте.

Юрий Николаевич не знал никого из погибших. Да и не мог знать, поскольку это был не альфовский спецназ. При этом он прекрасно понимал, что в районе крушения вертолёта по-прежнему находятся лагеря боевиков и местность очень плотно заминирована. В случае неудачи погибнуть могли все. Расчёт был на скорость, неожиданность и, конечно, везение.

Приблизившись к месту крушения, Торшин отдал вертолётчику приказ повиснуть над местностью. Садиться было опасно: можно не успеть взлететь в случае атаки чеченцев. Вертолёт завис. Бойцы Группы рассредоточились и занялись поисками.

А через час на зелёнку пал густой туман.

Торшин понял, что попал. Не было ни одного шанса забрать бойцов на борт. Вокруг мины, темнота, противник. Двадцать часов без единого движения и слова Юрий Николаевич с подчинёнными пролежал в напряжённом ожидании, будучи готов — если уж до этого дойдёт — вызвать огонь на себя.

Но и в этот раз повезло. Вернулись все. Тащили на себе останки вертолётчиков и фрагменты обшивки с номерными знаками — как доказательство того, что люди погибли при исполнении воинского долга.

Честное имя пилотов было восстановлено. Тела их похоронили с почестями, а вдовы стали получать финансовую помощь.

За эту вылазку Торшина не наградили. Но и не наказали.

В других случаях бывало иначе.

1992, октябрь. Астрахань

Охранять президента — та ещё ответственность.

В 92-м Россией правил Ельцин. Не тот, который через несколько лет превратится в посмешище, а Ельцин крепкий, энергичный и популярный.

Через год он расстреляет Белый дом, через два — начнёт Первую чеченскую. Через семь — попросит по телевизору прощения за то, что не оправдал надежд, и уйдёт со своего поста. Но тогда всего этого никто и вообразить не мог. Тогда президент и его окружение боялись только одного — советского реванша. Ельцин ездил по стране, агитировал народ за гайдаровские реформы. Астраханская область считалась «красной». Нужно было дать решительный бой на территории противника.

Президент прибыл в Астрахань 30 октября. Возложил венок к могиле павшим, выступил перед народом, посетил городскую гимназию. Это была видимая часть визита.

Невидимая часть состояла из работы безопасников. Ельцина охраняли крайне тщательно.

«Альфе» поручили обследовать водолазами судно, на котором собирался плыть президент. Это называлось «передовая отработка». В группу вошли восемь сотрудников. Ответственным назначили Торшина.

«Альфовцев» разместили в местном «Интуристе». Ели в гостиничном ресторане, за счёт Администрации Президента. За «альфовцами» даже закрепили столик. Это было удобно и не хлопотно.

В тот день Торшин дежурил: пока все обедали, присматривал за номером, в котором хранилось оружие. В номерах бывали горничные, а им видеть оружие и даже знать про него было ни к чему.

Наконец, ребята вернулись в номер, и он пошёл обедать. В спортивном костюме, под мышкой — кобура с «макаровым».

За другим столом сидела компания — местные «братки» и их женщины. Юрий Николаевич на них внимания не обращал. В те годы «братва» только-только поднималась. И чувствовала себя восходящим классом.

Закончив с обедом, Торшин встал, поблагодарил официантку и направился к выходу. Однако братки заметили, что он не заплатил. Это им не понравилось. И они решили навести порядок.

К Юрию подошли двое:

— Ты откуда тут нарисовался — такой красивый, в спортивном костюме, не платишь ни за что?

Он попытался их успокоить, уговорить. Но братва успокаиваться не желала. Они отмечали сорок дней по своему погибшему подельнику и уже были на взводе. Восемь человек окружили Юрия. Один из них схватил его за куртку и увидел кобуру.

— Да ты, ментяра, ещё и при волыне!

Торшин достал пистолет. Братки не испугались. Их было много, они были крепкими парнями. И они были уверены, что стрелять в них не станут. Потому и не собирались отступать.

По инструкции, сотрудник должен сначала предупредить, что собирается применить оружие, потом сделать предупредительный выстрел в воздух, и только потом стрелять на поражение.

Торшин всё это выполнил. Только немного в другой последовательности, как делал всегда. Сначала выстрелил в бандита, а потом — в воздух. Эту пулю потом нашли в потолке.

Сердце у человека слева. Торшин стрелял в правую сторону груди, чтобы не задеть жизненно важных органов. И не задел. Но браток рухнул, как подкошенный. Остальных Торшин легко загнал под столы.

Администратор вызвал милицию. Поверженный браток матерился на полу. Торшин дождался наряда. Когда милиционеры ворвались в кафе и взяли его на прицел, он медленно, спокойно, на расстоянии достал удостоверение и представился. Его показания подтвердили официанты и немногочисленные посетители ресторана. Из двух выстрелов подряд трудно понять, куда летит первая, а куда вторая пуля. Даже экспертам-криминалистам — если оружие не чищено. А Торшин и не чистил личное оружие — как раз на такой случай.

Всё закончилось отказом в возбуждении дела. Хотя за злоупотребление служебным положением ему досталось. Однако он считал, что поступил правильно: научил плохого человека хорошим манерам.

Недостатка в воспитуемых Торшин не испытывал. Не он искал их, они сами находили его. Порой самым неожиданным образом.

1998. Поезд Москва — Махачкала

Торшин впервые ехал в командировку на поезде. До этого они всегда летали на самолёте. Сотрудники «Альфы» заняли практически весь вагон поезда Москва-Махачкала. Ехать предстояло долго.

Но едва поезд отошёл от Курского вокзала, к Торшину подошла проводница и сказала, что в соседнем купе двое кавказцев везут русского мальчика, лет шестнадцати. И что он, похоже, в отключке: лежит на верхней полке без движения.

В 90-е похищение людей стало источником дохода для многих криминальных группировок, а центром этого бизнеса стала Чечня. Вытащить попавших туда заложников было крайне трудно.

Похищали людей очень просто. Знакомились, наливали по маленькой, а потом в ход шли наркотики. Или просто заталкивали в машину и обкалывали уже там. Держать в бессознательном состоянии свою жертву можно было сколь угодно долго. Человек мог самостоятельно передвигаться, но ничего не понимал и мало что помнил.

Юрий Николаевич с ребятами провёл рекогносцировку, оценил обстановку. Такие операции у «альфовцев» отработаны до автоматизма. Кавказцев скрутили в считанные секунды. Из оружия у них с собой были только ножи.

Вызвали начальника поезда, сообщили в ОВД на ближайшую станцию. И, не теряя времени, приступили к допросу похитителей.

Методы спецназа отличаются от тех, что описаны в уголовно-процессуальном кодексе, поэтому показания бандиты дали быстро и в полном объёме. Правда, из поезда их пришлось выносить: передвигаться сами они были не в состоянии.

Мальчишка оказался сыном бизнесмена из Тольятти. Отец потом разыскал Юрия Николаевича, звонил, благодарил.

Судьба ещё не раз вручала Торшину жизнь незнакомых ему детей.

2002, 23–25 октября. Москва, дом культуры «Меридиан»

Их собрали по тревоге — три отдела «Вымпела» и три — «Альфы». Дежурная группа была уже на месте — у театрального центра на Дубровке, захваченного террористами.

В таких ситуациях время работает на силовиков. Подключаются десятки людей: пока идут переговоры, они пытаются установить состав банды, их вооружение и диспозицию, число и расположение заложников, найти план здания. Если повезёт, найти похожее здание — для тренировок.

На этот раз повезло: по тому же проекту был построен ДК «Меридиан» у метро «Калужская». Туда и привезли основную часть спецназовцев. Задача руководством была поставлена чёткая — подготовка к штурму. Ответственным назначили Торшина.

Вскоре в «Меридиан» прибыл мэр Москвы Юрий Лужков. Он знал Юрия Николаевича ещё с октября 1995-го, когда его отделение участвовало в освобождении корейских туристов из автобуса, захваченного у стен Кремля на Васильевском спуске. Тогда тоже понадобилась тренировка: «альфовцы» не были знакомы с автобусами «Мерседес», у которых и двери открывались не так, как в привычных ЛиАЗах и «Икарусах», и кувалды отскакивали от «триплекса». И Юрий Михайлович выделил аналогичный «Мерседес», чтобы спецназовцы смогли потренироваться на нём «в полную силу». В итоге операция прошла на отлично: террорист был уничтожен, ни один из заложников не пострадал.

— Чем могу помочь? — сразу взял деловой тон Лужков.

— Нам пожрать бы чего-нибудь, — ответил Торшин. — На сухом пайке много не наработаешь.

Тогда модного слова «кейтеринг» ещё не знали. Но питание организовали быстро: уже через час в холле развернули буфеты с горячей едой и кофе.

К тому времени картина произошедшего в общих чертах была ясна. Её обрисовали заложники, которым террористы разрешили воспользоваться мобильными телефонами. Бандиты поначалу не боялись утечки информации — наоборот, стремились к тому, чтобы все узнали, что именно они приготовили на случай штурма. И приготовленное впечатляло.

Террористов было около четырёх десятков — вооружённых мужчин и женщин. По виду — чеченцы, почти все — с закрытыми лицами. Часть из них расселась в зале. На женщинах — пояса шахидов. В центре зала и на балконе были установлены внушительного вида бомбы[40]. От них тянулись провода: привести их в действие, вероятно, мог каждый из находящихся в зале боевиков — смертницы всё время держали руки под одеждой. Во взрывотехнике террористы, похоже, разбирались. И зал — бетонную коробку без окон — явно выбрали неслучайно: будь тут окна, часть энергии взрывной волны ушла бы наружу, как это произошло позже в спортзале бесланской школы, а тут деваться ей было некуда. Случись взрыв — и здание сложится как карточный домик.

Трудность операции понимали все. Лужков — химик по специальности — предложил использовать усыпляющий газ. Это повышало шансы спасти заложников и выйти оттуда живыми. Хотя в любом случае шансы на успех невелики, подумал Торшин. Да и работы предстоит немало: нужно подобрать состав газа, подключиться к системе вентиляции, рассчитать концентрацию, учесть время действия… Но лучшей страховки не мог предложить никто. А если мины управляются дистанционно и у террористов, как они уверяли, есть сообщники снаружи? Тогда похоронят нас — девятьсот заложников и сто пятьдесят спецназёров — в братской могиле под бетонными плитами… Торшин поморщился: к пулям он давно привык и смерти в бою не боялся, но от мыслей о том, что придётся штурмовать заминированное здание, становилось не по себе.

Необходимо было выяснить, где бандиты организовали штаб, кто ими руководит и как до него добраться. В этом неожиданно помогли они сами. Их главарь, Мовсар Бараев, решил дать телеинтервью. Один из операторов по заданию ФСБ снял не только само интервью, но и внутренние помещения захваченного здания. Эта запись внесла серьёзные коррективы в план штурма.

Торшин понимал, что без главаря террористы могут на какое-то время растеряться. Если повезёт, за это время «альфовцы» успеют ликвидировать смертниц, сидящих в зале. От них исходила главная опасность. Ликвидацию главаря он решил взять на себя.

Как следовало из записи и показаний оператора, свой штаб Бараев организовал в подсобке, которая использовалась как склад продуктов для буфета. Фойе, куда она выходила, контролировалось боевиками. Дверь в фойе с чёрного хода они прочно забаррикадировали мебелью.

Этот путь и выбрал Торшин. Баррикаду можно взорвать. Нападения с этой стороны они наверняка не ждут. А другие группы одновременно начнут штурм со стороны центрального входа.

Тренировки продолжались двое суток, по 10–12 часов. Торшин со своими ребятами спали тут же, в зале — кто в проходах в спальных мешках, кто прямо в креслах.

Тем временем на Дубровке уже появились первые жертвы. Переговоры не дали результатов. Бараев объявил, что в 12 часов в субботу начнёт массово расстреливать заложников. Суббота — это 26 число. Состояние заложников на пределе: они третий день без пищи, почти без воды, многие в полуобморочном состоянии. Ждать дольше было нельзя.

2002, 26 октября. Москва, театральный центр на Дубровке

Автобусы ехали на Дубровку. Но не к захваченному зданию, а к расположенному рядом госпиталю ветеранов Великой Отечественной войны. Ветеранов оттуда эвакуировали накануне. В госпитале должны были расположиться штурмовые группы, чтобы подогнать снаряжение, проверить оружие и ждать приказа на выдвижение.

Но перед оцеплением, перекрывшим ближайшие к театральному центру улицы, возникла заминка. Двое милиционеров отказались пропускать автобусы со спецназовцами без команды своего начальства.

Торшин представился, показал удостоверение:

— Федеральная служба безопасности, я полковник Торшин, старший группы по освобождению заложников, едем по заданию на объект.

На милиционеров эта фраза впечатления не произвела. И другая, более крепкая, тоже. Не положено, мол, и всё тут. Связываться с начальством они тоже не спешили: чего его беспокоить, начальство-то? Надо будет, само распорядится. А пока будем выполнять приказ — никого не пускать.

Юрий Николаевич уже слышал, как в автобусах ржут спецназовцы. Стоит ему моргнуть глазом — и обоих блюстителей порядка в два счёта упакуют и уложат на заднее сиденье — отдохнуть от тяжёлой службы.

Он уже так и собирался поступить, как вдруг милиционеры вытянулись по стойке смирно и расширенными глазами уставились куда-то сквозь него, словно увидели чудо. Торшин обернулся: к автобусам подошла группа генералов — человек пять-шесть — во главе с первым замминистра МВД Рашидом Нургалиевым. Они обменялись приветствиями, перебросились парой фраз, и Торшин поднялся в автобус. Путь был свободен.

В ночь накануне штурма я приехал на Дубровку. Привёз ребятам какие-то бутерброды, пиццу, две бутылки виски. Я рассчитывал уговорить Юрия Николаевича взять меня на штурм вместе с ними, по старой дружбе: до поступления в Академию ФСБ я служил в его отделе.

Но он наотрез отказался, даже накричал на меня:

— Ты сам соображаешь, что говоришь? Как я тебя возьму? А если что случится, кто будет отвечать? Я под суд пойду. Юридически я не имею права.

Виски разлили на всех — получились почти фронтовые сто грамм. Выпили как воду. Кто-то сказал, обращаясь к Торшину:

— Юрий Николаевич, скажи напутственное слово.

Торшин хмыкнул, прищурился и выдал:

— Привет, покойнички! Поднимайтесь — пора.

Офицеры загомонили:

— Ты чего это, Николаич? Что за шутки?

— А что ещё мне вам сказать? — откликнулся Торшин. — Только то, что пойду первым. А там уж как повезёт.

Потом он признался мне, что мало верил в то, что вернётся живым. И если бы не эта мрачная шутка, вряд ли кто мог даже предположить, что у него на душе.

Они ушли в ночь, а я остался ждать. Ждать, когда тишину разорвут звуки выстрелов. Только бы не взрыв!

Половину своей группы Торшин выделил на организацию газовой атаки. Надо было пробраться на технический этаж, вырезать в стенах отверстия, чтобы запустить газ. Также удалось установить видеоаппаратуру, контролирующую зал. Женщины-смертницы по-прежнему держали руки под одеждой, готовые произвести взрыв.

Торшин с оставшейся частью группы подобрался к двери, ведущей в фойе и забаррикадированной изнутри. Заложили взрывчатку. Оставалось ждать. Сначала должны пустить газ. Чтобы он наполнил помещение и подействовал, нужно минут двадцать, а то и полчаса. И только после этого поступит команда на штурм.

В таком ожидании минуты превращаются в часы. Ожидание выматывает хуже боя. Хорошо ещё, что сняли противогазы, подумал Торшин. Уже когда они поднимались по лестнице, стало ясно, что обзор в них никакой. Пот заливает глаза, окуляры запотевают. Юрий Николаевич надеялся, что операция займёт пару минут — иначе на успех и рассчитывать глупо. А за это время не надышишься.

Он оказался прав. Взрыв разнёс баррикаду в щепки. Торшин рванулся к подсобке, распахнул дверь. Из темноты полоснули очереди. «Не уснули, гады», — успел подумать Торшин, открывая ответный огонь. Он первым заскочил внутрь, но тут же услышал характерный хлопок. Мимо уха пролетела чека гранаты. «Сейчас рванёт!» — пронеслось в голове.

Он отпрыгнул и почти успел укрыться за стеной. Почти. Осколки попали в бронежилет и в правую руку. Он попробовал — рука действует. И снова рванул в подсобку.

Террористов было двое: Бараев и тот, с прикрытым лицом, что был с ним во время интервью. Этот неизвестный был мёртв. Бараев был ещё жив, но уже не жилец: грудь разворочена очередью, изо рта льётся кровь. Торшин сделал контрольный выстрел.

Уже потом какой-то дурак поставил рядом с трупом Бараева бутылку «Хенесси» из хранившихся тут же запасов — дескать, вот чем занимался в штабе главарь «воинов Аллаха». А некоторые журналисты подхватили и растиражировали эту утку.

Нет, они не пили коньяк. Они были наготове. И всё же взрыва не произошло.

Как и рассчитывал Торшин, террористы не успели сориентироваться. Штурм занял считанные секунды. Дать команду на подрыв было уже некому.

Когда он со своей группой вошёл в зал, основная часть боевиков была уже ликвидирована. Но первая мысль была не о них. Увидев застывших в креслах заложников, Юрий Николаевич не мог поверить своим глазам: неужели всё зря? Неужели, пока мы готовили штурм, они всех убили?

Через секунду он понял: они спят. Как и те смертницы, к которым всё ещё тянутся провода от бомб в зале. Будить террористок не стали. Выстрел в голову гарантировал от неожиданностей. Пусть с минами и кнопками разбираются взрывотехники. Потом. Когда мы вытащим заложников. А те, кто пришёл к нам с оружием, сами выбрали свою судьбу.

Совесть не мучила Торшина. В тот момент он уже не думал об убитых террористках. Он думал о том, как спасти людей. Он видел, что газ — да, обычный медицинский газ, который используют при операциях — подействовал на этих измождённых, истощённых, измученных людей гораздо сильнее, чем на боевиков. Многие из них не подавали признаков жизни.

Да и он сам, и его ребята уже успели надышаться, голова плыла.

Окна в фойе они разбили сразу, но сквозняка не было: снаружи проёмы закрывал огромный транспарант с названием мюзикла «Норд-Ост».

— Режьте его к чёртовой матери, — крикнул Торшин.

Через пару минут куски плаката лежали на земле. В фойе хлынул свежий воздух.

Некоторые из заложников были в сознании, кто-то мог идти сам. Остальных вытаскивали спецназовцы. Чтобы вытащить грузного мужчину, упавшего между рядами, пришлось ломать кресла.

Торшин, не замечая, что из раненой руки продолжает идти кровь, взвалил на спину заложника, вынес на улицу и принялся делать ему массаж сердца и искусственное дыхание. Вдруг сзади раздался голос:

— Юра, что ты делаешь?

Торшин обернулся: сзади стоял глава МЧС Шойгу. С Сергеем Кужугетовичем он был знаком ещё по Ботлиху[41].

— Юра, он умер.

Да, он стал одним из тех ста двадцати пяти, которых не удалось откачать. Спасти удалось почти восемьсот человек. «Альфа» не потеряла ни одного сотрудника.

Потом были поздравления. От вице-мэра Москвы Валерия Шанцева. От Валентины Матвиенко — зампреда правительства РФ. В подразделении накрыли стол. Отмечали как второй день рождения.

А через два дня Торшин лежал на операционном столе: осколки спровоцировали сильнейшее воспаление, рука раздулась, как бревно. Один из них, остановившийся в миллиметре от нерва, удалять было опасно. Его так и оставили — на память, как награду.

Высшие награды — звание Героя России — за эту операцию получили четверо: двое руководителей ЦСН и по одному сотруднику «Альфы» и «Вымпела».

Торшина в этот список не включили.

Почему так произошло, он догадался много позже.

2003, июнь. Москва

Всё началось с рабочего момента.

Ещё в конце 90-х мы выслеживали одну преступную группу. Две недели сидели в засаде — и всё бестолку. Тогда Юре посоветовали толковых муровцев, которые могли помочь. Мы с Юрием Николаевичем встретились с ребятами, после чего быстро взяли ОПГ.

Так началась наша дружба с парнями с Петровки. Они ещё не раз помогали нам. В том числе в разработке сподвижников Бараева, которые помимо «Норд-Оста» планировали ещё несколько взрывов в Москве, в том числе в тоннеле у метро «Маяковская». И в том, что они не состоялись, немалая заслуга этих парней.

Мы общались не только по работе: встречались, мылись в бане, травили байки. Не подозревая, что можем оказаться по разные стороны прицела.

Но это случилось. Спустя несколько лет, в рамках операции «Оборотни в погонах».

Наши собирались выезжать на захват муровцев, которые забаррикадировались в квартире. Была дана команда уничтожить «оборотней» при штурме. В разговоре вдруг мелькнула фамилия.

Торшин вздрогнул. Это был один из тех самых оперов. Он понял, что уничтожить хотят всю компанию наших знакомых. Видимо, ребята слишком много знали.

Юрий Николаевич тут же подскочил к руководителю группы, которая уже встала на выезд, и попросил не брать квартиру, пока он не переговорит с одним из муровцев, запертых внутри.

— Ты понимаешь, что тебе за это грозит? — спросил руководитель группы.

— Понимаю, — ответил Торшин.

— Ты многим не нравишься, Юра, — покачал головой руководитель группы. — С тобой много хлопот. А теперь у них будет отличный повод от тебя избавиться.

— Под мою ответственность, — быстро сказал Торшин.

Муровцы тем временем сидели на квартире и готовились к смерти. Сдаваться при штурме они не собирались. Они собиралсь биться до конца.

Их убили бы всех, конечно: «Альфа» не может не выиграть такой бой. Но тут позвонил Торшин и предложил немедленно сдаться на определённых условиях. Когда надо, он умел быть убедительным и без оружия.

На этот раз Торшину вменили служебное несоответствие. Якобы пока он переговаривался с муровцами, те успели сжечь важные для следствия бумаги. Прекрасная логика «необоротней»: документы важны, а живые свидетели — нет. Вернее, кому-то было очень важно, чтобы живых свидетелей не осталось.

На муровцев навесили сроки. Сейчас все они уже на свободе.

Мы же с Юрием Николаевичем ещё легко отделались, хотя много месяцев находились «под колпаком». Тогда и стало понятно, почему Торшина после «Норд-Оста» не представили к высшей награде, которую он — в этом не сомневался никто из его подчинённых — заслужил по праву.

Но поначалу Торшин ничего этого не знал и не раз припоминал начальству «украденную» Звезду Героя, особенно когда был на взводе. И у начальства прорезался на Торшина ещё один зуб — уже который по счёту.

2004, ноябрь. Махачкала, окраина города

Мужика трясло как ненормального.

В ноябре в Махачкале ночи тёплые, градусов пять выше нуля. Но мужика трясло. Тощий дагестанец стоял в одной майке, и его колотило так, будто стоял арктический мороз.

— Ты успокоишься — или твою дочку убьют. Поэтому ты успокоишься, — втолковывал Торшин дагестанцу.

Мужик качал головой. Его продолжало трясти.

Он был капитаном МЧС. Полчаса назад в его дом вломились четыре боевика. Они уходили от группы Торшина и засели в доме. Взяли в заложники его самого и его десятилетнюю дочь. Потом отца выпустили — на переговоры.

— Пришёл в себя? Рассказывай, чего хотят.

— Они прислали сказать, что просят коридор. Иначе убьют мою дочь, — трясся дагестанец.

— Коридор, говоришь? Значит так. Сейчас ты возьмёшь эту рацию и вернёшься в дом. Я буду говорить с ними, а ты переводить. Понял?

— Я не пойду, не пойду, — бормотал дагестанец.

— Что? Там твой ребёнок! — заорал Юрий Николаевич.

— Я не пойду. Сказал не пойду, значит, не пойду! — дагестанец заплакал.

Слушай сюда! — рявкнул Торшин. — Если ты не пойдёшь, твою дочь убьют. Лучше тебя, чем её, согласен? Я не могу: я на вашем не разговариваю. Так что без вариантов. Вот рация. Пошёл!

Юрий Николаевич сунул в трясущуюся руку рацию, взял его сзади за майку и толкнул в сторону крыльца. Дагестанец побрёл к дому, содрогаясь от рыданий.

— Видали? Внутри дочь, а он говорит: не пойду, — усмехнулся молодой офицер из Ессентуков.

Юрий Николаевич видел этих ребят впервые. Их подтянули, чтобы обеспечить «Альфе» поддержку при штурме.

— Тебя как звать, умник? — спросил Торшин.

— Александр, товарищ полковник, — доложил тот по форме.

Это Торшину понравилось.

— Саша, не суди, — сказал он примирительно. — Мужик неподготовленный. Он же МЧСник, а не СОБР. Поплакал и хорошо. Пар выпустил. Сейчас он всё правильно сделает.

— Сомневаюсь я что-то, — презрительно бросил офицер.

— Ты, смотрю, у нас самый смелый? — прищурился Юрий Николаевич.

— Да уж дочь бы свою с головорезами не оставил, — с вызовом заявил он.

Торшин не ответил. Начиналась работа, разговор перестал быть ему интересен.

— Значит так, — скомандовал он. — Пока я переговариваюсь, окружаем дом. Все поняли?

Бойцы двинулись на исходные позиции для блокировки периметра и штурма.

— Слышите меня? — проговорил Торшин в рацию. — Я полковник ФСБ России. Требую от вас сдаться.

— Они просят коридор, — ответил дагестанец.

— Никакого коридора не будет. Это невозможно.

— Они говорят, что тогда убьют нас.

— Хотите убить девочку и отца — убивайте. Они нам никто, — чеканил Торшин. — Вы убьёте их, я убью вас. Сдайтесь по-хорошему. Если нет крови на руках, отсидите лет шесть-восемь и выйдете. Вы останетесь живы. Иначе будет штурм. Мы убьём вас всех. Вы поняли?

Ответа не было. Прошло две минуты. Вдруг дверь открылась и человек вытолкнул дагестанца с дочерью на руках.

— Девочку уведите, а дагестанца сюда. Будет переводить, — скомандовал Юрий Николаевич.

В этот момент бойцы уже окружили дом.

— Вы меня слышите? Сдавайтесь! Иначе начнём штурм! — прокричал Юрий Николаевич.

Дагестанец перевёл.

— Аллах акбар! — захрипела рация.

— Где они засели? — спросил Торшин дагестанца.

— Они в подвале…

В этот момент из подвального окна раздалась очередь. Полетели стёкла. Автомат гремел и гремел.

Все упали на землю.

Торшин поднял голову. И у стены дома увидел Сашу — того самого бойца, который так хорохорился перед боем. Его позиция была безопасна: из подвала боевики могли попасть только по ногам.

Но Саша вжался в стену и вытаращил глаза. По напряжённым рукам было понятно: он вцепился в автомат мёртвой хваткой.

— Саня! Уходи от окна! — прокричал Юрий Николаевич.

Боец не пошевелился. Похоже, его переклинило.

— Слушай меня, — закричал Торшин. — Я сейчас начну простреливать подвал, а ты уходи! Щитом ноги прикрой.

Торшин выбежал на огневую, прямо перед окнами подвала, открыл огонь. В подвале наступило затишье.

— Пошёл! Пошёл! — заорал Юрий Николаевич.

Саша не двигался с места.

— Ступор у него, товарищ полковник, — сказал другой офицер из Ессентуков.

— Это что, его первая операция?

— Какая первая, год по горячим точкам…

— Быстро очнулся! — закричал Торшин. — Я стреляю, а ты вали!

Показалось, что Саня кивнул.

Торшин сделал прыжок и снова оказался перед окном. Растянулся на животе и разрядил рожок внутрь.

В подвале снова затихли. Но офицер стоял как истукан.

— Ты шевелиться будешь? — заорал Торшин. — Окно на уровне твоих ног, просто перепрыгни через него и уходи! Тебя не убьют! Ты это понимаешь?

— Я двигаться не могу, — раздалось в ответ.

— У тебя граната есть?

— Нет.

— Держи гранату, брось её в окно, после взрыва сразу вали! Понял?

— Да, — ответил Саша и вдруг отмер.

Он начал махать руками, будто разминался.

— Хорошо, — прошептал Торшин и бросил гранату.

Парень поймал гранату, резким движением выдернул чеку и бросился к окну с криком:

— Сдавайтесь, мрази! Сдавайтесь!

— Ты куда? В окно её бросай! — заорал Торшин.

Саня стоял перед боевиками — как мишень в тире.

Раздалась очередь. Офицер упал на землю. Было понятно, что он мёртв.

Торшин выругался и приказал открыть огонь.

Трёх боевиков убрали гранатомётом. Оставался один. Он бегал по зданию, отстреливался и сдаваться не собирался. Применять авиацию в жилом посёлке нельзя. Пришлось вызвать на подмогу танк. Через десять минут дом вместе с оставшимся боевиком гусеницами сравняли с землёй.

Юрий Николаевич доложил руководству об успешном проведении операции. Он был спокоен. Он выполнил задачу, его люди живы, враги — нет. За это полагаются какие-то награды. Наверное, и ему тоже. Награды у него уже были, но всё равно приятно… Единственное, что омрачало настроение — смерть офицера из Ессентуков. Молодой парень, ему ещё жить да жить… Глупо получилось.

Он думал об этом, сидя в столовке на базе в Ханкале. Он оказался за одним столом с заместителем начальника оперативного управления, осетином, и его подчинёнными. Выпили по рюмке. Юрий рассказал, как брали боевиков.

Осетин молча слушал, потом скривил губы и громко сказал:

— Тоже мне, успешная операция. Вы только детей в Беслане стрелять можете.

2004, 1 сентября. Беслан

Здание школы зияло выбитыми стёклами.

— Это ещё почему? — спросил Торшин «вымпеловца».

— Это после Дубровки. «Духи» сделали выводы. Выбили в школе все окна, чтобы газовой атаки не было.

— Что в штабе?

— Сложно всё. Местные достали оружие и грозят стрелять нам в спины, если на штурм пойдём, — ответил вымпеловец.

— А оружия у них до фига, — добавил другой.

— Оттеснять пытались?

— Да какое там! Они отмороженные. У многих и дети, и жёны там. Четыре садика сегодня после ремонта не открылись. Младших тоже с собой в школу потащили. Почти все они сейчас там, — боец махнул рукой в сторону школы. До неё было метров триста.

— Пойду поговорю с местными, — сказал Юрий Николаевич.

— Аккуратнее только. Многие не в себе.

Торшин кивнул. Ситуация была — хуже некуда.

Первого сентября 2004 года боевики на грузовике подъехали к зданию бесланской школы № 1. Там как раз проходила школьная линейка. Детей, родителей и учителей — всего 1128 человек — загнали в спортзал и объявили заложниками. От российских властей они потребовали освобождения всех боевиков, задержанных за участие в нападении на Назрань, и вывода российских войск из Чечни.

Москва действовала как обычно: послала «Альфу» и «Вымпел». Их разместили в здании ПТУ. Подтянули и местные силовые структуры. К сожалению, этого оказалось недостаточно. Поскольку опасность представляли не только террористы, но и местное население.

Кавказ — это не тихие, мирные русские регионы. На Кавказе всё население имеет оружие и чуть что — готово пустить его в ход. Вооружившись, местные двинулись к школе, чтобы не допустить штурма здания. Туда же направился и Торшин.

В окрестных дворах — ни души: людей уже эвакуировали. Зато у школы его встретила толпа. В ней — и взрослые, и дети — те, кто чудом избежал плена. Мужчины — с оружием в руках.

— Командир, организуй, чтобы тела убрали. Жара же, разложатся, — обратился к Юрию Николаевичу осетин в штатском.

— Какие тела? — спросил он.

— Там, под окнами, гора тел — расстрелянные заложники. Видите, женщина стоит: пыталась уже кинуться, еле держат. Там в куче трупов её муж. Сверху лежит. Расстреляют её, если сунется.

Торшин посмотрел на женщину. Её держали с двух сторон, а она сползала на траву. Лицо ей обтирали водой.

— Дочь и сын её в школе, мужа убили, — сказал осетин.

— У тебя там тоже кто-то? — спросил Юрий Николаевич.

— Нет, — ответил осетин. — Я просто с людьми говорю, помощь предлагаю. Я таксист. Вёз сюда женщину с ребёнком на линейку эту. Хорошо, они не успели. Я всем предлагаю отвезти бесплатно кому куда надо. Но никто отсюда не хочет ехать. Родные их там. С бандитами. Так что вы что-то с трупами сделайте. Страшно смотреть на близкого человека, когда он так лежит.

Торшин кивнул, молча пожал таксисту руку и направился к местным мужикам с оружием. Они что-то громко обсуждали, махая руками.

Юрий подошёл. Его заметили.

— Мужики, что с оружием думаете делать?

— Или по бандитам, или в вас стрелять, если штурмовать полезете, — бросил в ответ один из спорщиков.

— Прямо в спины нам будете стрелять?

— Будем, если на штурм пойдёте.

— Запросто возьмёшь и в спину мне пальнёшь?

— У меня там жена и два сына. Одному восемь лет, другому — два. Думаешь, я дам их убить? Да я десятерых таких, как ты, лучше положу.

— Да что ты ему объясняешь? — бросил другой. — Его бы дети там были, не спрашивал бы. Свои-то у него дома сидят.

— Ему на наших детей плевать, он приказ выполнять будет, — зло сказал третий.

Торшин смотрел на лица ополченцев. И вспоминал детство, посёлок Белые Берега. У соседской суки утопили щенков. Несчастная собака искала их повсюду. Вечером она приходила, ложилась и выла. У этих мужчин были такие же глаза, как у той собаки.

Этим людям было плевать на политику. Им было не плевать только на своих детей и своих женщин. Они знали: если «Альфа» и «Вымпел» пойдут на штурм, боевики начнут убивать заложников. То есть — их женщин и их детей. Поэтому они были готовы сделать всё, чтобы не было штурма. Пусть лучше Россия сделает то, чего хотят эти люди. Пусть освободит боевиков, пусть выведет войска из Чечни. Что угодно! Главное, чтобы наши дети и женщины остались живы, думали они. Разговаривать с ними было бессмысленно.

Он отошёл, чувствуя спиной тяжёлые взгляды.

Дети. Его дети. Если бы они там были… Да, его дети уже выросли. Старший, Николай, отслужил в погранвойсках на Кольском полуострове, потом остался на сверхсрочную, теперь в Москве, служит в ФСО. Младшие, Женя и Рома, только что закончили школу.

Женя был маминым ребёнком, он всё время крутился подле неё, помогал ей убираться и готовить. Рома рос в отца: непоседливый, самостоятельный, хулиганистый, как и положено мальчишке. Он обожал приключения, походы и неровно дышал к оружию. Он любил отца, тянулся к нему. И тот отвечал взаимностью.

Но любовь командира отделения «Альфы» сурова. И его похвалу, как и подарки, надо было заслужить. Конечно, в первую очередь, хорошей учёбой. Этот принцип был непоколебим. Поощрение может быть только заслуженным. Или его не будет. Даже купленные билеты на самолёт ещё не гарантировали запланированный отдых на море, если не выполнялось «джентльменское соглашение». Незаслуженные награды разлагают армию — это полковник Торшин хорошо знал. И в семье его понимали.

Юрий Николаевич не терпел праздности, и выходные, которые он проводил с семьёй на даче, отчасти напоминали ПХД — парково-хозяйственные дни, знакомые каждому, кто проходил воинскую службу. Домочадцев он будил спозаранку. Дело находилось каждому — вскопать огород, обрезать деревья, собрать мусор…

Перечить ему никто не смел. А дети боялись отцовского гнева как огня. И случись что, упрашивали мать: «Только не говори папе!» Зато отец легко разрешал самые сложные проблемы. И даже детские царапины и ссадины лечил быстро и не больно: послюнявит огромную горячую ладонь, похлопает по ободранному месту и скажет: «Ну всё, беги дальше, больше не болей!»

«Мои небось сейчас телевизор смотрят, — подумал Юрий Николаевич. — Наверняка о нас вещают уже по всем каналам».

Когда что-то случалось, дома у «альфовцев» телевизоры работали сутками напролёт. И телефоны не остывали: жёны делились новостями. Его Валя всегда напутствовала его: «Смотри там, поаккуратнее. Помни, у нас дети…»

Торшин не заметил, как дошёл до ПТУ, где разместились его ребята. Если не произойдёт ничего непредвиденного, в ближайшие несколько дней и ночей их ждёт «половая жизнь» — так в подразделении называли командировки, когда отдыхать приходилось на туристском коврике, брошенном на голый пол. К штурму предстояло основательно подготовиться. И начинать нужно уже сегодня.

2004, 3 сентября. Беслан

Лучшее время для штурма — ночь с третьих суток на четвёртые. Через трое суток с момента захвата у террористов перевозбуждение сменяется усталостью, они теряют концентрацию. К тому же ночью хочется спать.

Но до штурма ещё надо дожить. А до того — изучить объект, составить план, отработать взаимодействие.

У «Альфы» и «Вымпела» это почти получилось. Почти.

На второй день на полигоне под Бесланом бойцы подразделений отрабатывали взаимодействие. Демидкин, Канакин и Торшин, назначенные руководителями штурмовых групп по линии «Альфы», синхронизировали свои действия.

Изучили план здания: длинный коридор, примерно посередине налево — вход в спортзал. В конце коридора — столовая и кухня. По правую руку тянутся классы. Террористы держат заложников в спортзале. Торшин взял на себя зачистку длинного коридора от центрального входа до столовой: наверняка там расставлены пулемёты. Демидкин должен был зачистить путь до коридора со стороны столовой. Канакин — штурмом взять второй этаж, где у террористов был штаб.

Тем временем обстановка возле школы накалялась. Людей стало больше: приезжали родственники тех, кто внутри. Дежурили машины скорой помощи: откачивали тех, кто терял сознание. Женщины рыдали. Было очень жарко.

В штаб привели мужчину-заложника, которому удалось сбежать ночью: он притворился мёртвым и, как стемнело, сумел уползти. Он рассказал, что в спортзале самодельные бомбы разложены на полу, развешены в баскетбольных кольцах и на тросах между ними. На вопрос, как ведут себя террористы, ответил коротко: «Зверствуют». На его глазах они расстреляли мужчину, который замешкался и не сразу опустился перед бандитами на колени. На глазах собственных детей убили заложника, который начал успокаивать людей на осетинском языке. Бандиты кричали, что говорить разрешается только по-русски. Скоро их стал раздражать шум в зале и они приказали всем молчать. Тех, кто разговаривал, били прикладами.

Днём прибыл бывший президент Ингушетии Аушев. Он переговорил с боевиками и выпросил у них двадцать шесть заложников — в основном, женщин с грудными младенцами.

Вечером удалось сбежать мальчику. Он рассказал, что ситуация в зале ухудшилась. Стоит жара, многие дети разделись. Террористы запретили ходить в туалет и пить воду. Вместо туалета вскрыли пол в спортзале и сделали яму. Тех, кто просил воды, заставляли пить мочу. От усталости и унижений люди впадали в апатию. Многие стали говорить, что лучше бы уже скорее умереть.

Выступил президент Северной Осетии Дзасохов и пообещал, что никакого штурма не будет ни при каких обстоятельствах. В штабе тоже были готовы вести переговоры.

Утро следующего дня встретило собравшихся у школы страшным смрадом. На солнцепёке разлагались тела мужчин, убитых при захвате. Террористам тоже хотелось дышать полной грудью. Поэтому они разрешили убрать трупы и гарантировали безопасность. Решено было подогнать машину без бортов и погрузить тела. Договорились на 12:55.

МЧСовцы только начали грузить трупы, когда в здании школы раздался мощный взрыв.

— Это что за херня?! — крикнул кто-то из бойцов.

Люди вокруг попадали на землю. Через несколько секунд началась вакханалия. Все бежали кто куда. И тут боевики открыли огонь. Стреляли по всем: по МЧСовцам, по заложникам, по местным, кинувшимся навстречу. Свинец лился потоком, и остановить его было невозможно.

— Все группы, боевая готовность, — раздалось в рации у Торшина.

Это был тот случай, когда «Альфа» вступила в бой что называется с колёс. К счастью, «Альфа» и «Вымпел» успели поделить сектора ответственности и согласовать передвижение. Но не было главного козыря спецназа — внезапности. Бандиты были готовы, мы — нет. Это сложно было назвать операцией по освобождению заложников. Скорее — экстренными мерами по спасению.

Вдруг Торшин заметил, что один из МЧСовцев, лежащих на земле возле грузовика, куда так и не успели погрузить трупы, пошевелился. Раненый находился под прицелом боевиков, рядом со своими убитыми товарищами. Стоило ему выдать себя движением — и он мог разделить их судьбу.

— Если ты живой, подними ладонь! — крикнул Торшин МЧСовцу.

Ладонь поднялась.

— Если можешь двигаться, подними ладонь! Если не можешь, не поднимай!

Ладонь не поднялась.

— Лежи, не шевелись, — крикнул ему Юрий Николаевич. — Сейчас подъедет «броня» и тебя вытащат.

— Быстро подгоните БТР и погрузите парня! — закричал в рацию Торшин.

«Броня» подошла, закрыв раненого от обстрела, его затащили в люк. Тогда Торшин так и не узнал, выжил он или нет.

2005. Москва. Торжественное мероприятие

— Я так до сих пор и не знаю, выжил он или нет, — закончил рассказ Торшин.

Сидящие рядом МЧСовцы переглянулись.

— А давайте мы вас с Андреем Николаевичем познакомим? С Копейкиным. Знаменитый спасатель, сейчас пошёл на повышение… Где Копейкин? Позовите Копейкина!

Из глубины зала появился типичный чиновник — в хорошем костюме, с плавными движениями.

— Иди сюда! — шумели МЧСовцы.

Торшин внимательно посмотрел на подошедшего.

— Если ты живой, подними ладонь, — сказал он.

— Так это был ты… — выдохнул чиновник и широко улыбнулся.

2004, 3 сентября. Беслан. Штурм

— Все на исходной? — зашипела рация.

— Сороковой — на исходной.

— Кавказ — на исходной.

— Тридцатый — жду, когда погрузят МЧСовца, — назвал Торшин свой позывной.

— Тридцатый, на исходную быстро! — заорала рация.

— Отвали, — сказал себе под нос Торшин.

Его ребята уже выстроились на исходной, но он не хотел бросать парня. Про его эвакуацию в суматохе могли забыть, нужно было проследить.

Наконец, подъехал БТР и забрал раненого. Юрий Николаевич бросился на исходную.

— Внимание! Боевая готовность на штурм! — захрипела рация.

С позиции группы Торшина было отлично видно, что крыши спортзала больше нет: она рухнула от взрыва. Из разбитых окон начали вылезать дети: переползали через подоконники, падали, вставали и пытались бежать.

Террористы открыли по ним огонь. Дети падали и не вставали.

Стоявшие у школы ополченцы кинулись к спортзалу. Мужики и юноши в гражданском бежали под огнём террористов. Они забирались в спортзал, ползали по горе трупов, отыскивали живых и взваливали их себе на плечи.

Первым вернулся пожилой мужчина. Он еле шёл: нёс на руках парня лет десяти, голого, в одних трусах, в крови, без сознания. Через пару минут прибежали ещё двое с детьми на руках. Один из ополченцев, мальчик лет четырнадцати, тащил на себе маленькую девочку и плакал.

Следующая группа ополченцев побежала к спортзалу уже с носилками.

— Внимание, боевая готовность на штурм! — снова захрипела рация. — Пошли!

Торшин со своей группой ринулся к разбитым окнам. Торчащие куски стекла рассекли ладони. Он этого не почувствовал: на адреналине боль не ощущается. Бойцы прорвались внутрь. В первые же минуты боя у Демидкина — двое раненых. У Канакина — двое раненых и один убитый. У Юрия Николаевича живы были все.

Освободив коридор, он двинулся к столовой, куда боевики погнали выживших после взрыва заложников.

Трупы бандитов, убитых торшинским отделом, лежали через каждые десять метров. На таком расстоянии стояли их пулемёты. Торшин поравнялся со спортзалом. Оттуда доносились стоны и крики: бойцы и ополченцы вытаскивали живых из окон.

Вдруг навстречу ему из спортзала выбежал человек. Юрий Николаевич взял его на прицел.

— Стой! — закричал он.

Мужик замер.

— Не стреляй, — как-то просительно сказал он.

— Ты кто? — крикнул Юрий Николаевич.

— Я девочку выношу.

Торшин пригляделся. В руках у мужика была половина ребёнка. Это была девочка. Маленькое тельце разорвало взрывом напополам.

Мужика он узнал. Тот самый таксист, который оказался у школы по работе, но не уехал.

— Таксист? Ты?

— Да, я. Таксист.

— Положи девочку, она мёртвая. Найди живого ребёнка. И уходи, как пришёл, через окно спортзала. Понял?

— Да, — таксист смотрел на него стеклянными глазами.

— Повтори! — крикнул Торшин.

— Кладу мёртвую девочку, беру живого ребёнка и ухожу.

— Как уходишь?

— Через окно.

— Правильно. С богом, после боя увидимся.

— Да, — сказал таксист, развернулся и пошёл обратно.

После боя — а он продолжался до вечера — Торшин искал таксиста, но не нашёл. Но от людей услышал про отчаянного мужика, который вынес из спортзала половину девочки, разорванной при взрыве. Положил на траву, а потом всё возвращался и возвращался в спортзал и выносил детей.

2004, 3 сентября. Беслан. Завершение операции

Юрий Николаевич продвигался дальше, приближался к столовой. Шум нарастал. Он прижался к стене. Выглянул. Угол обзора позволял видеть только огромные чаны и детей, толпящихся вокруг них. Дети были раздеты до трусов. Трусы — в грязи и крови. Они наклонялись к чанам и жадно пили. Как потом узнал Торшин, в чанах размораживались куриные туши — дети пили растаявший лёд.

Чуть дальше на полу сидели малыши-первоклашки и грызли печенье.

Юрий Николаевич высунулся больше и увидел, что столовая набита людьми. Заложники сидели на полу. Кто-то, скорчившись, лежал. В окнах стояли женщины: их выставили как живые щиты. Под окном кричала женщина без руки — видимо, оторвало при взрыве в спортзале.

Кто-то тронул его за плечо. Он резко обернулся. Это был боец «Вымпела» Андрей Туркин. Он был ранен в плечо. Юрий Николаевич спросил, сможет ли он идти дальше. Андрей ответил: «Конечно».

Начался штурм столовой. Боевики выхватывали детей из толпы и, прикрываясь ими, вели огонь. «Альфовцы» и «вымпела» затаились в укрытиях, стреляли прицельно, чтобы не зацепить заложника. Террористы смещались к выходу, оставляя сотни заложников позади.

Тут его дёрнули за штанину. Рядом стоял ребёнок. Он держал руки над головой, как на детском утреннике.

— Маму убили, — сказал он. — А я зайчик.

Потом выяснилось, что боевики кричали заложникам: «Держи руки зайчиком», в смысле «над головой». Но это выяснилось потом. Торшину было некогда думать. Он просто взял ребёнка на руки и понёс.

Торшин уже почти вышел, когда из кладовой в зал вылетела граната и упала под ноги женщине и двум пацанам. Андрей Туркин стоял в пяти метрах.

У Андрея была беременная жена. Он уже знал, что у него будет сын. Он мог подумать о ней и о своём ребёнке. Он мог спастись.

Туркин бросился на гранату и накрыл её собой.

2004, 3 сентября. Беслан. Вечер

Штурм продолжался до позднего вечера. При освобождении школы в Беслане погибли десять сотрудников Центра специального назначения ФСБ России: трое из «Альфы», семеро из «Вымпела». Торшин, командир отдела из тридцати пяти человек, не потерял в ходе штурма ни одного сотрудника.

— Выстроило нас высокое начальство, — рассказывал он мне, — и мы докладываем как командиры отрядов, у кого какие потери. До меня очередь дошла, я говорю: «Потерь нет». — «Как это нет?» — спрашивает самый главный. Я взбесился и чуть не крикнул: «А вам что, нужны потери? Может, пристрелить кого-то прямо сейчас?» Как будто мы спрятались и бой переждали! Сука, я еле сдержался.

В Махачкале он сдержаться не смог.

2004, ноябрь. Махачкала

— Вы только детей в Беслане стрелять можете, — сказал осетин.

Среагировать не успел никто. Торшин выхватил нож-финку и полоснул осетина по уху. Брызнула кровь.

Тут бойцы бросились ему на плечи, оттащили. Торшин вырывался и крыл осетина матом.

Поначалу тот испугался. Но испуг быстро сменился злобой. Ведь ему чуть не отрезали ухо на глазах у его подчинённых! Ухо пострадало куда меньше репутации.

Он побежал к начальнику управления и накатал рапорт.

Наутро полковника Торшина отстранили от руководства отделом Группы «А» в Ханкале и отправили в Москву. Уже подписанный приказ о награждении тут же отозвали. Просто убрали его фамилию из списка награждённых.

Но осетинский начальник не успокоился. Он сел на телефон и принялся названивать в центральный аппарат. Он рассказывал, что Торшин неадекватен, что он его чуть не убил, а главное — унизил перед подчинёнными.

И пришёл другой приказ: наказать Торшина, понизив в звании.

Но командир «Альфы» отстоял Юрия Николаевича: «Понижать Торшина в звании не дам. Кого вы мне вместо него дадите?»

Что касается отношения к «Альфе» простых людей — мы его видели. Два года спустя Гена Соколов и я были приглашены в Беслан на концерт-реквием. Когда нас объявили как офицеров Группы «Альфа», весь стадион встал. Загремели аплодисменты. Люди стояли и хлопали, отдавая должное мужеству и героизму офицеров, отдавших жизнь за детей Беслана. Такой искренней благодарности я никогда и нигде ещё не встречал. Я долго не мог начать петь: горло перехватило.

Но это было потом. А в тот момент Торшина спасла только жёсткая позиция командира. И всё же однажды случилось так, что вступиться за него не отважился никто.

2010. Москва

Быть пенсионером — это что-то вроде погребения заживо.

Всего два месяца назад, в апреле, он провёл в Экажево успешную операцию против известных террористов братьев Картоевых, организовавших взрыв «Аэроэкспресса», а сегодня ему объявляют, что в подразделении он больше не нужен: срок его контракта истёк и продлевать его не собираются.

Да, жалоб на него приходило, пожалуй, больше, чем на всех остальных сотрудников вместе взятых, в том числе на неслужебное применение табельного оружия и нетабельных кулаков. Но проверки неизменно подтверждали: и то, и другое применено правильно — и по закону, и по жизни. Но, похоже, чаша терпения начальства переполнилась уже давно, только срок подошёл недавно.

Долгое время Юрий Николаевич не мог сказать дома о том, что его вышвырнули со службы. Просто не поворачивался язык. Он делал вид, что ничего не произошло. Вставал в семь, мылся-брился, уходил из дому, возвращался вечером. Он пропадал на работе: в своём отделе, в спортзале, в тире.

Неизвестно, как долго это могло продолжаться, но на одном из мероприятий Валентина Николаевна разговорилась с «альфовским» кадровиком и с удивлением узнала, что её муж уволен из подразделения месяц назад.

Дома состоялся разговор, после которого Торшин перестал притворяться. Он пытался жить жизнью нормального пенсионера. Смотреть телевизор. Читать. Гулять. Всё это не работало.

Спасало хозяйство. Десять лет назад они с женой построили дом в Домодедовском районе и переехали туда. Там было чем заняться. У жены — посадки, у него — плотницкие работы и дела садового товарищества.

Ему нравилось жить за городом. В Москве у него осталось две квартиры: одну он получил ещё от КГБ, когда жена родила двойню, другую дали позже — за «Норд-Ост». Их он отдал сыновьям.

У старшего — Николая — давно была своя жизнь и своя семья. Женя так и остался на дистанции. А Рома радовал с каждым годом. В первую очередь целеустремлённостью и твёрдым характером — в отца. После школы он собирался поступать в Академию ФСБ, но не прошёл строгую медкомиссию. Поэтому высшее образование получил в РГСУ[42], и после офицерских сборов всё-таки устроился в ФСБ. Это было его собственное решение, но он знал, что отец мечтал, чтобы кто-то из сыновей продолжил его дело. О том же мечтал и он сам. И стремился доказать — и себе, и отцу, — что достоин быть его сыном.

Он видел, как тяжело отцу и переживал за него. Переживала и Валентина Николаевна. Она надеялась, что поездка летом на море развлечёт мужа. Так и получилось. Только совсем иначе, чем она ожидала.

2011, июнь. Махачкала

Торшины разместились в фээсбэшном санатории «Дагестан» в Махачкале, у самого моря. Рядом находился хорошо знакомый Юрию Николаевичу СУЦ — Специальный учебный центр, где базировались «альфовцы». Туда его тянуло куда больше, чем к морю.

В Кизлярском районе Дагестана шла спецоперация. В ней участвовал его третий отдел, которым теперь командовал Сергей Савчук. В лесу возле села Кузнецовка пряталась крупная банда. На её счету были диверсии, нападения и убийства. Банду надо было выследить и уничтожить.

Ночью в пойме реки группа обнаружила свежую тропу. До рассвета спецназовцы прочесали огромный участок леса вдоль её русла. И утром напоролась на засаду.

Боевики были хорошо вооружены, и «альфовцам» пришлось туго. Погибли двое сотрудников, Сергей Савчук был тяжело ранен в грудь. Группа отбилась, но вытащить убитых товарищей не удалось.

Услышав о происшествии, Торшин принял решение мгновенно: его место — там, рядом с ребятами, а не на пляже у моря. Он словно забыл, что он уже год на пенсии, что он больше не руководит отделом, что в конце концов у него нет никакого права вмешиваться в операцию. А, может, и правда забыл? Во всяком случае, выглядело это именно так.

Юрий Николаевич договорился с вертолётчиками, одолжил в СУЦе экипировку и вылетел на точку. До неё — тридцать минут лёта. У командующего войсками генерал-лейтенанта Зубарева он попросил БТР. От охраны отказался: свои ребята надёжней.

Вывезти тогда удалось всех: двоих убитых и троих раненых. Вертолёт доставил их в Махачкалу, а потом Торшин позвонил своему старому другу генерал-лейтенанту Гаврилову — начальнику Управления авиации ФСБ, — и тот прислал самолёт, на котором их переправили в Москву.

Эта история тоже имела свои последствия. Только уже не для Торшина, с которого в его статусе гражданского лица взятки гладки. Гнев начальника Управления обрушился на Башилова — заместителя руководителя «торшинского» отдела.

— Твой командир был ранен, находился без сознания, ты руководил отделом. Как ты допустил туда Торшина?

Такого поворота Башилов не ожидал. Только что Юрий Николаевич, рискуя собой, под огнём чехов вытаскивал трупы его погибших ребят.

— А ты попробуй его не допусти! — бросил он в ответ.

И с торшинской прямотой прибавил несколько мужских слов.

2012–2015. Москва

Торшин пытался работать.

В 2012 году он руководил личной охраной боксёров Виталия Кличко, когда тот в Москве в «Олимпийском» бился на ринге с Мануэлем Чарром, и Александра Поветкина, когда тот дрался в Гамбурге с Хасимом Рахманом за звание чемпиона мира по версии WBA. По работе пришлось общаться и с немецкими коллегами, налаживать взаимодействие.

Но всё-таки это было не то. Рубашки-пиджаки-галстуки, рестораны, залы аэропортов… Лица знаменитостей, вспышки фотографов, бомонд… Да, поначалу это казалось интересным. Это было лучше, чем водка. Но вся эта круговерть быстро наскучила. Ему хотелось настоящего дела. Охранником, даже элитным, он быть не хотел.

Глотками воздуха оставались турниры памяти погибших ребят в Чехове, встречи на заседаниях Совета Международной Ассоциации ветеранов подразделения антитеррора «Альфа» — но они проходили в лучшем случае раз в месяц — и редкие праздники — День образования Группы «А» и День памяти всех её погибших, День Победы и День ВДВ.

Остальное время занимало садовое товарищество, дача, снегоход. И новости по телевизору.

По-настоящему радовали Юрия Николаевича только успехи сына — Ромы. Теперь уже Романа Юрьевича. В свои двадцать семь он добился таких результатов на службе, о которых Торшин-старший в его возрасте только мечтал. И иголочка ревности тихонько покалывала его сердце. Но это было даже приятно.

2015, август. Подмосковье

Валентина Николаевна работала в саду, когда услышала вдалеке голос мужа.

Она подняла голову и увидела Юру в компании двух женщин — Нины Афанасьевны, восьмидесяти двух лет, и Татьяны Геннадьевны, младше подруги на два года. Юрий Николаевич вёл двух старушек под руки по направлению к воротам дома. Старушки улыбались.

— Валюша, мы чайку попьём, в павильоне сядем.

Валентина Николаевна, без сил после долгой и изнурительной работы с тяпкой, что-то недовольно пробурчала. Мол, ему лишь бы развлекаться. Зачем вообще приволок старух? Не до них сейчас.

Юрий Николаевич тем временем весело ухаживал за бабулями: предложил помыть руки, усадил, достал самодельное вино. Валентина Николаевна присоединилась, и скоро от её недовольства не осталось и следа. Бабульки были заводные, шутили, хохотали. Попили чай, и Юрий Николаевич церемонно проводил их до дома.

Вернувшись, присел в павильоне, рядом с женой. Вечер был хорош — тёплый, но не жаркий.

— Валюша, мне звонил Рамзан Кадыров, — вдруг нарушил молчание Юрий Николаевич.

— Тебе? Зачем?

— Сказал, есть предложение. Попросил перезвонить, когда буду готов обсудить.

— Так позвони!

— Завтра наберу.

— Юра, позвони, пожалуйста! Я тебя очень прошу, — настаивала жена. — Набери прямо сейчас!

Торшин вышел и скоро вернулся.

Он казался другим человеком. Точнее — прежним. Таким, каким он был до увольнения.

— Что? — спросила жена.

— Кадыров предложил мне пост. Очень хорошая работа. Советником главы Чечни по силовому блоку. Кадыров сказал: никто лучше меня не справится.

Через несколько дней Юрий Николаевич вылетел на переговоры в Грозный.

2015–2016. Москва — Грозный

И сначала всё было прекрасно.

Кадырову был нужен надёжный человек, лично знающий основных силовиков и глав военных ведомств. Их всех Торшин помнил ещё с войны, разговаривать с этими людьми ему было приятно, а договариваться — легко.

Кадыров поселил Торшина в президентском городке. Это закрытый посёлок из двадцати шести коттеджей в центре Грозного, прилегающий к резиденции президента. Ему достался шикарный трёхэтажный дом, уставленный роскошной мебелью. Жена прилетала к нему, они гуляли у танцующих фонтанов в центре Грозного. Покупали разную вкуснятину на рынке. Она готовила Юре потрясающие ужины.

Торшин мотался между Грозным и Москвой, его телефон всегда разрывался: звонили люди со всей страны с разными, в том числе и странными вопросами. «Откуда я знаю, стоит ли везти в Грозный сосны, чтобы разбить там парк, я что, лесник?» — комментировал Юрий Николаевич очередной звонок.

В Чечне он перестал употреблять спиртное. В мусульманском обществе это не принято. Он помолодел. Он чувствовал себя нужным и востребованным.

Но всё-таки это было не то, не то.

Однажды он возвращался с женой из очередного отпуска. В машине, по дороге в Грозный, он достал коньяк, отхлебнул прямо из горлышка. Жена забеспокоилась:

— В чём дело?

— Нервы, — сказал Торшин и сделал ещё пару глотков.

Потом он признался, что не может забыть службу в «Альфе». Что работа в Чечне интересна, но он скучает. Его должность гражданская, а не военная, и этим всё сказано. Свободного времени слишком много. Чтобы его убить, он либо сидит один в огромном доме, перечитывая книги, либо общается с немногочисленным друзьями. Он подружился с чеченским министром внутренних дел. Торшин приходил к нему в кабинет, они разговаривали, но сколько мог длиться такой разговор? Максимум час.

Он даже стал гладить бельё, чтобы убить время. Хотя ненавидел глажку всю жизнь. Когда-то перед свадьбой он сказал жене: «Валюша, никогда не делай двух вещей: не вари мне макароны и не заставляй гладить». Но теперь он стал тратить на глажку несколько часов в день.

В Чечне у Юрия Николаевича была должность и статус, в Москве — жена и товарищи. Но ни там, ни здесь не было боевой работы, которую он любил больше всего. Может быть, даже больше жизни.

2016, 11 сентября. Наурский район Чечни, трасса Моздок — Кизляр

Мотопробег был организован бойцовским клубом «Ахмат» вместе с байкерами из местного отделения клуба «Ночные волки». Юрий Николаевич узнал о нём в последний момент и загорелся.

Он давно не сидел за рулём мотоцикла. Но управлять им научился ещё в молодости. Как упустить такой шанс — прокатиться по живописным дорогам Чечни, почувствовать мощь и услышать басовитый рокот мотора, насладиться шумом ветра в ушах, снова ощутить адреналин в крови?

Подходящий транспорт ему нашли быстро: «Харли-Дэвидсон» — Настоящий Железный Мотоцикл. На таком американские райдеры рассекают по хайвеям в бандане, куртке и джинсах. У Юры тоже не было с собой ни шлема, ни защиты. И он не стал их искать — поехал так, надев тёмные очки и подставив лицо ветру.

Это случилось между станицами Микенская и Савельевская. Всё произошло мгновенно. Мотоцикл словно споткнулся в плавном повороте. Торшин вылетел из седла.

Когда подбежали ехавшие позади байкеры, Юрий Николаевич был уже мёртв.

2016–2020. Москва

Этой главы не должно было быть в этой книге. В первом издании её и не было. Но мне пришлось её написать.

После смерти Юрия Николаевича мы сошлись с его младшим сыном, Романом. Я знал его с давних пор, когда он был ещё пацаном. У меня сын того же возраста. Горе сблизило нас, мы по-настоящему подружились.

Порой мы встречались просто пообщаться. Тогда я работал над первой редакцией этой книги, и Рома сильно расстраивался, что в силу определённых обстоятельств образ отца получился более сглаженным, ровным и мягким, чем в реальной жизни. Кто знал его, не дадут соврать: Юрий Николаевич был более сложным, жёстким, интересным и, откровенно говоря, для многих неудобным — в новой редакции я постарался это передать. Сын рос очень похожим на него. Тот же упрямый характер, те же принципиальность и нетерпение к несправедливости.

Но с уходом отца он сильно переменился. Если раньше Рома был просто хорошим парнем, надёжным и отзывчивым товарищем, умелым и ответственным сотрудником, успехи которого так радовали Торшина-старшего, то вскоре он стал по сути главой семьи, хотя и не был старшим по возрасту. Когда он делился со мной своим мнением или просил совета, я видел, как молодой парень на глазах превращается в серьёзного взрослого человека.

Он принял на себя ответственность за всех близких и их родственников, которых раньше оберегал Юрий Николаевич. Он стал сосредоточен и серьёзен. И с головой ушёл в работу. На своём рабочем столе, который раньше был завален бумагами и бумажками, он навёл идеальный порядок. Он блестяще вёл резонансные уголовные дела. О его достижениях заговорили в высоких кабинетах. И вскоре его назначили заместителем руководителя направления.

При таком отце, с такой фамилией можно было не особенно напрягаться, но он не хотел быть просто «сыном Торшина». Он хотел быть настоящим Торшиным. Собой. Он как-то сказал своей жене Маше: «Если я хотя бы наполовину стал таким, как мой папа, это было бы для меня большим счастьем. И большой похвалой».

За два года он сплотил коллектив. Характером он был в отца — жёсткий, требовательный, но вместе с тем справедливый, честный и очень человечный. Он умел по-настоящему дружить и всегда помогал своим — и в личном плане, и по работе. Он разбирался в оперативных раскладах лучше многих старожилов. Всё схватывал на лету, ему не нужно было повторять дважды. Он мог забыть, куда засунул паспорт или бумажник, мог забыть дома права, но в том, что касается работы, он помнил каждую мелочь. И каждого своего сотрудника.

Он не любил выносить мусор из избы. И за промашки своих подчинённых перед начальством отвечал сам. А уж потом разбирался у себя в коллективе. И когда нужно, бился за своих: ходил по инстанциям и добивался достойных поощрений и назначений.

Ему доверяли. И подчинялись беспрекословно — даже те, кто по званию был выше него. Так случилось, что ему, капитану, пришлось руководить майорами и подполковниками. Но он не стремился доминировать. Он развивался сам и помогал развиваться другим. И его любили. Его нельзя было не любить.

Дверь его кабинета всегда была открыта. К нему заходили запросто — и посоветоваться, и попить кофейку. Он купил кофе-машину, и «кофе у Ромыча» превратился в местный бренд. Он тщательно ухаживал за ней, разбирал, чистил. А использованный кофе собирал и отвозил маме — в качестве удобрения для цветов. Когда через полгода машину забрали в сервисный центр, оказалось, что за это время она успела приготовить 1280 чашек кофе.

Дружбу он ценил превыше всего. И подарки друзьям выбирал так, как, наверное, не выбирали бы они сами. Его близкий друг рассказывал мне, как получил на день рождения мешок подарков: сверху лежали кульки с семечками — любимый десерт, под ними — фирменные блокноты, чтобы не писать заметки на обрывках листков, а под ними — крутейший коллиматорный прицел, о котором он давно мечтал.

Оружием Рома интересовался ещё в детстве. С годами интерес перерос в серьёзное увлечение. Он стал мастером спорта и чемпионом Москвы по стрельбе. И крупным специалистом по тюнингу: он постоянно экспериментировал, пробовал что-то новое, заказывал за рубежом какие-то детали, патроны, прицелы… Потом увлёкся снайпингом: изучал баллистику, штудировал таблицы, ездил на полигон. А по воскресеньям в Алабино обучал своих друзей практической стрельбе. Каждый раз он придумывал какие-то интересные упражнения, выискивал на забугорных сайтах необычные методики, вычислял, комбинировал…

Он вообще легко увлекался и всегда стремился в каждом деле стать профессионалом. Причём никогда своих умений не афишировал. Но как-то невзначай обставил в «американку» моего друга-биллиардиста. И я, знавший его столько лет, удивлялся, как и когда научился он обращаться с кием, играть на гитаре, готовить кальян…

Он всё успевал. И отдаваться работе, и побыть с семьёй, и поиграть в пейнтбол с друзьями, и организовать пикник…

В этом ему помогал мотоцикл.

Да, он купил свой первый мотоцикл — комфортабельный BMW R1200RT — на следующий год после гибели отца, весной 2017-го. Помню, тогда я впервые в общении с ним позволил крепкие слова и повышенный тон. Я пытался уговорить его отказаться от этой затеи. Сам я слез с мотоцикла в пятьдесят, понимая что уже не могу его полностью контролировать, а ездить по правилам я не хотел. Я ставил себя на его место: будь мне тридцать лет, никто бы меня не остановил. Никто, кроме отца. А его уже не было.

Уговаривали его и друзья, но Рома неизменно отвечал: «Снаряд дважды в одну воронку не падает». Когда он купил второй мотоцикл, я понял: всё, теперь отговаривать бесполезно, и подарил ему свой раскрашенный в российский флаг BMW K1200S с «альфовской» символикой. Он предназначался Юре, но он погиб, и я не мог продать его в чужие руки.

Мотоцикл давал ему свободу и адреналин, просто необходимые человеку его склада, у которого энергия била через край. Рома очень хотел служить в «Альфе», но понимал, что судьба распорядилась иначе. Да и к своей работе он уже, что называется, прикипел. Он занимался спортом, тренировался на полигоне, даже участвовал в задержаниях, но это было нечасто. А на мотоцикле он ездил каждый день.

Он мотался по Москве и по стране. Он любил скорость и умел не просто быстро ехать, а быстро ездить. И в первый же год за рулём сдал байкерский норматив ЖЖ[43].

Год 2020-й должен был стать переломным в карьере Романа Торшина. Его ждало повышение: и в звании — до майора, и в должности — до заместителя начальника отдела, обязанности которого он исполнял уже на протяжении полугода. К тому же, недавно у него родилась ещё одна дочь. И кажется, он уже смирился с тем, что байкерскую куртку скоро придётся сменить на китель или пиджак.

2020, 29 мая. Московская область, Симферопольское шоссе

Роман Торшин не опаздывал на службу. Никогда. Это был его принцип. Того же он требовал и от других: рабочий день начинался в девять ноль-ноль.

В жизни бывает всякое. Случаются и праздники, и юбилеи, и просто дружеские посиделки «за рюмкой чая». Тогда он оставался ночевать в кабинете, чтобы в девять утра быть на работе как штык.

В то утро он проспал. Совсем чуть-чуть. Будильник звонил и звонил, а он говорил ему сквозь сон: «Да встаю я, встаю!»

Поднявшись, он подошёл к окну, отдёрнул штору.

За окном лил дождь.

Он выматерился. Обе машины — и его, и жены — стояли в ремонте. Придётся по такой погоде переться в Москву на мотике.

Он вывел из гаража вальяжный американский «Виктори Кросс Кантри» с черепами на обтекателе. Недавно на нём они с женой катались по Москве. Ему нравился необычный дизайн этого большого мотоцикла. На таком американские райдеры рассекают по хайвеям в бандане, куртке и джинсах.

Рома послушал басовитое урчание мотора, опустил визор шлема и клацнул лапкой переключения передач, врубая первую…

Это случилось между Чеховом и Москвой. Всё произошло мгновенно. Мотоцикл завалился, поскользнувшись на разметке у края проезжей части. Торшин вылетел из седла и ударился об отбойник. Когда приехала скорая, Рома был уже мёртв.

Он ни разу в жизни не опоздал, просто один раз не доехал.

Этой главы не должно было быть в этой книге. Не должно.

Парню было всего тридцать два, он был одним из лучших офицеров Управления, у него всё было впереди…

Прощай, Рома! Передавай привет Юрию Николаевичу…

Алексей Филатов

ПРОСТОЙ ГЕРОЙ

Боевому товарищу, другу и командиру — Торшину Юрию Николаевичу

В газетах напишут: герой,

И выпьют стоя друзья.

И скажут: «Была прямой

Непростая его колея».

Что жил не всегда умело,

За правило — отдавать.

Говорил, что лучше стоя умереть за дело,

Чем без дела своё доживать.

Есть такие среди нас люди,

По-другому их сердца бьются,

Их дела никто и никогда не забудет,

Они в душах наших навсегда остаются.

Жизни качнётся маятник,

Возвращая привычный быт.

Ему не поставят памятник,

Но вряд ли он будет забыт.

Ведь все одной нитью связаны,

На бегу замолкая, порой.

Те, кто жизнью ему обязаны,

Скажут: «Помним, простой герой».

Леонид Якубович

ПАМЯТИ ЮРИЯ ТОРШИНА

Живём, как все: семья, друзья, работа,

Нормальное удобное жильё,

И с виду всё течёт, нормально, без заботы,

Ну, вроде, как у всех спокойное житьё!

Вот, только иногда проснёшься среди ночи,

Лежишь, глаза уставя в потолок,

И гложет тишина, и память точит, точит,

И рядом никого, с кем поделиться б смог.

Потом опять командировка,

В коробку ордена, на вешалку мундир,

И в боевой привычной обстановке

Из всей родни есть только командир!

Нет, наша группа не простые офицеры,

У каждого уменья и сноровки на двоих,

И всё это втройне помножено на веру,

Что нет ни у кого, как он, таких!

Его приказ не уставное слово,

Просчитанный сто раз, чтоб не было потерь…

Он был для нас судьбой, моралью и основой,

Не я так думал, каждый офицер!

Никто в миру не знал, что есть полковник Торшин,

О нас вообще в миру никто не знал,

Но, может, Мир стоит, вот на таких опёршись,

Быть может, потому весь Мир стоял!

И помню я по службе многолетней

Его мундир, его походный камуфляж.

Он всякий раз из боя выходил последним,

И каждый это знал, как «Отче наш»!

Полковник Торшин в деле с нами не был,

«Тридцатый» был! Такой вот позывной.

И каждый знал, когда бы, кто бы ни был,

«Тридцатый» — значит где-то бой!

Афганистан, Беслан, Норд-Ост…

Я помню всё! И в каждой точке мира

Я стоя поднимаю третий тост

За командира Группы «А»…

За Юру Торшина. За командира…

Ах, чёртова судьба! Ах, этот чёртов случай

Погиб он не в бою, он в мирной жизни пал…

Какой был командир! Какой был друг могучий!

Что говорить… что говорить… я всё сказал.

Мы

Фото из архива автора

2016, июль. Москва, Краснопресненская набережная

Я еду.

То есть, на самом деле я стою. Я застрял в пробке на Краснопресненской набережной. Ехал из центра в аэропорт и застрял. В Москве стало слишком много машин.

Ничего. До рейса — два с половиной часа, доеду.

Полпятого вечера. Солнце ещё высоко, но уже не так жарко. Время, когда человек особенно расслаблен.

Вода в Москва-реке переливается бликами. Солнце светит в глаза. Я жмурюсь, отрывая руку от руля, чтобы опустить стекло. Не люблю кондиционеры, лучше окно нараспашку. Ветер касается кожи. В окно залетают мошки, но мне всё равно. Я глушу мотор и закрываю глаза.

Недавно мне стукнул полтинник. Я — военный пенсионер. Как и мы все — те, кто дожил до пенсии. Но я не отдыхаю. У меня много дел.

Теперь не нужно бежать к электричке, как в молодые годы. У меня отличная машина. Всё остальное тоже. У меня всё в порядке.

В аэропорту меня ждёт Гена Соколов. Мы с ним летим в Чечню к Юре Торшину. Без какой-то деловой цели — просто повидаться, посидеть, вспомнить. Нам всем иногда это нужно — вспомнить. Благо, есть что.

Сейчас я вспоминаю такую же пробку, в которой стоял в 2002-м. Тогда мы с Геной возвращались из Чечни. Это была моя последняя командировка по службе. Это потом уже я привозил в Ханкалу Маршала и Якубовича, пел с Анитой Цой в Грозном и Гудермесе. То были поездки доброй воли. А тогда я возвращался с войны. Всё обошлось, все вернулись целыми и невредимыми.

Была страшная жара, вокруг гудели машины и собачились люди, попавшие в затор. А я сидел в подержанном зелёном «Мерседесе», безвозмездно одолженном знакомым бизнесменом, и чувствовал себя абсолютно счастливым.

Помню, в окно залетела стрекоза. Она кружилась передо мной — большая, шумная, живая. Я смотрел на неё и улыбался. Теперь я вспоминаю эту стрекозу, когда от неё и следа не осталось. Стрекозы живут недолго. Люди, в общем, тоже.

Пробка тронулась. И тут зазвонил мобильник.

— Лёша? — в трубке был голос Торшина. — Ты где сейчас?

— Да в пробке стоял, Юрий Николаевич, — вздохнул я, придерживая мобильник плечом. — Сейчас к Белому дому подъезжаю.

Молчание.

— Девяносто третий, — наконец, сказал Торшин. — Гена Сергеев. У меня на руках умер.

Теперь молчу я.

— Вот кого хотел бы обнять сегодня вечером, — говорит Торшин.

— Я тоже, — вздыхаю я. — С Ленкой Сергеевой общался тут недавно. Привет тебе большой передавала. Выглядит отлично.

— Лена-Лена… Генкин взгляд забыть не могу. Усатый мальчишка… Ты там ещё? Посигналь как следует. В память о 93-м.

Я даю долгий гудок.

— Слышу, Лёша. Спасибо… Так, Лёх, люди пришли — надо срочное совещание провести. До встречи тогда? Давай успевай, счастливо, жду, — нарочито деловито протарабанил Юра и повесил трубку.

Несколько позже. Киевское шоссе, десятый километр

Я ехал в плотном, ленивом потоке, когда из соседнего ряда вдруг метнулся «мерс» и застыл передо мной.

Отчаянно матерясь, я ударил по тормозам. У меня отличная реакция. Но тут я не успел — и врезался.

Удар. И тут же — второй удар. Сзади.

Я мысленно проклял недоумка, из-за которого теперь не успею на рейс. Мне хотелось порвать этого урода на части.

Из «Мерседеса» вышел какой-то пижон в деловом костюме и тёмных очках.

— Мужик, извини, сейчас всё быстро уладим.

Человек в костюме протянул мне через открытое окно какие-то корочки. Видимо, считает себя важной шишкой. «Посмотрим», — решил я.

— «Пенсионное удостоверение. Милицкий Сергей Александрович, спецподразделение Альфа», — прочёл я и поднял глаза.

— Серёга?

Мужик всмотрелся.

— Лёха, ты?!

— Я, кто ж ещё-то. Ты куда гнал, переговорщик? Какого хрена подрезать меня решил?

— Да никуда я особо не гнал. С совещания я. Голова всякой ерундой забита. Ну и по привычке… Домой еду. А ты?

— Ага, ты у нас борзой по привычке. Я в аэропорт. Похоже, ты мне все карты попутал.

— Лёша, да всё в порядке. У тебя царапина, у меня царапина. Машины у нас крепкие. Гаишников вызывать не будем, сейчас и поедем. А куда летишь?

— К Юре Торшину в Грозный.

— Да ну?! — не поверил он. — Вот прямо в Грозный? Обними тогда Торшина от меня.

— День добрый, — раздался скрипучий голос за спиной Милицкого. — ГИБДД я вызвал.

Мы обернулись и увидели худого старичка. Тогда я вспомнил: я въехал в Серёгу, но ведь и в меня тоже кто-то въехал. Я оглянулся. Позади, уткнувшись мордой в мой бампер, стояла рыжая «копейка».

Чёрт побери! По таким пробкам полицию прождёшь не меньше часа. Похоже, на самолёт я всё-таки опоздал.

— Дед, зря вызвал. Денег бы дали, стала бы твоя «копейка» лучше новой, — сказал Милицкий.

— Во-во, вам бы всё деньгами откупаться, — в его глазах зажёгся недобрый огонёк. — Вам молодым да борзым лишь бы закон обойти. Натворили дел — отвечать надо, — мстительно сказал старик.

— Слушай, переговорщик, а у тебя какие планы на выходные? — спросил я Серёгу.

— Вы посмотрите, во что машина превратилась! Значок отлетел, решётка погнулась! — снова встрял дед. — Между прочим, это моя первая авария за тридцать лет!

— Дед, ну погоди ты, — притормозил я его. — Серёга, не хочешь со мной махнуть?

Дед суетился за спиной Милицкого, выглядывал из-за его плеча. Наконец присел до уровня опущенного стекла и уставился на меня.

— Не могу, Лёха. Хотя поклонился бы тем местам. Столько пройдено! Лет десять в Чечне не был. А кто ещё летит?

— Вы что, в Чечне воевали? — спросил дед, продолжая сверлить меня взглядом.

— Да, дед, воевали… Серёг, мы с Геной Соколовым летим. Он уже в аэропорту. Нас Николаич ждёт. Тебе будет рад страшно. Может, сорвёшься?

— Я никак не могу, Лёха, — Милицкий развёл руками. — Два дня подряд принимаю экзамены в Академии. Я там психологию переговоров преподаю.

— У меня тоже с Чечнёй связано, — вклинился дед. — Я в 98-м в школе труд преподавал. А внук мой учился в девятом, что ли, классе. Приходит и говорит: «Дед, выпускник нашей школы погиб в Чечне. Завтра гроб мимо школы провезут. Нас всех поведут с ним прощаться». Бабка услышала, говорит: поехали дед на дачу, за цветами. Приехали, июль был. Жарко. Хорошо. Нарвали охапку ромашек. Прощаться с солдатом вместе с внуком пошёл. Любопытно стало. И вот стоит фургон. Снаружи — обычная машина. А как внутрь мы нырнули, в крытый кузов — там темнотища и гроб стоит. Над гробом две женщины и мужик плачут. Видно, мать, отец и сестра. Парню восемнадцать было. Мы цветы положили — гора их там уже на гробе была. И скорее обратно: запах стоял страшный. Солдатик, видать, разлагаться уже стал.

— Лёха, я лечу, — вдруг сказал Серёга. — На экзамене меня подменят.

— Спасибо, дед, — улыбнулся я старику.

— За что? — удивился он.

Я подумал, что старик, сам того не желая, сработал как переговорщик с моей стороны. Он — случайно, наобум — сумел зацепить Серёгу за живое. У каждого воевавшего в Чечне слишком многое там осталось. И прежде всего — погибшие друзья. Этот рассказ про неизвестного солдатика, видимо, прошиб Милицкого.

Прошло минут десять. ГИБДД всё не было. Мы с Серёгой сидели у меня в машине. Дед ушёл осматривать свою «копейку».

— Лёх, смотри, что я нагуглил, — сказал он, смотря в телефон. — Есть билет на твой рейс. Но пока брать не буду. Посмотрим, когда гаишники приедут. Если застрянем, сразу два билета на следующий рейс возьмём.

— Да, Серёг, отлично.

— К Торшину летим, поверить не могу! — улыбнулся Милицкий. — Ох, как же мы с ним раньше спорили! Я всегда был за то, что если ты начальник — руководи, не лезь в бой. А у него была такая позиция, что он должен воевать вместе со своими бойцами.

— Старая школа. Савельева помнишь?

— Анатолия Николаевича забыть сложно… Меня каждый год студенты вопросами забрасывают. По операции у шведского посольства.

— Что спрашивают?

— Спрашивают, как я подобрался бы к тому отморозку. Как профессиональный переговорщик.

— И как?

— Да никак. Я бы себя не обменял. А если бы пришлось, сидел тихо.

— Почему?

— Контакт «один заложник — один террорист» — очень плохой контакт, — Милицкий оживился: речь пошла о вещах, в которых он разбирался профессионально. — Злодей в напряжении, он не расслабляется, психует. Поэтому — сиди и молчи, жди действий штаба.

— Савельев не мог не попытаться, — напомнил я.

— Да все мы помним, каким был Анатолий Николаевич, — вздохнул Серёга. — Но по современным представлениям он сделал кучу ошибок. Например. Если бы я обменялся, представился бы не сотрудником посольства, а кем-то повыше. Террорист, когда со статусными людьми имеет дело, чувствует чужое превосходство. И бессознательно начинает подчиняться. А кто такой рядовой сотрудник посольства для террориста? Никто. Почему он должен его слушать?

— Логично, — признал я.

— Когда знаешь — логично. До всего опытом доходили. У Савельева природный талант был. Работал по наитию. Это сегодня мы с курсантами операции по косточкам разбираем, учу их думать и быстро принимать правильные решения.

— Да, Серёг, хорошо твоим студентам.

— Ага, учатся на чужих ошибках. Мы-то на своих учились.

Там же. Через десять минут

Мы сидим в машине уже втроём, вместе с дедом. Его «копейка» нагрелась, как консервная банка на костре. Так что я пригласил его к нам, чтобы не вскипел.

Было уже понятно, что с рейсом мы пролетаем.

— Серёга, на мой рейс, похоже, пролетаем, давай смотреть, во сколько следующий.

— Да я уже понял, уже ищу, пока ты тут в задумчивость впал, — пробормотал Милицкий, копаясь в телефоне.

— А помнишь теракт, когда мы чуть не потеряли всех заложников? Когда прилетела чиновница, любовница губернатора, и ляпнула террористам: «Мы вас расстреляем, если не освободите людей».

— Лёха, не напоминай, не зли меня… Я даже не знаю, кто хуже — наше начальство или вот эти все. Дети, любовницы, холуи. Привыкли к безнаказанности. Что любые их косяки исправит кто-то другой.

— Всё, Серёг, ты уже как политик заговорил.

— Ну так я и есть политик. Состою в партии «Гражданская Платформа».

— Я в этом не особо разбираюсь, извини… Лучше давай о хорошем. Были какие-нибудь переговоры, которые ты вспоминаешь с удовольствием?

— Да были, конечно. Ну вот хотя бы в 2008-м. Там такое дело получилось: мужик на своей машине встал на клумбе в центре Лубянской площади. Точнее, сперва сделал два круга вокруг неё, никто на него внимания не обратил. Тогда он остановился и положил на крышу башмак. Нас сразу вызвали, ну и я к нему. Спрашиваю: «Что за башмак?» А он: «Я террорист, это теракт, требую миллионы долларов, у меня бомба». Даже не помню, сколько он хотел. Говорю: «Сядем, поговорим?» Он: «Садись». И мы с ним просидели полтора часа. И все эти полтора часа говорили о фильме «Мы из будущего». Я не помню уже какую цитату из этого фильма ляпнул. А он сразу оживился: «Да это ж мой любимый фильм!» И вот полтора часа он мне талдычил: «Какой отличный фильм, какой отличный фильм!» Ну и я ему: «Поехали, Путин и Медведев твои требования удовлетворят». Увёл его с площади, ребята его взяли. Бомба муляжом оказалась. Потом выяснилось: его жена бросила. Поговорить ему хотелось. Хоть с кем-то.

— А ты? — спрашиваю я.

— А я — что? Лишь бы не стрелял… Когда же гаишники-то приедут? Сколько можно?

Тут мне в голову пришла идея.

— Слушай, что подумал: а может, Блинову позвонить?

— Блинову? Зачем?

— С нами сорвётся, — предположил я. — Я ему скажу, что с нами Гена Соколов. Они вроде как друзья.

— Ну, попробуй, набери, — с сомнением в голосе сказал Милицкий. — Но ты Блинова знаешь. Если сразу не пошлёт — уже хорошо.

Я набрал Виктора Ивановича. Никто не ответил.

Прошло пять минут — звонок. На экране высветился телефон Блинова.

— Вы мне звонили. Кто вы? Что надо? — раздался недовольный голос старого брюзги.

— Виктор Иванович, это Филатов, говорить можешь?

— А, Алексей, привет, — голос стал чуть менее недовольным. — Ну, могу. Что стряслось?

— Да слушай, я лечу к Торшину в Грозный. Мы вдруг спонтанно решили там собраться. Ты не хочешь махнуть? Вылет часа через три-четыре. Пока точно не знаю, во сколько, Милицкий Серёга — он тоже летит — сейчас пробивает время. Ещё Гена Соколов с нами.

— Вам что там, нечем заняться? Звонишь, зря отвлекаешь. Будешь знать время вылета — набери. Я сумку пока соберу.

Блинов повесил трубку. Я улыбался. Вот же старый лис! Никогда от авантюры не откажется.

— Что, отказал старикан? — спросил Милицкий, уставившись в телефон в поисках рейсов в Грозный.

— Летит, зараза, — ответил я, улыбаясь. — Ему на домашней кровати спать некомфортно. Он в самолёте спать любит.

— Особенно в транспортном, — поддакнул Милицкий. Помнишь, как из Будённовска возвращались? Он на ящике с гранатами прикорнул.

— Да, с оружием он не расставался. Я слышал, Виктор Иванович недавно соседей гранатой усмирял.

— Было дело. С гранатой в руке объяснил им, до скольки можно музыку громко слушать. Усвоили.

— Лёх, — прервал меня Милицкий. — Звони Блинову. Скажи, что вылет через три часа из Внуково.

Я отзвонил, потом набрал Николаичу в Грозный и сказал, что с нами летит Блинов.

— Ну? Так, приеду за вами на машине побольше. Вот это я понимаю, мужики! Жду!

Там же. Ещё пять минут

— Мужики, — снова ожил дедуля. — А правда, что вы в бою кайф испытываете? Ну, что это круче, чем секс?

Мы с Серёгой переглянулись.

— Как сказать, — протянул Милицкий.

— Так и скажи, — посоветовал я. — В общем, да.

— И что, совсем не страшно? — не унимался дед.

— Бывают такие ступоры, тебе, дед, и не снились, — сказал я. — Серёг, помнишь Будённовск? С тыла по нам свои огонь открыли. Надо было менять укрытие, подходить ближе к стенам. Там сотрудник был молоденький. Он рядом со мной на задницу шлёпнулся и побелел. Ноги от страха отнялись. Я ему: вставай, иди, а он не может. Так и просидел весь бой. Кстати, Торшин рассказывал: при штурме дома бойцы молодые встали в сцепку, а как прошла команда «штурм», всей своей «змейкой» впали в ступор. Стояли и не двигались. Так Николаич один на штурм пошёл. Они только когда увидели, что командир сам штурмует, отмерли. Стыдно стало, наверное.

— Ну это то, о чём я говорил: Юрий Николаевич себя не берёг, за рядовых на штурм лез. Сомнительное решение. Погибни он — вреда для подразделения больше, чем пользы от одной удачной операции. А помнишь, в Будённовске наш офицер, Олег Ишанов? Он будто смерть дразнил. Видимость нулевая, листва кругом, бандиты палят со всех этажей…

— Такой плотности огня ни при одном штурме не было, — согласился я.

— Ну да. А он выбегает из укрытия и с колена пытается погасить огневую точку на третьем этаже. Высаживает рожок одиночными и бегом менять позицию. На ходу магазин заряжает.

— Да, помню его, — ответил я. — Он ко мне подбежал, отпихнул от окна, достал гранатомёт. Я ему: «Не стреляй, в пяти метрах за тобой стена, так и улетишь вместе с зарядом в окно». Он оглянулся, говорит: «Прорвёмся», — и выстрелил. Первый и последний раз видел человека, которому не нужно было времени, чтобы справиться со страхом. Фаза восстановления после шока у парня была доли секунды. Обычно две-три секунды надо. А кому-то и полчаса мало.

— А я бояться не могу, — сказал Милицкий. — Если мой страх бандит почует, к чёрту переговоры, сразу прикончит. Так что пока разговариваю — не боюсь, контролирую. Но вот когда иду с переговоров и дуло автомата смотрит мне в спину, ничего не могу поделать. Иду, блин, в своём красивом костюме и думаю, что вот сейчас в нём появится дыра. С тем чеченцем в автобусе в 2001-м говорил, и понимал, что это зверь. У него в башке всё могло переклинить в любой момент. Дошёл от автобуса до машины, а спина вся мокрая.

— Вы, наверное, к сорока годам все психи? — вдруг подал голос дед.

Я покосился на него с неудовольствием, но решил ответить вежливо.

— Когда молодой был, — начал я, — тоже интересовался. Правда ли, если ты убивал и видел смерть, то у тебя психика исковерканная? Спрашивал у Бубенина[44]. Это легендарный командир. Он двести пятьдесят китайцев убил на Даманском[45]. Так вот, Бубенин мне хорошую вещь сказал: «Человек, который убивал сам и видел смерть, мудрее не по годам становится». Я ему поверил. Потом сам убедился. Психика в правильную сторону меняется. Учишься подниматься над ситуацией, видеть её чужими глазами. Меньше сомневаться, больше интуичить. Вот как-то так…

В этот момент подъехали ГИБДДшники и быстро нас рассудили.

С дедом даже жалко было прощаться. Я попытался дать ему денег на новый бампер, но он отказался: мол, у меня страховка, мне достаточно.

— Один вопрос, — сказал он, уже вылезая из машины. — Вы из «Альфы»?

— Из «Альфы», — подтвердил Милицкий.

— Ваши в Беслане детей спасали, по всем каналам показывали. Там надпись в школе на стене «Спасибо «Альфе». Так вот и от меня спасибо. А вас я узнал, — сказал вдруг дед, подмигнув мне. — Вы в «Золотом Граммофоне» пели с Расторгуевым. Хорошая песня. «По высокой, высокой траве…» — пропел он и захлопнул дверь.

Москва. Аэропорт Внуково

— Серёга? Какими судьбами?

Гена Соколов уже несколько часов проторчал в зале ожидания, скучая. Наверное, мысленно ругал меня. Но увидев Милицкого, удивился и обрадовался.

— Ими самыми, — развёл руками Милицкий. — Подрезал Лёху. В итоге лечу с вами.

— Побил Лёхину красотку? — обеспокоился Гена.

— Да не, машины целы. Ген, сейчас ведь ещё Блинов подтянется.

— Блинов? Не шутишь? — воскликнул Г енка. — Лёха, вот это я понимаю! Блинова вытащить трудно. Своеобразный он человек.

— Я тебя упомянул. Думаю, он ради этого и согласился.

— Ну, может быть. Мы сейчас редко видимся. Я его даже домой пригласить не могу. Помню, лет пять назад был случай. Какого-то коммерсанта он охранял, а тот в мой дом приехал. Блинов охранником работать не любил, презирал он это дело. Ну, видит меня и спрашивает, что я в таком шикарном доме забыл. А я соврал, что иду на встречу. Если бы Виктор Иваныч знал, что я в этом доме живу, он бы не понял.

— Ребята рассказывают, он до сих пор иногда приходит в отделение ночевать, — сказал я. — Даже шкафчик там до сих пор за ним числится.

— Помню его этот шкафчик, — ухмыльнулся Гена. — Шёл я мимо, а он у шкафчика своего стоял. И вдруг протянул мне конфету «Домино» — были такие сосалки дешёвые. После этого «Домино» печень у меня так прихватило! Конфета в шкафчике, наверно, лет пять лежала.

— Да уж, Виктор Иваныч такие шуточки любит, — засмеялся Серёга.

— У Торшина тоже шуточки не ахти, — усмехнулся я. — Гена, помнишь, ты мне рассказывал: когда в «Норд-Осте» перед штурмом Торшин сказал: «Привет, покойнички», ты впервые испугался.

— Да, испугался. Побежал Светке звонить. А вот Торшина я никогда не видел испуганным. Даже тогда. Выдержка сумасшедшая. Снайпер бы из него был отличный.

— Но памперс он не наденет ни за что.

Мы посмеялись. Снайперы наши иногда сидят или лежат часов по восемь-десять без права отойти справить нужду. Надевают специальные памперсы. Обычный предмет шуточек.

Появился Блинов. Он был хмур — как обычно. На нём были штаны цвета хаки и бушлат времён Второй мировой.

— Ну, привет, — буркнул он. — Вытащили меня, как на пожар.

— Виктор Иваныч, успеешь ещё свои десять соток возделать. Слетаем к местам боевой славы, — сказал я.

— Не десять, а шесть, — уточнил Блинов.

— Тем более. Когда ещё в Чечню попадёшь! — сказал Гена Соколов.

Тут Блинов его заметил. Гену, в числе очень немногих, он считал не просто сослуживцем, а другом.

— Гена! Давно не виделись! — Виктор Иванович обнял его и улыбнулся.

Улыбался Блинов примерно раз в год. Зрелище не для слабонервных.

— Виктор Иваныч, ну тебе только каски не хватает! Прикид отличный! — обрадовался Гена.

— Каска имеется. Дома оставил. Чтобы вас, бизнесменов, не пугать, — слово «бизнесмены» Блинов произнёс так, будто сплюнул сквозь зубы.

— На даче поди в ней ходишь? Соседей пугаешь? — вставил Милицкий.

— Какой ты проницательный, Серёжа. Именно так я всегда и делаю. Кончай болтать, пошли на посадку.

Мы с ребятами переглянулись. Все улыбались.

Блинов с маленькой спортивной сумкой шёл впереди, как будто возглавлял спортивную тренировку. Его длинный острый нос торчал, как пика.

— Смотрите, у Блинова походка ещё хоть куда. В отличной форме старик, — сказал Серёга Милицкий.

— Да ему ещё в бой можно. Он же на пенсии побыл, а потом пошёл «Витязей» тренировать. Он и сейчас на спарринг с тридцатилетними выходит, — ответил я.

— Да что спарринг! Он в одиннадцатом году, в шестьдесят один, на краповый берет сдал, — сказал Гена.

— Что?! Я не знал. Ну Виктор Иваныч даёт! — воскликнул Милицкий. — И это при том, что ещё на службе мучился со спиной и ноги болели!

— Да он и при болях брал диск и начинал вращения, — вспомнил я.

— Выглядит отлично, — заключил Серёга. — После операций мужики бухали, в загулы уходили. А он бегал по пятьдесят километров. Поэтому и сейчас как огурец. Хоть завтра в бой.

Позже. Борт самолёта

Я никак не мог поверить, что мы летим в Чечню.

Туда я летал много раз. На военном самолёте. В составе отдела или управления. По дороге в Грозный мы обычно дремали. Два с половиной часа покоя перед тем, как разместят обычно чёрте где. А может быть, и сразу отправят на задание.

Сейчас всё было по-другому. Расслабленные пассажиры в креслах, улыбающиеся стюардессы. Мы попросили выпить, и нам обещали принести. Я чувствовал себя странно: будто попал не на тот рейс.

В проходе появилась фигура мужчины. Он сразу привлёк внимание своими габаритами — человек-скала. Мужчина пробирался по проходу в хвост самолёта и был всё ближе ко мне.

Я не поверил своим глазам. Это был Сашка Колбанов. Его нельзя было не узнать или спутать с кем-то: мощный, высокий, круглолицый, с улыбающимися глазами. Они улыбались даже тогда, когда мы лежали в окопе в Аргунском ущелье.

Я вскочил с места и встал у него на пути.

Саня вскрикнул:

— Лёха!

Мы обнялись.

— Колбанов! — воскликнул Гена.

— Гена, и ты тут! Сергей! Виктор Иваныч!

Все пожали руки.

— Вы зачем в Чечню? — спросил Саня.

— Торшин пригласил. Он теперь советник у Кадырова. Работа солидная. Но скучает по прошлому. Ты же знаешь Торшина. Предложил прилететь, посидеть, вспомнить былое. Мы буквально на одну ночь. А ты сам зачем туда?

— Я по личному.

— С нами поедешь? Проведаем Юрия Николаевича. Посидим, ребят помянем, потом отпустим тебя.

— Ребята, не могу. Вырвался с работы на два дня. Дело надо сделать.

— Ну давай хоть тут посидим, поговорим.

— Моё место в хвосте самолёта. Не знаю, где нам тут разместиться, не у туалета же стоять.

— Я пересяду, садитесь на моё, — сказала девушка, что сидела около меня.

— Это, конечно, жертва — хотелось долететь с красивой девушкой, — но спасибо! Мы не собирались вместе лет пять, — поблагодарил я её.

Девушка смущённо улыбнулась и поднялась. Саша Колбанов пошёл проводить её до своего места.

— Смотрите-ка, всё такой же джентльмен, — бросил Виктор Иваныч. — Как он в Моздоке поварихе: «Садитесь, Надежда, поужинайте с нами». Стул ей отодвинул, вино подливал.

— Да, он тогда сказал: «Женщина должна чувствовать себя женщиной, даже если она повариха с мозолями на руках, а вокруг война», — припомнил я.

Стюардесса принесла коньяк.

— Ну, Саня, за встречу!

Мы чокнулись. С Сашей, Геной, Серёгой и Виктором Иванычем через проход.

— Саня, так зачем ты в Грозный? — спросил я.

— Я не в Грозный, я дальше.

— Куда?

— Под Гудермес.

— Зачем?

— Найти хочу одну семью.

— Ту, что у себя Абу-Умара прятала, что ли? — пошутил я. — Вот хитрецы оказались, будь они неладны.

— Да уж. Чен тогда нам операцию спас. Помнишь Чена?

— Знаменитый был пёс. Сколько он служил, лет пятнадцать?

— Ровно пятнадцать, сотня задержаний. Ты был, когда его на пенсию провожали?

— Не-а. Провожали? Водки, что ли, дали старику?

— Да, устроили ему в отделении проводы. Водки дали. Старый он уже был, зубы у старика крошились.

Водку лизнул один раз и зафыркал.

Я посмотрел на Сашу. Его глаза по-прежнему улыбались, но погрустнели.

Чен, немецкая овчарка, прошёл обе чеченские — с 1994 по 2001 год. И умер, как только вышел на пенсию.

— Саша, а всё-таки: ты зачем в Чечню? — спросил вдруг Гена Соколов через проход.

— Хочу найти одного опера. Руслан его зовут. Он в 96-м нас с ребятами спрятал у себя дома.

Я уже знал эту историю.

— Что за опер? Расскажешь, как долетим? Тут неудобно, — сказал Гена, оглядываясь по сторонам.

— Ребята, я в Грозном не планировал останавливаться.

— Саня, ну выпьешь с нами, потом поедешь. Мы не виделись сколько лет? Не тут же, в самом деле, — продолжал уговаривать Генка.

— Хорошо, — согласился Колбанов. — Только ненадолго.

— Я не знаю даже, жив тот опер или нет, — вдруг сказал мне Саня. — Столько лет прошло, а он мне снится постоянно. Двадцать лет собирался полететь.

Чечня. Грозный. Аэропорт

Зал прилёта был роскошен. По сравнению с тем, куда мы прилетали раньше… хотя, нет: сравнить это невозможно.

Торшина не было.

Я уже забеспокоился, когда увидел его — бегущего с другого конца.

— О, Юрий Николаевич бежит. Гранаты в руке не хватает, — откомментировал Колбанов.

Мы заулыбались. Юра без оружия и в самом деле выглядел непривычно.

— Что? — воскликнул он, подбегая к нам. — Какого хрена! Витя! Саня! Серёга! Лёху с Генкой я ждал, а вы откуда?!

Мы все по очереди обнялись с Юрой.

— Саню в самолёте встретили, с Серёгой в пробке столкнулся, он меня подрезал, гад, а Виктора Ивановича в последний момент с дачи выцепили, — отрапортовал я.

— Во чудеса! Ну поехали, по дороге всё расскажете! — сказал Юрий Николаевич. — Машина подана.

На улице нас ждал большой чёрный микроавтобус.

— Хорошо хоть большую машину взял. В легковушку мы бы не поместились, — сказал довольный Торшин. — Ну, мужики, как я рад вас всех видеть. Сейчас покажу вам, как всё здесь поменялось.

Мы с Генкой были в Чечне несколько лет назад, а вот Виктор Иванович, Саня и Серёга оказались тут впервые после войны. Они ехали с открытыми ртами, не узнавая ничего вокруг.

Мы привыкли видеть разрушенные панельки, месить грязь и трястись в раздолбанных уазиках.

— С ума сойти, дороги какие построили. Это не то, что мы ездили на «таблетках» — за день колёса в ноль, — сказал Колбанов.

— Помню, ехал я один по Джалкинке, — сказал Милицкий, — и колесо пробил, так с перепугу сам его заменил минут за пять. А давайте туда сгоняем, мужики?

— Сейчас приедем, сядем, всё обсудим, — предложил Торшин.

— А куда мы вообще едем? — осведомился Блинов.

— В ресторан, в Грозный-Сити. Тут район небоскрёбов построили, хочу вам Грозный с тридцать второго этажа показать, — объяснил Торшин.

— По таким дорогам ты, Юра, поди на моцике гоняешь? — спросил я.

— Мечтаю прокатиться, да всё никак не соберусь. А ты завязал? Подарил бы мне тогда своего коня.

— Лёх, а почему завязал? — заинтересовался Колбанов.

Я рассказал, как вместе с Генкой мы ездили в Оптину Пустынь к старцу Илию. И попросили у него благословения на езду на мотоцикле. Старец, однако, не благословил, и даже рассказы о московских пробках и обещания не гонять не подействовали. А через пару недель после поездки к старцу меня подрезал джип, пришлось на скорости выскочить на бордюр, я чудом удержался на мотоцикле. На голени так и остался чёрный след от удара. Я воспринял это как знак. Больше на него не садился.

— Кому что предначертано, то и сбудется, — заметил Торшин. — Я вот как гонял, так и буду гонять.

Чечня. Грозный. Площадь Минутка

Мы въехали в город.

Сильно жарило солнце. Дома и скверы стояли, как по линейке. Мы пронеслись мимо мечети — совсем новенькой, красивой, как новогодняя ёлка.

— Я ничего не узнаю. Где мы? — спросил Колбанов.

— Проспект Ленина, — усмехнулся Торшин.

— Проспект Кадырова, — прочитал табличку Виктор Иванович. — Ленина свергли.

Мы въехали в район небоскрёбов. Грозный-сити напоминал Манхэттен в Нью-Йорке или Москва-сити.

— Ни хрена себе отстроились, — присвистнул Виктор Иванович и задрал голову, выглядывая из окна машины. — Мужики, тут Минутка[46] совсем рядом. Может, прокатимся туда, пока светло?

— К Минутке, — крикнул Торшин водителю.

Мы подъехали к площади и остановились у тротуара. Повисла тишина. Мы просто сидели и смотрели.

Солнце, машины, люди. Фонтан на том месте, откуда оттаскивали раненых и мёртвых. Красиво. Будто и не было войны. А у каждого из нас она была за плечами. И каждый в эти минуты у Минутки думал о своём.

— Голова закружилась, — сказал Виктор Иванович, опуская стекло и впуская в машину воздух. — Ну, значит, не зря всё было.

— В Ханкалу! — крикнул Юра водителю.

Водитель завёл двигатель. До Ханкалы было минут пятнадцать езды.

Чечня. Ханкала

Ханкала изменилась несильно. Раньше мы жили здесь в вагончиках, а теперь построили одноэтажные казармы. Разве что куда-то исчезла грязь; во время чеченских кампаний в Ханкале было очень грязно: чернозём размывало.

— Саня, — спросил Соколов Колбанова. — Помнишь, у тебя песня есть: «Нам ночью снятся вдоль речушек ивы, берёзки и зелёная трава, но окружают нас фугасные разрывы и копоть в небе над посёлком Ханкала»? Это ты здесь сочинил или после?

— Здесь, — Колбанов махнул рукой. — Вот тут наш вагончик стоял. Там и сочинил.

— А дальше что? — заинтересовался Блинов.

— «И если штаб задачу нам поставит, пойдём к парням, их только попроси — в любой район Чечни тебя доставят родные «Ми» — бесплатное такси», — пропел Колбанов.

— Лёха, — вдруг вспомнил Соколов, глядя на меня. — Помнишь, ты в Ханкалу к нам с анкетами приезжал?

Мы сидим с автоматами в руках, ждём команды на выезд, а ты нам: «Ответьте на вопрос, какую эмоцию вы испытываете, когда видите террориста в прицел?» И четыре варианта ответа: «гнев, испуг, равнодушие, возбуждение».

Генка, конечно, переврал и вопрос, и ответы, но в целом был недалёк от истины. С начала двухтысячных я начал летать в Чечню не как боец, а как учёный. Тема моей диссертации была «Психологические особенности проведения спецопераций по освобождению заложников». Я анкетировал ребят: проводил, так сказать, полевые научные исследования. Но и в бой тоже ходил. Оружия у меня не было, ребята давали на месте — тайком от руководства.

— Возбуждение, Гена, — усмехнулся я. — Только возбуждение.

— А мы любили твои вопросы, Лёха, — протянул Соколов. — Они придавали какую-то интеллигентность тому, что там творилось.

— Хоть сейчас пошёл бы в бой, — вдруг сказал Виктор Иванович.

— Сколько тебе? — смотря куда-то вдаль, спросил Юра.

— Шестьдесят пять, но это неважно.

— Виктор Иваныч, ты серьёзно? — спросил я, хотя знал, что сейчас Блинов не шутит.

— Мне уже рассказывали, что он на войну просился, — сказал Соколов. — И что есть установка тебя, Виктор Иванович, не пускать, хоть ты и в прекрасной форме, я тоже знаю. Мужики, он сдал на краповый берет!

— Вы тут что, меня обсуждать собрались? Я лучше в бою сдохну, чем как вы — бизнесом заниматься, — отрезал Блинов.

Грозный, Проспект Кадырова, 1. Отель «Грозный-Сити», бар-ресторан «Купол»

С тридцать второго этажа Грозный был как на ладони.

Я задумчиво смотрел на море огней, на полыхающую светом мечеть «Сердце Чечни», и вспоминал другие огни — тусклые и страшные огни войны. Дым, грохот и крики.

— А что это Виктор Иваныч от еды отказывается? — раздался рядом голос Милицкого.

Я обернулся. Перед столиком стоял официант и ждал, пока все сделают заказы. Блинов, насупившись, смотрел в сторону и молчал.

— Виктор Иваныч, что будешь? — спросил Торшин.

— Я половину в этом меню не понял, — процедил сквозь зубы Блинов. — Я и слов-то таких не знаю.

— Возьми стейк сёмги, — предложил Соколов.

— Стейк — это что такое? Почему нельзя написать «кусок»? — придрался Блинов. — Ладно, давайте стейк, — снизошёл он.

— Может быть, что-нибудь ещё? Какой гарнир желаете? — официант, по обыкновению, «раскручивал» клиента.

— Не кичливость, а скромность украшает большевика, — наставительно произнёс Виктор Иванович.

Официант с опаской взглянул на него и удалился.

— Это откуда? — спросил Гена.

— Это сказал Иосиф Виссарионович Сталин, — тем же тоном сообщил Блинов.

Милицкий дёрнул уголком рта.

— Виктор Иванович, вот только о Сталине не начинай.

Блинов развернулся.

— А что не так со Сталиным? Чем не нравится?

Милицкий сделал неприятное лицо человека с убеждениями.

— А ничего. Миллионы погубил, а так, конечно, ничего. Давайте будем его цитировать.

Виктор Иванович тоже набычился.

— Помимо Сталина, Серёжа, были ещё простые люди. Которые тоже приложили руку. Доносил-то не Сталин, а те самые люди, из очередей. Комнату соседа в коммуналке захотел — донёс. Жена чья-то понравилась — донёс. Начальник не устраивает — донёс. Тех — в лагерь, а тебе — и комната, и жена, и повышение по службе. Проще всего сказать, что во всём виноват Сталин.

У Милицкого явно были свои аргументы, но его опередил Гена:

— Время было такое.

— Время, говоришь? — Блинов усмехнулся. — Хорошо, вот тебе девяностые. Были мы в Чечне, на высоте. И там парнишку ранили. Я сразу связался с вертолётчиками: мол, ранен, нужно в госпиталь, а они мне по связи: «Прилетим, когда обед закончится». Парень умер у меня на руках, пока они обедали. Кто этого парня убил? Президент? Нет, маленький человечек. Для которого обед по расписанию дороже чужой жизни.

Все замолчали.

Официант принёс заказ. В центре подноса стояла бутылка.

— Мужики, за встречу! — предложил Торшин.

Мы поднялись и выпили стоя.

Я заметил, что Торшин чокнулся компотом, и спросил его об этом.

— Здесь я не пью, — сказал Юрий Николаевич.

— Даже не пригубишь за встречу? — удивился Гена.

— Не здесь, — повторил Торшин. — Мужики, Рамзан и в четыре, и в пять утра звонит и к себе вызывает. Приезжаешь — там уже совещание. А оттуда подрываемся и куда-то понеслись. Я же не могу выпившим или с запахом появиться. Тут вообще не пьют. Алкоголь не продаётся. Мы сейчас сидим в единственном месте в Грозном, где алкоголь легально в меню. Сигареты, кстати, тоже только на рынке, в магазинах их нет. И вообще, здесь нужно быть в форме всё время. Вот когда у меня командировка куда-нибудь в Махачкалу, там я могу немного расслабиться. С корешком своим — полковником могу по сто фронтовых вечером дёрнуть.

— Это как раньше. По Чечне едешь — на стрёме, только границу пересёк — врубаешь радио и кайфуешь под музыку, — вспомнил Колбанов. — А как обратно — сразу радио выключил… Мужики, всё хорошо, но мне пора. Хорошо с вами, но надо ехать, искать опера.

— Какого опера? Куда ехать? — не понял Торшин.

— Да расскажи ты, наконец, — буркнул Блинов.

Когда Колбанов рассказал про 96-й, ночёвку у Руслана и почему он хочет его найти, Торшин стукнул кулаком по столу.

— Ну Саня, мать твою! Ты мне раньше сказать не мог? Я тут уже год, я бы всё выяснил, съездил, нашёл твоего Руслана. Или информацию, что с ним случилось. Ну Саня!

— Да я сам не знал, что ты тут, — оправдался Колбанов. — Ну я пошёл.

— Я с тобой, — неожиданно сказал Милицкий. — Мне интересно, чем эта история кончилась.

— Я с вами, — сказал Блинов.

— Может, все поедем? — предложил я.

— Я вам обещал сюрприз, — напомнил Торшин. — Через десять минут нас ждут. Не подводите меня, ребята.

Блинов подумал, потёр лоб и предложил решение:

— Давайте так. Саня, Серёга и я поедем под Гудермес. Саня прав, надо ехать, уже в девять в селе спать повалятся, никого не найдём. Юра, ты же всё равно сюрприз для Лёхи и Гены готовил. А вы втроём позже подрулите. До Герзель-Аула тут ехать минут тридцать.

И вот, как в старые времена, мы разбились на группы, чтобы встретиться в условленной точке. Ребята уехали на микроавтобусе. Нас Николаич посадил в свою машину.

Грозный-сити светился огнями, как Лас-Вегас.

— Так что за сюрприз, Юра? — спросил Гена.

— Сейчас всё поймёте.

Грозный. Дом Рамзана Кадырова

Было уже темно.

Мы подъехали к белеющему в темноте дому. Было видно, что постройка новая.

— Ого, — сказал Гена. — Это что, резиденция Кадырова?

— Она самая, — кивнул Торшин. — Заходите, нас ждут.

На первом этаже в центре холла стоял огромный макет какого-то строения.

— Это что? — спросил я Юру.

— Макет Центра подготовки спецназа. Рамзан очень ждёт, когда достроят, горит этим проектом, — ответил Торшин. — А всем строительством, кстати, руководит наш, «альфовец». Мартынов. Вы его не знаете, он позже в группу пришёл, когда вы увольнялись, совсем ещё молодым был.

— Наш офицер руководит? — удивился Гена.

— Да. Позже расскажу.

Мы поднялись в лифте. Навстречу нам бежали три чеченских мальчика и что-то кричали. Увидев нас, они тут же стали серьёзными, вежливо поздоровались и степенно вошли в лифт.

Мы зашли в обеденный зал. В центре зала стоял огромный стол, человек на двадцать, уставленный всевозможными блюдами. Единственное, чего не было — спиртного. И сладкого.

Через полминуты в дверях показался незнакомый мне мужчина. Следом зашёл Рамзан Кадыров. Я впервые увидел главу Чеченской Республики вживую, не по телевизору.

Во время войны я повидал разных чеченцев. Так вот, Кадыров мне сразу понравился. Он выглядел и вёл себя как командир, осознающий свою ответственность. Было сразу понятно, что все вопросы здесь решает он — и он же отвечает за всё, что здесь делается.

— Добро пожаловать, — сказал нам Кадыров. — Юрий Николаевич, рад тебя видеть, представь гостей.

— Это Алексей Филатов и Геннадий Соколов, «альфовцы». Алексей Алексеевич — вице-президент Ассоциации наших ветеранов, — он посмотрел на меня.

— Добро пожаловать, очень рад нашей встрече. А это — мой дорогой брат, Магомед Даудов. Глава парламента Чечни и Герой России.

Мы с Магомедом пожали руки и сели за стол.

— Вы только прилетели? Что-то успели увидеть? Как вам наш город? — сразу спросил Рамзан.

— Я его не узнал, — честно сказал Гена. — Помню грязь, разрушенные пятиэтажки.

По лицу Рамзана было заметно, что он тоже всё это помнит.

— Мы прокатились до Минутки и Ханкалы. Ностальгировали, — сказал Гена.

— У меня сохранился снимок, на обратной стороне написано: «2002 год, Минутка», — сказал я. — Юра, помнишь? Я, когда снимал, тебя ещё спросил: «Скажи, когда-нибудь здесь всё это закончится?»

— Я тогда ответил: «Думаю, никогда», — вздохнул Торшин. — Я тогда и в самом деле так думал.

— А теперь там цветы и фонтан, — напомнил я.

— Я рад, что был неправ, — сказал Торшин. — И сейчас делаю всё, чтобы себя опровергнуть.

— Я в Ханкале вспомнил генерала Угрюмова, — подхватил Гена. — Помнишь его?

— Золотой человек! — у Кадырова загорелись глаза. — Если бы он остался жив, мы закончили бы войну много раньше. Он докладывал президенту истинное положение дел. И не боялся брать на себя ответственность. Я видел, как он общался с отцом — в санатории ФСБ в Каспийске, в Гудермесе, в Грозном и в Ханкале. Отец меня часто к нему отправлял по разным делам. И он мне свой «Кедр» подарил: «Вот тебе, — говорит, — мой автомат, ты — мужчина! Держи на память…»

— Ему было присвоено звание Героя России. А он год проходил, не имея самой награды, — сказал Юрий Николаевич, — У него времени не было поехать в Москву за Звездой Героя. Так и умер здесь, в Ханкале. От сердечного приступа. У него двое сыновей. Я их видел. Они в Ханкалу приезжали, чтобы встретиться с отцом. Он в Москву ездил только на доклад к Путину. День, два — и обратно. Жил в вагончике. Там я получал от него задачи на мероприятия. Ходил в зелёном спецназовском костюме. У него очень болели ноги. Ему лечиться даже некогда было — всё пото́м, пото́м.

— Его именем мы назвали улицу в Грозном, — сказал Кадыров. — Мы стараемся, работаем. Скоро отстроим Центр подготовки спецназа. Это будет грандиозный проект. Начали строить год назад, через полгода сдадим.

— Сроки строительства какие-то рекордные, — удивился Гена.

— Как по-другому? Что делается медленно — делается плохо. Один минус — семью вижу мало. Смотрите, что сыновья мне прислали, — аудиосообщение, — сказал Кадыров и достал телефон. Из него зазвучали детские голоса: «Папа, мы стоим тут у входа. Может быть, ты уделишь нам хотя бы пять минут?»

— Вот такое мне прислали, — улыбнулся Рамзан.

— Мы видели мальчишек, когда поднялись в лифте, — сказал Юра. — Как только нас увидели, перестали баловаться, вежливо так поздоровались.

— Да, сыновья заходили. На пять минут обняться. Больше нельзя: у меня график жёсткий. Нет времени ни на себя, ни на семью.

Мы заговорили о политике примирения. Я давно, ещё со времён учёбы в адъюнктуре ФСБ, размышлял о том, что амнистия, прощение, примирение — единственное решение для территорий, где недавно воевал брат против брата. Кадыров горячо поддержал моё мнение.

— Да, другого пути нет. Вот Магомед, позывной «Лорд», — сказал Кадыров, посмотрев на сидевшего рядом с ним Героя России. — Его я взял в плен, когда он был амиром села Гелдаган. После мужского разговора я решил взять его в свою личную охрану. Какое-то время я прятал его от федералов: он был в списках федерального розыска. Мой дядя тогда сокрушался: «Кто тебя охраняет? Они же тебя убьют…» Но я знал, что делаю. Магомед был командиром взвода моей Службы безопасности, потом начальником Шалинского ОВД, участвовал в боях против банд и в специальных операциях. А летом 15-го возглавил парламент Чечни.

— Я тоже за амнистию, — ответил я. — Но есть человеческие счёты. Некоторых трудно простить. Вот недавно поймали злодеев в Аргуне. Они готовили покушение на вас. Они не пощадили бы и вашу семью. Вы можете их простить?

— Иногда это нужно, — сказал Рамзан. — Людям надо дать шанс вернуться к мирной жизни. Что я делаю с теми, кого ловлю с автоматом в руках? Я сажусь и беседую с ними, переубеждаю. Недавно как раз с человеком, который готовил на меня покушение, я разговаривал три часа. И он признал, что я прав. Тогда я просто отпустил его. И я знаю: он больше не будет стрелять.

— Смело, — признал Гена. — Но, как видно, работает?

— Да. И это пример, кстати, для Сирии. Если там не провести амнистию, вы думаете, война закончится? Нет. Так и будем там воевать до последнего сирийца.

Я слушал, одновременно пытаясь уложить в голове впечатления.

У Кадырова в доме было уютно. Это был именно дом, а не резиденция. И здесь мы были не на официальном приёме: всё было по-человечески. Я с отвращением вспомнил опыт общения с нашими чиновниками. Когда какой-нибудь хмырь из «Жилищника», недавно присвоивший первый миллион общественных денег, разговаривает с тобой через губу — как Гулливер с лилипутами. По Кадырову же было видно, что он прежде всего боец. И уважает людей боя.

— Давайте вот о чём, — вдруг сменил тему Кадыров. — Я давно хотел с вами встретиться. И когда Юрий Николаевич рассказал, что вы прилетаете, даже я, а не он, попросил о встрече. Алексей, я очень сильно уважаю подразделение «Альфа» и я бы хотел как-то помогать семьям, которые остались без кормильцев. Как они вообще живут?

Если честно, я опешил.

— Наша Ассоциация старается помогать. Мы считаем это делом чести, — ответил я. — Мы каждый год собираем вдов на восьмое марта, вспоминаем их мужей, они рассказывают, как живут, в чём нуждаются. Мы их, конечно, поддерживаем финансово.

— Вот и я тоже очень хотел бы помогать, — сказал Рамзан. — Мы можем договориться, что либо я, либо мои подчинённые будут прилетать в Москву и собирать вдов, устраивать им праздник? Ещё я хотел бы создать фонд помощи их семьям. Я не представляю, как можно поднять детишек без кормильца.

— Отличная идея, — ответил я.

— Ну всё, Лёха, значит, уже завтра всё заработает, — сказал Юра. — Тут нет бюрократии. Всё делается быстро. Очень быстро, — он подчеркнул слово «очень».

— Тогда договорились, — сказал Кадыров и протянул мне руку. Я её пожал.

Внезапно задребезжал телефон. Рамзан посмотрел на номер.

— Мама, — сказал он.

Мы поняли, поднялись, стали прощаться.

— Нет, я вас так не отпущу, — сказал Рамзан. — Поехали в Центр подготовки. Посмотрите, что мы уже отстроили. Это недалеко.

Мы разошлись по машинам. Рамзан поехал на своей, мы сели к Торшину.

Чечня, Гудермесский район

Минут через двадцать мы уже затормозили у Центра подготовки спецназа. Навстречу нам вышел мужчина — русский, лет тридцати пяти, но с бородой на кавказский манер.

— Это Даниил Мартынов, тоже офицер «Альфы», — представил нам мужчину Кадыров, — он руководит проектом. Очень талантливый офицер.

— Здравствуйте-здравствуйте, добро пожаловать, — сказал Даниил, пожимая нам руки и улыбаясь.

Было около одиннадцати вечера, уже стемнело, но стройка шла вовсю.

— Вот наш Центр, тут сотня гектаров земли. Даниил! Расскажи, что уже построено и что у нас тут будет, — попросил Кадыров.

— Центр построен на семьдесят процентов, — начал Мартынов, — от задумки прошло полтора года, от начала строительства — год. Планируем закончить через полгода. Почти готов главный корпус, лётное поле, сорок стрелковых галерей — они самые большие в мире. Бассейн с изменяющимся дном. За главным корпусом — тактический город. Видите, там реальные жилые строения с высотными зданиями, у них наземная и подземная инфраструктура. Там же горно-лесистая местность. Идеально для отработки различных тактик в различных условиях.

— Чтобы спроектировать Центр, Даниил объехал несколько стран, перенял опыт. Прямо как Пётр Первый, — заулыбался Кадыров. — Он отвечает за всё: и за архитектуру, и за подбор материалов, и за то, чтобы всё функционировало правильно.

— Да. Например, корпус состоит из несообщающихся частей, чтобы силовые структуры и гражданские подразделения учились инкогнито, — сказал Мартынов. — Кстати, Рамзан Ахматович, материалы, которые мы разработали, прошли экспертизу на огневое сопротивление. Всё отлично.

— Молодец, Даниил. Пойдёмте, посмотрим стрелковые галереи, — предложил Кадыров.

В галереях просто дух захватывало. Мы с Геной вспомнили наш полигон в Ярославской области и рассмеялись: чтобы пострелять, выезжали из Москвы чёрт-те куда — своего полигона долго не было.

— Выстрелю? — спросил Юра.

— Конечно, — ответил Кадыров.

Юра с ходу засадил в девятку.

— Юрий Николаевич, брат, браво, — улыбнулся Кадыров.

Мы все постреляли — с огромным удовольствием. Десятка в тот вечер тоже поистрепалась.

Но пора было прощаться. Мы обнялись с Кадыровым и Даниилом и погнали в сторону Герзель-Аула.

— Юра, я, если честно, поражён. Парнишка совсем молодой, простой офицер, а так вырос, такой проект поднял, — говорил я Торшину.

— Парень взялся и сам провёл серьёзную научную работу. Стал спецом высочайшего уровня. Кадыров молодец, доверил такой проект нашему. И не прогадал, — добавил Гена.

— Да, представьте, какой потенциал у обычного офицера в нашем подразделении. Гордость, конечно, берёт, — сказал Юра.

— «Мы Группа «А», а это значит: нам первыми вставать и побеждать», — запел я.

— «Когда беда и не придёт подмога, а смерть уже зовёт в свои ряды, тогда просите помощи у Бога, чтоб Группа «Альфа» вас прикрыла от беды», — орали мы с Геной негласный гимн подразделения.

Торшин смотрел в окно и как-то грустно улыбался. Я смотрел на затылок Юрия Николаевича и думал: что-то сильно он поседел.

То же время. Чечня, аул под Гудермесом

— Ну здравствуй, Гудермес, — сказал Саня, когда машина въехала в город.

— Сбавь скорость, мы по сторонам осмотримся, — попросил водителя Блинов. Машина поехала медленнее.

— Помню, была у меня тут информаторша. За паёк мне всех сдавала с потрохами, — вспомнил Серёга. — Обычно чехи врали половину, приходилось проверять за ними. А вот она ни разу не кинула. Ей пятерых детей надо было кормить, а я ей с УАЗика пайки отгружал. Интересно, как она сейчас живёт.

— Так, может, ещё её найдём? — усмехнулся Виктор Иванович.

— Ага, а потом ещё собаку, которая к нашей базе приблудилась, — пошутил Серёга.

— Помню эту собачонку, — сказал Блинов. — Прибилась она к нам и вот чехов на дух не переносила. Как наш идёт — сидит, молчит. Как чех — бросается на него, с ума сходит. Запах, что ли, у нас разный? Собачка не раз нам жизнь спасала. Ходила первой. Чеха в кустах унюхает и лай поднимает.

Ночной Гудермес проехали быстро, взяли курс на Герзель-Аул. За окном была густая темень.

Они с трудом нашли ту самую улицу, куда под покровом ночи Руслан привёз «альфовцев» двадцать лет назад. Но на месте дома опера стоял совсем другой дом.

— Мужики, это не тот дом, — сказал Саня.

— Саня, ты уверен? Темно же было? Может, путаешь? — спросил Виктор Иванович.

— Это точно другой, — ответил Саня.

— Свет не горит. Ну пошли, попробуем постучать, может, спят, — сказал Блинов и шагнул к калитке.

Позвонили, никто не выходил. Темно было и в соседних домах. Светился лишь домишко в конце улицы.

— Вон свет в окне, пошли, — сказал Серёга.

Ребята почти дошли, когда к дому опера подъехали «Жигули». Из «Жигулей» вышла семья: пожилой мужчина, женщина, и двое молодых. Они живо переговаривались и смеялись.

В седом мужчине Саня узнал Руслана.

— Руслан! — крикнул он.

Чеченец оглянулся. Было понятно, что Саню он не узнаёт.

— Саня, он тебя не узнал, иди давай ближе, — скомандовал Виктор Иванович.

Широкая фигура Колбанова двинулась навстречу чеченцу. Руслан вдруг расплылся в улыбке.

— Александр, ты? — он сделал шаг навстречу Сане и обнял его.

— Ты что здесь делаешь? Разве мог я подумать, что снова увижу тебя!

— Я приехал узнать, живы ли вы.

— Пойдёмте в дом, пойдёмте! — сказал Руслан и приветливо похлопал каждого из ребят по плечу, пропуская вперёд себя во двор.

Ребята сидели в скромном чеченском доме. За одним столом Виктор Иванович, Серёга Милицкий, Саня Колбанов, Руслан и муж его дочери. Жена и дочь готовили еду. Оказалось, что семья только что вернулась со свадьбы второй дочери.

— Мы думали: возвращаться сегодня или нет? Что-то меня так домой тянуло, уговорил своих ехать. Теперь понятно почему! — сказал радостно Руслан.

— Руслан, это же совсем другой дом, что случилось с твоим? — спросил Саня.

— Его спалили, Александр. Мне пришлось построить новый.

— Рассказывай, — сказал Саня.

— Мы с операми ожидали, что, когда федералы уйдут, начнутся бесчинства. Но надеялись, что не засветились нигде. Работали, вроде, спокойно. Как-то раз зимой Казбек не пришёл на службу. Помнишь, был с нами очкарик, молодой парнишка, Казбек звали?

— Конечно, помню. Который ещё хотел, чтобы мы у него заночевали.

— Он самый. И вот: его нет и нет. Час прошёл, два, три. А он всегда самый первый приходил. «Поехали!» — говорю своим. Жил он один в частном доме мамкином, мамка умерла давно. Во двор зашли: дверь нараспашку. Видно, давно уже открыта, из дома даже пар не шёл, остыл домишко. Мы — внутрь. Казбек лежит на полу с перерезанным горлом. Следы крови по комнате кругами: то ли сам он ползал, пытался на помощь позвать, то ли они его волочили. Собака его лежала рядом пристреленная. Я мужикам скомандовал прямо там: чтобы все быстро по домам и увозили семьи! Я тоже домой, жене говорю: «Собирайся!» Девчонок сам одел. Через час мы уже уехали. Отправились в горы, там брат жены живёт. Год мы там жили, а когда вернулись — на месте нашего дома пепелище. Соседи рассказали, что за нами приходили. Я сверил даты: это случилось в тот же день, когда Казбека убили. У соседей дверь ногами выбили, спрашивали, где мы. Ладно, хоть их не тронули.

— Где вы жили, пока строились? — спросил Саня.

— В общежитии в Гудермесе, пять лет.

— Небось вчетвером в одной комнате? — предположил Виктор Иванович.

— Ничего, — сказал Руслан. — Время быстро летит.

— А на что строился, Руслан? — спросил Саня.

— Я работал, жена работать в садик пошла.

— Ели хлеб и картошку, — бросила дочка, накрывая на стол.

— Гюзель! — крикнул Руслан. — Я рад, что дом построил. Пусть небольшой, но хороший, — с гордостью сказал он.

— А с остальными операми что? Вернулись? — спросил Виктор Иванович.

— Вернулись. Один на Ставрополье отсиделся, другой — у родственников, в Краснодарском крае. Только бабка жены второго уезжать отказалась, упёрлась: не поеду и всё. Так когда за ним пришли, её убили. Не пощадили старуху.

У Блинова зазвонил телефон. Это звонил я: мы как раз подъезжали к Герзель-Аулу.

— Жив опер, жив, мы у него, — кричал нам в трубку Блинов.

— Александр, так ты с собой всю Группу «Альфа» привёз? — засмеялся Руслан.

* * *

Мы подъехали к небольшому одноэтажному дому, зашли, поздоровались с домочадцами. Наши мужики, Руслан и его зять сидели за накрытым столом, женщины хлопотали. После роскошного ужина у Кадырова есть совсем не хотелось, но нужно было оказать уважение хозяевам. Серёга Милицкий перессказал нам историю Руслана.

— Давайте выпьем за ваш дом. И спасибо вам, что тогда выручили Саню и остальных наших ребят, — сказал Торшин и опять поднял компот. Мы выпили по рюмке — в доме было спиртное.

— Вторую я хочу выпить за Казбека. И за всех, кто погиб в той страшной войне, — произнёс Руслан. — Мы чудом выжили. И оттого ценим мир всем сердцем.

Был длинный вечер, мы вспоминали ребят, погибших в Чечне, ходили курить на улицу и слушали тишину. Руслан не отпустил нас в Грозный, сколько Юра ни уговаривал его, и мы остались ночевать в доме чеченского опера. Он устроил нас в одной комнате. Там мы и легли — шестеро мужчин пенсионного возраста. Шестеро бойцов Группы «А», оставшихся в живых.

— Ночь какая хорошая! Так спокойно внутри. А тогда я так и не заснул, — признался Саня.

— Я вообще не помню ни одной спокойной ночи в Чечне. Эта первая, — сказал Виктор Иванович.

— А я помню, как весной тут виноград цвёл. Запах такой стоял, и я всё думал: вот она жизнь, рядом совсем, — вспоминал Гена.

— Я бы сейчас вообще на улице лёг. Воздухом надышаться не могу, — сказал Серёга.

— Дыши, Серёга, дыши. Завтра обратно в Москву, — ответил я.

Я не помню, как провалился в сон. Не помню, что мне снилось.

Ровно в четыре утра я открыл глаза. Из ближайшей мечети доносилось пение муллы.

Боец спецподразделения «Альфа», воевавший в Чечне, никогда в жизни не проспит намаз. Слишком часто под его звуки срывались мы в бой. Лучший момент для штурма — время утреннего намаза. Тогда мусульмане откладывают в сторону всё — даже автоматы, — чтобы предстать перед Аллахом. Пение муллы оглашает округу. Этих звуков наши бойцы ждут на исходной. И первые напевы — сигнал к атаке.

Я оглянулся: полковник Торшин, полковник Милицкий, майор Соколов и полковник Колбанов — все лежали в темноте с открытыми глазами. Не было только Блинова: он, как всегда, уже отправился на пробежку.

Лёжа в маленькой комнатке в Герзель-Ауле, я подумал: а ведь муэдзин красиво поёт. И уже привычное — что даже худой мир лучше самой доброй войны. И что мир без насилия был бы прекрасен и чист, как этот воздух.

К сожалению, насилие в нашем мире питают два неиссякаемых источника. Во-первых, оно решает проблемы. С его помощью можно добиться того, что иначе получить невозможно. Насилие очень, очень, очень эффективно. А во-вторых, в подавляющем большинстве случаев против насилия нет другого средства, кроме него же самого. Поэтому насилие воспроизводит само себя. Мы всегда пытаемся избежать силовых вариантов, но это редко удаётся. В конце концов, всё решает оружие. Точнее, люди с оружием. Умеющие его применять, готовые его применять. И, наконец, — любящие его применять. Да, именно любящие. Такие люди должны быть. Мы — такие люди.

Римляне — те, древние — хорошо разбирались во многих вопросах. Но особенно в вопросах войны и мира. И это они говорили: «Хочешь мира — готовься к войне».

Мы — готовы.

Алексей Филатов, Павел Евлахов

ГОДА-КИЛОМЕТРЫ

Я знаю точно: мне повезло.

Жизнь связала меня узлом

С людьми, которые круто сделаны —

Сердца горячие, мысли смелые.

В любых передрягах мы были рядом.

Мы стали командой, мы стали отрядом,

И сколько прожито, сколько пройдено.

Друзья настоящие — это как Родина.

Так было: когда-то под чьим-то прицелом

Мы с ними стали единым целым.

Что с того, что года наши развеяны ветром?

Вместе мы, а значит, нам беда — не беда!

Вместе мы прожили года-километры —

Значит, в сердце моём вы навсегда!

Простой не была дорога моя,

Но будет что рассказать сыновьям —

О том, как стояли в едином строю,

Выполняя мужскую работу свою.

И пускай мы уже далеко не юны,

Но по-прежнему мы друг другу нужны.

И всегда и везде мы будем стараться

Сберечь офицерское крепкое братство.

Пускай много зим уже позади —

Мы вместе, а значит — мы победим!

И я не хотел бы судьбы иной.

Спасибо друзья, что вы рядом со мной.

Что с того, что года наши развеяны ветром —

Вместе мы, а значит, нам беда — не беда!

Вместе мы прожили года-километры —

Значит, в сердце моём вы навсегда!

Послесловие к первому изданию

Я написал первое слово в этой книге более трёх лет назад. Тогда я не думал, что работа над книгой так затянется.

За это время случилось многое. Радость от первых страниц. Боль от замечаний товарищей по творчеству. Злость на себя — когда я не мог что-то вспомнить, восстановить, найти. И работа, работа, работа.

Я мучил свою память. Я сверялся с чужими воспоминаниями. Читал документы. Проводил долгие часы в разговорах с товарищами по службе и с людьми, причастными к событиям. Я искал правду — и не мог её найти.

В чужих словах, в сводках информагентств, даже в собственной памяти я находил сотни нестыковок, ошибок, двусмысленностей, противоречий. Как психолог, я понимал, что это неизбежно. Мы по-разному воспринимаем действительность. Более того, со временем воспоминания плывут. Сглаживаются углы, меняются краски, сдвигаются акценты. У каждого в голове складывается своя картина. И каждый верит, что истина в последней инстанции живёт именно в его голове.

Мне пришлось сводить разные картины в одну. Мне приходилось выбирать, о чём писать и чему верить. Что будет понято правильно, а что — нет. Не задену ли я своей правдой память павших. И с другой стороны — не станет ли какое-то умолчание той ложью, которая убьёт суть книги.

Но теперь — что сделано, то сделано. Ещё раз: эта книга — моё видение. Ответственность за него несу только я.

И ещё несколько слов напоследок.

Первые читатели книги спрашивали меня, почему я выбрал именно этих людей. Почему именно они, а не другие. Я обычно отвечал, что выбрал их потому, что они разные. Очень разные. И у каждого была своя судьба. Нет того шаблона, в который можно было бы втиснуть каждого. Кроме одного — все они были «альфовцами».

Мой старый друг, идеолог нашего ветеранского движения, Владимир Ширяев, часто говорил, что стоило бы написать книгу об «Альфе». Он хотел назвать её «Феномен Альфы». Я слушал его и думал: а в самом деле, в чём заключается этот феномен? Который, несомненно, существует.

Эта книга — мой ответ. То есть часть ответа. Поэтому книга называется «Люди «А». Для меня это начало.

Бог даст, я продолжу. Пока все, с кем я служил, не станут моими героями[47].

Примечания

1

Прошло почти сорок лет, а мы и сейчас частенько пытаемся делить поведенческие нормы и вещи на «наши» и «загнивающего Запада». Советская идеология засела в нас накрепко.

2

Кстати, недавно мой знакомый на полном серьёзе рассказывал, что знает, как в спецназе бойцов учат покидать физическое тело и выполнять боевые задания в любой точке планеты. Люди всегда верили в сказки.

3

Строчка «Обменяли хулигана на Луиса Корвалана…» стала началом популярной народной частушки.

4

ОВ – «особой важности», высшая степень секретности в советской документарной системе.

5

«Семёрка» – Седьмое управление КГБ СССР. Специализация – оперативно-поисковая деятельность (наружное наблюдение и т. п.), охрана дипкорпуса и ряд других задач.

6

Впоследствии этот простой трюк использовали неоднократно. И в постсоветское время тоже. К сожалению, народ достоин своих правителей.

7

Тридцать офицеров специального резерва КГБ СССР под командованием Якова Фёдоровича Семёнова.

8

Отряд специального назначения ГРУ, сформированный из советских военнослужащих среднеазиатского происхождения для охраны Тараки и выполнения особых задач в Афганистане, под руководством полковника ГРУ Василия Васильевича Колесника.

9

Я, в свои пятьдесят с лишним, повидав и успехи, и провалы, могу сказать с абсолютной убеждённостью: это чувство не сравнится ни с чем. Ради этих эмоций мы выбираем работу, полную риска и опасностей. Лишь пройдя через боль, кровь и потери, выйдя победителем, получаешь самые сильные ощущения. А дружба, скреплённая этими эмоциями и лишениями, не имеет аналога. Поэтому многие, прошедшие через настоящую службу, будут помнить это время, как лучшее в жизни.

10

К этому времени все отечественные воинские формирования перешли на калибр 5,45 мм. И мы с ностальгией вспоминали советские «калаши» 7,62. Когда в отдел пришли два пулемёта, я первым вызвался осваивать «новый старый» ствол.

11

Мультитон – система экстренного вызова, разработанная и внедрённая в СССР в конце семидесятых. Первые мультитоны принимали только цифры. Каждая цифра для сотрудника Группы означала определённую команду: «Учебная тревога», «Боевая тревога» и т. п. «Альфовцы» носили эти устройства с собой всегда, поскольку команда могла быть отдана в любой момент. К описываемому времени мультитоны были заменены на текстовые пейджеры, но название сохранилось.

12

Михаил Иванович Барсуков – в 1993 году комендант Кремля, начальник Главного управления охраны (ГУО) Российской Федерации. Александр Васильевич Коржаков – на тот момент начальник охраны Ельцина и первый зам Барсукова.

13

Дмитрий Михайлович Герасимов – генерал-лейтенант ФСБ, в 1992–1994 годах командовал подразделением специального назначения «Вымпел» (разведывательно-диверсионный спецназ).

14

Здесь и ниже я использовал личный дневник Елены Сергеевой и её рассказы. Я сердечно благодарен Елене за разрешение на публикацию.

15

«Пендинка», или «пендинская язва», лейшманиоз кожи (болезнь Боровского). Паразитарное заболевание, переносится москитами. Симптом пендинки – язвы на открытых участках тела.

16

Сильное наркотическое обезболивающее. Шприц-тюбик с промедолом входит в индивидуальную аптечку спецназовца.

17

В этом здании в виде раскрытой книги прежде располагался Совет экономической взаимопомощи.

18

Центр специального назначения Федеральной службы безопасности.

19

Чехами на армейском жаргоне называли чеченских боевиков.

20

Александр Евгеньевич Тихонов, генерал-полковник, начальник Центра специального назначения ФСБ России.

21

Похожая история была и в моей жизни. В том же году, после рождения сына моя жена оказалась в реанимации роддома в Орле (где я учился – и где с ней познакомился). Рожала, что называется, по блату: тёща была медработником в Орле. После очередной операции и остановки сердца она потеряла много крови. Врачи обратились к командованию училища. И прямо с лекции, со словами: «Жене нашего выпускника срочно требуется прямое переливание крови», – обратились к добровольцам с первой положительной. Супруга выжила. А я запомнил – и до сих пор благодарен своим однокашникам. Солидарность, в том числе корпоративная – это здорово.

22

Евгений Михайлович Расщепов (1929–1997) – начальник Седьмого управления КГБ СССР с 1982 по 1991 год.

23

Виктор Фёдорович Карпухин (1947–2003) – Герой Советского Союза, командир Группы «А» при Седьмом управлении КГБ СССР с 1988 по 1991 год.

24

Goethe-Institut – германская неправительственная организация, задачей которой является популяризация немецкого языка за рубежом. Учреждён в 1951 году в ФРГ как правопреемник Германской академии. Финансируется правительством Германии. Имеет филиалы по всему миру, включая Россию (Москва, Петербург, Новосибирск).

25

Эй, Джуд, не подкачай,

Коль её ты нашёл, будь же с нею.

В сердце своём ты её привечай,

Чтоб начать делать мир добрее. (англ.)

26

Истории этого теракта я посвятил отдельную книгу «Будённовский рубеж» – прим. автора.

27

«Капитан Пауэр и солдаты будущего» (англ. Captain Power and the Soldiers of the Future) – американский фантастический телесериал.

28

Многослойное стекло.

29

Одноразовый противотанковый гранатомёт.

30

Светошумовая граната.

31

Противотанковые, в боезапас БТР входят 4 ракеты.

32

«Красная Шапочка». (нем.)

33

А если однажды оставит

Нас вероломное счастье,

И на Родину больше

Не будет возврата,

Встретит нас смертельная пуля,

Позовёт нас судьба,

Да, судьба позовёт,

То станет нам танк

Железной гробницей. (нем.)

34

Перевод с немецкого Анатолия Сухова.

35

Организация запрещена в России.

36

Николай Фёдорович Гаврилов – советский и российский военный лётчик, до 2010 года – начальник Управления авиации Федеральной службы безопасности Российской Федерации.

37

Десяток рожков патронов для длинного ствола, пяток гранат, часть общагового боекомплекта: гранатомёты, пулемётные ленты, мины, альпинистское оборудование для переправ. Три-четыре литра воды на сутки, сублиматы и витамины, аптечка, посуда, палатка, спальник, запасное сухое бельё для сна. Это не всё, что может пригодиться, а только то, без чего нельзя обойтись. Рекомендуется брать не больше 30% от суммарного веса. Получается под 50 кг.

38

Имеется в виду военно-транспортный Ми-8.

39

Боевой ударный вертолёт Ми-28.

40

Как было установлено позже, в двух металлических баллонах находилось по 152-миллиметровому осколочно-фугасному снаряду, обложенному взрывчатым веществом – пластитом. Взрыва каждого из них было достаточно для уничтожения заложников. А заряды вдоль стен должны были выбить бетонные опоры и обрушить потолок на людей, сидящих в зале. И это, не считая двух противопехотных мин и «поясов смертников» с поражающими элементами – стальными шариками. Всего же после штурма было изъято 120 килограммов взрывчатки, 16 «лимонок» и 89 самодельных гранат, изготовленных из выстрелов к подствольному гранатомёту, часть их которых бандиты установили в виде растяжек в наиболее уязвимых местах их обороны.

41

В 1999 году в Ботлихский район Дагестана вторглась банда чеченских боевиков, что послужило началом Второй чеченской войны.

42

Российский государственный социальный университет.

43

«Железная жопа» (амер. Iron butt) – сертификат, выдаваемый за дальние пробеги с ограничением времени. Существуют различные варианты ЖЖ в зависимости от расстояния и затраченного на его преодоление времени.

44

Виталий Дмитриевич Бубенин – Герой Советского Союза, первый командир спецподразделения «Альфа» (1974–1977 годы).

45

Во время советско-китайского вооружённого конфликта на острове Даманский Бубенин, будучи начальником 1-й пограничной заставы «Кулебякины сопки» 57-го Иманского пограничного отряда Тихоокеанского пограничного округа, пришёл на подмогу воинам соседней заставы и, раненый и контуженный, руководил боем.

46

Площадь Минутка – одна из площадей Грозного. Во время Первой и Второй чеченских войн стала местом кровопролитных боёв между вооружёнными формированиями Чеченской Республики Ичкерия и воинскими подразделениями Вооружённых Сил Российской Федерации.

47

Нашим ушедшим товарищам я посвятил отдельную книгу «Крещённые небом». – прим. автора.

Content

Филатов Алексей Алексеевич Люди «А». Второе издание

Алексей Филатов Люди «А». Второе издание

Предисловие ко второму изданию

От автора

Я

1989, осень. Москва, Братеево

1980, весна. Москва, Царицыно

1985, осень. Орёл. Орловское высшее военное командное училище связи КГБ имени М. И. Калинина

1989, зима. Чехов. Заглублённый командный пункт Управления стратегических войск

1991, зима. Москва — Чехов — Москва

Савельев

1992. Москва, штаб-квартира группы «А»

1991, лето. Москва

1979, декабрь. Кабул

1979, декабрь. Москва

1992. Москва, штаб-квартира группы «А»

Прошлое. 1946–1971

Девяностые. Москва — Грозный

1988, осень. Нагорный Карабах

Девяностые. Москва, Кунцево

1988, зима. Северная Осетия, Орджоникидзе

1997, зима. Москва, аэропорт Шереметьево

1997, декабрь. Москва, шведское посольство

1997, декабрь. Подмосковье

1997, декабрь. Москва

Сергеев

1993, ночь с 3 на 4 октября, 3:15. Москва, Кремль, третий этаж первого корпуса, зал заседаний

1993, 3 октября, утро. Москва, Измайлово

1974–1993. СССР — Россия

1993, 3 октября, день. Москва, Измайлово

1991, осень. Москва

1993, 3–4 октября, ночь. Москва, Измайлово

1993, 4 октября, раннее утро. Москва, Белый дом

1993, 4 октября, день. Москва, Белый дом

1993, 4 октября. Измайлово

1993, 5 октября. Москва, Измайлово

1993, 8 октября. Москва, Пехотная улица

1993. Осень — зима

Милицкий

1995, июнь. Будённовск

1995, июнь. Зеленокумск, Центральная районная больница

1995, июнь. Москва, городская клиническая больница № 15

2002, лето. Чечня

1995, лето. Москва, штаб-квартира группы «А»

1998, январь. Москва, штаб-квартира группы «А»

2000, сентябрь. Краснодарский край, Сочи, Лазаревское, улица Калараш, 24

2001, 31 июля. Вторая чеченская война. Аэропорт Минеральных Вод

Там же, несколько позже

2010, лето. Москва

Колбанов

1994, лето. Минеральные Воды

1967–1985. Самарская область, Жигулёвск — Харьковская область, Купянск — Москва

1987, 31 декабря. Москва, Пограничное училище имени Моссовета

1989, август. Москва

1995, январь. Чечня

2001, июль. Вторая чеченская война. Чечня, село Майртуп

1996, апрель. Первая чеченская война. Чечня, Джалкинский лес

2004, апрель. Вторая чеченская война. Чечня, Шелковская

2005, апрель. Москва

2005 и позже. Москва

Блинов

2000, лето. Москва

1995, 14 июня, утро. Москва, штаб-квартира группы «А»

1995, тот же день, несколько позже. Москва, Новодевичий парк

1995, 14 июня, день. Москва, штаб-квартира группы «А», столовая

1995, 14 июня, вторая половина дня. Москва — Мин-Воды — Будённовск

1995, 15 июня, утро. Будённовск

1995, 16 июня, вечер. Будённовск

1995, весна. Чечня

1995, 17 июня. Ночь — утро. Будённовск

2000, июнь. Москва

2017, февраль. Сирия

Торшин

2015, август. Подмосковье

2002, лето. Чечня

1992, октябрь. Астрахань

1998. Поезд Москва — Махачкала

2002, 23–25 октября. Москва, дом культуры «Меридиан»

2002, 26 октября. Москва, театральный центр на Дубровке

2003, июнь. Москва

2004, ноябрь. Махачкала, окраина города

2004, 1 сентября. Беслан

2004, 3 сентября. Беслан

2005. Москва. Торжественное мероприятие

2004, 3 сентября. Беслан. Штурм

2004, 3 сентября. Беслан. Завершение операции

2004, 3 сентября. Беслан. Вечер

2004, ноябрь. Махачкала

2010. Москва

2011, июнь. Махачкала

2012–2015. Москва

2015, август. Подмосковье

2015–2016. Москва — Грозный

2016, 11 сентября. Наурский район Чечни, трасса Моздок — Кизляр

2016–2020. Москва

2020, 29 мая. Московская область, Симферопольское шоссе

Мы

2016, июль. Москва, Краснопресненская набережная

Несколько позже. Киевское шоссе, десятый километр

Там же. Через десять минут

Там же. Ещё пять минут

Москва. Аэропорт Внуково

Позже. Борт самолёта

Чечня. Грозный. Аэропорт

Чечня. Грозный. Площадь Минутка

Чечня. Ханкала

Грозный, Проспект Кадырова, 1. Отель «Грозный-Сити», бар-ресторан «Купол»

Грозный. Дом Рамзана Кадырова

Чечня, Гудермесский район

То же время. Чечня, аул под Гудермесом

Послесловие к первому изданию

Примечания