Михаил Рогожин

Боги ушли, твари остались

Спасибо, что ты у меня есть

Глава первая

Зеркало казалось старинным. Возможно, таким оно и было. Во всяком случае, вглядываясь в него, Аделия ощущала беспокойство, словно приоткрывала дверь в чужую жизнь, откуда на неё в упор смотрели тысячи, а может, и сотни тысяч глаз. Да и само отражение уже принадлежало не ей. Еще несколько месяцев назад, лежа на нарах в сыром бараке, она и представить себе не могла, что в ушах у неё будут искриться бриллианты, а брови изогнутся тонкими дугами, совсем как у Марлен Дитрих. А на все еще впалых щеках появится матовый румянец и глаза приобретут свой привычный блеск.

— У тебя дрожат губы! Снова собираешься плакать? — откуда-то из-за спины раздался голос Франца.

Аделия инстинктивно прикрыла рот рукой. Уже несколько дней, с самого их приезда в Берлин, каждый вечер у неё случалась истерика. Она пыталась сдерживать себя, закрывалась в ванной комнате, но ничего не получалось. Если бы ей позволили по-русски покричать, поплакать, выговориться взахлёб, то, скорее всего, отпустило бы. А так, необходимость всё вдавливать в себя, вырывалась наружу истерическими слезами. Но сегодня нужно собраться с силами и взять себя в руки. Через два часа она должна сиять счастьем в ложе Берлинской оперы по случаю окончания ремонта исторического здания после разрушений, причиненных английской бомбой. В последний раз Аделия слушала оперу в Большом театре дней за десять до ареста.

Франц успел приноровиться к резкой смене состояний своей жены. Он запрещал ей разговаривать по-русски, поскольку был уверен, что гостиничный номер нашпигован подслушивающими устройствами. Поэтому, как только она замолкала, погружаясь в свои воспоминания, начинал безостановочно нести всякую чушь. Вот и теперь его красноречию позавидовал бы любой пропагандист из ведомства Геббельса.

— Сегодня в опере обязательно будет сам великий рейхсмаршал Геринг! Он большой ценитель женской красоты. Ты не должна затеряться среди мозолящих ему глаза первых красавиц Берлина. Я оплачиваю номер именно в этом отеле не для того, чтобы ты распускала здесь нюни. Моя жена должна привлекать взгляды самых влиятельных господ рейха.

Вся эта пафосная риторика переводилась просто. Франц надеется, что вечером в окружении Геринга окажется тот самый человек, ради которого её вытащили из лагеря, отмыли от вшей, привели в порядок и под видом гражданки Канады отправили в Берлин. Но как только Аделия начинала думать об этом человеке, слёзы комом застревали в горле, заставляя все тело дёргаться в беззвучных рыданиях. Вот и сейчас, почувствовав, что нахлынет, она стремглав бросилась в ванную комнату.

Шум воды вызвал у Франца гримасу презрения, он не ожидал, что так трудно придется с этой бабой. Когда ему сообщили из Центра, чтобы он готовился к встрече, Франц даже обрадовался. Разумеется, у него были женщины в ранге любовниц, подруг и просто приятных знакомых, но о жене он не разрешал себе даже подумать. Какая жена у агента его уровня? И вдруг, пожалуйста, требуют любить и оберегать. Франц получил жесткие инструкции их взаимоотношений, психологический портрет и несколько фотографий. Что ж, ощутить себя на некоторое время женатым человеком, со всеми вытекающими радостями семейной жизни он был не прочь. Но в действительности всё оказалось совсем иначе. Уже в женевском аэропорту, где он в роли любящего мужа встретил жену, прилетевшую из Канады, Франц при первых демонстративных объятиях, ощутил холод, идущий от этой женщины, словно ненароком обнял выставленный из морга труп. Аделия улыбнулась натянутой улыбкой и пожаловалась, что её укачало в самолете. Когда Франц привез её в этот роскошный номер в «Адлоне», она, вот так же, как и сейчас, скрылась в ванной и сидела там не менее двух часов. Он несколько раз пытался войти, но лёжа во вспененной воде, она встречала его таким колючим отторгающим взглядом, что он, пробормотав извинения, спешил ретироваться. Близости между ними так и не случилось. Сначала Франц предпринимал некоторые попытки, однако Аделия всякий раз осаждала его удивленно-надменным выражением скуластого лица, с заносчиво гордо посаженным носом, укрупненным легкой горбинкой. Он отступал словно перед дулом направленного на него пистолета. В душе чертыхался — «Не могли найти дуру попроще». При этом она постоянно плакала, вернее, сотрясалась всем телом от беззвучных рыданий. «Ничего себе, прислали женушку» — вздыхал Франц и старался вести себя с Аделией с насмешливостью и снисходительностью уставшего бонвивана.

Чтобы немного успокоиться, Аделия улеглась в ванну с горячей водой. Закрыла глаза и, как за спасительную соломинку, ухватилась за воспоминания о своей когда-то безмятежной московской жизни. Сразу же возник образ мамы, постоянно разрывавшейся между кухней и письменным столом. Отец всегда посмеивался над ней и просил Адочку (так ее звали дома), чтобы проследила за мамой, а то вместо соли та выльет в солянку чернила из чернильницы. Сам он писал английской автоматической ручкой, чем очень гордился. Кухня была общей. На ней было весело. Дети всех возрастов сновали между тремя газовыми плитами и все время что-то жевали. Аделия легко вписывалась в эту компанию, хотя соседи считали их семью барским пережитком. Еще бы! Ведь они занимали целых три комнаты с арочными окнами, выходящими на Бульварное кольцо. Отец Аделии — Борис Оттович Шранц был известным архитектором и сыном еще более знаменитого архитектора царского двора Отто Шранца, приехавшего в Санкт-Петербург из Вены по личному приглашению Александра Третьего. Его Адочка не помнила, поскольку дед умер еще до революции. После его смерти родители перебрались в Москву, где отцу предложили работу в комитете по созданию генерального плана строительства Москвы и выделили эти самые три комнаты в обмен на огромную петербургскую квартиру. Впрочем, все это не запечатлелось в детской памяти. Мама преподавала в школе немецкий язык и справедливо полагала, что её дочь должна владеть им в совершенстве. Поэтому девочка с самого рождения училась говорить сразу на двух языках. Лия Григорьевна безумно любила дочь, но была с ней по-учительски строга и принципиальна в своих методах воспитания. Адочка её боялась и старалась вести себя с прилежностью первой ученицы. Зато с отцом в полной мере ощущала всю радость детского бытия. Они постоянно дурачились, играли и устраивали друг другу разные неожиданности.

Именно поэтому, когда после окончания полного университетского курса, Аделии в деканате предложили как лучшей студентке ехать на языковую практику в Липецкое летное училище, где впервые стажировались немецкие летчики, она сперва занялась обработкой отца. Он, разумеется, и слышать не хотел о таком сумасбродном желании. Какой Липецк! Какие летчики! Юная фрау в армейских казармах?! Нет, только в МИД! Пусть для начала носить бумажки, зато по каким коридорам! Однако у Ады за годы учебы в университете накопился большой опыт по уламыванию папы. Знала бы она тогда, что из этого всего выйдет! Но папа сдался и, невзирая на потоки слез из огромных трагических глаз Лии Григорьевны и её материнские заклинания, принял сторону дочери. Сейчас Аделии трудно объяснить себе, с чего это она вбила себе в голову, что надо ехать в Липецк. Порыв юной души? Увлечение авиацией? А может, тайное желание увидеть живых немецких летчиков? Настоящих иностранцев, решивших учиться в самой лучшей стране мира. Она отчётливо представляла, с какой гордостью будет говорить о преимуществах социализма. Короче, в Липецк она прилетела в самом радужном настроении. С маленьким фетровым чемоданчиком, в котором лежало два платья и спортивный костюм с эмблемой общества «Динамо». А еще толстые словари и тетрадка для ведения дневника.

Их группу, состоявшую из двух девушек и четырёх парней (все обладатели красных дипломов), встречал молодой лейтенант с озорным приветливым лицом. Он тут же начал оказывать внимание девушкам и по-военному отдавать приказы их однокурсникам. Быстро погрузившись в кузов грузовика АМО, они, подскакивая на ухабах и чихая от придорожной пыли, поехали в расположение летного училища. Первым, кого Аделия там встретила прямо на КПП, был он. Высокий белокурый немец с широкой доброй улыбкой и стальным, прямо-таки завораживающим взглядом. Он был в штатском — в клетчатой рубашке с воротником апаш и в отутюженных в мелкий рубчик зеленых брюках с высокими обшлагами. Таким он ей запечатлелся раз и навсегда. Сопровождавший их лейтенант похлопал его по плечу и объяснил им — это немец! Аделия постаралась поскорее отвести взгляд в сторону, поскольку ей показалось, что блондин улыбался именно ей. Благо в окошечке возникла голова в фуражке и приказала предъявить документы.

Белокурого немца звали Альфред. И, возможно, именно сегодня ей предстоит увидеть его снова. Даже горячая вода не смогла остановить нервную дрожь, в который раз охватившую всё тело Аделии. В дверь ванной комнаты настойчиво постучал Франц.

Глава вторая

Зал берлинской оперы блистал так, словно за её стенами не было тягот затянувшейся войны, карточной системы на все даже самые необходимые товары. Успехи на Сталинградском фронте породили столь давно ожидаемую эйфорию и, казалось, что момент триумфа германского духа уже не за горами. Поэтому дамы позволили себе щеголять в умопомрачительных французских нарядах, напрочь перечеркивающих унылую моду, насаждаемую программой «пушки вместо масла». Среди черных и серых мундиров в партере мелькали фрачные пары. Оркестранты настраивали инструменты, а глаза зрителей невольно скашивались в сторону парадной ложи, где должен был появиться рейхсмаршал Герман Геринг.

Франц тоже с беспокойством поглядывал на пустовавшие в этой ложе кресла. И только Аделия, сидящая рядом, оставалась безучастна ко всему этому возбужденному великолепию. Выглядела она безупречно. На ней было платье из креп-сатина стального цвета с воротником стойкой, глубоко вырезным впереди, и широким поясом, жестко обхватывавшим тонкую талию. Его Франц присмотрел в большом универмаге на Виттенбергплац. Из продажи давно исчезли какие бы то ни было платья. Это, удивительно красивое, надетое на манекене, было выставлено в витрине. После долгих уговоров и потрясания целой пачкой рейхсмарок, Францу удалось его приобрести, и хотя с ним сразу же пришлось бежать в химчистку, оно того стоило! Теперь оно выглядело сногсшибательно. Тонкую шею Аделии украшала нитка черного жемчуга. Темно-каштановые волосы были убраны назад в узел, открывая маленькие аккуратные уши с серьгами, усыпанными более мелкими жемчужинами.

Несмотря на внутреннее смятение, Аделия застыла с задранным вверх острым подбородком и слегка прикрытыми миндалевидными карими глазами. Её полные рельефно очерченные губы, едва акцентированные розовой помадой, были сжаты, придавая всему облику вид капризной гордячки. Франца с первых дней их знакомства поражало её умение мгновенно превращаться из истеричной плаксы в гордую, испепеляющую презрительным взглядом, неприступную женщину. В данном случае, это было к месту.

Неожиданно зал взорвался аплодисментами. К дирижерскому пульту в оркестровой яме поднялся маэстро с роскошной черной шевелюрой, подернутой благородной проседью — Герберт фон Караян. Он раскланялся и взмахнул палочкой. Первые аккорды увертюры, словно волшебным взмахом, затушили свет многочисленных хрустальных люстр и бра. Раскрылся занавес, и раздались глубокие волнующие звуки оперы Вагнера «Нюрнбергские мейстерзингеры».

Аделия смотрела на сцену, но не могла заставить себя вникнуть в происходящее на ней. Пустовавшая ложа притягивала намного сильнее, и она с трудом удерживала себя от беспокойных взглядов в её сторону. Зато образ Альфреда ярко и навязчиво всплывал перед ней.

Липецкое лето 1933 года выдалось на редкость дождливым. По утрам сплошные туманы занавешивали горизонт, затемняли мокрые леса и погружали самолеты, стоявшие на учебном аэродроме, в бесконечно сонное состояние. Полёты отменялись. Веселые, энергичные курсанты превращались в скучных зубрильщиков летной теории. А вот в немецком общежитии слышались громкие голоса, застольные песни и звон пивных кружек. Словно вырвавшиеся из-под присмотра учителей школьники, немецкие летчики стремились превратить каждый свободный день в праздник. И только Альфред был чужд этому веселью. В отличие от своих товарищей он считался уже опытным асом, к тому же был старше их. Ему исполнилось двадцать восемь лет. С томиком Шиллера он уединялся в небольшой беседке рядом со стендом, на котором висели портреты членов политбюро, военачальников и в центре — Сталина.

Шиллер и стал причиной знакомства Аделии и Альфреда. Она тоже любила поэзию этого немецкого романтика и даже участвовала в постановке его пьесы «Коварство и любовь» в студенческом театре. Пылко декламировала монологи на немецком языке. Альфред тоже мог легко процитировать:

А что успел я сделать для бессмертья?

Я осознал себя, созрел душою.

Державное призванье часто будит

Меня от грёз, как некий кредитор.

И юности растраченные годы

О долге чести мне напоминают.

Настал счастливый и желанный день,

Когда платить высокие проценты

По векселям я должен. Слышу голос

Истории — в нём слава гордых предков

И трубный гул восторженной молвы.

Настало время изумить народы

Великим делом…

(Перевод В. Левика)

Эти строки всколыхнули в душе юной девушки, воспитанной на героических поступках и подвигах революционеров, восторженные эмоции. А еще большее впечатление произвело то, как Альфред произнес этот монолог. Его глаза сияли синим утренним светом небес, губы складывались в жесткую просветленную улыбку. Он энергично вскидывал голову вверх и немного в сторону, проводил правой рукой по белокурым волнистым волосам, словно собирался надеть шлем, готовясь к бою.

Аделия тоже мечтала совершить что-нибудь значительное. Героическое. Это и привлекало ее в летчиках больше всего. Страстная увлеченность опасными полетами.

Встречи Альфреда и Аделии, казавшиеся случайными, для обоих превратились во внутреннюю потребность. Постепенно участились вечерние прогулки по лесным тропинкам. Лес способствовал их романтическому уединению и первому нежному поцелую.

Альфред оказался робким ухажером, что совершенно не сочеталось с его героической внешностью. И это еще больше завораживало Аделию. Она не испытывала внутреннего страха перед его объятиями. Настолько они были бережно невинными. Альфред не сводил с неё своих синих глаз, в которых серебристыми искорками вспыхивало восхищение ею и страх обидеть каким-либо неловким движением, и Аделии казалось, что она сама, повинуясь внутреннему трепету, замирает в ожидании прикосновений его крепких и все же слегка дрожащих рук.

Юность Альфреда пришлась на войну. В пятнадцать лет он впервые совершил полёт на аэроплане. А через месяц уже горел в кабине подбитого «фоккера», сумев посадить его прямо на картофельное поле, за что впоследствии получил Железный крест и уважение товарищей. Его приметил известный пилот Герман Геринг и зачислил в свою эскадрилью. Позже их пути разошлись. Геринг ушел в политику, а Альфред, несмотря на упразднение кайзеровской авиации, продолжал грезить небом, пока не оказался в липецком училище.

Впрочем, влюбленная парочка редко предавалась воспоминаниям. Каждая новая встреча требовала всё меньше слов и все больше завораживающих взглядов и дерзких прикосновений. Закончилось это страстным соитием в охотничьем шалаше.

Аделия даже не поняла, что произошло. Накатило такое чувство, что она совершенно потеряла контроль над собой. Мелкие судороги пронизывали её тело, и оно в мучительной истоме жаждало того неизведанного, невероятного, страшного и неизбежного, без чего она уже не могла существовать. Скромница, отличница, комсомолка отдалась своей любви без всяких опасений. Доверчиво и восторженно.

И только потом пришло понимание — «Мамочка, что же я наделала!». Эта ужасная, казалось бы, мысль вызвала у неё блаженную улыбку. Склонённая над ней белокурая голова Альфреда с бездонно-синими глазами заслонила собой весь мир.

Странно, но их роман, потерявший всякие признаки маскировки, не вызвал никакого противодействия общественности. Вокруг немецких летчиков крутилось много местных девушек. Наши курсанты с озорным соперничеством тоже пускались во все тяжкие. Правда, в отличие от немцев сразу предлагали жениться. На лётной подготовке амурные похождения не отражались. Поэтому командование училища смотрело на такое поведение сквозь пальцы. С немцами хоть и не братались, но считали их своими по духу и союзниками в будущих боях за победу всемирной революции.

От этих воспоминаний у Аделии похолодела спина. Наивная беспечность тех дней обернулась кошмаром, который ни на секунду не отпускал её душу из своих цепких лап. А на сцене в золотистом мареве на фоне Нюрнбергского собора звучали вокальные перебранки персонажей оперного действа. Аделия скосила взгляд на пустующую ложу и с надеждой подумала — «А вдруг не придёт?».

Зал взорвался бурными аплодисментами. Занавес закрылся. Медленно и величественно зажглись люстры. Начался антракт.

Франц шепнул Аделии: «Пойдем, прогуляемся». Она молча повиновалась ему, хотя ноги отказывались идти. Едва они вышли из ложи, как какое-то общее движение заставило их прижаться к стене. В искристом свете хрустальных бра на них двигалась группа людей, подобно мощной волне заполняя собой всё пространство коридора. Центром притяжения являлась массивная фигура в полувоенном френче тёплого дымчато-сероватого цвета с золотым шитьем. Не поднимая головы, Аделия поняла, что это Геринг. Взгляд её уперся в его лаковые большого размера туфли. Чеканный шаг был поступью властелина. Лёгкий, стремительный, но крепко оставляющий след даже на жестком ворсе ковровой дорожки.

Со всех сторон неслось традиционное «Хайль!». Франц крепче сжал руку, поддерживающую локоть Аделии. Она подняла голову. И совсем рядом увидела лицо, поразившее её значительностью черт. Это была голова ожившего бюста античного римского императора, которую когда-то Аделия видела в Пушкинском музее. Тяжелая нижняя челюсть, горделиво-крупный нос и взгляд глубоко посаженных глаз, лишённых, как ей показалось, зрачков. На губах играла безразлично-приветливая улыбка. А правая рука не столько поднималась в фашистском приветствии, сколько брезгливо отмахивалась от подобострастных физиономий приветствовавших.

Аделия стояла, как заворожённая. Всего в полуметре от неё находился один из кровных врагов её страны. Она могла бы сделать шаг и вцепиться в его горло. Но внезапно возникла спасительная мысль — «Такое не прогрызешь».

Новый толчок Франца заставил её отвести взгляд и — «О, Боже!». Из-за спины Геринга на неё в упор смотрел Альфред. В его глазах застыло изумление. Столь знакомые черты Аделии никак не ассоциировались у него с её нынешним обликом. Он был поражен сходством, стоящей у стены элегантной дамы, с той самой русской любимой девушкой, навсегда исчезнувшей в бесконечной сибирской тайге (как ему было заявлено в германском МИДе заместителем Риббентропа).

Аделия окончательно растерялась. Как ни готовилась она к этой встрече, всё равно оказалась застигнута врасплох.

Альфред, не меняя шага, прошел мимо, унося с собой неясное ощущение дежавю. И не оглянулся. Аделия прикрыла глаза рукой, чтобы сдержать набежавшие слёзы. Ей показалось, что случилось самое страшное, о чём она запрещала себе думать, — Альфред не узнал её!

— Порядок, он наш! — довольным тоном произнёс Франц.

— Кто?! — еле вымолвила Аделия.

— Ты его не узнала?

Нелепость вопроса вернула Аделию к действительности. Она смахнула пальцами слёзы и устремила на него такой надменно-уничтожающий взгляд, что его передёрнуло — «Чёрт!» Франц уже не раз испытывал его на себе, полный таинственной неземной силы, вызывающий оторопь и немедленное желание куда-нибудь улизнуть из-под его воздействия.

Прозвучавшая трель звонка пригласила прогуливающуюся публику занять места в креслах.

Глава третья

На сцене вовсю шли приготовления к певческому конкурсу. Шум и веселье бурлили со всей силой вагнеровской экспрессии. Но Аделия вслушивалась только в тихие стоны своей души. Даже романтическая песенка Вальтера «Сирень моя в истоме» вместо того, чтобы услаждать слух, пробудила новый прилив воспоминаний о страшных последствиях её светлой любви к Альфреду.

Сколько бессонных ночей она провела в мечтах об их встрече. Сначала, когда он уехал в Германию, а она вернулась в Москву, казалось, это произойдет совсем скоро. Она так и объявила родителям: «Не знаю, что вам сказать, но я влюбилась и собираюсь замуж!».

— Дожили! — драматически закатив глаза, выдохнула Лия Григорьевна.

— Лётчик? — насмешливо поинтересовался Борис Оттович.

— Лётчик! — подтвердила Аделия, и чтобы уж совсем добить, произнесла с вызовом: — Немецкий. Немец. Альфред фон Трабен!

Реакция родителей превзошла все её ожидания. Мама перевела взгляд полный упрека на отца. Тот стоял молча, с трудом пытаясь подобрать слова, чтобы объяснить дочери, какой страшный поступок она совершила. Понятие иностранец уже стало равносильно определению шпион.

— Кто-нибудь об этом знает? — спросил он с надеждой.

— Все… — пожала плечами Аделия.

Лия Григорьевна бессильно опустилась в кресло и заплакала.

— А куда смотрела общественность?! Старшие товарищи?! — от полной растерянности воскликнул Борис Оттович.

— Мы интернационалисты! И немецкие лётчики — наши союзники в борьбе за полную победу коммунизма во всём мире! — выдала Аделия, специально заготовленную для этого случая фразу.

Борис Оттович посмотрел на дочь с безнадёжной тоской. Он окончательно понял, что в их дом пришла беда.

Но, как ни странно, никаких последствий дружба Аделии с гражданином Германии не имела. Никто никого никуда не вызывал и не требовал никаких объяснений. Напряжение, возникшее в семье после признания дочери, постепенно стало спадать. К тому же с завидной регулярностью, два раза в неделю почтальон доставлял на имя Аделии письма из Германии. Она хватала конверт и бежала в ванную комнату, где закрывалась и в одиночестве по несколько раз перечитывала пылкие признания в любви. Альфред уверял девушку, что скоро добьется разрешения на их свадьбу и приедет в Москву за ней. Аделия безотчётно верила каждому его слову.

Родители не то чтобы смирились, но предпочитали не касаться этой темы. Тем более что Аделия находилась постоянно в приподнятом настроении и старалась угодить им во всём.

Борис Оттович, учитывая создавшуюся ситуацию, предложил подумать об аспирантуре, поскольку во всех иных сферах деятельности — муж-иностранец, вряд ли мог способствовать карьерному росту. Аделия с радостью согласилась. Ей было всё равно, чем заниматься, лишь бы дождаться приезда любимого.

Развязка наступила неожиданно. Ночью позвонили в дверь. Два звонка — точно к ним. Открывать отправился Борис Оттович, на ходу застёгивая пуговицы на пижаме. Отворил дверь и сразу всё понял. Трое молодых строгих сотрудников в глухих прорезиненных плащах без приглашения вошли в коридор.

— Нам нужна Аделия Борисовна Шранц, — хриплым голосом произнёс старший по званию.

— Сейчас разбужу, — поторопился ответить Борис Оттович и тут же добавил: — А может, лучше утром?

— Будите, — тихо, но с явной угрозой повторил старший.

Борис Оттович лишь нервно кивнул головой и, не поворачиваясь, попятился к комнате дочери.

Аделии снилось поле — желтое и бескрайнее. А над ним огромное голубое небо и рокот пропеллера. Она знала, что где-то совсем рядом летит самолет её любимого Альфреда. Но никак не могла разглядеть его в небе. Синь резала глаза и кружила голову. Хотелось самой взлететь. С этим ощущением она и проснулась. Первое, что увидела, — дрожащую нижнюю губу отца.

Он что-то возбужденно шептал, но разобрать было невозможно. Адель слегка потянулась, вытащив из-под одеяла руки. Отец больно ухватился за них и заставил её сесть на постели.

— К тебе пришли!

— Альфред?! — воскликнула Аделия.

Отец на её глазах внезапно как-то сжался, поник, ослаб. Отпустил её руки, повернулся спиной и, направившись к двери, с болью в голосе произнес:

— Одевайся.

…Озорные герои вагнеровской оперы продолжали развлекать публику. Тенор взял так высоко, что заставил Аделию вздрогнуть и оторваться от воспоминаний. Под крики браво и рукоплескания зала она осмелилась взглянуть в сторону ложи, где восседал Геринг в окружении свиты. И тут же её взгляд столкнулся с таким же напряженным взглядом Альфреда. Должно быть, он уже давно мучительно-испытывающе разглядывал её.

«Как он изменился!» — пронеслось в сознании. Вместо бесшабашного блондина с широкой улыбкой и романтической грустью в глазах, на неё смотрел человек, лицо которого ужесточилось резкими складками возле губ и сероватым оттенком кожи, особенно на впалых щеках. Теперь оно казалось неподвижным, и только вспыхивавшие искорки изумления в глазах слегка оживляли его.

«Что он подумает обо мне?» — всполошилась Аделия, понимая, что и её внешность совсем не та. Они не виделись почти десять лет. За её плечами лагерь, скотская жизнь, унижения, насилие, а что за его спиной? Близость к Герингу, блестящая карьера нацистского офицера… Неужели между ними возможна какая-то связь? Чудовищная пропасть, на дне которой давно похоронены обломки их юношеской любви. Вглядываясь в столь любимое лицо, Аделия со всей пронзительной очевидностью понимала ненужность их новой встречи. Но никак не могла отвести взгляд в сторону.

Они продолжали всматриваться друг в друга до самого окончания спектакля. И только вспыхнувший свет люстр заставил обоих стушеваться. О чем думал Альфред, глядя на неё? Это волновало намного больше, чем собственные ощущения. Если раньше, вплоть до самого момента их встречи, она надеялась, что эта встреча не произойдет, и потому не думала о последствиях, то теперь почувствовала весь ужас и неизбежность надвигающейся катастрофы. Оцепенение, сковавшее не только тело, но и разум, не позволяло шевельнуть даже пальцем.

— Вставай, нам нужно идти, — прошептал Франц и с наигранной живостью схватил её за руку, желая оторвать от кресла.

Аделия бросила последний беспомощный взгляд на ложу. Но Альфреда в ней уже не было. Это придало силы, и она встала.

Зрительный зал пустел быстро. Зато в коридорах и фойе толпились радостно возбужденные люди. Под влиянием музыки им на какой-то миг показалось, что в жизни всё налаживается. Оживление подобно фейерверку вспыхивало восторженными возгласами дам и громким смехом мужчин. Праздничная атмосфера слегка успокоила Аделию, и она заторопилась в гардероб. Но Франц потянул её в буфетную комнату. Там у дверей толпились офицеры в надежде увидеть хоть издалека любимца нации Германа Геринга. Альфред нервно курил у входа. Заметив их, ни минуты не размышляя, двинулся навстречу.

— Позвольте представиться? — обратился он к Францу.

— Чем обязан? — сдержанно поинтересовался тот.

— Ваша спутница…

— Жена, — уточнил Франц.

— Да-да, простите… очень похожа на одну женщину, с которой я был знаком десять лет назад… — замялся Альфред. Было видно, что он не привык к такому бестактному способу знакомства и не знал, как объяснить свое поведение.

Аделия опустила голову и предоставила мужчинам самим выпутываться из создавшейся ситуации. Зато Франц удивленно выкатил глаза и обратился к обоим:

— Так вы знакомы?

Повисла долгая пауза. Из буфетной комнаты послышались приветствия в честь Геринга. Аделия с достоинством выдержала, хотя была в полуобморочном состоянии.

— Извините за бестактность, — заторопился Альфред, — я ошибся. Ваша жена — просто очень красивая женщина.

— Мы вряд ли могли где-то встречаться, — выдавила из себя она, так и не решившись посмотреть ему в глаза.

— Разумеется, — согласился Альфред и добавил: — Та женщина осталась в России.

Франц наигранно громко рассмеялся:

— О… боевой трофей?! Нет-нет, мы из Австрии. Моя жена… кстати. Раз уж так получилось, давайте представимся, Аделия и Франц Вальтерхофф.

Последние сомнения по поводу Аделии у Альфреда исчезли. Он понял, что перед ним именно она. Но сумел сдержать эмоции.

— Очень рад — Альфред фон Трабен.

— О, какая фамилия? Ваш род — гордость немецкой нации, — тут же польстил Франц.

— Да-да — согласился Альфред. У него в голове не укладывалось, как могла замученная в Сибири возлюбленная появиться в берлинской опере. Да еще с австрийским мужем. Привычка держать себя в руках и в этом случае не подвела Альфреда, но нервное напряжение спровоцировало приступ хронической боли, которая стальным обручем принялась стягивать затылок. Альфред мгновенно побледнел, и его галантная улыбка искривилась страданием. Франц заметил это и поспешил ему на помощь.

— Мы остановились в «Адлоне». Давайте как-нибудь пообедаем вместе и продолжим столь необычное знакомство.

— Надеюсь, получится, — пробормотал Альфред, — еще раз извините… — И, щелкнув каблуками сапог, поспешил затеряться в толпе.

— Эка, его перекосило, — заметил Франц.

— Увезите меня отсюда, — с мольбой прошептала Аделия.

Глава четвертая

Аделия бессильно опустилась в большое кресло, обитое коричневым плюшем. Франц, несмотря на духоту, поторопился задернуть единственное окно в номере тяжелыми парчовыми шторами. Выключил люстру. Номер погрузился в полумрак, уютно освещаемый лишь золотистым шаром торшера.

— Это ужасно, — произнесла она по-русски, и сама испугалась вырвавшихся слов.

Франц резко закрыл ей рот ладонью. Сколько раз предупреждал — ни слова по-русски! Он был уверен, что каждый номер в отеле прослушивается. Возможно, не все двадцать четыре часа, но тем не менее осторожность не помешает. Лучше пусть плачет. К этому он и сам уже привык. Сегодняшний вечер особенный, поэтому ждать от Аделии благоразумия не приходилось. Самое правильное не вступать с ней в разговор.

Он подошел к шифоньеру, открыл дверцу и с бельевой полки достал бутылку обстлера. Прятал он её там по причине сухого закона. Отвинтил пробку и прямо из горлышка принялся пить мелкими глотками. Как ни старался приучить себя к этому грушевому пойлу, организм отказывался адаптироваться и отзывался противной отрыжкой. Но другие крепкие напитки стоили слишком дорого, да и продавались по карточкам. Хорошо бы и Аделию заставить немного выпить, но она пила исключительно мозельское вино, а его-то под рукой и не было.

Жена за спиной Франца не то всхлипывала, не то скулила. «Сейчас начнёт кашлять», — предположил он. И действительно, она зашлась в кашле. Теперь это надолго.

Кашель Аделия заработала на берегу Кандалакшского залива, где находился их лагерь. Туда её доставили через месяц после ареста. Всё произошло невероятно быстро. Следователь молча выслушал историю любви, сумбурно рассказанную Аделией. Заставил вкратце изложить на бумаге, и даже не взглянув на каракули, выведенные её дрожащей рукой, коротко объявил, что она — Аделия Борисовна Шранц совершила поступок, квалифицируемый, как измена родине. Никаких смягчающих обстоятельств он не видит, поэтому передает дело в суд. Аделия не удержалась от неконтролируемого выкрика — «Вы с ума сошли!». В ответ получила сильнейший удар ногой в живот. На этом следствие закончилось. В тот момент она еще не осознала, что жизнь оборвалась, и началась череда нечеловеческих мучений и испытаний. На суд её не повезли. Прямо в камере дали прочитать постановление — десять лет за измену родине и приказали готовиться к этапированию. Дальше всё понеслось, словно какая-то машина времени безучастно, механистически, безмолвно прокрутила её через мясорубку событий и выбросила в ватнике на берег Белого моря…

На этот раз кашель закончился быстрее обычного. Она встала и обратилась к Францу по-немецки:

— Мне нужно подышать воздухом.

Франц сделал еще несколько глотков. Напряжение, которое его ни на секунду не оставляло в опере, требовало эмоциональной разрядки. Это он мог позволить себе только на лавочке в укромном уголке парка Тиргартен, поэтому кивнул в знак согласия и убрал бутылку назад в шифоньер.

На удивленный взгляд швейцара, куда это господа на ночь глядя, Франц с тяжелым вздохом произнёс:

— Душно.

Они вышли на Унтер-ден-Линден и направились в сторону нависающей громады Бранденбургских ворот. Аделия на ходу порывалась что-то сказать, но Франц упорно отворачивал лицо в сторону. Пешеходов в это время на бульваре не было, но в любую минуту мог возникнуть военный патруль.

Парк освещался лишь лунным светом. Франц намеренно выбрал скамейку на самом видном месте. Они сели, и он тут же обнял её, чтобы со стороны выглядеть воркующей любовной парочкой.

— Я не могу с ним притворяться, — прошептала по-русски Аделия.

Франц не сомневался, что услышит именно это. Внутренне подготовился к разговору. Но решил дать ей возможность выговориться. Поэтому промолчал.

Аделия достала из сумочки сигарету, чиркнула зажигалкой. Долго прикуривала. Язычок пламени скупо осветил её матово-смуглые скулы, нос с горбинкой, темные влажные глаза.

— У меня не получится… Как только увидела его, поняла — не смогу…

Аделия глубоко затянулась и замолчала в ожидании бурной реакции Франца. Но он не откликнулся.

— Поймите, мы любили друг друга. Между нами не было никакой фальши. Настоящее чувство. Я и сейчас его люблю. И буду любить всегда. Как мне ему врать? Лучше признаться во всём — и будь, что будет! Он не осудит, поймёт и простит.

В эту минуту она сама поверила, что поступит именно так. Что бы ни случилось, она не должна предавать свою любовь. Пережить столько страданий, пройти через муки лагерного ада, чтобы теперь своими руками задушить собственное чувство? Нет! Уж лучше бы она сдохла тогда в бане во время страшного изнасилования…

Окурок обжег пальцы. Она бросила его в траву и долго наблюдала за тем, как он медленно угасал.

— Зачем же врать? — спокойно спросил Франц и продолжил тихим обволакивающим голосом: — Продолжай любить его, я буду только рад поспособствовать этому. Легенда у тебя совершенно не сволочная. Да, попала в лагерь за связь с иностранцем — врагом советской родины. Там я случайно встретил тебя и вынудил стать моей женой. Вытащил из лагеря. Он это поймет и не осудит. Потом меня отправили на нелегальную работу в Австрию. Взял тебя с собой. И что? Стала женой советского разведчика, совершенно не по своей воле. В чём же здесь враньё? Если Альфред всё еще тебя любит, значит, найдет способ, чтобы вы вновь оказались вместе. А вот если любовь осталась в прошлом, то впереди у нас с тобой гестапо, пытки, расстрел. В чём же тебе еще признаваться?

— А в том, что это вы меня вынудили! И хотите воспользоваться нашей любовью. Сделать из меня шпионку. Заставить выпытывать у него военные тайны!

— Естественно. Коль ты любишь врага своей родины, значит, либо он начинает работать на нас, либо ты автоматически становишься врагом. И тогда тебя уничтожат.

— Пусть будет так! Убейте меня, я согласна…

— Это не в моей власти. Я такой же заложник ситуации, как и ты. Но не забывай, родителей твоих вернули из лагеря в Москву, разрешили восстановиться на работе, выдали продовольственные карточки…

— Не надо, я знала, что будете постоянно этим шантажировать. Хотите, я убью Гитлера? Ну, хотя бы Геринга? В опере это можно было запросто сделать. Дайте только пистолет. Поручите всё, что угодно, я готова служить родине! Готова погибнуть! Но с Альфредом не смогу…

— Твоих отца и мать расстреляют, как родителей предателя родины, — жестко произнес Франц, давая понять, что дальнейший спор не имеет смысла.

— Сволочи… — простонала Аделия.

На дорожке парка возникли два силуэта военных с собакой. Франц снова обнял её за плечи и притянул к себе. Она зашлась в беззвучных рыданиях. Свет фонарика ударил в глаза. Подошедший патруль потребовал предъявить документы, и после долгого изучения, посоветовал парочке закончить романтическое свидание и вернуться в отель.

Ночь Аделия провела в тяжелом забытьи. Она часто просыпалась, задыхалась от духоты и приступов отчаяния и снова впадала в тягучий бесконечный сон, в котором её родители оказывались вместе с ней в бараке на берегу Кузокотского залива. Аделия стонала, плакала и кашляла во сне.

Франц с бутылкой обстлера в одной руке и стаканом в другой сидел в кресле. Несмотря на выпитое, ему не спалось. Слишком реально над головой нависла угроза смерти. Франц давно чувствовал, что Центр хочет от него избавиться. Во-первых, в Москве не нравилось, что он оказался удачлив в бизнесе. На Лубянке подсчитывали его прибыли и были уверены, что большую часть доходов он утаивает. А кто сказал, что резидент должен быть нищим? Это позволяло ему обрастать нужными связями. Содержать целый штат осведомителей, помогать агентам деньгами. Да, он сам вел вполне буржуазный образ жизни. Но ведь не за счет государства! А зависть границ не ведает! Он был на хорошем счету, но в плохом списке. Вот и нашли способ устроить ему смерть героя.

Игра, которую задумали в Центре, при любом раскладе оказывалась для Франца проигранной. Цель проста — внедрить своего человека в ближнее окружение Геринга. Альфред фон Трабен был выбран неслучайно. После успешного десантирования на Крите, во время которого Альфред получил ранение, положившее конец его летной карьере, Геринг привлёк своего любимца к планированию десантных операций в тылу советской армии. Тот факт, что фон Трабен долгие годы оставался холостяком, давал неплохие шансы для разработки любовной темы. Возможная неудача никого не пугала. Франц уже более полугода был отстранён от формирования агентурной сети и при самых изощрённых пытках в гестапо не смог бы рассказать ничего нового, а Аделия Шранц и вовсе рассматривалась как бессловесная подсадная утка. Из всего этого выходило, что беспокоиться о собственной безопасности Франц должен был сам.

Последний вызов в Москву только упрочил уверенность, что он больше не интересен своим шефам на Лубянке. Но, главное, он и сам охладел к Стране Советов. При этом не был готов вступить на тропу предательства или сотрудничества в качестве двойного агента. Нужно было начать свою игру. Ни за ни против… на выживание. Теоретически у него была возможность остаться в Москве, попроситься на фронт, добиться перевода на преподавательскую работу в разведшколу НКВД. Но жить в Советском Союзе желания не возникло, даже после ожидаемой победы над Германией. Францу нравилась Швейцария. Он даже приобрел себе небольшое шале в горах возле тихого городка Давос. Оставалось только умудриться ускользнуть от всевидящего ока НКВД и при этом не попасть в не менее кровожадные лапы гестапо…

Да, уж от таких мыслей не заснешь. Он допил остатки обстлера и позавидовал Аделии. Она, сбросив покрывало, лежала в постели в одной ночной рубашке и тихо стонала во сне. Ей снились танцы. Танцы в деревянном бараке Белморлага. Если бы не они и не Лида Померанец, Аделия умерла бы еще в первую зиму своего срока.

Их привезли на первые заморозки. Сто женщин. Молчаливых, с затравленно-осунувшимися лицами. Загнали всех в один барак без окон и наглухо закрыли на засов двери-ворота. Барак погрузился в темноту. Никакой мебели не было, даже нары отсутствовали. Нужно было либо стоять, либо ложиться прямо на дощатый пол. Поначалу никто не предполагал, что их заточили надолго. Потом пополз слух о готовящейся дезинфекции. Начался глухой ропот. Наиболее активные женщины стали колотить в дверь и кричать, чтобы их выпустили справить нужду. Но снаружи никак не отреагировали. Только нестройный глухой лай сторожевых собак подтвердил, что их неусыпно охраняют. С каждой минутой обстановка становилась всё более истеричной. Даже те, кто мучился длительными запорами, почувствовали острую необходимость освободиться. И тут возникло стихийное движение. Несколько женщин голыми руками принялись отрывать доски от пола в углу барака, где когда-то стояла печка. Очень быстро этот угол превратился в смердящий нужник.

От зловонья Аделия едва не потеряла сознание. Опустилась на холодный пол и решила, что лучше умрёт, чем последует примеру товарок.

Их выпустили только утром. Причём тут же, не дав отдышаться, заставили с тряпками и вёдрами отдраивать загаженное помещение. Аделия инстинктивно постаралась отойти подальше от входа в барак. Завернула за угол и столкнулась с женщиной в коротком полушубке. Её ярко-рыжие волосы тяжелыми локонами лежали на плечах. Пушистые ресницы обрамляли огромные, слегка навыкате глаза болотного цвета. Её можно было бы назвать красавицей, если бы не большой пористый нос, который, впрочем, уравновешивался крупными выпяченными губами растянутого рта. Её внешность своей свежестью настолько контрастировала с серыми страдальческими лицами этапированных, что Аделия невольно залюбовалась ею.

— Жива? — подбодрила рыжая, оставшись довольная произведенным впечатлением.

— Пока… — пролепетала Аделия. Ей вдруг показалось, что эта женщина — начальник лагеря, и от этого затряслись поджилки.

Почувствовав её испуг, женщина рассмеялась громким раскованным смехом, обнажив здоровые белые зубы.

— Какая ты пуганая! Но не боись, я тоже зэчка. Лида Померанец, — и протянула руку.

— Аделия… — всё еще ошарашенно представилась она, едва коснувшись её теплой мягкой ладони.

О?! Играй, Адель,

Не знай печали;

Хариты, Лель

Тебя венчали

И колыбель

Твою качали;

Твоя весна

Тиха, ясна;

Для наслажденья

Ты рождена;

Час упоенья

Лови, лови!

Младые лета

Отдай любви,

И в шуме света

Люби, Адель,

Мою свирель —

с удовольствием процитировала она.

В ответ Аделия лишь слегка скривила губы в подобии улыбки.

— Ничего, — неожиданно перешла на серьезный тон новая знакомая, — я здесь заведую баней и руковожу кружком танцев. Так что отмоем тебя — и на паркет!

— Танцы? — Аделии показалось, что она это слово произнесла на каком-то незнакомом ей языке. В испуге оглянулась. Вохровцы то и дело грубо подгоняли остальных женщин, а их двоих старались не замечать.

Но не эти страхи снились сейчас Аделии. Она танцевала во сне… Скошенный диск луны заглянул в настежь открытое Францем на ночь окно и осветил бледным светом её лицо. Она слегка приоткрыла глаза, легко соскользнула с кровати и, выбежав босиком на центр ковра, закрутилась волчком в монотонно-вертящемся танце.

Франц едва не выронил их рук пустой стакан. Движения Аделии не нарушали звенящую тишину июльской ночи. Они казались воздушными, а сама женщина бестелесной. Франц с изумлением увидел, что её ноги отрываются от ковра, и она кружится в воздухе.

«Что за чёрт! — одёрнул он себя. — Просто темно! Но почему она танцует? Лунатик, что ли?»

Однако долго ему размышлять не пришлось. Ритмичные движения танца, мерцающие в его кружении приоткрытые глаза Аделии, в которых отражался лунный свет, заволокли мозг Франца сначала войлоком отупения, а после некоторого давления в висках возникло легкое головокружение, расслабившее его тело. Набегающие волны теплого воздуха, возникавщие от движений Аделии, убаюкали его сознание, и Франц провалился в спокойную тягучую бездну сна.

Глава пятая

Аделия проснулась с улыбкой. Она давно не чувствовала себя такой бодрой и свежей. Повернулась на бок и не обнаружила обычно храпящего рядом Франца. Его подушка оказалась не примята. «Может, поэтому так хорошо спалось?» — подумала она и приподнялась на локтях. Франц сидел в кресле с поникшей на грудь головой. Тело казалось безжизненным. Аделия вскочила на ноги и подбежала к нему.

На ковре перед Францем валялись пустая бутылка из-под обстлера и стакан. Сам он дышал ровно и тихо, что говорило о глубоком спокойном сне. «Это же надо так напиться?!» — Но вместо возмущения она почувствовала к нему жалость. Она погибнет за любовь. А он за что? За родину? Но разве так нужно погибать за родину?

Аделия проскользнула в ванную комнату. Быстро приняла душ, надела легкое шифоновое платье, убрала волосы в пучок на затылке и, стараясь не шуметь, вышла из номера. Сердце её колотилось, словно она задумала побег. На самом деле, никаких планов у неё не было. Просто захотелось свободы. Вдохнуть полной грудью утреннюю свежесть и утвердиться в принятом вчера решении.

В холле отеля толпилось много военных, как по команде устремивших на неё заинтересованные взгляды. Она с независимой улыбкой прошла мимо. Её путь лежал всё в тот же парк Тиргартен. Как преступника тянет на место преступления, так и её влекло туда, где она приняла окончательное решение — не предавать свою любовь. Вот только скамейка, на которой они вчера сидели, была занята какими-то ветеранами. Пришлось искать уединения среди уцелевших еще рододендронов. Эти кусты, радостно кричащие распустившимися бутонами многочисленных расцветок и оттенков, рождали в душе Аделии детский восторг. А ведь всего несколько дней назад, при взгляде на них наворачивались слёзы. Сегодня же она готова была броситься на колени, обнять кусты и зарыться лицом в их буйное цветение. Не сдержавшись, сорвала один ярко-малиновый цветок и спрятала в ладонях. Села на скамейку, любуясь им словно драгоценным посланием из другой жизни.

Умирать не страшно тогда, когда ощущаешь смерть как очищение. Столько оседает в душе страшного, грязного, гнусного, когда её безжалостно начинают мордовать. Ну что Аделия сделала плохого всем этим людям? Народу? Родине? Она же влюбилась не во врага, не в убийцу, а в прекрасного лётчика, которого её страна пригласила как друга, доверила летать в своём небе. И за всё за это её обрекли на десять лет страданий. А теперь еще требуют, чтобы она добровольно плюнула в свою любовь. В лучшее, что случилось в её жизни. Нет… даже угроза расправы над родителями, не заставит её подчиниться. Ведь когда она погибнет, какой прок будет в новом аресте отца и матери? В стране война, кому нужны эти старики! А для них дочь всё равно давно умерла. Наверняка мама уже выплакала все слёзы…

Притупившийся страх за дальнейшую судьбу родителей помог ей преодолеть последнюю преграду к осуществлению принятого решения. Аделия достала из сумочки пачку сигарет, закурила и с благодарностью взглянула на фиолетовый куст рододендрона. Ничего красивее в жизни она больше не увидит. Дальше её ждёт неизвестность, возможно, пытки и в лучшем случае — расстрел. Что ж! … Умирать она привыкла.

Первый раз это произошло после изнасилования. Почти год Аделия жила в лагере под постоянной опекой Лиды Померанец. Та пристроила её уборщицей в бане. Свободное время Аделия проводила в кружке танца. В коллектив Лида отбирала молодых девушек с фигурами на любой вкус. Красивых среди них было мало. Требовалось, чтобы выглядели опрятно и ухоженно. Танцевали без перерыва по несколько часов в день. В сущности, на танцы в привычном понимании, это мало походило. Монотонные круговые движения без музыки, под ритм, отбиваемый ладонями Лиды Померанец. Постоянное кружение вокруг своей оси с распростёртыми в стороны руками и запрокинутыми головами. Периодически Померанец приказывала падать на пол, и все с грохотом валились на навощённый до зеркальности паркет. Поначалу шум падающих тел пугал танцовщиц, но когда оказывалось, что никаких даже малюсеньких травм, а тем более вывихов и переломов эти падения не вызывали, они перестали об этом думать. Просто бездумно выполняли приказы наставницы. После физических упражнений Померанец усаживала их в круг и пускалась в долгие туманные философствования. Поскольку ученицы в подавляющем большинстве были малообразованными, неразвитыми провинциалками, то монологи вызывали на их лицах выражение послушного отупения. Иногда по взмаху её руки они начинали смеяться, даже хохотать. Тогда Аделии становилось по-настоящему жутко. Многочисленные воспоминания Померанец о каком-то мифическом учителе танца, об извилистом пути хитреца глубоко проникали в сознание Аделии. Ей казалось, что она единственная за всеми этими беззвучными движениями и путаными речами ощущает какой-то скрытый мистический смысл. Впрочем, слово «мистика» тогда для неё являлось исключительно литературным термином.

Лида Померанец внимательно следила за ней. Но не торопилась посвящать в тайны предназначения танцев. Только одно было известно всем — танцовщицы по первому требованию Лиды отправлялись в баню удовлетворять похоть местных и заезжих начальников и проверяющих. Причем делали это совершенно безропотно, не ощущая никакого душевного дискомфорта от содеянного с ними. При этом ни одна из девушек не беременела, что рождало в лагере всякие слухи, зато не бросало тень на начальство.

Аделия со страхом ждала, когда наступит её очередь. Но, кроме обязанностей убираться в бане после свальных оргий, ничего другого ей не приходилось исполнять. Зато всё чаще Лида оставляла её по ночам в своей коморке при бане и рассказывала о своей жизни и о пути хитреца.

То ли она специально запутывала, то ли не умела выразить словами те идеи, которые открыл для своих учеников великий эзотерик и мистик, называемый ею исключительно — учитель танца. Аделия получила в московском университете хорошее образование. Но философию знала на уровне обычного курса общественных наук. Поэтому то, что она слышала от Лиды Померанец, больше напоминало сказку о волшебной лампе Алладина. Однажды, она прямо так и заявила Лиде. Та осеклась, посмотрела на неё тяжелым взглядом своих болотных глаз и спокойно подытожила:

— Тебе нужно потерять твоё «я».

— Это невозможно! — возмутилась Аделия.

— У человека много «я», но из-за своей косности и лени он предпочитает пользоваться одним… в крайнем случае, двумя…

— И называется двуличным, — вставила Аделия, не собираясь уступать в споре.

— Двуличие, всего лишь тень твоего одного «я», — наставительно произнесла Лида, — впрочем, такое нужно почувствовать.

На этом разговор закончился. А дня через три, когда Аделия в полном одиночестве мыла пол в бане, в неё ввалилась компания заезжих проверяющих. Она, схватив ведро, решительно направилась к выходу. Но ей не позволили уйти…

Всю ночь пьяные мужики насиловали её тело. А когда пыталась сопротивляться, били ремнями. К утру Аделия вся истекала кровью. Боли не чувствовала. Ею овладело одно желание, закрыть глаза и умереть. Сама мысль о смерти освобождала поруганное тело от страданий. Только глаза никак не хотели закрываться, а в ушах всё громче начинала звучать какая-то небесная, всё накрывающая собой музыка…

Аделия молча продолжала любоваться цветками рододендронов. Сейчас её взгляд выбрал оранжевые цветы. Тяжесть воспоминаний и мрачность той действительности перечеркивались реальными цветами вечности. В эту минуту ей захотелось превратиться в один из этих кустов. Чтобы, ни о чём не задумываясь, не вспоминая и не надеясь, раскрывать свои лепестки навстречу солнцу. С беспечной радостью дарить свой аромат каждому дуновению ветерка. Желание стать цветком настолько захватило её, что она не заметила, как к ней подошел Альфред и, увидев слезы на глазах, прижал её голову к своей щеке.

Еще не понимая, что произошло, Аделия почувствовала сердцем — он! Уверенная рука легла на её голову, погладила ласково и нежно, как ребенка. Пронзительная тишина заложила уши. Оба без слов ощутили огромность и невозможность происходящего. Она боялась оторваться от щеки Альфреда. Крупные слёзы падали на лацкан его серого твидового пиджака.

— Сегодня в «Адлоне» собрание членов городской организации НСДАП. В холле столкнулся с твоим мужем, он сказал, ты пошла гулять в парк, — не зная с чего начать, скороговоркой проговорил Альфред.

— Неужели мы встретились? — прошептала Адель. — Сколько лет я мечтала об этом… сколько лет.

— Я тоже, — Альфред еще сильнее прижал её к себе.

Наконец Аделия нашла в себе силы поднять голову и посмотреть в глаза Альфреду.

Отстранилась от него и сквозь слёзы увидела то самое любимое лицо. Почему же вчера в опере оно показалось совсем иным?

— Ты стала еще прекрасней, — не удержался Альфред.

— Столько лет страданий. — Аделия совершенно растерялась. Она не могла сообразить, что следует говорить, отвечать, делать. Никак не могла отвести от него взгляд. Поэтому на вопрос:

— Как ты здесь оказалась?

Ответила просто:

— Чтобы увидеть тебя.

— Мне сообщили, что ты замучена в сибирской тюрьме.

— Была замучена… Десять лет… Умирала постоянно. Думая все годы о тебе. Не мечтала, не надеялась, жила воспоминаниями. Кроме них, в моей жизни ничего нет.

— А муж?

— Что муж? Ах, Франц… это так. Так надо.

В голове Аделии произошел переворот, какой-то камень заблокировал способность думать. Вся логическая последовательность признания, к которому она готовилась, рассыпалась вдребезги.

— Он знает о нас? — продолжил Альфред тоном, более соответствующим допросу.

— Нет, — соврала она. У неё язык не повернулся признаться.

— Он кто?

— Он? Это только так, чтобы тебя увидеть. Он не при чём.

Аделия вытерла рукой слёзы и произнесла без всякого надрыва:

— Я любила тебя каждую секунду, поэтому и не умерла.

Альфред молча поцеловал её в губы. Этот поцелуй вернул их друг другу. Оба ощутили то самое щемящее чувство единения, когда две половинки целого мгновенно стремятся совместиться.

— Я тоже, — прошептал он. Подозрения, мучившие его всю ночь, вопросы, на которые он хотел потребовать ответа, ревность, вспыхнувшая с первого взгляда, всё это захотелось отодвинуть как можно дальше. Дать возможность сердцу ощутить тот восторг, казавшийся давно похороненным, но мгновенно воскреснувший и не требующий доказательств. Поэтому, вместо того, чтобы спрашивать, Альфред принялся оправдываться:

— Я пытался разыскать тебя. Обращался в министерство. Мне подтвердили, что ты арестована, как враг народа. Я сразу понял, что из-за меня. Тогда ещё не было войны. Когда подписали договор, я даже написал в ваш НКВД, но никто не ответил… наверное, это еще больше навредило тебе.

— Не знаю. Мне в лагере об этот не сообщали.

— Да, всё из-за меня, нам нельзя было открывать наши отношения. Ты бы осталась в Липецке, сейчас я бы освободил тебя.

— О чём ты, Альфред? Прошло десять лет! Какой Липецк!

— Всё равно, мы поступили глупо. Я не подумал, а должен был понимать…

Прошлое казалось далёким, но для них оно было намного ближе, чем окружающая действительность. Он боялся задавать вопросы, а Аделия при всём желании не смогла бы выдавить из себя ни малейшего признания, способного оттолкнуть его от неё.

Редкие прохожие старались не смотреть в сторону обнявшейся парочки, слишком нелепо это выглядело среди бела дня. Они продолжали стоять, прижавшись друг к другу мокрыми щеками, стараясь отдалить минуту неизбежных объяснений.

Франц заметил их издалека. Невольно остановился в тени веток раскидистой липы. Когда он в холле случайно столкнулся с Альфредом, то понял, что выстроенная интрига близка к кульминации. Поначалу хотел оттянуть развязку и сослаться на недомогание жены, оставшейся в номере. Этот ход давал возможность прощупать противника. Выяснить, к какому развитию ситуации он готов. Остались ли в нём какие-то чувства к давно утраченной невесте. И каково сегодня его восприятие Аделии. Так Франц и собирался сделать. Но когда увидел обращенный к нему страдальчески-молящий взгляд Альфреда и услышал его прерывистое дыхание, скомкавшее вопрос: «Где ваша жена?», решил положиться на интуицию и безразлично ответил:

— Прогуливается в парке.

Сейчас, наблюдая из своего укрытия, с удовольствием отметил, что вроде интуиция не подвела. Достал из кармана припасённую для особых случаев сигару, раскурил и принялся терпеливо наблюдать.

Альфред первым нарушил молчание:

— Когда ты вышла замуж?

— Иначе сгнила бы в лагере, — пробормотала она, опустив всё, что скрывалось за этой фразой.

Альфред отстранил Аделию от себя, взял за руку и опустился вместе с ней на скамейку. Франц понял, что назревает серьезный разговор, и вышел из тени липы. Расслабленно-прогулочной походкой направился к ним. Отсалютовал поднятой вверх рукой с зажатой между пальцами сигарой.

— Рад, что наше знакомство продолжается. Жена так часто хандрит в последнее время…

Альфред смущенно встал:

— У неё на глазах были слёзы.

— О, да. Нервная система расшатана. Что делать, война. Мы специально приехали в Берлин, чтобы показать её медицинским светилам. Кстати, любезный фон Трабен, нет ли у вас среди знакомых авторитетного психиатра?

— Есть.

— В таком случае будем вам крайне признательны.

— Франц, к чему этот цирк?! — не выдержала Аделия.

Франц, не обращая на неё внимания, взял Альфреда под руку и отвел в сторону.

— К сожалению, жена не совсем здорова. Должно быть и сами заметили…

— О чём вы?

— Ей нужен покой. Всякие странные видения и навязчивые мысли терзают её… — Франц намеренно постарался напустить побольше тумана, чтобы его собственная роль в этой игре не казалась столь откровенно подставной.

Альфред, в свою очередь, переживал столь сильное эмоциональное возбуждение, что был не в силах начать распутывать клубок загадочных отношений между Аделией и мужем. Странность ситуации угнетала его, в случайность их встречи он уже не верил, к тому же поведение Франца настораживало. Мало на свете найдется мужей, готовых с распростёртыми объятиями лезть к человеку, очевидно неравнодушному к его жене: большая загадка скрывалась за всем этим. Для открытого прямого человека, каким был Альфред, существовал один способ разгадать её — сшибить всех лбами и посмотреть, что из этого получится. Но он отчаянно не хотел увидеть снова слезы на глазах Аделии. Поэтому предложил:

— Самое лучшее место для отдыха — мой дом. Приглашаю вас в гости, это недалеко — на Ванзее. Жду завтра вечером. Машину подадут к отелю. А сейчас вынужден уйти, у меня собрание в «Адлоне».

После чего повернулся к Аделии. Подтвердил:

— Я очень надеюсь… завтра в пять, — и, не отреагировав на рассыпавшегося в благодарности Франца, направился к выходу из парка.

Глава шестая

Аделия и Франц молча дошли до самого озера. По нему беспечно скользили лодки с отдыхающими. Забытая картинка мирного времени. Дамы держали над головами зонтики. Мужчины налегали на вёсла. Тишину нарушали только редкие моторки и кряканье уток.

— Возьмём лодку? — предложил Франц.

Она лишь пожала плечами, все еще пребывая под впечатлением встречи с Альфредом, и удивлялась тому, что её язык не повернулся выложить всю правду сразу…

Уже в лодке, ухватившись руками за борта, она неожиданно сказала по-русски:

— Уезжай отсюда!

— Не понял… — весла, которыми легко грёб Франц, зависли в воздухе.

— Уезжай, исчезни, я сама разберусь… Мы разберемся.

Вёсла почти плашмя ударились о воду, обдав Аделию брызгами и намочив сигарету в её руке.

— Не дури, — строго предупредил Франц. Теперь, когда игра началась, он не собирался терпеть её истерики. — Будем действовать чётко по легенде. Без всяких отклонений.

— Посмотрим, как ты меня заставишь, — впервые за много дней улыбнулась Аделия.

Франца насторожила эта улыбка. Она больше напоминала безжалостный оскал хищника, готового вцепиться в горло. Губы женщины подрагивали, а кончик языка слегка зацепился за верхние зубы. Такая улыбка не могла принадлежать сломленной, вечно плачущей женщине. Она явно выдавала цепкую властную натуру. «Как, в сущности, мало я о ней знаю» — отметил про себя Франц.

— Что ты предлагаешь? — спросил он, продолжая грести в сторону поросшего деревьями берега.

Улыбка, словно приклеилась к лицу Аделии и не хотела с него исчезать.

— Соберёшь свой чемодан, сядешь в поезд, а дальше, как знаешь.

— Что дальше?

— Сообщишь в Центр, что меня на первом же свидании забрали в гестапо…

— Дальше?

— Я поеду к Альфреду одна.

— Дальше?

— А дальше тебя не касается!

— Ошибаешься. Не ты эту операцию задумала, не тебе её отменять. За нами стоит большое количество людей. Каждый наш шаг контролируется. Хочешь предать родину? Тогда я первый расстреляю тебя!

— Стреляй, — всё с той же улыбкой предложила она.

Франц бросил вёсла. Такого поворота событий он не ожидал. Чёртова улыбка выражала больше решительности, чем произнесённые слова. Глупо было сейчас взывать к совести агента Аделии Шранц. Говорить о долге перед народом, партией, страной! Неужели в неё снова вселилось любовное безумие? Франц всегда опасался эмоционально неуравновешенных натур. Слава богу, в разведке их практически не было. Поэтому следовало взять себя в руки и логически доказать Аделии, что она не имеет права поступать, как хочется её сердцу.

— Мне исчезать некуда. Тебя расколют за пять минут. Меня поймают. Удастся избежать гестапо, нарвусь на пулю от своих. Предателей нигде не ценят. Нужно было отказываться в Москве, а не здесь, и не сейчас.

— Меня бы расстреляли…

— А так за компанию расстреляют и меня. Спасибо за заботу. Пойми, Аделия, мы с тобой не охотники, а жертвы. Я, потому что заигрался в вольную жизнь, а ты заигралась в любовь. Поэтому мы вместе. У нас есть ничтожная возможность физически выжить, при этом принеся пользу своей стране, где каждый день погибают на фронте десятки тысяч человек.

— Мы им ничем не поможем… — на этот раз улыбка исчезла с её губ.

Даже после десяти лет, проведенных в Белморлаге, она оставалась советским человеком. Войну, как таковую, не видела. Лагерь был настолько удален от материка, что никакие внешние события не вторгались в его жалкое существование. Подвоз продуктов окончательно прекратился к зиме 1941 года. Выживали только благодаря поморам, которых отпускали на охоту. А с весны перешли на рыбу. Начальство на семгу, а заключенные на селедку и треску.

Первые сводки с фронтов и голос Левитана из радиоточки Аделия услышала в кабинете следователя, где велась её психологическая обработка перед засылкой в Германию. Тогда и вспомнила слова Лиды Померанец: «На воле сейчас хуже, чем здесь».

— У меня есть план, чтобы избавить вас от себя, — продолжил Франц — ты договариваешься с Альфредом, и мы устраиваем аварию. Ты остаешься жива, а я якобы сгораю в машине. После чего Альфред помогает мне перебраться в Швейцарию. Дальше поступай, как знаешь.

— Альфред согласится?

— Если всё еще любит, то с удовольствием. Только организацию возьму в свои руки, чтобы по-настоящему не грохнули.

— А что доложишь Центру?

— Мертвые не докладывают.

— А как же война? Долг? Родина?

— Мой последний долг — внедрить агента «Литораль» — Аделию Шранц в гитлеровскую элиту. Его я выполню. Центр знает, что послал меня на смерть. Значит, всё по правилам.

— Мне-то как дальше?

— Если выживешь, они тебя сами найдут. Только не советую сдавать меня. Погиб, и точка.

— Решил отсидеться в Швейцарии?

— Заслужил.

Этот диалог разительно отличался от тех разговоров, которые велись с ней в кабинетах под неусыпными взглядами портретов то Дзержинского, то Сталина. В них упор делался на долг перед коммунистической родиной, перед советским народом. Там никто не думал о себе, о личном благополучии, твердили только о решительной схватке с врагом. Во всяком случае, так казалось Аделии. А Франц не скрывает, что разведка — всего лишь опасная работа.

— А что будешь делать, когда закончится война?

— Надеюсь прожить другую жизнь.

— Понимаю…

Аделия снова вспомнила Лиду Померанец. Та учила её, как надо выживать. «Если оказалась в лагере, представь, что тебе доверили роль осужденной. Ты должна сыграть её как можно правдивее и честнее. Это не ты совершаешь гнусные неправедные поступки, без которых не выжить, а то другое твоё “я”, которое сейчас стало заключённой. Тебе не нужно переживать, страдать, мучиться. Пусть то, другое твоё “я”, доказывает окружающим, как ты здорово притворяешься. Когда тебя насиловали, нужно было не орать и биться в истерике, а помнить, что есть еще одно “я”, остающееся чистым и нетронутым. А роль изнасилованной играть со страстью, с удовольствием от того, что она тебе удается. Тогда ничего трагического не ощутила бы. И кровью не залилась бы…»

К удивлению Аделии, Франц сейчас рассуждал точно так же.

— Ты знаешь учителя танца, который выбрал путь хитреца? — процитировала она Лиду Померанец.

— О чём ты?

— О нём…

— Что-то новенькое. Откуда?

— В лагере рассказали.

— А… — пренебрежительно отозвался Франц, — выброси из головы всякую чепуху. Чтобы наши пути разошлись, мы сначала должны взяться крепко за руки и пройти по одной жердочке над пропастью.

До этого разговора Аделия ни разу не задумывалась о судьбе Франца. Он был для неё представителем Центра, начальником, охранником, хозяином её жизни. Но как только она приняла решение самой распорядиться собственной судьбой, Франц превратился в обычного человека со своими шкурными интересами. Такого она не могла не пожалеть. Одно дело, если он погибнет за родину, а совсем другое, если из-за неё. Такой грех на душу Аделия брать не собиралась.

— Только сам договорись с Альфредом, — согласилась она.

— Если до этого дойдет. Всё зависит от тебя, вернее, от силы вашей любви.

— Не надо об этом.

— Извини, молчу, — Франц налег на вёсла и развернул лодку назад к стоянке…

…Альфред вышел из зала сразу после окончания долгой занудной речи Бормана. Ему было не до великих исторических задач рейха. В вестибюле отеля встретил своих приятелей — Генриха Гофмана и Бенно фон Арента. Оба уже успели приложиться к фляжке, всегда сопровождавшей Гофмана в его кофре для фотоаппаратуры. Бенно отвечал за декорирование зала символикой партии, а Генрих, которого друзья называли «профессор», следил, чтобы съёмка проводилась во всех утверждённых ракурсах.

Никто из них не желал продолжать мучиться от жары в переполненном зале. Альфред собирался ехать домой, но вдруг почувствовал, что боится остаться наедине со своими мыслями и переживаниями. Поэтому с готовностью откликнулся на предложение профессора отправиться к нему в фотоателье, куда уже приглашены молоденькие фрау и где дожидается привезенный из Парижа ящик арманьяка.

С тех пор как Гофману был предоставлен целый институт, он превратил своё ателье в место отдыха с друзьями. Альфред познакомился с Генрихом, благодаря Герингу, попросившему личного фотографа Гитлера сделать несколько фотопортретов лучших асов люфтваффе. Они сразу нашли общий язык. Гофман вёл богемный образ жизни. Любил повеселиться в компании девушек. А на Альфреда они вешались сами.

Нынешняя встреча ничем не отличалась от предыдущих оргий. Но на этот раз Альфред налегал исключительно на арманьяк.

— Что с тобой? — спросил Бенно, выйдя из-за ширмы, за которой еще недавно раздавались женские стоны.

— Не тянет.

— Заболел?

— Хуже…

— Влюбился? — сочувственно предположил Бенно.

— Похоже…

Несмотря на довольно доверительные отношения с друзьями, Альфред никогда не демонстрировал свои душевные переживания. Оставался вещью в себе. Многие связывали это с последствиями тяжелого ранения, которое он получил во время высадки десанта на Крит. Сам Альфред об этом никогда не рассказывал. Намёки делали девицы, с которыми он периодически пытался заняться сексом. После ранения Альфред мучился сильнейшими головными болями. Они же предательски возникали в момент наступления оргазма, от чего он просто терял сознание. Только изредка благодаря огромному количеству спиртного ему удавалось завершить половой акт. Зато на следующий день он проклинал всё на свете, мучаясь от тяжелейшего похмелья.

Геринг, обожавший выслушивать всякие сплетни, узнав об этом, стал еще теплее относиться к Альфреду, поскольку сам страдал от болезненных приступов, связанных с половой сферой.

Но никто никогда не заговаривал с Альфредом на эту тему, позволяя себе шутки только по поводу его нежелания жениться.

— Кто она?

— Так… старая знакомая.

— Я её знаю?

— Нет.

— О, таинственная незнакомка? — Бенно от удовольствия провел по губам длинными пальцами правой руки. У него был такой жест — от носа к уголку губ, выражавший эстетство и жеманство, свойственные ему. Бенно считал себя изящным художником и даже в разработку грандиозных декораций пытался вносить элементы утонченной красоты. Поэтому, хоть и носил кличку «главного жестянщика рейха», был натурой склонной к мистическому романтизму. Именно это в нём ценил фюрер. А еще он был отчаянным эротоманом. Часами мог с наслаждением рассказывать о поведении дам в его объятиях и подбивал к подобным откровениям окружающих.

Альфред на его провокации не поддавался. Их разговор прервал Генрих, подошедший в обнимку с двумя обнаженными дурнушками. На их полных, торчащих в разные стороны грудях он нарисовал жирным черным карандашом свастику и знаки СС.

— Это мои элитные отряды! — пьяно представил он. Девицы угодливо звонко расхохотались. Они обожали профессора за щедрость и ненавязчивость. Этот в отличие от Бенно редко тащил какую-нибудь из них за ширму. Его больше вдохновляла разнузданная нагота подвыпивших девиц. Сам Генрих с пошлой улыбкой объяснял, что алкоголизм победил в нём кобелизм. Если бы не дочь Хенни, периодически разгонявшая веселые компании, профессор так и жил бы в своем притоне, окруженный одалисками.

— Профессор, наш друг влюбился! — торжественно объявил Бенно.

Генрих со смехом зарылся в груди одной из девиц. Отсмеявшись, сказал с пафосом:

— О… это должна быть неземная женщина! С душой, которая… больше всего остального! — и хлопнул девицу по крутой заднице.

— Таких не бывает, — вздохнул Бенно.

Альфред с сожалением посмотрел на стареющих ловеласов. Ему нравился их плотский подход к жизни. Натуры творческие, артистичные, они разительно отличались от партикулярно вышколенных приспособленцев, составлявших окружение высших чинов рейха.

— Она есть.

— Так познакомь! — в один голос воскликнули приятели. А девушки ободряюще хихикнули.

— Возможно…

Из-за ширмы вышла еще одна девица. Она тоже была совершенно голая, но в сапогах Бенно. Подошла к Альфреду, села к нему на колени, обняла за шею.

— Милый, закончи со мной то, что не удалось этому, — кивнула в сторону Бенно.

Бенно отреагировал резво:

— Нет уж, я сам. Еще не хватало в моих сапогах давать другому. — Схватил нахалку за руку и потащил вновь за ширму.

Генрих налил всем арманьяк и с пафосом произнес:

— Мой друг, не забывай — любовь калечит, а секс лечит! Вот наше лекарство — кивнул на девушек и передал им фужеры. Те, не смущаясь своей наготы, смотрели на Альфреда с лукавым сочувствием.

Альфред встал, выпил вместе со всеми, закусил поцелуями, впился губами в девичьи груди и почувствовал, что пора ехать домой.

Глава седьмая

Бежевый опель «Олимпия» поджидал их перед входом в отель. Шофер, розовощекий толстяк, с пышными седыми усами, закрученными уголками вверх, в мундире унтер-офицера времен Первой мировой войны стоял возле машины. Меланхолично курил маленькую трубку и, казалось, готов был ждать вечность.

Аделия до последней минуты не могла решить, во что одеться. Сначала примерила вечернее платье. Но показалось претенциозно. В шифоновом летнем — слишком легкомысленно для гостей. Кофта с юбкой — очень тоскливо…

Франц терпеливо наблюдал за сменой нарядов и отреагировал только тогда, когда она появилась в белых бриджах и тонкой фланелевой курточке фисташкового цвета.

— Вот! Скромненько и со вкусом!

— Не слишком спортивно?

— Мы же за город на прогулку. — Сам он был одет в костюм колониального кроя из мелкого рыжего вельвета. Вместо галстука повязал шелковый коричневый шарф.

Аделия согласилась. Остальные наряды уложила в чемодан и вручила его со словами:

— На всякий случай.

Как только они появились в дверях отеля, шофёр-толстяк спрятал трубку в карман и поспешил к ним навстречу.

— Ульрих, — широко улыбаясь, представился он.

— Как вы нас узнали? — удивилась Аделия.

— Было сказано, фрау очень красивая и ни на кого не похожа.

Он взял чемодан из рук Франца и пошел к машине…

Ехали недолго, около часа. Ульрих с удовольствием отвечал на вопросы Франца, стремившегося выудить больше информации об Альфреде.

— Что ж вы постоянно живете вдвоем?

— А как же?! Привыкли. Мы с женой двадцать лет служим при доме. Меня мальчишкой генерал Карл фон Трабен взял в услужение. Сначала на конюшню. Потом я с ним в солдаты ходил, но ненадолго. Нашел себе жену и вернулся назад. Умерла моя Хильда сразу вслед за родителями Альфреда. С тех пор вдвоем. А раньше, как хорошо жили… Я садовником, Хильда по хозяйству. Благодать… Фрау Габи на нас нарадоваться не могла. Относилась как к своим…

— У вас есть сад? — машинально спросила Аделия. Она не прислушивалась к рассказам шофёра. Её мысли были зациклены на предстоящей встрече с Альфредом.

— Был… сейчас сплошные заросли. Пытаюсь поддерживать, — вздохнул Ульрих и добавил: — Хозяйки нет.

— Да, без жены плохо, — согласился Франц, — а что ж, герр фон Трабен не женится?

— Вот и я о том же… Только у него взгляд на женщин слишком придирчивый. Вечером вроде бы ничего, доволен, а утром говорит, увози-ка её побыстрее.

— Часто отвозишь? — со смехом поинтересовался Франц.

Ульрих почувствовал, что сболтнул лишнее. Посмотрел в зеркало на реакцию Аделии. Она никак не отреагировала.

— По-всякому бывает. Хозяин гостям всегда рад. И мне веселее.

— Кто ж его кормит? — не удержалась Аделия.

— О! Я же на фронте в обозе при кухне был. Научился кашеварить. Сам люблю поесть. Сейчас с продуктами сами знаете… Никаких запасов не осталось, а раньше…

Машин на трассе было немного. Ульрих ехал аккуратно, не превышая скорости. Страх, с утра колыхавшийся под сердцем Аделии, понемногу утих. Но ей хотелось, чтобы эта поездка длилась бесконечно долго…

Альфред сам открыл ворота. Машина въехала в маленький уютный дворик с фонтаном в центре и подстриженными кустами роз вокруг. Радушная улыбка на лице Альфреда не могла скрыть его волнения. Он был в домашней куртке вишневого цвета, в белой рубашке с широким отложным воротником и в мягких серых брюках. Пальцами левой руки нервно перебирал косточки четок.

Ульрих поспешил вылезти из машины и открыл даме дверцу. Альфред помог ей выбраться, при этом сильно сжав протянутую ему руку. Он очень боялся, что Аделия не приедет, даже поначалу хотел ехать за ней сам. Но сдержался, и вот она стоит перед ним. Такая же прекрасная, как и десять лет назад. Только взгляд иной — испуганно-выжидательно-восторженный…

Она почувствовала, что всё еще нравится ему. Правильно говорила Лида Померанец: «Пусть насилуют тело и душу, но не молодость и красоту. Сбереги это, а остальное всё само возродится».

Франц подошел к Альфреду, похлопал его по плечу, как старого приятеля.

— Спасибо за машину, отличная поездка.

— Проходите в дом, — пригласил Альфред и по праву хозяина пошёл вперед.

Дом был старый двухэтажный, с двумя башенками в готическом стиле и бельведером, из которого открывался прекрасный вид на озеро. Они вошли в большую залу с узкими высокими окнами. Старинная мебель, покрытая серыми чехлами, своей массивностью давала понять, что находится здесь давно и пережила не одно поколение хозяев. На многочисленных этажерках и полках разместились бесчисленные фарфоровые статуэтки. На стенах висели гобелены со сценками из охотничьей жизни. Мягкий свет настольных ламп под пышными абажурами, рассеивал солнечные блики, прорывающиеся в щели между тяжелыми гардинами. Пахло кошками. Приглядевшись, можно было заметить несколько пар глаз, внимательно следящих из-под диванов и кушеток.

— Ваши комнаты наверху, — Альфред показал рукой на лестницу, ведущую в бельэтаж.

— Я бы хотела немного отдохнуть, — тут же отозвалась Аделия. Она еще в машине решила, перед тем как объясниться с Альфредом, вынудить Франца самому выкручиваться из создавшейся ситуации.

— Да-да, ванна готова, там есть всё необходимое. — Альфред хотел было проводить её наверх. Но, взглянув на Франца, подумал, что это не очень прилично и обратился к Ульриху: — Проводи фрау.

Ульрих, загромыхав чемоданом, отправился выполнять приказание, Аделия последовала за ним.

— А мы… — обратился Альфред к Францу.

— А мы за новую встречу! — подхватил тот.

— Коньяк? Виски?

— Виски! Давно не пил виски! Я полностью поддерживаю войну с Англией, но Шотландию нужно заставить дружить, чтобы производили виски для великого рейха!

Они сели в кресла возле камина. Рядом стоял сервировочный столик на больших колесах, маняще притягивающий взоры матовой зеленью пузатых бутылок.

— Это еще довоенные запасы. С содовой?

— Лучше чистый.

Альфред наполнил два стакана. Себе разбавил водой из сифона. Выпили без дальнейших реверансов, подбадривая друг друга приветливыми улыбками.

— Надолго в Берлин? — не удержался Альфред.

— Пока не знаю. У меня в Австрии небольшой бизнес. Маленький мыловаренный заводик в Айзенштадте. Достался по наследству, думал — обуза. Я ведь в этом ничего не понимаю. А тут получил заказ для фронта. Мыло оказалось в цене. Сейчас подумываю о расширении производства. Для этого необходимо добиться нового заказа от военного ведомства.

— Получается?

— Получится. Мне обещали аудиенцию у Шпеера.

— О… — искренне удивился Альфред и снова наполнил стаканы.

Франц взял из его рук бутылку. Внимательно изучил этикетку.

— Макаллан? 30 лет?

— Коллекционный. Теперь уж всё равно… выпьем!

— Такого еще не пробовал, — признался Франц.

Посмаковав виски, Альфред продолжил:

— Надо же, как вам повезло с заводиком. А кому он принадлежал?

— Моей бывшей жене. Она переехала жить в Канаду. Мы расстались… заводик перешел мне.

— Понятно. Она еврейка?

— Когда я на ней женился, этот вопрос не был принципиальным. Нас давно ничего не связывает.

— Правильно сделали, что забрали еврейский бизнес, — поддержал Альфред, — достаточно выпили крови у германского народа.

Франц блефовал. Заводик он действительно купил по дешевке у одной еврейской семьи, которой помог через коридор НКВД эмигрировать в Канаду. О приобретении заводика он забыл доложить в Центр. Об этом стало известно из других источников. Тут-то у Франца и начались неприятности…

— Так вы богатый человек, герр Вальтерхофф?

— Пока война, да. Но тратить некуда. Всё по карточкам. Решил вот заняться здоровьем жены.

— Любите её?

Хотя вопрос прозвучал, оба оказались к нему не готовы. Наступила пауза, потребовавшая еще виски. Аделия, оставив их наедине, создала крайне неудобную ситуацию. Раскрыть карты — рискованно, а продолжать играть в тёмную — опасно.

— Она моя жена. Я обязан заботиться о ней.

— А где вы познакомились?

— В Канаде. В Монреале. Она жила на правах бедной родственницы у своей тётки, племянницы знаменитого венского архитектора Вильгельма Шранца.

— Я слышал такую фамилию. Фюрер увлекается архитектурой. Поэтому мы все немного образованны.

— Да. Бедняжка Аделия влачила жалкое существование. На неё было больно смотреть. От жалости до любви, сами знаете, один шаг. Просто так привезти её в Германию я не мог, поэтому предложил выйти замуж.

— Благородный поступок… — Альфреду трудно давался этот разговор. Ревность, недоверие и непонимание накапливались в его сердце.

— Поверьте, Альфред, я не воспользовался её положением, она сама была рада.

— Конечно, — Альфред подлил еще виски в стакан Франца, — а как она оказалась в Канаде?

— Её родители бежали из большевистской России. Отец до революции преподавал архитектуру в Санкт-Петербургском университете. Потом они умерли, а Аделию приютила дальняя родственница.

Альфреду очень хотелось узнать, кем и для кого придумана эта история. Неужели для шпионской деятельности? Но Аделия — агент НКВД? Разве такое возможно? Скорее жертва в чужой игре. Её странные намёки, недомолвки объясняются этим? Выходит, перед Альфредом сидит враг? Советский шпион или предатель?

Франц между тем с наслаждением пил виски мелкими глотками и рассматривал фотографии в фарфоровых рамках, расставленные на каминной плите. Среди них выделялась одна цветная — портрет Альфреда в форме летчика люфтваффе.

— А почему вы не на фронте? — кивнул он головой в сторону этой фотографии.

— Отлетался. При высадке десанта на Крите получил ранение в голову. С тех пор мучаюсь головными болями, головокружениями и внезапными потерями ориентации. — Альфред решил разыгрывать из себя простака, чтобы понять, насколько он интересен Францу.

— Какая жалость. Летать не разрешают?

— Приходится просиживать штаны в Министерстве авиации.

— И слава богу!

— Я бы предпочел быть сейчас на Восточном фронте.

— Каждый должен служить рейху на своем месте. Я вот мыло для фронта варю…

— Вы правы. Сейчас фронт везде. Мы живем в великое время. От каждого из нас зависит судьба будущих поколений.

— Выпьем за великую Германию, — предложил Франц.

Альфред поднял стакан, но не смог скрыть саркастической улыбки.

«Не верит, падла», — отметил про себя Франц и выпил до дна. Виски бархатисто обволакивал не только горло, но и весь организм, наполняя его легким ощущением радости.

— Ульрих рассказывал, что у вас есть конюшня?

— Несколько прекрасных лошадей. Хотите посмотреть?

— С удовольствием…

— Ульрих, — негромко произнес Альфред.

Толстяк появился сразу, словно стоял за дверью и ждал, когда его позовут.

— Покажи гостю наши владения.

Франц встал и, указывая на сервировочный столик, предупредил:

— Надеюсь, потом продолжим? Давно я не пил такой виски.

— Рад. Весь запас в вашем полном распоряжении.

Франц направился вслед за Ульрихом. Как только они вышли из дома, Альфред почти бегом поднялся на второй этаж и нетерпеливо постучал в дверь комнаты Аделии. Она не ответила. Он взялся за ручку, чуть-чуть приоткрыл дверь.

— Аделия?

— Заходи… — тихо ответила она.

Альфред зашел. Она лежала на кровати. На ней был шелковый халатик в мелкие ромашки.

— Франц отправился осматривать конюшню…

— Поцелуй меня… — прошептала Адель.

Альфред подошел к ней, опустился на колени и приник к её полуоткрытым слегка подрагивающим губам.

Аделия подчинилась тому своему «я», которое истосковалось по любви, и теперь бездумно и безрассудно хотело броситься в неё, как в омут головой. Страстное желание, охватившее её тело, мгновенно передалось Альфреду. Он давно не ощущал, чтобы так колотило. Тело Аделии напоминало об утраченном райском блаженстве. Впервые за долгие годы женские объятия вызывали у него не нагнетание головной боли, а лёгкое головокружение.

Они оба потеряли ощущение времени. Отдались волне накатившего чувства. Ощутили ту самую первую страсть, которая не позволяла все эти годы забыть друг друга.

— Ну же… — простонала Аделия.

И тут боль с предательской силой ударила в затылок Альфреда. Он вздрогнул и отпрянул от неё.

— Куда? — схватила она его за руку.

— Не сейчас… Не сейчас… — торопливо пробормотал он.

— Не уходи… — Аделия отчаянно не хотела возвращаться к реальности.

— Потом… мне надо привыкнуть.

Боль утихла так же внезапно, как и возникла. Так быстро она никогда не отпускала. Но Альфред уже боялся вернуться в объятия Аделии.

— Там твой муж… Потом. — И стремительно вышел из комнаты.

Аделия бессильно упала на подушку.

«Всё пропало… все пропало… — пронеслось в голове. — Всё пропало…»

Глава восьмая

Франц вернулся в гостиную в приподнятом настроении. Во время осмотра конюшни ему удалось разговорить простодушного Ульриха. Тот, польщенный похвалой порядка, в котором всё содержится, многозначительно намекнул, что хозяин не женится, потому что никак не может забыть свою трагическую любовь, о которой запрещено вспоминать. Как не подначивал его Франц, старик не поддался и лишь со вздохом многозначительно заключил: «Это была великая любовь! Слава богу, что не произошла, иначе фрау Габи сошла бы в могилу намного раньше». Дальнейших уточнений от Ульриха не требовалось. Франц понял, что шанс оседлать ситуацию значителен.

Кресло у камина оказалось занято незнакомым пожилым мужчиной в форме бригаденфюрера СС. Одутловатое лицо с разбухшим мясистым носом украшали усики а-ля Гитлер. Маленькие глазки были полузакрыты, а над ними нависал огромный царственный лоб мыслителя, обрамленный поредевшими седыми волосами, подстриженными ёжиком.

— Франц Вальтерхофф, — представился Франц.

Старик испуганно втянул голову в плечи.

— Тише. Садитесь, — подождал, пока Франц опустится в кресло, и продолжил шепотом: — Я — Виллигут, но о моем появлении здесь никто не должен знать.

— Понял, — откликнулся Франц.

Старик смотрел на него так, будто фамилия Виллигут должна была вызвать невероятную реакцию. Но Франц впервые её услышал и поэтому предположил:

— Вы родственник Альфреда?

Старик на мгновение окаменел. Его лицо сморщилось и нос навис над подбородком, словно вопросительный знак.

— Я последний потомок рода германских королей, — печально произнес он.

— Тогда предлагаю выпить, Ваше Величество! — радостно отреагировал Франц.

— Не надо… — запротестовал Виллигут, но тут же понял, что его жест может быть истолкован неверно, — не надо «величество», а выпить можно.

Франц наполнил стаканы виски.

— Рад познакомиться…

— И этого не надо. Просто выпьем.

Пил Виллигут медленно, не сводя сверлящего взгляда своих маленьких глаз с Франца. Опустевший стакан оставил в руке.

— Вы здесь один?

— С женой. Она отдыхает. — Франц кивнул головой в сторону лестницы, ведущей на второй этаж.

— Меня Альфред не предупредил, — заволновался старик, — а я привык, что он один.

— Мы случайно познакомились. А вы, стало быть, его друг?

Виллигут всё также печально усмехнулся.

— Действительно не знаете, кто я?

— Извините, не знаю. Мы с женой приехали в Берлин несколько дней назад. Из Австрии. У меня там небольшой бизнес.

— Не верю! — перебил его Виллигут. — Вы агент, шпион, разведчик!

Хмель, прочно овладевший сознанием Франца, мгновенно улетучился. Он постарался изобразить на лице добродушное недоумение. Но старик продолжил:

— И жена ваша шпионка!

«Еще не хватало, чтобы сейчас появились люди из гестапо!» — пронеслось в голове Франца. Он готов был к провалу их миссии, но не с такой же быстротой?! Только огромная сила воли и железные нервы позволили ему громко рассмеяться и предложить:

— Давайте выпьем! Вы, право, шутник!

— Я Виллигут и всех людей вижу насквозь.

— И что же разглядели во мне? — спросил Франц, крепкой рукой наливая виски в стаканы.

— Вы посланы следить за мной. Но не СС и не гестапо. Вы папский шпион. Вас послал Ватикан. Папа давно объявил меня главным врагом католиков. Он надеется отнять у меня мою ирминистскую веру, завладеть рунами моих предков. Ничего у вас не получится. Даже не доставайте пистолет, который спрятан у вас за поясом на спине. Он не поможет, ибо я бессмертен.

Франц немного успокоился. Старик был явно сумасшедшим. Но откуда он узнал про пистолет? Хотя, где его еще носить, чтобы не привлекать внимания?

— Я — плохой католик, — возразил Франц. — Папа вряд ли избрал бы меня для такой великой миссии. Лучше выпьем за ваше здоровье.

Виллигут поднёс стакан ко рту, но перед тем как выпить, произнёс:

— Я вам не верю.

После чего оба выпили. Франц достал пистолет и положил его на сервировочный столик.

— Вот, пожалуйста, он у меня для самообороны.

— От кого?

— Война, — пожал плечами Франц. Появление сумасшедшего старика могло спутать все их планы. Тем более, с такими дурацкими предположениями. Поэтому Франц участливо спросил:

— А почему вас ненавидит папа?

Виллигут склонился к столику. На нижней полке, заставленной банками с табаком и коробками с сигарами, нащупал черную пачку сигарет. Достал сигарету, понюхал.

— Люблю «Житан». Больше у этих лягушатников ничего стоящего нет. А черный табак, это — да! — и закурил, закрыв от удовольствия глаза.

Франц взял из коробки гаванскую сигару. Курить так курить!

— Впервые встречаю в доме Альфреда человека, которому неизвестно кто такой Карл Мария Виллигут. Виллигут — это Германия! Её история! Её слава… и гордость Третьего рейха!

— Ого, — вытаращил глаза Франц.

Старик сделал еще несколько глотков виски.

— Вся СС построена на идеологии моего рода. Сейчас я готовлю для рейхсфюрера Гиммлера записку о своем плане разгрома русских. Уверен, его оценят по достоинству.

Франц окончательно успокоился — перед ним сидел сумасшедший.

Оба не заметили, как в гостиную бесшумной походкой вошёл Альфред. Он был бледен и явно чем-то озадачен.

— Герр Вайстер, — обратился он к старику, — не ожидал вас увидеть сегодня.

— Я сбежал от Эльзы, — шепнул старик тоном проштрафившегося школьника, — если бы ты знал, какая тоска прозябать в провинциальном городишке.

— У меня гости, вы уже познакомились?

— Вижу… Шпионы! Держи с ними ухо востро, — старик упорно не хотел слезать с темы.

— Я перед вами уже разоблачился, — шутливо подыграл Франц.

Виллигут посмотрел на него совершенно трезвым взглядом и покачал головой.

— Как бы не так! Я знаю, о чем говорю.

Альфред сделал вид, что не придал значения их пикированию. Лишь почтительно напомнил старику:

— Ваша комната, как всегда, ждёт вас.

— Спасибо. Еще стаканчик выпью. Присоединяйся.

Альфред присел на низкий табурет, обитый кожей. Взял стакан, в который Франц тут же налил виски. Виллигут перевел свой испытывающий взгляд с гостя на хозяина. Причмокнув, предрёк:

— Между вами возникнут большие проблемы. Врагами не станете — что-то будет вас крепко связывать, но постарайтесь избавиться друг от друга. Учти, Альфред, он — чужой.

— Франц — муж потрясающей женщины, — спокойно ответил Альфред и выпил.

Франц и Виллигут последовали его примеру, после чего повисло напряжённое молчание.

— Женщина — это так мало! — изрёк Виллигут. — Господь даёт человеку разум, чтобы он осознал всю нерасторжимость огромного мира, а человек использует его, чтобы понять свою жену. Мы, немцы, должны навсегда освободиться от женщины, иначе окончательно превратимся в тупых бюргеров. Женщина дает жизнь, а распоряжаемся этой жизнью мы. У женщины одна-единственная функция — рождение ребёнка. А мы почему-то требуем от неё большего. Того, на что она не способна, потому что не предназначена. Теряем всё! И ради чего? Смерть человека полезна тогда, когда является продолжением жизни нации… То, о чем я говорю, вы скоро сами поймёте…

Виллигут глубоко затянулся сигаретой, выдохнул дым и неожиданно заснул, закинув голову назад. Альфред осторожно вытащил окурок, зажатый между его пальцами, и затушил в пепельнице.

— Он сумасшедший? — тихо спросил Франц.

— Он пророк, — всё также спокойно ответил Альфред, — личный советник Гиммлера. Представитель древнейшего рода. Его родовые воспоминания являются нашей истинной историей.

— Мне показалось, что несет чушь.

— Возможно. Ему виднее. В последнее время старик много пьёт. Вообще-то он всегда пил. Это не мешает его памяти восстанавливать события тысячелетней давности. Сейчас на него ополчились чиновники из «Аненербе». Его пророчества вызывают раздражение. А я люблю его послушать.

Франц решил сменить тему:

— Надо бы проведать Аделию.

— Она отдыхает, — без тени смущения произнёс Альфред и тут же предложил: — Поднимемся в бельведер. Не станем мешать старику отдыхать.

Из арочного окна бельведера открывался дивный вид на озеро Ванзее — ностальгическая картинка из утраченной мирной жизни. Альфред подошел к распахнутому окну и, не оборачиваясь, спросил:

— Вы хотите, чтобы Аделия сама всё рассказала?

— О чём?

— Как она из сибирской тюрьмы попала в Берлин.

Франц оценил деликатность Альфреда. Разговаривать с его спиной было комфортней. Вопрос не мог сбить с толка. Он был слишком предсказуемым.

— Из её уст прозвучало бы убедительней.

— Вы же сами предупредили о расшатанных нервах.

— О, да.

Франц не сомневался, что, пока осматривал конюшню, Альфред успел переговорить с Аделией. И она, наверняка, выпалила всё. Но что именно? Во всяком случае, он отступать от легенды не собирался.

— Вы не боитесь?

— Чего? — пожал плечами Альфред. — Ваш пистолет остался на столике возле камина.

— Правды…

— Нам от неё никуда не деться.

— Дорогой Альфред, я вам рассказал о своём знакомстве с Аделией, о том, как она стала моей женой. Больше мне сказать нечего. Лучше объясните, почему это вас так интересует. И при чём тут Сибирь?

Альфред резко развернулся.

— А вам это неизвестно?

— Нам обоим многое известно. Не думаю, что обо всём не стоит рассказывать.

— Пожалуй, вы правы. Но я хочу знать всё.

— Зачем?

Альфред подошел вплотную к Францу. Посмотрел на него жёстким, не терпящим возражений, взглядом.

— Затем, что я люблю Аделию. И хочу понять, как судьба устроила мне эту встречу.

— Наша встреча — чистая случайность.

— Допустим. Кто её вытащил из Сибири?

— Мне о таких деталях её биографии ничего не известно.

— Но кто-то же её переправил из России в Канаду?

— Если предположить, что я, тогда прав ваш старик, обозвавший меня советским шпионом.

— Он этого не утверждал.

— Послушайте, если вы на самом деле влюбились в Аделию, всё остальное должно быть для вас абсолютно безразлично. А если хотите проверить меня на вшивость, то я всё рассказал.

Альфред понял, что вызвать Франца на откровенность не получится. Это означало, что его, Альфреда, хотят сделать участником какой-то продуманной игры. Есть ли у этой встречи кукловоды? Кто они? И как долго может продлиться эта неопределённость?

Франц, в свою очередь, не торопился раскрывать карты. Ещё не ясно, на что ради любви готов этот стопроцентный нацист. Дружба с Виллегутом лишь подтверждает его преданность идеям национал-социализма. Такой ради долга может пожертвовать любой, даже самой сильной, привязанностью.

— Хорошо, — неожиданно примирительным тоном произнес Альфред, — если вы желаете продолжить маскарад, я не возражаю… пока. Никто из нас ничем не рискует… пока. Знайте одно, я люблю Аделию и эта любовь во мне неизменна.

— Мне бы не хотелось оказаться в роли почтенного рогоносца. Но и препятствовать вашим отношениям не стану. Она находится в слишком неуравновешенном психическом состоянии. Её нервная система расшатана. Поэтому нам обоим не следует выяснять отношения в её присутствии, — миролюбиво предложил Франц.

— Согласен, — кивнул головой Альфред, — предлагаю вернуться к отличному виски.

— С огромным удовольствием, — согласился Франц.

Глава девятая

После ухода Альфреда Аделия впала в оцепенение. Она лежала с открытыми глазами. И сколько ни пыталась, не могла сосредоточиться ни на одной мысли. Лишь обрывки воспоминаний подобно видениям непрерывной лентой мелькали перед ней. Никогда прежде Альфред не отстранялся от её тела. Он был нежным и напористым любовником. Ощущения их близости навсегда были стёрты из эмоциональной памяти страшными страданиями, пережитыми во время изнасилования. Этим воспользовалась Лида Померанец. Она вела себя сдержанно, но иногда опекала Аделию слишком ласково. Причём ласки эти были порывистыми, случайными, ненавязчивыми. Сначала они пугали девушку, особенно когда широкая ладонь Лиды скользила по её спине и мягко прилипала к ягодицам. Даже через грубую материю ощущалось тепло и энергия, идущая от её руки. Чаще всего объектом ласк становились ноги Аделии. После утомительных танцев Лида любила делать массаж своим ученицам. Это действовало не только расслабляюще, но и приносило какие-то незнакомые ощущения, напитывавшие тело новыми эмоциями. Через некоторое время Аделия сама стала с нетерпением ожидать этих прикосновений и даже ревностно отмечать, что Лида делает массаж другим женщинам чаще, чем ей. Поэтому, когда однажды в уже остывшей парилке Лида прижалась к ней всем своим крупным мягким телом, она испытала бурю восторга и позволила делать с собой, всё что угодно. С той минуты она превратилась в преданную любовницу своей старшей подруги. Эта привязанность не ассоциировалась у неё с какими-то нравственным табу. Она вполне согласилась с фразой Лиды: «Так жить приятней». Но в своих мечтах всё равно продолжала грезить о своём Альфреде.

Сегодня он отказался от неё. Почему?! Ведь она успела почувствовать, как страсть овладела его телом. Каким прерывистым и горячим стало его дыхание, как мелкие судороги заставили его трепетать и жадно впиваться в её губы. Неужели он испугался присутствия Франца? А, может, понял, что его заманивают в капкан? Да, именно это… Ведь, что ни говори, но понять, как она вдруг из советского лагеря оказалась в Берлине, и не заподозрить неладное — невозможно!

Всю ночь Аделию обуревали не мысли, а эмоции. У неё не было больше сил ни врать, ни оправдываться, ни объяснять. Она хотела только одного — умереть. Все эти долгие годы она не надеялась на встречу с Альфредом. Даже когда следователь объяснил, зачем её посылают в Германию, Альфред оставался для неё идеальным героем воспоминаний, не имеющим отношения к реальной жизни. Поэтому и согласилась, ибо не верила в эту встречу. Сейчас она жалела, что не умерла в лагере. Идеальная романтическая история с трагическим финалом грозила превратиться в постыдный фарс.

Как ей не хватало сейчас Лиды Померанец. Она бы нашла выход из этой ситуации. В отличие от большинства зэчек Лида не тосковала о свободе и не надеялась на освобождение. Она жила своей внутренней жизнью, и никакие внешние обстоятельства не нарушали её душевной гармонии. Аделии казалось, что Лида ставит ей одной известный эксперимент над собой и над окружающими её людьми. Причем не только над зэчками, но и над лагерным начальством. Все готовы были выполнять любое её желание. Если бы ей вздумалось покинуть лагерь, никто бы этому не воспрепятствовал. Это не был гипноз. То есть она им, конечно, владела, но кроме этого ей были подвластны биоритмы всего человеческого сообщества, объединенного Белморлагом. Она никогда ни о чем не просила. Каждый, в независимости от своего положения, старался ей угодить.

Лида внушала Аделии мысли лукавого учителя танцев и назидательно повторяла: «Нужно разрушить склонность к внушаемости. В ассоциации с любовью и насилием, которые повлекли за собой страдания, чтобы не испытывать снова этот процесс, концентрируйся на отвлеченном, на одном и аккумулируй такую энергию, которая может убить волка». Аделия слушала её внимательно. Не всё понимала, не во всё вникала, но слова Лиды четко отложились в эмоциональной памяти. Иногда они возникали не в голове, а в действиях и поступках. Тогда Аделия с удивлением ловила себя на том, что поступает так, как требовала Лида Померанец. Она, послушная ученица, еще не могла объяснить свои некоторые поступки, но уже была способна их совершать.

Воспоминания о Лиде преследовали её всю ночь. И не зря… Аделия открыла глаза, когда первый луч солнца только собирался разогнать предрассветный июньский сумрак. Встала с постели и подошла к окну. Глубоко вдохнула свежий, пахнущий клевером, воздух и почувствовала себя совсем другой, не той, которая всю ночь мучилась неопределенностью, а женщиной, способной вернуть себе любимого. Сейчас в её сердце разгорелся огонь ревности. Альфред снова должен был стать её возлюбленным. Раз она не умерла, значит, и любовь не должна умереть. Ни о чем другом она больше не хочет думать. Они снова будут вместе наперекор любым обстоятельствам. Она не станет ничего объяснять, ни признаваться в чём бы то ни было, ни оправдываться. Её к нему привела любовь. И от него, кроме любви, ничего не надо. А в остальном пусть разбирается с Францем и поступает, как сочтёт нужным. Так она решила.

Поэтому, когда в дверь осторожно постучали, Аделия не сомневалась, что это Альфред. Решительно распахнула её настежь. В комнату вошел Франц. Он ещё не протрезвел от вчерашних возлияний, выглядел мрачным и жалким одновременно. Не обращая внимания на её удивление, подошёл к креслу, грузно опустился в него.

— Я еще сплю, — тон её был раздраженным.

— А я — нет… не могу. Что у тебя с Альфредом?

— Ничего. В любом случае не твое дело.

— Моё. Между нами вчера произошел разговор. Надо что-то решать. Боюсь, он не выдержит неопределенности.

— Решай. Я хочу спать.

— Альфред всё также любит тебя?

— Не уверена…

— Тогда наше дело швах. Вчера он был очень нервным.

— Ещё бы. Надеялся, что как мышь сам полезет в мышеловку?

— Мышь интересует не мышеловка, а сыр. Ты обязана любым способом возбудить в нём прежние чувства!

— Больше нечего сказать?

— Есть! Ухожу в полную несознанку. Ни о какой Сибири, лагерях ничего не знаю. Познакомился с тобой в Канаде.

В ответ Аделия невольно рассмеялась. Ведь всего несколько минут назад она решила избрать такую же тактику. Переложить всё на плечи Франца.

— Что с тобой? — угрюмо спросил Франц, не привыкший к её смеху.

— Мы оба хотим, чтобы Альфред не задавал никаких вопросов. Смешно на самом деле. Меня сюда привела любовь, больше признаваться не в чем.

— Тебя сюда привёл долг перед родиной! Попробуй его не выполнить, и я сам тебя пристрелю. А не удастся мне, это обязательно сделают другие. Предателей не прощают.

Она взглянула на него с вызовом.

— Я могу предать только свою любовь. Но никогда этого не сделаю.

Снова раздался стук в дверь. Франц поднял руку и жестом приказал молчать. Но Аделия громко произнесла:

— Входи, Альфред!

Дверь открылась, это был действительно он. Неловкое молчание повисло в воздухе. Мужчины старались не смотреть друг на друга. Зато Аделия почувствовала в себе невероятный душевный подъём. Она горделиво вскинула голову. На скулах вспыхнул румянец, полные губы изобразили лукавую улыбку.

— Что это вам обоим не спится с утра?

Франц понял, что хорошо бы убраться побыстрее. Но статус мужа не позволял столь позорно ретироваться. Альфред явно не рассчитывал увидеть его здесь. Он остался в дверях, упорно глядя себе под ноги. На нём был домашний шелковый стёганый халат рубинового цвета, мягкие кожаные сапоги и черная рубашка с кружевным воротником. Белобрысые взъерошенные волосы почти сливались с бледностью лица, отмеченного жесткими складками у губ и синевой под глазами. Казалось, он сейчас исполнит какую-то надрывную оперную арию.

— Франц, оставь нас, — неожиданно властно потребовала Аделия.

Со вздохом облегчения тот оторвался от кресла, и, проходя мимо Альфреда, по-дружески похлопал его по плечу. Альфред не отреагировал. Продолжал стоять как вкопанный, пока на лестнице, ведущей в гостиную, раздавались шаги Франца. Как только они стихли, захлопнул дверь. В тот же момент Аделия рванулась к нему. Прижалась лицом к его оголённой груди. Положила руки на плечи и заплакала не то от страха, не то от счастья. Альфред ощутил кожей, насколько горячи и обильны её слёзы.

— Что происходит? — тихим голосом спросил он.

— Франц перепил. Не может вспомнить, о чём вы вчера говорили. Боится оказаться третьим лишним. Ты ему рассказал о нас?

— Нет. А разве он не знает?

Аделия впилась пальцами в плечи Альфреда, боясь потерять самообладание.

— Я всю ночь не спала. Ты так резко ушел. Неужели никогда не мечтал об этом моменте?

Рука Альфреда осторожно легла ей на голову. Адель подняла лицо, и их губы слились в долгом жадном поцелуе.

— Я тебя не отпущу… — прошептала Аделия.

— Ты единственная, с кем я был счастлив, — выдохнул Альфред. Он почувствовал, что больше не в силах сопротивляться мучительной неопределенности. Поэтому позволил её цепким рукам стащить с себя халат и рубашку. А после страстных поцелуев, которыми осыпала его тело, подхватил её на руки и уложил на кровать.

Аделия задыхалась от предчувствия счастья. Каждое движение Альфреда будило в ней чувственные воспоминания их былой близости. Они оба не забыли тех ласк. И вот оно свершилось! Оба слились в единое целое. Но в ту же секунду предательский обруч боли сковал затылок и виски Альфреда. Стиснув зубы, он решил продолжить, надеясь, что на этот раз боль отпустит его. Движения стали нервными, конвульсирующими, жёсткими. Аделия отвыкла от грубого мужского проникновения. Лида породила в ней культ ласки. Поэтому вместо сексуального восторга, её сознание охватил ужас пережитого изнасилования. Со стоном она почувствовала, что хочет прекратить эти муки. Словно догадавшись, Альфред содрогнулся всем телом, вскрикнул и свалился на бок.

Аделия не поняла, что случилось. А когда открыла глаза, то увидела, что Альфред, стиснув руками голову, буквально катается по постели.

— Что с тобой? — испугалась она.

В ответ Альфред буркнул что-то невразумительное. Как он был сейчас не похож на того возлюбленного, который в такие минуты казался ей Богом. Властелином её тела, повелителем чувств и желаний.

— Что случилось? — повторила Аделия.

Альфред затих. Слышалось его прерывистое свистящее дыхание. Она боялась прикоснуться к нему. Тут же возникла мысль, что это она всё испортила.

— Я сделала тебе больно?

— Погоди, — прохрипел Альфред. С трудом приподнялся, слез с кровати, прихватил валявшийся на полу халат и с искажённым от боли лицом вышел из комнаты.

Аделия осталась лежать на спине, бессмысленно уставившись в потолок. Второй раз Альфред внезапно покинул её без всякого объяснения причины. Но теперь она чувствовала свою вину. Любовь, гревшая душу, не смогла растопить многолетний лёд, сковывавший её тело. Оно не отозвалось на прилив страсти. Альфред почувствовал это, и что-то в нём надломилось. Аделия с тоской вспомнила о Лиде, сумевшей перестроить её организм на совершенно иные ощущения. Когда-то это спасло её саму от травмы, нанесенной групповым изнасилованием, но сейчас могло стать непреодолимым препятствием в отношениях с Альфредом.

Он вернулся, как ни в чём не бывало. Маска страдания исчезла с лица. Глаза сверкали лихорадочным блеском. На щеках появились розовые пятна. Аделия протянула к нему руки.

— Я что-то сделала не так?

Альфред подошёл к кровати, опустился на колени. Некоторое время он, молча, целовал её груди. Потом зарылся в них лицом. Она гладила его белые шелковистые волосы. Оба неожиданно почувствовали себя теми — молодыми влюбленными, счастливыми… Не сговариваясь, мысленно перенеслись в то давнее липецкое лето, в укромный уголок леса, где они с восторгом предавались любви.

— Прости,… со мной не всё в порядке… — прошептал Альфред.

— Ты о чём?

Альфред поднялся с колен, сел на край кровати. Его мужественное лицо потеряло свою жёсткость и казалось совершенно беззащитным.

— Во всём виновато ранение. Во время высадки десанта на Крит меня тяжело ранило в голову. После долгого лечения списали из полка. Вроде всё восстановилось, но во время секса возникает страшная головная боль. Я почти теряю сознание и не способен довести до конца…

— Вот почему ты не женат! — невольно вырвалось у Адели.

— Я пробовал много раз… дело не в этом. Ты для меня совсем другое. Хотя, как же без этого?

Признание оказалось столь неожиданным, что Аделия мгновенно забыла о своих страхах. Главное — дело не в ней! Невероятная нежность охватила её душу.

— Не надо, не будем об этом. Почему сразу не сказал? Так мучился. Я столько лет люблю тебя и совсем не поэтому. Даже забыла, как это происходит…

— А муж? — не удержался Альфред.

— Между нами никогда этого не было. Мне представить страшно, что кто-нибудь кроме тебя может овладеть моим телом.

Альфред недоверчиво улыбнулся. Он уже стал привыкать, что Аделия окружена сплошными неясностями. Но услышать такое признание и поверить — был не готов.

Она напрочь забыла обо всех легендах и предосторожностях. Ей важно было доказать.

— Я десять лет провела в лагере. Однажды туда приехал офицер НКВД. Увидел меня, влюбился и предложил стать его женой. Взамен обещал вытащить на свободу. Я согласилась. В Москве выяснилось, что его посылают в командировку в Канаду, и я должна ехать с ним. Потом мы оказались здесь. За всё это время между нами ничего не было. Сначала он настаивал, потом плюнул и стал пить.

— Подожди! Так он кто? Русский? Немец? Австриец?

— Не знаю. Он спас меня. Вытащил из лагеря.

— Выходит, он — советский шпион?

Внутри у Аделии что-то оборвалось. Всё! Свершилось! Теперь будь, что будет!

— Не знаю, — пожала плечами, — он меня в свои дела не посвящает.

На Альфреда обрушилась слишком невероятная информация. Он смотрел на Аделию и не понимал, как ему реагировать.

— Иди ко мне, ляг рядом. Судьба смилостивилась над нами. Мы встретились. Мы вместе… Остальное к нам не имеет никакого отношения.

Альфред подчинился. Тело Аделии было настолько притягательным, что, находясь рядом, он не мог ни на чём сосредоточиться. А её признание потрясло своей простотой и безыскусностью. К тому же сделанный укол морфия, которым Альфред пользовался, чтобы укротить боль после некоторого возбуждения, вызвал легкое отупение. Альфреду захотелось вновь окунуться в воспоминания. Только туда можно было сбежать от необходимости реагировать на услышанное.

Глава десятая

Старик безмятежно посапывал в кресле. Альфред позавидовал ему. Как хорошо быть старым, уверенным в своих жизненных принципах, человеком. А ведь и ему не живется спокойно. Убегает от Эльзы, пьёт, хотя это совсем не по летам, страдает от предательства бывших учеников и последователей. Надеется вернуть расположение Гиммлера… Получается и он не так уж счастлив. Внезапно Альфреду показалось, что по-настоящему счастливым был не кто-нибудь, а он сам. До встречи с Аделией в опере. Так может, не теряя времени, приказать Ульриху, чтобы он отвез её и мужа обратно в Берлин? И навсегда забыть об этой встрече? Вернуться к прежней привычной жизни? Забыть как о странном несвоевременном сне? Он не станет сообщать об этой парочке ни в гестапо, ни в полицию. Просто забудет. Да… это единственно разумный выход. Вокруг война. Не время предаваться романтическим чувствам. Он солдат. Никакой любви, только воля. Железная, несгибаемая. Прав Вилленгут — истинный ариец создан не для женщины, не для плотских наслаждений, а для выполнения великой миссии — превращения скота в сверхчеловека. Судьба и Бог уготовили ему это испытание. Абсолютно адское искушение. Самое непредсказуемое, вырывающее из глубины души сокровенное, с чем жил последние десять лет. Если бы за это время ему удалось забыть Аделию, никаких чувств эта встреча не вызвала бы. К чему врать самому себе, он всё еще её любит. Возможно, даже сильнее. Пустота, столько лет смущавшая его душу, впервые исчезла. Он снова почувствовал себя молодым, любящим, желанным. И словно знак судьбы — боль, возникшая у него в постели, вернула к действительности. Не может продолжиться то, что не имеет продолжения…

— Альфред, сынок, кажется, я слегка вздремнул! Мне снился король Артур, он показал мне несколько карт Европы. На них была только одна страна — Германия. Её границы на Востоке омывала большая река. Я спросил — а что дальше? Но он лишь покачал головой.

— Правильно, мы уже на Волге, — пребывая всё еще в своих размышлениях, подтвердил Альфред.

— Да! Но за ней на картах ничего не было! Пустота. Пустыня Тартар… Король о чём-то меня предупредил… Налей-ка, стаканчик.

— Сначала позавтракаем.

— Сперва налей.

Альфред исполнил просьбу. Сделав несколько глотков виски, Виллигут взглянул мимо Альфреда и присвистнул, не то от неожиданности, не то от восхищения. Альфред обернулся. По лестнице спускалась Аделия.

Как она успела так преобразиться? На ней было легкое приталенное шифоновое платье синего цвета в белый горошек, отлично облегающее её стройную фигуру с маленькими точеными ногами. Каштановые волосы, заплетенные в две косы, были уложены так, что создавали ощущение короны. Горделиво приподнятый нос придавал лицу торжественно-повелительное выражение. При этом на губах играла смущенная улыбка. Но главное, глаза — они светились счастьем. Осторожно спускаясь по ступенькам в туфлях на высоких каблуках, она словно снисходила к ним из царства света.

— Богиня! — прошептал Виллигут.

Альфред не удержался, поспешил к лестнице, чтобы помочь преодолеть последнюю ступеньку. Она коснулась его руки, и у Альфреда от волнения защемило сердце.

— Позвольте познакомить — Аделия Шранц, внучка известного венского архитектора.

— Виллигут, Карл Мария — кивнул, очарованный её красотой старик.

— Мой учитель, — представил его Альфред.

Аделия подошла к Виллигуту и грациозно протянула ему руку для поцелуя. Старик не преминул с жаром приложиться к ней своими влажными губами.

— Сейчас Ульрих накроет завтрак. Пойду, распоряжусь, — Альфред покинул гостиную, стараясь не смотреть на Аделию и не встречаться с ней взглядами. Её красота, уверенность в себе, одухотворенность всего облика излучали такую мощную энергетику, которой невозможно было противостоять. Одного взгляда на неё было достаточно, чтобы рухнул выстроенный план расставания. Но разум Альфреда упорно апеллировал к его воле. Он обязан сделать это!

— Прошу за компанию со стариком, — Виллигут кивнул на столик с бутылками.

— С удовольствием, немного мозельского.

Виллигут, с неожиданной резвостью откупорил бутылку, наполнил фужер, себе подлил виски. Встал и произнёс:

— Не знаю, откуда вы возникли, но не понимаю, почему такую красоту столько лет скрывали в дремучих лесах.

«Альфред проболтался!» — испугалась Аделия, однако не подала вида, что застигнута этим замечанием врасплох.

— Мы с мужем приехали в Берлин несколько дней назад.

— Никакой он вам не муж, — скривил физиономию Виллигут, да так, что груша носа полностью перекрыла стриженые усики.

Аделия посмотрела на него с недоумением.

— А чего о нём говорить? В вашей жизни он — ноль… — небрежно пояснил Виллигут, протягивая бокал — выпьем за ваше появление. Оно предвещает многое…

Аделия предпочла промолчать. Ей действительно захотелось выпить. Виллигут одобрительно наблюдал за тем, как она быстро осушила пузатый бокал синего стекла. После чего, причмокнув, выпил сам.

Аделия присела на табурет, обтянутый кожей.

— Вы очень проницательны, — польстила она старику.

— Я — Виллигут. Люди для меня не представляют загадку. Вот в вас чувствую большое мистическое начало. Вы способны подавлять волю мужчин. И не только красотой. У вас хорошая основа. Предки передали вам магическую силу всего рода.

— Надо же! Никак не ощущаю этого.

— Достаточно того, что я ощущаю. Муж никакого отношения к вам не имеет. Скорее всего, выполняет какую-то служебную функцию. А за Альфреда становится страшно… — старик прищурил один глаз, а вторым старался рассмотреть в облике Аделии нечто невидимое.

— Вы меня пугаете, я не очень понимаю… — начала было она.

— Понимаю я. Вы любите Альфреда. Любите давно. Существует какая-то тайна. Ваши чувства страшны для обоих. Он обязан служить Германии, а не вам.

— Читаете мысли?

— Мысли? Нет. Чепуха! Какие мысли? Суть человека выражается набором простых действий. Вы вошли, он ушел, уж я-то знаю, как тяжко вам будет расставаться.

— Действительно, сложная ситуация, — призналась Аделия. В другое время прозрения старика не на шутку испугали бы её, но не сейчас, когда она решила бороться за свою любовь до конца. Всё остальное не могло взволновать её душу.

Виллигут наполнил вином бокал. Закурил любимый «Житан».

— Можно и мне? — спросила Аделия.

— Осторожно, крепкие.

— Всё равно.

Аделия закурила. Ничего тяжелого не почувствовала, особенно после лагерной махорки. В Германии она курила «Спорт».

— По-вашему, я не вправе любить Альфреда?

— Любовь мужчину расслабляет и отвлекает. Ваша красота должна служить нации. Рожайте от него детей. Возьмите дом в свои руки. Украсьте собой общество его друзей.

— Думаете, у меня получится?

— Мне поздно думать.

— Значит, видите меня здесь?

Виллигут снова сощурил левый глаз. Правым оглядел гостиную, словно ища в её атмосфере какие-то подтверждения.

— Вижу!

Аделия не сдержалась. Встала, подошла к старику. Поцеловала его в щеку.

— Спасибо. За это стоит выпить.

Второй бокал Аделия выпила столь же легко, как и первый.

— Вы не умеете пить, но это вас не портит, — заметил Виллигут. Сам он пил мелкими глотками, закусывая затяжкой сигареты.

— Мне надо многому научиться — согласилась Аделия.

— Прежде всего, избавиться от мужа. Чем скорее, тем лучше.

— Как?

— Глупый вопрос. Его роль в вашей судьбе закончена. Так не всё ли равно как? Можете отравить. Можете сдать в гестапо.

— При чём тут гестапо?

— Я ему не верю. А если не верю я, значит, не поверят и там.

— А мне верите?

— Верить женщине? Не в моих правилах. Женщина представляет собой стечение обстоятельств.

— А мужчина?

— Волю. Если он мужчина.

— Все-таки гестапо вряд ли заинтересуется Францем, — Аделия окончательно уверовала в то, что Альфред рассказал о своих подозрениях старику.

В гостиную вошел Альфред, одетый в военную форму. Весь он был напряженно-подтянутым.

— Прошу прощения, меня срочно вызывают на службу. Ульрих после завтрака отвезет вас в отель, — произнес он глухо, не глядя в сторону Аделии.

— А я? — расстроился старик.

— Вы, старина, отдыхайте в своей комнате. Дом к вашим услугам.

— Спасибо за гостеприимство, — выдавила из себя обескураженная Аделия.

— Не стоит. Мне было приятно провести время с вашей четой.

После этих слов Альфред кивнул на прощание, надел фуражку и вышел из залы. Аделия, едва сдерживая слёзы, рванулась вверх по лестнице в свою комнату.

Войдя в неё, рухнула на кровать и зашлась в рыданиях. Тут же вслед за ней вошел Франц.

— Я всё слышал. Это провал.

Аделия не отреагировала.

— Собирайся!

— Куда?

— Он первым делом отправится в гестапо. В гостиницу возвращаться нельзя. Там точно арестуют.

— У меня там вещи остались…

Франц презрительно хмыкнул. Нашла о чём сожалеть.

— Вставай, каждая минута дорога.

В подтверждение слов схватил её чемодан и стал бросать в него разложенные на кресле платья. Аделия вытерла слёзы, встала, почувствовала, что не способна ни к каким самостоятельным действиям. Мысль о потере Альфреда парализовала её. Зачем куда-то ехать, чего-то бояться, от кого-то прятаться, если её любовь оказалась не нужна. Более того, воспринята, как коварная попытка сыграть на его чувствах, чтобы втянуть в чужую безжалостную игру.

— Остолбенела, что ли? — прикрикнул на неё Франц.

Аделия не ответила. Слишком больших усилий стоило ей обрести уверенность в борьбе за свою любовь. И всё рассыпалось прахом. Осталось плыть по течению. Хоть в петлю, хоть к стенке.

Франц закрыл чемодан, подхватил его, второй рукой подтолкнул Аделию к выходу.

— Пошли, пошли…

Она повиновалась. Внизу в гостиной никого, кроме Ульриха, не было. На его лице сияла всё та же радушная улыбка.

— Хозяин приказал отвезти вас в отель.

— Да-да, спасибо за заботу, — отозвался Франц.

Ульрих взял из его рук чемодан, и все трое вышли из дома.

До самого Берлина Аделия не проронила ни слова. Франц был тоже не разговорчив. Лишь Ульрих трещал не переставая, рассказывал о скакунах, которых они до войны выставляли на скачки.

На берлинских улицах Франц стал высматривать свободное такси.

— Останови здесь.

— Зачем?

— Дальше мы поедем на такси, — и ничего не объясняя, вылез из автомобиля.

Аделия молча последовала за ним. Пыхтя от удивления, Ульрих достал чемодан из багажника и потащил его к стоявшему такси.

— А что сказать хозяину?

— Что у нас изменились планы. А в остальном очень ему благодарны.

Франц буквально втолкнул Аделию в салон такси. Подождал, пока таксист уложит чемодан и на вопрос:

— Куда едем?

Громко, чтобы слышал Ульрих, объявил:

— В Груневальд!

— Так я бы вас отвёз, — спохватился тот.

— Спасибо, дорогой Ульрих, вы и так оказали нам большую услугу, — и потрепал его по плечу.

Уже в машине Франц объяснил водителю, что сначала нужно заехать в отель «Эден» на Будапестерштрассе.

— Как скажете, — пожал плечами таксист.

— Зачем туда? — шепнула Аделия.

— Подальше от глаз Ульриха.

Франц несколько раз оборачивался, чтобы убедиться, что бежевый опель «Олимпия» не сел им на хвост.

Таксист остановился возле входа в «Эден». Франц предупредил водителя:

— Подождите, я устрою даму, и поедем дальше.

Когда вылезли из машины, Аделия спросила:

— Что я буду здесь делать?

— Сидеть в номере и не высовывать нос. На этаже есть буфет, с голода не умрешь. Вот, возьми пятьсот марок, тебе хватит.

Аделия спрятала деньги в сумочку. Известие о том, что Франц оставляет её одну, не только не испугало, но даже обрадовало.

— Долго мне здесь скрываться?

— Пока не объявлюсь.

— А ты куда?

— Есть места, — уклончиво ответил Франц.

Швейцар открыл перед ними массивную дверь отеля.

Глава одиннадцатая

Единственное окно комнаты выходило во двор-колодец. Всего в нескольких метрах напротив настежь было открыто окно чужого номера. Несмотря на солнечный день, здесь царил полумрак. Аделия сидела в кресле, курила и безучастно смотрела на чемодан, раскрытый у её ног. Нужно было развесить в шкаф платья. Но на это не было ни сил, ни желания. Да и какая разница, если за ней скоро придут? Кто конкретно, она не знала. Либо Альфред заявит в гестапо, либо сбежавший Франц доложит в Центр, что агент Литораль провалилась и её нужно уничтожить. Впрочем, о себе думать не хотелось. Внезапное решение Альфреда отправить её назад в Берлин явилось для Аделии полной катастрофой. Хотя на что она могла рассчитывать после своего признания? Но сейчас её заботило совсем другое. Она мучительно переживала разочарование, постигшее их обоих в постели. Секс, который был естественным выражением обоюдной любви, превратился в настоящее препятствие всплеску их чувств. В глубине души Аделия была уверена, что именно это, а не её признание вынудило Альфреда расстаться с ней. Она испытывала к нему безумную жалость. И нежность. Как же она не успела объяснить ему, что это не главное? Без секса она научилась жить. А вот любовь ни на секунду не выпускала из своего сердца. Даже Лиде Померанец полновластно завладевшей её телом, не удалось вытравить это чувство. А уж как она старалась! Ревновала, словно Альфред был где-то рядом. Не могла смириться с тем, что Аделия отказывалась полностью принадлежать ей. Между ними происходила изматывающая внутренняя борьба. Лида давила на психику методично, безжалостно, безапелляционно. Аделия сопротивлялась молча. Выяснилось, что она стала достойной ученицей своей подруги. За внешней хрупкой оболочкой формировалась жесткая неуступчивая натура, быстро овладевающая навыками манипулирования человеческим сознанием. В какой-то момент обе превратились из учителя и ученицы в спарринг-партнеров. Аделия на интуитивном уровне перенимала приемы психологического воздействия, базировавшиеся на учении неведомого учителя танца. Лида чувствовала, что девушка научилась ставить защиту и не пускать её дальше обозначенных границ. Однажды она сказала: «Когда-нибудь жизнь поставит тебя в такие жёсткие рамки, что в тебе откроется неведомая сила разрушения и повелевания, которая не будут знать преград».

— Куда уже жёстче, чем здесь, — пожала плечами Аделия.

— Куда жёстче? … здесь, почитай, курорт. Монастырь с цепными псами. Они могут мучить наше тело. Но ничтожны перед нашем сознанием. Самая страшная боль — боль души. Она возникает тогда, когда все остальное уже умерло.

— Ты о чём?

— О том, сколько впереди ждёт тебя разочарований. Когда-нибудь твоя жизнь перевернётся с изнанки на лицевую. Будешь нежиться в мехах и бриллиантах, а в тяжкие минуты вспоминать, как легко и хорошо тебе было здесь, рядом со мной, окружённой моей любовью и заботой…

— О таком и думать-то смешно.

— А ты не думай. Само всё образуется.

— Сгинем мы тут, — обреченно констатировала Аделия. В отличие от Лиды ей и в голову не могли прийти подобные мысли. Монотонная череда дней не оставляла по себе никакой памяти. После изнасилования лагерное начальство, а вслед за ним и вертухаи делали вид, что вообще не замечают её. Она стала самым настоящим придатком бани. Зэчки относились к ней с лёгким презрением, как к любовнице Лиды Померанец. И хоть ничего зазорного в этом не находили — ползоны жили семьями, все же по-женски завидовали. Но авторитет Лиды не позволял распускать языки. Аделия свыклась с такой растительной жизнью и лишь бессонными ночами давала волю своим воспоминаниям. Поэтому разговоры о будущем не вселяли в неё надежду, а значит, не о чем было и мечтать.

Нужно отдать должное Лиде, она об этом говорила как бы вскользь, как о само собой разумеющемся. Возможно, просто хотела показать, что знает больше, чем следует обычному человеку. Однажды на вопрос Аделии — «а что ждет тебя?», уклончиво ответила:

— Ничего. Я вещь в себе. Внешние изменения жизни меня не интересуют.

— И всё же, ты выберешься отсюда? — настаивала Аделия.

— Здесь я в безопасности, — призналась Лида — в мире существует несколько могущественных людей, которым лучше не напоминать обо мне.

— Где они?

— Один за высокой стеной, другой высоко в горах… А еще жив мой учитель, изгнавший меня. Если я окажусь на свободе, нам с ним будет тесно.

— В одной квартире?

— На одной земле.

От таких признаний Лиды Аделии становилось не по себе. Она достаточно прониклась мощью нечеловеческих способностей подруги. Ощущала её доминирующее влияние на психику окружавших её людей. Знала, что ей ничего не стоило повелевать не только зэчками и вохровцами, но и лагерным начальством. Подумать было страшно, куда и на кого могла распространяться её воля.

Сейчас в номере гостиницы «Эден» Аделия, со щемящей болью почувствовала всю правоту предсказаний Лиды. Как бы она хотела очутиться в своей тесной каптерке при бане. Там было и впрямь легче…

Очередной окурок обжёг пальцы, Аделия бросила его в пепельницу и подошла к окну. В номере напротив горничная в белом переднике делала уборку. Заметив Аделию, приветливо улыбнулась ей. Эта улыбка вернула её к действительности. На всякий случай задернула штору, отчего в комнате стало еще темнее. «Интересно, сколько здесь маяться?» — подумала Аделия. Она совсем отвыкла от одиночества. Даже когда пряталась в свою каптерку или сутками сидела в камере-одиночке на Лубянке, постоянно ощущала вокруг себя людей — охрану, таких же как она, бедолаг, начальство. А тут в центре Берлина вдруг оказалась в полном одиночестве. Впервые до неё никому не было дела. Она могла повеситься, могла покинуть номер, даже купить билет и уехать в другой город. Но уже не могла избавиться от одиночества… Снова вспомнились слова Лиды…

Не в лучшем состоянии духа находился и Альфред. В его кабинете на Вильгельмштрассе постоянно звонил телефон, отрывая от тяжких размышлений. В Министерстве авиации ждали приезда Геринга. Он должен был выступить с докладом о положении дел под Сталинградом. Собрание готовили с особым торжеством, учитывая, что рейхсмаршал объявит о блистательной победе вермахта. Альфреду трудно было настроиться на мажорный лад. Мысли об Аделии не отпускали его. Важно было понять, кто стоит за ней и как её хотят использовать. Устроить случайную встречу, разжечь старые чувства. А потом шантажировать его? Заставит передавать военные секреты Советам? Сделать из него предателя? И Аделия согласилась на эту роль? Допустим… Но почему они решили, что он пойдет на сотрудничество? Истинный ариец, заслуженный ас, человек приближенный к Герингу, допущенный в элиту великого рейха! Не такие же они в Москве дураки… Тогда что? Кто его пытается обмануть? Допустим, встреча в опере оказалась случайной. Если бы не она, Аделия и дальше сопровождала бы своего мужа, не предпринимая попыток встретиться с ним?! В это Альфред поверить не мог. Даже короткого общения оказалось достаточно, чтобы понять, насколько Аделией движет любовь. Сжигаемая ею, она вляпалась в какую-то историю. В Москве решили воспользоваться ею, а она, в свою очередь, схватилась за возможность встретиться с ним. Как она вообще смогла выжить у этих тиранов? Столько пережить мучений и страданий из-за их безоглядной любви?

В душе Альфреда кипела ненависть. Если раньше он воспринимал Советский Союз как жестокого врага рейха, то теперь ненавидел сталинскую страну по личным причинам. А может, и Аделия стала такой же подлой, как вся эта большевистская власть? Откуда он знает? Принимает на веру? По Аделии не скажешь, что столько лет провела в сибирской тюрьме. Может, она талантливая актриса? У них там есть Станиславский. Научили. Предположение казалось чудовищным. Он еще раз вспомнил глаза Аделии, её прерывистую речь, желание говорить только о чувствах. Словно всё остальное мелочи, ерунда. Чего она хочет? Чтобы он ей поверил? Об этом разговора не было. А муж? Он её вытащил из тюрьмы, сделал своей женой, а она с ним не спит? Для кого такие сказки? Франц не похож на слюнтяя. За всей его наигранной веселостью Альфред сразу ощутил цепкое стремление оказаться на дружеской ноге. Ясно, что первую скрипку играет Франц. Именно ему хочется втереться в доверие, а не ей…

От такого вывода Альфреду стало совсем тоскливо. Ну, зачем Аделия всколыхнула в его душе столько эмоций, о существовании которых он давно забыл. Если бы не привычный сбой в постели, эти эмоции захлестнули бы его с головой! Оказывается, ничего в его сердце не умерло… От этого стало еще невыносимей. Альфред почувствовал себя птицей, запутавшейся в расставленных силках.

Очередной звонок вывел его из оцепенения. Альфред поднял трубку. Дежурный проинформировал, что выступление рейхсмаршала отменяется. Его срочно вызвали в ставку фюрера. Альфред воспринял сообщение с облегчением. Быстро собрал бумаги со стола, спрятал их в сейф и вышел из кабинета.

Ульрих ждал его на стоянке министерства. С тех пор как у Альфреда начались головные боли и головокружения, он по совету Геринга не садился за руль. Сотрудники министерства отнеслись с пониманием, что его возит шофёр.

Когда выехали на шоссе, Альфред коротко спросил:

— Отвёз?

— Как положено.

Больше никто из них до самого дома не проронил ни слова.

Вена встретила Франца сонным спокойствием. Казалось, город окончательно отгородился от мира своей ажурной архитектурой. У Центрального вокзала Франц сел на трамвай и поехал на Моденаплац, где у него была маленькая двухкомнатная квартира. О её существовании никто не знал. Он купил её втайне от резидентуры. Слежку за собой со стороны советской разведки Франц не предполагал, поскольку на время внедрения агента Литораль у него были развязаны руки. Маршрут трамвая пролегал по утопающему в зелени рингу. На скамейках под липами сидели старики, читали газеты. Франц позавидовал им. Вокруг рушится мир, безумствует кровопролитие, а они обо всём этом узнают из газет и неспешно обсуждают перспективы скорого окончания войны. Гитлер сознательно превратил Вену в безмятежный уголок Европы. Но именно здесь гестапо работало особенно тщательно. Ибо агенты многочисленных разведок предпочитали Вену для нелегальных встреч.

В квартире Франц застал всё на своих местах. Пыль и затхлость подтверждали, что сюда в его отсутствие никто не наведывался. Первым делом распахнул окна, открыл в ванной кран и с удовольствием отметил, что из него под хорошим напором полилась вода. В Берлине с водоснабжением уже начались перебои. А здесь можно спокойно принять ванну.

Мелкие радости не могли заглушить сильнейшее внутреннее волнение. Он уже смирился с мыслью, что идея возобновления любовных отношений между Аделией и Альфредом лопнула, как мыльный пузырь. Немец оказался стопроцентным нацистом, сдвинутым на верности фюреру. Для таких личная жизнь — удел слабых. Себя же они считают рыцарями идеи и нового миропорядка. Такие вербовке не поддаются. Но как предугадать его дальнейшие действия? Нельзя было отбрасывать возможность того, что Альфред уже успел сообщить в гестапо. Однако интуиция подсказывала, что он это не сделает. В отличие от многих Альфред казался человеком чести. Крайне редко встречающееся качество как у нацистов, так и у коммунистов. Франц давно уже не делал особого различия между ними. Хотя честно продолжал работать на своих. В Советском Союзе у него друзей не осталось. Почти все они были репрессированы или погибли при загадочных обстоятельствах. А те, что остались, превратились в монстров. Они-то и жаждали его крови. Достаточно было одного незначительного промаха, его тут же отзовут в Москву, где ничего хорошего не ждет. Что ж, провал состоялся…

Франц наполнил ванную прохладной водой и с наслаждением погрузился в неё. Он, разумеется, считал себя непримиримым борцом с фашизмом. Ненавидел его всей душой. Но чем дольше работал в Европе, тем меньше разделял коммунистические догмы своих товарищей. Поначалу это его смущало. Но он никак не мог отделаться от понимания, что две человеконенавистнические системы борются между собой. И он не хотел пасть от рук ни тех, ни этих. Исходя из этого, нужно было решать, что делать дальше.

Прежде всего, следовало обезопасить себя. Ведь как только гестапо займется Аделией, она не выдержит и расколется. А там уж бросят все силы на его поимку. Бежать некуда, спрятаться негде. Лучше всего нанести предупреждающий удар.

Франц вылез из ванной, завернулся в полотенце и поспешил к телефону. Сейчас ему нужен был Воли Мюльбахер, человек, который служит всем и никому.

Слава богу, он взял трубку!

— Куда звоните? — глухо откуда-то издалека раздалось на том конце провода. Это была его манера начинать общение.

— Воли, это Франц!

— О, герр Франц, вы в Вене?

— Да, и намереваюсь срочно встретиться с тобой.

— Это не сложно… В «Захере» всегда заказан столик на моё имя.

— Тогда через два часа.

— Я могу сделать предварительный заказ?

— По возможности скромный.

— Понял, — и положил трубку.

Франц подошел к шифоньеру, открыл дверцу и принялся придирчиво изучать свой гардероб. Ему предстояло начать новую игру — на выживание. И в ней он должен быть комильфо. На операции «Литораль» можно поставить жирный крест.

Глава двенадцатая

Дома Альфред застал старика Виллигута спящим в кресле. Несколько окурков валялись у его ног. Бутылка виски была пуста. Стараясь не шуметь, Альфред направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Но Виллигут открыл глаза.

— Зря ты её отправил, — без всяких объяснений произнес он.

— Сложный вопрос, — Альфред был не готов к обсуждению своего поступка.

— Я долго обмозговывал… Она интересная штучка. Там внутри такое, что нам с тобой и не снилось.

— С чего вдруг такие выводы? — Альфред знал о способности старика тонко разбираться в людях. Поэтому невольно насторожился.

— Не знаю, что там у вас, но в ней кипят бешеные страсти. Кто её напитал такой энергией?

— Я не заметил…

— Потому что, подобно кошке, она еще не выпустила свои когти. Такую женщину нельзя отвергать. За ней стоят неведомые силы…

— Разведка? — напрягся Альфред.

— Разведка?! — старик от удивления прикрыл левый глаз. — Нет. Мистические силы. Она является отмеченной. Не знаю, за какие заслуги и страдания, но в ней — искупление…

Слова Виллигута можно было воспринимать, как бред перепившего мистика, к тому же ещё и бывшего пациента психиатрической больницы, но они возбудили в душе Альфреда новые эмоции. В них не было ни оправдания её появления, ни порицания. Просто констатация того, что он чего-то не понял и не почувствовал.

— Аделия уверяет, что много лет любит меня, — признался он.

— Сядь, послушай, — предложил Виллигут.

Альфред опустился в кресло. Виллигут закурил сигарету, скользнул взглядом по бутылкам, но не потянулся к ним. Альфред знал, если уж старик прекращал пить, значит, какая-то важная мысль занимала его сознание.

— Аделия послана ниоткуда. Не ищи объяснения её появлению. Она сама не сможет объяснить. Нам только кажется, что за нами стоят какие-то мотивы, в результате которых мы что-то совершаем. На самом деле, это всего лишь зигзаги судьбы. Что суждено, то суждено. Нужно только правильно понять и оценить.

— Не в наше время, — парировал Альфред, — сам знаешь, война не терпит компромиссов.

— Ты противоречишь себе. Мы обречены на борьбу. Должны брать свое там, где его находим. Если эта женщина волнует тебя, разрушь всё вокруг неё, оставь выжженную степь и стань её хозяином.

Альфред не ответил. Старику ничего не было известно про Аделию, но он с упорством маньяка талдычил своё. Неужели чувствует больше, чем понимает? Что в ней особенного? Альфред уже успел убедить себя в том, что происходящее — постановочная игра. Но она?.. Неужели такая хорошая актриса?!

— Думаешь, она мне нужна? — спросил напрямую.

— Ты ей нужен. Её женское начало готово подмять тебя, завладеть тобою, подчинить.

— Вряд ли. Я с ней больше не увижусь, — твёрдо произнес Альфред.

— И будешь всю оставшуюся жизнь ощущать комплекс проигравшего. Знать, что где-то существует женщина, оказавшаяся сильнее тебя, перед которой ты предстал слабаком?.. Какой же ты тогда воин? Одна слабость порождает другую: нужно либо побеждать, либо уничтожать.

— Я могу её уничтожить! — вырвалось у Альфреда.

— Так уничтожь!

Альфред взял себя в руки. Сентенции старика подтверждали его опасения, что внутренне он уже не сможет избавиться от своих чувств к Аделии.

— Тебе налить? — спросил старика.

— Нет. Прикажи Ульриху, чтобы отвез меня домой. Эльза заждалась. Чёртова тётка может накатать рапорт о моем отсутствии.

— Тебя охраняют, как национальное достояние.

— Гиммлер боится меня потерять. Пока я жив, в моих жилах течет кровь немецких королей. А значит, существует тонкая нить между великим прошлым и великим будущим Германии.

Произнес это Виллигут без всякого пафоса, даже с какой-то печальной интонацией. И тяжело поднялся из кресла.

Альфред проводил его до машины.

Аделия лежала с открытыми глазами. Сон никак не хотел завладеть её измученным сознанием. Высоко под потолком белел плафон люстры. Он казался неким небесным телом, выделившимся из мрака вечности. Мозг устал от навязчивых мыслей. Всё, что можно передумать, передумала. Возможные варианты перестрадала, даже последнее слово приготовила. Кому? Так… миру. Мысленно представила себе одинокий заброшенный холмик своей могилки, поплакала над ним. Никаких сожалений, угрызений, надежд больше не испытывала. Хотелось забыться, почувствовать себе бестелесной и также слабо отсвечивать, как бездушный плафон.

Аделия поняла, что больше не способна к активным действиям, к отражению ударов судьбы, к любым проявлениям воли.

Неожиданно ночную тишину прорезал женский крик. За ним последовало мужское бормотание. Аделия напряглась всем телом. Крик, но уже сдавленный, повторился. Потом послышались шлепки и удары. Тихие женские подвывания перешли в истерику, которую прервал мужской шёпот, состоявший из грязных ругательств.

Там, в номере напротив, совершалось насилие. Аделия от испуга зажмурила глаза и прикрыла уши руками. Но навязчивые звуки продолжали терзать её душу. И она не выдержала, встала, подошла к окну, приоткрыла тяжёлую штору.

В открытом пространстве соседнего номера просматривалась кровать, подсвеченная настольной лампой. На ней огромная туша, повернутая к окну волосатой задницей, подмяла под себя, судя по заброшенным худым ногам, тщедушное девичье тело. Маленькие круглые пятки колотили по мощной спине насильника. Он только похрюкивал от удовольствия.

На полу возле кровати валялись штаны и черный китель офицера СС. У тумбочки стояли начищенные сапоги.

Судя по стонам, девушка выбилась из сил и перестала оказывать сопротивление…

Аделия мгновенно вспомнила то страшное изнасилование, которому подверглась в бане. Чем больше кряхтел эсэсовец, чем жалобней скулила девчонка, тем отчетливее в сознании возникали картинки того кошмара. Она физически почувствовала, как в неё проникает грубая физическая сила. Содрогаясь всем телом, интуитивно принялась вращаться в привычном танце. Все энергичнее и отчаяннее разрезая воздух раскинутыми в стороны руками. Её ритм стал совпадать с ритмом движений подстёгиваемого страстью немца. В какой-то момент почувствовала, что он совсем рядом. Что стоит лишь захотеть — и её высвобождающаяся энергия накроет его с головой. Отдавшись движению в спирали, пересохшими губами прошептала: «Что б ты сдох! Сдох! Сейчас! Немедленно! Сдох…»

В себя её привёл всё тот же женский крик. Аделия остановилась. Подбежала к окну. В номере напротив, творилось нечто невообразимое: огромный волосатый мужчина валялся на спине у кровати. Его туша дергалась так, словно хотела оторваться от пола. Только голова оставалась неподвижной. Из пухлых почерневших губ вырывалась розовая пена. На бледном лице слегка топорщились короткие усики.

Девушка, почти подросток, бегала возле него, от ужаса не зная, что предпринять. Её хрупкая фигурка с двумя отметинами в виде грудей вызвала у Адели чувство жалости.

Через мгновение эсэсовец издал последний хрип и затих. Девушка опустилась на колени и заплакала.

Аделия с трудом передвигая ногами, добралась до постели. Легла и замерла от внезапного осознания того, что это она только что убила человека. Тут же вспомнила странное признание Лиды Померанец, воспринятое когда-то как шутка: «Если нужно, я могу на расстоянии десяти километров одной мыслью убить быка…» Произнесла это с жёсткой усмешкой. Сейчас Аделия почувствовала такую же на своих губах.

Ресторан «Захер» приятно радовал довоенной роскошью. Официанты в белых перчатках, бутылки шампанского в серебристых ведёрках, цветы в высоких вазах, джазовый пианист, игравший в стиле Чарли Кунца. Воли зарезервировал столик у окна с видом на оперу. Метрдотель предупредил Франца, что герр Мюльбахер задерживается. Франц попросил принести ему кофе с молоком — традиционный венский меланж.

Воли никогда не отличался пунктуальностью. Назначал несколько встреч в разных местах города в одно и то же время. Ни с кем подолгу не разговаривал. Решение любых вопросов перекладывал на завтра. Но при этом оставался незаменимым человеком.

Несмотря на тёплый вечер, он появился в «Захере» в котелке и с тростью-зонтом в руке. Танцующей походкой прошел по залу, приветствуя знакомых помахиванием этого самого котелка.

— Привет, Франц, я боялся, что тебя послали на Восточный фронт, — весело пошутил он и рассмеялся собственной шутке. После чего обнял Франца за плечи.

— Не заслужил, — в тон ему произнес Франц.

Воли сел напротив, официант мгновенно возник возле него.

— Для начала, как обычно, — Зипфер и бехеревку.

Как только официант отошел, круглое лицо Мюльбахера приняло серьезное выражение. Выпятил вперед губы так, что острые кончики усов завернулись вверх.

— Франц, тобой очень недовольны.

Франц скривил лицо в явном недоумении.

— Представь себе. Это касается текстильщика Фрица Фёглера.

— Я дал проверенную информацию. Он поставляет кальсоны из некачественного сырья. После стирки они садятся так, что их можно натягивать только на нос.

— К кальсонам вопросов нет. Но тебе поручили выявлять тайных еврейских промышленников, организовывающих саботаж в поставках.

— А это не саботаж?

— Повторяю — еврейских! Фриц Фёглер — чистый еврей. Он обвёл вокруг пальца всех конкурентов.

— Это ты сам так решил? А тебе известно, что его родственник, Альберт Фёглер, — член Промышленного совета. Он такой скандал устроил!

— При чём здесь я?

— При том, что этот Фриц не еврей, а истинный ариец.

— Но преступник?

— Доказать не удалось.

— А кальсоны проверяли?

— Со всяким бывает.

Франц рассмеялся.

— Слушай, Воли, вместо того, чтобы объявить мне благодарность, меня же назначают крайним.

— Ты на хорошем счету. Но неправильно понял задание. По-твоему, раз вор — значит еврей. А нужно доказать — еврей, значит, вор.

— Моё дело изобличать. А ваше классифицировать. Забудем. У меня серьезная проблема.

Официант принес высокий стакан пива и рюмку Бехеревки. Поставил перед Мюльбахером и замер в ожидании заказа.

Воли отпустил его небрежным взмахом руки.

— Позже. Иди, не до тебя… — отхлебнул пиво и кивнул Францу — излагай.

— Есть в Министерстве авиации такой Альфред фон Трабен, штандартенфюрер, бывший ас, пользуется поддержкой Геринга.

— Тоже еврей? — насторожился Воли.

— Нет-нет. Полагаю, любовник моей жены. Мы случайно познакомились в опере, и он с первого взгляда втрескался в неё.

— Уже интересно…

Франц сделал паузу, словно происшедшее глубоко оскорбило его. Нахмурился, потёр лоб пальцами. Это произвело на Мюльбахера впечатление.

— Заказать что-нибудь выпить? — предложил он.

Франц отрицательно покачал головой.

— Короче, из-за этого аса могут возникнуть неприятности.

— Дал ему в морду?

— Нет. Завязал дружеские отношения. Но мне кажется, что он постарается избавиться от меня.

— Каким образом?

— Чувствую, что Аделия с ним заодно.

— Вы же недавно поженились?

— Бывает. Но я не собираюсь её отдавать. Боюсь, накатает на меня донос.

— Куда?

— В гестапо, например.

— Что ж там, дураки работают? Разберутся. Лучше набей ему морду.

Франц помолчал, потом почти шёпотом потребовал:

— Я хочу, чтобы меня защитили от этого идиота. Доложи об этом.

Воли несколько растерялся. Ситуация ему казалась не стоящей выеденного яйца.

— Собрался его убить?

— Столкновения между нами не избежать. Хочу себя обезопасить.

— Хорошо, доложу. Только ты уж без глупостей.

— Не забудь, его опекает Геринг.

— Не уверен, что партайгеноссе будет вмешиваться в вашу любовную историю. А Аделия? Она?

Франц кивнул:

— Она мне изменила. Но об этом не распространяйся.

— Понял и забыл. Давай поужинаем, — и жестом подозвал заскучавшего официанта.

Глава тринадцатая

Аделия подошла к стойке портье. «С добрым утром, мадам!» — широко улыбнулся тот.

— А что это ночью какой-то шум был?

— О да, мадам, несчастный случай, — забыв убрать улыбку, печально сообщил тот.

— Умер кто-то? — дрогнувшим голосом спросила Аделия.

— К сожалению, мадам. Наш постоялец. Приехал с племянницей в отпуск. Хотел показать ей Берлин. И надо же — обширный инфаркт.

— А девушка?

— Плачет. Говорит, дядюшка был очень заботливым. Ни в чём ей не отказывал. Печальная история, мадам.

Аделия молча положила ключ на стойку и вышла из гостиницы.

Слова портье произвели на неё ошеломляющее впечатление. С самого раннего утра, только открыв глаза, Аделия пыталась убедить себя, что ночное происшествие — плод её изможденной психики. Окно напротив было наглухо закрыто и занавешено тяжелой шторой. Возникшая ночью уверенность в убийстве казалась бредом и требовала немедленного опровержения. Оставаться в номере было выше её сил. Наскоро приведя себя в порядок, она поспешила спуститься вниз. Аделия не вспомнила даже о предупреждении Франца никуда не выходить из отеля.

Теперь она шла по улице, совершенно не думая куда. В голове крутилась одна мысль: «Это не я… это просто обширный инфаркт. С каждым может случиться. Особенно в такой ситуации». Оправдание более чем убедительное. Но всё же где-то в глубине души внутренний голос навязчиво твердил: «Это ты его отправила на тот свет и нечего хвататься за общепринятое объяснение».

Чтобы как-то заглушить собственную причастность, Аделия глубоко вздохнула и осмотрелась. Она стояла у входа в зоопарк, стайка ребятишек выстроилась перед ней в очередь в кассу. Смотреть на зверей у неё желания не было. Раз уж она вырвалась на волю, почему бы ей не отправиться в универсальный магазин и не купить себе, к примеру, шляпку. Тем более, что сейчас она совершенно одна и независима, и никто не контролирует её передвижения.

Насчёт этого она ошибалась. От самой гостиницы, стараясь оставаться незамеченным, за ней следовал Альфред. А позади него на малой скорости ехал Ульрих.

Альфред тоже провел беспокойную ночь. В какой-то момент он почувствовал себя ничтожеством. На всём белом свете существует единственная женщина, которая его любит, которая пошла на всё, чтобы увидеться с ним, а он поджал хвост, испугался чьих-то интриг и провокаций. Что с ней будет теперь? Возможно, уже завтра её труп обнаружат в сточной канаве. Аделия — игрушка в чужих безжалостных руках. Он обязан эти руки отсечь, даже если они тянутся из самого Кремля.

С такими чувствами Альфред встретил утро. Первым делом призвал Ульриха.

— Мне нужно срочно найти эту женщину!

— Какую?

— Аделию. Где она?

— Я же вчера докладывал, — вздохнул Ульрих, — высадил их при выезде в город возле такси. А куда они поехали, не знаю.

— Почему не проследил?! — взорвался Альфред.

— Приказа не было, — пожал обиженно плечами тот.

— Да-да, извини.

Альфреду стало неудобно из-за вырвавшихся эмоций. Подошёл к Ульриху, по-дружески положил руку на его плечо.

— Твои усы всегда в курсе всех дел. Придумай что-нибудь.

Толстяк принял извинение, повеселел и довольно ухмыльнулся.

— Куда они поехали не знаю. А вот номер такси запомнил на всякий случай…

Альфред чуть не расцеловал старого вояку.

— Разыщи его немедленно! Хотя постой, поедем вместе. У меня ощущение, что ей грозит беда.

Такси оказалось найти несложно. Их количество сократилось в Берлине до минимума. Шофёр быстро вспомнил, куда отвёз эту нервную парочку. Так Альфред оказался возле гостиницы «Эден». На его удачу, почти тотчас из дверей отеля вышла Аделия. Альфред едва удержался, чтобы не кинуться к ней. Но сдержался.

При виде живой и невредимой, червь сомнений снова влез в его сознание. А вдруг очередная ловушка? Может, она идёт на встречу с какими-нибудь агентами? Ведь Франц уехал в Вену, во всяком случае, так утверждал таксист, отвозивший его после отеля на вокзал. Уехал ли? А может, просто заметал следы?

Так они и шли по Тауэнтцинштрассе. Аделия в надежде избавиться от навязчивой мысли об убийстве, а Альфред, стараясь оставаться незамеченным. Это было непросто, поскольку Аделия подолгу останавливалась возле огромных витрин, изучая не столько выставленные вещи, сколько своё отражение.

Магазины были пусты. Почти все товары отпускались по карточкам. Единственным местом, где еще можно было потратить рейхсмарки, оставался универмаг в конце улицы. В него-то Аделия и зашла.

Альфред, сделав жест рукой, дал понять Ульриху, чтобы тот подождал, и направился вслед за ней. Нашел её в отделе шляпок. Аделия стояла возле большого зеркала и примеряла одну из них. Особенно её занимала вуаль, прикрывавшее лицо почти до губ.

Когда в зеркальном отражении из-за её спины возникло бледное лицо Альфреда, Аделия от неожиданности вскрикнула. Властные руки схватили её за талию и развернули.

В этот момент в универмаге в громкоговоритель объявили воздушную тревогу «Люфтгафер». Завыла пронзительная сирена, посетители и персонал дисциплинированно двинулись к спуску в бомбоубежище. После того как английская авиация разбомбила Майнц, учебные тревоги стали в Берлине обычным явлением. Никто не верил, что самолётам противника удастся долететь до Берлина, но немцы привыкли подчиняться инструкциям.

Залы универмага быстро опустели. Альфред и Аделия продолжали стоять, прижавшись друг к другу, не в силах сделать ни шага.

Сигнал тревоги загудел с новой силой. Альфред первым пришел в себя, взял Аделию за руку и двинулся к лестнице. На этаже не осталось ни души. Проходя мимо отдела готового платья, Аделия резко остановилась.

— Там никого нет, — кивнула она в сторону опустевших примерочных.

Её глаза выражали такой восторг и изумление, возникшие от внезапности встречи, что, казалось, весь мир с сиренами, войнами, толпами исчез, оставив только источник её любви. Альфред ощутил гипнотическую силу её желания и без промедления подчинился вырывавшейся энергии их обоюдных чувств.

Совершенно потеряв ощущение реальности, они скрылись за занавесом примерочной. Чередуя объятия с лихорадочными движениями рук, срывали одежду друг с друга. Малое пространство стиснуло их тела в порыве страсти, и Альфред даже не успел подумать о неизбежной головной боли. А Аделия мечтала лишь о том, чтобы принадлежать ему. Раньше они никогда не занимались этим стоя. Поэтому испытывали новые неожиданные ощущения. Аделия сама запрыгнула на Альфреда и впилась пальцами в его волосы. Он почувствовал себя атлантом, властелином целой вселенной, и в этот момент оба слились в пронзительном экстазе…

Лёгкость, с которой всё прошло, окрылило обоих. Больше уже ничто не сдерживало их порывов. Ни ее воспоминания об изнасиловании, ни спазмы Альфреда. Всё затмили судорожные ласки и желание поделиться восторгом наивысшего блаженства. Энергия, таившаяся столько лет, требовала мощного выброса.

Они не услышали об отмене воздушной тревоги. Не заметили, как секция вновь наполнилась посетительницами. И только после того, как одна из них с платьем в руках приоткрыла занавес, поняли, что не одни.

— О… — молча, воскликнули округлившиеся глаза дамы.

— Да-да, сейчас освободим, — заверил Альфред, прикрывая спиной Аделию.

Они вышли из примерочной на суд восторженно-презрительных взглядов покупательниц.

— И ничего не купите? — кокетливо спросила молоденькая продавщица.

— Вот это платье, — ткнул пальцем Альфред в первый попавшийся манекен.

— Все платья по карточкам.

— Тогда отложите до завтра.

— Его и так никто не покупает, — призналась продавщица.

Аделия старалась ни на кого не смотреть. Не потому, что ей было стыдно, а потому что ни с кем не хотела делиться счастьем, расцветшим в её душе.

В холле гостиницы «Эден» Франц заметил несколько высокопоставленных чинов СС. Возле них крутились штатские с каменными лицами, наверняка сотрудники гестапо.

«Её арестовали…» — подумал он. И не решился подойти к портье. Взял на раскладке «Дас Рейх», опустился в кресло. Перелистывая еженедельник, стал прислушиваться. Эсэсовцы говорили почти шепотом и были крайне расстроены. Из обрывков фраз Франц понял, что ночью произошло нечто — не то убийство, не то случайная смерть. В этой истории замешана женщина. Сейчас она арестована и дает показания.

«Быстро они её взяли», — отметил про себя Франц.

Один из эсэсовцев предложил гестаповцам еще раз подняться на четвертый этаж и осмотреть номер. Именно на этом этаже жила Аделия. Но кого она могла убить? Ответ был очевиден — Альфреда! Очень романтично, совершенно в духе Шиллера.

Франц ясно представил, как в номере появился Альфред. Аделия бросилась к нему на шею, а он резко оттолкнул её, после чего ледяным тоном стал высказывать свои подозрения, требовал, чтобы она во всём призналась. Сначала Аделия пыталась свести всё к любви, но это уже не подействовало. После чего у неё случилась истерика. Альфред сменил гнев на милость. Уложил её в постель. Приласкал. Потом они долго предавались страсти. А ночью она призналась во всём. Альфред заявил, что, несмотря на чувства, должен заявить в гестапо. Аделия испугалась… И убила его. Как? Женщине это сделать не сложно, ведь мужчина не ожидает ничего такого от неё. Тем более Аделии.

Франц вспомнил, какой страшной силой обладает её взгляд. К тому же из уст эсэсовца вырвалось предположение — «Возможно инфаркт». Точно! Она заставила его сердце остановиться! Чепуха? Почему?

Франц подошел к портье.

— Слышал, у вас ночью кто-то умер от инфаркта?

— Да, — устало кивнул тот, — уважаемый человек, штандартенфюрер. Вас интересует?

— Нет-нет, — отмежевался Франц. Постучал ладонью по левой груди, — у самого сердце пошаливает. Боюсь, вот так вот, ночью…

— Лечитесь, — посоветовал портье и углубился в изучение списка постояльцев.

«Значит, она вызвала у него инфаркт», — заключил Франц и удивился тому, что это умозаключение не вызывает у него никаких сомнений. В таком случае, не всё потеряно. Единственный свидетель уничтожен. В гестапо Аделией вряд ли будут заниматься серьезно. А что потом? Операция провалена. Аделия больше не нужна. К Францу ни у кого никаких вопросов быть не может.

С этими мыслями он вышел из отеля. Франц не был мистиком, не верил в потусторонние силы, в существование Бога, впрочем, тоже. Был убежденным материалистом. К женщинам, как и к мужчинам, относился потребительски. Ценил в них покорность и ненавязчивость. Где-то в Сибири в эвакуации его ждала жена с десятилетним сыном Петькой. Но их существование было скорее вызвано требованиями анкеты. Никаких душевных мук от разлуки с ними он не испытывал. Раз положено, значит, должен быть коммунистом, мужем, отцом. Никаких привязанностей ни в личной жизни, ни на службе, ни в разведке у него нет. Франц понял главный принцип существования — выживает только тот, кто работает исключительно на себя. Исходя из этого, сейчас следовало думать не об Аделии, не о приказах из Центра, а о собственном будущем.

Судя по сводкам с фронтов, не сегодня завтра немцы возьмут Сталинград. Отрежут Москву от нефти и к зиме закончат войну. Дальше начнётся полный хаос. Завоевать Россию можно, удержать не получится. Даже Орде не удалось. А пресловутый германский порядок разобьется об отсутствие дорог, коммуникаций, о полное пренебрежение к любым законам. Придётся создавать марионеточное правительство. Белогвардейская эмиграция для этого не годится, она слишком патриотична. Будут набирать из тех, кто сейчас сидит в лагерях Гулага. Начнётся новая, уже внутренняя вражда. Каждый князек, как раньше бегали в Орду, будет обивать пороги ведомств в Берлине с кляузами на своих врагов. При такой ситуации страна превратится в лоскутное, сшитое немецкими нитками, одеяло. Служить немцам Франц не собирался ни в каком качестве. Он ненавидел фашизм, поскольку тот, как и коммунизм, апеллировал к массам. А Франц был по натуре законченный индивидуалист. Об этом догадывались на Лубянке и держали его в качестве тельца, обреченного на заклание.

Аделия была последней спасительной картой в этой игре… Чем дальше Франц удалялся от гостиницы, тем отчётливее понимал поспешность своих подозрений. Никого Алелия не убивала. Альфред в самый ответственный момент перенапрягся и умер, с мужчинами такое бывает. Тем более, он списан по ранению в голову… Значит, её отпустят. Самым правильным сейчас будет позвонить в отель и справиться о фрау Шранц.

Франц остановился возле ресторана «Хорхер». Пожалуй, это самое удобное место, откуда можно сделать звонок. К тому же он почувствовал острую необходимость выпить пару рюмок шнапса.

Привычка осматривать зал, прежде чем в него войти, не подвела Франца. Возле эстрады, стильно украшенной цветами, за маленьким столиком сидели Аделия и Альфред. Оба были настолько увлечены друг другом, что не могли заметить в широко раскрытых дверях вытянувшуюся физиономию Франца.

Глава четырнадцатая

В этот ресторан они забрели точно так же случайно, как и Франц. После свершившегося в примерочной Аделия пришла в себя только тогда, когда увидела знакомую машину и улыбающегося в пышные усы Ульриха.

— Мы куда? — спросила она Альфреда.

— Ко мне.

— Погоди, а вещи? А Франц?

— Он уехал?

— Уехал.

— Так в чём дело?

О том, что Франц уехал, Альфреду сообщил Ульрих, в свою очередь, выведав эту информацию у таксиста.

Аделия испуганно взглянула на Альфреда. Не хватало еще, чтобы он начал ревновать.

— Мне всё равно. Надеюсь, он вообще больше не появится.

— Отлично! Заедем за вещами — и ко мне.

Аделия вспомнила о смерти эсэсовца в номере напротив. От этого ей стало снова не по себе.

— Давай сначала где-нибудь перекусим.

— Поехали, — согласился Альфред.

Нужно отметить, что в июле 1942 года приличных ресторанов в Берлине почти не осталось. В большинстве ввели карточки и рыбные дни. Меню было очень скудным, состояло в основном из красной капусты в мясном соусе, трески и картофельных котлет. Поэтому заехали в «Хорхер», где знать не хотели ни о каких карточках и держали довоенную марку.

— Как ты меня нашел? — спросила Аделия после того, как официант наполнил их бокалы рейнским вином и отправился выполнять заказ.

— Ты же меня смогла найти, — с улыбкой напомнил Альфред.

— Странно… я настолько растерялась, когда ты отправил нас в Берлин, что подумала — решил избавиться навсегда.

Альфред поднял бокал с вином.

— Поверила?

— Потеряла последнюю ниточку, связывавшую с жизнью… — грустно и искренне ответила Аделия. Глаза её наполнились слезами.

— Не надо. Я рядом. Выпьем за нас!

Они выпили, глядя в глаза друг другу.

В этот-то момент и возник в дверях Франц. Мгновенно оценил ситуацию и сделал шаг за портьеру. Что произошло? Альфред жив? Тогда кто умер? И кого забрали в гестапо?

Франц резко направился к кабинке с телефоном. Набрал номер отеля «Эден».

— Мне нужно связаться с фрау Шранц. Аделия Шранц.

— Одну минутку. Извините, её в номере нет.

— Что-нибудь случилось?

— Почему?

— А когда она ушла?

— Извините…

— Я её муж!

— А… ушла утром. Ключи сдала.

— Говорят, у вас в отеле кто-то умер?

Вопрос прозвучал навязчиво. Портье, очевидно, уставший комментировать это происшествие, ответил с язвительной интонацией:

— Ваша супруга никакого отношения к этому не имеет.

— Простите, — извинился Франц и положил трубку. «Я — полный идиот! — подумал он. — Как можно было так легко поверить в свой вымысел? А ведь это Аделия довела его! Ну! И что теперь делать? Нарушить их идиллию? Ни в коем случае. Нужно набраться терпения и дождаться, чем закончится это рандеву».

Франц поспешил к выходу и чуть не споткнулся о вытянутые ноги Ульриха. К счастью, толстяк мирно посапывал в кресле просторного холла.

— Как много нам нужно понять, — вздохнула Аделия, чувствуя, какая огромная стена возведена между ними. Можно лишь на мгновение взлететь над нею, но разрушить её невозможно.

— Ты о чём? — Альфред не собирался мучить её вопросами и принуждать к откровению.

— Сам знаешь. Прежде чем поехать к тебе, хочу прояснить ситуацию. Потому что, если ты еще раз выбросишь меня, как котёнка, я просто не выдержу…

— Перестань! Всю ночь думал о нас. И понял! Мой долг спасти тебя. Раз ты добралась до меня, я ответственен за каждый твой волосок, за каждый шаг и каждое движение.

— Спасибо, — слабо улыбнулась Аделия. На этот раз она действительно ощутила, что находится под его защитой. Потому что там, в примерочной, он снова стал тем самым мужчиной, которого она любила, и не могла выбросить из головы. О таком она столько лет грезила, обливаясь слезами.

— Можешь ни о чем не рассказывать, — продолжал Альфред. — Я окружу тебя любовью и заботой. Будешь наслаждаться покоем в моем доме. До окончания войны внешний мир перестанет для тебя существовать.

— Как ты объяснишь мое появление?

— Скажу, что украл тебя у мужа.

— Это не так просто… — Аделия понимала, что её в покое не оставят.

— Он же уехал. Оставил тебя одну. Если правда, что он советский шпион, значит, не рискнёт возвращаться. Тем более искать тебя у меня.

— Его могут заставить.

— Ты с кем-нибудь кроме Франца знакома в Берлине?

— Нет. Мои знакомые остались в лагере на берегу Белого моря.

— Отлично. Доверься мне. С Францем я разберусь сам.

Аделия насторожилась. В голосе Альфреда прозвучали стальные нотки.

— Его убьют?

— Если попробует искать тебя.

— Я этого не хочу. Кем бы Франц ни был, ничего плохого он мне не сделал. Я никогда бы не вырвалась из лагеря.

— У него есть возможность исчезнуть.

— Как?

— Оставь у портье записку. Я тебе продиктую.

— Ты всё устроишь? — обрадовалась Аделия. — Неужели возможно?

— Посмотрим. Теперь я буду руководить твоей судьбой. Ты — моя женщина! Сегодня впервые после ранения получилось без приступа и невыносимой боли. Я вообще забыл об этом. Как когда-то в Липецке, Господь подарил мне эту радость. Теперь тебе от меня ни на шаг.

— Даже мечтать не могла… — прошептала Аделия. На глазах снова появились слёзы.

Альфред вытер их ласковым прикосновением своих тонких пальцев.

Франц сидел на летней веранде кафе в томительном ожидании. Дважды к опелю «Олимпия», припаркованному у входа в ресторан, подходил Ульрих, зачем-то пинал переднее колесо, задумчиво глядел на него и снова скрывался за дверьми ресторана. Наконец, вышли все трое. Пока они усаживались в автомобиль, Франц жестом показал таксисту, скучавшему неподалёку, что сейчас поедут за этой машиной.

Как Франц и предполагал, Ульрих остановился возле «Эдена». Аделия вылезла из опеля и решительной походкой направилась за вещами. Изучив её характер и помня о бестолковости, с которой она собирается, Франц предупредил таксиста, что придется набраться терпения.

— Я знаю свою жену. Она даже любовника заставит ждать.

Но, как ни странно, Аделия очень быстро вернулась с чемоданом в руке. Ульрих тут же подхватил его и спрятал в багажник.

Как только они отъехали, Франц почти бегом бросился в отель. Там, как он и предполагал, у портье его ждала записка. В ней нервным подчерком Аделии было написано:

«Милый Франц, спасибо тебе за всё, что ты для меня сделал. Извини, пришлось разрушить твои планы. Моя любовь оправдывает меня. К тебе претензий нет. Лучше будет, если ты вернёшься в Вену. Не играй с судьбой. Игра закончена. Прощай, Аделия».

Типичная женская отповедь брошенному мужу. Но для Франца записка содержала достаточное количество информации. Ясно, что Альфред решил вырвать её из игры и обрубить концы. То есть для Центра — агент перешёл в стан врага и стал изменником родины. Как потом до неё дотянутся, уже не важно. Но Франца за провал операции ликвидируют в самое ближайшее время. Вот тебе и загадка с двумя известными результатами. Продолжит преследовать Аделию — нарвется на гестапо, отпустит — на своих.

Номер в «Адлоне» был слишком дорогим для проживания. К тому же в «Эдене» заплачено за неделю. Поэтому Франц решил остаться здесь.

Глава пятнадцатая

Весь путь до Ванзее Аделия и Альфред не отрывали глаза друг от друга. Их сцепленные пальцы побелели от напряжения. Ульрих, поначалу, привычно балагуривший, притих и прибавил газ. Как только они очутились дома, не сговариваясь, вприпрыжку взлетели по лестнице в спальню и упали на кровать. Им не терпелось еще раз ощутить восхитительное состояние невесомости, в котором их тела теряли не только вес, но и годы разлуки. Обруч боли, обычно сжимавший голову Альфреда, и на этот раз не возник, от чего он почувствовал такую свободу и восторг, что его сексуальная энергия потребовала все новых и новых кульминаций.

Аделия впервые готова была умереть от счастья. Эмоции захлестывали её сознание. Ощущения возрождали чувственную память. Она превратилась в ту самую влюблённую девушку, без тяжести душевного груза и страдания. А он — в беспечного летчика, взмывавшего в бескрайнее липецкое небо.

Налюбившись до полного изнеможения, они уснули в усталых объятиях.

Обоим снилась молодость, летное поле, лес, стихи Шиллера и горький запах полыни…

А утром Аделия увидела совсем другого Альфреда. Он сидел перед ней в банном халате, с тщательно зачесанными назад волосами, с каменным выражением лица и четками, нервно дергающимися между тонких пальцев с холеными крупными ногтями. Она сразу ощутила присутствие чужого в нём. От страха осталась лежать на спине и только глазами пыталась напомнить восторг прошедшей ночи.

Слова Адьфреда прозвучали жестко и отрывисто.

— Я принял решение. Со вчерашнего дня ты стала частью моей жизни. Я еще не готов к этому, но иначе уже не получится. Никто меня не заставит потерять тебя второй раз. Сейчас признаешься мне во всём. Расскажешь всю правду, и мы похороним её. Кем бы ты ни была — шпионкой, агентом, засланной шантажисткой, мне наплевать. Больше ты никто. С этой минуту тебя не существует. Становишься частью меня и будешь жить моей жизнью. Для меня и ради меня.

— Больше мне и мечтать не о чем, — выдохнула свой испуг Аделия.

— Тогда рассказывай… с самого начала… самую правду.

Легко сказать — «рассказывай», а как? Какими словами? Сразу возникает столько эмоций, они опережают слова, путают мысли. Аделия хотела начать, но слёзы не позволили.

Альфред сидел как вкопанный, перебирал чётки и ждал.

Проглотив солёный комок, она все же нашла в себе силы:

— А лагере у меня была подруга Лида Померанец. Выжила только благодаря ей. Она… нет, ты не поймешь, кто она, да и не важно. Меня привезли на Лубянку. Сначала держали в одиночке. Вызывали на допросы и каждый раз по-новому заставляли во всех подробностях рассказывать о нас с тобой. Потом объявили, что отправят меня в Берлин, где организуют нашу встречу. И всё…

— Как всё? — не поверил Альфред.

— Никто не мог предсказать, чем она закончится. Ты мог меня не узнать. Просто забыть. Не обратить внимания. Или сразу сдать в гестапо.

— Тогда зачем тебя посылать?

— Затем, что для них я не человек, а возможный вариант! Вот зачем. Им наплевать на меня. Решили посмотреть, что из этого получится.

— И ты согласилась.

— Они арестовали моих родителей. Пригрозили их убить, если я откажусь.

— Выходит, из-за них?

— Нет…

Аделия сделала паузу. Как ему объяснить, что мечта о встрече, хоть на минуту, хоть на мгновение проблеснула последним желанием в её жизни.

— Все годы в лагере я мечтала о тебе, ничего другого в душе не было. Жила благодаря воспоминаниям… Если бы отказалась, похоронила бы не только родителей, но и мечту. И сама умерла бы при пересылке.

Аделия замолчала, чувствуя, что никаких слов не хватит, чтобы объяснить ужас, охвативший её тогда.

Альфред никак не отреагировал на это признание. Он привык общаться с женщинами на уровне действий, а не душевных излияний. Любовь в его понимании, никак не сочеталась с проблемой выбора. Он не мог поставить себя на место любимой женщины. Зато охотно представил логику действий её врагов.

— Они тебя сломали, — констатировал он.

Аделия лишь кивнула головой. Хотя это было совсем не так. Но вряд ли Альфред мог понять, что своим согласием она победила их. Ибо не дала растоптать своё чувство. И поглумиться над ним. Даже следователям пришлось поверить в её любовь.

— А Франц? Он русский?

— Наверное. Не знаю. Мы с ним ни о чем не разговариваем. Он меня встретил в женевском аэропорту. Я прилетела из Канады. Сначала пытался ко мне приставать. Но быстро отстал.

— Какие у него задачи?

— Сделать всё, чтобы мы встретились.

— Встретились. А что дальше? Они в Москве совсем дураки? Или уверены, что ты будешь за мной шпионить? Выпытывать у меня секреты и передавать им? А через кого? Тебе известно?

Задавая вопросы таким тоном, Альфред очень походил на следователей с Лубянки. Это привело Аделию в ужас.

— Не говори так! — воскликнула она.

— Как?

— Как они… там… я больше ничего не знаю. Да, меня предупредили, что ты входишь в близкий круг друзей Геринга и что им нужен свой человек, чтобы знать обо всем происходящем. И информировать. Но как и через кого не сказали. Это точно не Франц. Он своё дело сделал.

Из услышанного трудно было сделать определённые выводы. Ясно, что Аделия выступает в роли наживки. Но ведь задача советской разведки состоит именно в том, чтобы внедрить её. И если Альфред подчинится требованию сердца, значит, эта задача будет выполнена. А что дальше? Где гарантия, что Аделия с ним предельно честна? Наверняка, за ней будут следить. Потом попробуют скомпрометировать его. Будут шантажировать связью с советской разведчицей. Требовать, чтобы он предал Германию…

От этих мыслей у Альфреда закружилась голова и снова возникла боль, идущая от затылка к вискам. Он прикрыл глаза и мучительно застонал.

Аделия подошла к нему. Прижала голову к своему животу и стала ласково гладить волосы горячими ладонями. Через несколько минут боль совершенно исчезла. Альфред отстранился от неё, с удивлением спросил:

— Что ты сделала?

— Я убрала твою боль. Больше она не появится.

— Как тебе удалось?

— Не знаю.

— Да что ж ты ничего не знаешь! — возмутился Альфред. — Так не бывает! Они решили, что я поверю в эту легенду? Что мне достаточно увидеть тебя, чтобы потерять голову? Напрасно… напрасно…

— Можешь сдать меня в гестапо, — спокойно ответила Аделия и со вздохом добавила: — Я не обижусь. Главное, уже произошло. Я снова встретила тебя, почувствовала твою любовь, ощутила великое блаженство в твоих объятиях. Больше мне ничего не нужно. Какая разница, где умирать — в подвалах Лубянки или гестапо.

— Я сам убью тебя… — мрачно заявил Альфред.

— Согласна, — в тон ему отозвалась Аделия.

Осталось только привести приговор в исполнение. Альфред представил, как он это сделает, и слабо улыбнулся. Ведь в России и этот вариант просчитывали. Но играть по их правилам он не собирался.

— Останешься в моем доме. Здесь тебе ничего не угрожает. Никто не сможет использовать тебя. А с Францем сам разберусь. Надеюсь, он мне расскажет больше, — после чего обнял Аделию и снова увлек на кровать.

Ночью Альфред проснулся от незначительного, но настойчивого колыхания воздуха. Открыл глаза и увидел нечто фантастическое.

Аделия, абсолютно обнаженная, крутилась в каком-то монотонно-завораживающем танце. Руки распластаны в стороны, голова закинута назад, взгляд устремлен в посеревшее за окном небо. Она вращалась медленно. Подчиняясь какому-то внутреннему ритму. Альфред невольно стал наблюдать за её движениями. Оказалось, что они то замедляются, то пульсируют, то на мгновение набирают быстроту. Каждая мышца её худого тела вибрировала по— своему. Поэтому всё тело жило своей, отдельной от разума жизнью. Казалось, оно даже светится внутренним магическим светом. Невозможно было не подчиниться власти, исходившей от её вращающейся фигуры.

Неожиданно для себя Альфред встал и подошел к ней. Аделия не отреагировала. Он не решился её остановить. Лишь коснулся пальцами её бедра. От чего она отпрянула в сторону, сжалась в беззащитный комок и испуганно спросила:

— Что-то не так?

— Нормально, — постарался успокоить Альфред.

— Нет, Лида, ты недовольна. Я попробую еще глубже почувствовать…

И она снова закружилась в танце.

— Тебе плохо? — продолжил Альфред.

— Наоборот! Я счастлива! Он поверил!

— В твоё враньё? — не выдержал Альфред. Понимал, что пользуется странным состоянием её психики, но не мог сдержаться.

— Нет. Рассказала всю правду. Между нами никогда не было вранья и не будет. Пусть лучше ничего не будет. Мне трудно без тебя… сил едва хватает. Но если бы ты знала, какое я обрела счастье. Мы были вместе, не обижайся, но это совсем иначе. Блаженство! Блаженство вошло в меня! Его сила взорвала во мне всю эту ужасную тяжесть измученного желания. Он мой! Позволь, насладиться счастьем. В любой момент оно может оборваться. Но мне уже всё равно!

В голосе Адели звучала такая искренность и убежденность, что Альфреду стало неловко, словно он подслушал чужой сокровенный разговор. Не зная, как поступить, он осторожно пробрался к кровати и тихо лёг. При этом продолжая любоваться её движениями. Аделия продолжала обращаться к Лиде, но слезы заливавшие лицо, попадали на губы, и стало сложно разбирать слова. Впрочем, в голове Альфреда возникла такая ясность, что он мог понимать её без слов, лишь наблюдая за вращением тела. Под это вращение он и уснул.

Глава шестнадцатая

Франц надеялся несколько дней отлежаться в гостиничном номере. Но не удалось. Раздался телефонный звонок. В трубке послышался голос Воли Мюльбахера.

— Как ты узнал, что я здесь? — не столько удивился, сколько возмутился Франц.

— Обижаешь, — весело ответил Воли, и тем же тоном добавил: — Когда товарищ на волоске от смерти, я всегда прихожу на помощь.

В душе Франца надорвалась струна.

— Всё так плохо?

— Если бы так, то я бы уже не звонил. Собирайся. Через полчаса жду в бюро на Штайнплатц.

Воли положил трубку, а Франц продолжал держать свою возле уха, словно хотел еще что-то услышать. Возникло не предчувствие, а понимание, что ничего хорошего от встречи ждать не следовало. Никогда ранее в Берлине они не виделись. Воли не тот человек, который будет по пустякам покидать любимую Вену.

Возможно, просьба о защите от Альфреда была неправильно интерпретирована, а возможно, он уже успел выдать гестапо информацию о Франце.

Торопливо одевшись, отправился по указанному адресу.

Бюро называлось «Ритуал» и предоставляло похоронные услуги семьям офицеров СС. Мрачная контора, в которой работали молчаливые женщины с профессионально скорбными лицами. Одна из них проводила Франца в кабинет, где его ждал Воли.

Канотье с черно-красной лентой была надвинута на глаза, так, что их почти не было видно. Рукой показал на стул.

— Садись. Здесь мрачно, но спокойно. Можно поговорить.

Франц молча присел. Он не собирался задавать вопросы. Поэтому повисло напряженное молчание. Воли рассматривал его в упор из-под своей легкомысленной шляпы.

— Попал ты в историю… — задумчиво произнес он и снова замолчал.

Франц никак не отреагировал, хотя нервы были на пределе.

— Короче, считай, повезло, — неожиданно заключил Воли. Снял шляпу и принялся ею обмахиваться. Продолжил разговор в свойственной ему ироничной манере.

— Всё потому, что удачно женился. Если Аделия и впрямь стала любовницей Альфреда фон Трабена, то появляется возможность роста твоей карьеры.

У Франца отлегло, но он упорно продолжал молчать.

— Понимаю, вопрос щепетильный. Но лучше следить за женой в государственных интересах, чем из-за личной ревности.

— Ты доложил о моей просьбе? — наконец отозвался Франц.

— И попал в точку. Оказывается, Альфредом заинтересовался Гиммлер.

— С чего бы? — насторожился Франц.

— Ну, не наше с тобой собачье дело, что там, в голове у рейхсфюрера, но я так понимаю, что это ключик к Герингу.

В ответ Франц едва не рассмеялся. Он мгновенно понял смысл задания, тем более, что аналогичное получил еще на Лубянке.

— Рейхсмаршал недавно в высших кругах бахвалился, что задумал операцию, которая изменит весь ход войны, и фюрер по достоинству оценит его стратегическое превосходство над Генштабом.

— Это в его духе, — согласился Франц.

— Скорее всего, просто прихвастнул. Но Гиммлер остро воспринимает каждое такое выпендривание. Фюрер склонен верить в несбыточное. Поэтому нужно выяснить, что там, в Министерстве авиации замышляется.

— А почему бы не поручить это гестапо?

Воли снова надел канотье и сдвинул шляпу на нос.

— Ты бы еще абверу поручил! Гестапо не может работать по рейхсмаршалу. У Миллера последние волосы от испуга выпадут. Поэтому поручили нам.

— А если Альфред захочет избавиться от меня?

— Не волнуйся. Пока твоя жена в его постели, ты — на выполнении секретного задания. Можешь спать спокойно.

— Аделия шпионить не будет, — засомневался Франц.

Воли встал из-за стола, подошел к нему вплотную.

— Это твоя жена и ты несешь за неё ответственность. Других вариантов у тебя нет.

В отель Франц вернулся в отличном расположении духа. Теперь никакое гестапо копать против него не будет, и можно еще немного послужить родине. Не успел он приложиться к припасенной для такой приятной минуты бутылке, как в дверь постучали. «Неужели Аделия?» — подумал он и пошел открывать.

В номер вошли двое. В руках по пистолету, направленному на него.

— Вы ошиблись, — не дрогнув, предположил Франц.

— Тихо. Сейчас выйдешь с нами, сядешь в машину, и поедем покататься, — сказал один из вошедших.

Франц молча оценил опасность. Мужчины были не похожи на агентов. От них веяло каким-то дилетантизмом. Во-первых, не смотрели в глаза, во-вторых, слишком рьяно угрожали пистолетами. Вряд ли они и впрямь собирались стрелять. А тогда для чего пугать?

Старшему было под полтинник, младший лет на двадцать моложе. В поношенных костюмах без шляп. Особенно показательной была обувь. Агенты обычно заботились о ней, поскольку привыкли чистить сапоги. На этих же были пыльные и разношенные штиблеты.

— Что вам надо, господа? Может, сумеем уладить другим способом. У меня есть деньги.

— Пошевеливайся, — пригрозил младший.

А старший спрятал пистолет, зато вытащил из кармана шприц, навернул на него маленькую иголку и предупредил:

— Здесь сильный яд. Я тебя обниму за шею, и, если пикнешь, укол окажется последним.

Франц пожал плечами. Он уж было подумал, что это обычный грабеж.

Так и вышел в обнимку со старшим, чувствуя спиной дуло пистолета в руке младшего. Острие иголки легко покалывало в области шеи. Проходя мимо портье, Франц протянул ключ и зачем-то предупредил:

— Я скоро вернусь.

Портье подозрительным взглядом окинул компанию и проследил за тем, как все трое сели в «опель» и отъехали от «Эдена».

Ехали долго, молча, напряженно. Франц наблюдал за дорогой, чтобы не выказывать своего беспокойства. Пытался проанализировать, в чьи руки он попал. Если это люди Альфреда, то наверняка его везут убивать. Если гестапо — будут пытать… а если наши? Но он бы почувствовал слежку. Ведь не сделал ни одного опрометчивого шага. Исключая сегодняшнюю встречу с Воли. Но кто в Берлине знает венского завсегдатая кофейн? Как ни прикидывал Франц, никаких видимых причин для его похищения не находил. Поэтому держаться стоило вызывающе-самоуверенно.

За окнами автомобиля зазеленели деревья. Дорога пошла через лес. Несколько поворотов — и они оказались возле небольшого дома егеря, окруженного приусадебными постройками. Франца провели в хлев, показали на топчан и приказали ждать. Одиночество продлилось недолго. В окружении уже знакомых двоих в хлев вошел невысокий мужчина с неприметной внешностью, характеризующейся только круглыми очками. Он едва взглянул на Франца и тут же высоким голосом произнёс по-русски без всякого акцента:

— Плохо, товарищ Полотнов, очень плохо!

У Франца екнуло сердце. «Наши!» — пронеслось в мозгу. И стало не по себе.

— Вы вынуждаете Центр вмешаться в операцию по внедрению агента Литораль.

— А кто вы такой? — резко отреагировал Франц. — И что за цирк?!

Вместо ответа тот немец, что помоложе, подошел к нему и неожиданным коротким ударом в челюсть отправил Франца на устланный соломой пол.

На какой-то момент Франц отключился. Вернул его в сознание новый удар, нанесенный ногой под ребро. От боли пришлось вскрикнуть. На что очкарик почти взвизгнул:

— Вставайте!

Франц постарался не терять самоуверенность и, несмотря на боль, поднялся, опираясь рукой на топчан.

— Какого черта?

— Сейчас разберемся… — очкарик на всякий случай держался от Франца на безопасном расстоянии. — Вы ведете двойную игру, товарищ Полотнов. Превратились в двойного агента?! Нами установлены ваши контакты с берлинской полицией. Понятно, что это прикрытие. А вот на кого конкретно работаете, сейчас нам расскажите. Эти двое товарищей антифашисты, сами прошли пытки гестапо, поэтому помогут вам с чистосердечным признанием.

Судя по реакции немцев, они не понимали по-русски, поэтому оставались безучастны к угрозам.

— Какой дурак пришел к такому выводу? — все еще независимо спросил Франц.

— Похоже, вы нас всех дураками считаете. Центр давно следит за вашей, так сказать, приватной деятельностью. Пока это касалось только коммерции, вас не трогали. Но теперь речь идет об измене родине.

— Прекратите! Да, я поддерживаю определенные контакты с полицией. Но не как советский разведчик, а как австрийский бизнесмен.

— Почему об этом не докладывали в Центр?

— Потому что это дело моей личной конспирации. Я являюсь информатором полиции по экономическим преступлениям и саботажу. К операции по внедрению Литорали, это отношения не имеет.

— Значит, ваша сегодняшняя встреча с Воли Мюльбахером — блеф?

— Естественно… — кивнул Франц, но понял, что дело принимает серьезный оборот. Он оказался под колпаком.

— Товарищи записали ваш сегодняшний разговор в бюро. Воли Мюльбахер — офицер службы безопасности рейхcфюрера СС.

— Воли служит в СД? — искренне удивился Франц. Чем несколько озадачил очкарика.

— Ты тут ваньку-то не валяй, — менее агрессивно отозвался тот.

— Вот уж не поверил бы. Думал, он человек Хелльдорфа, работает на полицию… — Франц уже и сам понимал ничтожность такого объяснения.

— Придется рассказать всё, — кивнул очкарик.

— Ерунда. Моя служба родине не нуждается в оправдании. Хотите, расстреливайте, но я честен.

— Мюльбахер приказал вам использовать агента Литораль для сбора информации, которая интересует Гиммлера. Я правильно понял?

— Совершенно. Случайное совпадение интересов.

— Чем вы это объясняете?

— Если меня оставят в покое и позволят работать дальше, я сумею выяснить, что их интересует на самом деле.

— Хотите, чтобы мы вам дали возможность работать на Гиммлера?

— Не переиначивайте.

Очкарик вплотную подошел к Францу, сверкнул стеклами:

— Я сообщу в Центр о вашем признании. Думаю, решение будет однозначным. — Потом обратился по-немецки к сопровождающим: — Спрячьте его в чулан. Не спускать с него глаз. При любом подозрении расстрелять на месте.

Глава семнадцатая

После ночного происшествия между Аделией и Альфредом возникло новое взаимоощущение. Они стали понимать друг друга взглядами. От головных болей у Альфреда не осталось и следа. Хотя секс между ними возникал спонтанно, словно они стремились наверстать упущенное. При этом он ни словом не обмолвился о её ночном танце, а Аделия, судя по поведению, не помнила о нём. Лишь вскользь Альфред спросил:

— Кто такая Лида Померанец?

— Моя лагерная подруга. Мне нужно многое рассказать о ней. Она научила меня невероятным вещам. У неё на свободе был учитель. Маг…

— Какая-то бесовщина?

— Возможно, но именно благодаря ей я выжила…

И Аделия ничего не скрывая, рассказала ему всю свою историю пребывания в Белморлаге. Альфред слушал не прерывая. Ему казалось, что он физически ощущает страдания, пережитые ею. От этого она становилась еще ближе и желанней.

Свой рассказ Аделия завершила уже привычным вопросом:

— Ты веришь мне?

Вместо ответа он подошел к ней, опустился на одно колено, обнял и поцеловал.

— Ты одна противостояла огромному злу. Теперь будем противостоять вместе. Забудь обо всём. В мире есть только мы. И нас никому не растоптать.

От этих слов у Аделии снова потекли слёзы.

— Защити меня ото всех. Прижмусь к тебе, чтобы никто не оторвал. Мне ничего не нужно, лишь быть рядом. Никого не хочу больше видеть. Только ты и я…

Но вечером к ним нагрянули гости. Приехали Инга Лей и Хенни Гофман в сопровождении князя Георга Орланского. До них дошли сведения, что Альфред прячет у себя прелестную незнакомку. Шум и восклицания наполнили гостиную. Альфред не думал, что так быстро слух доберется до Берлина. Наверняка это Виллигут спьяну кому-то позвонил и растрепал. Но отпираться было поздно. Пришлось спрятать раздражение за радушной улыбкой.

— Как всегда без звонка, — кокетливо заявила Инга.

Альфред лишь молча поцеловал ей руку. Друзья знали, что к нему можно завалиться запросто. Такова участь всех холостяков, ведущих светскую жизнь.

— Ну, где она? Сгораем от любопытства! — спросила Хенни, чмокнув его в щеку.

Князь предпочел поприветствовать Альфреда легким кивком головы.

— Куда ж от вас деться, — как можно беззаботней отреагировал Альфред. — Располагайтесь. Князь, вы по-свойски, поухаживайте за дамами, а я пойду, предупрежу мою гостью.

После чего поднялся на второй этаж.

Аделия наотрез отказалась выходить:

— Я умру от страха!

— Но прятаться глупо. Это вызовет подозрения и ненужные вопросы.

— Так надеялась, что обо мне никто не узнает. Хочу жить возле тебя тихо, как мышка. Мне никто не нужен.

Альфред сам был раздосадован. Но понимал, что нужно настоять на своём.

— Пойми, рано или поздно, нам придется показываться на людях. Пусть злословят, осуждают за то, что я увел тебя от законного мужа. Это даже хорошо, поскольку никому и в голову не придет подозревать тебя в чем-то, кроме измены. Все они настолько распущенные и циничные, что скоро им надоест чесать языки. И ты будешь принята в общество.

— Зачем?

— Затем, что это для нас лучшая защита от твоего прошлого.

— Но я выдам себя каким-нибудь неловким словом. Поставлю тебя под удар.

— Ерунда. На вопросы о прошлом отвечай, что слишком тяжело вспоминать, что муж мучил тебя мелочной опекой, не давал денег. Это все поймут. Побольше говори о дедушке архитекторе. Ведь он же был?

— Был.

— А я всегда буду рядом.

— Всё равно страшно.

— Хорошо, пошли.

Он взял её за руку и повел по коридору к балюстраде, из-за которой были видны расположившиеся у камина гости.

— Смотри, блондинка в синем, это Инга, жена обергруппенфюрера СА Роберта Лея. Веселая, беззаботная хохотушка. Пассия фюрера.

— А муж?

— Он пьет и занимается делами германского трудового фронта. Ты с ней подружишься.

— А эта рыжая?

— Хенни, дочка личного фотографа фюрера. Она самое богемное существо, с детства росла среди натурщиц и любовниц отца. Не бойся её.

— А это седовласый?

— Князь Орланский. По-моему, он русский, но у него гражданство Лихтенштейна. Пользуется большим уважением, дружит с особами королевских кровей. Он весь из комплиментов.

— Они так роскошно одеты, — без всякой зависти констатировала Аделия.

Действительно, обе дамы выглядели эффектно. Обе были в крепдешине. На Инге — легкое бальное платье с широкой юбкой в складку, бледно-сиреневого цвета. А на Хенни костюм в набивных чайных розах. Князь импозантно выглядел в светлом костюме с золотистой бабочкой на шее.

— Перестань, сейчас не модно хвастаться нарядами. Потерпи, скоро война закончится, и мы закажет тебе сумасшедший гардероб.

К гостям Аделия вышла в скромном синем платье в белый горошек. Волосы забрала назад в тугой узел. Подбородок с некоторым вызовом был задран вверх.

— О! — воскликнули дамы.

Князь поднял руки, показав манжеты с крупными золотыми запонками, и зааплодировал.

— Знакомьтесь, Аделия Шранц, внучка знаменитого венского архитектора, — представил её Альфред.

— Как мило, — и князь приложился к ручке.

— О нас уже Альфи поведал, — очаровательно улыбнулась Инга, — надеюсь, вы задержитесь рядом с ним надолго.

— Да-да, а то наши мужья завидуют его холостяцской жизни, — слегка манерно пошутила Хенни.

— Давайте шампанского! — воскликнула Инга, и, взглянув на сервировочный столик, на котором его не оказалось, весело приказала: — Альфи, пусть Ульрих принесет коробку из моего авто.

— А Роберт не расстроится? — парировал Альфред, поскольку было ясно, что шампанское предназначено для него.

— У него от шампанского изжога, — блистая белозубой улыбкой, объявила Инга.

Альфред отправился давать поручение. Дамы обступили Аделию. Рассматривали её, как куклу, выставленную в витрине.

— Мы так рады за Альфи, но он такой непостоянный. Держите его в узде, — заговорщицки подмигнула Инга.

— Да, брось, обычный мужик, — не согласилась Хенни и тут же заметила: — Какие у вас натруженные руки, вы ими что-нибудь делаете?

К этому вопросу Аделия была готова.

— Я занимаюсь особыми упражнениями. Ни руки, ни ноги щадить не получается.

— Вы занимаетесь йогой? — удивился князь.

— Это же запрещено, — округлив глаза, прошептала Инга.

— Не так, чтобы очень, но это удел избранных, — объяснила Хенни.

О йоге Аделия слышала от Лиды. Суть её не очень понимала, но тщательно выполняла упражнение и дошла в них до определенного совершенства. Поэтому лишь кивнула головой.

— Покажите что-нибудь! — захлопала в ладоши Инга.

Аделия, помня, что лучше в отсутствие Альфреда молчать, решила продемонстрировать. Взглянула на князя.

— Князь, можно вас попросить отвернуться.

— С сожалением, исполню вашу просьбу, — развел он руками и отправился к камину. Аделия тут же легко сделала стояку на руках, потом развела ноги и медленно соединила их в треугольник. После чего опустилась на голову, убрала руки, и замерла в такой позе. Юбка свалилась ей на лицо. Инга от восторга, запрыгала на месте. Хенни отреагировала иначе.

— Да, милочка, неужели ваш муж не мог обеспечить вас более приличным бельём?

Это замечание окатило Аделию, как холодный душ. Действительно, Франц на белье очень сэкономил. Она быстро вернулась на ноги. Поправила юбку, волосы и, глядя в глаза Хенни, согласилась:

— Он был ничтожество, вы правы.

— Не будем о мужьях! — вмешалась Инга. — У нас тоже не Зигмунды.

Слава богу, в зале появился Альфред, а за ним Ульрих с коробкой в руках.

— Ульрих, открывай, только не по-кучерски! — воскликнул князь.

И Аделия поняла, что он русский.

Словно на реплику в зале появились Виллигут и Бенко. Оба уже где-то приняли, поэтому считали себя неотъемлемой частью любого общества.

— Опять старик напьётся, — жеманно заявила Инга.

— Зато в отличие от твоего мужа у меня физиономия никогда не бывает бордовой! — не полез за словом в карман Виллигут.

Бенко помог налить шампанское, и первый фужер поднес Аделии.

— Я в восхищении, — признался он.

— Спасибо, — слабо улыбнулась Аделия.

— Бенко, — представился он, — художник…

— Главный жестянщик Третьего рейха, — добавила Хенни.

Князь поднял бокал.

— Предлагаю освятить шампанским это замечательное знакомство!

— Восхитительная женщина! — воскликнул Виллигут, гордый тем, что это он поведал миру о её появлении.

Альфред подошел к Аделии, обнял, поцеловал.

— Друзья, я совершил первый бесчестный поступок в своей жизни. Украл это сокровище у совершенно никчемного человека. И хочу, чтобы она всегда оставалась рядом.

— А куда делся никчемный человек? — полюбопытствовала Хенни.

— У мужа мыловаренный бизнес в Австрии, — спокойно ответила Аделия. Она понемногу начала вживаться в новую роль. Тем более, почувствовала, что среди гостей никто не обладает такой энергетикой, которая могла бы её напрячь. Разве что Виллигут. От него исходили волны какой-то мощной закрытой информации. Но, к счастью, он был уже пьян.

— Ой! — захлопала в ладоши Инга. — Не представляете, что нам сейчас продемонстрировала Аделия! Оказывается она может встать на голову и повиснуть над полом.

— Она не висела, а стояла на голове, — поправила Хенни.

— А я видела, что висела! Правда, князь?

— Меня попросили отвернуться, — напомнил он.

Альфред с удивлением посмотрел на Аделию. Та пожала плечами.

— Ничего особенного. Просто упражнения.

— А может, и нам что-нибудь покажете? — предложил Бенко.

Виллигут подошел к Аделии. Посмотрел на неё совершенно трезвым пронизывающим взглядом, словно хотел вывернуть наизнанку её сознание.

— Наверняка мистическое? Вами руководят потусторонние силы. Я знаю… — со значением прошептал он.

Аделия вопросительно посмотрела на Альфреда. Тот кивнул головой в знак согласия.

— Хорошо. Поставьте музыку. Лучше Вагнера. И пусть Ульрих разожжет камин, — попросила Аделия.

Когда всё было исполнено, она зашла за ширму, сняла туфли, чулки и босая предстала перед гостями. Потом подошла к камину, вытащила щипцами несколько угольком, рассыпала их на медном поддоне. И добавила еще несколько пылающих головешек. После чего замерла на месте с закрытыми глазами, вслушиваясь в звуки музыки. В какой-то момент поймала музыкальную волну и легко вступила на тлеющие угли. Через секунду, обняв себя руками, принялась вращаться вокруг своей оси. Приподнимаясь на пальцах и перекатываясь на пятки. Вращения в такт музыки становились все стремительнее. Развивающиеся края юбки раздули головёшки, и язычки пламени скользнули по материи. Но Аделия продолжала вращаться, рискуя превратиться в огненный столб.

Первым не выдержал Альфред. Он схватил ведро с растаявшим льдом для шампанского и залил водой полыхающую юбку. Это привело Аделию в чувства. Она открыла глаза и одним прыжком отскочила в сторону.

Обалдевшие зрители стояли с раскрытыми ртами, не зная, как реагировать на увиденное… И лишь Виллигут восхищенно воскликнул:

— Фурия! Валькирия! Валькирия!

Глава восемнадцатая

Чулан в Германии, даже в доме лесника, отличался от советских погребов. Это было полуподвальное помещение, с маленьким мутным окошком, толстые стены которого хранили прохладу даже в июньский зной. На полках стояли консервы. С потолка свешивались окорока и колбасы. В бочках сохранялось масло и вино. Одна из дубовых пятисотлитровых бочек стояла вертикально, наполненная какой-то закваской. Скорее всего, для самогона. Франц опустился на деревянный ящик. Очень хотелось курить, но сигареты отобрали. «Так и умру, не покуривши», — грустно подумал Франц. Никаких перспектив для себя он не видел. Так бездарно провалиться! Франц никак не предполагал, что его контакты с Воли могут заинтересовать Москву. И уж тем более не ожидал, что тот окажется офицером СД Гиммлера. Когда Воли предложил ему стать осведомителем полиции, то речь шла исключительно о сдаче нечестных на руку партнёров по бизнесу. Франс согласился. Учитывая, что тем самым он приобретёт отличное прикрытие для разведывательной деятельности. После нескольких крупных финансовых разоблачений среди австрийских промышленников, сделался ценным агентом. О какой измене может идти речь? Зачем делать из него предателя. Но странно, что и Воли и Центр оживились сразу после внедрения Аделии в дом Альфреда. Не возникла ли какая-то утечка из полиции нашей агентуре? Да, конечно! Вот откуда ноги растут. Раньше ему прощались контакты с Воли, а теперь они же стали главным доказательством его измены. И всё потому, что птичка попала в клетку и больше в нём не нуждаются…

От волнения Франц вскочил и принялся ходить из угла в угол, задевая затылком висевшие окорока. Спиной почувствовал приближение смерти. Его пристрелят здесь, в этом чулане, посреди мясных деликатесов. Надеяться, что помилуют, смешно. Игра закончена. Именно так, как он и предполагал. Нужно было исчезать раньше. Почему он не подготовился? Проклятая русская привычка оставлять на потом. Надеяться, что где-то в кабинетах Лубянки разберутся и дадут отбой, бессмысленно. На этом его служение родине закончено. Можно и в расход. Кому он служил? Зачем? А ведь если честно сказать, то родине. Как мог. Не предавал, себя не забывал. А почему такое не сочетается? Он действительно ненавидит фашизм. Всех этих нацистских бонз. Свихнувшихся на фюрере бюргеров. Тупо управляемый германский народ, марширующий под дудку сумасшедшего крысолова. Если Советский Союз победит в войне, что будет потом? Все станут свободно жить? А культ Сталина, НКВД? Идеи коммунизма? Бред фашизма заменят на маразм марксизма-ленинизма?

Франц печально вздохнул. Как же он не успел сбежать в Швейцарию. Вот почему они его убивают. Потому что понимают — товарищ Полотнов давно им не товарищ, а человек, предпочитающий жить своим умом и своими интересами. Пока они совпадали с интересами родины, его терпели, а когда стал не нужен, вспомнили, что опасен. Поэтому, его дорога заканчивается стенкой, заставленной консервами.

Пока Франц прощался с жизнью, очкарик с немецкими товарищами дождался выхода в эфир и принялся передавать шифрограмму в Центр. Домик лесника считался одной из наиболее законспирированных точек. Передатчик работал не напрямую в Москву, а через Брюссель. Оттуда информация передавалась в Центр. Гестапо развило тотальную войну с передатчиками. Сотни людей были задействованы в радиоперехвате. Приходилось постоянно менять места дислокации. Дом лесника тоже доживал последний сеанс. После выхода в эфир антифашисты должны были поджечь его вместе с передатчиком. А Очкарик пристрелить Франца. Таким образом, немцы решат, что подавлена еще одна точка.

Вся эта охота велась с особой жестокостью. Поэтому Очкарик торопился. Но на этот раз просчитался. Не успели выйти в эфир, как неожиданно к дому подъехало несколько черных автомобилей и грузовик, из которого выскочили солдаты с овчарками.

Передатчик находился на чердаке. Очкарик положил шифрованное донесение рядом с радистом и приказал немедленно передавать, а сам с двумя товарищами первый открыл огонь из автомата. Началась перестрелка. Безнадежность её была очевидна. Поэтому немцы не стремились штурмовать, а лишь обстреливали чердак.

Гестаповцы в машинах развернулись и отъехали в безопасное место. Стрельба прекратилась. Последовали крики с требованием сдаться. Очкарик подождал, пока шифрограмма будет передана, после чего предложил:

— Надо прорываться к пруду. Закидаем их гранатами — и вперед к лодке.

— Успеем? — спросил тот, что помоложе.

— Кто-то из нас успеет, — предположил старший.

— Опередили они нас, — мрачно констатировал Очкарик.

Радист выключил приёмник. Достал гранаты.

— А как с этим? — младший кивнул вниз, имея в виду Франца.

— Некогда. Они его сами пристрелят. Пошли.

Выскакивали поодиночке через окна, предварительно бросив в сторону немцев гранаты. Взрывы, стоны, собачий лай, автоматные очереди смешались в один прижимающий к земле фон боя. До лодки удалось добраться только Очкарику. Он завел мотор и, не обращая внимания на свист пуль над головой, помчался по водной глади растянувшегося на километр озера.

Автомобили с гестаповцами вернулись к дому лесника. Из них вышли несколько офицеров и приступили к осмотру знания. Прежде всего, обнаружили на чердаке приёмник и пепел от сожженных шифровок. Потом для проформы осмотрели все помещения. Зашли в чулан, убедились, что никого там нет. Срезали балыки, сняли колбасы, набрали консервов. Один из них склонился к бочке с закваской. На её поверхности булькали пузырьки.

— Смотри, еще играет, — прокомментировал он и, плюнув в мутную жижу, поспешил за остальными покинуть душное помещение.

Глава девятнадцатая

Танец, приведший в изумление гостей Альфреда, на него оказал еще более сильное воздействие. Он сразу вспомнил её ночное верчение и задал себе самый простой вопрос — кто она на самом деле? Шпионка, наученная всяким манипуляциям, шарлатанка, колдунья, медиум? Когда она рассказывала ему о своей жизни в лагере и о Лиде Померанец, Альфред больше всего сочувствовал её страданиям, а мало вникал в подробности её отношений с подругой, их урокам танца и прочим изотерическим упражнениям. Но сейчас пожалел, что слушал невнимательно. Оказывается, в этой женщине присутствует какая-то сила, способная противостоять даже языкам пламени. От осознания этого Альфреду стало не по себе. Как себя с ней вести? Что в ней правда, а что игра? И не собирается ли она благодаря своим способностям подчинить себе его волю?

Он приподнялся на локоть и взглянул на мирно спящую рядом Аделию. Её губы были приоткрыты, безмятежность царила на лице. Черты сохраняли ангельское спокойствие. «Такая не может быть ведьмой!» — подумал он и тут же стал убеждать себя, что за десять лет, проведенных в заточении, у человека могут возникнуть какие-нибудь уникальные способности. И необязательно пользоваться ими во зло.

Он и сам был мистически настроен. Бесконечные беседы в Виллигутом глубоко внедрили в его сознание убеждение, что в мире существуют высшие силы, которые либо покровительствуют человеку и нации, либо отворачиваются от них. Геринг относился к этому с презрением и посмеивался над ним. Часто повторял: «Если бы все эти прорицатели знали, что мы их расстреляем, то не собрались бы на свой съезд! Как можно предсказывать кому-то судьбу, если не знаешь собственную?» Вспомнив о шефе, Альфред вернулся к будничным мыслям. Нужно было отправляться на службу. Работы невпроворот. Геринг торопил с окончательным согласованием своего грандиозного плана быстрого завершения войны на Востоке.

Стараясь не шуметь, Альфред встал и отправился в ванную комнату. Впереди ждал трудный день в Министерстве авиации.

Аделия проснулась с чувством свершившегося несчастья. Вчера произошло немыслимое. Она перестала себя ощущать собой. Собственно, события вечера стёрлось из её памяти, осталась черная дыра, вобравшая в себя все мысли и эмоции. Аделия вдруг осознала, что разоблачена. Все увидели её суть, распознали в ней притворившегося врага, убедились, что она чужая. Значит, сегодня начнут травить Альфреда. Он не выдержит. Она принесла ему несчастье!

Эта мысль заставила Аделию быстро одеться, упаковать чемодан и спуститься вниз. Там она столкнулась с улыбающимся Ульрихом. Его пушистые усы торчали, как два знака восклицания.

— Фрау Аделия, я потрясен вашим выступлением! Такого даже в цирке не видел!

— А где Альфред?

— Он уехал на службу. А вы куда собрались?

— Мне надо… — начала Аделия и поняла, что понятия не имеет, куда ей надо.

— Никуда вас не положено пускать, — по-отечески сказал Ульрих, забрал чемодан из её рук. — садитесь, принесу вам кофе со сливками и бутерброд с яйцом.

Аделия послушно села в кресло. Ульрих ушел, желание срочно куда-то деться осталось. Она чувствовала, что ни на минуту не должна оставаться в этом доме. Паника, охватившая душу, не позволяла трезво оценить обстановку. Аделия резко встала и снова поднялась на второй этаж. Прошла по коридору, толкнула первую попавшуюся дверь и оказалась в кабинете Альфреда. Села за письменный стол, обхватила голову руками и разрыдалась. Как она могла подумать, что сможет быть с Альфредом в окружении всех этих страшных людей? Наедине с ним, вдвоем — да. Но в обществе, где каждый норовит выяснить о ней побольше, каждый хочет узнать, откуда она взялась и чем занимается, ей оставаться нельзя. Как же она раньше не подумала о страшной трагедии, в которую вовлекает Альфреда. Ведь его не пощадят точно так же, как и её. Мало ей самой умереть, так еще свести в могилу любимого. Нет, этого она допустить не могла. Но куда ехать? Где спрятаться?

Машинально Аделия стала перекладывать бумаги и папки, лежавшие на столе. Потом приоткрыла верхний ящик и увидела, лежавший там пистолет. Дрожащей рукой достала его, положила перед собой. Потом взяла в руку, сняла с предохранителя и, направив дуло в открытое окно, нажала на курок. Раздался выстрел, руку отбросило вправо, пистолет полетел на пол.

Франц вздрогнул от выстрела. Он как раз перепрыгнул через забор и, прячась за кустами, подходил к дому Альфреда. Машину оставил на шоссе. Дождался пока Альфред уедет в Берлин. Надеялся, что никаких проблем с похищением Аделии не будет, и вдруг выстрел. Пришлось затаиться.

После того как ему удалось отсидеться в бочке с закваской, дыша через соломинку, Франц решил во что бы то ни стало выкрасть Аделию. Пока она в его руках, он хозяин положения. Из обрывков фраз отъезжавших гестаповцев Франц понял, что одному в очках удалось сбежать. Значит, расслабляться еще рано. В Центре проанализируют ситуацию и через информаторов узнают, что Франца нет ни в списке арестованных, ни в списке убитых. И ко всему прочему эту облаву припишут ему.

Приходилось действовать быстро и решительно. Пока размышлял о причине выстрела, на крыльце появилась Аделия, за ней вперевалку торопился Ульрих. Пытался её удержать, но оступился и упал со ступенек вниз.

Франц выскочил из-за кустов. Подбежал сзади к неуклюже поднимавшемуся немцу, ударил его рукояткой пистолета по голове, и догнал Аделию.

— Вы?! Откуда?! — обалдела она.

— Тихо. Моя машина на шоссе. Бежим.

Они скрылись за воротами. Ульрих пришел в себя, с трудом поднялся на ноги и, приложив руку к голове, пошел звонить Альфреду.

Глава двадцатая

Альфред закончил очередной рапорт по передислокации 6-го воздушного корпуса с приданием ему бомбардировщиков дальнего действия. Завтра разработка плана операции «Айзенхаммер» («Железный молот») должна лечь на стол рейхсмаршала. Работа была закончена. Осталось получить визу главного разработчика профессора Генриха Штаймана. Суть идеи заключалась в тотальной одновременной бомбардировке электростанций на территории Горького, Тулы, Сталиногорска, Рыбинского водохранилища и уничтожение двенадцати гидротурбин и силовых установок. В результате будет уничтожено около 75 % всей электроэнергии, которую использовала оборонная промышленность СССР. Таким образом, оборона противника лишится энергетической базы.

С чувством удовлетворения Альфред сложил бумаги в папку и приготовил к отправке. Теперь можно было подумать о собственных планах. Командование и лично Геринг давно предлагали Альфреду взять отпуск. Сейчас самое время. Уехать с Аделью куда-нибудь в горы и в тишине и уединении разобраться спокойно во всём. Но для этого следовало отрезать хвост, тянувшийся из прошлой жизни.

Поэтому через полчаса Альфред уже сидел в кабинете начальника имперской полиции графа Вольфа Генриха фон Хелльдорфа.

— А почему вы решили обратиться ко мне? — поинтересовался граф.

— Дело не политическое. Скорее личное.

— То есть мало того, что решили увести у него жену, так еще и наказать?

— Если есть за что, — улыбнулся Альфред.

Они с графом были старыми знакомыми. Судьба столкнула их во время расследования малоприличного инцидента с генералом-фельдмаршалом Вернером фон Бломбергом. Дело в том, что престарелый военный министр воспылал юношеской страстью к одной молоденькой стенографистке Еве Грун. Скоропалительно женился на ней. Причем свидетелем на свадьбе был сам Гитлер. Альфред оказался одним из тех, кого когда-то Бломберг посылал на практику в летную школу в Липецк. Став известным асом, он пользовался покровительством генерала. И совершенно неожиданно в его молодой жене узнал юную проститутку, с которой некоторое время поддерживал связь. Об этом он сообщил Герингу, большому любителю столь пикантных историй. Рейхсмаршал воспринял новость с большим воодушевлением. Он давно уже метил на пост военного министра. Но фюрер никак не решался расстаться с уважаемым военачальником. А тут такая возможность! Геринг вызвал Хелльдорфа и приказал ему, основываясь на заявлении Альфреда, провести проверку.

— Как же вы, молодой человек? — укоризненно спросил тогда граф.

— Я сам поначалу не знал! А когда выяснил, то в отличие от фельдмаршала расстался с ней, а не женился, — оправдался Альфред.

Все трое понимающе рассмеялись.

— Если это правда, фюрер отправит его в отставку. Поработайте хорошо, — благословил Геринг.

Хелльдорф запросил архивы. Выяснилось, что девушка к тому же снималась для порнографических открыток. Фельдмаршал потерял должность, получил солидную материальную компенсацию и отбыл с молодой женой в кругосветное путешествие. А Хелльдорф и Альфред — благодарность от Геринга. С тех пор и приятельствовали…

В кабинет зашел помощник, положил перед графом досье на Франца Вальтерхоффа и тут же вышел.

Хелльдорф углубился в изучение.

— Ничего особенного. Но мошенник. С политикой не связан. Женат на гражданке Канады Аделии Шранц, внучатой племяннице знаменитого австрийского архитектора. Кстати, фюрер большой поклонник таланта её деда…

— Достаточно, чтобы избавиться, — оживился Альфред.

Граф оторвался от досье. Посмотрел на приятеля с сожалением:

— Послушай, мы с тобой каждый раз занимаемся чужими женами.

— На этот раз моей, — возразил Альфред и со значением заключил: — В самое ближайшее время.

Хелльдорф удивленно оттопырил губы.

— Может, её тоже стоит проверить?

— Нет-нет… с ней порядок. А от него нужно избавиться. Развод он не даст. Будет путаться под ногами. Ты же понимаешь…

— Понимаю, — граф закрыл папку. — Только не получится. Франц Вальтерхофф — один из самых ценных информаторов, давно работающих на полицию. Его ликвидация отрицательно скажется на работе других. Извини, но у нас свои методы. Обратись в гестапо. Хотя я бы не хотел терять такой ценный кадр.

Ответ озадачил Альфреда. Он был уверен, что Хелльдорф ему не откажет.

— Гестапо отпадает. Начнут вышибать из него какой-нибудь заговор.

— Тогда возьмись за дело сам, — предложил граф, — уладь по-тихому. Обещаю, моё ведомство не будет усердствовать в расследовании.

Это прозвучало, как индульгенция. Альфред подошел к графу, протянул руку.

— Спасибо, Вольф… ты прав.

— Передумаешь, сообщи. Для него работенка найдется, — и ответил крепким дружеским рукопожатием.

Альфред вышел из здания полиции и пешком направился к своему министерству, где оставил машину. Возле авто его поджидал Ульрих. Стало ясно, что что-то случилось с Аделией.

— Где она?! — крикнул Альфред.

На глазах старика навернулись слёзы.

— Она стрелялась из вашего пистолета… Сначала хотела уехать. Я забрал чемодан. Она поднялась в ваш кабинет. Я варил кофе и вдруг — выстрел! Забегаю… она бледная. С пистолетом в руке, губы дрожат, глаза невменяемые. Потом вскочила, бросила пистолет — и в дверь. Я за ней. На крыльце споткнулся, хотел подняться, и тут меня ударили по голове. Потерял сознание. А когда пришел в себя, её уже не было.

— Кто ударил? — не понял Альфред. — Аделия?

— Нет… кто-то другой.

— Как? За ней приехали?

— Нет. Я был внизу, она наверху. Потом пошел готовить завтрак и вдруг — выстрел!

— Погоди, ты же сказал, что она куда-то собралась с чемоданом.

— Да…

— Значит, её кто-то ждал? С кем-то договорилась?

— Не подумал.

Альфред сел в машину. Ульрих занял водительское место.

— Куда едем?

Ответа не последовало. В голове Альфреда версии тасовались с невероятной скоростью. Самое простое предположение — убежала с Францем. Но это глупо. Раз она хотела застрелиться, значит, чего-то сильно испугалась. А может, её похитили советские диверсанты? Но откуда они в Берлине?

— Почему решил, что она стрелялась? — спросил Ульриха.

— А как еще? В кабинете всё цело. Я проверил.

— Может, стреляла в окно?

— В кого?

— В того, кого в нём увидела.

— Да, не было во дворе никого, — не согласился Ульрих.

— Кто ж тебя ударил? В него она и стреляла.

— Но зачем тогда фрау выскочила из дома? Я бы сумел её защитить, — резонно ответил старик.

Альфред почувствовал логическую неувязку. Но мысль, что Аделию похитили, всё равно преобладала.

Нужно было возвращаться домой, чтобы на месте восстановить картину происшедшего. Единственное, что он определенно понял в эту минуту, так это то, что не готов расстаться с Аделией… Возможно, он смог бы её убить, но отдать — ни за что!

Глава двадцать первая

Марта оказалась женщиной молчаливой и подозрительной. Смотрела на Аделию исподлобья. Не выразила никакого интереса к её появлению. Зато Франца слушалась с преданностью собаки. Тут же подала кофе, гренки из серого хлеба и вареные яйца. Франц жестом потребовал выпить. На столе появилась бутылка шнапса. Франц налил себе в бокал, выпил залпом, закурил сигару и со вздохом облегчения опустился на диван.

Аделия без смущения набросилась на гренки, поскольку от голода почувствовала головокружение. Марта осталась стоять у входа в кухню.

— Об этом месте не знает ни одна живая душа, — сказал Франц по-русски, — мое последнее убежище. Содержу Марту специально для такого случая…

Дом был крепким, бюргерским. Белый. С черной обрешеткой. С крахмальными занавесками, с фотографиями и фарфоровыми статуэтками. Аделии отвели комнату на первом этаже, прямо за хозяйской спальней, чтобы не посмела улизнуть незамеченной.

Пока ехали, Франц всё допытывался, кто стрелял. Аделия не отвечала. Не потому, что было стыдно признаться в своей слабости, а просто не хотела ни о чем с ним говорить. Даже не поинтересовалась, откуда он взялся. Поэтому Францу приходилось вести общение за двоих.

— Пойми, пока мы вдвоём, мы живы!

— Зачем? — безразличным тоном задала вопрос Аделия.

— Затем, что умереть всегда успеем. Если тебе наплевать на себя, будем заботиться обо мне. Отвечай, что произошло между вами?

— Отприказывался, — огрызнулась Аделия. Она решила похоронить в душе отношения с Альфредом. Больше никому не удастся воспользоваться её чувствами, чтобы нанести ему удар. Пусть их встреча останется глотком выстраданного счастья. Невероятно, что они вообще встретились. Их любовь с годами только окрепла. Радость от близости превзошла все самые нереальные мечты. А будущего у них всё равно нет. Не позволят люди им оставаться счастливыми. Так для чего жить в ожидании трагедии? Хороший Альфред или плохой, враг или жертва, ей все равно. Он — любимый, и своим бегством она спасла его. Франц появился вовремя, ведь она понятия не имела, куда бежать и где скрываться. Поэтому пускай делает всё, что ему заблагорассудится.

— Я должен знать, — настаивал Франц, — иначе невозможно будет устроить вашу встречу.

— И не надо. Я с Альфредом рассталась.

— Он тебя разлюбил?

— Не твое дело.

— Моё! Хочешь поиграть в гестапо? Живого места на тебе не оставлю! — распылился Франц.

И погорячился. Аделия посмотрела на него таким уничижительным взглядом, что он поперхнулся. Ему показалось, что какая-то незримая сила придавила ему грудь к позвоночнику.

Аделия встала. Неожиданно легко сделала несколько круговращений и, набравшись энергии, направила её на него.

Марфа, стоявшая у дверей, вскрикнула, потому что на её глазах Франц побледнел, затрясся всем телом, выпучил глаза и повалился на пол. Аделия вернулась за стол и налила себе кофе. Приводить почти бездыханное тело в чувства предоставила Марте.

После того как Франц пришел в себя, у него отпало желание угрожать Аделии. Он впал в какое-то слезливо-заискивающее состояние.

— Ты и с ним так поступила?

— Тебя не касается.

— Теперь моя жизнь зависит от тебя. А ты — не касается.

— Что нужно сделать?

Франц понял, что только искренний разговор между ними может заставить Аделию ему помочь. Поэтому сделал жест в сторону Марты, чтобы она ушла, подсел к столу, налил себе еще шнапс, выпил. Закусил яйцом, закурил.

— Давая начистоту. Здесь никого нет…

— А её не боишься?

— Марту? Абсолютно. Её сын женился на еврейке. Родилась дочь. Потом начались гонения. Я снимал здесь комнату. Марта обратилась ко мне. Пришлось вывести сына с дочкой в Швейцарию. Сейчас они переехали в Португалию.

— А невестка?

— Ею пришлось пожертвовать… не буду вдаваться в подробности. Сейчас я сам не в лучшей ситуации. Вчера меня едва не пристрелили антифашисты. Пришел приказ из Центра о моей ликвидации.

— Не верится, — криво усмехнулась Аделия.

Пришлось во всех подробностях рассказать о похищении, о сидении в бочке с закваской, о сложностях дыхания через соломинку.

Рассказ произвел впечатление. Аделия живо представила, как он с замиранием сердца, страдая от удушья, сидел в вонючей жиже.

— Тебе нужно исчезнуть, — согласилась она.

— Вот исчезли. Но нельзя же здесь сидеть до окончания войны.

— Думаешь, они победят?

— Для нас все равно, кто победит. Пристрелят и те и эти.

— Значит, на родину наплевать?

— Послушай, мы для родины сделали все, что могли. Возможно, даже больше, чем какие-то тыловые крысы. Раз родина решила от нас избавиться, выходит, мы ей больше не нужны. Так о чем сожалеть? Что не умрём геройской смертью?

— Что предлагаешь?

— Нам надо исчезнуть. А для этого придется умереть. Разбиться на машине, чтобы полиция обнаружила наши обгоревшие трупы. Установила личности. Вот тогда слежка прекратится, и мы сумеем перебраться в Швейцарию.

— Если сгорим не мы, то кто?

— Это я устрою. Ты должна помочь в другом. Насколько понимаю, тебя научили гипнозу. Можешь загипнотизировать?

— Не пробовала, но, возможно, да…

— Да или нет?

Аделия задумалась. В Белморлаге Лида Померанец проводила с девушками опыты. Она сначала вводила их в транс, потом делала совершенно безвольными и заставляла выполнять приказы. Однажды продела это с Аделией, после чего сказала, что теперь она тоже сможет. Аделия попробовала на одном вохровце. Заставила его снять штаны и усесться голой задницей в сугроб. Он просидел больше часа, отморозил себе яйца. Его отвезли в госпиталь. Объяснили, что по пьянке «пошел до ветра» и замерз. Лида несколько дней потешалась. Аделии вохровца было не жалко, он постоянно насиловал зэчек, но решила, что больше никогда не будет пользоваться этим.

— Да, — сказала она, — только без вреда для здоровья.

— Гарантировано. Просьба такая. Если погибнем, то воспользоваться моими счетами в банке я уже не смогу. А как без денег? Поэтому мы с тобой накупим бижутерию, снесем её в городской ломбард и представим, как золото. Тебе нужно будет сделать так, чтобы оценщик поверил. Сможешь?

— Не знаю…

— Потренируешься на Марте.

— Только не сейчас… я ужасно устала.

Франц решил, что на сегодня её лучше оставить в покое.

Глава двадцать вторая

Осмотрев кабинет, Альфред пришел к выводу, что Аделия стреляла в кого-то, кого заметила во дворе. Наверняка это был Франц. Информация, полученная от Хелльдорфа, требовала относиться к нему не просто как к банальному шпиону, целью которого было организовать встречу Аделии с Альфредом. Но как к серьёзному глубоко внедрённому агенту НКВД с обширными связями и источниками информации. От такого легко не избавишься. За ним стоит целая организация. Но для чего ему понадобилось похищать Аделию, тем самым разрушать собственными руками наметившийся союз. Или это часть хитроумного плана? Тогда в чем его суть? Еще раз проанализировав услышанное от Ульриха, Альфред остановился на такой трактовке событий: Аделия знала о готовившемся похищении, хотела сбежать, но Ульрих не позволил. Тогда она зашла в кабинет, нашла пистолет и приготовилась защищаться. Увидела в окне Франца, выстрелила, естественно, промазала. А он, возможно, прикинулся убитым, после чего, она еще рез попыталась убежать.

Главным выводом из этих предположений было то, что Аделия сопротивлялась, а значит, не могла быть соучастницей побега. В таком случае её немедленно нужно спасать. Но как? Интуиция подсказывала Альфреду, что Франц в ближайшее время выйдет на него. Наверняка начнёт шантажировать, требовать чтобы Альфред совершил предательство в обмен на жизнь Аделии. Так вот в чем был план Москвы! Разжечь в нём страсть и поставить перед выбором. Но он никогда не пойдет на это. Даже ради своей любви. Но где-то в глубине души зародилось желание обыграть противника. Заполучить назад Аделию, ничего не совершив в ответ.

Оставаться дома не хотелось. Альфред сел в машину, и поехал в отель «Адлон». Было наивно предполагать, что Франц прячет Аделию именно там. Но поджидать его он там мог.

В холле, как всегда, толкалось много народа. И первым, кого Альфред увидел, оказался князь Орланский. Он вальяжно раскрыл свои объятия.

— Голубчик, отныне вы обладатель бесценного бриллианта!

— Спасибо, князь.

— Это вас нужно благодарить. Она — чудо. Какая энергетика. Мы все пережили внутренний восторг, наблюдая за её танцами на углях. С такими талантами её нельзя прятать дома.

— Не в кабаре же выступать.

— Ни в коем случае! Мистическая природа её энергии должна заинтересовать наших ученых. Она ведь настоящий медиум. Убежден, что в ней скрыта какая-то древняя информация. Мне бы хотелось поговорить об этом.

— Не сейчас, князь. Есть проблемы с её мужем…

— О! Понимаю. Таких женщин не бросают.

— От него нужно избавиться. Иначе испортит жизнь и мне, и ей. Но я не хочу скандала. Вы же знаете, как фюрер относится к подобным вещам.

— Ну, при таком покровительстве Геринга, которое вы заслужили…

— Именно поэтому. Быть втянутым в подобный скандал мне не позволяет моя честь. Иначе просто пристрелил бы его.

— А что? Отличная мысль. Он кто?

— Владеет мыловаренной фабрикой где-то в Австрии.

— Мыло и без него есть кому варить. Послушайте, голубчик, пожалуй, попробую вам помочь.

— Серьезно?

Князь рассмеялся:

— А вы думаете, я только так — порхаю по салонам. Меня окружают разные люди. Объявить войну Англии я, конечно, не способен, а вот устранить человечка…

— Но здесь не должно быть политики, — еще более засомневался Альфред, зная, в каких кругах вращается князь.

— Ни боже мой! Исчезнет, как будто и не было.

— Его еще надо найти.

Князь по-дружески обнял Альфреда:

— Он от вас не отстанет. Будет ходить кругами и обязательно попадет в капкан. Право, мне приятно оказать вам столь пустяковую услугу.

— Буду бесконечно благодарен.

— И позволите бывать в обществе вашей будущей супруги? — с улыбкой определил князь. — Уверен, ряды почитателей её талантов будут шириться.

Их беседу прервала, отколовшаяся от компании офицеров СС Хенни.

— Привет, Альфи!

— Божественная, — князь приложился к ручке.

— Да, сегодня я довольна собой, — согласилась Хенни, откинув рукой крупные локоны рыжих волос.

При всей оплывчивости её фигуры она отличалась активной сексуальной привлекательностью. Предпочитала платья из легких тканей, постоянно меняющих форму и туфли на высоких каблуках, что в эти годы редко позволяли себе женщины в Берлине.

— Я рассказывала об Аделии Магде. Она очень заинтересовалась, — со значением произнесла Хенни.

— Кто тебя просил! — в сердцах вырвалось у Альфреда.

В ответ Хенни и князь понимающе рассмеялись.

— Не волнуйся, — поспешила успокоить она, — но, не будешь же держать жену под замком.

Упоминание о Магде Геббельс означало, что сплетня пошла гулять по самым высоким сферам. Тем самым фамилия Альфреда начнёт всплывать на посиделках у фюрера. К тому же Альфред слышал от Инги Лей о тяге Магды к красивым женщинам.

— Пока мы не собираемся появляться в обществе, — резко ответил Альфред.

— Тебе не удастся спрятать её от нас. Такие женщины притягивают, как опиум. От них теряют голову и мужчины, и женщины. Приготовься мучиться и страдать, — со смехом заявила Хенни.

— Предлагаю пройти в коктейль-холл и выпить за это, — предложил князь.

Альфреду почему-то показалось, что именно там он встретит Франца и Аделию.

— Пошли. Тем более, князь, я теперь ваш должник.

— Я сегодня не пью, — уклонилась Хенни. — а вот с твоей женой встретилась бы с удовольствием. Как она?

— Отдыхает. Бывший муж не дает покоя.

— Тоже мне причина. Для его же блага лучше покинуть её навсегда. Да и ты не переоцени себя. Такие женщины выжигают вокруг себя всё. Только тот не боится огня, кто в нём не сгорает. А это от дьявола.

Произнося это, Хенни смотрела на него с явным сочувствием. Альфред впервые увидел свои отношения с Аделией со стороны, чужими глазами и почувствовал демоническую предопределенность их встречи, организованной не столько советской разведкой, сколько судьбой и роком.

Глава двадцать третья

Франц уехал рано утром. Об этом Марта сообщила Аделии, когда подавала завтрак. Лицо её оставалось бесстрастным, взгляд напряженно-цепким. Пока она не удалилась в кухню, Аделии кусок в горло не лез. Ночь прошла в бесконечных просыпаниях. Ничего из снившегося не запомнилось, осталось ощущение чего-то упущенного. Только сейчас, оставшись в одиночестве, Аделия могла спокойно разобраться в ситуации. Похищение оказалось лучшим выходом из возникшего положения. Ведь она сама решила расстаться с Альфредом. Хорошо, что испугалась и выстрелила в окно. А если в себя? Лида не раз повторяла ей: «Никогда не беги впереди паровоза». Теперь Альфред свободен, и его безопасности ничего не угрожает. А то, что случится с ней самой, значения не имеет. Хорошо, конечно, от всех этих ужасов, укрыться в каком-нибудь безопасном уголке. Но что в таком случае будет с родителями? Их расстреляют из-за дочери-предательницы! Нет, только не это…

Аделия чуть не подавилась куском сосиски. Ком в горле не позволил глотать. Спасла Альфреда, нужно спасти родителей. Но как? Попасть в руки гестапо и принять мучительную смерть. Тогда от них отстанут. Но как это сделать? Если при переходе границы, значит, она для Москвы окажется дезертиром. Тогда, что бы с ней потом ни случилось, их все равно расстреляют. Нужно воспользоваться желанием Франца надуть ломбард. Пусть их там и возьмут. Обоих. Его не жалко. Себя Аделия не считала предательницей, поскольку оказалась разменной монетой в кровавой борьбе. А вот Франца — стопроцентным предателем родины. Пока все её мысли и чувства были заняты Альфредом, такие понятия не мучили её душу. К тому же родина на десять лет отделила её колючей проволокой. Олицетворялась воспоминаниями о Москве, портретами Сталина и похотливыми грубыми вохровцами.

К тому же большое влияние на неё оказывали беседы Лиды Померанец. Старшая подруга не скрывала своего критического отношения к советской власти, которую считала искусственно придуманной, чтобы держать народ в узде. Причем к Сталину она относилась однозначно — считала его дьяволом. Услышав от неё впервые, Аделия перепугалась до ужаса. Такое о самом лучшем отце народов?! Но Лида только рассмеялась. Она говорила о нём, как о близком знакомом. Рассказывала, как еще в семинарии Сталин почувствовал, что является антиподом Богу, как увлекся эзотерикой и получил таинственные знания из рук того самого учителя танцев. Как после этого научился управлять волей не только конкретного человека, но и волей огромной массы людей.

— А Ленин тоже дьявол? — шепотом спросила Аделия, помня о том, что он самый человечный человек на свете.

— Ленин — политический интриган. Ловкий и беспринципный. Если бы не Сталин, о нём давно бы уже забыли, как о Троцком. Перед тем как прийти к власти, дьявол позволяет тёмным силам расчистить для себя дорогу.

— Но люди же ему верят! Боготворят!

— Правильно. Раньше они верили в Бога, теперь точно также верят в Сталина. Это лишь доказывает, что сменили Бога на Антихриста.

— Но ведь Бога нет! — выставила Аделия последний аргумент.

— Правильно. Потому что появился Антихрист…

Такие беседы возникали спонтанно и оставляли в душе Адели не просто след, а настоящую рану. Оказывалось, что страна, которой она с младенческих лет гордилась, и не страна вовсе, а скопление людей, подчиненных одной-единой воле. Все они думают, что строят новую жизнь, а на самом деле уничтожаю Божие творения на земле.

— Что же дальше? — в ужасе спрашивала Аделия.

— Дальше людей заменят умные машины, душа исчезнет, и бог окончательно потерпит поражение.

— Но Гитлер тоже дьявол? Почему же тогда они между собой дерутся?

— Эта война — последняя попытка Бога сделать так, чтобы зло уничтожило зло.

— И кто победит?

— Не знаю. Но думаю, победит тот, кто первым вспомнит о душе.

— Так её ж нет… — совсем запуталась Аделия.

— Душа в отличие от тела умеет возрождаться. Существует обратная связь. Если ты умираешь в борьбе со злом, то она возрождается. У народов под властью дьяволов один выход — чем больше погибнут, тем больше возродятся…

Постепенно Лида Померанец перестроила психику Аделии под свои понятия. И даже теперь, находясь за много тысяч километров от неё, Аделия чувствовала её влияние не только энергетическое, но и психическое…

Ёе воспоминания прервала Марта.

— Что-нибудь еще? — спросила она так, словно имела дело с иждивенкой.

Интонация резанула Аделию. Она немигающим взглядом вперилась в немку и медленно четко приказала:

— Идите наверх и снесите сюда в гостиную все вещи Франца.

Марта молча повиновалась. Несколько раз уходила и возвращалась. Оказалось, что у Франца тут целый гардероб. Плюс шкатулка с пачкой швейцарских франков.

— Спасибо, Марта, свободна, — отпустила её Аделия.

В лице немки никаких изменений не произошло. Только во взгляд вернулась колючесть и подозрительность.

Франц вернулся вечером. Уставился на гору одежды, лежавшую на диване и на шкатулку.

— В чём дело? — спросил он Марту.

— Вы попросили приготовить всё к отъезду.

— Я?! — он перевел взгляд на Аделию и всё понял. — Хорошо, спасибо, Марта. Иди на кухню. Я голодный.

Марта вышла. Франц кивнул на вещи:

— Удачно?

— Как видишь.

— Я договорился в морге о двух трупах. Как только появятся неопознанные, мне сообщат. Засунем их в машину, столкнём машину с обочины и подожжем.

— Поверят?

— Послушай. Идет война, не сегодня-завтра англичане начнут массовые бомбардировки. Кому какое дело.

Марта принесла тарелку супа, поставила на стол.

— Что-нибудь еще?

— Отнеси вещи наверх, я передумал уезжать, — при этом Франц забрал коробку с франками и протянул ей, — а это спрячь у себя.

Когда Марта вышла, Аделия удивилась:

— Доверяешь ей деньги?

— Она должна будет в сгоревших трупах опознать нас. В таком случае деньги останутся ей.

— Предусмотрительно…

В этот момент без малейшего шума в комнату вошли трое мужчин в черных кожаных плащах и шляпах, с пистолетами в руках.

Аделия ойкнула. Франц оглянулся. Дуло пистолета было направлено на него.

— Подними руки и выходи, — приказал один из них по-немецки.

— Кто вы? Это какая-то ошибка! — воскликнул Франц.

— Вы из гестапо… — выдохнула Аделия.

— Нет, из ада, — мрачно пошутил второй.

Франц оглянулся на Аделию с мольбой во взоре. Его взгляд неожиданно напомнил ей тот самый, которым при аресте смотрел на неё отец. Полный безнадежного ужаса.

Она сама накликала арест. Сопротивляться бесполезно. Аделия встала и подошла к Францу.

— Что делать. Такова наша судьба, — произнесла без всякой истерики.

— Фрау, вы нам не нужны. Оставайтесь на месте, — и дулом показал, чтобы отошла.

Такой расклад озадачил обоих.

— То есть как это? — потухшим голосом спросил Франц.

— Очень просто. Пошли. Жена здесь не при чем.

— Да кто вы такие? — взорвался Франц.

— Объясним по дороге.

Аделия поняла, что нужно спасать. Рванулась к Францу, схватила за руку:

— Никуда его не отпущу!

Двое пришедших подошли к ней. И тут Аделия напряглась, как струна, в её взгляде вспыхнул металлический свет. Она медленно посмотрела сначала на одного, потом на второго и уперлась в третьего.

— Положите пистолеты на стол, — произнесла повелительным тоном.

Мужчины безропотно подчинились. Франц спрятал их оружие в карманы пиджака.

— Кто вас послал? — все также четко выговаривая буквы, спросила Аделия.

— Нам поручено убить Франца Вальтерхоффа.

— Кто поручил?

— Этот приказ не обсуждается.

— Кому вы служите?

— Мы выполняем приказ…

На лестнице появилась Марта, увидела посторонних в доме и пронзительным голосом завопила:

— Что вы здесь делаете!

Аделия от неожиданности вздрогнула, потеряла концентрацию. Этого оказалось достаточно, чтобы мужчины пришли в себя. Но тут не подкачал Франц, выхватил пистолет и сделал два выстрела. Пришедшие стремглав ринулись к выходу. Франц хотел стрелять на поражение. Но на руке у него повисла Аделия.

— Не смей!

Шум взревевших моторов мотоциклов, возвестил о позорном бегстве нападавших.

Франц подошел к буфету, достал бутылку, налил в стакан, выпил. Обернулся к Адели.

— Уходим! Здесь больше оставаться нельзя.

Глава двадцать четвертая

Домой Альфред вернулся в удрученном состоянии. Исчезновение Аделии сделает его объектом двусмысленных шуток и неприличных намёков. Одно дело, когда влюбленная женщина бросает мужа и уходит к более достойному избраннику. Совсем другое, когда она, изменив мужу, остается в семье. Альфред почувствовал себя одураченным всеми, даже советской разведкой. Оставалась одна надежда, что князь действительно уничтожит Франца и Аделия вернётся. Но откуда у князя такие возможности? Альфред знал о нём немного. Когда-то до революции в России семейство князя Орланского водило дружбу с послом Австро-Венгрии Францем Лихтенштейнским. Когда пришли большевики, он оказал поддержку и добился для своих друзей гражданства карликового княжества. А когда стал монархом, упрочил их положение. Князь Орланский, пользуясь расположением Франца I, обзавелся большими связями в высшем свете Европы. О нём говорили всякое, даже намекали, что он служит сразу нескольким разведкам. Но князь сумел обаять сразу двух человек — Геринга и Бормана, поэтому чувствовал себя в полной безопасности. Геринг его любил за огромное количество сплетен со всей Европы, которыми князь был буквально напичкан, а Борман за искреннее восхищение фюрером. Аристократов в рейхе презирали по-лакейски, то есть унижали, но гордились их поддержкой.

Спать не хотелось, поэтому Альфред налил себе виски и устроился в кресле у камина. Вспомнил, как Аделия танцевала на углях, как языки пламени охватили подол её юбки, и поразился тому, как из обычной девчонки, бойко щебетавшей по-немецки, судьба и рок выковали такую женщину. То что она мечтает принадлежать ему — это перст свыше. Что-то очень мистическое окутывает их союз. Он нужен ни Москве, ни разведкам, а каким-то высшим силам, которым нет дела до того, что сейчас происходит на земле. Чем больше Альфред думал об Аделии, тем яснее ощущал свою исключительность. Раньше он считал себя достойным офицером, классным летчиком, надежным товарищем. Но не выделял собственное «я» из когорты подобных себе. Теперь же ему казалось, что он избран для какой-то, еще неведомой ему миссии. И она неразрывна с Аделией.

Ночной звонок вырвал его из мистических размышлений. В трубке он услышал голос Аделии и от волнения прикрыл микрофон ладонью, чтобы она не слышала его участившегося дыхания.

— Я в порядке, — почти простонала она, — то есть у меня проблемы.

— Где ты?

В трубке послышался голос Франца.

— Давай, я поговорю… слушай, Альфред, нас только что чуть не убили. Это твоих рук дело?

— Нет, — искренне заверил он. Но тут же вспомнил о князе.

— Короче, Аделия со мной, только рисковать больше я не собираюсь. Ты её получишь в обмен на гарантии моей безопасности.

— Где вы?

— Неважно, но учти, если со мной что-нибудь случится, первой погибнет она.

— Дай трубку Аделии! — потребовал Альфред.

— Слушаю, — ответила она.

— Он похитил тебя?

— И да, и нет. Я не могла оставаться с тобой. Это слишком опасно для тебя. Лучше пожертвовать любовью, чем навлечь на тебя страдания.

— Прекрати! — прервал её Альфред.

— Нет! Моя любовь не стоит твоей жизни!

— Дай трубку Францу.

Тот тут же выхватил трубку.

— Слушаю.

— Если хоть волосок упадет с её головы, ты — покойник. И не слушай её. Немедленно привези ко мне.

— Нашел дурака… нет. Уж, давай играть по-честному. Сначала определись, нужна тебе Аделия или не очень.

— Похоже на шантаж. Но соглашусь на твои условия. Называй.

— Встретимся в семь вечера в «Шлихтере» и всё обсудим. Только без сюрпризов.

— А Аделия?

— Сначала условия, — и разговор оборвался.

Франц неслучайно так нервничал. Для него было шоком появление убийц в доме Марты. Ведь об этой его явке не знала ни одна живая душа. Когда-то муж немки сотрудничал с Коминтерном и с чекистами еще при Генрихе Ягоде. Потом большинство из них были арестованы и расстреляны. Марта ничего о делах мужа не знала и к Францу относилась просто, как к старому знакомому. И вдруг его накрыли? Кто? Ни один советский резидент об этом месте не знал. Немцы тем более. Самое страшное, когда некого подозревать. Перепутать его ни с кем не могли. Но что-то подсказывало Францу, что за покушением стоит какая-то организация. Причем самое странное, что их не заинтересовала Аделия. Возможно, их послал Воли? В таком случае, Франц вынужден был допустить, что за ним следят круглосуточно. Но какой смысл его убивать?

Смерть выгодна только Альфреду. А не играют ли Альфред и полиция в одну игру? Этот вопрос показался Францу наиболее вероятным. Ничего не зная о приятельских отношениях Альфреда с графом Хелльдорфом, он интуитивно почувствовал, откуда стоит ждать угрозу.

Аделия вела себя замкнуто. Никаких вопросов Францу не задавала. Она была в ужасе от собственных способностей. Одно дело заставить Марту принести вещи, совсем другое, приказать здоровым мужикам отдать оружие. Никогда даже не предполагала, что обладает такой силой внушения. Неужели Лида вложила в неё свою энергетику? Само же не могло взяться из ниоткуда? Частое общение с ней во сне рождало в Аделии ощущение, что они и не расставались. Она всегда оставалась рядом. Любое свое желание или поступок Аделия мысленно согласовывала с ней. Как же дальше жить с такими способностями? Зачем они ей?

На Франца опыт гипноза тоже произвел большое впечатление. Сначала было не до анализа, но как только они оказались в безопасном месте, а ничего лучшего, чем вернуться в «Эден» он не придумал, поведение Аделии вызвало не столько восторг, сколько опасение. Ведь с ним самим она может сделать всё, что угодно!

— Мне не нравится здесь. — осмотрев номер и выглянув через окно все в тот же колодец, призналась Аделия. Уж очень тяжелые воспоминания вызвало это место.

— Никому и в голову не придет искать нас здесь. Гостиница считается засвеченной. Отработанной, поэтому сюда не наведаются.

— Что ты хочешь предложить Альфреду?

— План моего исчезновения. Больше тянуть нельзя. От меня кто-то настойчиво хочет избавиться.

— А как же я?

— Это решите с Альфредом. Но сперва наведаемся в ломбард. Теперь я не сомневаюсь в твоих возможностях.

Аделия совсем запуталась. Она не знала, как поступать дальше. Еще вчера считала правильным оставить Альфреда, а теперь мечтает о возвращении к нему. Но ощущение в себе новой силы придавало уверенность. Может, им удастся вместе выбраться из всего этого дерьма? Тем более другого выхода у неё все равно не было. Франц напоминал затравленного зверя. В борьбе за собственную жизнь он ни перед чем не остановится. Нужно было побыстрее освободиться от него. Поэтому она не возразила против идеи с ломбардом.

Глава двадцать четвертая

Они вошли в огромное знание универмага КДВ. Ничего подобного Аделия в своей жизни не видела. Даже ГУМ по сравнению с этой громадиной казался уютным семейным магазином. Несмотря на то, что большинство товаров продавались по карточкам, глаза разбегались от изобилия. Первый этаж был отдан парфюмерии и украшениям. Драгоценности уже практически исчезли из витрин, но бижутерии было море. Особенно французской и итальянской.

Франц вел себя, как заботливый муж. Предлагал Адели примерить то одно кольцо с фальшивым камнем, то другое. Восторгался аляповатыми колье, приценивался к опереточным диадемам. В одном отделе представился директором театра и попросил сразу несколько десятков цепочек желтого цвета.

Аделию забавляли его основательность и придирчивость. Она с удовольствие примеряла безделушки, смотрелась в зеркала и думала о том, как снова увидится с Альфредом. За время её отсутствия он должен был разобраться в своих чувствах. И раз настаивает на возвращении, значит, понял, что не сможет жить без неё. А она сделает всё, чтобы не навредить ему. Пусть идет война, пусть называют предательницей. Что может сделать одна беззащитная женщина, судьбой которой распоряжались, как половой тряпкой? Если план Франца удастся и их обоих признают погибшими в автокатастрофе, родителей наверняка оставят в покое. Аделия представила, каким ужасом обернется для них сообщение о её смерти. Но лучше так, чем все по-настоящему.

Между тем портфель в руках Франца серьёзно отяжелел, и он решил, что достаточно.

— Пошли отсюда.

— А давай ты мне купишь новое платье! — неожиданно предложила она.

— Еще чего?

— Но в этом же я должна буду сгореть, — разумно обосновала она.

Франц усмехнулся:

— Не завидую Альфреду. Ладно, пошли на второй этаж.

В отделе готового платья Аделия решила не торопиться. Перемерила несколько костюмов и платьев. Остановилась на сером с узкими лацканами и с юбкой стаканом. После чего посмотрела на туфли и спросила продавщицу:

— А где у вас обувь?

— Пошли, я знаю, — обреченно произнес Франц.

Но Аделия прежде остановилась перед витриной с большим выбором шляпок. Дело в том, что они в Берлине продавались без карточек и местные модницы перенесли на них свою жажду обновления.

Ломбард на Биркенштрассе считался в Берлине популярным местом. Раньше он принадлежал еврейской семье, но был национализирован. С фронтов поступало много антикварных и драгоценных трофеев. Небогатые берлинцы предпочитали сдавать их в ломбард. Дело процветало. Работало сразу несколько приёмщиков.

Франц и Аделия появились в операционном зале ближе к закрытию. Открытым было только одно окошко. В нём красовалась плешивая голова с острым бледным носом, облагороженным старинным пенсне.

Франц подошел к нему.

— Господин приёмщик, нам бы хотелось пообщаться с глазу на глаз.

Стеклышки пенсне заинтересованно сверкнули.

— Но я один. Приходите лучше завтра с утра.

— Мы очень спешим. Поэтому вам стоит уделить нам внимание, — доверительно прошептал Франц и показал на портфель, который держал в руке.

Оценщик перевел взгляд с портфеля на даму. Она была в дорогом сером костюме, черной шляпке, с вуалью, скрывавшей лицо до самых губ.

— У вас серьезное дело?

— Да… вдова срочно нуждается в деньгах. Тут много чего интересного, — и Франц приподнял портфель.

— Хорошо, вас пригласят.

Окошко закрылось. Франц взглянул на Аделию. Он заметно нервничал. После разоружения убийц в её способностях сомневаться не приходилось, но речь шла о серьезных деньгах. Любая осечка гарантировала немедленный арест. Служба безопасности не дремала. Всякие проходимцы часто заглядывали сюда. Поэтому напрактиковались.

К ним вышел дородный детина со взглядом исподлобья.

— Следуйте за мной.

Оценщик ждал их в приватном кабинете с диванами, обитыми коричневым плюшем, бронзовыми бра на кремовых стенах и большим натюрмортом в золоченой раме.

— Присаживайтесь, — любезно предложил он Аделии.

Та присела на край дивана. Достала платок и посмотрела на него из-под вуали глубоким влажным взглядом.

— У вас что-то случилось?

— У фрау Кенцель умер муж, — сообщил Франц.

— Кенцель? — напрягся оценщик.

— Успокойтесь, сейчас всё объясню…

— Фрау еврейка? — еще более озаботился оценщик.

— Послушайте. Герр…

— Краузе, Гюнтер Краузе, к вашим услугам. Но заявляю сразу, что евреев мы не обслуживает.

— И не надо… Я не еврей. Вот моя визитка, — Франц протянул ему карточку, на которой значилось «Франц Вальтерхофф, промышленник».

Это слегка успокоило.

— Так что вам угодно? — вновь сверкнуло пенсне.

Франц достал из портфеля коробку, раскрыл ей и положил перед оценщиком.

Аделия напряглась, как струна. Спина выгнулась, подбородок вздернулся, руки потеряли чувствительность.

Оценщик почувствовал мощный заряд энергии, исходящий из неё.

— Вам нехорошо? — спросил он.

— Сами понимаете… потеря мужа… — неуверенно промямлил Франц, испугавшись, что гипноз не подействует.

— Да-да, — понимающе кивнул оценщик и принялся доставать из коробки бижутерию, — ну что тут у вас.

— Ценнейшие вещи, — упавшим голосом прокомментировал Франц.

Несколько минут оценщик молча разглядывал безделушки. Потом достал лупу, стал изучать через неё.

У Франца отлегло от сердца. Но молчание длилось, и сомнения вновь оживали.

— Да… — наконец произнес герр Краузе. Отложил лупу, посмотрел на Франца.

— Это же целое состояние…

— И я о том же, — поддакнул тот.

— Нужна серьезная оценка… тут одним днем не обойтись…

Аделия не сводила взгляда с него. Франц начал заискивающим тоном.

— Послушайте, герр Краузе. Фрау Кенцель завтра утром покидает Берлин навсегда. У неё есть разрешение на переезд в Швейцарию. Мы не можем терять время. Нужно решить этот вопрос сегодня.

— Но такие деньги! — развел руками оценщик.

— Мы готовы потерять… Вы вправе назначить приемлемую сумму.

— Тут столько всего…

— Ничего, не обеднеем. И вы хорошо заработаете. Подумайте.

В стеклышках пенсне явно разгорались алчные огоньки. Им нельзя было дать потухнуть.

— Это будет хорошая сделка, — настойчиво продолжал Франц.

— Ну, хорошо, хорошо… сколько вы хотите?

— Полмиллиона рейхсмарок.

— Вы с ума сошли!

— Хорошо. Сколько можете выдать, чтобы совершить сделку сегодня?

Оценщик нервно заёрзал на диване. Снова взял лупу, принялся рассматривать бижутерию.

Потом встал, достал из шкафчика весы, пинцет и принялся взвешивать. Франц заметил, что под взглядом Аделии весы опускались под тяжестью легких колец и браслетов.

— Да… — оценщик вернулся за стол, вытер пот с мокрого лба, протер пенсне. Водрузил его на совершенно бледный нос.

— Сто тысяч…

— Это грабеж… — возмутился Франц, — вдове нужно как-то жить!

— Сто пятьдесят… — выдохнул герр Краузе. Он уже подсчитал, что на этой сделке сможет заработать минимум сто тысяч.

— Поймите, фрау Кенцель больше не вернётся. Через месяц вы выставите это на продажу и обогатитесь! — настаивал Франц.

— Но… полмиллиона…

— Хорошо, двести пятьдесят тысяч — и мы уходим.

Оценщик задумался. Потом обратился к Аделии:

— Фрау согласна.

Аделия слегка кивнула.

— Хорошо, давайте подписывать договор.

Герр Краузе встал, взял из шкафчика бланки, положил перед Францем.

— Заполняйте.

— Я не имею права. Договор нужно оформить на фрау Кенцель.

— Мы с евреями не работаем, — твердо отрезал оценщик.

— Послушайте, герр Краузе, вдова завтра покинет Берлин. Вы порвёте этот договор. Заключите другой, с кем захотите.

— Что вы мне предлагаете? Подлог?

— Какой подлог? Она за этим богатством не вернётся. Или вы думаете, что Германия будет побеждена?!

— Ой, только без политики. Ладно, пусть заполняет.

Оценщик сложил безделушки в коробку и вышел из комнаты. Аделия, пребывая всё в том же состоянии транса, под диктовку Франца заполнила договор с ломбардом и подписалась.

Оценщик вернулся с деньгами.

— Пересчитывайте быстрее, мы закрываемся.

— Я вам доверяю, — Франц протянул заполненный лист договора и забрал брезентовый мешочек с деньгами.

— Охранник вас проводит… — герр Краузе привычным взглядом пробежал по договору, сложил лист вчетверо и спрятал во внутренний карман пиджака.

В дверях появился всё тот же детина. Аделия, опираясь на руку Франца, последовала вместе с ним к выходу.

Глава двадцать пятая

Меню в ресторане «Шлихтер» соответствовало военному времени. Красная капуста с мясным соусом, треска, картофельные котлеты. С начала войны Альфред редко бывал в подобных заведениях. Предпочитал коктейль-холл в «Адлоне». За столиками сидели в основном военные. Женщин было мало. Официанты не могли стащить с лиц сонно-унылого выражения. Хорошо, что Франц не заставил себя долго ждать.

— Надеюсь, наша встреча без слежки? — спросил он, присаживаясь за стол.

— То, о чем собираемся договариваться, никого, кроме нас, не волнует.

— Ошибаетесь Кто-то же хотел меня убить.

— Об этом лучше знать вашим кремлёвским начальникам.

— Или вашим. Обойдемся без упрёков. Только сообща мы можем вывернуться из-под пресса. Вам нужна Аделия, мне гарантии спокойной жизни. И заметьте, я не требую от вас предавать родину или выдавать какие-то секреты.

— Иначе я бы пристрелил вас прямо здесь.

— Послушайте, Альфред, в меня в последнее время так часто стреляют, что уже привык.

— К сожаление, я здесь не при чём.

— Позвольте не поверить. За последним покушением наверняка стоит берлинская полиция. Я это вычислил. А вы дружите с шефом Хелльдорфом.

— Отдаю должное вашей компетентности, но он отказал мне. Вы слишком ценный для них сотрудник.

— О… — не смог скрыть удивления Франц. — Это еще больше усугубляет мое положение. Если не они, так кто…

— Уверен, пристрелить вас хотят многие. Поэтому давайте к делу.

Официант принёс им пиво и бутерброды с тунцом, к которым они не притронулись.

— Мне нужно исчезнуть. Погибнуть в автокатастрофе вместе с Аделией. Причем так, чтобы об этом написали в газетах.

— Не собираюсь рисковать жизнью любимой женщины, — отрезал Адьфред.

— Придется. Нужно только отработать все нюансы. Машину буду вести я, а вы сядете за руль своей.

— Вот как? Столкновение? Дуэль на авто?

— Пусть об этом напишут в газетах. Вы станете героем любовной истории. Мерзкий муж повержен, спасенная красавица в ваших руках.

— Довольно пошло…

— Да уж не пошлее, чем весь ваш фашизм.

— Прекратите.

— Извините. Перейдем к деталям…

— Я против того, чтобы в машине сидела Аделия. Своей жизнью рисковать готов.

— Послушайте, Альфред, вы же летчик. Мы совершим идеальное столкновения. Я расчерчу на бумаге всю схему. Меня учили этому. Аделия не пострадает. За мгновение до аварии выброшу её из машины. Ваша скорость должна быть в два раза больше моей.

— Стать виновником?

— Я выеду на встречную.

— Хорошо, рисуйте.

Франц вытащил из кармана пиджака блокнот и ручку и стал вычерчивать участок дороги, на котором должна произойти авария. Альфред внимательно следил за ним и его комментариями. Прежде он недооценивал этого русского. Был уверен, что его выбрали только для организации встречи с Аделией. Теперь понимал, что перед ним грозный противник. Хорошо обученный. лишенный сантиментов, способный к рискованным поступкам. Это вызывало уважение.

— И еще, — сказал Франц, отложив ручку, — мне с Аделией нужно засветиться в обществе ваших друзей. Постараюсь создать о себе негативное впечатление.

— Хорошо. Звоните, я хочу её видеть.

Франц отправился к телефону.

Аделия сидела в кресле у окна и бесцельно смотрела в колодец двора. Поход в ломбард потребовал от неё такой концентрации энергии, что сейчас она чувствовала себя совершенно опустошенной. Даже не могла сосредоточиться ни на одной мысли. Лида Померанец выходила из подобного состояния благодаря сексу. Подобно вампиру она набрасывалась на Аделию и во время любовных ласк восполняла пустые резервуары. У Аделии такой возможности не было. Оставалось тихо подыхать. Возвращение к Альфреду не могло встряхнуть её. Поскольку несло в себе больше печали, чем радости. Да, она его любит, да — он самый лучший мужчина, но он чужой. Как ей справиться с этим? Она не может смотреть на него, как на врага, но и делать вид, что война и гибель советского народа её не касается, тоже не сможет. А, с другой стороны, будет она с Альфредом или не будет, на ход войны — это не повлияет. И на гибель людей. Зато после её мнимой смерти НКВД отстанет от её родителей. В этом её маленькая победа.

Телефонный звонок заставил её вздрогнуть. Неопределенность закончилась. Она готова к встрече с Альфредом. Но оказалось, что Франц изменил условия встречи. Сказал по телефону, чтобы она оделась для вечернего приёма. И они вдвоем поедут в один высокопоставленный дом. Там встретится с Альфредом.

— Дай ему трубку, — коротко ответила она.

Через минуту послышался голос Альфреда:

— Да. Мы договорились, так будет лучше. Соберись с силами. Осталось пару дней, и мы будем вместе.

— Но я хочу сейчас! — вырвалось из груди Аделии.

— Потерпи, на кон поставлены наши жизни. Сегодня будешь изображать жену Франца, только постарайся не очень усердно.

— У меня и не получится, — призналась Аделия.

Глава двадцать шестая

Званый ужин в роскошном доме Роберта Лея в предместье Грюневальда как можно лучше подходил для их затеи. Списком гостей занималась Инга, и она с удовольствием по просьбе Альфреда включила в него Франца и Аделию Вальтерхофф. Ей очень хотелось понаблюдать, как новая знакомая будет вести себя в обществе мужа и любовника. Кроме них съехались обычные персонажи — князь Орланский, художник Бенко. Генрих Гофман с дочкой Хенни, актриса Ольга Чехова. Сам хозяин появился в компании гауляйтера Вены Бальдура фон Шираха. Оба были уже пьяны. Красномордый Лей полез со всеми целоваться. Надолго прилип к руке Ольги Чеховой, пытался высказать ей свои восторги, но она быстро пресекла:

— Милый Роберт, вы всегда такой красноречивый…

Все рассмеялись, учитывая его привычку заикаться, что, впрочем, не мешало ему выступать на митингах.

Отстав от актрисы, Лей вперился в Аделию.

— А это откуда?

— Мои новые друзья, — похвасталась Инга.

Лей перевел взгляд на Франца. Тот по-военному представился:

— Франц Вальтерхофф, мыловаренное производство, поставщик армии.

— То-то от вшей отмыться не могут, — прогундосил Лей и снова обратился к Аделии: — Какое у вас интересное лицо… вы колдунья?

— Нет. Просто жена, — скромно ответила Аделия. Она была все в том же новом сером костюме и выглядела подчеркнуто официально.

— Еще какая! — возникла Инга. — Мы все увидим.

— Показывай портрет! — скомандовал Бальдур. Настроение его испортилось, поскольку не думал, что встретит здесь свою жену Хенни и тестя.

— Сначала шампанское! — заорал Лей, подошел к Альфреду, обнял его. — Скажи, ас, ты все еще один?

— Стараюсь…

— А я бы не смог! Спился бы! Но когда знаешь, что рядом с тобой женщина, которой восхищается сам фюрер, чувствуешь в себе особое достоинство.

Слуги подали шампанское и коньяк.

— За здоровье фюрера, — заплетающимся языком предложил гауляйтер Вены.

Под возгласы «Хайль!» все выпили.

Инга подвела к Аделии Чехову. Ольга выглядела невероятно стильно. Аделия никогда не видела её на экране и не знала, кто перед ней.

— О вас столько говорят, — глубоким голосом произнесла кинодива.

Аделия смущенно улыбнулась.

— Ну-ну, популярность женщине к лицу. Вы видели мой новый фильм?

— Нет, но уже в восторге, — мгновенно среагировала Аделия.

Ольга рассмеялась. Обняла её:

— Правильно, лесть должна быть грубой. Вы станцуете на углях?

— Мне перед вами неловко… — Аделия почувствовала, что эту женщину стоит опасаться. У неё был слишком пронзительный взгляд.

Ситуацию спас князь Орланский.

— Богиня, — обратился он к Аделии.

— И это при мне? — вздернула бровь Чехова.

Князь обдал её обворожительной улыбкой:

— Вы гениально играете богинь.

— Князь, что же вы скажете о моем портрете? — вклинилась Инга.

— Да-да, друзья мои, — подхватил Лей, — сегодня вы увидите нечто блистательное! Единственный раз. Потому что картина, которую сейчас принесут, будет украшать спальню фюрера!

— Так не тяните! — воскликнул Гофман и принялся налаживать свой фотоаппарат.

— Сначала шампанское за мою жену, — не унимался Лей.

Бальдур отвязался от Хенни и подошел к Францу.

— Так вы из Вены?

— Так точно, герр Ширах.

— По-моему, я вас там видел.

— Я вас тоже…

Гауляйтер вылупил глаза. Обвел мутным взглядом присутствующих и с удивлением спросил:

— Кто пригласил этого балвана?

— Это муж нашей подруги, — вступилась Хенни.

Тогда он, повернувшись к Аделии, спросил:

— Он вам не надоел?

Лей подошел к гауляйтеру:

— Бальдур, не заводись.

— А почему в твоем доме посторонние люди?

— Этого я не знаю, — растерялся Лей. — Инга?

Франц понял, что пришел подходящий момент.

— Господа, — произнес он громко, — не хочу стеснять вас своим присутствием. Мне нужно ехать и заниматься поставками в нашу доблестную армию. Время пить шампанское еще не пришло!

— Во как… — побагровел гауляйтер. Теперь у них с Леем лица стали одинакового цвета.

Франц не стал задерживаться и быстро вышел из залы. Аделия сделала вид, что рванулась за ним. Но Лей схватил её за руку.

— Вас-то, милочка, мы не отпустим. У нас тут есть достойные представители нации, — и подтолкнул её в сторону Альфреда.

В этот момент слуги внесли большое полотно, прикрытое белой тканью. Водрузили картину на каминную полку и застыли в ожидании приказа.

Лей размашистыми шагами прошелся возле картины, словно боясь сорвать материю. Приказал снова наполнить бокалы шампанским и отчаянно сдернул её с полотна. Перед зрителями предстала обнаженная Инга, возлежащая на шелковых кремовых простынях. У присутствовавших перехватило дух. Никто не ждал такой откровенности. Тело было выписано превосходно с натуралистическими деталями. Оно все дышало сексуальной чувственностью. Первым зааплодировал князь Орланский. За ним все остальные. Аделия с трудом справилась с шоком от увиденного.

Роберт Лей светился гордостью за жену. Портрет, который будет украшать спальню фюрера.

— А кто художник? — завистливо спросил Бенко.

— Секрет, — отозвался Лей. — Ну как?

— Давай сфотографирую тебя на его фоне, — предложил Гофман и принялся щелкать фотоаппаратом.

Ольга с еле скрываемой досадой обратилась к Инге:

— Надеюсь, фюрер будет доволен.

— Это была его идея, — призналась счастливая Инга.

— А мне нравится! — определился гауляйтер. — Предлагаю тост за здоровье фюрера!

Все зашлись в нацистском приветствии. Альфред подошел к Аделии.

— Может, мы уже поедем.

— Нет-нет, — возразила Инга, — пока она не покажет нам что-нибудь особенное, не отпустим.

Альфред озабоченно посмотрел на Аделию. Та вспомнила шутку, которую проделывала Лида Померанец. Правда, в лагере вместо бокалов были стаканы, но какая разница.

— Прошу наполнить бокалы! — предложила она. Подождала, пока исполнили. — Поднимем их за красоту Инги Лей!

Как только все выпили, бокалы со звоном лопнули и мелкими осколками посыпались на ковер. Наступила пауза.

Слуги бросились убирать осколки. Лей подошел к Аделии.

— Потрясающе…

— Да… я сразу почувствовала в вас силу, — согласилась Ольга Чехова.

— Хенни, держи меня, иначе я влюблюсь в эту женщину, — Бальдур как бык повел головой в её сторону.

— Ах, оставь… — не вынимая сигареты изо рта, откликнулась Хенни, тоже завороженная происшедшим.

И только Гофман, увлеченный съёмкой, крикнул:

— Кто еще хочет сфотографироваться с картиной?!

— Я! — откликнулась Инга и сорвала аплодисменты.

Вечер вошел в привычную колею и скатился к тяжелому пьянству.

Глава двадцать седьмая

Аделия проснулась в объятиях Альфреда.

— Какие ужасные люди, — грустно произнесла она.

— Ты о чём?

— О вчерашнем. Всю ночь снились. Этот толстый сальный Бальдур. Все время пытался схватить меня за бедро. И это при жене!

Альфред рассмеялся:

— Гауляйтер безопасен. Его волнуют розовощёкие венские юноши. Несколько раз давал клятву исправиться. Фюрер пока закрывает на это глаза.

— Ужас… А Лёй, он что, алкоголик?

— Законченный.

— А Инга — любовница Гитлера?

— Фюрер выше этого. К тому же Гофман познакомил его с Евой Браун.

— А как же обнаженный портрет?

— Пусть это заботит Лея. Но он, по-моему, только рад.

— Какая гадость.

Альфред встал с постели, накинул халат и серьезно предупредил:

— Очень прошу тебя не обсуждать этих людей. Они служат фюреру. Он им доверяет, а значит, каждый из них достоин уважения.

— Ты это серьезно? — с беспокойством спросила Аделия.

— Более чем. В нашем обществе не принято обсуждать товарищей. Каждый всего лишь деталь огромного механизма, созданного фюрером.

— И ты?

— И я. Придется с этим смириться. А лучше всего попытаться понять великую миссию Третьего рейха и забыть о своих коммунистических привязанностях.

— Я не смогу, — честно призналась Аделия. — Идет война, гибнут тысячи людей. Ваши солдаты распинают мою страну. Разве можно? Любовь к тебе — моё личное дело, но я ненавижу всё, что вокруг тебя.

Альфред был явно озадачен. В его черно-белом восприятии мира чувство долга превалировало надо всем остальным. Он мог простить Аделии её согласие шпионить за ним, но терпеть идеологического врага в своей постели не собирался.

— Так, давай поговорим, — запахнул полы халата и сел в кресло. — Через два, максимум три месяца война закончится. Россия станет колонией. С коммунизмом будет покончено. На всей территории восстановится новый порядок. Мы с тобой даже сможем съездить в Москву и постараться найти твоих родителей. Поэтому рассуждать о том, что лучше — национал-социализм или коммунизм — бессмысленно. Просто выбрось из головы. Той прошлой жизни ни у тебя, ни у вашей страны больше не будет.

— Почему считаешь, что война так быстро закончится? — с недоверием спросила Аделия.

— Потому что знаю, о чем говорю. Лично я для этого приложил все свои силы. Но это тебя не касается. Мои дела — табу. Мы встретились благодаря нашей любви, и ни о чем больше тебе думать не следует.

— Ты можешь хотя бы избавить меня от общения с этим сбродом.

Нельзя сказать, что самому Альфреду Лей, Бальдур, князь Орланский были симпатичны. Он знал, что они приспособленцы и тупые исполнители, погрязшие во всех пороках. Но ведь у власти других не бывает. Обсуждать их с Аделией он не собирался.

— Пойми, у Германии есть один великий человек — фюрер. Вера в него позволяет не реагировать на всякую ерунду. Поэтому не думай о них и держи язык за зубами. Дружбу с Ингой и Хенни придется поддерживать. Они от тебя не отстанут. Но пока идет война, так будет лучше. Не хочу, чтобы кто-то усомнился в твоем происхождении. Гестапо набило руку на выявлении шпионов. Когда человек на виду, вокруг рождаются сплетни. А когда он прячется ото всех, возникают подозрения.

Альфред встал с кресла, подсел на край кровати, взял Аделию за руку.

— И вот еще что. Надеюсь, ты не будешь применять свои ненормальные способности ко мне?

— Нет у меня никаких способностей. Сама толком не знаю, что могу и что из этого получится. Вчера бокалы взорвались от охватившей меня ненависти. Я и не собиралась их разбивать.

— Получилось эффектно. Я не боюсь твоих психоделических наклонностей. Моя воля в порядке…

Аделия прижалась к нему.

— Ни за что, любимый. Я действительно ничего не хочу вспоминать, буду жить только ради нашей любви. Большего мне не надо.

Их разговор прервал телефонный звонок. На проводе был Франц.

— Сегодня вечером, — сказал он.

— Где?

— На схеме место указано до сантиметра. Можете съездить и предварительно осмотреться.

— А вы?

— Я и так готов. Пусть Аделия возвращается в «Эден». Движение начнём в восемь вечера. Возьмите с собой свидетелей.

— Хорошо.

Франц, не прощаясь, повесил трубку.

Альфред посмотрел на Аделию. Представил её в разбитой машине и испугался.

— Вдруг что-то пойдет не так?

— Успокойся, я бы почувствовала.

— Почему должен верить?

— Будет очень глупо умереть в самом начале нашей любви.

Глава двадцать восьмая

Позвонил портье и сообщил, что к Францу пришел посетитель.

— Проводите его, — сказал он и на всякий случай достал из чемодана пистолет. Положил его на стол под газету.

В номер вошел тот самый оценщик.

— Гюнтер Краузе, — напомнил он о себе.

— Помню, помню, — Франц встал навстречу гостю, — что привело вас ко мне? Как нашли?

— Позвонил в вашу контору, там назвали адрес этой гостиницы.

— Прекрасно, чем могу служить? — Франц старался не замечать болезненной бледности лица оценщика, от которой даже его нос казался загорелым.

Герр Краузе достал из портфеля коробку и положил на стол.

— Вы меня обманули. Здесь не драгоценности, а дешевая бижутерия. Если вы не вернёте мне деньги, я иду в полицию.

— Погодите, кто вас обманул? Вдова Кенцель принесла нажитое годами!

— Не знаю, как у вас получилось, но вы отъявленный мошенник!

— Погодите, давайте разберемся. Присаживайтесь.

— Верните деньги. Иначе я иду в полиции.

— Успеете вы в полицию. Тут недалеко. Но поверьте, — я сам в недоумении. Вы же специалист?!

Оценщик печально сел за стол.

— На меня что-то нашло. Думаю, это гипноз. Вы меня загипнотизировали.

— Помилуйте! — воскликнул Франц. — Какой из меня гипнотизёр. Меня даже дети не слушают. Тут какая-то ошибка.

— Значит, она…

— Вдова Кенцель уважаемая женщина. В её коробке не могло быть подобного хлама.

При этом Франц демонстративно достал несколько цепочек, колье, покрутил в руках.

— Понятия не имею. Как по мне, так настоящие.

— Вы деньги будете возвращать?

— Откуда? Они у вдовы, вдова уже в Цюрихе…

— Что ж, тогда я в полицию, — оценщик встал и спрятал коробку в портфель.

— Почему в полицию? Идите сразу в гестапо.

Оценщик испуганно посмотрел на Франца.

— Чего время терять. У вас ведь есть договор с фрау Кенцель?

— Есть.

— То есть вы официально взяли под залог драгоценности у еврейки? Очень мило… Вот там обрадуются. Думаю, назад вас уже не выпустят.

Только сейчас до оценщика дошло, что это конец. Он как-то весь обмяк и повалился на стул. Франц заботливо налил из графина воду, поднес ему стакан:

— Выпейте.

Герр Краузе сделал безвольный глоток. Уставился на него взглядом, полным ужаса:

— Вы меня погубили…

— Это вы хотите себя погубить. Не вешайте носа, старина!

— Если я вернусь в ломбард без денег, меня арестуют.

— А если в полицию, тем более. У вас ведь есть жена. Дети?

— Двое…

— Так не годится. Нужно вам помочь.

Из глаз оценщика текли слёзы. Он мысленно прощался с семьёй, с жизнью. Впереди маячила перспектива концлагеря. Но возле него крутился энергичный и неунывающий Франц.

— Значит, так! Вам надо немедленно исчезнуть. Возьмёте мои документы, переоденетесь, вот в этот костюм. Он немного на вас большой, но подумают, что похудели. Для солидности. Вот мой портсигар с монограммой…

Оценщик плохо понимал, чего от него хочет этот человек. Тогда Франц достал чемоданчик, открыл его и продемонстрировал содержимое. Это были швейцарские франки. Герр Краузе слегка пришел в себя.

— Поскольку вы — пострадавшая сторона, возьмете эти деньги, и я переправлю вас в Швейцарию по нелегальному коридору, по которому я вывез фрау Кенцель. Ясно?

— Вы кто? — выдавил из себя оценщик.

— Какая разница! В настоящее время ваш друг. Скоро вернётся моя жена, и мы поедем. А пока пошли, спустимся в ресторан и пообедаем.

Альфред поручил Ульриху отвезти Аделию в гостиницу и тут же по телефону пригласил к себе Бенко и Гофмана. Те мгновенно откликнулись, поскольку хотели обсудить вчерашний вечер.

Генрих появился с фотографиями, на которых умудрился запечатлеть, как лопнули бокалы в руках.

— Шедевр! — повторял он.

Бенко, приложившись к бутылке, спросил:

— Как же ты собираешься жить с такой ведьмой?

— Со мной она фокусы не проделывает.

— Какая в ней сила! Ничего подобного не видел. Каждый раз удивляет, — не успокаивался Бенко.

— Молодец, Альфред, — поддержал Гофман, — если уж жениться, так на такой женщине. А муж у неё просто идиот. Так нахамить моему зятю. Я, разумеется, попросил его забыть о происшествии, но лучше этому Францу о себе не напоминать.

— Пусть его отправят на Восточный фронт, — предложил Бенко.

— Друзья, забудем о нём, — примирительно отозвался Альфред, — сегодня я должен забрать у него Аделию навсегда.

Гофман и Бенко переглянулись.

— Рискованный ты парень, — заметил Бенко. — К чему такая спешка?

— Не видишь, он влюблён, — оценил Гофман.

Альфред скромно улыбнулся. Стрелка каминных часов показывала начало восьмого.

— Предлагаю прокатиться в одно очень заманчивое место.

— Будут дамы?

— Да! Устроим мальчишник, — соврал Альфред, зная, чем возбудить приятелей.

— Не трезвыми же туда ехать? — Бенко склонился над сервировочным столом, на котором стояли бутылки.

К концу обеда оценщик совершенно потерял ощущение реальности. Он то плакал, то взывал к совести Франца, то благодарил за поддержку. Просил разрешить взять с собой жену Эрну. Франц обещал при первой возможности переправить её и детей.

— Денег вам хватит, заживете отлично, — убеждал он.

— Что ж вы со мной наделали, — качал головой оценщик и пил шнапс.

В половине восьмого в ресторане появилась Аделия.

— А вот и моя жена. Всё, нам пора! — Франц встал из-за стола. — Знакомься, милая. Это герр Краузе. Он едет с нами.

Оценщик поклонился ей, при этом не признав в Аделии ту самую вдову.

— Что ты надумал? — спросила она.

— Не твое дело. Идем к машине.

Он подхватил оценщика и потащил его к выходу.

Альфред набрал скорость. Сейчас будет поворот, указанный на схеме. Навстречу должен выскочить автомобиль Франца.

— Куда так гонишь? — спросил Гофман.

— К девчонкам! К девчонкам! — радостно крикнул Бенко.

Приятели сидели сзади и не видели, как капельки пота покрыли лоб Альфреда. Он был испытанным летчиком, никаких столкновений в небе не боялся, но сейчас нужно было проявить чудеса вождения.

Вот из-за поворота появилась машина Франца. Пересекла сплошную и устремилась на Альфреда. Франц направил автомобиль левым боком на заднее колесо машины Альфреда. Удар пришелся в районе багажника. Машину развернуло. Гофман и Бенко ударились головами. Альфред с трудом удержал руль и дал по тормозам. Машина пошла юзом и съехала на обочину.

А Франц крикнул Аделии:

— Выпрыгивай!

Она вывалилась прямо на асфальт, после чего автомобиль вынесло с дороги и ударило правым боком о дерево. Ветка, попав в открытое окошко, пригвоздила оценщика к сиденью.

Франц с трудом перетащил его на место водителя, коротнул проводку, дождался, пока машина загорится, схватил чемоданчик с деньгами и, пользуясь дымовой завесой, исчез в кустах.

Альфред подбежал к лежавшей на дороге Аделии. Схватил её на руки.

— Цела?

В ответ она слабо улыбнулась. Рядом появился Бенко.

— Откуда она здесь?

— Случайно, — процедил сквозь зубы Альфред и понес Аделию в машину.

Оттуда уже выкарабкался Гофман с фотоаппаратом в руках и помчался снимать догорающий автомобиль.

Глава двадцать девятая

Когда Аделия открыла глаза, первое, что увидела, огромный букет роз в зеленом кувшине на белой тумбочке. Они были какого-то невероятного жемчужного цвета. Аделия улыбнулась им. Над ней склонилась сиделка.

— Где я? — прошептала Аделия.

Сиделка сделала несколько знаков рукой, давая понять, что она глухонемая. При этом на ее бледном лице, обрамленном черным платком, светилась ласковая улыбка.

Оглядевшись, Аделия поняла, что находится в больничной палате. Как она сюда попала? Где Альфред? Что с ней случилось? Попыталась вспомнить и не смогла. В голове царила тихая размягчающая боль. Она снова закрыла глаза и лежала так долго, пока в палату не вошла доктор.

— Здравствуйте, я — фрау Ханке, лечащий врач в частной клинике рейхсмаршала Германа Геринга.

— Я здесь давно?

— Поступили вчера в девять вечера.

Фрау Ханке присела на табурет, достала блокнот и проинформировала:

— У вас сотрясение мозга, случившееся после автокатастрофы. Помните, как это произошло?

— Нет.

— Правильно. Ничего, память восстановится. Сердце у вас работает нормально, давление в норме, переломов и вывихов нет. Большая гематома на левом бедре…

— И всё?

— Всё. Требуется полный покой и медикаментозное лечение. Через несколько дней поставим вас на ноги. Но есть для вас и неприятное известие… ваш муж погиб. Его тело находится здесь же в морге. Поскольку сохранились полуобгоревшие права и именной портсигар, то нет необходимости опознавать труп. Примите мои соболезнования и ни о чем не беспокойтесь.

— Альфред?! — вырвалось из груди Аделии.

— Франц. Франц Вальтерхофф, — улыбнулась доктор. — Меня предупредили, что эта новость не ввергнет вас в депрессию. Иначе бы не решилась сообщить.

— Спасибо…

С этой минуты в голове Аделии начало проясняться. Заметив осмысленный взгляд, фрау Ханке встала.

— Отдыхайте. Если что-то нужно, сиделка вам поможет.

— Но она глухонемая.

— Так положено. — И вышла из палаты.

Аделия снова закрыла глаза. Её сознанием овладел легкий убаюкивающий сон. И сразу возникла весенняя Москва. Она шла по Тверскому бульвару, держа за руку Альфреда. На нем были широкие серые штаны и белый свитер под горло. Волосы зачесаны назад. На щеках легкий румянец. Прохожие дамы стреляли в него глазами. Это веселило Аделию, она громко смеялась. А он в ответ утверждал:

— Ты самая красивая девушка в Москве!

Причем говорил по-русски, без всякого акцента.

— Надо же! Никто и не узнает, что ты немец, — обрадовалась она.

— Так это было давно… теперь уже неважно.

— Да-да… всё в прошлом, — согласилась Аделия. И вдруг на скамейке увидела сидящую Лиду Померанец.

— Лида! — подбежала к ней.

Но подруга посмотрела на неё удивленным взглядом.

— Девушка, мы с вами не знакомы…

— Как? А Белморлаг?

— Понятия не имею о чем вы…

Аделия не могла ошибиться. Все те же рыжие волосы, тот же пористый большой нос, портящий её жгучую красоту. Тот же спокойный взгляд больших, зеленых, слегка раскосых глаз. И руки — большие, но холеные. Правда, она никогда не видела Лиду в платье, но это ей определенно шло. Особенно шоколадный оттенок.

— Я Аделия, а это мой муж Альфред.

— Алик, — почему-то представился Альфред.

— Вы немец? — строго спросила Лида.

— Ну, он раньше был немцем… — начала Аделия.

— Плохо, — заключила подруга, — с немцами сейчас плохо. Найди себе русского…

— Но я его люблю. Он совсем не такой…

— Никто не поверит.

— Даже ты? — Аделию это ужасно расстроило. — Лида, ну посмотри на меня! Узнай!

— Ты слишком счастлива, чтобы я тебя узнала. Люди делятся на счастливых и на всех остальных. Лучше, чтобы остальные не замечали счастливых. Берегись, это не прощается. Счастливого несчастным сделать легко, а наоборот, почти невозможно.

— Но мы смоги! — заверила Аделия.

— Поэтому я тебя и не узнаю.

— Она тебя не любит, — заключил Альфред.

— Ну что ты… это же Лида! Она меня сделала такой, какая я есть. Дала мне силу…

— Жалко, — строго произнесла Лида, — эта сила вас погубит.

— Почему?

— Потому что сила, которой ты обладаешь, несет разрушение. Она даёт возможность выжить, но жить с нею нельзя.

— Обойдёмся и без ваших фокусов, — встрял в разговор Альфред.

— Я не понимаю по-немецки, — ответила Лида.

Альфред взял за руку Аделию и потянул её от скамейки.

— Пошли.

— Погоди, мы с ней не договорили… мне нужно выяснить…

— Пошли!

— Как же! Так нельзя… Лида, мы не можем расстаться… понимаешь, я всегда думаю о тебе… давай всё вспомним.

— Если хочешь быть счастливой, никогда ни о чем не вспоминай. Память нас привязывает к жизни… а жизнь — штука поганая…

Неизвестно откуда к Лиде подошел высокий дородный мужчина в военной форме и в фуражке синего цвета с красным околышем. Протянул ей букет роз жемчужного цвета и грубо сказал:

— Гражданка Померанец, свидание закончено.

Аделия рванулась к ней. Но Альфред крепко держал её за руку. Попыталась освободиться, не получилось. Поняла, что сейчас Лиду уведут навсегда, и они больше не увидятся.

— Подождите! Нам нужно договорить! — закричала Аделия … и проснулась.

Над её головой склонилась сиделка, все с той же безмятежной улыбкой.

Глава тридцатая

Герман Геринг встречал гостей, нарядившись в традиционный баварский охотничий костюм зеленого сукна. На груди красовалась огромная рубиновая брошь. Приглашенные в его поместье «Каринхалл» поднимались по широкой мраморной лестнице. С каждой ступенькой вверх мощная фигура рейхсмаршала наваливалась на них своей массивной величественностью. Он стоял в позе римского императора. Рядом, одетая в кружевное розовое платье и серебристую шляпку, весело смеясь, присаживалась в книксене, похожая на куклу дочка Эдда.

Альфред приехал вместе с Гофманом, Хенни и Ингой. Фотограф, зная о страсти хозяина к фотографии, решил похвастаться снимками, сделанными во время аварии. О ней уже судачил весь Берлин. Фотографии, напечатанные в «Берлинер иллюстрирте цайтунг» и также в «Фёлькишер беобахтер», и подробные репортажи о случившемся привлекли внимание широкой публики. Особенно заголовок — «Дуэль на авто». Благодаря свидетельствам Бенко фон Аронта дорожное происшествие с гибелью одного из участников произошло неслучайно, а было спровоцировано борьбой за женщину.

Эта романтическая версия эффектно выделялась на фоне будничных сообщений с Восточного фронта. Альфред оказался в центре внимания. Вспомнили о его героической карьере летчика-аса и не сомневались, что в данном случае он как всегда решился на таран. В тех же репортажах погибший Франц Вальтерхофф представал человеком низменным, предпринимателем, наживающимся на поставках для армии. Имя его жены, из-за которой якобы произошло столкновение, умалчивалось, но сообщалось, что она — воплощение арийской сдержанности и добропорядочности.

Альфред никак не комментировал происшедшее. Но был доволен разразившейся шумихой. Поэтому решил поехать на этот великосветский приём.

Геринг приветствовал его легким хлопком пухлой ладони по щеке.

— Молодец, ас… расскажешь в подробностях.

Хенни и Инга увели его сразу во внутренний двор малого дома, где на лужайке в окружении бронзовых статуй были накрыты столы.

— Мы завтра же навестим её в больнице, — верещала Инга.

— Пожалейте, у человека сотрясение мозга… — не соглашался Альфред.

— Какие у женщины мозги? — философски спросила Хенни.

— Я потрясён! — раздался из-за спины голос князя Орланского.

— О, и вы здесь? — живо отреагировала Инга.

— Меня приглашают на такие приёмы, чтобы добавить им великосветского лоска.

— Сегодня, князь, и без вас полно церемонных особ.

— Поэтому я с вами.

Гости уже вовсю дегустировали рейнские вина. Многие косились в сторону Альфреда и переговаривались в полголоса.

— Альфред, неужели и вправду дуэль? — не сдержал своего любопытства Орланский.

— Князь, и вы туда же… Случайное столкновение…

— Не поверю, голубчик! С такой женщиной случайностей не бывает. Это она мысленно свела вас на одной дороге…

Услышав предположение князя, Инга от удивления раскрыла рот.

— Неужели такое возможно?

— Главное, погиб тот, кто должен был… — заключила Хенни.

— В таком случае это убийство! — еще больше озадачилась Инга.

— Давайте не будем демонизировать Аделию. Она, конечно, умеет показывать фокусы, но такие предположения уж слишком фантастичны, — наставительно отреагировал Альфред.

— Как по мне, так совершенно очевидно, — пожал плечами князь, — нет, этого Вальтерхоффа совершенно не жалко…

— Когда идёт война, сообщения о смерти вообще не трогают, если не касается тебя лично, — Хенни решила смягчить свое определение убийства.

— Получилось просто замечательно, — продолжила Инга, — Аделия теперь свободна. Мы будем дружить. Альфред на ней женится. А этот Франц… какое-то чудовище. После того как он нахамил Бальдуру, Роберт на следующий день вспомнил об этом. Не уверена, что оставил бы это так. В Трудовом фронте с такими промышленниками разбираются быстро.

— Значит, повезло человеку, — заключил князь.

В это время гостей позвали на демонстрацию новой железной дороги рейхсмаршала.

— Что ж, поиграем в детский сад, — усмехнулась Хенни.

Пожалуй, никто, кроме неё, не посмел выразить своё отношение к хобби Геринга. Этот всеядный человек, тащивший в свое имение богатства из европейских дворцов, музеев и государственных хранилищ, больше всего гордился игрушечными железными дорогами. Для них был отведен огромный подвал, в котором по искусственному ландшафту бегали миниатюрные поезда. Управлялись они из единого командного пункта. Но на этот раз рейхсмаршал действительно удивил всех. Кроме подвижного состава, станций, семафоров, вокзала и депо над макетом появились самолетики, которые по приказу Геринга начинали бомбить железную дорогу деревянными бомбочками.

От восхищения присутствующие разразились бурными аплодисментами. В этот момент по самолетам принялись стрелять миниатюрные пушки. И хоть никаких разрушений на макете не было, но звуки взрывов, вой сирен, скрежет металла воспроизводили реальную обстановку авианалёта.

Геринг возвышался над всеми на своем командном пункте и со всей серьезностью монументального лица принимал восторги, как оценку своего военного гения.

«Вот так скоро мы разбомбим все электростанции в России. И тогда действительно весь покорённый мир будет рукоплескать ему», — с гордостью подумал Альфред.

— Надеюсь, до крушения не дойдет? — спросила Хенни, закурив сигарету.

— Чего? — игриво спросил князь.

— Поездов, конечно… — со вздохом ответила ему.

После демонстрации гости потянулись назад на лужайку к оставленным столам. А Альфреда перехватил Гофман.

— Пошли, Герман хочет поговорить.

Они отстали от всех и направились к лифту, возле которого дежурил офицер. Кабина поднялась прямо в кабинет рейсмаршала. Через некоторое время появился хозяин.

— Ну? Как игрушка?

— Фантастика! — отреагировал Гофман. — Игра великого человека.

— Ошибаешься, моя игра весь мир, а это забава. Когда смотрю на макет, вижу всю огромную Россию. Наблюдаю за ней, как Бог Саваоф, и жду момента, чтобы вот так сверху прихлопнуть, — и он ударил ладонью с широко расставленными пальцами по большому глобусу. Правда, удар пришелся на американский континент.

Довольный собой, Геринг прошел за письменный стол, сел в кресло и кивнул Гофману:

— Показывай.

Гофман достал из пакета фотографии аварии и положил перед ним. Снимки произвели должное впечатление. Особенно крупно сфотографированное лицо Аделии в разных ракурсах.

— Она? — ткнул пальцем Геринг.

— Она, — подтвердил Альфред.

— Хороша… Как же ты так с мужем её… молодец… Любая женщина ждет завоевателя, склоняется перед ним, а все эти романтические вздохи-цветочки для слабаков. Женщина нужна, чтобы рожать детей. Но не просто детей, а героев во имя родины. И умирать им нужно не в старости, а вовремя. Их смерть, так же как и жизнь, нужна рейху. Поэтому мы никогда не станем дряхлеющей нацией… — Геринг еще раз взглянул на фотографии и словно опомнился: — Да… чего это я? Устал… Забирай.

Гофман собрал со стола фотографии.

— Мы тут с Альфредом еще потолкуем.

Фотограф с пониманием кивнул и направился к выходу из кабинета.

— И что, будешь жениться?

Альфред никогда не врал Герингу. Между ними установились доверительные отношения. Рейхсмаршал относился к нему, как к сыну, хотя и не демонстрировал это на людях.

— Надеюсь, что да, — подтвердил Альфред.

— Стоит ли? В наше время мужская жизнь намного интересней семейной. Другие задачи. Да. Нет, я и сам, как ты знаешь, и влюблялся, и терял, и снова любил. Только это всё отдельно. Жизнь слишком коротка, чтобы разменивать её на женщин…

После этих слов задумался и неожиданно его каменное лицо исказилось от боли.

— Вот… вот это от меня уже никуда не уйдет…

Геринг открыл ящик стола, достал аптечную коробку, положил на стол.

— Сделай укол…

Альфреду не впервой было вкалывать шефу морфий. Никто, кроме него, этого не смел делать. Геринг свято охранял свою тайну. Не хотел прослыть слабаком. Мучившие его боли иначе снять было нельзя. Да и привык. Потом, когда узнал о мучениях Альфреда, подсадил и его. Это их породнило.

После укола он некоторое время сидел с закрытыми глазами. Потом показал пальцем на ампулу:

— Давай тоже.

— Мне сейчас не нужно, — отказался Альфред.

— Счастливый. Забери с собой. Вдруг прихватит.

Альфред спрятал ампулу в карман. Геринг постоянно снабжал его наркотиками.

— Ладно, иди. Как-нибудь на днях познакомь с невестой. Может, что у вас и получится.

После укола Геринг уже не испытывал прилив энергии. Возникало отупение. Он чувствовал, что организм разваливается, и никаких средств собрать его не было. Оставалось только сжать волю в кулак и с головой погрузиться в дела войны, которую он надеялся закончить раньше, чем умрёт.

Глава тридцать первая

Франц несколько раз перечитал репортаж о своей смерти и остался доволен. Фотографии с места аварии впечатлили. Труп несчастного оценщика обгорел так, что никакая экспертиза ничего не определит. Теперь Франц стал недосягаемым ни для Москвы, ни для гестапо. Паспорт на имя Гюнтера Краузе у него был в кармане, швейцарские франки в чемоданчике. И только одна мысль не давала покоя — кто мог знать о его явке в доме Марты? Угроза маячила явно с немецкой стороны. Но теперь для всех он труп и может спать спокойно. Однако авантюрный характер не позволял Францу расслабиться. Он задумал еще одну операцию. Получилось, что после его смерти мыловаренный заводик в Австрии остался без хозяина. Наследника он не оставил и через некоторое время предприятие будет национализировано. Потерять такой устойчивый источник дохода Франц ни за что не хотел. Теперь нужно задним числом написать завещание на имя Гюнтера Краузе, зарегистрировать его и под этим именем войти в наследство. Провернуть такую авантюру без помощи Аделии ему не удастся. Но захочет ли она?

Франц в задумчивости налил себе рюмку обстлера. Выпил. Закурил сигару. Как-то ему нужно было снова стать нужным Аделии. Очевидно, Центр после его гибели подберет для неё другого куратора. Если Франц с ней не договорится, она легко его сможет сдать. Значит, нужно её чем-то заинтересовать. Лучше бы отказаться от этой опасной игры, но уж больно жалко было терять мыловаренный заводик. Поэтому нужно сидеть в Берлине и поджидать удобный момент. То, что будут искать пропавшего оценщика, Франца не беспокоило. Деньги, которые тот выдал за побрякушки, наверняка его личные. Просчитать его действия несложно. На следующий день он собирался заложить их в ломбард совершенно за другую сумму. Жена, конечно, напишет заявление в полицию о его исчезновении, но кто сейчас будет искать какого-то старого оценщика?

Деньги на жизнь у Франца были. Можно продолжать жить в «Эдене» и подобно пауку прясть тонкую паутину вокруг Аделии.

Сама Аделия решила больше не вспоминать о Франце. Когда-то Лида Померанец научила её одному нехитрому приёму. Чтобы забыть какой-то кошмар или неприятность в твоей жизни, научись засыпать с воспоминаниями об этом. Причем следовало до самых мелких подробностей прокручивать самое неприятное. Тогда всю ночь оно будет являться во сне. Утром об этом точно не захочешь больше думать. Но каждый вечер необходимо снова вспоминать. И так постоянно. Память будет постепенно умирать во сне. Медленно, но неизбежно. И в какой-то момент эта гадость перестанет сниться. Однажды просыпаешься без ночных мучений. Как только эти воспоминая покинут сон, душа и мозг от них совершенно освободятся.

Так Аделия и поступила. Прежде чем заснуть под охраной тишайшей сиделки, постаралась вспомнить о Франце все самые неприятные моменты общения с ним. И потом всю ночь во сне переживала их снова. Причем Франц пытался её задушить. Она все время чувствовала, как его руки тянутся к её шее. Это было невыносимо. Приходилось постоянно ускользать из его объятий. Он прикидывался, что хочет просто овладеть ею. Но Аделия ясно ощущала желание её задушить.

Когда проснулась, первым делом схватилась за горло. Сиделка заботливо склонилась над ней.

— Нет… нет… ничего… это во сне, — не столько её, сколько себя уверила Аделия.

Но как только в палате появился Альфред, первым делом рассказала ему об этом сне.

— Ерунда, надеюсь, он уже далеко.

— Наверное, даже кричала во сне от страха.

— В этом-то и ценность глухонемых сиделок. Их специально завели, потому что здесь лечатся только высокопоставленные персоны. А они во сне или в бреду могут выдать государственные тайны. А так никакой утечки информации.

Больше Аделия о Франце не вспоминала. Альфред рассказал ей о вчерашнем приёме у Геринга. О том, какое впечатление на рейхсмаршала произвели её фотографии. И что сообщил об их женитьбе.

— Ты женишься на мне? — вырвалось из груди Аделии.

— Да. И готовлю почву, чтобы все к этому отнеслись благосклонно.

— Для тебя это важно?

— Это важно для тебя. Чтобы никто не задавал ненужных вопросов о твоей прошлой жизни.

— Неужели мы будем мужем и женой? — впервые об этом Аделия подумала серьезно. — Это же невозможно…

— Почему?

— Потому что я об этом даже не мечтала.

— И не надо. Первое время нужно будет соблюсти приличия. Ты теперь вдова. Я снял для тебя квартиру. Так для проформы. Сейчас у меня все равно очень много работы. Но через пару месяцев всё закончится, и мы поженимся.

— Что закончится?

— Война.

— Неужели такое возможно! — Аделия от счастья закрыла глаза. В эту минуту она действительно забыла не только о Франце, а и о войне, страданиях, и даже родителях.

Альфред сел рядом, приподнял её, прижал к себе и поцеловал в губы.

— И мы никогда, никогда не расстанемся? — шептала она, заплетающимся от счастья языком.

— Никогда. Мы и так пережили слишком много.

— Все пережили… Как думаешь, — спохватилась Аделия, — они от меня отстанут?

— Кто? — не понял Альфред.

— Ну те, в Москве… наши… кто послал меня сюда.

— Не было этого. Франц исчез, значит, связь с тобой прервалась. Ты больше никому не служишь. Только мне. А я сумею тебя защитить.

— Но ведь для всех я — предатель?

— Еще чего. Ты никого не предала. Просто изменилась ситуация. В Москве о тебе уже забыли. Тоже мне ценный агент, — рассмеялся Альфред. — Собирайся, врач позволил забрать тебя.

— Ура! — закричала Аделия и вскинула вверх руки.

Альфред ошибался, когда предположил, что об Аделии забыли. В кабинете на Лубянке было собрано специальное совещание по деятельности агента «Литораль». Смерть Франца, то есть майора Василия Полотнова вызвала противоречивые мнения. Одни считали, что это провал операции, другие, что именно он затягивал процесс внедрения агента.

Руководитель операции полковник Комов был человеком осторожным. Поэтому именно ему поручались деликатные задания. С женским персоналом вообще мало кто любил работать. Никто не сомневался в верности и преданности агентов-женщин, но боялись их нервных и психологических срывов. Агент «Литораль» — считалась тёмной лошадкой. Легенда, замешанная на любви, казалась слишком авантюрной. Но с фактом не поспоришь — Альфред фон Трабен попал на крючок. Насколько этот персонаж ценен, сказать никто не мог. Но по проверенным донесениям он входил в близкий круг Германа Геринга. Это значило многое. Тем более сейчас, когда враг рвался к Волге и авиационные налёты люфтваффе оставались большой проблемой для обороны.

— Я считаю, что нам нужно активизировать работу агента «Литораль», — выслушав разные мнения, заключил Комов, привычно барабаня пальцами одной руки по пальцам другой, лежавшей на зеленом сукне стола.

— Но как наладить с ней связь? — спросил явно недовольный таким решением руководитель берлинского направления полковник Беркович. Он отвечал за работу особо ценных агентов и очень не любил, когда в сеть внедрялись дилетанты.

— Будем задействовать более серьезные силы.

— Значит?

— Значит, вы товарищ Беркович, этим займётесь.

Полковник Беркович не просто встал со стула, а распрямился как циркуль, во весь свой рост.

— Юрий Александрович, у нас каждый человек на счету. Где гарантии, что она их не сдаст? Мы понятия не имеем о её психологическом состоянии. Женщина в объятиях мужчины может поменять не только идеологию. Но забыть и про родину, и про родителей.

— Кстати, о них? — Комов вопросительно посмотрел на майора Зайцева, мирно наблюдавшего в окно за полетом аэростата.

— Они на свободе, — получив сзади тычок в бок, проинформировал Зайцев.

— Завтра же вызовите и пусть под вашу диктовку напишут письмо дочери. И что б такое, отчего на любой дзот грудью ляжет!

— Будет сделано, товарищ полковник.

— У меня есть ощущение, что авария подстроена. Надо бы выяснить кем. Если гестапо, значит, агент «Литораль» может вести двойную игру. Не хотелось бы оказаться в дураках, — полковник вопросительно посмотрел на Берковича.

Тот глубоко вздохнул. Он и без Комова понимал рискованность этой затеи. Ведь если с «Литоралью» уже поработали в гестапо, то любой контакт с ней станет провалом для агента. А в его группе не было такого, каким можно было бы пожертвовать.

— Юрий Александрович, я готов выполнить ваш приказ, но разрешите мне самому выбрать нового куратора для агента «Литораль», — пошел на попятную Беркович. — Придется задействовать из очень законспирированного пласта.

— Может, дать ей немного адаптироваться и понаблюдать? — поступило предложение от кадровика.

На это полковник Комов отреагировал бурно.

— Что бы тут все мямлите?! Враг уже почти у Волги! Нам нужно бросать все силы! Ценные агенты, не ценные, хватит играть в шпионов! Страна на пределе, нам больше некого оставлять на потом! Приказ ясен?! Агент «Литораль» должна приступить к активной работе. И вы мне её обеспечите!

— Так точно, товарищ полковник, — подтвердили все присутствовавшие.

Глава тридцать вторая

Альфред появился в коктейль-холле гостиницы «Адлон» в назначенное Гелльдорфом по телефону время. Там, несмотря на полдень, было полно народа. Проходило очередное собрание. Мелькали эсэсовские мундиры. Попадались знакомые лица. Альфред старался не ввязываться в разговоры. У него возникло странное ощущение, будто за ним следят. Уделил внимание он только Хенни. Она словно и не покидала коктейль-холл. После того как фюрер отправил Бальдура в Вену, Хенни, оставшись в Берлине, вела привычный богемный образ жизни.

— Слушай, завтра в варьете «Зимний сад» ожидается большой бомонд. Ждут Геринга. Так что бери свою подругу и приходи. У отца несколько приглашений.

— Аделия еще не отошла от аварии, — соврал Альфред. Ему совершенно не хотелось толкаться среди партийных бонзов.

— Говорят, будет шикарная цирковая программа. Грех держать такую красавицу взаперти.

— Спасибо за приглашение…

Альфред увидел в холле Хелльдорфа и понял, что пора избавляться от Хенни.

— Не глупи, все хотят видеть Аделию, — посоветовала она напоследок.

Хелльдорф стоял в окружении нескольких высокопоставленных чиновников. Кивал головой, одобряя их рассуждения, а сам показал взглядом Альфреду, чтобы тот подождал.

Альфред настроился на упреки. Убедить шефа полиции в случайном стечении обстоятельств не получится. Но и особых последствий он не ожидал. Оказалось иначе.

— Молодец, — похвалил Хелльдорф, присаживаясь с Альфредом за чайный столик. — Красиво убрал. Мне, конечно, жалко такого агента. Но тут не придерешься.

— Это произошло случайно… — начал Альфред.

— Понятно, — перебил Хелльдорф, — дальше можешь не продолжать. Лично у нас дело закрыто. Но возникли обстоятельства…

В глазах Альфреда промелькнуло удивление. Никаких осложнений он не предвидел.

— Да, — понизив голос, продолжил граф, — этим случаем заинтересовалось гестапо. Требуют передать им все документы. Лучше всего попросить Геринга, чтобы он посоветовал Мюллеру не копать под своих.

Новость озадачила Альфреда. Гестапо могло взять след, и тогда уже им не отвертеться.

— А им-то какой интерес?

Хелльдорф пожал плечами:

— Мюллер любит ковыряться в пикантных историях. Об Аделии Шранц уже идут разговоры.

— Какие?

— Про опыты всякие. Мистика.

— Да это ерунда.

— Я тоже так думаю, решил тебя проинформировать.

— Но если я начну действовать, получится, что чего-то боюсь?

— Ты же знаешь нашу машину. Её только запусти, потом не остановишь. Подумай.

Граф встал и, кивнув на прощание, направился к выходу. Альфред постарался привести мысли в порядок. Следовать совету приятеля он не хотел. Предупреждение Геринга может насторожить старого лиса. Нужно к нему подойти как-то с другой стороны. Тут он вспомнил о приглашении Хенни. Возможно, там будет Мюллер, придется идти.

Все ждали, что Геринг обратится с длинной патриотической речью. Но он ограничился кратким приветствием. Народа собралось много, не менее тысячи человек. На эстраде играл духовой оркестр. Вокруг большого фонтана стояли столики. Их отделяли друг от друга экзотические растения. В гротах столы с выпивкой. Гулянку организовывал Трудовой союз Роберта Лея в честь праздника дня летнего солнцестояния. Поэтому везде были развешены огромные флаги со свастикой. Сам он прогуливался среди приглашенных под руку с Ингой и, судя по порывистости движений, собирался взойти на трибуну и сказать что-то зажигательное. Только присутствие Геринга охлаждало его страсть к публичным выступлениям.

Сам рейхсмаршал нарядился в новый бежевый полувоенный костюм, борта которого были увешены многочисленными орденами с россыпями бриллиантов. Он стоял, сложив руки по-гитлеровски впереди, и медленно покачивался с носков на пятки. Вокруг говорили об удачном летнем наступлении войск на Восточном фронте, восхищались асами люфтваффе и его великим стратегическим талантом.

Альфред взял под руку Аделию и сказал на ухо:

— Нам надо подойти, — и почувствовал, как она напряглась всем телом.

— Иди один.

— Он просил познакомить с тобой.

Альфреду стоило немалых усилий уговорить Аделию поехать на этот приём. Он умолчал о разговоре с Хелльдорфом, просто сказал, что это крайне важно для их безопасности. Проследил, чтобы она оделась не броско, но с шиком. Подошло то самое платье, в котором она была в опере.

И вот уже во второй раз Аделия оказалась рядом с Германом Герингом. Причём, если тогда она мечтала, просто вцепиться ему в горло, то теперь смотрела на него, как на достойного противника.

Рейхсмаршал, заметив Альфреда, милостиво махнул рукой, чтобы подошли к нему.

— Это она?

— Аделия Шранц, — спокойно представилась Аделия и зачем-то добавила: — Вдова…

— Вижу… Альфреду повезло… — заметил Геринг. Он в упор рассматривал Аделию с любопытством юноши-натуралиста, который перед тем как препарировать лягушку, отмечает совершенство её форм.

Аделия спокойно выдержала этот взгляд, хотя по спине поползли мурашки.

— Да… — заключил Геринг, — у тебя хороший вкус, мой мальчик. Эта женщина сделана из стали.

— Надеюсь, не поддаться коррозии, — в тон ему ответила Аделия.

Геринг вытянул толстые губы и сделал так: «Ба…» Стоявшие рядом угоднически рассмеялись. Геринг протянул руку Аделии:

— Именно такие женщины нужны великому рейху. — Взял её под руку и повел к фонтану, где для него был накрыт отдельный стол.

Возле стола его поджидало несколько человек. В том числе шеф гестапо Мюллер.

Геринг обратился к Альфреду:

— Посидите с нами? Говорят, будет интересная программа, — и пододвинул Аделии стул рядом с собой.

Когда расселись, получилось, что Альфред оказался возле Мюллера. Предполагалось, что справа от рейхсмаршала сядет Лей. А слева шеф гестапо. Но ему пришлось пропустить Аделию и Альфреда.

— Группенфюрер, примите мои извинения, — обратился к Мюллеру Альфред.

— Что вы, рейхсмаршал когда ест, так размахивает руками, что лучше держаться подальше. Особенно подчиненным. Дамам проще. Он в их присутствии не притрагивается к еде, — и рассмеялся сухим неприятным смехом, отчего моргание маленьких глаз только усилилось.

Тем временем на эстраде началось огненное представление. Акробаты прыгали через горящие обручи, клоны жонглировали пылающими булавами, танцовщицы танцевали на раскаленных жаровнях.

Геринг обратился к Аделии:

— Говорят, вы так тоже умеете?

— Что вы, я же не циркачка.

— Но покажите нам что-нибудь удивительное. Лично для меня.

Аделия с беспокойством взглянула на Альфреда. Мюллер перехватил её взгляд и добавил:

— Нам всем интересно.

Аделия встала. Обвела взглядом сидевших за столиками под огромным стеклянным куполом варьете.

— Могу я попросить мужчин закурить?

По залу прошел шумок недоумения, но поскольку Геринг несколько раз хлопнул в ладоши, все тут же исполнили её просьбу.

Этому научила её Лида Померанец, просто так, для смеха, когда тренировала в ней концентрацию воли.

— А теперь предлагаю всем затянуться. Выдохнуть и посмотреть на сигареты.

— Они погасли! — раздались удивленные возгласы.

— У меня тоже!

— У меня сигара потухла!

— И трубка тоже!

После чего зал разразился восхищенными аплодисментами.

— Да… — сказал Мюллер, — это достойно нашего внимания.

— В каком смысле? — насторожился Альфред.

— Как же вы с такой чертовщиной собираетесь жить? Тут что-то неладное… — Мюллер внимательно посмотрел на Аделию. Но Геринг, насладившись реакцией зала, словно собственным триумфом, усадил её на место и одобрил:

— Мне понравилось… — а потом обратился к Мюллеру: — Генрих, ищи лучше радистов из «Красной капеллы», а об этой женщине я позабочусь сам.

Глаза Мюллера поблекли, как киноэкран после окончания фильма. В ответ он хихикнул тем же зловещим смехом. Но у Альфреда отлегло от сердца. Он знал, что есть черта, за которую Мюллер не решится перейти. И она была сейчас прочерчена.

В квартиру, которую Альфред снимал для Аделии в огромном многоквартирном доме на Курфюретенштрассе, они вернулись под утро.

Столько народа желало познакомиться с Аделией, благо, что Геринг почти не отпускал её от себя. Зато Мюллер для чего-то убеждал Альфреда, что гестапо занимается исключительно врагами рейха и что он очень обижается, когда его начинают бояться обычные люди.

В конце вечера предложил Альфреду выпить за будущую жену и пригласил к себе в гости. А в качестве проявления дружеских чувств сказал, что его очень повеселила авария, в которой погиб мешавший муж.

«Оригинальный способ, рискованный, но действенный. Вряд ли, кто попробует его повторить», — сказал он всё с тем же смешком.

На что у Альфреда существовал заготовленный ответ: «Это самая невероятная случайность в моей жизни».

После чего Мюллер похлопал его по плечу и заметил: «Страсть, как люблю такие случайности… Вся наша жизнь состоит из них. Сначала случайно родился, потом вдруг случайно умер… и во всём этом единственная закономерность».

— Мне страшно, — пожаловалась Аделия. Она быстро сняла платье, закуталась в полотенце и ушла в ванную комнату.

Альфред не стал её успокаивать. Он и сам пережил не самые простые минуты. Сел на канапе и закурил. Всё получилось даже лучше, чем он ожидал. Но теперь в его душе поселилась новая тревога. Слишком необычными качествами обладала Аделия. Прав Мюллер — как с этим жить? И чего от неё ждать? Ведь получается, что она какой-то уникум? Он же в любой момент может стать игрушкой в её руках. Может, этого и добиваются в Москве?

Размышления прервала Аделия. Она вернулась абсолютно обнаженная, подошла к Альфреду, схватила за руку и потянула в постель.

— Как я мечтаю почувствовать тебя… почему нас окружают всякие уроды….

Альфред хотел ответить, но её губы не позволили этого сделать. Он снова оказался во власти любовных эмоций. После того как исчезли головные боли, Альфред почувствовал себя на вершине блаженства. Он мог предаваться любви столько, сколько желала этого Аделия. И тихо радовался своим достижениям. В такие минуты каждый раз говорил себе — плевать на всё, лишь бы этот экстаз никогда не заканчивался.

Прежде чем уснуть, Аделия тихим голосом попросила:

— Давай больше не будем никуда ходить. И вообще попроси отпуск, и мы с тобой уедем куда-нибудь в горы, чтобы никого не видеть.

— Отличная идея. Осталось несколько дней, и план, в разработке которого я принимаю участие, будет реализован. После этого точно можно на недельку уехать, — согласился он.

— А вообще из Германии? — неожиданно спросила она.

— Как это? — не понял Альфред.

— Мне здесь плохо. Я всего боюсь. Идет война, там, на моей родине, гибнут люди, страдают. Проклинают. А я здесь купаюсь в роскоши….

— Какая это роскошь? — перебил Альфред. — Вот закончится война, тогда поймешь, что такое роскошь.

— Когда она закончится?

— Скоро. К осени закончится, поедем в Москву, найдем твоих родителей и поженимся.

— Ты серьёзно?

— Я знаю, о чем говорю…

— Значит, 1943 год встретим все вместе?

— Не сомневайся. И не задавай мне больше вопросов. А то подумаю, что ты хочешь вытянуть из меня государственную тайну.

— Дурак! Всё, что было нужно, я из тебя уже вытянула, и мне очень понравилось, — прошептала Аделию и зажала ему рот поцелуем.

Глава тридцать третья

После посещения приёма в кабаре «Зимний сад» у Аделии началась новая совершенно расслабленная жизнь. Она целыми дняли хлопотала по хозяйству, обуючивая снимаемую квартиру. Альфред появлялся поздно вечером усталый, но заботливый и ласковый. Все их разговоры касались быта и мечтаний о скором отпуске.

Однажды Альфред рассказал, что встретил Хенни и что она хочет повидаться с Аделией.

— Ой, нет, не надо, — сразу отказалась она.

— Ну, не все же тебе сидеть в одиночестве.

— А о чём мне с ними? Опять показывать какую-нибудь ерунду. Я же не кафешантанная фокусница.

— Она говорит, что отец хочет сделать твои фотографии.

— Зачем?

— Не знаю. Ты не любишь фотографироваться?

— Он их опубликует в какой-нибудь газете и обо мне снова вспомнят в Москве?

— Так не годится.

— Тогда лучше посижу дома.

— Но я дал ей номер телефона. Сама с ней разберись…

Хенни позвонила на следующий день. Отговориться от встречи с ней у Аделии не получилось. Поэтому в два часа дня она вышла из дома и села в подъехавший автомобиль. За рулем была Хенни.

— Не представляю, как можно сидеть в одиночестве! — возмутилась она.

— Я столько лет об этом мечтала, — призналась Аделия.

— Тебя, по-моему, и предыдущий муж не баловал.

— Только представь, какое счастье весь день ждать любимого человека. И знать, что он придёт. И всё будет так, как ты захочешь.

— Нет, не знаю. Любовника еще можно поджидать с нервной дрожью, но чтобы мужа…

— Мне Альфред не муж, — напомнила Аделия.

— А… так у вас еще прелюдия. Ах, какой молодец Альфред, а девчонки рассказывали, что он слабак по этой части.

— Просто ждал меня.

— Тогда остается обзавидоваться.

— Почему твой отец хочет меня фотографировать?

— Он считает, что в тебе есть что-то особенное. Надеется, получится роскошный портрет. Думаешь, большая радость целыми днями фюрера снимать? Он же считает себя художником. Увидишь, как получится.

В мастерской Гофмана все было готово для съемки. В углу студии он оборудовал нечто вроде пещеры с фонтаном. А для Аделии приготовили платье с латами и крылатый шлем.

— Зачем это? — удивилась она.

— Хочу запечатлеть тебя в образе Брунгильды, — объяснил Гофман.

— А…

Хенни налила себе вина и уселась напротив.

— Звонил Бальдур. Он приехал. Сейчас в рейхсканцелярии. Ждет тебя дома, — сообщил ей отец.

— Вот некстати, — скривилась Хени. Выпила, поцеловала в щеку Аделию и удалилась.

Съёмки длились долго. Аделия не понимала, чего фотограф от неё хочет. А он все искал ракурсы, выражение лица и взгляд. Наконец, устал сам, опустился в кресло и пробормотал:

— Надеюсь, будет из чего выбрать. Хочешь выпить?

— Мне бы домой.

— Не торопитесь, божественная! — с жаром произнёс князь Орланский, выглядывая из-за кулисы, разделявшей студию.

— Ты откуда? — без удивления спросил Гофман.

— Притаился и наблюдал, как работает гений! — князь был, как всегда, в приподнятом настроении. И тут же ногой выдвинул коробку: — Шампанское. Между прочим, из Парижа!

Гофман оживился:

— Тогда другое дело. Вы тут немного поскучайте. Я должен заняться проявкой. Пробный вариант. Это недолго, — прихватил фотокамеру и скрылся в проявочной комнате.

— Вы прекрасны в этом наряде. Уверен, фюрер будет в восторге.

— При чём тут фюрер?

— А вы думаете, для кого он снимает?

Аделия растерялась. Ей такое и в голову не приходило. Князь поспешил успокоить.

— В этом нет ничего особенного. Садитесь, я хочу с вами поговорить.

— Со мной? — удивилась Аделия.

Князь усадил её на диван, достал из кармана пиджака конверт и протянул:

— Прочтите.

Аделия вытащила сложенный вчетверо тетрадный листок в клетку, развернула его и ахнула. Это было письмо от отца… Она сразу узнала его убористый слегка наклоненный влево почерк.

«Здравствуй, любимая Адочка. Мы с мамой все время думаем о тебе, волнуемся. Живём, можно сказать, как все. Нас поселили в комнату на Малой Бронной. Получаем карточки. Очень гордимся, что тебе поручила Родина важное задание. Знаем, не подведешь. Выполни всё, что нужно для нашего народа. Сейчас никто о себе не думает. На фронте погибают ради победы. Уверены, ты не посрамишь наш героический народ. Целуем тебя. Мама плачет. Живём ожиданием встречи…», дальше на подписи «мама, папа» — размытое чернильное пятно от капнувшей слезы. Это вызвало у Аделии истерику.

Она зажала рот рукой и повалилась на валик дивана.

— Ну-ну… возьмите себя в руки, — тихо потребовал князь.

Содрогаясь всем телом, она прошептала:

— Откуда у вас это?

— Вчера передали из Москвы. Теперь вы должны строго следовать моим приказам. И держать язык за зубами. Иначе ваши родители будут расстреляны, — всё это князь произнес по-русски.

Аделия подняла на него заплаканные глаза. Не могла поверить, что это говорит он — опереточный барин из прошлой жизни.

— Вы… наш?

— Я поддерживаю Россию в борьбе с фашизмом. И очень рискую, связавшись с вами. Поэтому вытрите слезы и слушайте внимательно.

Аделия безропотно подчинилась.

— Мне известно, что Альфред принимает участие в разработке одного очень важного плана. Нужно его заполучить. Из-за головных болей он часто работает над документами дома. Хранит их в своем сейфе. Нам нужно до них добраться…

— Как? Я не смогу.

— Сможете. Введете его в гипнотическое состояние.

— Ни за что.

— Верните письмо, — князь протянул руку. Получил его и спрятал в карман.

Аделия лихорадочно соображала, как объяснить князю, что это невозможно и спохватилась.

— Я не бываю в доме Альфреда. Он снимает для меня квартиру.

— Знаю. Завтра же нужно переехать к нему. Это приказ. И не думайте, что я буду миндальничать. На работу с вами задействовали слишком серьезные силы. Шаг влево или вправо приведет к гибели и вас, и ваших родителей. И не вздумайте направлять на меня свои сверхспособности. Я не хуже вас владею методом Гурджиева.

— Кого, кого? — не поняла Аделия.

— Учителя танцев, слышали о таком?

Это повергло Аделию в шок. Она испуганно взглянула на князя.

— Вы знакомы с Лидой Померанец?

— Она всего лишь его ученица, я знаком с самим. Вам придется подчиниться мне.

После этого признания Аделия почувствовала, как её воля вытянулась в струну и неожиданно свернулась в спираль где-то под ложечкой. Она беспомощно кивнула головой. Князь протянул ей платок.

В студии появился возбужденный Гофман.

— Какие получились фотографии! Шедевр!

— Дай полюбоваться, — попросил князь.

— Они еще сохнут.

Фотограф подошел к Аделии.

— А что с глазками? Слёзы? Вы плачете?

— Это от света ваших ламп. Раздражение, — как ни в чём не бывало улыбнулась Аделия, боясь быть разоблаченной.

— Бывает, бывает, — кивнул Гофман, — я знаю отличное лекарство! Князь, позволь открыть шампанское.

— Конечно, у нас есть за что выпить! — вновь громогласно прогремел Орланский.

Глава тридцать четвёртая

Страх и растерянность придавили психику Аделии. Она не могла сконцентрироваться на чем-то одном. Вернулась в свою квартиру на Курфюрстенштрасе и упала ничком на кровать. Даже несколько бокалов шампанского не привели её в чувства. Письмо отца, написанное топорным, не его языком, явно под диктовку, разрывало сердце. Мозг смущала эквилибристика, с которой князь Орланский предстал в новом виде. А душа изнывала от необходимости выполнять его приказы.

Только Аделии показалось, что можно, спрятавшись от всего мира насладиться своим счастьем, как оказалось, что она попала в новую ловушку. Безжалостная действительность схватила её за горло и пригнула к колену такого еще недавно беспечного князя, который и с войной-то никак не сочетался. Трудно было решить, что более поразило Аделию — его связь с НКВД или знакомство с Лидой Померанец и самим учителем танцев. Мир показался Аделии маленькой толкучкой, где каждый по нескольку раз наступает на ноги другому. Куда она ни повернёт, везде за ней следят и требуют подчиняться. А Альфред? Как она может его предать? А родина? А родители? Замкнутый треугольник.

Аделия встала, добрела до ванной комнаты, наполнила ванну, разделась и погрузилась в теплую воду. Нужно было принимать какое-то решение. О том, чтобы признаться во всем Альфреду, не могло быть и речи. Общение с ним убедило Аделию в том, что он искренне верит в идеи национал-социализма, боготворит Гитлера, гордится дружбой с Герингом и сделает всё для победы Германии. А в остальном нормальный, нежный, заботливый, любящий её мужчина, без которого её жизнь не имеет смысла. А с ним? Закрыть на всё глаза? Не подчиниться князю, спрятаться где-нибудь и ждать. Но чего? Родителей расстреляют. Князя, скорее всего, рассекретит гестапо. Там он под пытками расскажет об Аделии. Подозрения падут на Альфреда. Его арестуют. Тоже начнут пытать. Он проклянет тот день, когда они встретились, и после всего этого самой умереть со страшным грузом в душе?

Альфред пришел в приподнятом настроении. Принес в горшке цветущую розовым цветом герань.

— Здесь не хватает цветов, — сказал он, поставив горшок на край ванны, — вылезай, одевайся, поедем в ресторан. Ульрих ждет внизу.

— Давай останемся дома, — попросила Аделия. У неё совсем не было сил куда-то идти.

— О! Да ты, кажется, уже пьяная? — весело воскликнул Альфред. — Ах, ну, конечно, ты же была у Гофмана. Тогда понятно.

Аделия рассказала о мучительно долгом фотосеансе, о появлении Орланского с шампанским. О восторге по поводу удавшихся фотографий.

— И это в то время, когда я отдаю все силы для победы! — картинно возмутился Альфред, вытащил её из воды, обмотал полотенцем и отнёс в спальню.

— Заменим ужин любовью!

Аделия так боялась любого разговора, что с облегчением зарылась в его объятия. Тем более, что после любовного экстаза Альфред не любил распространяться на бытовые темы, а предпочитал мечтать.

— Мы продадим дом в Ванзее. Купим где-нибудь в горах, будем жить как нибелунги. Станем настоящими «детьми тумана».

— Когда?

— Послушай, какая разница. Мы вместе, а все остальное будет. Германия уже сейчас великая страна. А после победы превратится в непобедимый рейх! Немцы получат право чувствовать себя властелинами мира. У нас ни с чем не будет проблем. Вся Европа, славяне, азиаты будут трудится на наше благо. Мы сможем предаваться духовным поискам, любви, рожать детей. У нас будет трое. Два мальчика, одна девочка. Забудем о войне. О жертвах.

— Разве это возможно, — вздохнула Аделия. Она не испытала ужасов войны. Но чувствовала, что никто и никогда не сможет её забыть.

— Конечно, возможно. На земле останутся только те, кто верит в германский дух, в фюрера…

— А остальные?

— А для чего жить тем, кто не верит? Этот вопрос решится точно так же, как и еврейский.

— То есть в газовых камерах?

— О… в тебе заговорил советский человек. А ты знаешь, что не немцы придумали эти камеры? Фюрер хотел, чтобы все евреи покинули Германию. Но ни одна страна не захотела их принимать. А что оставалось делать? На войне погибнет слишком много немецких солдат. Мы жертвуем лучшими. И если не уничтожать евреев, то после войны их будет больше чем нас! Мы останемся в меньшинстве, и они воспользуются плодами победы. Здесь нет никакой ненависти. Простой арифметический расчет. Если мы не жалеем себя и идем под пули, почему мы должны жалеть их?

— Это же люди… — с ужасом прошептала Аделия. Она испугалась не столько его слов, сколько выражения лица Адьфреда. Оно стало чужим — отталкивающе-фанатичным, жестким и безжалостным.

— Люди — это мы, — заключил он и попытался снова обнять Аделию.

Но она отстранилась. Первый раз за всё время их общения Альфред высказал свои взгляды.

— Как можно жить с такой ненавистью? — возмутилась она. — Ты говоришь о любви, а в душе готов убивать любого, кто мешает тебе жить.

— К сожалению, я уже не боец, — примирительно сознался Альфред.

— Но в своем министерстве планируешь гибель сотен тысяч людей.

— Я планирую операции. И не суйся в это дело! Тебя твоя страна пожалела? За что отправили в тюрьму? За предательство? За разбой? Нет, всего лишь за любовь ко мне. И после этого ты еще может защищать этих ублюдков? Они направили тебя сюда на верную смерть. Сделали живой наживкой. Захотели, чтобы я клюнул. Решили воспользоваться нашей любовью! Так я им еще и за тебя отмщу.

— Кому? Моим родителям? Моему народу?

— Моим врагам! Они теперь и твои.

— Ошибаешься! — от волнения Аделия соскочила с кровати. — Никогда не предам их. И никогда не будет по-твоему… Потому что это бесчеловечно!

— Хочешь оставаться русской шпионкой! — сорвался Альфред.

— Я не шпионка, — еще громче воскликнула Аделия. — я… я… я — еврейка, настоящая! Такая же, как те, которых вы сжигаете в печах, которых не считаете за людей! Одна из них!

Лицо Альфреда побелело от злости.

— Врёшь!

— Нет… — сказала Аделия и устало опустилась на пуфик.

Альфред подскочил к ней, схватил за волосы, развернул лицом к себе:

— Врёшь?

Аделия не пыталась вырываться. Из глаз лились слёзы. Ей было невыносимо жалко себя, всех тех сожженных в печах, погибших в боях, под бомбёжками, расстрелянных в гестапо. Она не могла выкинуть всё это из головы, сделать вид, что не знает об этом. Ни за какой любовью не спрятаться от этого ужаса.

— Нельзя с этим жить, — безнадежно сказала она.

— Так ты еврейка? — зациклился на своем Альфред.

— Да… мою маму зовут Лия, что на древнееврейском означает овца.

Рука Альфреда ослабела, он выпустил её волосы и стал медленно одеваться. Аделия сидела не шелохнувшись. Она никак не отреагировала на его уход. То, что произошло между ними, лопнуло подобно нарыву, который они поначалу не замечали, но сам по себе он рассосаться не мог.

Глава тридцать пятая

Потянулись дни мрачного бездействия. Только радио громкими маршами и бесконечными речами Геббельса напоминали, что за окнами бушует жизнь. В душе Аделии поселилась мертвенная тишина, как на кладбище. Она не жалела о том, что произошло. Много раз начинала разбираться в своих чувствах и упиралась в невозможность определить своего отношения к Альфреду. Ей было безумно жаль его. Когда они встретились в Липецке, он наизусть читал Шиллера, а сейчас повторяет бредовые идеи фюрера. Но в душе ведь он остался все тем же романтиком. Она это чувствовала. Не может человек быть таким нежным, трогательным, заботливым в любви, и таким примитивным циником в отношении других.

Когда-то Лида Померанец в своих рассуждениях о людях, творящих зло, объяснила, что они не виноваты. Просто им это зло кажется добром. В то же время, если добро не творит зло, то оно, как болото камышом, зарастает этим самым злом. Поэтому добро является и добром и злом одновременно. Тогда для Аделии это казалось слишком туманным. Но теперь в душе Альфреда она явно видела подтверждение этим словам. «А как же жить?» — спросила она тогда.

— Постоянная борьба добра и зла и есть жизнь. А победа или поражение — означает смерть. В зависимости от того, на какой стадии человек умер, люди определяют — достойная была жизнь или позорная.

— И других вариантов нет?

— Милая девочка, смирись с тем, что боги ушли, а твари остались. Боги без любви не существуют. А тварям она ни к чему, они и так размножаются.

Сейчас Аделия вспомнила об этом и поняла, что не может осуждать Альфреда… но и любить его таким не в состоянии.

Для них будет лучше, чтобы он больше не вернулся к ней.

От этих тяжелых размышлений её отвлекали только телефонные звонки. Инга Лей настойчиво просила, чтобы Аделия приехала к ней в гости. Голос её звучал истерично. Судя по сбивчивости и путаности её разговоров, она была пьяна. У Аделии не было сил вникать в её проблемы. Инга настаивала, что ей нужна от Аделии помощь. Намекала, что это очень важно. Приходилось ссылаться на плохое самочувствие. В ответ она бросала трубку. И вот совершенно неожиданно объявилась сама.

— Откуда ты узнала адрес? — удивилась Аделия. Она была не готова к приёму гостей. Даже не переодела ночную рубашку.

— Хенни сказала.

— А где она?

— А что ей? Она живет со своим педиком и плюет на всё.

— Бальдур — гомосексуалист? Это же запрещено!

— Он поклялся Гитлеру, что завязал. Значит, можно.

Инга сняла с головы широкополую белую шляпу, бросила её в кресло, достала из сумки бутылку «Наполеона», поставила на стол.

— Давай выпьем.

Аделия взяла из серванта рюмку, передала ей.

— Я не буду.

— А мне без этого уже нельзя. Ты даже не представляешь, что случилось, такая трагедия…

— С дочкой?

— Нет. С Лорой всё в порядке. Хотя какой ребёнок от этого животного? Я и не думала о детях. Мечтала танцевать на сцене. Занималась балетом. Роберт навалился на меня, как пьяный мельник. Потом выяснилось, что забеременела. Он в кусты. Но я устроила такой скандал! Дошло до Гитлера. Я всегда ему нравилась. Он вызвал Лея и приказал жениться…

— Мне казалось, что у вас всё хорошо… — извини, я переоденусь.

Аделия зашла за ширму, сняла ночную рубашку. Надела платье. Инга была охвачена своими переживаниями. Ей требовалось высказаться. Поэтому налила себе коньяк, выпила, достала пачку «Честерфилд», закурила и продолжила:

— Если бы не Адольф, я бы давно сбежала. Но он не позволяет. Какой ужас каждый раз подчиняться этому пьяному чудовищу.

— Не всё время же он пьяный, — из-за ширмы предположила Аделия.

— Со мной всегда. Ему доставляет наслаждение меня насиловать. Ужасно. Лежу и жду, когда он на мне захрапит. Сволочь.

Аделия вышла из-за ширмы, сварила кофе, поставила чашки.

— Что-нибудь поешь?

— Не хочу… я из-за него стала алкоголичкой. Держусь, держусь, а потом срываюсь. Пойми, Аделия, с ними нельзя жить, они нелюди!

— Кто?

— Все, кто окружает фюрера! Мелкие, ничтожные твари! Они недомужчины и поэтому хотят доказать всему миру, что сверхчеловеки!

— Я от этого далека… — деликатно съехала с темы Аделия.

— И твой такой же! Мне девчонки рассказывали. Не притворяйся. С Альфредом в кровати всегда были проблемы…

— Давай не будем это обсуждать.

— Извини… я так надеялась на тебя, но уже поздно, — Инга снова выпила.

— Да что случилось?

Инга посмотрела на Аделию лихорадочным взглядом. Встряхнула головой с мелкими кудряшками и провела рукой по воздуху, словно отрезала.

— Я расскажу. Теперь всё равно… Помнишь картину?

— Ту, где ты обнаженная?

— Да. Знаешь, кто её нарисовал?

— Откуда.

— И никто не знает. Её нарисовал гениальный художник — Эрик Кейфман.

— Еврей?

Инга кивнула головой.

— А как же Роберт?

— Тут такая история… — Инга налила коньяк, приблизилась к Аделии и перешла на шепот: — В тридцать пятом Эрик работал художником в театре «Метрополь», я там иногда танцевала в оперетках. Короче, между нами случилось. Не то, чтобы любовь, но все-таки. Потом начались гонения. Эрик был на грани нервного срыва. Тут появился Лей. Я попросила, чтобы он помог Эрику уехать. Мы с Леем пошли в его мастерскую и там он увидел картины…

Инга замолчала, у неё от воспоминаний перехватило дыхание. Снова закурила, выпила и продолжила:

— Эрик сделал несколько копий с картин Груцнера. Они у него висели на стене. А Лей знал, что Груцнер — любимый художник Адольфа… ну и предложил Эрику написать еще несколько на всякие охотничьи сюжеты. Получилось так, что не отличишь. Гитлер был в восторге. Лей по-подлому засадил Эрика в подвал и сделал своим пленником.

— Зачем?

— Чтобы тот рисовал Грунцеров. А потом стал рисовать меня. Ну, ты видела.

— Все эти годы он сидел в подвале?

— Да… я его навещала. Лей ревновал, поклялся убить Эрика. Но Адольф заказал мой портрет…

— У тебя с ним продолжалось? — спросила Аделия.

Инга подняла на неё свои большие синие заплаканные глаза.

— Я его полюбила. Он был единственным утешением в моей жизни. И он меня любил. Сколько раз предлагала устроить побег, но Эрик не соглашался расстаться со мной.

— Вы так рисковали…

— Это было сильнее нас. Я совсем потеряла голову. Высказала всё Лею. Он приказал убить Эрика.

— Как?

— Так. Ночью его задушили… его больше нет…Они все звери… понимаешь? Звери!

Инга разрыдалась. Аделия достала из серванта еще одну рюмку. Налила себе, выпила. Слова утешения в голову не лезли. Да и что можно было сказать.

— И как же теперь? — произнесла она, чтобы хоть как-то прервать затянувшееся молчание.

Инга подняла голову, пьяно облизнула губы и глухо ответила:

— Я его убью.

— Кого?

— Мужа… незачем этой твари жить. Слышала, как он говорит? Выступает на съездах. В трудовом союзе. Всё о долге. А сам тварь последняя. Я их всех ненавижу. А его пристрелю. У меня есть пистолет. Мне Адольф подарил. Маленький. Дамский. Он будет храпеть, а я прямо в глотку выстрелю!

— Успокойся, нельзя так. Людей убивать грех.

— Так то людей. Ничего, ты сама скоро поймешь. Они все одинаковые, больные шизофреники!

Инга снова потянулась к бутылке. Аделия перехватила её руку.

— Хватит, Инга. Нужно подумать, как жить дальше. У тебя есть дочь.

— Это у Лея есть дочь. Он воспитает её такой же ублюдочной. Сделает из неё тупую национал-социалистку. Он её уже сейчас заставляет слушать речи Геббельса. Потом ставит на стул и требует, чтобы повторяла.

Аделия вспомнила, как её саму ставили на табурет, и она читала стихи о великом и мудром вожде Сталине.

— Займись ею серьезно, читай ей хорошие книги…

— Брось… кому сейчас нужны книги. Одни произносят речи, другие их слушают и идут умирать. А мы живём в этом потоке фальши и лжи. Нет, я его все же убью. У меня есть маленький дамский пистолет. Мне его подарил Адольф…

— Никого ты не застрелишь. Давай, отвезу тебя домой.

— Не надо. Меня внизу ждет машина.

Инга с трудом встала и нетрезвым шагом направилась к выходу. Потом вернулась, забрала сумку, допила коньяк. Зажмурилась.

— Хотела, чтобы ты мне помогла.

— Как?

— Не знаю. Наверное, нам уже никто не поможет. Только сейчас понимаю, как я любила Эрика. Любила и погубила. Сама… все сама… все сама…

Бубня себе под нос, она вышла из квартиры. Аделия подошла к окну, увидела, как Инга села в открытую машину. Её шелковистые пряди развевались на ветру. «Она же шляпу забыла!» — пронеслось в голове. Но догонять было поздно.

Глава тридцать шестая

Альфред проводил вечера в компании приятелей. Он надеялся заглушить панику, охватившую его душу. До встречи с Аделией его психика находилась в мобилизационной активности. В голове была работа, в сердце борьба, в душе вера в фюрера и в величие Германии. Всё остальное казалось ерундой, не заслуживающей внимания. Никакой личной мечты у него не было. Потомок старинного рода, Альфред старался вести себя сдержанно. Не походить на мясников и пивоваров, выбившихся в люди благодаря национал-социализму. Общество богемных пьяниц типа Гофмана и Бенко вполне устраивало его. А мистические беседы с Виллигутом придавали жизни глубину и понимание избранности своей миссии на земле.

До ссоры с Аделией он вообще не задумывался о евреях и решении их вопроса. Если бы завтра объявили, что произошла ошибка и они являются лучшими друзьями немецкого народа, Альфред не возмутился бы, а принял как должное. Он не раз слышал от Геринга жалобы на брата Альберта за то, что тот помогает евреям иммигрировать в Швейцарию и из-за этого рейхсмаршалу приходилось отдуваться перед Гиммлером. С самим Альбертом встречался несколько раз и считал его достойным человеком, только в отличие от Германа слишком много пьющим.

Но теперь в душе пылал огонь противоречий. Он понимал, что без Аделии уже не сможет жить. Но переступить через свои убеждения под её нажимом не мог. А уж то, что она оказалась еврейкой, воспринимал, как удар судьбы. Разлюбить её из-за этого было глупо, да и невозможно, а сделать вид, что его это не волнует, значит, признать себя подонкам по отношению к судьбам других евреев.

Хорошо Гофману и Бенко, у них таких проблем не было. Они проводили время в компании толстозадых фрау и рассуждали о новом искусстве. А если рассуждали о женщинах, то в духе господствующих взглядов.

Держа на коленях смазливую девицу, Гофман с удовольствием разглагольствовал:

— Гитлер прав, женщина любит силу. Женщины должны рожать не мальчиков и девочек, а солдат и будущих матерей солдат. В этом их предназначение. Нужно заменить уродливую любовь к детям, заботой об их возмужании. Мы не можем отправлять на смерть тысячи и махать им вслед мокрыми от слез платочками. Общество должно не только создавать оружие, но и воссоздавать солдат.

— А когда не рожают, пусть отдыхают с нами, — поддержал Бенко.

— Да уж, от вас солдат не нарожаешь, — лениво заметила девица.

Это замечание вызвало всеобщий смех. Гофман отправил девицу за ширму, подошел к сидящему за столом Альфреду, обнял его:

— Еще не женился, а уже проблемы? Послушай, мне как-то Гитлер сказал про Еву: «Она должна быть всегда под рукой, но никогда рядом». По-моему, в этом что-то есть. Давай выпьем.

Альфред не стал уклоняться. Лучше быть пьяным, чем растерянным. Он хотел уже отправиться домой, как в студию буквально ввалился Виллигут. Старик выглядел совсем неухоженным. Несмотря на лето, на нем была серая офицерская шинель без знаков различия. Фуражка довоенного образца с мертвой головой на околыше. При этом новые мягкие сапоги и гражданский костюм.

Не снимая шинели, развалился на диване, в молчаливом жесте поднял руку.

— Вот настоящий германский король! — прокомментировал Бенко и поднес ему бокал рейнского вина.

Виллигуд смачно выпил и потребовал повторить. После чего подмигнул Альфреду.

— Ну, ты как?

Гофман и Бенко, забрав девиц, отправились в спальные комнаты. Альфред подсел к старику.

— Что-то невеселый, — заметил тот, и тут же предположил: — Тяжко с ней?

— Мы очень разные…

— Не вы разные. Она — другая. Я её видел в своих прозрениях. Она вобрала в себе страдание века. Ты станешь игрушкой в её руках. Женщины редко обладают такой силой, тем более приобретенной. Кто-то вложил в неё волю. Она совершенный медиум.

— Мне-то что с этим делать?

— Взять в охапку, отвести к себе домой и обращаться, как со своей собственностью. Тебе она не принесет вреда. Потому что любит. А любовь ставит запрет. Но врагов твоих покарать может одной мыслью.

— Карл, что-то вы о ней много придумали.

— Я придумываю! — возмутился старик. С кряхтением встал, налил себе вина и с пафосом произнес: — Я — последний потомок великих королей Германии, я хранитель рун и всей нашей истории, никогда ничего не придумываю. Я вижу всё, что было, есть и что будет.

— Что будет?! — раздраженно спросил Альфред.

Старик выпил, вернулся на диван, посмотрел на него внимательным взглядом и шепнул:

— А это я тебе после расскажу, еще не время. А то, что она еврейка, так в ней все равно течет арийская кровь.

Это признание заставило Альфреда вздрогнуть.

— Кто вам сказал?

— Никто. Это я тебе говорю. Медиум вбирает в себя энергию всего человечества. Сейчас идет истребление евреев. Их страдания аккумулируется в атмосфере. Некоторые из них получат власть над разрушительной силой. Некоторые создадут её сами. А потом направят против нас…

— Вы серьезно? — Альфред не мог поверить подобному бреду.

— Я предупреждал Гиммлера, ему напели, что я шизофреник, и выкинули за ненадобностью. Но предсказания от этого не меняются. Аделия — твоё спасение. Запомни.

— Если станет известно, что она еврейка… — начал Альфред.

— Не станет. Меня не спросят. Остальные не поймут. А вообще прав твой покровитель Геринг, когда заявляет, что сам решает, кто еврей, а кто нет. Умей делать свой выбор. И налей старику.

В комнате появился Бенко.

— Карл, хорошо дожить до такого времени, когда девки не возбуждают?

— Еще как возбуждают, только не женщины, а мысли о смерти. С утра возбудился, а она прошла мимо и такое облегчение, что ни с каким любовным актом не сравнится.

Альфред неожиданно почувствовал себя ужасно одиноким в этой компании. Быстро встал. Озабоченно взглянул по сторонам.

— Ты куда? — не понял Бенко.

— Совсем забыл, меня же ждут!

После признаний Инги Аделия не находила себе места. История о её любви к художнику засела в голове. Что ж такое происходит в мире? Всё перевернулось. Нормальные человеческие чувства принесены в угоду человеконенавистническим идеям. Неужели они и вправду все больны? И только победа Советского Союза сможет уничтожить этот массовый психоз? Значит, она должна сделать всё, что от неё потребуется. Но если Альфред не вернётся, что она сможет? Она уже сама не понимала, хочет его снова увидеть или лучше, чтобы этого не произошло.

Но он вернулся. Как всегда с букетом роз. Правда, их аромат перебил запах алкоголя.

— Ты пьяный? — спросила Аделия.

— Я не могу без тебя, — и опустился перед ней на колени.

— Кажется, мы поставили точки над «i».

Альфред ничего не ответил. Зарылся головой в её бедра. Прижал к себе и долго не мог оторваться. Она почувствовала жалость, провела рукой по его волнистым волосам. Но не ощутила того озноба, который раньше возникал при любом его прикосновении.

— Мне все равно, кто ты, еврейка, шпионка, враг, друг… Любовь к тебе раздавила меня. Ничего не оставила. Пусть будет так, как есть. Только, чтобы ты была рядом.

— Мы не сможем жить одной любовью. Когда вокруг ненависть, война, страдания людей, горе.

— Хватит об этом! — Альфред резко встал. — Не мы это посеяли, не нам собирать. Каждый делает свой выбор. В моей жизни я выбрал тебя. Собирайся, едем.

— Куда?

— Домой… ко мне… к нам.

— В каком качестве?

— Через два месяца мы поженимся.

В другое бы время Аделия с восторгом бросилась к нему на шею. А сейчас восприняла это предложение, как приговор.

— Мне страшно. Как жить, не понимая друг друга? Чем?

— А как ты раньше хотела?

— Раньше ты для меня был тем самым Альфредом, в которого я влюбилась в Липецком летном училище.

— Ничего во мне не изменилось. Закончится война и закончится весь этот бред. Будем думать об этом, и этого ждать.

Что Аделия могла на это ответить? В отличие от Альфреда ей жизнь выбора не оставила. Приказ князя Орланского нужно было выполнять. Хотя бы для того, чтобы родители остались живы.

— Ладно. Давай попробуем, — тихо согласилась она.

Альфред подхватил её на руки и понес на кровать. Вся его нерешительность исчезла. Страсть, которую он хотел в себе подавить, вырвалась наружу. Аделия не сопротивлялась и в какой-то момент почувствовала возвращение того же самого безумства. Сознание отключилось, и тело в который раз заявило о своих правах.

Они долго не могли насладиться друг другом. А когда, наконец, оторвались, то поняли, что все разговоры, споры, претензии, утонули в бушующем море их страсти. И ничего с этим поделать невозможно.

Реальность вернулась к ним с телефонным звонком. Аделия взяла трубку. В ней раздался глухой голос Хенни.

— Инга вчера была у тебя?

— Да, — по интонации Аделия поняла, что что-то случилось. Сердце сжалось. — А что?

— Она застрелилась…

— Как? Сама? — не могла поверить Аделия.

— Сама, выстрелила в себя из пистолета, — подтвердила Хенни и как-то буднично добавила: — Откуда у неё пистолет?

Глава тридцать седьмая

Все последующие дни Аделия и Альфред находились под впечатлением случившегося. Сам Лей ушел в тяжелый запой, а пропагандистская машина Геббельса постаралась подать гибель Инги, как несчастный случай. Но слухи упорно связывали её самоубийство с усугубившимся алкоголизмом и употреблением наркотиков.

— Всё это враньё, — заявила Аделия.

— Какая теперь разница, — не желая обсуждать поступок Инги, отреагировал Альфред.

— Лей был самой настоящей свиньёй. Инга его ненавидела.

— А как он должен был к ней относиться, зная, что она любовница фюрера.

— Во-первых, не была. А потом для вас же фюрер превыше всего.

— Для нас Германия превыше всего. А фюрер всего лишь человек.

— Что-то новенькое.

Альфред строго посмотрел на неё.

— Мы же договорились больше не касаться всех этих тем.

Для Альфреда самоубийство Инги стало знаковым событием. То, что Лей подлец, позер, болтун, он знал и раньше. Но таких в партии было сколько угодно. Считалось, если человек предан делу, остальное не обсуждается. И вдруг нашлась женщина, решившая бросить вызов круговой поруке. Получается, что на всех на них существует другой взгляд. И Аделия была права, когда обвиняла его, Альфреда, в фанатизме. Но его психика была устроена так, что сразу старалась подавить любые сомнения, не давая им развиться в рефлексию. Поэтому и в этот раз он обнял Аделию.

— Хватит. Мне нужно идти работать.

— Ты уезжаешь?

— Да. У нас сейчас самый напряженный период. Не грусти. Инга действительно много пила. У нас всё будет по-другому. — Поцеловал её и вышел из дома.

Аделия осталась со своими мыслями и страхами. За время прошедшее после возвращения Альфреда, она почувствовала, что, несмотря на их жесткое неприятие взглядов друг друга, он стал для неё родным человеком. Творящееся в мире зло несовместимо с любовью. А в душе Альфреда она возникла. Нужно её лелеять, холить, взращивать. И тогда она смягчит его позицию, заставит взглянуть на мир глазами добра и милосердия. Нужно только набраться терпения. Понимать, как труден путь к прозрению. Она должна стать его поводырём. Судя по сегодняшнему разговору, не так уж бездумно он верит в своего Гитлера.

Аделия уже почти успокоилась, но новый звонок вверг её в отчаяние. Позвонил князь Орланский.

— Альфред на службе?

— Да.

— Сделай, пожалуйста, так, чтобы он взял секретные документы, над которыми работает, домой.

— Не боитесь, что телефон прослушивается, — резко ответила Аделия.

— Этот пока нет. Поэтому напрягись и сделай. Я заеду вечером.

— У меня не получится…

— В таком случае, погибнут сотни тысяч людей. Твоих соотечественников. И вся тяжесть этой трагедии будет на твоей совести. Не хочу пугать ни смертью родителей, ни твоей собственной. Подумай, идет война и твой народ на грани страшного поражения. Реши сама, что важнее — любовь Альфреда или судьба родины… — и повесил трубку.

Такого выбора Аделия боялась больше всего на свете. Почему именно она должна его сделать? Неужели она мало настрадалась, вытерпела, выплакала. Почему судьбе угодно ломать последнее, что в ней осталось? Но, с другой стороны, а вдруг это шанс? Использовать силу, которую в неё вложила Лида Померанец, чтобы вытащить Альфреда из его оболочки, очистить его душу, отсечь от слепой веры? Аделия убедила себя, что иного выбора все равно у неё нет.

Она подошла к камину и, несмотря на жаркий полдень, развела огонь. Вспомнила, что Лида всегда концентрировалась на огне. Однажды та призналась, что мыслью может убить быка, находящегося в десяти километрах от неё. Аделия не поверила.

— Расстояние не имеет значения. Важно представить себе образ и воздействовать на него. Если ты хочешь убить быка, значит, он падёт. Никто и не узнает, что это твоя проделка. Этим владели ведьмы во времена Средневековья. Найти виновниц не могли, поэтому сжигали всех подряд. В результате ведьм становилось больше, поскольку огонь не только сжигает, но и высвобождает чистую энергию. Я научу тебя заряжаться ею.

Сейчас Аделия решила применить на практике опыт, полученный от Лиды Померанец.

Глядя на огонь, она вызвала в сознании образ Альфреда. Сначала он явился таким, каким недавно покинул дом, но она стала отдалять его от себя, рассматривать как бы со стороны. И вот уже появился интерьер рабочего кабинета с очень высоким потолком и огромной аляповатой бронзовой люстрой с фашистской символикой.

Альфред сидел за столом и что-то писал мелким почерком. Перепроверял какие-то таблицы. На каждой из них красовался штамп — «Совершенно секретно».

Дела шли прекрасно. 6-й воздушный корпус под командованием генерала-лейтенанта Рудольфа Майстера сосредоточил бомбардировщики дальнего действия на секретных аэродромах под Запорожьем, Кривым Рогом и Мариуполем. Начальник штаба люфтваффе Гюнтер Кортен ждал указаний начать бомбардировку и тренировал летчиков на деревянных макетах электростанций…

«Как же он устал», — подумала Аделия. И Альфред действительно взялся за голову, потёр виски, закрыл глаза. Вытянул руки вперед, пошевелил пальцами.

«Ну, же… откинься на спинку кресла!» — скомандовала она.

Альфред подчинился. У Аделии перехватило дух от такой его восприимчивости. Азарт овладел ею: «Собери документы в папку. Завяжи её и положи в портфель».

Боль, внезапно сковавшая голову Альфреда, рассосалась, уступив место какой-то эйфории. Он вдруг почувствовал себя свободным. Им овладело безотчётное желание взять документы и покинуть министерство. Лучше поработать над ними дома. Иногда он проделывал подобное, когда головная боль оказывалась нестерпимой. Никто не догадывался. Альфред был предельно исполнителен и аккуратен. Любимцу Геринга позволялось многое. Он мог покинуть свой кабинет в любое время и при этом никому не докладывать. О его ранении и контузии во время десанта на Крит знали все и относились с пониманием.

Поэтому, ничего особенного в том, что он спрятал секретные документы в портфель и вынес их из своего кабинета, не было.

Аделия замерла в ожидании его возвращения.

Но первыми появились князь Орланский и Генрих Гофман. Они вошли в сопровождении Ульриха. Гофман с раскрытыми объятьями направился к Аделии.

— Мне рассказала Хенни, что вы встречались с Ингой. Прямо перед этим…

— Да. Она была в крайне тяжелом состоянии.

— Эх, говорил я Роберту, отправь её лечиться на воды. Сейчас такое время, что психика не выдерживает.

— Она была очень впечатлительной, — согласился князь.

— Мы все пьём, но женский организм, он же по-другому устроен.

— Она просто не любила своего мужа, — не согласилась Аделия. Ей было очень трудно переключиться с Адьфреда на их приход.

Князь заметил это.

— Ульрих, окажи любезность, налей нам по рюмочке шартрёза. А что хозяин, скоро ли появится?

— Как обычно, — неопределенно ответил Ульрих, подошел к сервировочному столику и занялся ликёром.

— Очень хочу в подробностях услышать ваш разговор с Ингой, — не унимался Гофман.

— Послушай, ты же фотограф, а не журналист. Профессор, серьезный человек, дались тебе эти подробности. Спроси у Лея.

— Он совсем невменяемый. Кричит, что она предала его и фюрера.

— Ну, скорее фюрера, чем его.

— Адольф взбешен. Он не прощает слабости даже женщинам. Как бы Роберту не вылететь из его Трудового фронта.

— Невелика потеря.

— Я всегда говорил, семейное пьянство до добра не доводит. Хорошо, что Бальдур в Вене. А то ведь Хенни тоже любит приложиться.

— Ей-то уж сам бог велел, — усмехнулся князь.

Пока они перекидывались колкостями, Аделия снова сконцентрировалась на Альфреде. Он спокойно ехал в автомобиле домой. Рядом на сиденье лежал портфель с секретными документами.

Шартрёз несколько остудил Гофмана. У ворот послышался звук клаксона, Ульрих поспешил во двор. Алелия испытующе посмотрела на князя. Тот не смутился.

— Надеюсь, Альфред присоединится к нам.

— Да, и мы все вместе послушаем о разговоре с Ингой. Он к ней тоже хорошо относился, — поддержал Гофман.

Альфред вошел с озабоченным видом. Недоуменно взглянул на гостей.

— Вот, приехали услышать из первых уст о Инге, — объяснил князь.

— Такая трагедия, — подтвердил Гофман.

Альфред привык, что в его холостяцкой жизни приятели заезжали запросто, без особых приглашений. Но сейчас они были явно некстати. Ему нужно было работать.

— Об этом расскажет Аделия, — кивнул он в её сторону.

Аделия подошла к нему:

— Что-нибудь случилось?

— Нет, — как ни в чём не бывало ответил Альфред, — просто у меня срочная работа. Поэтому оставляю друзей на твоё попечение.

— О, если не вовремя, то мы поедем, — предложил князь.

— Наоборот, Аделии будет веселей, — запротестовал Альфред. — Всё к вашим услугам. Может, через часок присоединюсь.

— А как насчет шартрёза, — Гофман поднял бутылку.

— Потом, — Альфред для убедительности в ответ тоже приподнял портфель, — работа кирпичом тянет к столу.

Аделия подошла к нему, поцеловала.

— Не оставляй меня надолго.

Он улыбнулся в ответ:

— Постараюсь.

Когда Альфред поднялся по лестнице и исчез в коридоре, князь обратился к Гофману:

— Слушай, профессор, ты же хотел пофотографировать лошадей?

— Ах, да, — спохватился тот, — нужно, чтобы Ульрих отвел меня на конюшню.

Прихватил свой кофр с фотоаппаратом и поспешно удалился. Аделия и князь обменялись многозначительными взглядами.

— Не сомневался, что у вас получится, — поддержал её князь. Достал из кармана крупную брошь с черным камнем, протянул Аделии.

Она удивленно приподняла брови.

— В неё встроена миниатюрная фотокамера. Зайдете к нему в кабинет, введете в транс и перефотографируете все страницы документов, над которыми он работает. Нажимать нужно на этот рычажок. И всё.

— Он поймёт…

— На несколько минут отключите его сознание, сфотографируйте, верните всё на место и спускайтесь. Выпьем ликёр. Расскажите Гофману об Инге.

— Оставьте эту тему. Мне больно.

— Простите. Нужен же был повод, чтобы прийти сюда и создать вам алиби. Если Альфред что-нибудь заподозрит, мы поклянёмся, что вы ни на минуту нас не покидали.

— Как это мерзко всё, — вырвалось у Адели.

— Вы правы. Война — мерзкая вещь. И тот, кто её начал, должен быть повержен. Идите.

Аделия бесшумно подошла к двери кабинета. Всего шаг отделял её от предательства. Предать любимого во имя родины, или предать родину во имя любви… И то, и другое больно. И то, и другое с точки зрения вечности бессмысленно. Приходится выбирать не ради них, а ради себя. Что в остатке? Возможно, её поступок спасет и Альфреда, и тысячи человеческих жизней. Именно ради этого нужно было рискнуть.

Она взялась за бронзовую ручку и открыла дверь. Альфред сидел за столом, углубившись в изучение таблиц. Он поднял голову, взглянул на Аделию, хотел что-то произнести. Но она провела рукой в воздухе, словно запрещая ему обращаться к ней. Так он и остался сидеть с раскрытым ртом.

Аделия подошла к столу, достала брошь. Начала фотографировать документы, аккуратно переворачивая странице. Альфред сидел, глядя в раскрытую дверь. Это продолжалось минут пять. Она сфотографировала даже папку, в которой эти документы находились. Потом разложила всё так, как лежало прежде. После чего вернулась к двери. Вышла и закрыла её за собой.

Внизу, заметно нервничая, её поджидал князь Орланский. Передала ему брошь.

— Отлично. Завтра Гофман проявит, и мы передадим в Москву.

— Гофман? — обалдела Аделия.

— Да-да… личный фотограф Гитлера. Так что, если вас все же схватит гестапо и будут пытать, вашим признаниям никто не поверит. Он вне подозрений.

— Бедный Альфред, он что, единственный верит в фюрера? — ужаснулась Аделия.

— Это чтобы вы знали, ваш героический поступок не уникален. Смертельно рискуем все.

Их разговор прервал Гофман. Размахивая фотоаппаратом, он с воодушевлением стал рассказывать о лошадях.

— Вот, где истинное благородство! Как только человек слез с лошади, рыцарство умерло в его сердце.

Князь протянул ему брошь.

— Она Аделии не подошла.

— Какая жалость, — нисколько не удивившись, отреагировал фотограф и спрятал её в свой кофр.

Не успели они налить по рюмке шартрёза, как на лестнице появился Альфред.

— Что-то у меня сегодня с головой не так. Может, действительно выпить? Только давайте оставим ликёр даме. Помянем Ингу водкой. У меня есть пару бутылок. Привезли с Украины.

Аделия пошла ему навстречу. Взяла за руку.

— Всё хорошо?

— Да, переработался. Можно было и не проверять, всё оказалось верно.

— Я тебя люблю, — прошептала она.

— Я сразу сказал, не выдержит, спустится. Аделия хотела позвать, но мы её не отпустили, — громогласно заявил князь.

— Знаю, с вами скучно не бывает, — улыбнулся Альфред и присоединился к ним.

Глава тридцать восьмая

Через две недели в кабинете полковника Комова на Лубянке состоялось очередное совещание. На нем присутствовал весь личный состав отдела. Лицо полковника оставалось строгим, но чувствовалось, что он в хорошем расположении духа.

— Первым делом, хочу вас проинформировать. Наша работа по срыву плана бомбардировки авиацией врага электростанций на Волге и Урале с целью нанести невосполнимый урон нашей промышленности принесла свои положительные результаты. Силами нашей авиации полностью уничтожены секретные аэродромы в районе Кривого Рога, Запорожья и Мариуполя, на которых противник сконцентрировал до трехсот единиц военной техники, в основном тяжелые бомбардировщики. Таким образом, секретный план, разработанный Министерством авиации Германа Геринга, получивший название «Айзенхаммер» («Железный молот»), провалился. Верховный главнокомандующий и Ставка выразили благодарность за проделанную работу. С чем вас всех поздравляю.

— Служу Советскому Союзу, — многоголосо раздалось в ответ.

— От себя добавлю. Операция по внедрению агента «Литораль», в которую мало, кто верил, себя полностью оправдала. За это объявляю благодарность полковнику Берковичу.

— Служу Советскому Союзу, — отрапортовал тот.

— А теперь мы должны подумать, как в дальнейшем использовать столь ценного агента. Предлагаю высказаться. Начнём с товарища Берковича.

Длинный, сухой Беркович распрямил своё тело, оглядел присутствующих и коротко произнёс:

— Я не считаю целесообразным дальнейшее использование данного агента.

— Вот как? — удивился Комов. — Обоснуйте.

— Агент «Литораль» в психологическом плане крайне неустойчива. К сожалению, для выполнения задания пришлось подключить нашего сверхсекретного ценного агента, потеря которого недопустима. Последствия провала плана «Айзерхаммер» повлечет большую чистку в рядах его разработчиков. Гестапо выявит всех, кому были известны координаты секретных аэродромов, с которых должна была начаться бомбардировка. Альфред фон Трабен наверняка попадет в число подозреваемых. После чего они серьезно возьмутся за агента «Литораль». Они её сломают и выйдут на оберегаемого нами агента.

— Ваше предложение?

— Нейтрализовать её.

— Вывезти в Москву?

— Учитывая, что ответственный за коридор майор Полотнов погиб, сейчас это сделать невозможно. Мы поставим под удар целую цепочку.

— То есть? — Комов испытующе посмотрел на полковника. Он ценил Берковича как превосходного аналитика, но знал, что тот относится к разработке операции, как к шахматной партии, мало озадачиваясь судьбой отыгранных фигур.

— В случае острой необходимости, мы должны быть готовы к ликвидации.

— Понятно. Но по поступившим оперативным данным есть сведения, что агент «Литораль» обладает особыми сверхспособностями в области гипноза, воздействия на волю человека без прямого контакта и другими уникальными природными данными. Отказываться от такого агента слишком большое расточительство. Как вы считаете, товарищи?

— Разрешите, товарищ полковник? — поднял руку майор Зайцев.

— Давайте. Вы у нас специалист по психологическим нюансам.

— Хочу поддержать полковника Берковича. В сложившейся ситуации, мы ставим под удар всю разведывательную сеть. Надеяться на то, что её не рассекретят, нельзя. Сам фон Трабен, учитывая его верноподданнические взгляды, может сдать её гестапо.

— У неё железное алиби.

— Может не выдержать проверка легенды. Если они запросят свою агентурную сеть в Канаде.

— Понятно, — вздохнул Комов. — А что если она сумеет завербовать этого самого Альфреда фон Трабена и тем самым еще ближе подобраться к Герингу: такой информатор стоил бы целых дивизий.

— Очень тонкая игра… — скептически отозвался Беркович.

— Но стоит свеч. Давайте работать в нескольких направлениях. Попробуем выжать из создавшейся конфигурации максимум пользы. Но и вариант ликвидации нужно держать наготове, — заключил Комов.

В Министерстве авиации в Берлине шли свои разборки. Геринг не мог поверить, что из его ведомства произошла утечка информации. Он так и заявил Гиммлеру:

— Пусть ваши ищейки усердно ищут на местах. Виноваты те, кто отвечал за режим секретности на аэродромах.

— Там ведется работа. Но накрыть одновременно сразу три точки скопления такого количества бомбардировщиков невозможно, не обладая детальным планом операции, — возразил рейхсфюрер.

Геринг понимал, что у его противника появились мощные козыри. Уж он постарается составить фюреру такой доклад, чтобы все шишки повалились на голову рейхсмаршала. Поэтому решил все подозрения зарубить на корню. Это, разумеется, не означало, что Мюллер не начнёт расследование деятельности сотрудников, причастных к планированию операции «Железный молот». Тот уже намекнул, что дал задание проверить Адьфреда фон Трабена.

Ответ рейхсмаршала был жестким:

— Он не нуждается в проверках. Альфред предан мне лично и нашему делу. Оставьте ветерана в покое.

Мюллеру пришлось сделать вид, что подчинился.

Глава тридцать девятая

Дни, прошедшие после сеанса гипноза, устроенного Аделией, стали самыми счастливыми в её отношениях с Альфредом. Он гордился тем, что план операции, над которой столько времени работал, вступил в заключительную стадию реализации. Оставалось только дождаться дня икс, когда армада бомбардировщиков взлетит с секретных аэродромов и обрушит тонны бомб на стратегически важные электростанции противника. А до этого можно расслабиться и уделить всё внимание Адели.

В свою очередь, она не заметила никаких тревожных изменений в его психике. Его не мучили ни подозрения, ни смутные воспоминания. Манипуляция с сознанием прошла для Альфреда без всяких последствий. Аделия настолько обрадовалась этому, что ей самой показалось, что ничего и не было.

Они каждый день совершали конные прогулки. Катались на моторной лодке по озеру. Валялись на траве и предавались любви. Ни разу между ними не возникло споров и выяснения отношений. Казалось, они оба забыли в войне, страданиях, смерти и о еврейском вопросе. Снова вместе читали в голос Шиллера, пили рейнские вина и старались не подходить к телефону.

Но наступил день, когда Альфред вернулся домой темнее тучи. Аделия сразу поняла, в чём дело, но постаралась не показать вида.

На вопрос, что с ним, Альфред ответил уклончиво:

— Неприятности по службе.

— У тебя?

— У нас всех. У всей Германии. Произошла трагедия…

— Фюрера убили?

Альфред испуганно взглянул на Аделию.

— Даже думать об этом не смей! План, над которым мы с Герингом работали, провалился. Вернее, кто-то нас предал.

— И что дальше?

— Ничего… продолжение войны, которую мы должны были закончить одним ударом.

— Тебя вызывали в гестапо? — насторожилась Аделия.

— При чём тут я? — удивился Альфред.

— Нашли виновных?

— Найдут. Фюрер взбешён. Геринг в панике. Мы потеряли почти триста самолетов. Пока не найдут предателя, пятно будет на всём Министерстве авиации.

— Какое счастье, что ты меня спас от Франца, а то бы заподозрил, — провокационно пошутила Аделия.

— Я бы тебя убил, — сухо ответил Альфред.

Аделия поняла, что лучше к этой теме не возвращаться. Этот вечер Альфред провел, запершись в своём кабинете. Аделии оставалось только гадать, о чем он там думал.

А Альфред сидел на ковре и внимательно рассматривал маленький синий кусочек листа, служивший ему закладкой при работе с документами. Такими он пользовался исключительно на работе. Как он мог попасть сюда? Внезапно что-то всколыхнулось в его памяти. Он крутил перед глазами синий кусочек и видел, как он вылетает из папки с планом операции «Железный молот». Потом вдруг вспомнил, что папка лежала здесь в кабинете на письменном столе. Значит, он её сюда приносил? Но почему же совершенно ничего об этом не помнит? Сколько раз работал дома с документами, может вспомнить отчётливо каждый случай. Но про этот забыл?

А может ему только показалось? Но из других документов синий листок выпасть не мог. Они появились у Альфреда недавно…

Нехорошее предчувствие охватило его душу. Он снова попытался напрячь память и вспомнить, как всё произошло. И тут почему-то нарисовалась картина — он спускается по лестнице из своего кабинета, а внизу у камина Аделия в компании князя Орланского и Гофмана. Да-да… он пожаловался, что у него разболелась голова от работы. Получается, что он до этого сидел в кабинете и работал. Ни над чем иным, кроме «Железного молота» он работать не мог. То есть документы были в доме. Он их принёс и не помнит… Неужели Аделия? Она заставила его сделать это? Манипулировала его сознанием, а потом стёрла всю информацию?

Альфред с ужасом отбросил эту версию. Это начинало походить на кошмарный сон, от которого хочется немедленно проснуться. Но мысли неуклонно возвращались именно к Аделии, вернее, к её способностям. Могла она его загипнотизировать? Теоретически могла. Но ведь он принес документы из министерства. Что ж, неужели она это сделала на расстоянии? Такое просто невозможно. Тогда что его заставило, принести их домой, зная о режиме строгой секретности?

Было от чего сойти с ума. Альфред поднялся с ковра, сел за стол.

Если его предположение окажется правдой, то он превратился в игрушку в её руках. Стал предателем. Она каким-то образом завладела этими документами и передала их в Москву…

Предположение отдавало столь чудовищной несуразностью, что Альфред начал сам себе задавать простые вопросы:

— Она могла зайти в кабинет и похитить план? Нет. Все бумаги он передал в секретариат. Могла ли перефотографировать? Но у неё нет фотоаппарата. Он в этом уверен. Потом, раз он работал в кабинете, то Аделия сидела внизу вместе с князем и фотографом. Он их подозревает? Ни за что. А если бы они заметили что-то подозрительное, то сказали бы ему об этом.

Получалось, что даже если предположить, что Аделия причастна к этому, то никак не могла воспользоваться документами.

Альфред облегченно вздохнул. И тут же поймал себя на мысли, что все эти оправдания только усиливают подозрения.

Он вышел из кабинета и направился в спальню. Аделия лежала в постели с томиком Гейне.

— Как хорошо, что ты его не выбросил, — сказала она.

— Я с книгами не воюю, — ответил он, присел на кровать и строго взглянул на неё.

— Что не так? — в голосе Аделии проскочили тревожные нотки.

— Ты выкрала план? — жестко произнёс он.

Аделия замерла от неожиданности.

— Повторяю, ты сделала это?

— Альфред, мне страшно, не смотри так на меня, — Аделия нашла в себе силы справиться с испугом. — Какой план, ты с ума сошел… Что я могла?

Альфред не сводил с неё глаз. Хотел верить, но не мог. Аделия полностью овладела ситуацией. Она была бы готова сказать: «Да, это я!», но понимала, что признание убьёт их обоих. Поэтому выскользнула из-под покрывала и прижалась к нему.

— Любимый, откуда такие глупости?! Можешь придумывать всё, что угодно. Главное, сам не поверь в это.

Её искренность вызвала в нем чувство стыда. И Альфред рассказал ей о своём открытии. О том, что он, оказывается, приносил документы домой, но не помнит об этом.

Как ни странно, Аделия подтвердила, что вернулся он из министерства раньше обычного. Она встретила его не одна, а в компании с Орланским и Гофманом. Предложили присоединиться, помянуть Ингу. Но Альфред заявил, что должен поработать и для убедительности потряс портфелем, в котором были какие-то важные документы. А через некоторое время спустился к ним и предложил выпить водку, которую ему привезли с Украины.

Это Альфред вспомнил без всяких усилий.

— Что же со мной случилось? Почему не могу вспомнить момент, когда решил взять документы домой?

— Переработался. Все последние дни ты был очень напряжен. А сейчас возник нервный стресс. И ты почувствовал себя виноватым. Чувство вины может спровоцировать любые претензии к себе, — принялась успокаивать его Аделия, — лучше поцелуй меня.

На это у Альфреда не было сил. В голове полная ясность соседствовала с какой-то непонятной туманностью, поглотившей часть его памяти. Но продолжать выяснение не хотелось, поскольку подозревать любимую женщину в немыслимом преступлении казалось ему подлым.

Глава сороковая

Проснулся Альфред с ощущением, что должен срочно найти ответ на самый важный вопрос. Самого вопроса он не помнил, но отчетливо воспроизвёл в памяти слова Виллигута, сказанные им во время их последней встречи: «Я вижу всё, что было, есть и что будет. Но это я тебе после расскажу, еще не время».

Именно сейчас Альфред почувствовал необходимость узнать у старика, что он имел в виду.

Ничего не сказав Аделии, сел в машину и поехал в Нижнюю Саксонию. Останавливаясь только на заправках, он ночью въехал в маленький уютный городок Гослар, в котором ничего не напоминало о войне. В старом фахверковом доме с крышей, покрытой пластинами черного кварца, в полном забвении жил последний потомок германских королей. К нему была приставлена член личной комиссии рейхсфюрера СС Эльза Балтруш в качестве опекунши. Альфред здесь был всего однажды, когда старик заболел и чуть не отдал богу душу.

Сейчас он был здоров, трезв и мрачен.

— Я всё равно по ночам не сплю, — сказал он, обнимая Альфреда, Потом обратился к стоявшей за его спиной, опекунши, — иди, шпионка, спать, это мой друг.

— Нечего по ночам шляться.

— Я проездом, на минутку, — соврал Альфред и представился: — Альфред фон Трабен.

— Летчик? Надеюсь без выпивки?

— Не надейся! — Старик развернулся к ней. — Иди спать! И держи язык за зубами, а то напишу рейхфюреру, чтобы прислали другую, а тебя отправить на обслуживание концлагерей!

Угроза не подействовала, но Эльза смягчилась. Потуже завязала пояс халата, обратилась к Альфреду:

— Голодный?

— С этого и надо начинать. Накрывай. А мы пока выйдем в сад, покурим.

Взял Альфреда за руку, провел через дом во внутренний садик. Усадил на скамейку.

— Привёз?

Альфред вытащил из кармана фляжку, протянул ему. Виллигут молча сделал несколько глотков, зажмурил глаза.

— Хороший коньяк. — И спрятал фляжку в карман байковой пижамы.

— У меня большие неприятности.

— Слышал.

— Откуда? — искренне удивился Альфред. Он никак не предполагал, что в такую глушь могут проникать новости.

Старик склонился к его уху. Сказал шепотом:

— Я позавчера встречался с Гиммлером.

— В Берлине?

— В Вевельсбурге. Он очень озабочен провалом операции «Железный молот». Обещает расследовать это дело с пристрастием.

— Уже кого-то подозревает?

— Всех. В том числе и тебя. Но Геринг запретил искать в Министерстве авиации. Он уверен, что утечка произошла в России во время подготовки аэродромов.

— Гиммлер поверил?

— Нет. Геринг просто на всякий случай прикрывает свою толстую задницу.

Старик достал фляжку, сделал еще несколько глотков.

— Хороший коньяк. Здесь такого нет. Пью всякую бурду, которую удается купить у крестьян.

Всю дорогу сюда Альфред размышлял над одним вопросом — стоит ли рассказывать Виллигуту о своих подозрениях в отношении Аделии. Он не боялся, что старик сдаст его гестапо. Между ними были очень близкие дружеские отношения. К тому же его волновали внутренние мотивы поступков, а не сами поступки. Игра его фантазий редко соприкасалась с жизнью. Однако его пророчества невозможно было оспаривать. Они либо свершались, либо протекали во времени, давая подтверждения в том, что свершатся в будущем.

Поэтому Альфред, не смущаясь, рассказал о странном возвращении домой с секретными документами. Об ощущении, что принёс их под влиянием чужой воли. О том, что Аделия отрицает свою причастность к этому. О провале в памяти. О синем клочке бумаги. О приходе в этот день князя Орланского и Гофмана.

Старик не перебивал, потихоньку прикладываясь к фляжке. После того как Альфред замолчал, вытер ладонью мокрые губы и шепнул ему на ухо:

— Это она.

Альфреда словно током ударило. Он схватил старика за руку, чтобы не упасть со скамьи.

— Успокойся. В этом нет ничего удивительного. Мой мальчик, силы, которые сейчас враждуют в мире, намного грандиознее, чем Сталин, Гитлер и все мы остальные. Они решают свой спор. Ты на минуту стал песчинкой, которую они использовали в своих целях.

— Каких целях?

— Вы хотели быстро закончить войну. Разбомбить всё — и крышка? Но это не в вашей власти. Нам кажется, что случайность убивает закономерность, на самом деле она только подтверждает её. Теперь совершенно неважно, кто в этой войне кому перережет горло. Великая Германия и Советский Союз навсегда прекратят свое существование. Они обречены. Будут раздроблены, рассеяны и навсегда похоронят идею мирового господства.

— А как же долг перед фюрером? Рейхом? — возмутился Альфред.

— И Гитлер, и Сталин уже трупы. Какой смысл служить обреченным идолам. Мы об этом говорили с рейхсфюрером, и он понял, что из этой каши пора как-то выбираться. Я всегда утверждал, что наше движение должно быть исключительно на запад. В таком случае, восток пошел бы за нами. Но фюрер перевернул карту.

— Мы обречены? — Альфред явно был сбит с толка.

— Увы. В моих таблицах всё предначертано. Можешь не верить, сомневаться. Наша воля, это воля богов. Но боги ушли… твари остались. Тварям воля не нужна. Всё остальное бессмысленно. Береги Аделию. В ней что-то вибрирует. У неё есть связь. Её питает мощная энергия, связанная с космосом.

— Она сделала меня предателем! — взорвался Альфред.

— Она просто нашла выход. Собственный, личный… Помнишь, я обещал сказать тебе важное?

— Да.

— На Волге закончится Великая Германия. Выживут только те, кто сможет найти свой, личный выход.

Старик снова приложился к фляжке и допил коньяк. В дверях появилась Эльза.

— Идите за стол, — скомандовала она. И увидев, как грузно поднялся со скамьи Виллигут, предупредила: — Надеюсь, герр Трабен, вы у нас не задержитесь.

Глава сорок первая

Домой Альфред вернулся совершенно разбитый. Аделия встречала его у ворот.

— Ты где пропадал?

Альфред молча вылез из машины, оставил её на попечение Ульриха и прошел в дом. Аделия последовала за ним. Первым делом налил себе виски, выпил, закурил и, наконец, развернулся к ней.

— Ты меня предала.

— Опять?! — с нервным смехом отреагировала она.

— Знаю, никогда не признаешься, а я не смогу этого доказать. Но всё же ты меня предала.

— Что за глупости! Мы всё обсудили.

— Воспользовалась моей любовью, моим доверием, — продолжил Альфред, не сводя с неё уничтожающего взгляда, — я поверил тебе. А ты поступила подло. Воспользовалась своей силой и сделала из меня послушного болванчика. Что тебе пообещали в Москве? Отпустить твоих родителей? Наградить орденом?

Аделия развела руками:

— Откуда у меня связь с Москвой? Я же никуда не выхожу из твоего дома. Допустим, завладела какими-то документами, и что дальше? Привязала к лапке голубя и отправила? Или передала через Гофмана, а может, через князя Орланского? А еще лучше через Ульриха.

Альфред еле сдержался, чтобы не подойти и не ударить наотмашь. Теперь он не сомневался, что она врёт. Но уличить её было не в чем. Заколдованный круг. Чертовщина какая-то… А может Виллигут действительно сошел с ума? Его дурацкие предсказания о конце Германии на Волге? Похоже на бред.

Он опустился в кресло, обмяк и, почувствовав, что больше нет сил обличать, вяло произнёс:

— Не знаю… я уже ничего не знаю… И никому не верю.

Аделия подошла к нему, опустилась на колени. Ей стало бесконечно жалко любимого.

— Успокойся. Кто тебя так настроил?

— Я ездил к Виллигуту.

— И он что-то спьяну наболтал?

— Если то, что он сказал, правда… дальше жить не имеет смысла, — признался Альфред.

— Ему, может, и не имеет. А у нас есть любовь. Она спасёт.

— Не спасёт. Он уверен, что боги ушли, и остались только твари.

Аделия вздрогнула так, что даже Альфред заметил.

— Он так сказал?

— Да, а что?

— Я это утверждение уже слышала.

— От него?

— От Лиды Померанец.

— Опять ты со своей Лидой! — раздраженно отреагировал Альфред.

Но Аделию взволновало услышанное.

— Послушай, выходит, действительно есть люди, которые что-то знают такое, чего нам не дано. Лида говорила, что любовь от бога. Но боги ушли, а тварям любовь не нужна, они и так размножаются…

— Про любовь не знаю, но что воля от бога, это точно. Только ты её во мне придавила.

— Это тебе тоже старик сказал?

— Он сказал, чтобы я тебя берег. Что ты знаешь выход.

— Знаю, — согласилась Аделия. — Тебе нужно взять отпуск по болезни. И мы уедем отдыхать. Тебе его дадут. У тебя же контузия, ранение. Это всё дает о себе знать.

— Куда отдыхать? — не понял Альфред.

— Князь пригласил в его дом в Лихтенштейн. Говорит, там спокойно. Как раз для твоих нервов.

Альфред посмотрел на неё с недоумением. Только что обвинил в предательстве, а она как ни в чём не бывало предлагает ехать отдыхать.

— Мы не можем вместе. Я тебе больше не верю.

— Что предлагаешь? Заяви на меня в гестапо! Выгони! Убей! — воскликнула Аделия, и слёзы навернулись на её глазах. — Поступай, как хочешь. Ни оправдываться, ни умолять тебя не буду. Если тебе не нужна моя любовь, тогда мне все равно, что будет дальше!

Её плечи затряслись от рыданий. Это подействовало. Альфред вдруг понял, что на вопрос — «что дальше?», у него нет ответа. Положил руку ей на плечо. Почувствовал, как она вся дрожит. Ощутил её полнейшую беззащитность. И понял, что не в силах её оттолкнуть.

Не успел Альфред переступить порог своего кабинета в Министерстве авиации, как зазвонил телефон. Вежливый голос представился — штурмбаннфюрер СС Курт Штаге и предложил Альфреду прибыть для беседы к десяти утра в среду.

Это был нехороший звонок. Курт Штаге возглавлял в гестапо отдел наблюдения за членами НСДАП. Значит, Мюллер все-таки приказал заняться непосредственно Альфредом. Нужно было что-то предпринимать. Когда-то Геринг в дружеской беседе с ним заметил: любую проблему следует заливать сверху, а не подогревать снизу. Альфред помнил об этом. Еще он знал, что для гестапо достаточно малейшего повода, чтобы начать развивать бешеную активность.

До среды тянуть не следовало. И Альфред направился к Герингу. В секретариате ему объяснили, что рейхсмаршал нездоров и работает дома. Альфред попросил доложить по телефону о его просьбе и тут же получил приглашение от Геринга навестить его в Каринхалле. После чего покинул здание министерства, сел в машину и помчался в поместье рейхсмаршала.

По дороге мучительно думал, как построить разговор. Внутренне он решился на честный поступок. То есть рассказать всю правду о своих подозрениях в отношении Аделии и пусть Геринг сам решит, как с ним поступить дальше. Лучше получить суровый приговор из его рук, чем оправдываться в гестапо. Единственное, он никак не мог подобрать правильные слова, чтобы объяснить поведение Аделии. Глупо сказать — она меня околдовала. В это мог поверить Виллигут, но не склонный к мистике Геринг.

Рейхсмаршала он нашел в кинозале. Тот сидел, закинув ногу на ногу, в необъятном зеленом бархатном шлафроке с рубиновой брошью на отвороте и играл неоправленными драгоценными камушками, медленно пересыпая их через пальцы в ладонь.

— Хочешь посмотреть со мной кино?

— Меня вызывают в гестапо. Думаю, по поводу «Железного молота», — выпалил с ходу Альфред.

— Сядь, успокойся. Я же их предупредил, чтобы никого из моих не трогали! Совсем Мюллер нюх потерял. Что-то ты бледный. Сделаешь укол?

Альфред не решился признаться, что с появлением Аделии прекратил колоть морфий. Поэтому замялся.

— Попозже.

— Да… а у меня выдержки нет. Чуть что, рука сама тянется к шприцу. Да сядь ты. Не нужно тебе в гестапо. Сам позвоню. Как там твоя Адель?

— Живём вместе.

— Давай устроим свадьбу.

— Еще рано, она же вдова.

— Какая разница! Условности. Я выступлю свидетелем, — Герингу явно понравилась эта идея. Он задумался и неожиданно предложил: — А давай-ка мы отправим тебя в отпуск. Поедешь куда-нибудь в горы с ней, подлечишься, а потом и свадьбу. А?

— В такое время, — растерялся Альфред, — лучше дождаться окончания войны. Скоро ведь победа.

Геринг сжал камушки в кулаке. Посмотрел внимательно на Альфреда.

— Вот, что я тебе скажу, мой мальчик. Если Германия после этой войны сохранит границы тридцать третьего года, можно будет считать, что нам крупно повезло.

— Но мы уже на Волге! — пораженный таким признанием, воскликнул Альфред.

Геринг принялся снова пересыпать камушки. Потом возобновил разговор, как бы сам с собой.

— Мне нужен близкий, проверенный человек. Надеюсь, им станешь ты. Получишь отпуск, возьмешь Адель, поедешь в Лихтенштейн. Поживешь там, осмотришься. В Каринхалле скопилось много великих произведений искусств и другие ценности. Хочу их понемногу переправить в безопасное место. Нужно будет в горах оборудовать тайное хранилище. Постарайся найти подходящую пещеру. У тебя будет время.

— А как же здесь? — спросил ошеломленный Альфред.

— Здесь? Если мы до зимы не возьмем Сталинград, всё может обернуться плачевно.

— Но мы его возьмём!

Геринг посмотрел на Альфреда сочувственным взглядом.

— Я не собираюсь обсуждать с тобой стратегические планы. Война войной, а об убежище нужно подумать. Отправляйся домой, собирай вещи. А я пока набросаю план, каким должно быть хранилище. Через пару дней заедешь, обсудим детали.

Эти слова Альфред воспринял молча, как приказ, который не обсуждается.

Геринг рассмеялся высоким раскатистым смехом.

— Давай уколемся по-братски! Жизнь продолжается, мой мальчик!

Глава сорок вторая

По дороге назад Альфред вспомнил, что ничего об Аделии не рассказал. После услышанного от Геринга было как-то глупо признаваться в своих подозрениях. Неужели Виллигут прав? Выходит, что и Гиммлер, и Геринг втайне готовятся к худшему. А как же фюрер? Ведь он им верит. Вся Германия верит. Весь рейх! Альфред почувствовал, что прикоснулся к какой-то тайне, спрятанной за семью печатями. Из радиоприёмника в машине вещал Геббельс, уверяя, что война на Востоке вошла в окончательную стадию, и что за Волгой германскую нацию ждут несметные богатства.

Впервые Альфред воспринимал эти слова с недоверием. Сомнения, поселившиеся в душе, грозили подорвать в нём чувство реальности. Как жить в мире, где никому нельзя доверять? Альфред никогда не чувствовал в жизни второго дна. Предпочитал четкие, ясные установки, приказы, не вызывавшие двойного трактования, цели реальные и достижимые. Война для него была формой жизни, но никак не её сутью. Поэтому он свято верил в победу германского духа, а не в разграбление вражеских территорий. И вся эта вера сейчас катилась под колеса его автомобиля.

Дома Альфреда ждала целая компания. Все те же дружеские лица: Генрих Гофман с Хенни, князь Орланский, Бенко и Аделия, элегантно исполнявшая роль радушной хозяйки.

— Смотри, что мы привезли! — похвастался Гофман, показывая на коробку с бутылками португальского портвейна. — Мы его обязаны весь выпить, потому что он не переносит хранения после открытия бутылки.

Поначалу Альфред хотел сбежать от них в свой кабинет. Но вспомнил, что на письменном столе лежит синий кусочек бумаги, терзающий его душу подозрениями. Поэтому присоединился к уничтожению портвейна.

Вечеринка проходила как обычно. Хенни попросила, чтобы Аделия показала какой-нибудь чудесный эксперимент. Но та, несмотря на просьбы присутствовавших, отказалась.

— И так меня считают ведьмой.

— О, это большая честь, — заявил Бенко и продолжил: — Кто такая ведьма? Есть старинная книга «Молот ведьм». Написана в 1486 Генрихом Крамером. Удивительный фолиант. Вы думаете, что инквизиция сжигала ведьм за то, что они наводили порчу на соседей и отравляли коровье молоко? Как бы не так, чепуха. В Средние века возникла ситуация, когда представительницы женского мира оказались готовы взять власть в свои руки и отвести мужчине подчиненную роль. Связавшись с ведьмой у мужчины не было никаких шансов уцелеть, остаться нормальным. Суть ведьмы — разрушение мужского мира. При этом, как правило, она погибает сама. Когда мужчина способен отступить, пойти на компромисс, она идет до конца…

После этого спича наступила пауза. Первым отреагировал Орланский.

— Ну, ты и загнул.

— Побольше бы таких ведьм, — согласилась Хенни, — а то вы весь мир кровью зальёте.

— Мне ведьмы нравятся. Они в постели восхитительны! — отозвался Гофман.

Промолчал только Альфред. Комментарий Бенко задел его за живое. Теперь он точно понял, кто такая Аделия и почему она подчинила его себе. Это открытие вызвало холодок под левой лопаткой.

— Не говорите глупости! — весело отреагировала Аделия. — А то Альфред и впрямь поверит в это.

— Такого не подмять, — заступился князь и обратился к нему: — Альфред, я прав?

Альфред почувствовал себя голым. Натянуто улыбнулся и постарался спрятаться за сменой темы.

— Меня отправляют в отпуск. Врачи советуют уехать куда-нибудь в горы. В Лихтенштейн, например.

— Да ты что?! И молчишь! — Аделия от радости бросилась к нему на шею.

— Тогда прямо ко мне, — предложил князь, — поживёте в моем доме. Отдохнёте по-барски.

— Отличная идея. У князя действительно рай, я там был, — поддержал Гофман.

— Тогда остаётся собрать вещи, — согласился Альфред, давая понять, что праздник подходит к концу.

Когда гости уехали, Аделия уселась на колени к Альфреду.

— Как здорово! Неужели мы уедем из Берлина? А на сколько?

— Скорее всего, надолго. Это приказ Геринга.

— Чего он хочет?

— Тебе знать необязательно.

— Извини. Все равно здорово. Мы будем вместе! Какое счастье. Ты никуда не будешь спешить. Станем наслаждаться каждым днём, прожитым вдвоём.

Альфреда эта перспектива почему-то не вдохновила. Он сослался на головную боль и отправился спать.

Всю ночь ему снились ведьмы. Замок в Вевельсбурге. В зале баронов сидели за столом Геринг и Гиммелер, а ведьмы подносили им напитки в золоченых кубках. Альфред хотел предупредить, чтобы не пили отравленное вино. Но две молоденькие ведьмы зажимали своими зелеными руками ему рот. Он пытался вырваться и не мог. Потом прямо из огня камина в танце возникла Аделия. Языки пламени струились по её телу. Он бросился к ней. Пламя оказалось холодным. Все рассмеялись. Альфред понял, что всё это неправда. Хотел объяснить, но и Гиммлер, и Геринг, и даже Аделия покатывались от смеха. А ведьмы бросали в него куски тины, которая залепляли глаза, попадала в рот, не давала дышать.

Проснулся Альфред совершенно разбитый. Аделии рядом не было. Он услышал её голос из ванной комнаты. Она пела. Слов он не разобрал. Встал и почувствовал, что не хочет её видеть. Подошел к телефону, набрал номер князя Орланского.

— Рад тебя слышать! — оживился тот.

— Когда можно Аделии отправиться в Лихтенштейн?

— Хоть сегодня. А ты?

— У меня еще дела. Приеду к концу недели. Так ты её сегодня отвезешь?

— Собирайте вещи, пришлю водителя. Поезд до Цюриха в восемь вечера. У меня забронировано купе.

— Спасибо, князь.

— Что ты, Альфред. Я бесконечно рад таким гостям. Дом большой, вам понравится.

В спальню зашла Аделия с тюрбаном из полотенца на голове.

— Ты с кем?

— Орланский тебе передает привет. Сегодня вечером отправляетесь вместе в Лихтенштейн. Сейчас поеду, получу для тебя визу.

— Ты здесь надолго не задержишься?

— К концу недели обязательно приеду.

Аделия от восторга снова вскинула руки вверх.

Провожать на вокзал Альфред не поехал. Уложил чемодан в багажник, присланного князем «роллс-ройса», поцеловал в щеку, прижал к груди и грустно сказал:

— Надеюсь, поездка тебя не утомит.

Аделия старалась не замечать его удрученного состояния. Надеялась, что как только он приедет, она сумеет очистить его сердце от всяческих подозрений. И своей любовью зарубцует все его душевные раны.

— Приезжай побыстрее, я тебя очень люблю. Помни об этом.

— Ты всё, что у меня есть, — ответил он и закрыл за ней дверцу автомобиля.

Подождал, пока машина скроется за воротами, помахал рукой и вернулся в дом. Поднялся по лестнице в свой кабинет. Сел за письменный стол, взял синий кусочек бумаги, покрутил его, бросил в пепельницу, сжёг. Потом достал из ящика стола пистолет, спустил с предохранителя, приставил дуло к виску и нажал на курок.

Глава сорок третья

Франц развернул свежую газету. Это стало для него утренним ритуалом. Он продолжал жить всё в том же номере в «Эдене». Покидал его редко. Разрабатывал план, как с помощью Аделии украсть деньги из Трудового фронта, возглавляемого Робертом Леем. Но смерть Инги поставила крест на этой мечте. Франц совсем впал в уныние, оставалось попробовать вернуть себе хотя бы мыловаренный заводик. Никак не мог придумать, как дотянуться до Аделии. И вдруг сногсшибательная новость. В эсэсовской газете «Черный корпус», которую он взял со стойки кафе только потому, что она распространялась бесплатно, на последней странице увидел некролог. Министерство авиации с прискорбием извещало о смерти штурмбаннфюрера СС Альфреда фон Трабена в результате несчастного случая. Первая возникшая в голове мысль:

— Она убила его!

От этого стало как-то не по себе. Эту мысль он сразу примерил на себя. Какой там несчастный случай? Эта женщина сама несчастный случай. Что-то между ними пошло не так. Возможно, Альфред решил донести на неё. Или как-то избавиться по-другому. В любом случае Франц обязан был всё это выяснить. Поэтому, отбросив газету, поспешил из номера.

В доме Альфреда он нашел лишь впавшего в душевное расстройство Ульриха. Кончики его усов обвисли, глаза слезились, нос приобрел пунцовый отлив. Руки дрожали.

Он наотрез отказался рассказывать, что произошло. Заученно твердил:

— Чистил ружье и случайно выстрелил в себя. Какое горе! Нелепость.

— А где Аделия?

— Неизвестно.

— Послушай, Ульрих, я её муж и имею право знать!

— Её не было.

— Не было? Без неё он бы не застрелился! Это она его убила, — уверенно произнёс Франц.

Как ни тяжело было преданному слуге, но слушать поклёп на Аделию, которой симпатизировал, он не собирался.

— Что за чушь! Она уехала с князем Орланским в Лихтенштейн. Князь пригласил их обоих погостить у него. Альфред должен был отправиться туда в конце недели.

Для Франца этой информации было достаточно.

В душе затеплилась надежда. Раз Аделия свободна, значит, заставит её поработать не на списавшую их родину, а на себя. В голове у Франца закопошилось множество прожектов, которые с помощью гипноза можно было претворить в жизнь.

Дом князя оказался действительно роскошным. Аделии отвели голубую спальню в бельэтаже с окнами на искусственный пруд. Вся мебель была из карельской березы. Кресла обиты голубым атласом. Аделии подумала, что именно в этом чудном уголке они смогут обрести наконец долгожданный покой. Она сумеет объяснить Альфреду, что не предавала его, пусть он остается в неведении. Ведь она просто выполнила свой долг перед родиной. Спасла от смерти своих родителей. Теперь займется им. Нужно будет попытаться заставить Альфреда изменить свои взгляды. Он достаточно сделал для Германии. Его руки не обагрены кровью советских людей.

Обвинять его не в чем. А за то, что поддался общему нацистскому психозу по поводу евреев, потом самому же будет стыдно. Ведь он любит её, и это доказывает, что все теории об избранности германской нации чепуха.

Она подошла к окну. «Боже, какой здесь мир и покой! Кому нужна война, зачем люди убивают друг друга. Ведь жизнь так прекрасна». За спиной раздался негромкий тактичный кашель князя. Аделия обернулась.

С лица Георга Орланского исчезла привычная маска барской беззаботности. Таким она еще его не видела.

— Что-нибудь не так?

Князь развел руками:

— Он застрелился…

— Гитлер? — почему-то предположила Аделия.

— Альфред…

— Нет… нет-нет… Это невозможно, — Аделия бросилась к князю.

Он обнял её.

— Крепись. Этого уже не исправишь.

— Но как? Почему? Когда?

— У себя в кабинете, после нашего отъезда. Никакой предсмертной записки не оставил.

— Его убили! — убежденно воскликнула Аделия. — Убили, но почему я не почувствовала. Никакие плохие предчувствия не мучили меня. Нет-нет, он должен быть жив. Ну, скажите! — она дернула князя за руку и сама едва не упала.

Орланский молча помог ей добраться до кровати под атласным балдахином и прилечь. Глаза у Адели были сухие, истерика не накрыла её. Она никак не могла воспринять сам факт смерти. Это была не просто трагедия, это был конец всему. Своим выстрелом Альфред перечеркнул не только свою, но и её жизнь.

— Его больше нет? — неожиданно спросила она.

— Он так решил.

— Из-за меня? Из-за моего предательства?

— Теперь об этом никто не узнает.

Лишь в эту минуту Аделия осознала, что убила его. Душа Альфреда оказалась намного ранимей, чем она думала. Он все-таки ей не поверил, и сам совершил над собой суд.

— Это я убила его…. — прошептала она.

— Каждый день гибнут тысячи прекрасных ни в чём не повинных людей. Он просто стал одним из них. Очередная жертва неправедной войны.

— Моими руками? Да? Вы сделали из меня убийцу?

Аделия вскочила на ноги.

— Я должна ехать!

— Никуда ты не поедешь. Ляжешь, стиснешь зубы и смиришься. Это приказ. На войне, как на войне. Мы служим советскому народу. Не забывай. Ужин тебе принесут в спальню.

Князь вышел, Аделия услышала, как щелкнул поворот ключа в замке.

Она осталась наедине со своим горем.

Сутки Аделия не покидала голубую спальню. Не ела, не спала, пребывая в трансе. Всё это время она мысленно разговаривала с Лидой Померанец. Была уверена, что ты слышит и понимает её. Поэтому вспомнила все даже мельчайшие подробности своего общения с Альфредом. Ей нужно было понять, почему при страстной любви к ней Альфред вместо тихой и жертвенной жизни выбрал смерть. Он же сам утверждал, что их любовь самое главное для них. Выходит, нет?

И вспоминала, как Лида цитировала своего учителя танцев: «Человек не имеет индивидуальности. У него нет единого большого “Я”. Человек расчленён на множество мелких “я”. Поэтому люди так часто принимают решения и так редко их выполняют». Выходит, победило другое «Я». То, которое готово было до последнего вздоха служить фюреру? Но в таком случае он отправил бы её прямиком в гестапо. Возможно, их любовь открыла ему глаза на происходящее, и он ужаснулся? В таком случае лучший выход — спрятаться здесь у князя.

Любая цепь рассуждений, которую пыталась выстроить Аделия, приводила её к осознанию собственной вины. Пришлось искать ответ на вопрос — как с этим грузом жить дальше, а главное, зачем? Когда человек уходит, он должен думать не о себе, а о тех, кого оставляет. Ведь именно в них он остается жить. Аделия почувствовала, что умерла вместе с Альфредом. Теперь все равно, что будет завтра. Утром она попросит князя отправить её в Москву. Там либо расстреляют, любо отправят назад в лагерь — все равно. Остатки дней, которые ей суждено прожить, всего лишь кара за желание любить и быть любимой.

Принятое решение вывело из оцепенения. Аделия поднялась с постели, подошла к окну, распахнула его и вдохнула полной грудью, наполненный ночными ароматами воздух. Рассвет уже практически победил ночные тени. Сумерки должны были рассеяться перед первыми лучами солнца.

Неожиданно увидела направленное на неё дуло пистолета. Не испугалась, не вскрикнула, а с безнадежностью подумала — «как хорошо, если выстрелит».

В комнату через подоконник перемахнул Франц. Жестом приказал молчать. Но она и не собиралась звать на помощь. Просто спросила:

— Что тебе нужно?

— Много чего, садись, поговорим.

Аделия вернулась в кровать под атласным балдахином. Легла, откинулась на подушки. У неё не было ни сил, ни желания сопротивляться. Франц увидел на подносе булочки, масло, джем, бутерброды с ветчиной и остывший кофе. Положил пистолет на стол и жадно принялся их поглощать. При этом продолжил разговор:

— Альфреда больше нет. В этой истории поставлена точка. Теперь будешь выполнять мои приказы. Мы используем твой гипноз для серьезных дел. Переедем в Швейцарию и обчистим их банки. А потом махнём в Аргентину, купим виллу с видом на Атлантический океан, заведем огромную прислугу. Ты родишь мне пару пацанов.

— Не получится. Я возвращаюсь в Москву, — без всякого раздражения возразила Аделия.

— Мне решать, куда и зачем ты поедешь.

— Ошибаешься… — Аделия приподнялась и посмотрела на Франца одним из своих пронзительных взглядов.

Тот от испуга выронил булку с маслом на ковер.

— Не смотри на меня так! — и для пущей убедительности схватил пистолет. Направил на Аделию.

Но она и бровью не повела, продавливая взглядом его возбужденное сознание.

Франц бросился к кровати, схватил подушку и накрыл ею лицо Аделии.

— Брось свои штучки! — закричал он. — Со мной не получится.

— Я вернусь в Москву. И на первом же допросе расскажу о тебе всё, — раздался приглушенный голос из-под подушки.

— Не получится.

— Получится. Убери подушку. Сядь в кресло…

— Нет! — закричал Франц и всем телом навалился ей на голову. В панике схватил за руки, чтобы не смогла вырваться. Понимал, если она освободится, то не устоит перед её волей.

Но Аделия не сопротивлялась. Через пару минут конвульсии на секунду оживили её тело, и она затихла. Франц сполз с кровати. На коленях добрался до стола, взял пистолет и вернулся. Снял подушку с её лица и приставил дуло к виску. Предосторожность оказалась излишней. Аделия была мертва. Её глаза вылезли из орбит. Лицо приобрело бурый оттенок. Рот исказился в гримасе.

Франц встал, снова накрыл её подушкой и направился к открытому окну.

Князь Орланский мучился бессонницей. Это только с виду он казался развеселым барином-добряком. На самом деле доставшаяся ему роль, требовала постоянного нервного напряжения. Снимал он его единственным своим развлечением — охотой.

Вот и в этот рассветный час он стоял на втором этаже конюшни и выбирал оружие на кабана. Помогал ему егерь Тимофей. Привычным жестом брал из шкафа очередное ружье и передавал князю.

Тот вскидывал и целился в открытое окно.

— Нет, не это. Подбери что-нибудь посолидней.

Пока Тимофей искал, увидел, как из открытого окна спальни Аделии выпрыгнул какой-то мужчина, и, пригибаясь, побежал к пруду.

— Подай-ка мне снайперскую винтовку.

Тимофей протянул. Князь взглянул в прицел и опознал в убегавшем человеке Франца.

— Какая прелесть, — произнес он. Взял из коробки пулю. Зарядил. Снова взглянул в прицел.

Франц обогнул пруд и вот-вот должен был пропасть в тени яблоневого сада. Но не успел.

Раздался сухой выстрел. Пуля попала прямо в горло.

— Смотри-ка, не разучился, — похвалил себя князь. Потом обратился к Тимофею: — Оттащи подальше и закопай.

После чего положил винтовку. Спустился вниз и поспешил в дом. Когда вошел в голубую спальню, сразу всё понял. Тело Аделии находилось в спокойной, но какой-то окаменелой позе. Он подошел, убрал подушку с её лица. На нем не запечатлелись никакие следы насилия. Казалось, она спит. Взял с прикроватной тумбочки зеркальце и поднес к её полуоткрытому рту. Оно не запотело. Всё кончено.

Князь не успел отреагировать на эту смерть, как вдруг по лицу Аделии словно змейка, проскочила судорога и она открыла один глаз. Это произошло настолько неожиданно, что князь отпрянул от кровати.

— Ты жива? — не столько спросил, сколько выдохнул он.

— Я вернулась, — еле слышно произнесла Аделия, — только не помню зачем. Лида мне этого не сказала.

Content

Михаил Рогожин
Боги ушли, твари остались

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвёртая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья