Шелли Рид

Иди за рекой

© Shelley Read, 2023. International Rights Management: Susanna Lea Associates on behalf of Spiegel & Grau, LLC

© И. Филиппова, перевод на русский язык, 2024

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2024

© ООО “Издательство АСТ”, 2024

Издательство CORPUS ®

Ричарду и Кэтрин – моим родителям и путеводным звездам

Эйвери и Оуэну – моему вдохновению

Эрику – моему навсегда

И наступает миг, когда

Ты говоришь лесам и морю,

Горам и всей земле:

Ну вот, теперь готов.

Энни Диллард

Пролог

Представьте себе, сколько там всего, на черном дне озера. Мусор, приносимый рекой и сбрасываемый с лодок, с годами истрепывается, мягчеет. Губастые рыбы проплывают свои странные жизни, держась подальше от крючка, двигаясь и дыша неразделимо. Представьте себе вихляющие клочки озерной тины – так танцуют гибкие и стройные женщины, когда никто не смотрит. Встаньте у самой кромки, позвольте тихим волнам заглотнуть ваши туфли, пока вы представляете себе, насколько близко подошли к этому миру, такому же тихому и непостижимому, как лунный, ведь и сюда не добивает свет, тепло и звуки.

Мой дом – на дне озера. Там лежит наша ферма, погруженная в ил, ее останки не отличишь от обломков затонувших лодок. Глянцевая форель прочесывает мою бывшую комнату, а еще гостиную, где мы с семьей собирались по воскресеньям. Гниют амбары и корыта. Ржавеет спутанная колючая проволока. Земля, прежде плодородная, теперь маринуется в праздности.

В учебниках по истории создание водохранилища Блю-Меса могут сколько угодно представлять в героическом свете, как часть грандиозного проекта по перемещению драгоценной воды из притоков Колорадо на засушливые земли Юго-Запада. Возможно, бывшую бурную реку Ганнисон и в самом деле заткнули и принудили стать озером из самых благих намерений, но я‐то знаю совсем другую историю.

Я, бывало, стояла в этой части Ганнисона по колено в воде, когда река еще текла, стремительно и бурно, через родную мою долину, а над ней высились бескрайние и бесприютные горы Биг-Блю. Я знала городок Айола, когда он просыпался по утрам к ароматному завтраку, к работе на ферме и хозяйственным заботам, и видела, как восходящее солнце освещает восточную сторону Мейн-стрит, потихоньку продвигается вверх, через железнодорожные пути и школьный двор и наконец зажигает красно-синий витраж единственного круглого окошка крошечной церкви. Я мерила жизнь по глухим паровозным гудкам в 9.22, 14.05, 17.47. Мне были известны все кратчайшие дороги городка, все его жители и то самое старое и кривое дерево, которое исправно приносило лучшие персики в нашем саду. А еще мне была известна – возможно, даже лучше, чем другим, – печаль этих мест.

Благие намерения переместили кладбище Айолы высоко на холм (хочется верить, что все надгробия моей семьи совпали с соответствующими останками), где оно так до сих пор и находится, за белой железной оградой, просевшей и прогнувшейся под тяжестью снега. Вся прочая Айола, штат Колорадо, была затоплена – с самыми благими намерениями.

Представьте себе город, молчаливый, забытый, разлагающийся на дне озера, которое когда‐то было рекой. Если вы при этом зададитесь вопросом, удалось ли водам потопа смыть все здешние радости и беды, то я вам отвечу: нет, не удалось. Пейзажи юных лет нас создают, мы уносим их в себе и, в зависимости от того, что они даровали нам и чего лишили, становимся тем, чем становимся.

Часть I

1948–1949

Глава первая

1948

Вида он был невзрачного.

Во всяком случае, на первый взгляд.

– Извините, – сказал молодой человек, коснувшись потемневшими от грязи большим и указательным пальцами козырька потрепанной красной бейсболки. – К ночлежке так дойду?

Всего‐то. Самый обыкновенный вопрос от неумытого незнакомца, шагающего по Мейн-стрит как раз в тот момент, когда я дошла до перекрестка с улицей Норт-Лора.

Комбинезон и руки были у него сплошь в чем‐то черном – я предположила, что это колесная смазка или несколько слоев пыли с полей, хотя цвет уж чересчур темный и для того, и для другого. Щеки тоже были в грязи, но сквозь дорожки пота просвечивала загорелая кожа. И прямые черные волосы торчали из‐под кепки.

То осеннее утро было таким же обыкновенным, как овсянка и яичница, которые я подала мужчинам на завтрак. Да и после завтрака я тоже не заметила ничего особенного – пока выполняла привычные дела по дому, задавала корм смирным животным, собирала в утренней прохладе две корзины поздних персиков и развозила их, как и в любой другой день, уложив в расшатанную тележку, пристегнутую к велосипеду, и когда вернулась домой готовить обед. Но теперь‐то я уже знаю, что восхитительное скрывается за обыкновенным – как тот глубокий и таинственный мир, что лежит под гладью моря.

– Куда угодно так дойдете, – ответила я.

Я не пыталась сострить или заслужить его внимание, но судя по тому, как он притормозил, чуть развернувшись, и как скривились в едва заметной улыбке его губы, видно было, что мой ответ его повеселил. У меня из‐за этого его взгляда внутри все подпрыгнуло.

– В смысле, городок маленький, – попыталась я поправить дело, разъяснить, что я не из тех девчонок, на которых парни обращают внимание и которым криво улыбаются, нарочно остановившись на перекрестке.

Глаза у незнакомца были темные и блестящие, как вороново крыло. А еще добрые – вот что я успела отметить во время первого его коротенького взгляда и потом еще раз – во время второго, долгого: доброта будто хлестала откуда‐то из самой его глубины и переливалась через край, как вода из переполненного колодца. Он посмотрел на меня изучающе и по‐прежнему улыбаясь, а потом снова дернул за козырек кепки и зашагал дальше в сторону постоялого двора Данлэпа, почти в самом конце Мейн-стрит.

Я сказала правду: по этой раздолбанной дороге можно было дойти до чего угодно. Помимо ночлежки Данлэпа у нас была еще гостиница “Айола” для тех, кто побогаче, и сзади к ней прижималась пивная – для тех, кто любит выпить; “Джерниганс стэндарт”, совмещавшая в себе заправочную станцию, скобяную лавку и почтовое отделение; кафе, из которого всегда пахло кофе и беконом; и Большой Магазинчик Чапмена с бакалеей, гастрономическим отделом и избытком сплетен. На западном краю всего этого высился флагшток между школой, в которую я когда‐то ходила, и белой дощатой церковью, где, бывало, сидели все члены нашей семьи, умытые и нарядные, каждое воскресенье, пока мать была жива. А дальше Мейн-стрит резко упиралась в склон холма – точкой после короткого предложения.

Я двигалась в том же направлении, что и незнакомец – шла вытаскивать брата из покерного логова на задворках заправки “Джерниганс”, – но мне вовсе не хотелось плестись за ним следом. Я задержалась на углу и, загородившись ладонью от полуденного солнца, стала разглядывать его удаляющуюся фигуру. Он шагал медленно и безмятежно, как будто каждый следующий шаг и был целью его движения: руки болтались взад-вперед, а голова будто немножко за ним не поспевала. Пропыленная белая футболка туго обтягивала плечи под помочами комбинезона. Он был строен и мускулист, что выдавало в нем батрака.

Будто почувствовав на себе мой пристальный взгляд, он вдруг обернулся и сверкнул улыбкой, посреди чумазого лица просто ослепительной. Я ахнула, застигнутая врасплох. От груди к щекам взметнулась жаркая волна. Он снова приветственно дернул козырек, как тогда, отвернулся и пошел себе дальше. Лица его я не видела, но почти не сомневалась в том, что он так и улыбается во весь рот.

Сейчас, оглядываясь назад, я знаю, что мгновение то было судьбоносным. Ведь я же могла повернуть назад и двинуть обратно по Норт-Лора-стрит – домой, готовить ужин, а Сет бы пускай притащился на ферму, когда сам захочет, ввалился бы в дверь на глазах у папы и дяди Ога и сам бы расплачивался за свои грехи. Ну или, по крайней мере, я бы могла перейти на другую сторону Мейн-стрит, чтобы между нашими тротуарами пролегал ряд желтеющих тополей и изредка проезжали автомобили. Но я предпочла этого не сделать, и это было лучшее решение в моей жизни.

Вместо этого я очень медленно шагнула вперед – раз, потом другой, интуитивно догадываясь о значимости каждого осознанного движения: поднять ногу, выпрямить и опустить на землю.

Со мной никто и никогда не говорил о том, что такое привлекательность. Когда моя мать умерла, я была слишком маленькой, и от нее я этих секретов узнать не успела, да и вообще сложно представить, чтобы она стала ими со мной делиться. Она была очень тихой и благопристойной женщиной, чрезмерно послушной Господу Богу и возлагаемым на нее надеждам. Насколько я помню, нас с братом она любила, но ее привязанность проявлялась лишь в строго очерченных пределах, и она направляла нас, движимая тяжелым страхом перед тем, в каком виде все мы предстанем перед Богом в Судный день. Иногда мне доводилось краем глаза заприметить ее тщательно скрываемые чувства: они выплескивались, когда нам с братом надирали задницы черной резиновой мухобойкой, или расплывались бледными пятнышками быстро утираемых слез, когда мать поднималась после молитвы, но я ни разу не видела, чтобы она поцеловала отца или хотя бы раз сжала его в объятьях. Хотя родители успешно руководили фермой и были друг для друга надежными партнерами, я не наблюдала между ними той любви, какая свойственна мужчине и женщине. Для меня чувственность была таинственной землей без карты.

Разве только вот что: в те унылые осенние сумерки я смотрела в окно гостиной, мне тогда только-только исполнилось двенадцать, и по мокрому гравию к дому подъехал шериф Лайл на своем длинном черно-белом автомобиле и как‐то неуверенно приблизился к отцу, который вышел во двор. Сквозь пар собственного дыхания на стекле я увидела, как папа медленно падает на колени, прямо так, в свежую грязь после дождя. Я уже давно выглядывала в окне мать, двоюродного брата и тетю, которые возили персики через перевал в Каньон-сити и должны были вернуться еще несколько часов назад. Отец тоже их высматривал и так волновался из‐за их отсутствия, что весь вечер сгребал жухлые листья, которые обычно оставлял на траве на зиму, чтобы из них получился компост. Когда отец согнулся под тяжестью слов Лайла, мое детское сердце пронзили две великие истины: отсутствующие члены моей семьи домой уже не вернутся, и мой отец любил мою мать. Они никогда не демонстрировали своей любви и никогда о ней не говорили, но вот теперь я поняла, что на самом‐то деле они ее знали – на свой собственный молчаливый лад. Вот эта их почти неосязаемая связь – а еще сухие, будто ничего не произошло, глаза отца, когда спустя какое‐то время он вошел в дом и мрачно сообщил нам с Сетом известие о маминой смерти, научили меня, что любовью не делятся с другими: и когда ее взращивают и лелеют, и даже когда по ней скорбят, она – личное дело двоих. Она принадлежит только им и никому больше, как секретное сокровище, как стихотворение, написанное втайне ото всех.

А больше я ничего о любви не знала – особенно о том, как она начинается, и об этой необъяснимой тяге к другому человеку: почему какие‐то парни проходят мимо, и ты их не замечаешь, а этот вдруг цепляет тебя чем‐то таким же неотвратимым, как притяжение Земли, и отныне ты не можешь думать ни о чем другом.

С этим парнем мы шли в одно и то же время по одному и тому же узкому тротуару одного и того же богом забытого колорадского городишка, и расстояние между нами было не больше, чем в полквартала. Я следовала за ним и думала, что ведь откуда бы он ни пришел, где бы ни был его дом и какой бы ни была его жизнь, мы с ним прожили свои семнадцать лет – возможно, он немного дольше, а может, немного меньше, – не имея ни малейшего представления о существовании друг друга на этой земле. А теперь, в это самое мгновение, по какой‐то причине наши жизни вдруг пересекались так же неоспоримо, как Мейн и Норт-Лора.

Сердце заспешило: расстояние между нами уменьшилось сначала с трех домов до двух, а потом до одного, и я поняла, что он медленно, но верно снижает скорость.

Я не представляла, что делать. Если я тоже начну замедляться, он решит, что я за ним повторяю, слишком уж пристально слежу за незнакомым человеком. А если продолжу идти ровным шагом, то очень скоро его нагоню, и что тогда? Или, еще хуже, пройду мимо, и буду чувствовать на спине его прожигающий взгляд. Он, конечно же, заметит мою неуклюжую походку, голые икры и стоптанные кожаные туфли, а еще старое школьное платье бордового цвета, которое мне давно мало, и обыкновенность моих прямых каштановых волос, с воскресенья не мытых.

В общем, я замедлилась. И, будто прикрепленный ко мне невидимой ниточкой, он замедлился тоже. Я еще сбавила скорость, и он сбавил, он теперь едва двигался. И наконец совсем остановился. У меня больше не было выбора – пришлось сделать то же самое, и вот мы оба стояли, как две дурацкие статуи, посреди Мейн-стрит.

Я чувствовала, что он стоит на месте ради шалости. Я вся обмерла от страха, нерешительности и сбивающих с толку первых раскатов желания. Об этом парне я знала всего несколько минут и меньше квартала, а у меня из‐за него уже все внутренности вертелись, как камешки на дне бурной реки.

Я не услышала ни пухлой жены доктора, ни стальных колес ее детской коляски, которые нагоняли меня сзади. Когда миссис Бернет и ее ребенок возникли рядом со мной, пытаясь сманеврировать и меня объехать, я подпрыгнула, как перепуганная белка.

Миссис Бернет с подозрением улыбнулась, и ее выщипанные тоненькие брови вскинулись в невысказанном вопросе, а вслух она только бросила короткое:

– Тори.

Меня едва хватило на то, чтобы вежливо кивнуть, – я и имя малыша напрочь забыла, и не подумала протянуть руку и ласково потрепать его светлые волосы.

Незнакомец проворно отшагнул в сторону, давая миссис Бернет пройти. Она с любопытством оглядела его с ног до головы и едва заметно улыбнулась, когда он коснулся пальцами козырька и произнес: “Мэм”. Потом она оглянулась на меня, наморщив лоб, будто пытается разгадать загадку, и наконец отвернулась и вразвалочку пошагала дальше в направлении центра.

Мы и в самом деле были загадкой – я и этот парень. Загадка звучала так: у кого, если связать их одной нитью, и судьбы тоже связаны? Ответ: у двух марионеток в общей связке.

– Виктория, – сказал он с небрежностью старого знакомого, обернувшись и посмотрев мне прямо в глаза, – вы что ж, преследуете меня?

По-видимому, он решил, что теперь его очередь острить, и собственная шутка развеселила его не меньше, чем то, что он чуть раньше ошибочно принял за мою.

Я что‐то забормотала, как ребенок, укравший монетку, и наконец смогла выговорить короткое:

– Нет.

Он скрестил загорелые руки на груди и ничего не сказал. Я не могла понять, над чем он размышляет – над собственным вопросом или надо мной, а может, над случайностью этого мгновенья.

Когда мне стало уже невыносимо в этом молчании, я с притворным самообладанием расправила плечи и спросила:

– Откуда вы знаете, как меня зовут?

– Я просто внимательный, – сказал он.

Прозвучало грубовато, но в то же время как бы и скромно.

– Виктория, – повторил он – медленно, будто ради одного только удовольствия от прокатывания слогов по языку. – Имя прям для королевы.

Его обаяние было сильнее, чем растрепанный вид, и, как бы отчаянно я ни старалась скрыть свои мысли, он наверняка их угадал. Темные глаза протянули мне приглашение прежде, чем он успел произнести его вслух.

– Хотите пойти со мной? В смысле, прямо вот тут? – Он указал на место рядом с собой. – По-людски?

Я замялась, потому что – да, я хотела пойти рядом с ним, но что‐то меня удерживало – не то приличия, не то неподдельная подростковая стеснительность. А может, дурное предчувствие.

– Нет, спасибо, – сказала я. – Я не могу… В смысле… Я же даже не знаю, как вас…

– Уил, – перебил он меня, я даже не успела спросить. – Уилсон Мун.

Он позволил своему полному имени какое‐то время позвенеть у меня в ушах, а потом приблизился ко мне с протянутой рукой:

– Очень приятно с вами познакомиться, мисс Виктория.

Внезапно он стал очень серьезным и ждал, чтобы я шагнула в пространство между нами и дала ему руку.

Я в смущении помедлила, а потом присела в реверансе. Не знаю, кто из нас удивился сильнее. Я не делала реверансов с тех пор, как была совсем маленькой и ходила в воскресную школу, но это было единственное движение, которое в панике пришло мне в голову, уж слишком страшно было дотронуться до его руки. Я тут же почувствовала себя ужасно глупо и приготовилась, что сейчас он надо мной засмеется, но этого не произошло. Его улыбка растянулась на все лицо – стала широкой, яркой и искренней, но уж никак не насмешливой. Он с пониманием дела кивнул, опустил руку, сунул ее в карман грязного комбинезона и замер рядом со мной.

Тогда, застыв неподвижно под его пристальным взглядом, я понятия об этом не имела, но со временем узнаю, что Уилсон Мун воспринимает время и большинство других явлений совсем не так, как обычные люди. Он никогда никуда не спешил, не волновался, что время тратится впустую, и затянувшееся молчание между двумя людьми не считал неловкой пустотой, которую необходимо наполнить болтовней. Он редко задумывался над будущим, а уж о прошлом размышлял и того реже, зато текущий момент зачерпывал обеими руками – и восхищался каждой его мельчайшей подробностью, не извиняясь и не чувствуя, что должно быть по‐другому. Ничего этого я не могла знать, когда стояла как вкопанная на Мейн-стрит, но мне еще предстояло постичь его особую мудрость и со временем воспользоваться ею, когда она окажется мне совершенно необходима.

Так что – да, я передумала и приняла приглашение в тот октябрьский денек пройтись по Мейн-стрит бок о бок с парнем по имени Уилсон Мун, который перестал быть для меня незнакомцем.

Хотя весь наш разговор сводился к шуточкам и прогулка вышла короткой, к тому моменту, когда мы дошли до постоялого двора и поднялись по ветхим ступенькам крыльца, обоим не хотелось расставаться. Я топталась рядом с ним на разбитом пороге, и сердце в груди неслось как угорелое.

О себе Уил почти ничего не сказал. Даже когда я спросила, пишется ли “Уил” с одной “л”, раз это сокращение от “Уилсон”, он только пожал плечами и ответил:

– Как угодно.

Единственное, что я в тот день узнала о Уилсоне Муне, это что он работал на угольных шахтах в Долоресе и сбежал.

– Просто вдруг разом все осточертело, – объяснил он. – Как будто голос в голове сказал: “Уходи, сейчас же”.

Вагоны с углем, предназначенные для узкоколейки Дуранго – Сильвертоун, были, как он рассказал, уже нагружены и готовы к отправке, раздался свисток поезда, и Уил воспринял это как призыв – долгий, пронзительный, настойчивый. Он знал лишь одно: эти вагоны отправляются в какое‐то совсем другое место. И когда поезд медленно и тяжело потащился вперед, Уил взметнулся по ржавой лестнице вагона и прыгнул на теплую черную перину из угля. Начальник его заметил и некоторое время гнался за поездом, крича, бранясь и яростно размахивая шляпой. Вскоре и бригадир, и шахты стали едва различимы вдали, и Уилсон Мун развернулся лицом навстречу ветру.

– Вы даже не знали, куда направляетесь? И куда в конце концов попадете? – спросила я.

– Да какая ж тут разница, – ответил он. – Что одно место, что другое – все равно, разве нет?

Единственным местом, которое я знала, была Айола и земля, которая тянулась за ней вдоль широкого прямого отрезка реки Ганнисон. Наш городок южной своей оконечностью прижимался к холмам Биг-Блю, а западной и северной упирался в громадные Лосиные горы. На востоке вдоль реки разматывалось длинным хвостом лоскутное одеяло полей и пастбищ. Мы с братом родились в фермерском доме, который мой отец унаследовал от своего отца, на высокой железной кровати, которая занимала половину бледно-желтой комнаты, укрытой в дальней части постройки, комнаты, которая предназначалась только для родов и гостей, пока дядя Ог после аварии не перебрался к нам жить. Ферма у нас была совсем обыкновенная и размера тоже невыдающегося, всего сорок семь акров, включая все хозяйственные постройки, дом и гравийную подъездную дорожку, длинную, как волчий вой. Зато от амбара до задней линии ограды на нашей земле росла единственная во всем округе Ганнисон персиковая роща, и персики она приносила сочные, румяные и сладкие. Восточную границу хозяйства огибали извилистые берега ручья Уиллоу-крик, вода в нем была ледяная – только-только со снежных вершин – и с охотой разливалась по рядам деревьев и скромным грядкам картофеля и лука. По ночам речка пела колыбельную под окном моей комнаты, убаюкивая меня, лежащую в железной кровати с шишечками, в которой я спала почти каждую ночь своей жизни. Восход над далекой горой Тендерфут и ежедневные протяжные гудки трех поездов, проезжающих через станцию на окраине города, служили мне самыми надежными часами. Я знала наизусть, как косо заглядывает в кухонное оконце послеобеденное солнце и как ложится оно поперек длинного соснового стола по утрам зимой. Я знала, что изо всех полевых цветов первыми по весне у нас на ферме появятся крокусы и фиолетовая живокость, а последними – иван-чай и золотарник. Я знала, что, стоит подняться над водой выбравшимся из личинок мушкам-поденкам, как дюжина горных ласточек бросится к реке, и в ту же самую секунду к закинутой отцом удочке взметнется радужная форель. А еще я знала, что самые жестокие грозы, дьявольски темные и зловещие, почти всегда приходят из‐за северо-западных вершин и что всякая певчая птица, каждый ворон и каждая сорока умолкают за секунду до того, как разверзнутся небеса.

Так что – нет, в моем представлении одно место не было точь‐в-точь таким же, как все остальные, и я с удивлением смотрела на этого парня, который, похоже, понятия не имел о том, что такое дом.

– А как же ваши вещи? – спросила я, заинтригованная его бродяжьей жизнью.

– То же самое, – сказал он, пожав плечами и улыбнувшись так, будто знал о вещах нечто такое, чего я не знала, и в конечном итоге оказалось, что так оно и есть. Ему предстояло научить меня, какой настоящей ощущается жизнь, если разгрузить ее от всего лишнего и оставить только самое необходимое, и, когда это с тобой произойдет, ты больше не будешь видеть смысла ни в чем, кроме решимости жить дальше. Скажи он мне это тогда, я бы ему не поверила. Но время дергает нас за нитки.

Я не смогла придумать себе повод, чтобы зайти вместе с ним на постоялый двор Данлэпа. Даже если закрыть глаза на то, что я явилась сюда в компании незнакомого парня, девушкам не полагалось заходить в ночлежку без серьезной причины и заслуживающего доверие сопровождающего. К тому же близилось время ужина, и на мне по‐прежнему висела отвратительная задача – вытащить Сета из‐под навеса, где играли в покер, и доставить его домой раньше, чем отец вернется, когда увяжет последние запасы сена мистера Митчелла.

Я уведомила Уила о том, что нам пора прощаться, выдохнув печальное: “Что ж…”, но при этом осталась на месте и не развернулась, чтобы уйти. Я надеялась, что он сам догадается и сам сделает следующий шаг, но он, как и прежде, сохранял безмятежное спокойствие, улыбался мне и время от времени посматривал на небо, будто читал что‐то в легких облаках наступающего вечера.

– Наверное, я уже пойду, – произнесла я наконец. – Ужин готовить и все такое.

Уил опять взглянул на небо, а потом спросил, встретимся ли мы на следующий день, чтобы я ему тут все показала, угостила куском пирога или чем‐нибудь вроде того.

– В конце концов, – добавил он, – вы единственная, кого я знаю в этом чудо-городишке.

– Вообще‐то вы меня не знаете, – сказала я. – Разве что чуть‐чуть.

– Конечно, знаю, – подмигнул он. – Вы – мисс Виктория, королева Айолы.

Он согнулся пополам и взмахнул рукой в шутливом поклоне, как будто перед знатным лицом, и я рассмеялась. Потом он выпрямился и очень долго смотрел на меня – я даже подумала, что сейчас растаю, как шоколад, в последних лучах солнца, тянущихся к нам через порог. Он ничего не говорил, но я чувствовала, что он знает обо мне невозможные вещи. Он подошел поближе. Я впервые в жизни глубоко вдохнула его запах, терпкий, резкий и необъяснимо манящий, и на мгновенье заглянула в его бездонные темные глаза.

Как можно прожить на свете семнадцать лет и ни разу не задумываться над тем, знает тебя кто‐нибудь или нет? Раньше мне и в голову не приходило, что кто‐то может заглянуть в самую суть вещей, а там‐то – как раз и есть ты. Я стояла на пыльных ступеньках ночлежки и чувствовала себя прозрачной, будто меня поднесли к свету и рассматривают насквозь – я понятия не имела, что такое бывает, пока не встретила Уилсона Муна.

Я смущенно отступила на шаг назад – и согласилась встретиться с ним на следующий день. Мне хотелось его еще – так нестерпимо хочется солнечного света, когда его долго застилали тучи. Но не успели мы условиться – назначить время, место, повод, – как в меня с середины Мейн-стрит полетел знакомый голос и ударил будто камень.

– Тори!

Посреди улицы стоял, покачиваясь, мой брат Сет и сжимал левой рукой горлышко коричневой пивной бутылки.

– Тори, отойди от этого грязного ублюдка! – еле ворочая языком произнес он и указал в Уила бутылкой, отчего пиво темными пятнами расплескалось по пыльной дороге.

– Мой брат. Пьяный, – на выдохе сказала я Уилу и быстро развернулась.

Я торопливо спустилась по ступенькам крыльца, в отчаянии бросив за спину:

– Мне пора.

И поспешила к Сету, пока он чего‐нибудь не натворил.

– Кто этот сукин сын? – прорычал он через окурок “лаки страйк”, болтающийся на нижней губе, и вопрос его адресовался скорее Уилу, чем мне.

– Никто, – сказала я и стала толкать Сета сзади, уперевшись обеими руками ему в спину – так сдвигают с места упрямых ослов, – направляя его обратно к пересечению Мейн и Норт-Лоры. Хотя Сет был меня на год младше, примерно в пятнадцать он обогнал меня в росте, а за последние полгода вырос еще минимум на два дюйма. Впрочем, роста я была невысокого, так что, в сравнении со своими ровесниками, Сет выглядел приземистым крепышом и сложение имел боксерское – как внешне, так и внутренне. Я старалась как можно скорее увести его из поля зрения Уила и подальше от зевак, домой.

– Просто парень дорогу спросил, вот и все, – соврала я, хотя каких‐то пятнадцать минут назад это еще было бы правдой. – Проезжий.

– Черномазый подонок…

– Сет, от тебя воняет, – оборвала я его. – Хуже, чем в свинарнике, которым тебе бы надо заняться, пока папа не вернулся.

– В жопу папу, – промычал он с пьяной отвагой, глубоко затянулся сигаретой и швырнул ее на дорогу.

– Хоть раз сделай так, как тебя просят, иначе у нас обоих будет куча неприятностей, – сказала я, давя подошвой “лаки страйк”, а потом оглянулась через плечо и увидела краем глаза Уила, который по‐прежнему стоял на пороге ночлежки и читал меня, как таинственную сказку.

– Да скорее эти свиньи полетят из своего засранного стойла, чем я начну выполнять твои приказы, деточка. С чего это ты взяла, что…

– Замолкни, Сет, – вздохнула я. – Просто возьми и заткнись.

Я больше не могла его слушать. Я сейчас ненавидела его больше, чем когда‐либо. Теперь мое отвращение к нему было как‐то связано с Уилом. Долгое время оно было связано с папой и дядей Огом, а еще с матерью, двоюродной сестрой и тетей, которых я начинала забывать. Но бóльшую часть времени мое омерзение к Сету было необузданным и запущенным, как куст чертополоха, и с каждым днем нашей жизни становилось все острее.

Я принялась пихать его сзади что было сил. Он снес один удар в спину, споткнулся и качнулся вперед, на втором ударе выругался и заскулил; все это время он отхлебывал из бутылки пиво, но мне не сопротивлялся. То ли был слишком пьян, чтобы обращать на меня внимание, то ли понимал не хуже моего, что ему непременно следует оказаться в свинарнике раньше, чем солнце опустится за горный хребет.

Мы свернули на Норт-Лора-стрит. В глухом конце улицы к нашей ферме вела узкая протоптанная в сорняках тропинка – мимо границы поросшего соснами участка земли безумной Руби-Элис Экерс и через широкое поле травы. Это была самая короткая дорога от города до фермы, и мы с Сетом уже тысячу раз ходили по ней вместе. Когда мы были маленькими и шли по тропинке (уходили из дома или возвращались), мать поручала Сету за мной присматривать, хоть он и младше меня и намного менее ответственный, но ведь он все‐таки был мальчик. С возрастом я сама начала присматривать за ним, не потому что кто‐то мне это велел, а потому что это стало необходимо – не только ради него, но и ради себя, и ради папы тоже. Но как бы сильно я ни старалась уберечь Сета от его же собственного зла, мне это так и не удалось, да и пытаться осточертело.

Я торопливо вела его по тропинке: я толкала, он спотыкался и сыпал ругательствами. Потом у него из руки выпала бутылка. Мой мозг не успел осознать, что бутылка лежит на тропинке: я наступила на нее и завалилась вперед лицом, в полете толкнув на землю Сета и сама рухнув в грязь на правое бедро и локоть. Мелочи: слабо сжатая рука пьяного мальчишки, выпавшая из нее бутылка, растянутая лодыжка, разорванный рукав платья. Но часто именно маленькие судьбоносные повороты меняют нашу жизнь раз и навсегда: манящий зов свистка угольного поезда, вопрос, заданный незнакомцем на перекрестке, коричневая бутылка, лежащая в грязи. И можно сколько угодно убеждать себя в обратном, но моменты взросления невозможно тщательно отбирать подобно самым спелым и аппетитным персикам на ветке. В непрекращающемся ковылянии к собственному “я” мы собираем тот урожай, какой имеем.

С минуту я потерянно лежала в пыли. Сет тихонько рассмеялся, а потом притих. По лодыжке кругами расходилась боль. Когда я осторожно приподнялась от земли, меня вдруг подняли на воздух руки Уила – с той уверенностью, с какой жених подхватывает невесту. И хотя никакого порога тут не было – только поле поникших золотарников и высокой колючей травы, – я запомнила это мгновение как наш вход. Я не вздрогнула от испуга, когда он меня коснулся, не стала противиться его нежному объятию, когда он с легкостью поднял меня и прижал к своей перепачканной углем груди, не стала глупить и пытаться встать на ногу с уже опухающей лодыжкой.

– Ты шел за мной, – просто сказала я.

– Ага, – коротко ответил он, глядя вниз на Сета, который лежал на боку на краю тропинки, без сознания. – Что с ним будем делать?

– Да ни черта не будем делать, – сказала я, чем развеселила Уила.

“Ни черта не будем делать”, – повторила я про себя, потрясенная собственным бунтом – на словах и на деле. Я оставлю братца спать в грязи. А меня понесет на руках незнакомец.

Я задрожала. Не знаю, от боли, от злости или от первых искорок любви, – или от всего этого сразу, но я тряслась всем телом, как будто Уил выдернул меня из замерзшего пруда. Я что было сил обхватила его жилистую шею, и он пошел. Голова его слегка покачивалась от напряжения, как будто он кивал, соглашаясь. У него на руках я чувствовала себя невесомой, как ребенок, – и как ребенок ему доверяла. Это было совсем на меня не похоже – с такой готовностью принять помощь и защиту и ничуть не усомниться в искренности намерений незнакомого человека. И все же той девушкой, которую он нес на руках, была я. Мы шли по тропинке, которой я ходила всю жизнь, но сейчас я двигалась по ней способом, которого раньше не знала, и у меня было ощущение, будто все вокруг немного преобразилось. Отец, наверное, к этому времени уже ждал нас на ферме, и дядя Ог наверняка сидел в инвалидной коляске у окна или на парадном крыльце – он почти каждый день так делал, и оба они могли вот-вот увидеть, как меня несет через поле незнакомец. Я столько лет боялась отцовского осуждения и гнева дяди Ога, а сейчас мне было плевать на то, что они подумают и как отреагируют. В сравнении с безбрежностью плеч и рук Уила, удерживающих меня, папочка и Ог, их власть надо мной и забота о приличиях – все съежилось. Даже горы, окружавшие нас, даже грозящее наказание казались мне чем‐то ничтожно малым.

В то утро я вышла из дома обычной девчонкой, которую ждал самый обычный день. Я пока не умела определить, что за новый маршрут разворачивается передо мной, но знала, что домой возвращаюсь другим человеком. Я испытывала те же чувства, какие, должно быть, испытывали первооткрыватели из наших школьных учебников, когда, плывя по морю, раньше казавшемуся им бескрайним, вдруг замечали вдали таинственный берег. Внезапно я оказалась Магелланом собственного внутреннего мира и понятия не имела, что же такое только что открыла. Я опустила голову на широкое плечо Уила и гадала, откуда он и кого там оставил, а еще – надолго ли бродяги задерживаются на одном месте.

Глава вторая

Вот показался белый фермерский дом, за ним – полуразвалившиеся курятники, свинарник и залатанный серый сарай, в котором хранились инструменты, ведра и наш мерин Авель. Ни постройки, ни заборы не красили с последнего лета перед аварией. На ферме с тех пор вообще мало за чем был толковый присмотр, и теперь, пять лет спустя, без кузена Кэла, который занимался всем мелким ремонтом, и без мамы, которая всем заправляла, ферма будто превратилась из белоснежной наволочки в старый мешок для картошки. Причем превращение это происходило настолько постепенно, что я даже толком его не осознавала до этого момента, когда попыталась взглянуть на представшую перед нами картину глазами Уила. Вся моя жизнь была в этой самой ферме, и, когда он взглянул на нее впервые, я почувствовала себя жалкой и убогой.

Мне хотелось сказать: “Вообще‐то мы не такие… Ну, то есть я не такая… Просто произошла авария, и…” Но вот оно лежало перед нами, доказательство – окончательное и бесповоротное провозглашение падения моей семьи.

Вдобавок к ветхим постройкам был еще пьяный брат, который валялся в грязи у нас за спиной, а теперь еще и приближался с грохотом по длинной подъездной дорожке ржавый отцовский грузовик. Когда папа выбрался из водительской кабины и разъяренной походкой двинулся в нашу сторону, я увидела, как дядя Ог выкатился в коляске на облезлое крыльцо, чтобы получше видеть, что сейчас будет: я не сомневалась, что он предвкушал драку. Я безвольно висела у Уила на руках и не могла отчистить хоть что‐нибудь из того, что открылось его взору, или побежать с ним на задний двор к персиковому саду – последнему, что у нас еще оставалось красивого. Я закрыла глаза, предвидя в приближении отца окончательное столкновение своей жизни с жизнью Уила.

А столкновение это, к моему удивлению, явилось сзади.

Сет пришел в себя. Он беззвучно следовал за нами, пока тугая пружина злобы не разжалась и не швырнула его в мощном броске Уилу на спину. Последовавшая за этим драка сейчас воспринимается мною как нечто нереальное, в памяти на замедленном воспроизведении прокручивается размытая версия того, что тогда на самом деле произошло. Я вспоминаю подробности, которых не могу объяснить, – например, как Уил умудрился мягко опустить меня на землю на безопасном расстоянии, и как парни закружили надо мной подобно небольшому торнадо, и Уил плясал, точно птица, прямо в воздухе, уворачиваясь от яростных пинков Сета. Я отчетливо помню один-единственный крепкий удар Уила, который опрокинул Сета на землю, с окровавленным носом и сыплющего ругательствами, и появление задыхающегося от гнева отца, который потянул Сета вверх и поставил на ноги, а потом встал между парнями с разведенными в стороны руками, как рефери.

Сет, тяжело дыша, тыкался грудью в отцовскую ладонь, поливая проклятиями Уила и пытаясь до него дотянуться. Уил спокойно отступил и не сводил с Сета уверенного взгляда – так смотрят волки на поверженную жертву.

– Парень, ты, черт тебя за ногу, кто такой? – крикнул папа Уилу, а потом предупреждающе рявкнул на Сета, велев ему угомониться, и сжал в кулаке ворот сыновьей рубахи.

– Уилсон Мун, сэр, – спокойно ответил Уил и, продолжая смотреть на Сета, коснулся пальцами козырька бейсболки, которая каким‐то чудом удержалась у него на голове.

– Это мне, мать твою, ни о чем не говорит, – возмутился папа.

– Я тут проездом, сэр.

– Проездом с моей дочерью на руках и сыном на спине? – мрачно спросил папа, с подозрением и в то же время растерянно.

– Да, сэр, – ответил Уил без пространных объяснений и добавил только: – Одну подобрал с земли, от другого попытался отбиться.

Папа посмотрел на землю, где сидела я, оценил мою опухшую лодыжку и разорванное платье – и этим ограничился, подтверждения в моем взгляде искать не стал, а только спросил:

– Этот парень тебя обидел?

– Нет, папа, – ответила я. – Это Сет виноват. А он увидел, что я упала, и просто помог мне добраться домой.

– Да врет она! – рявкнул Сет. – Этот ублюдок шел за нами от самого города, чтобы полапать ее своими грязными ручонками!

Сет в новом приступе ярости ткнулся в отца, толкнул воздух в направлении Уила и закричал:

– Я тебя убью, чертов латинос!

Папа покрепче схватил Сета и перевел нахмуренный взгляд с меня на Уила и обратно на меня. Он велел Сету заткнуться и мрачно спросил у меня:

– Это правда?

– Нет, папа, – повторила я. – Сет просто пьяный.

– Это‐то понятно, – сказал папа, устало глядя на сына, который, наконец уступив отцовской хватке, повис на его кулаке и обиженно пинал ногой землю, как рассерженный ребенок.

Папа снова посмотрел на Уила, махнул ему свободной рукой и сказал:

– Ну‐ка, давай, пацан, убирайся отсюда, и чтобы больше ни к моей земле, ни к моим детям ни на шаг, ясно тебе?

– Да, сэр. Ясно как белый день, – ответил Уил и дернул себя за козырек.

Он повернулся и, не взглянув на меня, целеустремленно зашагал через желтое поле в сторону города. Лавандовый горизонт будто всасывал его, пока очертания его фигуры не стали совсем крошечными и окончательно не исчезли. Я задавалась вопросом, пошел ли он обратно к железной дороге. Если все места были для него одинаково хороши, значит, любая другая точка на путях подойдет ему больше, чем тот город, в котором живет Сет. Я и не догадывалась, что в этот момент Уил, превращаясь в далекую точку, думал точь‐в-точь обратное: что Айола стала для него местом превыше всех прочих, местом, откуда он не станет убегать из‐за Сета, а останется из‐за меня.

– Все время, пока я шел, – рассказывал он мне потом, когда мы лежали, прижавшись друг к другу, в его постели из нескольких одеял, – я ломал голову, как бы к тебе вернуться.

Я часто думаю: вот бы он тогда все шел и шел вперед, вскочил бы на следующий поезд и уехал бы в какое‐нибудь другое место.

Папа с отвращением оттолкнул от себя братца, и Сет безропотно поковылял к свинарнику. Папа нагнулся, с большим трудом поднял меня с земли и понес в направлении дома. Его тело, в сравнении с крепкими объятьями Уилла, было костлявым и шатким, придавленным к земле не столько тяжестью моего веса, сколько тяжестью лет, прошедших с маминой смерти. Я не решилась обвить его шею руками, как сделала, когда меня нес Уил: боялась, что опрокину на землю. Как и ферма, он с каждым днем понемногу ветшал, и теперь, когда он нес меня на руках, когда‐то сильных, мне казалось, будто меня везет старый хилый мул. Мне хотелось попросить, чтобы он опустил меня на землю, что я как‐нибудь доковыляю, но я знала, что он не послушается, а папа не любил напрасных слов.

Когда он внес меня по трухлявым ступенькам на крыльцо и мы миновали инвалидную коляску дяди Ога, тот тонко и протяжно присвистнул. Я поняла по его зловещей ухмылке, что он получил огромное удовольствие от представления, ему плевать на мою ушибленную ногу, и он от всей души надеется, что неприятности на этом не закончатся, а так оно, к сожалению, и вышло. Папа проигнорировал его и занес меня в дом, где уложил на диван, а потом пошел на кухню и стал звонить доктору Бернету. Я устроила ногу на муслиновых подушках, сшитых вручную матерью, и принялась ждать.

Мама называла эту комнату салоном. Нам дозволялось бывать здесь только по воскресеньям после службы, когда мы с мальчиками возвращались из церкви чистыми и притихшими. Мы с Сетом и Кэлом часы напролет играли в шашки на деревянной доске, распластав долговязые тела по плетеному ковру в салоне, пока мама сидела в уголке в своем кресле-качалке над библией, а папа читал газету и дремал на золотистом шерстяном диване. Частенько из пансиона в городе к нам приезжала тетя Вивиан. Она старалась сидеть тихонько и вышивать, но довольно часто отвлекалась от рукоделия, чтобы пересказать нам историю, которую прочитала в журнале “Колье” или увидела в выпуске новостей перед кинокартиной в театре в Монтроузе. Если бы не она, я бы и знать не знала про место под названием Голливуд и нигде бы не слышала мелодичных имен его звезд: Эррол Флинн, Бэзил Рэтбоун, Грир Гарсон и мое любимое – с такими гладкими округлыми слогами: Оливия де Хэвилленд, женщина, которой я никогда не видела, но воображала, что она наверняка так же прекрасна, как и ее имя. Мама все это называла чепухой, что лишь добавляло рассказам тети Вив очарования. Время от времени Вив уговаривала маму дать нам послушать по радио миниатюру Лорела и Харди. Мы с мальчиками покатывались со смеху, пока глупость не овладевала Сетом настолько, что он не мог удержаться и принимался толкаться и бороться с Кэлом, и тогда мама приказывала выключить радио, а детям – покинуть салон. Я уходила всегда неохотно, но с покорностью, привыкшая к тому, что вечно виновата “за компанию”, и Вив каждый раз успевала бросить мне понимающий и извиняющийся взгляд.

Сидя в тихих сумерках вместе с призраками и дожидаясь приезда врача, который осмотрит мою лодыжку, я решила, что если мама приглядывает за мной с какого‐нибудь небесного наблюдательного поста, то она и сейчас наверняка отругала бы меня за ногу на диване. На стене напротив висела белая полка, на которой мама хранила свою коллекцию фарфоровых крестов. Ниже висел один из мастерски вышитых ею библейских стихов, она их навышивала много разных и развесила по всему дому – и для вдохновения, и в назидание. На этой вышивке было две ладони, сложенные в молитве, а вокруг них – кольцо из псалма: “Ему должно возвеличиться, а мне смириться. Иоанн 3:30”. Я с угрызением совести заметила, что темную деревянную рамку вышивки покрывает слой пыли. На противоположной стене висела другая мамина работа – вышитый стих в окружении ленты голубых цветов: “Вот, Я начертал тебя на дланях Моих; стены твои всегда предо Мною. Исаия 49:16”. Я смутно припомнила церковную службу, посвященную этому стиху, и как мама дотянулась до меня, чинно сидящей рядом на скамье, и легонько ущипнула меня за ногу, после чего снова как подобает сложила руки на коленях.

Сквозь прозрачные шторы салона я видела краешек головы дяди Ога и одно толстое плечо, переливающееся через высокую деревянную спинку коляски. Он сунул за щеку комок жевательного табака и пристально смотрел с крыльца в ту сторону, куда ушел Уил, будто все еще не выпускал из виду его силуэт. Каждые две-три минуты он подносил к губам красную банку из‐под кофе, чтобы сплюнуть в нее, и за каждым плевком следовал глоток из серебряной фляжки.

В этом же самом салоне Огден ухаживал за тетей Вив – правда, с тех пор он так изменился, что я едва могла соединить в голове очаровательного молодого студента, который приходил когда‐то к нам в гости, с этим сломленным человеком, который бесславно гнил на крыльце. Они с Вив познакомились в 1941 году на весеннем балу в колледже в Ганнисоне, где учился Ог. Вивиан с двумя подружками в погоне за романтикой отправились на бал без приглашения, все три удачно заарканили там по студенту, и все трое в конечном итоге предложили им руку и сердце. Если верить тому, что рассказала Вивиан, явившись в кухню к завтраку на утро после бала, довольная, как начищенный пятак, ее студент был из всех троих лучшим уловом.

Когда на следующей неделе в субботу она привела Огдена к нам на ужин, я не стала оспаривать то ее заявление. Вив говорила мне, что он был похож скорее не на красавца Кларка Гейбла в фильме “Это случилось однажды ночью”, а на притягательного Фреда Астера во “Времени свинга”. Я в жизни не видела ни одной кинокартины и не очень хорошо понимала, что она имеет в виду, – пока не увидела, как Ог скользнул от своего красного “понтиака” по дорожке к нашему дому: настолько легко, что казалось, его бело-коричневые туфли почти не касаются земли. Вив завизжала и кинулась ему навстречу, и ее каштановые накрученные на бигуди локоны, с которыми она полдня провозилась, были так сильно залакированы, что даже не подскакивали. Ог пожал на пороге руку нашему отцу и вручил букет цветов нашей маме. С красным галстуком-бабочкой и повисшей на локте хихикающей Вив он ворвался в наш дом подобно разрядившемуся в пух и прах зайцу.

Весь вечер он болтал без умолку, развлекая нас непрекращающимися историями о своих похождениях. Даже мама, очевидно смущенная его пылом и явно обеспокоенная спасением его души, разок-другой хихикнула над его остроумием. Никогда прежде я не видела человека, который наблюдал бы рассвет над Гранд-Каньоном, забирался бы на высоту четырнадцать тысяч футов в горах здешнего хребта Сан-Хуан, катался бы на подвешенном металлическом кресле и съезжал бы по снежному склону на двух прикрепленных к ногам дощечках где‐то на севере, в Айдахо. А Огден делал все это и много чего еще вместе со своим братом Джимми и, казалось, рассказывая об этих приключениях, заново испытывал пережитый восторг: он даже вскочил из‐за стола, чтобы продемонстрировать позу лыжника: локти прижаты к туловищу напряженной буквой “Г”, в руках – воображаемые палки, колени присогнуты, бедра ходят из стороны в сторону. Он издавал ритмичные звуки “вжух!” и съезжал на лыжах со снежной горы из своих воспоминаний, а мы все сидели, застыв с поднесенной ко рту вилкой, и Вивиан так и сияла.

На следующую субботу Ог привел на ужин Джимми и, к нашему с мальчиками восторгу, театра стало вдвое больше. Джимми был на пару лет моложе брата, такой же гибкий и подвижный, а эмоционально даже более взрывной, чем Ог. Они работали в паре, как Берген и Маккарти, и наполняли наш дом жизнью и смехом.

Ог и Вивиан поженились в тот же год, прямо перед сбором урожая. Мы украсили церковь бледно-розовыми лентами и фиолетовыми пенстемонами, которые мы с мамой срезали у нас в саду. Джимми стоял рядом с Огденом, они ждали, пока Вив пойдет по проходу к алтарю, и оба глупо улыбались – казалось, их в любую секунду разберет истерический хохот.

Во всей нашей деревянной церкви никто не мог предугадать, что через три месяца политики где‐то на другом конце земли решат сбросить бомбы на гавайскую гавань, о которой мы до этого и слыхом не слыхивали, и в результате этого Огдена и Джимми выдернут из жизни и отправят на войну.

Когда мне было лет пять, по городу с сумасшедшей скоростью распространилась новость о том, что у банкира из Монтроуза, мистера Мэсси, на железнодорожных путях в Айоле заглох его сверкающий “оберн спидстер” цвета слоновой кости, и машину смял в лепешку подъехавший поезд. Рассказывали, что мистера Мэсси, сидящего за рулем, расплющило: автомобиль сдавил его со всех сторон будто кокон; болтали также, будто ему колесами поезда отрезало голову, а еще ходили слухи, что он вылетел из открытого кабриолета на лобовое стекло локомотива и, испуская последний вздох, смотрел прямо в глаза машинисту. В действительности мистер Мэсси успел выскочить из машины до столкновения и остался цел и невредим, но история обрастала такими невиданными подробностями, что к концу дня почти каждый житель города поехал к железнодорожным путям на автомобиле, на лошади или на велосипеде, чтобы своими глазами взглянуть на искореженный “спидстер”. Я в тот день вместе с папой и Кэлом развозила персики – примостилась между ними на перевернутой фруктовой корзине, когда папа свернул на дорогу, которой мы почти не пользовались, и повез нас мимо станции и через рельсы. Великолепный автомобиль, которым так восхищались, когда он проезжал по Мейн-стрит, и который был мостиком в совсем другую жизнь – настолько далекую, что жители Айолы о ней почти и не помышляли, превратился в кучу металлолома – огромная сплющенная жестяная банка, да и только.

Война сделала с Огденом то же, что накативший паровоз – с шикарным автомобилем мистера Мэсси: взяла нечто прекрасное и многообещающее – и раздавила. Год спустя авария, отнявшая у нас Кэла, Вивиан и маму, сделала то же самое со всей нашей семьей. Я с юных лет узнала настырность краха. Каждым злым коричневым плевком в банку и каждым глотком из бутылки с виски Ог через окно салона напоминал мне, что никогда не следует по внешним признакам строить догадок относительно того, что случится дальше.

К тому моменту, когда отец прокричал из кухни, что доктор Бернет уже выехал, и, громко хлопнув дверью, вернулся к своим делам, я успела забыть о травмированной лодыжке. Я думала об Уиле и разрывалась между желанием снова его увидеть и внезапной очевидностью того, что самым мудрым решением будет выбросить из головы все мысли о нем, пока он все еще прекрасен, цел и невредим.

Глава третья

Перелома не было. Доктор Бернет замотал лодыжку широким белым бинтом и велел несколько дней держать ногу в покое. Не успела его машина исчезнуть в конце нашей длинной подъездной дорожки, как я уже нарушила его указания и поковыляла на кухню готовить. И правильно сделала, потому что, травма или не травма, отец, Ог и Сет, как и в любой другой день, ровно в семь явились на кухню, голодные и уверенные в том, что у меня готов для них ужин. Я поспешно сварганила кое‐какой еды – жареные кусочки говядины с капустой с нашего огорода, миска булочек, оставшихся со вчерашнего вечера, четыре початка кукурузы с маслом и последние куски персикового пирога двухдневной давности, – но никто не возражал. В кухне за едой у нас можно было услышать только стук приборов по тарелкам да изредка отрыжку дяди Ога. Сет сидел, низко опустив голову и пряча свой распухший и посиневший нос, и ел с жадностью, отправляя в рот за раз целую кучу еды. То ли это драка разожгла в нем такой зверский аппетит, то ли он хотел как можно скорее убраться из‐за стола. Он опустошил свою тарелку в два раза быстрее, чем все остальные, и тут же встал.

– Сегодня ты никуда не пойдешь, – скомандовал отец, прежде чем Сет объявил о своих планах.

– Какого черта?! – возмутился Сет, прищурившись, будто свет в кухне был чересчур ярок. Обезображенный нос делал его похожим на инопланетянина.

– Следи‐ка за языком, парень, – предупредил отец.

Он намазал маслом булочку, откусил большой кусок и принялся медленно жевать, уставившись в пустое пространство стола между ним и Сетом.

Сет нервно переминался с ноги на ногу. Отец проглотил и велел ему сесть, прибавив:

– Ужин не окончен.

Мама управляла нашей семьей согласно строжайших правил этикета, евангельских предписаний и практичности. В ее представлении, подобающее и неподобающее могли проявляться буквально во всем: от поведения за столом до манеры речи или способа вышивания. Пристойно и непристойно можно было даже намазывать майонезом ломтик хлеба для сэндвича, выбивать ковры или уговаривать куриц нести больше яиц. Нам не позволялось сидеть нога на ногу в церкви, заговаривать с человеком старше себя, пока он не заговорит с нами первым, скакать на лошади без седла, а еще мне, как девушке, бегать на людях дозволялось разве что на уроках физкультуры, пока я еще училась в школе. Когда мама умерла, отец пытался поддерживать ее высокие стандарты и всепроникающие правила, но ему и придерживаться‐то их всегда было не по нутру, а уж требовать этого от других – и подавно. Воспитание детей было маминой ответственностью, и, когда она умерла, он, похоже, так и не понял, что же с нами следует делать. Иногда, если вдруг доводилось вспомнить, он требовал от нас соблюдения закона, но делал это скорее из уважения к памяти мамы или для того, чтобы сорвать на нас дурное расположение духа, а не потому, что его искренне беспокоило наше поведение, и старые правила он применял настолько нерегулярно, что мы с Сетом не понимали, когда и какие принципы от нас потребуют соблюдать в следующий раз. Обычно Сет доедал и выходил из‐за стола, когда пожелает. От меня требовалось прибираться после еды и мыть посуду – это было понятно, поэтому я никуда не спешила и всегда заканчивала есть последней. Однако в тот вечер вдруг сработало новое правило.

– Сегодня посуду моешь ты, – сообщил отец Сету, прежде чем еще раз откусить от булочки.

Не знаю, кто из нас двоих был сильнее потрясен этим объявлением, которое отец сделал с самым невозмутимым видом. Единственный принцип, который в нашей семье соблюдался всегда и неизменно, это то, что всю работу по дому выполняют женщины. Мама всю жизнь беспрекословно придерживалась этого правила. Отец не сказал, связано ли его необычное требование с тревогой за мою лодыжку или с желанием наказать Сета, а может, и с тем, и с другим. Сет запрокинул голову и издал стон. Дядя Ог сипло и насмешливо крякнул.

Отец доел булочку, вытер губы муслиновой салфеткой и сказал:

– Этот пацан мексиканец уже давно ушел. А если нет, идти за ним – дурная мысль, только накличешь неприятностей, нам это ни к чему.

Предположение отца, что Уил из Мексики, целиком захватило наше внимание.

– Мексиканец? – презрительно фыркнул Ог, хлопнув себя по коротенькому обрубку правой ноги, а потом злобно спросил: – Красотка, ты, выходит, спуталась с нелегалом?

– Может, и нет, – огрызнулся Сет. – Не знаю, мексиканец или нет, но точно сукин сын.

– Хватит, – оборвал его отец.

Не знаю, что именно его разозлило – их шовинизм, злоба или просто звук их голосов.

Мне захотелось встать и заявить им, что они ни черта не знают про Уила Муна. У меня уже было такое чувство, будто он в каком‐то смысле мне принадлежит, и что мужчины за этим столом, хоть они и родня мне, теперь значат для меня меньше, чем он.

Одному правилу мама научила меня на личном примере: лучшее, что может сделать для себя женщина, это поменьше говорить. Она часто казалась мне замкнутой в разговорах, особенно с наемными рабочими, которые ели с нами за одним столом. Но потом я поняла, что она, как и я, как и женщины во все времена, знала цену молчанию, которое можно использовать в качестве сторожевой собаки для своей правды. Открывая взорам лишь тоненькую щелочку собственного внутреннего мира, женщина предоставляла мужчинам меньше возможностей для грабежа. Я притворилась, будто тема Уилсона Муна меня не интересует, хотя вены мои жужжали, как электропровода, при одном упоминании его имени. Я доела. Допила молоко. Вежливо попросила разрешения встать из‐за стола. Встав, поймала на себе мрачный взгляд Сета – он, конечно, разозлился из‐за этой смены ролей, но было в его глазах и что‐то еще, непроницаемое и пугающее. Прихрамывая, я вышла из кухни и поднялась по шатким деревянным ступенькам в укрытие собственной комнаты – ломая голову над тем, что за эмоцию я прочитала во взгляде брата. У меня не было для нее названия. Я только надеялась, что это не подозрение: о неукротимой жажде отмщения я в тот момент своей жизни еще ничего не знала.

В ту ночь, лежа в постели, я скучала по маме.

Я уже несколько лет не тосковала по ней так сильно и удивилась, что воспоминание пришло ко мне именно сейчас – когда от пульсирующей боли в лодыжке я могла бы отвлекать себя мыслями о Уиле, разрабатывая план нашей новой встречи и мысленно переживая то исключительное чувство, которое испытала, когда он нес меня на руках. Конечно, за пять лет, прошедших с маминой смерти, многое напоминало мне о ней, но ведь она научила меня быть разумной и практичной, а мечты о несбыточном не подразумевают ни одной из этих добродетелей. Я старалась не скучать по ней, чтобы отдавать дань ее рациональности, но ощущала сердцем очевидную абсурдность этой идеи. А если честно, просто тосковать по ней было уж слишком больно.

После аварии я первое время думала, что больше всех мне не хватает Кэла. Он жил с нами с тех пор, как я только-только начала ходить, после того как его родители – старшая сестра моей мамы и ее муж – погибли в торнадо, обрушившемся на их индюшачью ферму в Оклахоме. Правдивые факты их смерти никогда не обсуждались, и мое детское воображение создало картинку, на которой весь их дом целиком подняло в небо и закружило среди сотен пронзительно орущих индюшек, в последние мгновения жизни празднующих восхитительное открытие полета, а маленький восьмилетний Кэл будто по волшебству остался стоять как вкопанный, глядя вверх на происходящее и обреченно маша на прощанье рукой. Как бы он ни оказался у нас на самом деле, сколько я себя помню, добродушный Кэл всегда был для нас той точкой, где разные течения семьи сливались в одну реку. Маму он иногда заставлял рассмеяться, а его трудолюбие и аккуратность в работе были единственным, если не считать исключительного урожая персиков, чем гордился отец. Кэл умел направить энергию Сета на полезные дела вроде рыбалки или починки двигателей, а иногда ему удавалось даже урезонить Сета разговорами. Для меня Кэл часто оказывался единственным человеком, к которому можно забраться на ручки, когда надо, чтобы тебе поцеловали содранную коленку, или просто нужен друг.

Но со временем, когда воспоминания о Кэле стали тускнеть, я начала осознавать, каково это для девочки – остаться на свете без мамы. Я жила в окружении мужчин и не имела перед глазами образца для подражания. После того как умерла мама, мужчины предположили, что я просто тихо возьму на себя ее роль – стану готовить им еду, смывать их мочу с унитаза, стирать и развешивать на веревке их грязную одежду и вообще заниматься всем, что есть в доме, а еще курами, а еще садом. Мама научила меня основам ведения хозяйства, но в двенадцать лет, когда дом стал моей обязанностью, я не знала, правильно ли все делаю, и уж точно, я делала все не так хорошо, как делала бы мама. А главное – я не была уверена, что мне хочется всем этим заниматься и имею ли я право об этом заявить. Со временем я своим умом дошла до ответов на эти вопросы.

Что еще хуже, через несколько месяцев после маминой смерти начало изменяться мое тело. Я созревала быстрее своих немногочисленных ровесниц в школе, и мне неоткуда было узнать, что происходит, и предположить, чего ждать дальше. К тому же я все равно была такая стеснительная и так много работала, что не могла близко сдружиться с кем‐то из этих девочек. Чтобы избежать школьных издевок, я могла надеяться лишь на одно: что мне удастся стать совсем незаметной. Не зная, где и как купить лифчик, я носила большие свитера и надевала по несколько блузок сразу. Когда это перестало помогать, я стала обматывать грудную клетку эластичным бинтом, который заказала у мистера Джернигана, скормив ему изобилующую чрезмерными подробностями ложь о больной коленке.

Вскоре после этого пришли мои первые месячные. Я проснулась в луже крови и подумала, что, конечно же, умираю. Скромность и интуиция подсказали мне, что отцу говорить об этом не следует. Я сняла простыни и с ужасом обнаружила, что кровь просочилась до матраса. Не имея времени на то, чтобы все это отчистить – надо было готовить завтрак и идти в школу, – я скомкала простыни, испачканное нижнее белье и ночную рубашку и засунула под кровать, а на грязный матрас накинула покрывало в цветочек. Не придумав ничего лучшего, я сложила несколько салфеток и засунула их в чистые панталоны, чтобы кровь не проливалась наружу. Я надела черную юбку, а под нее – шерстяные колготки и сверху на них еще пару летних бриджей, чтобы постараться удержать всю эту конструкцию на месте.

– Господи, да чего ты так плетешься? – возмущался Сет, когда я шла за ним по тропинке в школу.

– Мама не хочет, чтобы ты упоминал имя Господа всуе, – отвечала я.

– А, ну да, только мама умерла, ты не заметила? – сказал он и зашагал еще быстрее, пока не превратился в маленькую движущуюся черточку где‐то вдали.

Никогда еще я так остро не ощущала, что мама умерла, как в тот день по дороге в школу, когда из меня через интимное место вытекала кровь, и я тряслась от страха, что салфетки сползут, сгибалась от спазмов в животе и ничуть не сомневалась в том, что рухну на землю и умру от таинственного недуга раньше, чем дойду до школы.

Вернувшись домой, я обнаружила рядом с кроватью ведро мыльной воды и щетку. Постельное белье больше не было запрятано под кровать, а лежало кучей рядом с ведром, по‐прежнему окровавленное, но еще и ужасно грязное, как будто его извозили в грязи. Испачканные трусы исчезли вовсе. Я покорно принялась стирать простыни, тереть щеткой пятна, выжимать воду и снова тереть. Молчаливые слезы стекали по носу, собирались под подбородком и срывались оттуда в ведро.

Вдруг на пороге возник отец в своем грязном комбинезоне и истрепанной соломенной шляпе. Он пожевал сомкнутые губы, будто пробовал на вкус слова, которые, возможно, сейчас произнесет. Я хотела рассказать ему, что происходит, – как в тот раз, когда сообщила о кровавой ране, которую обнаружила, когда одна из наших лучших свиней откусила кусок от другой. Я хотела, чтобы он помог мне понять, как в тот раз – “за территорию”, сказал он тогда и заверил меня, что тела заживают. Он, казалось, тоже что‐то хотел сказать, но вместо этого отступил из дверного проема, повернулся и пошел прочь по коридору.

– Не оставляй свое личное там, откуда его могут утащить во двор собаки, – пробурчал он на ходу.

Его тяжелые шаги удалялись – по коридору, вниз по лестнице и дальше – через кухню. Проскрипела дверь с железной сеткой и громко за ним захлопнулась.

Собака у нас была всего одна – черно-серый пятнистый пастуший пес, которого мы называли просто Щенок, пока он не начал регулярно таскать рыбу из ручья и не заработал кличку Рыбак. Он был очень любопытной собакой, и наверняка именно он обнаружил мое грязное белье, но отец сказал “собаки” – во множественном числе, и хотя теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что он просто оговорился или я неправильно услышала, но тогда терзавшие меня страхи, неопытность и невежество нарисовали передо мной картину целой яростной своры, привлеченной этим особым сортом крови и отныне намеренной повсюду преследовать мою семью, таиться и, возможно, напасть на меня, едва я выйду во двор. Я прижала простыни к лицу и зарыдала в них, свитер и юбка насквозь промокли. С того дня я закрывала за собой дверь каждое утро, уходя из комнаты. И на ночь, ложась спать, тоже закрывала. Если бы можно было перемещаться по дому и заниматься хозяйством, оставаясь при этом за собственной закрытой дверью, я бы именно так и делала. Я была девушка в доме, полном мужчин, и на глазах превращалась в женщину. Это почти то же самое, как если бы бутону расцветать в снежном сугробе.

Встреча с Уилом вызвала призрак этих старых переживаний и вдохнула в них обновленную жизнь. Чувства, которые он разжег во мне, еще на шаг приблизили меня к взрослению, и теперь, как и пять лет назад, я отчаянно нуждалась в том, чтобы рядом был кто‐то еще женского пола. В реальности я бы, конечно, не рассказала маме о Уиле, даже если бы она находилась сейчас в соседней комнате. Она была бы возмущена тем, как мы нарушили правила приличия на Мейн-стрит и как дерзко он поступил, донеся меня до дома на руках. Не совета маминого на тему моей расцветающей любви я страстно желала. Скорее в ту ночь, проваливаясь в сон, я мечтала о том, как было бы здорово, если бы нашелся кто‐нибудь, кто встал бы перед мужчинами в моем доме и защитил право женщины самой решать, кого ей любить, а кого нет. Сомневаюсь, что мама помогла бы мне и в этом, будь она жива. Но когда твоя мама умерла, в этом есть один положительный момент: ты можешь превратить ее в своего верного союзника во всем – независимо от того, поддержала бы она тебя на самом деле или нет.

В ту ночь мама мне приснилась – она стояла, широко раскинув крепкие руки, и закрывала собой бурный поток, пока я пряталась на груди у Уила. Сет сражался с волнами у нее за спиной, в отчаянии и злобе, но никак не мог проплыть мимо нее. В его глазах, огромных и сверкающих, был все тот же зловещий взгляд, что провожал меня в тот вечер от обеденного стола вверх по скрипучей лестнице.

Глава четвертая

На следующее утро от оглушительного рева двигателя родстера Сета у меня задребезжала оконная рама, я подскочила и очнулась от крепкого сна. Забыв про лодыжку, я спрыгнула с постели и рухнула на сосновые доски пола, как только ступила на больную ногу.

Никогда прежде тирады Ога не доставляли мне удовольствия, но сейчас, услышав, как он орет на Сета из окна своей комнаты на первом этаже, я порадовалась, что теперь мне не придется высовываться из окна и кричать на брата. На часах было десять минут шестого, двадцать минут до того ежедневного момента, когда будильник выталкивает меня из постели в направлении кухни – варить кофе и готовить завтрак, и почти час до того, когда обыкновенно просыпаются в нашем доме мужчины. И все же Сет был уже во дворе, заводил в предутренних сумерках свой дряхлый “крайслер”, который он так и не довел до рабочего состояния, но любил раскочегаривать двигатель, чтобы похвастать перед друзьями. Я подползла к окну и встала на одну ногу. Сквозь перекладины рамы за желтеющей ивой угадывался силуэт Сета и слабое сияние его выцветших джинсов и белой футболки. Он был с непокрытой головой, и короткий “ежик”, каждое лето выгорающий на солнце, уже приобрел осенний бледно-коричневый цвет. Я никогда не видела, чтобы он заводил машину в отсутствие публики, и уж тем более – в такой абсурдный час, но я хорошо знала Сета и привыкла ничему не удивляться. Он стоял перед поднятым капотом и ругался в ответ на Ога, но с моего наблюдательного пункта это выглядело так, будто он проклинает не Ога, а сам дом, он выкрикивал бранные слова в холодный утренний воздух, и изо рта у него валил пар.

– Это мой дом, понял?! Калека недоделанный! – клокотал Сет. – От тебя тут вообще ни хера проку! Скажешь, не так? И не указывай мне, что мне делать!

Сет обозвал дядю Ога ничтожеством, нахлебником, хромоногим псом и жирной задницей. Ог в ответ проорал, что Сет – сопляк, баба, мадама. В перепалке оскорблениями они друг друга стоили.

Ковыляя, я добралась до кровати, натянула до подбородка одеяло, укрывшись от холода и криков, и смотрела на брата, гадая, что он задумал на этот раз. Я слушала его бешеные крики со двора до тех пор, пока отец не велел ему заткнуться.

Тяга к непослушанию была у Сета врожденным качеством. Установленные мамой жесткие ограничения держали его в узде и вынуждали усмирять буйные порывы, но страсть к разрушению постоянно рвалась из него, как рвется на волю человек, одетый в смирительную рубашку. Мама почти не сводила с него глаз и предвидела каждый его негодный поступок прежде, чем Сет сам успевал о нем подумать: запрещала бросать камень прежде, чем он нагибался его поднять, запрещала дергать ребенка за волосы – еще до того, как он протянул к ним руку, запрещала громко кричать в церкви – раньше, чем он откроет рот. У них с Сетом сформировался молчаливый язык, для которого достаточно было лишь глаз, бровей и одной руки, – язык, который, хоть и был краток и прост, заключал в себе всю власть закона Божьего. За несколько секунд до того, как Сет швырнет персик, будто мяч для бейсбола, или прыгнет в грязную лужу, мама делала большие глаза, поднимала брови и быстро, будто топором, разрубала воздух правой рукой, что безо всяких слов означало: “Не смей! Даже не думай!” Сет в ответ прищуривался, сдвигал брови в кучку и правой рукой тоже рубил воздух, с досадой, – только такая незначительная форма бунта была ему дозволена.

Мы с Кэлом редко “получали удар топором”, как мы это называли, потому что очень старались не утяжелять маме жизнь, ей и без нас хватало хлопот из‐за Сета. Я никогда не узнаю, в какой степени наше с Кэлом безупречное послушание было обусловлено добродетельностью, а в какой – желанием уравновесить испытания, которым подвергал нашу маму Сет, как будто все мы раскачивались на разболтавшихся ненадежных качелях и надо было как‐то удерживать равновесие.

Однако мама не могла присматривать за Сетом постоянно, и, вырываясь из‐под ее настороженного взгляда, он от души бедокурил. Я сама была свидетельницей множества его шалостей – такого множества, без какого маленькой девочке лучше было бы обойтись, и догадывалась, что о большей части его безобразий никто из нас так и не узнал. Я видела, как он ворует монеты с прилавка с персиками, бьет ногой Рыбака, когда тот не слушается, а иногда даже когда слушается, тайком уезжает неизвестно куда на отцовском грузовике, – а сам еще такой маленький, что едва выглядывает из‐за приборной панели. С друзьями Сет вел себя еще хуже, особенно в школе, когда с такими же, как и он, мальчишками затевал из‐за малейшего спора жестокую драку в пыли двора или стаскивал у ребенка помладше сэндвич из свертка с обедом. Однажды я завернула за угол сарая и увидела, как Сет и трое мальчишек Оукли, которые жили с нами на одной улице, поливают керосином лягушек, поджигают их и покатываются со смеху, глядя на то, как бедные создания в ужасе мечутся туда-сюда. Я нырнула в сарай так, чтобы они не заметили, и рыдала там, уткнувшись в мягкую морду нашего мула Авеля.

В последнее лето перед аварией всякий раз, когда у Кэла выпадала передышка в косьбе, а я доделывала все поручения по хозяйству, мы с ним принимались за строительство дома на дереве – на ветвях самого высокого тополя, склоняющегося над ручьем. Мы собирали на окрестных фермах ненужные деревяшки, перетаскивали их домой по несколько штук за раз на спине у Авеля, привязывали к ним веревки и с помощью лебедки поднимали каждый обломок доски на верхние ветви. Большую часть работы делал Кэл, но небольшие задания он поручал мне, чтобы я тоже чувствовала себя причастной к строительству. Мы спросили Сета, не хочет ли он нам помочь, но у него в то лето было особое развлечение: он разрывал лисьи норы вместе с Холденом, старшим из братьев Оукли и из них из всех самым невозможным грубияном. Мама закатила глаза и позволила им рыть ямы в незасеянном углу фермы, где отец хранил запасной штакетник и инструменты. Мальчики смастерили себе пулеметы из веток, натерли углем щеки и почти каждый день подкрадывались к нам с Кэлом, когда мы работали, нападали на нас из засады, обстреливали приплевывающими звуками пулеметной очереди, орали нам наверх, что домик у нас уродский и мы только зря тратим время.

В день, когда дом на дереве был готов – с деревянным настилом пола, с четырьмя неровными, но прочными стенами, односкатной крышей и веревочной лестницей, которая свисала до земли через квадратное отверстие в центре, – мы с Кэлом втащили вверх на веревке угощения для праздничного пикника, в том числе – идеальный кислый лимонад, который сами приготовили. А потом сидели рядышком на старом одеяле и ели сэндвичи с вареньем.

– Спорим на пятак, что Сету тоже захочется в наш дом – теперь, когда все готово, – сказал Кэл, опираясь на локти и любуясь своей работой.

– Надо бы лестницу поднять, – сказала я, испугавшись, что придется делиться с братом лимонадом.

Кэл улыбнулся моей идее, высунулся в отверстие в полу, втянул лестницу наверх и сложил грудой на полу.

Я наслаждалась ощущением отрезанности от мира и осознанием того, что рядом со мной – только добрый Кэл, а значит, я в полной безопасности, и оказывается, дело тут совсем не в лимонаде. Я впервые в жизни задумалась над тем, какое это, оказывается, блаженство – быть там, куда Сет не доберется, и, задумавшись над этим, где‐то в глубине своей сестринской души, в такой глубине, которой я и назвать бы не сумела, – осознала, что боюсь своего младшего братика. Я слушала все церковные проповеди о тьме – о Сатане, грешниках и змеях, – но тогда я была еще слишком мала, чтобы понимать что‐нибудь про тьму, которую несет с собой Сет, тьму, с которой, возможно, некоторые дети рождаются на свет и потом всю жизнь пытаются отменить правила, по которым условились жить все остальные. Единственное, что я знала, лежа на спине на одеяле и слушая, как жует рядом Кэл и щебечут у нас над головами воробьи, так это глубокую благодарность за то, что Сет не сможет все это испортить.

Мы с Кэлом уснули в домике, как две птицы, построившие себе гнездо и отдыхающие после тяжелой работы, довольные тем, что теперь кошки до них не дотянутся.

Когда в дом на дереве ударился первый камень и разрушил наш покой, мы резко и синхронно подскочили и сели на одеяле. Только несколько минут спустя, когда прилетел второй камень, мы, осоловелые ото сна, сообразили, что происходит.

– Сет, – со вздохом произнес Кэл и стиснул зубы.

Мы оба молчали и не шевелились – не то чтобы прятались, а просто не хотели ему отвечать и надеялись, что он уйдет. В стену ударился еще один камень, потом еще один. Когда от пятого раскололась доска, Кэл наконец вскочил на ноги и заорал вниз Сету, чтобы тот прекратил.

– Дайте мне залезть! – прокричал в ответ Сет.

– Нет! – отказал ему Кэл.

– Дайте мне залезть, щас же! – повторил Сет, и в стену прилетел новый камень.

Мой брат был невысокий, но жилистый и славился мощным броском. В бейсбольных матчах на городском поле его мяч не мог отбить ни один бэттер, а на ярмарке округа Ганнисон Сет сшибал весь ряд бутылок и каждый год выигрывал призовую жвачку.

Кэл снова отказался, и Сет внизу у дерева все сильнее распалялся от злости и обзывал Кэла словами, за которые мама, услышь она его сейчас, вымыла бы брату рот хозяйственным мылом. Хотя ему было всего десять, а Кэлу восемнадцать, Сет не испытывал никакого уважения к разнице в возрасте – ни сейчас, ни когда‐либо прежде. С раннего детства убежденный в том, что имеет верное представление обо всем, и вечно готовый броситься отстаивать свое мнение, Сет твердо решил никогда не обращаться к двоюродному брату за советами по мальчишеской жизни или устройству мира в целом. Во дворе, в полях или в саду он вечно бежал впереди Кэла, выхватывал у Кэла из рук инструменты, если считал, что тот работает слишком медленно и сам‐то он справится куда лучше. А когда Кэл подшучивал над ним и поддразнивал его, как делал бы родной старший брат, Сет приходил в такую ярость, которая стирала разницу в росте и летах и вынуждала Кэла дать отпор или отступить. Кэл быстро понял, что Сета лучше не сердить, и именно благодаря этому его решению между ними сохранялась какая-никакая родственная связь.

Я сидела на полу нашего домика из досок и теребила разлохматившийся край корзинки для пикника – не знала, что теперь делать. Ведь это была моя идея – поднять веревочную лестницу и отрезать Сету путь наверх. Я не могла допустить, чтобы вся сила последовавшего столкновения пришлась на Кэла.

– Ты говорил, что наш домик дурацкий! – крикнула я оттуда, где сидела, не зная точно, преодолеют ли мои слова всю высоту ствола, и тайно надеясь, что не преодолеют. Если в нашей семье и был человек, который противоречил Сету еще реже, чем Кэл, то этим человеком была я.

Едва я это крикнула, как сразу поняла: я совершила ошибку. Кэл резко повернулся ко мне и быстро поднес палец ко рту: как будто, если он наложит знак молчания на собственные губы, из моих слова тоже перестанут течь рекой.

– Тори?! Ты тоже, штоль, там, черт тя за ногу?! – крикнул Сет, и ярость, смешанная с удивлением, катапультировала его голос прямиком в отверстие в нашем полу.

Я думала, он знает, что я в домике с Кэлом. Ведь мы же его вместе строили. Но я вдруг почувствовала себя виноватой из‐за того, что нахожусь здесь, хоть и не могла понять, в чем моя вина. В той же степени, в какой Сет отказывался признавать старшинство Кэла и спрашивать его советов, я в свои одиннадцать обращалась к старшему кузену буквально по любому поводу. Если что‐то устраивало Кэла, значит, это годилось и для меня, потому что он был мудрым и добрым, и мне нравилось, как его глаза изгибались в два маленьких полумесяца, когда я делала что‐нибудь хорошее или смешное. Он был для меня компасом, который не соврет.

– Не говори ничего, – прошептал Кэл, опускаясь на корточки. – Так будет только хуже.

– Почему? – спросила я.

– Да он ревнует, вот почему, – сказал Кэл.

– Ревнует из‐за домика, про который сам говорит, что он тупой? – спросила я.

– Ревнует тебя ко мне, – прошептал Кэл.

Он сел рядом со мной на одеяло и несколько раз поменял положение, устраиваясь получше, как будто говорил: “Давай просто переждем, сядем так, чтобы удобно было ждать”. Сет тем временем продолжал выкрикивать мое имя, иногда прерываясь для того, чтобы стукнуть по дереву упавшей веткой или выстрелить в нас из воображаемого пулемета, а еще, судя по кряхтению и глухим ударам внизу, – предпринять тщетные попытки вскарабкаться по широкому, без единой веточки, стволу.

Я никогда прежде не думала, что способна разбудить в ком‐нибудь ревность. Ревность или зависть, как учили нас мама и Писание, были в глазах Господа сродни злости и даже убийству. “Зависть – гниль для костей”, – говорится в притче. “Иисуса распяли из зависти”, – говорил в своей проповеди преподобный Уитт. Если я, неказистая и неприметная, как мышка, могла вызвать в ком‐то зависть, значит, это чувство могло вспыхнуть из‐за кого угодно. Я понимала, что нахожусь в опасной близости от чего‐то ужасного, и понятия не имела, как там оказалась. А Сет все выл и выл внизу, выкрикивая мое имя, как собака, которая лает, требуя свою добычу.

Мы с Кэлом молча просидели так час или больше, и все это время Сет не унимался. Когда солнце начало свой медленный летний спуск по западному горизонту, за нами пришел отец – напомнить, что пора кормить скотину.

– Это че тут такое делается? – рявкнул он, подойдя к дереву, и только тогда Сет наконец умолк.

Мы с Кэлом выглянули через дно домика – посмотреть, как Сет получит по заслугам.

– Ниче, – ответил Сет, уставившись в землю и пнув камень.

Его взмокшие волосы торчали во все стороны, как ветки полыни.

– А по‐моему, я все‐таки че‐то слышал, – сказал отец, сунув руки глубоко в карманы грязного комбинезона, – в такой позе он стоял всегда, когда пытался в чем‐то разобраться.

– Че-че! Не пускают меня в свой тупой сарай, – заскулил Сет.

– А свинарник сам себя выгребет, пока ты тут в домики играешься? – спросил отец. – Ну-к давай, бегом.

Отец смотрел, как Сет, потерпев поражение, плетется к свиньям. Я не могла понять: он стоит, погруженный в мысли о сыне, или просто хочет убедиться, что тот идет именно туда, куда было велено, но мы очень долго ждали, пока отец наконец перестанет смотреть в сторону Сета и велит нам слезать с дерева.

Веревочная лестница под моим ничтожным весом закручивалась и болталась из стороны в сторону, пока отец не ухватился за нее внизу и не натянул, – и тогда я спустилась прямо в его подставленные объятья. Мне нечасто доводилось оказаться в объятиях отца, поэтому я воспользовалась случаем и обхватила руками его шею, уткнулась лицом ему в плечо и вдохнула его запах. Я даже оплела тощими ногами его талию, пока Кэл сползал по лестнице с корзинкой и одеялом под мышкой.

Что‐то в том, как отец отцепил меня от себя и грубо опустил на землю, и в жестком тоне, которым он сказал, что мы бы не умерли, если бы пустили Сета к себе, напомнило мне одно из многих маминых наставлений, из книги Иоанна: “Любишь Бога, люби и брата”. Она часто напоминала нам, что мы грешим и каемся не по отдельности, а вместе. Я с ранних лет знала, что между мной и Сетом существует таинственная связь, и связь эта – навечно. Отец зашагал прочь, а я стояла там, маленькая растерянная девочка под домом на дереве, теперь слегка разрушенным, и даже предположить не могла, как низко мы с братом в конце концов падем.

Сет проревел мотором родстера в последний раз, и тут я услышала удар кухонной двери и гневный голос отца во дворе. Дверь хлопнула еще раз и спустя несколько минут – опять: видимо, сначала в дом ворвался отец, а за ним – Сет. Прозвенел мой будильник, и я поднялась, оделась и поковыляла через тихий холодный дом на кухню. Пока я готовила завтрак, лодыжка болела, но я продолжала надеяться, что травма несерьезная. Если я не смогу ходить, то как же предприму попытку отыскать Уила или хотя бы обнаружить доказательства того, что он уехал или что он остался, и как пойму, все ли мои надежды быть с ним вместе погибли или еще не все. Мужчины тихо входили один за другим в освещенную лампой кухню, избегая встречаться глазами друг с другом или со мной. Приборы позвякивали о тарелки: это разрезали ветчину, разминали по тарелке яичницу, поглощали и то, и другое. Сет вышел из кухни первым, за ним – Ог, потом отец, и я наконец осталась за столом одна и выдохнула с облегчением: можно закончить завтрак и убрать со стола в одиночестве. Чем сильнее они злились друг на друга, тем меньше внимания обращали на меня, а мне только того и надо было, чтобы отыскать Уила.

Я домывала посуду, когда в коридоре раздался скрип инвалидного кресла дяди Ога. Чем больше веса он набирал, тем сильнее стонало под ним кресло и тем тяжелее ему давалось передвижение по дому. Я готовилась к тому, что в один прекрасный день кресло разломится пополам, дядя с проклятьями рухнет на пол и колеса разлетятся во все стороны, наконец освободившись от неприятной необходимости вечно сопровождать Ога.

Учительница однажды рассказала мне, что у президента Рузвельта была инвалидная коляска, вроде бы точно такая же, как у Ога, с деревянной спинкой и двумя длинными палками со стопами на концах – будто собственными неподвижными ногами. Рузвельт никогда не позволял себе фотографироваться или показываться на публике в этом кресле, рассказывала учительница, и до того успешно поддерживал благополучную картинку, что слухам о его инвалидности почти никто не верил. Он выглядел всегда так по‐президентски на газетных фотографиях и так впечатляюще и красноречиво выступал по радио, а на парадах и в торжественных процессиях даже сам сидел за рулем прекрасного автомобиля. До того как Ог вернулся с войны, искалеченный и злой, я в жизни не видела ни одного инвалида. Новый Ог был ничуть непохож на старого, и еще меньше был он похож на единственного президента, которого я знала. Прошло немало времени после того, как и Рузвельт, и Ог умерли и инвалидные коляски перестали делать из дерева, когда я увидела одну из двух существующих фотографий президента в его кресле и подумала, сколько же ветеранов войны, безногих и несчастных, как Ог, страдали бы чуточку меньше, если бы президент не стыдился своей инвалидной коляски и не скрывал ее.

Я стояла на одной ноге и вытирала посуду, когда услышала, как Ог врезался в стену и выругался. Я обернулась и увидела, как он переваливает через порог кухни, удерживая в одной руке костыли, а другой пытаясь двигать коляску. Наши взгляды встретились, но ни он, ни я не знали, как реагировать на такой не свойственный ему жест доброй воли.

– Вот, – буркнул он, бросив костыли на пол, а потом задом выкатился из дверного проема и поехал прочь по коридору.

Этих костылей я не видела с тех пор, как дядя Ог вернулся с войны другим человеком.

Я вспомнила, как в тот день мы поехали в Монтроуз, одевшись во все самое лучшее, – это было тем же летом 1942 года, когда мы с Кэлом построили дом на дереве. Мне не терпелось снова увидеть дядю, и я вся взмокла и извертелась, зажатая между Кэлом и Сетом на заднем сиденье большого седана, который отец одолжил у соседа, мистера Митчелла. Отец вел машину, а тетя Вив на том же длинном переднем сиденье взволнованно болтала с мамой, и ее тщательно накрученные завитки подпрыгивали, как пружинки. Я представляла себе, как Огден и его непоседа брат выйдут из поезда, оба в своей красивой солдатской форме, и будут вертеть головами, оглядывая платформу, пока ясные синие глаза Ога наконец не вспыхнут при виде нас, его новой семьи, которая так рада его возвращению домой. Я представляла себе, как Ог обхватит тетю Вивиан за талию, прижмет ее к себе и поцелует в губы – как делал тогда, в саду, где я застигла их всего за несколько дней до его отъезда на войну в Европу, и спина у нее была тогда так грациозно изогнута – совсем как ствол ивы.

До того как война поспешила забрать Огдена сразу после их с Вив свадьбы, мы знали его совсем недолго. Но в тот день это не помешало нам выглядеть так, будто мы сошли с обложки “Сатердей ивнинг пост”: тесно прижимаясь друг к другу на платформе, мы готовились принять их с Джимми как родных. Когда черный локомотив показался вдали и стал расти на глазах, мне уже не нужно было никакой иной причины, кроме смутного представления о патриотизме и легенд из популярных журналов, чтобы обожать Огдена. Он был герой войны, кинозвезда, гигант. К тому моменту, когда поезд с металлическим скрежетом начал медленно тормозить перед нами, я довела себя до такого взвинченного состояния, что можно было подумать, будто по ступенькам вагона сейчас спустится сам Рузвельт.

Когда Огден появился в дверном проеме, я в ту же секунду поняла, что меня обманули. В голове все затуманилось от усилия разобраться, кто же этот обманщик, и единственное, до чего мне удалось додуматься, – да сам же Огден меня и перехитрил: вот этот вот одноногий солдат, который стоит один-одинешенек, вцепившись в пожелтевшие деревянные костыли, и тусклые глаза зыркают из‐под солдатской шляпы, которая громоздится у него на голове, как опрокинутая лодка.

Увидев его, Вивиан ахнула и спрятала лицо на плече у моей мамы. Мама стряхнула ее с себя и торопливо выпрямила: схватила за оба плеча и развернула их в нужную сторону, будто направляя тяжелый плуг. Она сурово шепнула в завитки Вивиан:

– А ну не смей!

Кэл с отцом переглянулись и бросились помогать Огу. В ответ на их протянутые руки он взмахнул одним из костылей, едва не залепив в лицо Кэлу, и, не удержавшись, завалился набок на дверной косяк.

– Уберите свои чертовы руки, – пробормотал он себе под нос.

Кэл с отцом отступили, и все мы замерли, онемели и смотрели, как он неуклюже спускается по ступенькам поезда и поворачивается к нам спиной. Я помню стон тети Вив и глухой удар нежданных этих костылей о деревянную платформу, и еще один, и еще, будто биение медленного, больного сердца, – все время, пока Огден ковылял прочь по платформе. Я смотрела на изможденные лица солдат, вереницей выбирающихся из поезда. Ни один из них не был тем Огденом, которого я помнила. Ни один из них не был Джимми.

Когда мы догнали Ога, он стоял на тротуаре перед вокзалом, уставившись в землю перед собой. Отец подогнал машину, и вся семья забралась внутрь. Мы ждали, пока Ог к нам присоединится, – ждали так долго, что отец выключил двигатель, и теперь слышны были только всхлипывания тети Вив. Наконец мама вышла из машины и как‐то уговорила его устроиться рядом с ней на переднем сиденье. За всю дорогу домой никто не проронил ни слова. Вивиан сидела, стиснутая между мной и Кэлом, и немигающими глазами изумленно смотрела на неподвижный затылок мужа. Я положила руку ей на колено, и она ухватилась за нее, как за спасательный трос.

– На все воля Божья, – ответила мама, когда на следующее утро тетя Вив ворвалась в слезах на кухню с тирадой о своем загубленном воине.

Вив, ничуть не заботясь о том, чтобы говорить потише, стенала и спрашивала, почему же, раз Ог отныне ненавидит жизнь и все, что с нею связано, он просто не погиб на поле боя и не бросил свое тело прямо там, на берегу, рядом с телом Джимми? Мама поставила на стол две кружки кофе и велела, чтобы Вив села.

Всякий раз, когда я слышала, как мама упоминает волю Божью – а слышала я это очень часто, – я думала так: Бог что хочет, то и делает. Захочет – и позволит молодому солдату умереть на руках у старшего брата. Захочет – сделает войну, жестокость и человека, которого невозможно узнать. А объяснять Бог ничего не захочет.

Я прохромала по кухне и подняла с пола старые костыли, которые швырнул мне Ог. Я сунула их под мышки и попробовала пройтись.

Захочет Бог – и сорвет твою маму, двоюродного брата и тетю с земли, как те персики, которые кто‐то поторопился сорвать с ветки раньше срока.

Я выключила свет в кухне, чистую посуду по шкафам расставлять не стала, надела темно-синее шерстяное пальто, висящее на крючке у задней двери, ослабила шнурки в ботинке, чтобы втиснуть туда перевязанную и распухшую ногу, и поскакала на костылях кормить свиней.

Захочет – и сведет на перекрестке Норт-Лоры и Мейн-стрит двух незнакомцев и укажет им путь к любви. Но сделать так, чтобы это было просто, не захочет.

Захочет – жизнь отнимет, захочет – даст, а захочет – перевернет жизнь с ног на голову. И не захочет предупредить тебя о том, что будет дальше.

Когда с кормежкой было покончено и по долине раскинулись первые объятья утреннего солнца, я огляделась по сторонам и убедилась, что меня никто не видит. Забралась на велосипед, аккуратно пристроила костыли поперек руля и, не тратя времени на то, чтобы подумать, захочет Бог или не захочет, отправилась на поиски Уилсона Муна.

Глава пятая

Отправляясь на поиски Уила, я была готова к трудностям, но уж никак не ожидала, что одной из них станет Руби-Элис Экерс.

Руби-Элис жила в доме выцветшего коричневого цвета на густо поросшем деревьями треугольном участке земли неподалеку от нашей фермы. Хоть она и была нашей ближайшей соседкой, но, поскольку ходила с вечно кислым выражением лица и к тому же носила не снимая черную вязаную шапку на бесцветных кудрявых волосах и жила с целым зверинцем бродячих животных, мама считала ее слишком чудной и не заслуживающей внимания доброго христианина. Мы почти каждый день проходили мимо ее дома, но никогда не заглядывали в гости и не приносили по‐соседски пирога. Мама запрещала нам смотреть в сторону Руби-Элис, когда та проезжала мимо нас по городу на своем дряхлом черном велосипеде с плетеной потрепанной корзинкой, болтающейся на руле. За ней водилась привычка пристально смотреть на людей и раскрывать губы, будто приготовившись пролаять какую‐нибудь грубость, но в итоге так ничего и не сказать. Вся Айола считала ее сумасшедшей, но вполне безобидной, поэтому ее никто не трогал.

Однажды за ужином – еще в те времена, когда место за столом, позже захваченное Огом, занимала мама, – Сет с горящими глазами рассказал, как на нашей общей дороге бросил в старуху на велосипеде несколько камней, потому что она на него таращилась.

– Одним попал прям в точку! – хвастался он, ухмыляясь набитым печеньем ртом. – Но эта чиканутая как будто ничего и не почувствовала – покатила дальше!

Я думала, мама отругает Сета за жестокость по отношению к соседке или, по крайней мере, за то, что он разговаривает с полным ртом, но она как ни в чем не бывало продолжала есть ветчину – маленькими благопристойными кусочками.

– Она – черт! – расхохотался Сет.

Отец и Кэл выжидательно посмотрели на маму, но она и на этот раз ничего не сказала. И Сета понесло: его рот был как собака, спущенная с поводка и ощутившая нежданную-негаданную свободу.

– Черт во плоти, – радовался он. – И живет вон там, в сосенках!

Он стал шевелить указательными пальцами у себя над ушами, как будто это рожки, и тут мама наконец на него прикрикнула:

– Чтобы я не слышала в этом доме разговоров о Сатане!

Некоторое время спустя мы с мамой встретили Руби-Элис на Мейн-стрит: она проехала мимо нас на велосипеде. Я не удержалась и посмотрела на нее: а что, если она и в самом деле Сатана в таком неожиданном обличье, и интересно, смогу ли я это разглядеть? То, что она была страшна как черт, в этом сомнений не было. Из-под черной шапки торчали седые спутанные кудряшки. Морщинистая кожа отдавала тошнотворным голубым оттенком. Один глаз так глубоко запал в глазницу, что казалось, будто его нет вовсе. А второй – синий как лед, дикий и вытаращенный – на одно тревожное мгновенье встретился со мной взглядом.

Старуха уставилась на меня и, пролетая мимо нас, приоткрыла тонкие губы, но я услышала лишь скрип ее велосипеда и шорох камешков, разлетающихся из‐под колес. В ее плетеной корзинке дрожала маленькая потрепанная чихуахуа, черная и с острыми, как у летучей мыши, ушами.

– Ты на нее посмотрела? – сурово спросила мать, остановившись, ухватившись рукой за мой подбородок и пристально вглядываясь мне в глаза.

– Нет, мэм, – сказала я и, едва успела это проговорить, как тут же сама себя спросила, зачем соврала.

– Бедная сумасшедшая, – сказала мать, отпустила мой подбородок и, ухватив меня за руку выше локтя, продолжила путь в направлении продуктовой лавки Чапмена. – Господи, помоги.

Мать ускорила шаг, как будто хотела убежать от чего‐то опасного, хотя Руби-Элис уже исчезла из виду, и, чуть накренившись, свернула с Мейн-стрит. Я едва поспевала за матерью и все ломала голову: если сумасшедшая – Руби-Элис Экерс, то почему помощь Господа нужна нам, а не ей?

Я принялась тайком молиться за Руби-Элис. Каждый раз, когда она появлялась, я мысленно проговаривала одну и ту же коротенькую тайную молитву, торопливо, как будто в одно слово, – чтобы как можно скорее покончить с нарушением маминых наказов: ГосподиПомогиРубиЭлисЭкерсАминь. Я считала эту фразу достаточной и предельно точной, потому что в ней заключалось и безумие, и Сатана, и голубая кожа, и все остальное, что причиняло ей страдания, и к тому же это можно было произнести очень быстро и успеть отправить в сторону небес раньше, чем заметит мать. Скрывать молитву от матери было странно – ведь именно молитв ей вечно не хватало от нас с мальчиками, но ведь она давно определила Руби-Элис как человека, недостойного спасения. Не знаю, с чего мне взбрело в голову, что я одна способна вернуть соседке Божью милость, но я верила в это со всем жаром своего юного сердца. Даже в тот момент, когда она выглянула из‐за дерева и пристально посмотрела на меня, выходящую из церкви на неверных ногах и с затуманенным взором после похорон своих родных, даже в тот момент в моей ватной от горя голове промелькнуло: ГосподиПомогиРубиЭлисЭкерсАминь. Преподобный Уитт послал своих сыновей, чтобы те прогнали ее подальше от церкви. Одно из немногих моих отчетливых воспоминаний того темного дня – как я смотрю на нее, а она вскакивает на велосипед и уезжает прочь.

К той осени, когда мне исполнилось семнадцать, я давно забросила свои детские молитвы о здравии Руби-Элис и, хотя мы по‐прежнему жили по соседству, редко о ней вспоминала. Я не видела ее с середины лета, когда она промчалась мимо нашего придорожного ларька с персиками, не сводя с меня своего странного взгляда и чуть не сведя с ума Рыбака, который зашелся бешеным лаем. Я успокоила собаку, извинилась перед покупателями, приценивающимися к ранним персикам, и больше о старухе не вспоминала.

В то утро, когда я, пристроив на руль велосипеда костыли, отправилась на поиски Уилсона Муна и сначала покатила по длинной подъездной дорожке, а потом стала выруливать с нее на пыльную дорогу в город, передо мной, будто видение в бледном свете, внезапно возникла Руби-Элис Экерс. Она стояла на дороге – без велосипеда и без черной шапки. Седые волосы как‐то отчаянно топорщились пружинками вокруг мертвенно-бледного лица. Ноги торчали из потертых кожаных сапог как две белые зубочистки. На ней было выцветшее муслиновое платье, подрубленное на уровне костлявых колен, а поверх него – слои вязаных кофт, причем все – разных оттенков зеленого, настолько близких к цвету растущих вокруг сосен, что середина фигуры Руби-Элис практически сливалась с фоном, и видны были лишь обрубленные верх и низ, до того бледные, почти бесцветные. Ввалившийся глаз рассматривал меня так, будто видит впервые, а выпученный таращился с укором: казалось, она ждала меня так долго, что теперь мое появление ее рассердило.

Пытаясь ее объехать, я едва не упала с велосипеда. Она стояла, не сводя с меня взгляда и не двигаясь с места. Шишковидный глаз пробежался по моим костылям и забинтованной лодыжке. Она пощелкала языком и покачала головой.

Мне и в голову не пришло остановиться. Женщина, о которой я так тревожилась в детстве, теперь стала для меня, как и для всех остальных, не больше чем частью пейзажа. В эту секунду я восприняла ее лишь как досадную помеху на пути – вроде коровы или перегородившего дорогу упавшего дерева.

Когда она протянула ко мне руки, я испуганно отпрянула: две белые, как снег, ладони с растопыренными скрюченными пальцами ткнулись в меня, будто для того, чтобы столкнуть на землю. Я увернулась и помчалась прочь, изо всех сил крутя педали. На ходу я заметила ее дряхлый черный велосипед, брошенный среди мертвых маргариток в придорожной канаве.

Теперь, оглядываясь назад, я испытываю стыд из‐за того, что не остановилась тогда и не спросила, не нужна ли ей помощь. Я была настолько сосредоточена на поисках Уилсона Муна, а может, до того приучена игнорировать Руби-Элис – как если бы она была бродячей собакой, что мне даже в голову не пришло: а что, если она поранилась, или ей отбило память и она не соображает, где находится? И уж конечно, я не подумала о том, что, возможно, это она предлагает мне помощь, но не знает, как ко мне подступиться, – точно так же, как я не знаю, как подступиться к ней.

В городе Уила нигде не было. Айола только начинала просыпаться, стояла тишина. Полдюжины горожан шло на работу или в кафе. Мистер Джерниган подметал тротуар рядом со своим заведением. По Мейн-стрит пронеслось два автомобиля и грузовик молочника. Я объехала на велосипеде центр города дважды: боялась, что больше двух кругов привлечет ненужное внимание. Все это время я надеялась, что Уил меня увидит и появится в дверях или окне и улыбнется, подзывая к себе рукой. Я представляла себе, как он выглядит теперь, когда отмылся у Данлэпа и, возможно, раздобыл себе чистой одежды, и сердце мое колотилось еще быстрее. Так и не обнаружив нигде его следов, я прислонила велосипед к стене ночлежки, приладила под мышками по костылю, сделала глубокий вдох и стала с трудом подниматься по деревянным ступенькам. Входная дверь была открыта и подперта коричневым камнем. Я заглянула внутрь, втянула запах кофе, бекона и мужчин, но увидела за дверью лишь длинную обшитую деревом прихожую, вдоль которой тянулись скамьи, тут и там висели куртки и валялись облепленные грязью ботинки. Я судорожно соображала, чем бы объяснить свое вторжение.

Бородатый мужчина примерно того же возраста, что и мой отец, только с более прямой спиной и широкими плечами, вошел в прихожую и сел на скамью. Он потянулся за ботинками, натянул один на правую ногу и, насвистывая спокойную мелодию, стал завязывать шнурки. Потянувшись за левым ботинком, он бросил взгляд в дверной проем, и губы его растянулись в пугающей улыбке. Он издал протяжный высокий свист сквозь зубы, похожие на зерна кукурузы, оглядел меня с ног до головы и протянул:

– Так-так, это что же у нас тут такое?

Каждую осень постоялый двор Данлэпа заполнялся батраками, которые приезжали в поисках работы на заготовку сена или сбор урожая, а также пастухами, надеющимися, что их наймут собирать стада на горных лугах и спускать их в долину до первого снега. Такой наплыв людей был всем на пользу, хотя некоторые из приезжих, я слышала, доставляли большие неприятности. Вот и этот, с его желтой улыбкой и голодными глазами, заставил меня пожалеть, что сейчас не зима.

Я, хватаясь покрепче за костыли, пробормотала что‐то невнятное. Из дома доносился звон посуды, и я догадалась, что мистер и миссис Данлэп – в кухне, наводят порядок после завтрака.

– Я пришла помогать готовить обед, – с удивительной легкостью соврала я.

– Они на кухне, солнышко, – ответил желтозубый как‐то чересчур мило. Я опять набрала побольше воздуха, перевалила через порог и постучала костылями по длинной прихожей, все время ощущая на себе его взгляд. – Только помощи‐то, как я погляжу, будет немного, – добавил он, и я, оглянувшись, увидела, как он с ухмылкой кивает на мою перебинтованную лодыжку.

– Справлюсь, – ответила я, осмелев от собственной находчивости и от первых шагов по запретному зданию ночлежки.

Внутри я ожидала встретить еще мужчин, но, к моему облегчению, все то ли ушли в моечную, то ли разбрелись по утренним работам. В темной и сырой гостиной стояло два потертых кожаных дивана, и вокруг теплой печки-буржуйки были хаотично расставлены деревянные стулья. Рядом с кирпичной приступкой перед печью красовалась пузатая медная миска с широким ободком, к которой прислонили дощечку с написанными от руки словами: “Пожалуйста, пользуйтесь плевательницей”. На стене висела голова оленя с шестиконечными рогами, пустыми черными глазами взирающая на происходящее внизу. Я пошла на звук посуды.

Когда я заглянула на кухню, миссис Данлэп, тихонько напевая, уже заканчивала вытирать красным клетчатым полотенцем тарелки, оставшиеся после завтрака. В противоположность закоптелой гостиной, в кухне были чистые белые стены и высокий ряд обращенных на восток окон, излучающих утренний солнечный свет. Миссис Данлэп была бледной высокой женщиной и имела форму колокола. Одета она была в простое белое платье из хлопка и джинсовый фартук, свободно завязанный на поясе и шее. Светло-каштановые волосы были убраны под темно-синий платок с двумя узлами по бокам, концы которых торчали в стороны как дополнительная пара ушей. Она так глубоко погрузилась в свои мысли и мелодию, которую напевала, что не видела меня в дверном проеме, пока я нарочно не откашлялась.

– Ой! Тори, детка. Я тебя не заметила.

Миссис Данлэп схватилась за сердце и поприветствовала меня теплой улыбкой, отчего ее маленькие карие глазки ласково прищурились. Тут она наконец заметила мои костыли – опять подскочила от неожиданности, бросила посудное полотенце и поспешила выдвинуть мне стул.

– Что с тобой приключилось? Ну‐ка давай садись.

Я и забыла, какая дружелюбная женщина миссис Данлэп: с тех пор как умерла мать, я с ней едва пересекалась, но теперь вспомнила, как долго и крепко она обнимала меня на похоронах и какое множество запеканок и пирогов оставила у нас на крыльце в первые месяцы после этого.

– Все в порядке, миссис Данлэп, – сказала я, опускаясь на стул и укладывая костыли на пол. – Просто лодыжку вывихнула. Всё эти сусличьи норы, знаете.

– Ох, знаю, – сочувственно закачала она головой. – Сама в них попадалась. Мерзкие твари. Бедняжка.

Она подтащила стул и села со мной рядом.

– Чем тебе помочь? И зови‐ка ты меня Милли, детка, просто Милли.

С тех пор как я вошла в ночлежку, ложь лилась из меня так легко, что я, раскрыв рот, приготовилась к еще одной, которая объяснит, зачем я явилась. Но ничего подобного не произошло. Я сидела и крутила деревянные пуговицы на пальто. Милли нагнулась поближе и посмотрела на меня, выжидательно задрав брови.

Не сумев изобрести очередную ложь и растаяв от Миллиного тепла, я сглупила и рассказала все как есть.

– Я вот хотела узнать, не остановился ли у вас парень по имени Уилсон Мун, – спросила я робко, и оттого, что я впервые произнесла вслух его имя, сердце в груди сделало кувырок.

По изменившемуся лицу Милли я сразу поняла, что совершила ошибку.

– Этот, что ли, краснокожий? – спросила она, поморщившись и отодвигаясь, будто от ужасного запаха. – Тори, золотце, объясни мне, с какого перепугу тебе мог понадобиться этот грязный индеец?

Я была не в силах произнести хоть слово. Я в жизни не видела индейцев. О них мне было известно лишь то, чему нас учили в школе: что они были ужасно жестоки к поколению моих дедушки и бабушки, когда белые пытались цивилизовать Запад, и что правительство давно переселило их в такие места, где они уже никому не могут причинить вреда. Я вспомнила, как отец и Сет накануне говорили, что Уил – мексиканец. Если он индеец, они станут презирать его еще больше. Я просто поверить не могла, что это правда.

Милли ждала ответа и смотрела на меня с возрастающим подозрением, которое начинало уже граничить с отвращением.

– Я… Мой… – заикаясь, начала я. – Папа где‐то слышал, что парень с таким именем вроде бы ищет работу. А нам в ближайшие две недели нужно очень много рук. Самого‐то парня я не знаю, мне просто имя его назвали и велели привести.

Милли выдохнула с облегчением.

– Ну, помяни мое слово, папе твоему этот парень ни к чему. Слушай, да я уверена, что Рыбак его на милю к вашему саду не подпустит! – воскликнула она с улыбкой, довольная своим остроумным намеком на то, что Уила даже собака не сочтет приличным человеком. – Мы только на этого краснокожего глянули раз вчера вечером – и тут же вышвырнули.

Я ахнула: как я ни старалась не выдать тревогу, это было почти невозможно.

– Постояльцы наши были бы жутко недовольны, начни мы пускать сюда индейцев, я уж молчу про болезни, которые они всюду разносят, – при этих словах миссис Данлэп поежилась, как будто говорила о нашествии крыс. – Так что скажи своему папе, мы с радостью повесим объявление, что ему нужен работник, но пусть это будет кто угодно, только не тот парень. Да и вообще он наверняка уже так далеко убрался, что не догонишь. Ну, – она хлопнула меня по ноге, очевидно считая своей единомышленницей. – По крайней мере, будем на это надеяться, правда?

От ее прикосновения меня замутило. К счастью, тут как раз вошел в кухню ее муж – и очень кстати, потому что я была больше не в состоянии продолжать разговор об Уилсоне Муне. Мистер Данлэп прижимал к груди охапку зеленых початков кукурузы, и Милли бросилась ему на помощь.

– Доброго утречка, Тори. Рад тебя видеть, – сказал он так буднично, как будто я каждый день заглядывала к ним в гости.

Милли не дала мне ответить и заговорила сама – явно чтобы избежать упоминания Уила:

– Мистер Нэш ищет работника на конец урожая персиков, – сказала она и подмигнула мне. – Я пообещала Тори, что мы передадим нашим мужикам.

– С радостью, – отозвался он, срывая первый длинный лист кожуры вместе с подкладкой из шелковистых белых нитей. Мистер Данлэп был крупный и смуглый, и с каждым уверенным рывком кукурузного листа его предплечья раздувались, и на них выступали вены. – Несколько постояльцев скоро заканчивают косьбу. Думаю, кому‐нибудь понадобится еще работа.

Я поблагодарила его, мы перебросились несколькими фразами об урожае, о моей лодыжке и о хорошей осенней погоде. Как только мне показалось, что это уже не будет невежливо, я подобрала с пола костыли, сказала спасибо и поковыляла через дом обратно к выходу. Теперь гораздо сильнее, чем ушибленная нога, меня терзала собственная ложь и то, с каким презрением относятся к Уилу Данлэпы, – а если парень в самом деле индейского происхождения, с подобной нетерпимостью он наверняка столкнется еще не раз. Выбравшись на крыльцо, я почувствовала, что задыхаюсь в своем теплом пальто. Я прислонила костыли к перилам и чуть ли не в панике принялась расстегивать пуговицы, чтобы поскорее выбраться на воздух. Наконец я сбросила пальто и тяжело перевела дыхание, вся мокрая от пота.

Вопрос происхождения Уила тревожил меня не так сильно, как тот почти неопровержимый факт, что он покинул город. После того как его прогнали Данлэпы и моя семья встретила его с такой враждебностью и угрозами, я не могла придумать ни одной причины, по которой ему бы захотелось остаться в Айоле. Непримечательная девушка вроде меня уж точно не могла заставить его задержаться там, где все остальные ему не рады. Я глубоко вздохнула, взяла себя в руки и с той рассудительностью, какой учила меня мать, поклялась выбросить из головы всю эту ерунду. Уил уехал, и моя жизнь сегодня ничем не отличается от той, какой была вчера – когда я еще не успела заглянуть в его глубокие темные глаза.

Вот только все время, пока я ковыляла до велосипеда и ехала домой, мне приходилось притворяться, что мне удалось себя убедить. Потому что в его глазах я увидела не только мужчину совершенно небывалого сорта, но и некую новую часть себя самой, с которой мне теперь совсем не хотелось расставаться.

Глава шестая

Когда я проснулась на следующее утро, события последних двух дней закружились в голове безумным вихрем. Нужно было отвлечься работой, и я заверила себя, что лодыжка, хотя по‐прежнему распухшая, все‐таки уже не настолько плоха, чтобы нельзя было вернуться к домашним делам.

Прежде чем прохромать на кухню готовить завтрак, я вернула Огу костыли. Прислонила их к стене рядом с закрытой дверью его комнаты и подумала о нем на новый лад: каково это – быть Огденом, когда одной ноги лишился на войне, а на второй развилась гангрена, и теперь что это за нога – ни стопы, ни проку; да и все тело, когда‐то ловкое и проворное, теперь безвылазно в оковах инвалидного кресла. С того дня, как Ог вернулся с войны, его ярость – это, конечно же, шкура льва, под которой прячется ягненок его горя. Вив не скрывала своего неудовольствия от того, что ее солдат вернулся искалеченным, как ни старалась моя мать уговорить ее не стенать, а подчиниться Божьему замыслу. Когда Вив так внезапно умерла, я сердилась на Ога за то, что он недостаточно по ней скорбел. Но, возможно, для него ее отсутствие означало, что теперь будет одним напоминанием меньше о той, прежней жизни, которой он больше не мог соответствовать. Если я не в состоянии выдержать еще хоть день на этих костылях, каково же было сносить ужас своей послевоенной жизни бывшему искателю приключений?

Я оставила костыли и прокралась к бюро в салоне. За откидной доской письменного стола я обнаружила мамины принадлежности для письма. Аккуратной стопкой лежали чистые бледно-лиловые листы: при жизни матери они были для меня под запретом, а после ее смерти их никто не трогал. Я отделила верхний листок и почти что приготовилась к тому, что мать сейчас рассердится и рубанет рукой у меня перед глазами. Я вытащила из серебряной коробочки безупречно отточенный карандаш и красиво написала: “Спасибо”. Сложив записку, я оставила ее перед дверью Ога, не рассчитывая получить – и действительно не получив – ответ.

В последующие несколько дней у меня было много хлопот. Мы собирали и продавали отличные персики с июля, но самым сладким на западном склоне Колорадо фруктовый сахар становится в холодные ночи и теплые дни ранней осени. Этого бесценного заключительного сбора урожая наши покупатели ждали с особым нетерпением. У отца был особый осенний ритуал: просыпаться по несколько раз за ночь, чтобы взглянуть на термометр: он прекрасно знал, насколько хрупок и ненадежен наш успех. Внезапное снижение температуры всего на пять градусов могло превратить безупречный и прибыльный поздний урожай в болтающиеся на ветках мячики пюре, годящиеся разве что на корм свиньям. Перед нами стояла задача собирать урожай настолько медленно, чтобы наша продукция оставалась свежей всю осень, и при этом успеть снять все плоды до наступления первых заморозков. В ту осень нам пока везло, и заключительный сбор удалось отодвинуть на добрых две недели позже обычного срока, но отец был не из тех, кто верит в долгую удачу, и я видела, что он нервничает. В то утро, когда Сет грохотал на всю округу своим родстером, отец заподозрил, что температура упала на два градуса, а потом еще на один – в то утро, когда я потихоньку вернула Огу костыли, и вот он отдал распоряжение немедленно очистить все деревья. Несмотря на больную лодыжку, я страшно обрадовалась возможности поработать.

Я собирала персики всю жизнь. Это было для меня так же естественно, как дышать. Не могу припомнить такого времени, когда я еще не знала, как, принюхавшись и легонько прикоснувшись, определить идеальную спелость, как осторожно приподнять и отвернуть персик от стебелька, чтобы не смять нежную мякоть, как разобраться, который из румяных плодов пора везти на рынок, который можно отправлять с доставкой, а который следует есть прямо тут, не отходя от дерева. В отличие от яблока и груши, у персика всего за несколько дней – за три или, может, четыре – наступает тот критический момент, когда плод необходимо сорвать и съесть. Безупречная репутация нашего семейного сада была построена не только на идеальной форме и вкусе персиков, но еще и на том, что мы из поколения в поколение передавали мастерство собирать урожай и продавать фрукты на пике их зрелости.

Повесив на левую руку садовую корзинку и ощущая на лице и на плечах щекотные прикосновения золотых, по форме напоминающих бананы листьев, правой рукой я тянулась к веткам и откручивала персик за персиком, то и дело поднося их к носу, чтобы вдохнуть сладкий аромат. Конечно же, отец был прав. Последние плоды, все до единого, пора было срывать.

Я предпочитала собирать персики в одиночестве в дальнем конце сада, где росли самые старые деревья. Отец собирал на более новом участке рядом с сараем в компании с Рыбаком. Сет занял ряды, растущие вдоль ручья. Ближе к полудню пришли помогать братья Оукли – Холден, Чет и Рэй. Невозможно было представить себе, чтобы они делали это из доброты своих грубых сердец. Ну и точно – позже я узнала, что их отец договорился с нашим папой, что его парни поработают у нас в обмен на то, что папа и Сет помогут им с перегоном скота двумя неделями позже. Это будет работа на два дня – собирать стадо в верховье долины и гнать его вниз через Олмонт и Ганнисон и дальше – на их ранчо неподалеку от Айолы. Прекрасно зная братьев Оукли, папа сказал их отцу, что сделка состоится только в том случае, если от парней не будет неприятностей и помятых фруктов. Они присоединились к Сету на восточной границе сада, и не прошло и двух минут, как до меня донесся запах их “лаки страйков”, матерная ругань и грубые шуточки. То ли они находились так далеко от папы, что он их не слышал, то ли ему настолько сильно была нужна их помощь, – но он закрывал глаза на их дуракаваляние.

Само собой разумелось, что в какой‐то момент я прервусь, чтобы к полудню был готов обед. Когда солнце подошло к середине лазурно-синего неба, я отнесла свои наполненные корзины к садовой дороге, откуда папе будет удобно поднять их в кузов грузовика. Я прохромала мимо Сета и братьев Оукли, не обращая внимания на их приглушенные комментарии и смешки, – и направилась к дому. Подойдя ближе, я увидела, что папа разговаривает во дворе с каким‐то незнакомцем. Человек был довольно молодой, с веснушками, на голову выше папы и чуть ли не вполовину шире, одет он был в перепачканный джинсовый комбинезон и широкополую соломенную шляпу. Из заднего кармана у незнакомца свисали видавшие виды рабочие перчатки. Рыбак приветственно замахал хвостом, но мужчина будто его не замечал. Когда папа увидел, как я иду к дому, он подозвал меня, и мужчина повернул ко мне свое длинное, немного лошадиное лицо.

– Его Данлэпы прислали, – объявил папа и без лишних церемоний указал на мужчину.

Сердце ухнуло в пятки. Руки моего вранья оказались такими длинными – куда хочешь дотянутся! Я ахнула и приготовилась придумать новую ложь, чтобы объяснить, как я оказалась в запретной ночлежке и зачем придумала, будто папе требуется помощник, но не успела я заговорить, как папа продолжил:

– Это они здорово придумали. Помощь нам не помешает.

Он кивнул мужчине, и мужчина кивнул в ответ – так они заключили сделку.

Потом папа повернулся ко мне:

– Платить особо нечем, так что накорми парня как следует.

Я выдохнула, улыбнулась мужчине, который в ответ улыбаться не стал, и сказала:

– А как же!

Когда мужчины набились в кухню обедать, с ними явились и их запахи. Едкая смесь пота и табака, персикового сока и осеннего солнечного света вытеснила аромат еды – даже когда я достала из духовки печенье, даже когда поставила в центр изголодавшегося круга жареную курицу и картошку. Дядя Ог вкатился в кухню с новыми запахами – виски и жевательного табака – и мрачно подъехал к своему обычному месту за столом.

Мужчины приступили к еде, а я продолжала возиться у плиты, стоя спиной к столу: переливала жир из жаровни в сковороду и замешивала мясную подливку для ужина. Папа представил собравшимся за столом человека с лошадиным лицом как Форреста Дэвиса. Ог хмыкнул, молодые люди поздоровались и принялись обмениваться хвастливыми историями и задирать друг друга. Все ели с удовольствием, никто не замечал, что я за стол так и не села, и это меня вполне устраивало.

Я подмешивала побольше муки в подливку и почти не обращала внимания на мужчин, как вдруг Дэвис, который до этого молчал, откашлялся и сказал неожиданно низким голосом:

– Меня тут в ночлежке чуть в одну койку с индейцем не поклали. Слыхали, может, про это?

Я замерла, спина напряглась, рука судорожно сжала венчик для взбивания. Дыхание присело на краешек притихших легких – я прислушалась.

– Спорим, это тот грязный ублюдок, которого ты тогда повалил, Сет, – с набитым ртом сказал один из Оукли – судя по ядовитому тону, Холден.

– Я слыхал, его от Данлэпов‐то турнули, – отозвался Сет.

Мне стало интересно, откуда он это знает, кого расспрашивал об этом и зачем.

– Ага, – ответил Дэвис. – Но для начала он в помывочную нам своей заразы нанес. Пробрался как‐то, подонок.

Он прожевал и проглотил. А потом прибавил:

– Данлэп его поймал – одежду с веревки тырил. Умотал с целой охапкой.

Забытая подливка, над которой я стояла с занесенной рукой, свернулась и выкипела. Коричневые брызги взметнулись в воздух и обожгли мне большой палец. Я дернулась и с грохотом опрокинула сковороду, пригоревшая жижа вылилась на плиту. Мужчины у меня за спиной умолкли, без сомнения на меня уставившись, но лицо мое после упоминания Уилсона Муна так горело, что я не решилась обернуться.

– Простите, – пробормотала я, схватила с мойки тряпку и принялась вытирать плиту, добавив с поддельным смешком: – Руки дырявые.

Разговор возобновился. Я перестала понимать, кто что говорит, только разобрала, что один слышал, будто этот парень сбежал из тюрьмы на Юге, рядом с одной из резерваций; другой слышал, что не из тюрьмы он убежал, а из школы-интерната; третий утверждал, что это бродячий вор: обработает один город и едет дальше. Шутили о его боевой раскраске и мокасинах, называли безбожным дикарем и степной крысой.

– Небось давно убрался куда подальше, – сказал Дэвис.

– И прально, – проворчал дядя Ог.

– Скатертью дорожка, – отозвался Сет. – Увижу этого краснокожего еще раз – убью.

– Ну, хватит, – впервые раздался голос папы.

Я услышала, как он положил вилку на тарелку и как отодвинул от стола стул.

– Так, парни, давайте‐ка уже покончим с персиками.

Мужчины шумной толпой вышли из кухни, унося свои жестокие слова и едкий запах и оставив после себя стол, покрытый крошками, тарелками и куриным остовом, обглоданным так чисто, будто здесь пообедали прожорливые стервятники. Дрожащими руками я принялась убирать тарелки и счищать с них остатки. Я пока не могла осознать вероятность того, что Уил, возможно, и в самом деле индеец и что это должно для меня означать, – куда уж там поверить в то, что он беглый заключенный или вор. Ужасные вещи, которые о нем говорили, казались полной ерундой, но, с другой стороны, а что я на самом деле знала об этом парне, кроме того, что он обаятелен, загадочен и силен настолько, чтобы поднять и нести меня на руках так, будто я совсем ничего не вешу.

Стоя на одной ноге, чтобы дать отдых лодыжке, я наполнила раковину и принялась рассеянно мыть посуду, вспоминая, что чувствовала, когда Уил нес меня по дорожке и я смотрела в его добрые пронзительные глаза. Я повторяла в голове его рассказ о том, как он ехал в вагоне с углем, и думала, где здесь, интересно, правда, а где ложь. Мужчины, вероятнее всего, были правы в том, что Уил давно покинул Айолу. И все же.

Я вытерла и расставила по полкам посуду, а потом вернулась в свою часть сада и приступила к послеобеденному сбору. За нашей фермой сухая земля рябила пятнами бледно-зеленой полыни, красных дубов и взъерошенных сосен. Группки желтых тополей колыхались там и тут, как маленькие праздники посреди унылой общей картины склона. Несколько орегонских сосен, расправив широкие темные юбки, возвышались надо всем прочим. Солнце палило что было сил, будто ему не сказали, что лето закончилось. И вот пока я стояла в тени сада, где сердце билось особенно ровно, а чувства как нигде обострялись, интуиция подсказала мне, к счастью или на беду, что Уил никуда не уехал. Не знаю, как я это поняла, но я чувствовала, как он наблюдает за мной, пока я тянулась за каждым мягким спелым персиком, нюхала его и откручивала от ветки. Позже он мне расскажет, как послеполуденное солнце отражалось в золотой листве и присыпало мне кожу желтыми блестками; он смотрел, как я вгрызаюсь в спелый персик, как сок стекает по руке и капает с голого локтя; и губы у меня блестели, как будто просили, чтобы он их поцеловал. Он расскажет, что в этот‐то самый миг он и осознал, что влюбляется в меня, все сильнее с каждым моим жадным укусом и с каждым взглядом, который я, сама того не зная, бросала на него сквозь косматые деревья.

Надежды на то, что тяжелый труд как‐нибудь вытеснит из моей головы Уила, оказались пустыми. Наоборот, весь этот долгий тихий день в саду он один занимал мои мысли. А пока я думала, день незаметно склонился к вечеру. Я наполнила последнюю корзину и двинулась на кухню готовить ужин, как вдруг услышала слева от себя шорох. От неожиданности я подскочила, корзина накренилась, и несколько персиков покатились по траве. Шорох был все ближе, и я узнала в нем тот звук, с каким раздвигают ветки, когда идут через сад, причем не по поросшему травой проходу между рядами посадок, а напрямик через деревья. Разум подсказывал мне, что это приближается олень, но сердце молилось, чтобы это оказался Уил. Я представляла себе, как он возникает из листвы, сначала одно широкое плечо, потом второе, и вот он наконец стоит передо мной, молчит, лицо освещает заговорщицкая улыбка, одна рука вытянута вперед с раскрытой ладонью, будто он просит, чтобы в нее положили персик, но я‐то уж пойму, что на самом деле он просит моей руки.

Вдруг я увидела, что сквозь соседний ряд деревьев, в каких‐то двадцати футах от меня, пробирается Форрест Дэвис. Он шел решительно, даже с какой‐то злобой, словно стремился к определенной цели, хотя, будь это так, он бы воспользовался одной из множества тропинок, ведущих к фермерской дороге, а не лез бы напрямик. Тут он остановился и вгляделся в ряд деревьев, но не в мою сторону, а в противоположную. Дэвис был в рабочих перчатках, но без корзины. Обычно папа не разрешал собирать персики в перчатках, полагая, что прикосновение так же жизненно важно для сбора урожая, как оценка персика на вид и на запах. Я подумала, интересно, неужели папа не позаботился ему объяснить, а может, новый помощник просто не любит следовать правилам. Большая соломенная шляпа Дэвиса была привязана к шее веревкой и лежала плашмя у него на спине. Движения его были быстрые и нервные. Когда он рванул в мою сторону, чтобы осмотреть этот ряд деревьев, его лоб без шляпы оказался просто огромным – широким и выпяченным вперед, что только подчеркивало сходство с лошадью, которую создавали его веснушчатые высокие скулы и длинный выпирающий подбородок. Я стояла не дыша и по глупости надеялась, что он меня не заметит. Конечно же, он меня увидел и, увидев, вздрогнул от неожиданности. Наши взгляды встретились на сотую долю секунды. Он тут же перевел глаза куда‐то за меня, будто я всего лишь какой‐нибудь кролик. Вытянул длинную шею сначала вправо, потом влево, присматриваясь, и наконец резко развернулся, просунул длинные тонкие руки и ноги в ветвистое пространство между двух деревьев и исчез. Он двигался дальше – пауза, шелест, пауза, шелест – пока не удалился настолько, что я перестала его слышать.

Дэвис искал Уила. Я была в этом уверена. Я поежилась – не столько от прохладного вечернего ветерка, сколько от короткого, но пристального взгляда, которого меня удостоил незнакомец.

Оказалось, что на Уила охотится не один лишь Дэвис. В холодный предрассветный час на следующий день я помогала папе и Сету развозить персики по домам покупателей и обнаружила у лавки Чапмена два объявления. В них не было ни имени, ни уточнения, в чем состоит совершенное преступление, но два одинаковых написанных от руки плаката, прилепленных по обе стороны от входа, определенно были вывешены с целью поимки Уила: “Разыскивается преступник, смуглая кожа, черные волосы, опасен. Вознаграждение 20 долларов. Обращаться к Мартинделлу”.

Из всех жителей Айолы Эзра Мартинделл был единственным, кто имел хоть какое‐то отношение к охране правопорядка. Его дед построил один из первых настоящих домов на Мейн-стрит почти семьдесят лет назад, и с тех пор все семейство Мартинделлов считало своим долгом усаживаться на широком крыльце и следить за тем, что творится в городе. Поскольку никаких других умений у отца Эзры, Альберта, не было, окружной шериф Ганнисона назначил его своим представителем в Айоле. Когда Альберт умер, Эзра унаследовал его значок и начальственную манеру держаться. Как только в 1942 году у нас в городе появилась телефонная служба, главной обязанностью Эзры стало звонить шерифу Лайлу в Ганнисон, если вдруг возникнет какой повод для беспокойства, и поддерживать порядок, пока через полчаса не прибудут на автомобиле настоящие сотрудники полиции. Меня ужасно разозлило, что люди вроде Эзры Мартинделла могут назначить награду за поимку Уила, опираясь лишь на ложь и домыслы, ну и, может, несколько пропавших предметов одежды, которые наверняка просто сдуло с веревки ветром.

Еще больше меня встревожило то, как задорно присвистнул Сет при виде этих объявлений, – как будто перед ним поставили задачку, которую он с радостью попытается решить. А еще хуже был многозначительный взгляд, который он на меня бросил, ткнув грязным пальцем в то место на плакате, где значилось слово “Вознаграждение”.

– Опаньки! – с довольной улыбкой воскликнул он. – Железно разживусь двадцаткой.

Глава седьмая

Утром папа ни словом не обмолвился о моей хромоте, но, когда, доставив персики в лавку Чэпмена, мы вернулись к грузовику и я забралась на заднее сиденье, где тихо злилась брату в затылок, папа сказал, что я до обеда работаю в нашем придорожном ларьке.

– Если этот Дэвис снова придет, рук хватит, – сказал папа. – А Коре сегодня не помешает помощь.

Кора Митчелл, дочь нашего соседа, старая дева, живущая в грубо сколоченной, но чистой деревянной лачуге на земле своих родителей, почти всякий день позднего лета и осени работала в нашем ларьке в обмен на то, что папа почти каждый понедельник и среду помогал им на ранчо. У наших семейств так было заведено еще задолго до моего рождения. Кора отлично справлялась – с местными обсуждала погоду, персики и сплетни, а чужим помогала почувствовать себя как дома. Она умела так очаровать покупателя, чтобы он, придя за шестью персиками, купил целую дюжину, а если рассчитывал на двенадцать, ушел с половиной корзины. Часто она распродавала все еще до обеда. Не было никакого резона ставить меня за прилавок с ней вместе – не считая травмы, которую я изо всех сил игнорировала. Но я была так зла на Сета и исполнена подозрений в отношении Форреста Дэвиса, что обрадовалась возможности отдохнуть от них обоих.

– С удовольствием, – ответила я папе.

Когда мы подъехали к выцветшему фруктовому ларьку из белой обшивочной доски, добросовестная Кора уже была на месте и ждала нас. Мы были единственными производителями персиков во всей округе, и на трассе 50 наш ларек был единственной постоянной торговой точкой, сразу за мостом, в том месте, где в Айолу заворачивала трасса 149. Кое-кто из местных фермеров иногда тоже выставлял там прилавки и торговал своей продукцией, в основном обыкновенными овощами и корнеплодами, но у нашего ларька была настоящая жестяная крыша, деревянный настил и официальная государственная лицензия. Легенда гласит, будто мой дед, получив в Ганнисоне эту лицензию, в тот же день поместил ее в рамку и повесил на стене в гостиной как картину, вместо того чтобы прикрепить к ларьку, как ему было велено.

Папа и Сет принялись вынимать корзины из кузова грузовика, с каждым выдохом выпуская изо рта в утренний холод облачко пара. Кора поприветствовала нас улыбкой с ямочками и тут же начала раскладывать прибывшие фрукты на наклонном прилавке-витрине, быстро, но с художественным вкусом составляя четкие ряды, разворачивая персики самым розовым бочком кверху и изредка отшвыривая слегка помятый плод обратно в корзину. Кора Митчелл была женщиной высокой и округлой – возможно, на тот момент моей жизни самой крупной женщиной из всех, кого я встречала, и, хотя я знала ее с рождения, при встрече с ней я частенько заново поражалась ее величине. Она носила огромную белую блузку, которая вздымалась шатром над ее колоссальной грудью и животом, и эластичные манжеты рукавов врезались в пышную плоть над локтем. Несмотря на утреннюю прохладу, когда Кора работала, по лицу ее непрерывно текли тоненькие ручейки пота. Я пристроилась с ней рядом и тоже раскладывала персики, пока папа с Сетом не закончили разгрузку и грузовик не тронулся с места.

Утро раскачивалось медленно, за первый час с небольшим у ларька побывали только несколько ранних пташек из местных. Мы с Корой перебрасывались пустяковыми фразами о погоде, фермах и наших семьях. Она сидела на широком видавшем виды табурете, который давным-давно смастерил специально для нашего ларька ее отец, и, хотя лодыжка у меня побаливала и в ларьке была еще одна табуретка, я не садилась, а ходила взад-вперед. В перерывах между покупателями Кора не сидела сложа руки, а вязала зеленый шарф, пока я снова и снова прокручивала в голове плакат Мартинделла. Мне нестерпимо хотелось рассказать Коре все, что я знаю об этом мнимом преступнике, но неудачный опыт с Милли Данлэп подсказывал, что лучше держать язык за зубами.

К девяти утра дорога была полна машин, и перед ларьком выстроилась очередь. Кора за работой не переставала со всеми болтать и сыпать комплименты, как хозяйка на званом вечере. Она радостно хихикала, когда нас благодарили за то, что ларек работает даже сейчас, в разгар осени, и просила благодарить Господа Всемогущего за такую хорошую погоду. Я надеялась, что ее веселость восполнит мою очевидную рассеянность. Я старалась вести любезный разговор, класть в пакеты столько, сколько было заказано, и правильно подсчитывать сдачу, но Кора время от времени поглядывала на меня с недоумением и подшучивала надо мной, говоря, что боль из лодыжки каким‐то образом сказалась на работе мозга.

Мне никак не удавалось совместить свое впечатление от Уила с той, другой его версией, которая распространялась по городу, – версией опасного дикаря, преступника и вора. Я ломала голову, как же мне узнать о нем правду, как увидеть его истинный образ, не искаженный сплетнями, злобой, рожденной из слепых предубеждений, и моей собственной томительной тоской по нему. Руби-Элис Экерс была единственным изгоем, которого я знала в своей жизни. Меня приучили к мысли, что она сумасшедшее, опасное и дикое существо, не заслуживающее ни уважения, ни даже просто внимания, – точь‐в-точь как Уил в глазах Сета, Милли Данлэп, Мартинделла и остальных. Тут я вспомнила о том, как утром два дня назад встретила Руби-Элис, которая стояла одна на дороге, спешившись с велосипеда. Почему же я не предложила ей помочь?

В затишье между посетителями я спросила у Коры, не видела ли она в последнее время Руби-Элис.

– Ну так‐то даже больше, чем обычно, – ответила она.

Деревянный настил простонал, когда она переместилась от корзинки с деньгами к своему табурету. Она села и несколько раз выдохнула через скрученные в трубочку губы, как будто задувала невидимые свечи.

– Торчит всю неделю на нашей дороге – чаще так стоит на одном месте, ну вроде как ждет кого‐то. Вы небось ее тож видали, она ж там почти что ни день стоит, прям, знашь, там, где ваша дорога с нашей пересекатся.

У Коры была особая манера сокращать слова, как будто некоторые из них не умещались во рту и произнести их целиком было невозможно.

– Тебе не кажется, что с ней что‐то не так? – спросила я, не успев как следует подумать над формулировкой.

– Ну… – хихикнула Кора, что означало: С чего бы начать? Список ох какой длинный.

Я попыталась исправить вопрос.

– Я в том смысле, что я тоже видела ее на нашей дороге. Это было необычно, даже для нее. Ты не думаешь, что она заболела или что‐то вроде этого?

– Че‐то я не сообразила спросить, – ответила Кора. – Можт, и заболела. Вчера мы с мамашей ехали в город, а она стоит ну прям посреди дороги, глаза выпучила, по сторонам такая зыркает. Еле-еле объехали.

Я не знала, успокоена я или наоборот встревожена тем, что Кора и ее мать отнеслись к старой женщине так же презрительно, как и я сама.

– Чего вообще все ее так боятся? – спросила я. – Сет думает, она – дьявол.

Кора рассмеялась и ответила:

– Ну, не думаю, что прям боятся! Скорей просто сторонятся странного, эт нормально. Забыли, вишь, что она ваще‐то не всегда была чокнутой.

– Не всегда? – спросила я.

– Не-е, – помотала головой Кора. – Наскоко я знаю, она головушкой поехала после того, как тут инфлюэнца прокатилась. Может, осложнение. А может, с горя.

– У нее кто‐то из родных умер? – спросила я.

Кора кивнула, и ее темные брови вскинулись.

– Все до единого.

– Это сколько же? – удивленно уточнила я.

Кора пожала плечами.

– Эт я не знаю. Я ж тада в люльке еще лежала. Просто слышала, че рассказывают. А сама‐то застала только такую ж Руби-Элис, как и ты. Че‐то все ездит на своем драндулете, на всех пялится глазами этими своими безумными. Ни словечка не скажет. Ток знай всякое зверье бездомное в дом тянет, шоб веселей. Господи, помоги нам.

– ГосподиПомогиРубиЭлисЭкерс, – рассеянно отозвалась я, размышляя над словами Коры.

Она кивнула и опять взялась за вязание. А я про себя добавила: Аминь.

Когда я была маленькой, мы с Кэлом часто укладывались пузом книзу на берегу небольшого пруда в нашем саду. Он дотягивался рукой до воды и разгребал плавающие листья, обнаруживая под ними целый скрытый от глаз мир. И вот мы лежали там бок о бок подолгу и терпеливо наблюдали, чтó проплывет мимо или всплывет на поверхность, и каждая мелкая рыбешка, каждый червячок или водяной клоп становились чудесным открытием. Разговор с Корой был очень на это похож: я как будто отодвинула в сторону мусор, который не позволял заглянуть под поверхность. Руби-Элис была одинокой женщиной с разбитым сердцем, а вовсе не дьяволом и не сумасшедшей, точно так же, как и Уил был просто-напросто бродягой и темнокожим чужаком в городе, в который редко заглядывали и те, и другие. Я вдруг поняла то, чего раньше никак не могла ухватить: ведь старуха день за днем там на дороге дожидалась меня! В то утро, когда я поспешила поскорее от нее удрать, она потянулась ко мне не для того, чтобы толкнуть, а чтобы предупредить. Уил остался в Айоле и прятался в доме у Руби-Элис. Бедная женщина укрыла его у себя. Я была в этом уверена.

– Кора, ничего, если я ненадолго отойду? – спросила я, изо всех сил стараясь говорить спокойно, хотя сердце колотилось как безумное.

– Конечно, солнышко, иди, – ответила она. – Тебе ж скоро обед мужчинам готовить.

Об обеде я сейчас и не вспомнила, но Кора была права. Я выбралась из‐под навеса и взглянула на безоблачное небо. Судя по всему, до подачи еды на стол у меня было чуть больше часа. Мне пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не побежать. Я понятия не имела, что произойдет, когда я найду Уила, но решение загадки его местонахождения придало мне отваги. Я зашагала быстро и целеустремленно, и даже почти не хромала – настолько я была уверена, что моя теория верна. Я представляла себе разные версии нашего воссоединения, но в конце каждой версии Уилл неизменно прижимал меня к груди.

Девушке семнадцати лет простительна глупость – особенно такой девушке, которая о сверхъестественной силе любви узнала лишь после того, как та ливнем обрушилась ей прямо на голову. Но интуиция, подсказавшая мне, что Уил находится совсем рядом, и ждет меня, и что я непременно найду его на соседской земле, где Руби-Элис держит своих странных животных, меня не обманула. Понадобилось лишь пройти сквозь темные сосны, отодвинуть щеколду на прежде запретной калитке и пересечь двор, по которому свободно разгуливают цесарки, куры и странные маленькие собачки. И постучать в нежно-розовую дверь, в которую я никогда еще не стучалась.

Я робко приложилась несколько раз костяшками – так тихо, что едва ли кто‐нибудь мог меня услышать. Поскольку никто не открыл, я постучала энергичнее. После чего отступила на шаг, набрала побольше воздуха и стала ждать. В последнюю секунду я сообразила убрать с лица волосы, разгладить платье, расправить плечи и поднять подбородок. Мой внешний вид, о котором я всегда вспоминала слишком поздно, вдруг показался мне чрезвычайно важным, но я уже едва ли могла тут что‐нибудь поделать, потому что увидела, как поворачивается дверная ручка.

Дверь с металлическим визгом открылась, и на пороге появился Уилсон Мун: он стоял с сияющей улыбкой и таким терпеливым спокойствием в лице и теле, как будто все это время ждал моего прихода. Тут меня осенило – так бывает, когда резко пробуждаешься ото сна, – что я гораздо больше времени провела с этим парнем в своем воображении, чем в реальности. Мы были почти незнакомы, и все же я успела себя убедить, что он мне обрадуется. Я стояла перед ним, краснела и переминалась с ноги на ногу, не зная, что говорить и что делать.

К счастью, он протянул мне свою теплую ладонь, и я за нее схватилась. Он повел меня в дом, и я пошла за ним.

Мужчины входили в кухню один за другим, снова внося с собой запахи, аппетиты и непрекращающийся обмен ругательствами. Когда они расселись, я принесла тарелку сэндвичей с ветчиной и полную миску капустного салата, а потом вернулась с кувшином сладкого чая. От спешки я дрожала и раскраснелась и старалась не поднимать головы.

– Заболела? – заметил мои румяные щеки и взмокшие волосы Сет.

Он уставился на меня с осуждением, как будто я не имела права заболеть или, что еще хуже, как будто я притворяюсь. Дэвис поднял свое лошадиное лицо, несколько секунд меня рассматривал и снова склонился над тарелкой.

– Просто от ларька пришлось быстро идти, – сказала я и вернулась к рабочему столу резать помидоры.

– Была торговля? – спросил папа, наливая себе чая.

– Полно, – ответила я.

– А индейцы были? – поддел меня Сет и вместе с братьями Оукли разразился хохотом.

В этот момент в кухню вкатился дядя Ог и занял свое место за столом.

– Чего так развеселились? – пробрюзжал он.

– Ничего, урод безногий, – сплюнул Сет в ответ.

– Хватит, – прикрикнул на него папа, и все вернулись к еде.

Только один индеец, хотелось мне крикнуть Сету. Только мой индеец, думала я про себя, еще не вполне понимая, что это означает и подходит ли такой ярлык Уилу, но зато прекрасно осознавая, что я нашла человека, которого ищут Сет и его дружки, и теперь знаю о нем много такого, о чем они и понятия не имеют.

Я знала, что Уил ночевал в заброшенной охотничьей хижине, которую обнаружил высоко в горах Биг-Блю, что он тайком пробирался в город, чтобы выполнять поручения Руби-Элис в обмен на еду и одеяла, и что он высматривал меня и даже шпионил за мной, когда я работала в саду, – и не сомневался, что мы снова встретимся. В том, что обвинения против него были ложными, я убедилась в ту же секунду, как его увидела: комбинезон и футболка на нем были те же, что в день нашей первой встречи, только на этот раз чистые. Не хватало только красной бейсболки. Я узнала даже тепло его ладони на щеке, ощущение его гладкой кожи и, на короткое мгновенье, солено-сладкий вкус его мягких губ, который разбудил во мне еще большую жажду. Я знала ясно как день, что он будет ждать меня у кривого тополя в конце дороги, как только я разгоню мужчин с обеда. От этой тайны у меня внутри было щекотно, будто я проглотила кружащееся перышко. Я позабирала у мужчин тарелки прежде, чем они успели дожевать последний кусок, и, нагнувшись над раковиной, мыла их и тайком улыбалась своему счастью.

Когда папа поднялся и направился к выходу, я сказала ему, что вернусь к ларьку и помогу Коре закрыть.

– Хорошо, – ответил он, не взглянув на меня и даже примерно не осознавая значимости моих слов – первой неправды, которую я ему сказала за всю свою жизнь. Вот какую цену я готова была заплатить за возможность снова оказаться в объятьях Уилсона Муна.

Глава восьмая

Уилсон Мун стал моим любовником. Все началось с быстрого поцелуя в губы в то утро, когда я нашла его у Руби-Элис Экерс, и продолжилось долгими объятиями, когда мы встретились, как и планировали, позже в тот день у тополя, росшего почти параллельно поверхности земли в конце нашей дороги. Каждая новая ложь давалась мне все легче, и теперь, когда сбор персиков закончился, я ухитрялась ускользать с фермы, чтобы встретиться с Уилом, почти каждый день. Иногда мы встречались под тополем, иногда – у ручья Уиллоу-крик, или у зарослей камыша на берегу Ганнисона, или у одинокой голубой ели на холме, или дома у Руби-Элис посреди ее зверинца. Каждый раз Уил дожидался меня в открытую, будто на всем белом свете у него не было других забот, кроме как встретить меня и обхватить своими крепкими надежными руками. Я зарывалась лицом в его грудь и замирала, находя утешение в его мускусном запахе. Он слегка отстранялся – ровно настолько, чтобы взглянуть на меня в изумлении, словно я привидение или фантазия, которая вдруг оказалась живой, из плоти и крови.

Иногда, завидев, что я приближаюсь, он срывался с места и бежал, легкий и быстрый, в лес или высокую траву, и я бежала за ним. Мы вместе падали на землю и целовались, и смеялись просто так, ни над чем. Мы перекатывались на спину и смотрели, как меняют форму облака, или кружат ястребы, или, однажды, как лысый орел мчится по небу, сжимая в когтях форель. Уил указал на него и шепнул мне, что это знак. Я постеснялась спросить, чего именно это знак, но он прижал меня к себе и поцеловал в лоб, и мне показалось, будто нас только что благословили. Говорить ни он, ни я не любили, так что слов на наших послеобеденных свиданиях почти не звучало. Тишина нас вполне устраивала, она была будто вырубленное в камне специально для нашей молчаливой радости пространство. Однажды я сказала, что потеряла бóльшую часть своей семьи, на что он ответил, что и он тоже. Позже я ругала себя за то, что не расспросила его, но тогда легкий шелест ветерка в сухой траве и его плечо, прижавшееся ко мне, казались мне наилучшим ответом. Он ел мои персики, самозабвенно хлюпая сочной мякотью и постанывая от наслаждения, а потом так крепко сжимал мою ладонь, что следы персикового сока чуть ли не намертво склеивали наши руки. Он существовал вне условностей и категорий, а иногда противоречил даже элементарной логике – например, он сумел так потереть мою больную лодыжку, что отек бесследно прошел, а вместе с ним отступила и боль.

Оглядываясь назад, я изумляюсь тому, как с каждой новой тайной встречей и каждой новой лаской наша невинность медленно, но верно испарялась: пока, спустя всего две недели после того, как Уил впервые открыл передо мной бледно-розовую дверь и ввел меня в дом, страсть не завела нас далеко за пределы здравого смысла и в его постель – в двух часах пути вверх по склонам Биг-Блю, где стояла уединенная горная хижина.

После завтрака в то утро я смотрела, как папа и Сет надевают тяжелые холщовые куртки и потертые ковбойские шляпы, загружают в кузов седла, длинные, свернутые восьмерками веревки и два тряпичных рюкзака, которые я набила флягами, вяленым мясом, консервированными бобами и банками яиц вкрутую. Они уезжали на два дня – собирать коров Оукли на горных выгонах высоко на северных склонах и гнать их в долину на зимние пастбища.

Когда старый грузовичок покатил, отплевываясь, по дороге, у меня в животе стало жарко от предвкушения. Я вымыла посуду, оставшуюся после завтрака, и покормила животных, но все мои мысли были только об Уиле. Прежде я еще никогда не мылась в среду, но на этот раз наполнила ванну и с наслаждением неспешно выкупалась, намыливая всю кожу и представляя себе, что это Уил касается меня, отчего у меня внутри шевелилось, раскрывалось и теплело, пока я наконец не выбралась из воды, дрожа и пылая. Я высушила волосы на осеннем солнце, накормила дядю Ога обедом и замечательно придуманной ложью о том, что мне придется переночевать у Коры Митчелл, которая сильно расхворалась. Единственное, что его волновало, это достаточное количество сэндвичей с ветчиной и сладкого чая в холодильнике, так что я поспешно приготовила побольше и того, и другого и лишь после этого выскользнула через заднюю дверь. К тому моменту, когда я добежала до Уила, дожидающегося в дальнем конце притихшего фруктового сада, я готова была забраться в него и раствориться без остатка. Я пошла за ним вдоль берегов Уиллоу-крик, по длинной крутой тропе над Айолой и далеко за ее пределы. Вскоре пейзаж изменился: полынь, камни и сосны превратились в зеленые луга, там и тут утыканные желтыми осинами, тропинка потекла ровно, и воздух стал разреженно-холодным. Когда в меркнущем свете наконец показалась старая хижина, я едва заприметила бегущий за ней ручей и залитый мягким светом луг. Не знаю, от чего сильнее колотилось мое сердце – от желания или от долгой дороги, но думать я сейчас могла только об одном – его постели. Уил отодвинул оленью шкуру, прикрывающую вход, и обернулся ко мне с молчаливым вопросом в глазах. Я кивнула, что означало: Да, я готова, да, уверена, он улыбнулся мне и повел внутрь.

Войдя за Уилом в хижину и позволив ему стянуть с меня одежду – она слой за слоем соскальзывала на земляной пол, и вот я уже стояла перед ним голая, и теперь раздевался он, – я была впервые в жизни свободна. Некоторое время мы стояли, изумленные наготой друг друга. Потом он мягко приподнял ладонью мой подбородок, приближая мои губы к своим. Мы соскользнули на кровать, поглощенные друг другом настолько, что казалось, все существование сконцентрировалось в этом мгновении и в данной точке пространства, в нашей коже, нашем касании и нашем движении.

Занимаясь любовью с Уилом, я чувствовала себя так, будто наконец‐то добралась до места, до которого очень давно ползла. В его объятиях я стала всем тем, чего до встречи с ним в себе даже не подозревала. Я была красивой, желанной и даже немного опасной. Я ушла с фермы на ночь – женщина, которая сама принимает решения и идет на риск, а не послушная и робкая девчонка.

После всего я лежала, прижавшись щекой к его теплому плечу, и он спал, обхватив меня рукой так естественно, будто мы делили супружеское ложе. Меня еще никогда не обнимали голые мужские руки, и прежде я даже не думала о том, каково это – спать на обнаженной мужской груди. И даже теперь, когда он лежал прямо тут, подо мной, и я ощущала его дыхание, ровный ритм его сердца и сладковатый запах его пота, я все равно не могла его постичь. Серебристое крыло лунного света проникло в окошко хижины и осветило гладкое лицо Уила, мощную шею и одну мускулистую руку, выбившуюся из слоев розовых одеял, которые дала ему Руби-Элис. Я пыталась прочесть на широкой ладони ключи к его истории – красно-черный плетеный браслет, который он никогда не снимал с запястья, испещренные белыми шрамами костяшки пальцев, толстые мозоли, как будто это руки гораздо более взрослого мужчины. Я изумлялась сверхъестественной силе его прикосновения и тому, как его ласка исцелила не только мою лодыжку, но и что‐то глубоко внутри – нечто, о чем я даже толком не осознавала, что оно болит.

Я осторожно вытащила из теплых одеял ладонь и накрыла ею его пальцы, припомнив, как неделю назад стала свидетельницей совершенно удивительной штуки, которую проделали эти уверенные руки: выхватили из лап неминуемой гибели новорожденного щенка. Мы были дома у Руби-Элис, и я с восторгом разглядывала полки с безделушками и восхищалась ее необыкновенной страстью к розовому цвету. Даже в детстве, когда я молилась за душу соседки, я и представить себе не могла, что она может спать, есть и жить в маленьком теплом доме с расставленными вот так статуэтками ангелов, собак и снеговиков. И тут Руби-Элис стремительно влетела в дом.

Сказать бедняжка, как всегда, ничего не могла, но она явно была в панике и умоляюще взирала своим диким глазом на Уила. В мертвенно-бледных ладонях она держала безжизненно обмякшего щенка. Его бело-коричневая шерстка блестела от маслянистой слизи. Щенок явно появился на свет мертворожденным, головка свесилась набок, а крошечные лапки в белых носочках вяло расползлись в стороны. Уил, ни слова не говоря, протянул к нему руки. Руби-Элис нежно уложила в них щенка. Уил поместил ладонь с щенком себе на живот и начал растирать его второй рукой, одновременно нежно и как будто яростно. Он поднес неживое тельце к губам и мягко подул ему в мордочку, потом снова опустил и тер, опять дышал на него, и снова тер. Руби-Элис меня, похоже, совершенно не замечала, хотя мы стояли всего в нескольких дюймах друг от друга, обе зачарованные происходящим. Уил перевернул обмякшего щенка на спину, показав его брюшко, голое и пятнистое, как у жабы, и принялся растирать, на этот раз всего двумя пальцами, вверх-вниз по крошечной груди. Снова поднес тельце к губам и тихо заговорил, слова были еле слышны и казались незнакомыми, я ничего не поняла. Потом он еще раз потер маленькую грудную клетку, прижал щенка к сердцу, закрыл глаза и выдохнул.

Первый, слабенький и едва уловимый порыв щенка к жизни был настолько удивительным, что я глазам своим не поверила. Я решила, что это все мое воображение, но тут щенок пошевелился опять, на этот раз уже совершенно отчетливо, и еще, и еще, и наконец принялся вертеться в ладонях у Уила – будто родился прямо у него в руках. Крошечное создание вытянуло шею и слепо тыкалось носиком в поисках соска. Уил расплылся в улыбке, быстро поцеловал щенка в нос и протянул его Руби-Элис. Она дважды хлопнула в ладоши и просияла охряно-желтыми кривыми зубами на бледном лице. Она схватила щенка, жадно прижала его к своей обвисшей груди и исчезла из комнаты так же быстро, как появилась, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Я смотрела на Уила, вытаращив глаза от изумления.

– Как ты…? – начала я, но не успела сформулировать вопрос, как губы Уила прижались к моим, и мы повалились на пол. Мне понадобилось неимоверное усилие, чтобы вырваться из этих рук и побежать домой – не опоздать с ужином.

И вот, неделю спустя, я лежала без одежды на голой груди Уила в залитой лунным светом хижине и вся гудела от желания – теперь, когда эти самые руки успели коснуться всего моего тела. Я склонила голову и смотрела на очертания его губ. Сомневаясь, надо ли его будить, я легонько поцеловала его податливое тело чуть ниже ключицы. И, не удержавшись, поцеловала снова. Когда я поцеловала его в третий раз, он зашевелился. На четвертый раз – нагнулся ко мне, и наши губы встретились. Тела слились в высшем единении, замечательно понимая, как следует двигаться и каких мест касаться, хотя физическая близость была в новинку нам обоим. Мы снова занялись любовью, теперь – медленно и ритмично, как будто тот первый раз был всего лишь репетицией.

В свете осенней луны мы лежали в объятьях друг друга, истерзанные и выбившиеся из сил, и я, конечно, не могла такого предположить, но ребенок наш в это время уже начал расти.

Глава девятая

На следующий день я пришла обратно домой – обессиленная бессонной ночью и долгой дорогой до лесной хижины и назад – за несколько минут до того, как папа с Сетом вернулись с перегона коров Оукли. Уил проводил меня через заднюю калитку до начала сада, поцеловал на прощанье и исчез среди деревьев. Я мечтательно зашагала по двору, едва ли отдавая себе отчет в том, что мои ноги оставляют следы на земле, пока резкий, как удар хлыста, звук папиного грузовика, приближающегося по подъездной дороге, не вернул меня к реальности. Я проскользнула через кухонную дверь, сбросила куртку и грязные ботинки, связала растрепанные волосы в хвостик и в спешке поставила кипятить кастрюлю воды, еще даже не понимая, что я в нее положу. Слава богу, папа с Сетом разгружались неторопливо и что‐то еще доделывали в сарае, что осталось несделанным со вчерашнего дня. Я понимала, что мне влетит по первое число за то, что не собрала яйца и не задала с утра корма скоту. Я вспомнила подробности лжи, которую наплела дяде Огу, о том, что мне нужно было помочь заболевшей Коре, и приготовилась рассказывать сейчас эту легенду заново.

Когда папа с Сетом вошли, судя по всему, уставшие не меньше моего, на столе уже были сырные сэндвичи и холодный сладкий чай, в сковородке потрескивали стручки фасоли с луком, а в кастрюле кипела картошка. Мужчины сняли куртки, Сет пулей пролетел через кухню, и я, чтобы создать видимость бурной деятельности, помешала в сковородке. Спросила у папы, как прошел перегон, стараясь, чтобы голос звучал небрежно и мило – как будто девушка, которая задает вопрос, еще не стала полностью преобразившейся женщиной. Он ворчливо буркнул, что “одну потеряли”, и вышел из кухни, предоставив мне гадать, корова просто потерялась или погибла, и из‐за чего. Я не помнила такого случая, чтобы папа не перегнал все стадо на зимнее пастбище целым и невредимым, неважно, для Оукли он перегонял или для Митчеллов, или его просто кто‐нибудь нанимал. Интуиция подсказала мне (и не обманула), что коровы недосчитались из‐за Сета.

Первым на кухню вернулся папа, за ним Сет, оба сели за стол. Время обеда давно прошло, да и перегон дался им непросто, поэтому они были страшно голодные и проглатывали буквально все, что бы я перед ними ни поставила.

Тут в кухню вкатился Ог и присвистнув воскликнул:

– Смотрите‐ка, кто вернулся!

Я в ужасе подняла глаза от мойки, где сливала картошку, и обнаружила, что Ог смотрит на меня. Внутри у меня все сжалось, но снова ожило, когда я увидела, что все внимание папы и Сета по‐прежнему сосредоточено на еде и оба явно приняли комментарий Ога на свой счет. Дрожащими руками я принялась давить недоваренную картошку с маслом и молоком.

– Не лучший наш перегон, – сказал папа, мельком глянув на Сета.

– Давай уж, говори! – подзадорил его Сет, но папа только положил себе в тарелку еще фасоли и молча продолжил есть.

Дядя Ог взял себе еды и переводил взгляд с папы на Сета и обратно на папу, с азартом наблюдая за их молчаливой ссорой. Я поставила на стол картошку, отчаянно надеясь найти предлог, чтобы не садиться. Но я была такая голодная, что тело будто само усадило меня за стол и стало накладывать еду на тарелку, не спросив разрешения у мозга. У Уила в хижине был запас свинины с фасолью, на завтрак мы с ним разделили, не разогревая, одну банку, но эти калории я уже давным-давно сожгла.

Я старалась есть изящно и пыталась придумать, что бы такое сказать, не выдав собственного волнения, чтобы отвлечь всех от противостояния папы и Сета, но ничего толкового в голову не приходило.

– Что, мадама, интереснее поймать индейца, чем заплутавшую корову, да? – поддел Сета Ог.

Сет ударил обеими ладонями по столу с такой силой, что посуда подскочила, и чай расплескался из стаканов. Он вскочил, с грохотом опрокинув стул, ринулся к двери и по дороге пнул инвалидное кресло. Ог дернулся и воспользовался удачной возможностью разразиться хриплым издевательским хохотом.

Папа проводил Сета взглядом, покачал головой и сердито ответил Огу:

– Именно. Тельца нам упустил.

Плакаты о розыске с описанием Уила и обещанием награды в двадцать долларов по‐прежнему были развешены по Айоле. Насколько я знала, они висели и в соседних Сапинеро и Себолле, а может, даже в Ганнисоне и еще дальше. Оставалось только гадать, сколько еще мужчин, которые ничего не знают об Уиле, повсюду его разыскивают. Я попыталась сменить тему, но истина и выбранный момент были не на моей стороне.

– Пап, извини, что пюре с комочками, – отважилась я.

Он всего лишь пожал плечами и поднес ко рту очередную ложку, как бы говоря – на своем особом безмолвном языке, – что с едой все нормально.

– Так бывает с картошкой, когда слишком торопишься, – сказал Ог.

У меня оборвалось сердце – он отчетливо намекнул на то, что я вернулась домой с опозданием. Я почувствовала, как с моего секрета отрывается первый тонкий слой.

– Кстати, как себя чувствует бедняжка Кора? – спросил Ог сладким голосом, поглядывая то на папу, то на меня. Притворная вежливость вопроса и то, как дядя склонил голову в напускном сочувствии, повергло меня в еще больший ужас. Он знал.

Папа удивленно посмотрел на меня, и я в ответ уставилась на него немигающими глазами. Собственная ложь накрыла меня, как накрывает енота свет фар несущегося грузовика. И в довершение всех бед – в губительное довершение, как потом обнаружится, – в этот самый момент в кухню вернулся Сет, который схватил свою куртку и направился было к задней двери, но тут заметил, как папа и Ог на меня смотрят, и остановился.

– Все хворает, – выдавила я из себя чуть слышно.

– Как это мило было с твоей стороны – целую ночь за ней ухаживать, – обрушил Ог последний, сокрушительный удар по моей легенде.

Я подняла со стола стакан с чаем, поровнее прижала его к губам и сделала глоток, глядя на папины сведенные к переносице брови.

– Кора не хворает, – сказал он, и у меня все внутренности разом перевернулись. – Она ждала нас внизу на пастбище – помогла собрать лошадей и собак. Выглядела здоровой.

Сет следил за разыгрывающейся сценой от задней двери, медленно просовывая в куртку сначала одну руку, потом другую и ни на секунду не отрывая от меня глаз.

Я предприняла последнюю попытку спасти свой план. Я говорила слишком много, нервно и глупо, рассказывала, как после завтрака Коре резко полегчало, но всю ночь она металась в жару, стенала и звала во сне Иисуса, но утром печенье и бекон поставили ее на ноги.

Ог крякнул, и тут случилось невероятное: будто бросая мне спасательный круг после того, как только что раскачал лодку моей лжи, он вдруг протянул скрипучим голосом:

– Бекон эта бабенка обожает, что правда, то правда.

Папа еще какое‐то время раздумывал над загадкой, а потом велел мне задать корм курам и снова принялся за еду. Сет по‐прежнему пристально смотрел на меня с дальнего конца кухни, и лицо его потихоньку расплывалось в улыбке. Он быстро дернул молнию на куртке и выскочил в заднюю дверь – она захлопнулась за ним со звуком ружейного выстрела.

Я чувствовала на себе взгляд Ога. Если бы я на него посмотрела, то, возможно, увидела бы в его глазах слабый отблеск раскаяния, но я не решилась поднять головы. Аппетит пропал. Я встала, водрузила наполовину полную тарелку на пирамиду грязной посуды со стола и пошла к раковине – приниматься за мытье.

Со стороны сарая раздалось яростное рычание родстера, который заводил Сет. Автомобиль тарахтел, а Сет снова и снова поддавал газу, будто нарочно испытывая мои нервы. Когда в окне над раковиной показался желтый капот, я не сразу сообразила, что к чему. В последнее время Сет просто помешался на своей машине, они с Холденом Оукли и Форрестом Дэвисом частенько ковырялись под крышкой капота, шумные и грязные, с “лаки страйками”, свисающими с губ. Годы напролет я наблюдала, как Сет возится со сломанным двигателем, и не представляла, что когда‐нибудь машина действительно сдвинется с места. И вот она медленно проехала мимо кухонного окна, Сет, сгорбившись за рулем и триумфально на меня посматривая, приложил руку ко лбу и с издевкой отдал мне честь. Потом притормозил и взревел двигателем с таким оглушительным крещендо, что папа бросился к двери, а Ог за столом завопил, – и наконец автомобиль пустился прочь по дороге, оставив за собой облако пыльного выхлопа и следы, похожие на две глубокие царапины от когтей.

В тот вечер к ужину Сет не вернулся. Никто ничего не сказал, как будто его пустой стул и раньше часто оставался никем не занят. Папа спросил, управилась ли я со всем, что не было сделано с утра в курятнике и на скотном дворе. Я сказала, что да, управилась. Дядя Ог промолчал. Когда мужчины ушли из кухни, я, разделавшись с посудой, побежала вверх по лестнице и захлопнула за собой дверь громче, чем следует, – хотела объявить всем, что ложусь спать пораньше. Затолкав под одеяло подушку так, чтобы по форме было похоже на человека, и надев дополнительный свитер, я на цыпочках спустилась обратно, бесшумно натянула ботинки и шерстяное пальто и выскользнула в заднюю дверь.

Пока я бежала через двор, меня колотила дрожь – то ли от октябрьского воздуха, холодного до боли в ноздрях, то ли от предвкушения скорых объятий Уила. К тому же я страшно нервничала и все время оглядывалась, всматриваясь в озаренную лунным светом ночь, – боялась, что за мной следят и я рискую привести Сета и его дружков прямиком к тому, кого они ищут. Когда впереди показался кривой тополь и внушающий спокойствие силуэт Уила, безмятежно прислонившегося к стволу, я успела так издергаться, что не выдержала и разрыдалась. Я бросилась к нему, и он поймал меня в распростертые объятия.

Мы укрылись среди ив и уселись друг напротив друга на небольшой просеке. Он держал мои руки в своих, и мы говорили о любви, об опасности, о Сете и таких, как он. Уил пригладил мне волосы и утер холодные слезы. Я смотрела в его нежные карие глаза и призывала на помощь всю свою отвагу: мне предстояло предать собственное сердце.

– Тебе надо уехать, – сказала я, одновременно искренне веря в эти слова и презирая себя за них.

Уил позволил моей идее повисеть в студеном воздухе между нами. А потом улыбнулся мне во весь рот – как во время нашей первой встречи на углу Норт-Лоры и Мейн-стрит и как там, в хижине, когда я стояла перед ним голая, – с благодарностью за что‐то такое, чего во мне до него не видел никто и никогда, и в особенности – не видела я сама. Мне казалось, я схожу с ума: то, о чем я его попросила, так не соответствовало тому, чего я хотела, что казалось, слова эти произнесла какая‐то другая девушка.

Уил покачал головой.

– Таких, как Сет, больше, чем ночью звезд на небе, – сказал он наконец, надеясь успокоить меня своим небрежным тоном, но эффект вышел совершенно обратный.

Ведь Уил был безусловно прав: куда бы он ни отправился, повсюду отыщется какой‐нибудь исполненный ненависти Сет, который захочет во всех своих бедах обвинить темнокожего парня вроде Уила. Мне стало ясно, что убегать он не станет.

– Я пойду за рекой, – сказал Уил. – Мой дед всегда говорил мне, что это – единственный выход.

Я кивнула, будто поняла, что он имеет в виду, и мы договорились о встрече на следующий день.

Одурманенная страстью и уверенностью Уила в том, что наша любовь преодолеет ярость Сета, я продолжала при всякой удобной возможности с ним встречаться. Здравый смысл кричал, что мы ведем себя как дураки, но мы не желали слушать. Я все же соблюдала осторожность. Ускользала из дома незамеченной – по крайней мере, мне так казалось. Сета почти не было видно. Свои обязанности по хозяйству он выполнял в еще более угрюмом и злобном настроении, чем обычно, а в доме объявлялся только иногда на обед или ужин, но по большей части носился как угорелый на своем родстере. Об “индейце” у нас говорить перестали, и с каждым днем мне становилось все проще убедить себя в том, во что мне так хотелось верить: что Сет забыл про Уила.

Не знаю, во время которой из наших встреч я невольно привела к нему Сета. Но спустя неделю после того, как Уил сжимал в ивах мои ладони и говорил, что никогда не уедет из Айолы, спустя ровно неделю – час в час – после того, как он отер слезы с моей щеки и попытался поцелуем прогнать мои страхи, Уил на наше условленное место не пришел.

Я мерила шагами стылую ноябрьскую ночь, ждала, ходила взад-вперед перед кривым тополем, светила фонариком в молчаливые поля и придорожные канавы и вскоре поняла, что он уже не появится. Я бросилась проверить нашу поляну среди ив, добежала до границы фруктового сада, до поворота ручья, до берега Ганнисона, до голубой ели на холме, до каждого уединенного уголка, где мы когда‐либо встречались, и, перебегая из одной точки в другую, я молилась о том, что просто неправильно поняла, где именно было назначено свидание.

Наконец, запыхавшись от бега, я открыла ворота Руби-Элис, чем вызвала бешеный лай и суету среди животных, дремавших во дворе. Дверь в старый сарай была открыта, но внутри, когда я выкрикнула имя Уила, пошевелились лишь несколько куриц и взметнулась перепуганная летучая мышь. В доме горел тусклый огонек. Мне так хотелось, чтобы Уил был там и встретил меня, как в тот теплый осенний день (всего несколько недель назад, хотя казалось, с тех пор прошла уже целая жизнь), когда я была так уверена, что найду его там, за этой розовой дверью. Я медленно, будто через болото, шла через двор, зная, что его нет и здесь. Заглянула в окно и увидела Руби-Элис, вытянувшуюся на диване: белое лицо и волосы мерцали, как луна, которой на небе в ту ночь не было. Она прижимала к груди одеяло и казалась одновременно мертвой и отчаянно хватающейся хоть за что‐нибудь земное.

Я рухнула на колени, у меня больше не осталось вариантов, кроме хижины, которая находилась так далеко и в таком труднодоступном месте в горах – практически на вершине мира. Заинтересовавшись моими рыданиями, ко мне подошла маленькая собачка и лизнула мою штанину. Я пнула ее ногой, и она зарычала.

Не помню, как я шла домой, как затаскивала себя вверх по лестнице и потом в кровать. Помню только, что далеко за полночь так там и лежала, не раздевшись, без сна и вся в слезах, когда через двор пророкотал родстер Сета. Грохот машины отозвался дрожью в оконном стекле и у меня в костях. Услышав, как открылась и закрылась боковая дверь, я вскочила с постели, выбежала из комнаты и бросилась вниз по лестнице, на кухню, к Сету.

Свет он не включал. Только по темному силуэту я догадалась, что он сидит, сгорбившись, на скамейке у задней двери, не сняв ни куртки, ни ботинок. Он, конечно, знал, что я стою в дверном проеме, но сидел тихо и неподвижно. От него разило виски, сигаретами и выхлопными газами. Я потянулась к выключателю, но в последний момент передумала. Мне не хотелось видеть его лицо. Я уже и без того знала все, что должна была узнать.

– Я тебя ненавижу, – сплюнула я в темноту, будто слова эти были кислой желчью, копившейся у меня внутри всю мою жизнь.

– Слышь, Тори, а я ведь кой-че получше огреб, чем эта их награда, – проговорил он заплетающимся языком и с неожиданной нежностью – так делятся с друзьями хорошими новостями. – Кой-че куда получше, – добавил он, после чего устало вздохнул и пьяно хихикнул. – Куда получше, – повторил он себе под нос с таким изумлением, просвечивающим сквозь пьяную гордость, будто сам себе не верил, и тут я вдруг содрогнулась от тошнотворного осознания, что Сет не просто выгнал моего Уила из города, не просто поймал его и сдал властям. Если бы я включила свет, то наверняка увидела бы у него на руках кровь.

Я развернулась и как в тумане поползла на четвереньках вверх по лестнице, едва ощущая под собой руки и ноги; пошатываясь, добралась по коридору до своей комнаты и, как больное животное, съежилась на кровати.

Потекли недели ожидания того дня, когда подтвердятся мои страхи, и все эти недели я двигалась по дому словно зомби: выполняла домашние дела так, будто тело мне не принадлежит, чувствовала себя больной и каждый подъем солнца, его движение по небу и закат сносила с отвращением.

– Заболела? – распахнул папа мою дверь как‐то утром, когда я не смогла подняться к завтраку.

Я приглушенно промычала из‐под одеяла.

– Съездить за доктором Бернетом? – спросил он.

– Нет, – просипела я.

Папа закрыл дверь и пошел вниз. В меня когтями вцепился жуткий стыд, когда я представила себе, как папа сам себе готовит завтрак, поэтому я встала и спустилась на кухню, и на следующее утро сделала то же самое, и на следующее, и так повторялось изо дня в день: я тупо выполняла свои обязанности, ничего не чувствуя и одновременно страдая от боли.

К концу дня я падала с ног от усталости, горя и попыток разгадать загадку, но все же каждый вечер, когда все дела были переделаны, на дом опускалась темнота и тишина, и папа с Огом закрывались каждый у себя в комнате, а Сета носило неизвестно где, я надевала на себя несколько слоев и выскальзывала из дома в ледяную темноту на поиски Уила. Мороз просаливал длинные руки деревьев у меня над головой, под ботинками хрустели мертвые листья. Как и в ту ночь, когда пропал Уил, я все шла и шла, заглядывая в каждое место, где мы встречались, и перед каждым поворотом загадывала, что сейчас увижу его силуэт, терпеливо прислонившийся к дереву, и его широкую улыбку, сверкающую сквозь темноту. Все это время я осознавала, что заигрываю с безумием и что моя надежда – лишь обманный трюк любви. Искать его было бесполезно.

Ночь за ночью я заглядывала в окно к Руби-Элис Экерс и всякий раз обнаруживала ее там одну, она спала на диване, похожая на труп. Ее собаки, из‐за холодов перемещенные в дом, спали клубочками по всей комнате. Уходя обратно через ее непривычно тихий двор, я думала: а что, если, разъезжая на велосипеде, Руби-Элис дни напролет металась по городу точно так же, как мечусь теперь ночи напролет я сама, вдруг все это время она пыталась вопреки здравому смыслу отыскать своих любимых, которых потеряла, и еще я думала: а что, если безумие от горя, сразившее Руби-Элис, теперь явилось и за мной?

Как‐то утром в конце ноября я стояла в заднем ряду магазина Чапмена, выбирая коробку пищевой соды, как будто бы в коробке пищевой соды был какой‐то смысл, и двое фермеров стояли облокотившись на прилавок с колбасами и беседовали – так громко, что я невольно подслушала обрывки того, что слышать было просто невозможно: Тело, ага. На дне Блэк-каньона. Тот краснокожий парень. Только, считай, без кожи. За машиной протащили по дороге. И сбросили.

Сколько горя способен вынести человек? Я и без того уже носила внутри огромные связки тоски, вины, любви, страха, растерянности, а еще, хотя я пока не вполне это понимала, ребенка, формирующегося у меня в утробе. Слова двоих фермеров в меня едва поместились, но удержать их внутри я уже не сумела. Даже тех обрывков, что я успела впитать, оказалось слишком много. Я рухнула на колени, и меня вырвало.

Мистер Чапмен выбежал из‐за прилавка мне на помощь. Он поднял меня из грязной лужи на безупречно чистом деревянном полу, довел до табурета и принес стакан воды. Другие тоже суетились вокруг меня – теперь я не могу вспомнить, кто именно это был, помню только смешение протянутых рук, заботливых голосов и встревоженных взглядов, пока Чапмен шваброй вытирал пол. Я нашла в себе силы лишь на то, чтобы извиниться и, пошатываясь выйти из магазина.

Прошлой ночью выпала легкая снежная пыльца, и теперь солнце отражалось от Мейн-стрит с беспощадной яркостью. Я заслонила глаза рукой, а в голове все отдавалось эхом: За машиной протащили по дороге. Тот краснокожий парень. Только, считай, без кожи.

Едва переставляя ноги, я двинулась прочь от магазинчика Чапмена, стараясь вернуться домой так, чтобы миновать пересечение Норт-Лоры и Мейн-стрит. Высоко над Айолой вздымались, сверкая на солнце, склоны Биг-Блю, и свежий белый снег на их вершинах сквозь слезы казался мне измятым и некрасивым. Уилу ничего не стоило укрыться в этих горах. А он вместо этого выбрал меня. Я попробовала вынести непереносимое и представила себе, что он сейчас там, в хижине, лежит, укутавшись в одеяла, а солнечный свет льется через единственное окошко и мягко ложится на его чудесную кожу. И все же. Я знала правду: мир слишком жесток, чтобы уберечь невинного мальчика или измерить, сколько бед мы в состоянии вынести, и Блэк-каньон стал для Уила глубокой и страшной могилой из‐за того, что он предпочел остаться, чтобы любить меня.

Часть II

1949–1955

Глава десятая

1949

Зима в тот год выдалась самой бесснежной за всю историю округа Ганнисона. Температура в Айоле опустилась до привычной минусовой отметки, но снега было не до- проситься.

Папа беспокоился из‐за низкого уровня воды в реке и вероятности засухи следующим летом, а я была рада, что для ежедневных хозяйственных дел не приходится прокапывать себе дорогу лопатой или пробираться, как это часто бывало у нас зимой, напрямик через сугробы. Всю эту долгую зиму зловеще-коричневого цвета верной сестрой моему горю была усталость. Временами я не находила сил на то, чтобы принести корзину с яйцами из курятника, или на то, чтобы встать, дойти до конюшни и повозить граблями по стойлу Авеля. Я помню, как еле поднимала руки, чтобы хорошенько вымыть голову, сидя в ванне по воскресеньям. Зато я с изумлением окидывала взглядом собственное тело и наблюдала, как увеличиваются груди и разбухает живот. Вены на руках и ногах, когда‐то тоненькие, как ниточки, теперь выпирали из‐под кожи, будто молодые змеи. Мои ежемесячные кровотечения прекратились. Я была настолько наивна, что воображала, будто это от горя меня так раздувает и будто все это время во мне копится кровь, тоска и печаль, пока в один прекрасный день меня, слава богу, не разорвет окончательно. И лишь с первым трепетом жизни – сначала таким слабым, словно бабочка взмахнула крыльями, а потом чуть сильнее, крошечной птичкой в животе – я наконец в полной мере осознала истинную причину своего разбухания и недомогания.

Всю зиму я скрывала от мужчин в доме свою растущую полноту. Сначала это было несложно – я просто обматывала набухшие груди эластичным бинтом, как когда‐то, робким подростком, скрывала их только-только наметившиеся бутоны, и выходила на лишенный влаги морозный воздух в многочисленных свитерах и юбках. Папа был слишком занят перевозкой сена, заготовкой столбов для забора на ранчо Митчеллов и перекладыванием разваливающейся стены нашего сарая. Дядя Ог почти все дни проводил у себя в комнате – потягивал виски, слушал радио, и не знаю, чем еще он там занимался, чтобы коротать дни до тех пор, пока весна не позволит ему снова перебраться на привычный насест на крыльце. Иногда я ловила на себе его взгляд, когда раскладывала по тарелкам еду или вешала в его шкаф выстиранную одежду, – он просто смотрел, без видимого подозрения, злобы или жалости, но его глаза будто бы говорили, что он только теперь заметил, что я существую, что я, оказывается, человек, да еще и живу с ним под одной крышей. Ему было что‐то известно о моих секретах, но он никогда ничего не говорил.

Сет по большей части отсутствовал. С того дня, когда обнаружили тело Уила, у него всегда находилась какая‐нибудь причина уехать из Айолы – то одна, то другая. Сначала он отправился на охоту с Форрестом Дэвисом, их не было две недели, а домой они привезли только трех тетеревов и одного захудалого лося, в лучшем случае годовалого. Потом подвернулась работа на железной дороге, о которой прослышал Холден Оукли: где‐то на юге недалеко от Дуранго, там их обоих и еще Дэвиса наняли примерно на месяц. Вернулся Сет с пачкой наличных для нашей банки с хозяйственными деньгами, пробыл несколько дней, помогая папе закончить верхнюю часть стены в сарае и каждый вечер напиваясь в городе, со мной он не заговаривал и даже не смотрел в мою сторону, а потом снова сорвался с места – поработать на стройке в Монтроузе. Папа ничего не имел против, коль скоро Сет вкладывался в семейный бюджет. Вообще впечатление было такое, будто каждый раз, когда Сет снова внезапно исчезает, папа вздыхает с облегчением. Никто в городе не связал имя Сета с гибелью Уила, хотя сделать это было бы нетрудно, если бы кому‐нибудь по‐настоящему захотелось найти виновного. Я видела, что у папы есть на этот счет свои подозрения.

Мне не хватало решимости поговорить с Сетом. С тех пор как Уила не стало, я не могла думать ни о чем другом, и потрясение заставило меня вернуться к роли послушной девочки. Я искала укрытия и утешения в повседневных делах, а о том ужасном действии, которое кто‐то сотворил, старалась думать как можно меньше: ни разу не взглянула на задний бампер родстера Сета в попытке отыскать там обрывок веревки или кровь, ни разу не позволила себе вообразить тело Уила, которое волокут по гравию, ни разу не потребовала, чтобы шериф Лайл расследовал это убийство, и ни разу не указала пальцем на своего брата. Короче говоря, я струсила, и Сет знал, что я струшу.

И все‐таки живот мой продолжал расти, и настал момент, когда я поняла, что вечно прятаться в привычной рутине не получится. К февралю мне пришлось перешивать пуговицы, чтобы расставить юбки. Каждое утро я просыпалась смертельно голодная, и в то же время меня тошнило. Обычные утренние ароматы – яиц, перца, ветчины, печенья, масла и даже запах хлева и поленницы, который задувало в дом ветром каждый раз, когда со двора входил папа, – проникали в меня так глубоко, что вызывали приступ рвоты и вынуждали сломя голову бежать в туалет. К концу марта я выросла изо всей своей одежды, кроме одного свободного платья без талии. Щеки округлились, пальцы потолстели, а живот под слоями свитеров, с каждым днем все более удушливо-жарких, выпирал будто дыня. К апрелю я поняла, что дольше оставаться дома нельзя.

Я начала планировать свой уход так, будто придумывала его для какой‐то другой девушки. В детстве у меня было не так уж много друзей, воображаемых или настоящих, так что старый холщовый рюкзак я собирала не для кого‐нибудь конкретного. В припасы я включила веревку, вяленое мясо, спички и свечи, кастрюлю, топор, стеклянные и жестяные банки с консервами из кладовки, нож, семена овощей, вязальные спицы, пряжу, кусок мыла, завернутый в вощеную бумагу, один из гигантских свитеров Ога – в общем, все, что может понадобится девушке, попавшей в беду, девушке, которая вынуждена убегать. Я проложила для нее маршрут, порадовалась, что снегу в горах в этом году выпало совсем немного, и попыталась предусмотреть для нее все необходимое и предугадать все подводные камни. И вплоть до того самого пасмурного утра в середине апреля, когда дядя Ог после завтрака укатил обратно к себе в комнату, а папа посадил Рыбака в грузовик и поехал помогать мистеру Митчеллу с отелом, на каком‐то бессознательном уровне я отказывалась верить в то, что эта девушка, которая забеременела и убегает в горы, чтобы уберечь себя и свою семью от позора, а своего ребенка – от убийцы-брата, на самом деле я сама.

Я задала Авелю ведро овса, оседлала его и вывела из сарая. Водрузила на плечи тяжелый рюкзак с припасами, неуклюже взгромоздилась на лошадь и рысью поскакала прочь от дома через погруженный в спячку персиковый сад. И не оглянулась.

Я повела Авеля вдоль ручья Уиллоу-крик и вверх по скалистому склону, пока не очутилась на такой высоте, откуда Айола казалась маленьким квадратным отпечатком в извилистой долине. Река Ганнисон выглядела отсюда серой лентой, перекинутой через середину города, вода в ней была низкой и неподвижной из‐за засухи и холодов, а вдоль берега тянулись рельсы железной дороги и трасса 50. Я разглядела темный сосновый лоскуток земли Руби-Элис к юго-востоку от центра, а рядом – нашу длинную подъездную дорожку. Я пробежалась глазами по ее бледному гравию и дошла до двух грязновато-белых квадратов – дома и сарая, окаймленных редкой щетинкой весенних фруктовых деревьев. Слегка позеленевшее пастбище Митчеллов было усыпано коричневыми пятнышками, рядом с пятнышками покрупнее – пятнышки помельче, коровы и новорожденные телята, а где‐то среди них – булавочная головка: мой отец. На дальнем краю долины поднимался дым над выжженной землей: кто‐то – судя по местоположению, мистер Клифтон или, может быть, Оукли – жег поля, приготовляясь к посеву. Я почувствовала укол совести из‐за того, что до отъезда не засеяла огород. Лук был посажен еще осенью, на посадку картофеля папа найдет помощников, но вот сажать огород, едва потеплеет, – это женское дело. Интересно, найдет папа семена, которые я оставила для него, аккуратно подписав названия, и посадит сам, или просто обойдется без овощей? Мне трудно было сжиться с мыслью, что, каким бы ни было его решение, что бы он там отныне ни ел, как бы ни мыл посуду и вообще как бы ни управлялся, – все это отныне меня не касалось. Я развернулась и продолжила подниматься в горы, оставляя за спиной все, что было мне знакомо. Перевалив через гребень и добравшись до вершины очередного подъема – из города меня увидеть уже не могли, но все‐таки мы зашли еще не настолько далеко, чтобы Авель не сумел найти дорогу домой, – я спешилась.

Коснувшись ногами земли, я едва не рухнула под тяжестью рюкзака. Чтобы не упасть, вцепилась в поводья Авеля, осознавая, что тяжесть моей ноши удваивается грузом сомнений. Я долго стояла у лошади под боком, размышляя над тем, как быть дальше: оба возможных варианта одинаково меня страшили, я не знала, как двинуться вперед к реализации своего плана, но и вернуться обратно в сторону дома тоже не могла. Я не верила в свои силы – ни в физические, ни в моральные, и как же велик был соблазн забраться на царственное животное, терпеливо дожидавшееся моего решения. Я уткнулась лицом в шею Авеля, понимая, что, если отпущу его, то отрежу себе путь ко всему, что было мне знакомо в этой жизни. Едва он развернется и потрусит вниз по склону с неспешностью и уверенностью, которые свойственны лошадям, всегда инстинктивно отыскивающим дорогу обратно – туда, где, как им хорошо известно, их ждет сладкая люцерна и мягкая постель из сена, я останусь здесь совсем одна, крошечная девочка-пылинка в бескрайних и непредсказуемых горах.

Я ощущала щекой глубокое и ровное дыхание Авеля. Его каштановая шерсть была теплой и влажной, мягкой, как вата. Я помнила, как он родился, мне тогда было восемь лет. Мать вытащила меня из постели перед самым рассветом, и мы сидели с ней и мальчиками на мешке соломы и зачарованно смотрели, как папа мастерски вынимает из кровавой дыры кобылицы сначала одну, а потом еще одну похожую на веточку ногу. Авель рванул в наш мир с такой силой, что папа с осклизлым жеребенком на руках опрокинулся на спину, одновременно хохоча и ругаясь бранными словами, и потом не отрываясь смотрел на осоловелого новорожденного, будто укачивал собственного младенца. Наша мать сразу же назвала жеребенка Авелем и сказала папе, что сам Адам едва ли смотрел на своего ребенка с большим трепетом.

– Не Каин? – поддел ее папа – он был тогда другим человеком, с искорками юмора и легкости – и отпустил малыша, чтобы тот уткнулся в морду своей матери.

– Не Каин, – коротко ответила мать, которая не любила шуток на библейские темы.

Мой детский ум был не в состоянии постичь, как это лошадка, которой еще несколько минут назад не было на свете, внезапно обрела и тело, и имя, и жизнь, и стала частью нашей фермы, совсем как персиковые деревья и ручей. Мать вздохнула с раздражением над папиным остроумием и пошла обратно в дом готовить завтрак, папа стал мыться в глубокой раковине в сарае, а Кэл и Сет подхватили ведра для корма и грабли и приступили к своим утренним обязанностям. А я никак не могла уйти. Нечто возникло из ничего буквально у нас на глазах. Я осторожно приблизилась к лежащему новорожденному Авелю и, потянувшись к нему рукой, коснулась блестящей новенькой шеи. Он взглянул на меня спокойными любопытными глазами, которые говорили, что он не больше моего понимает, как так вышло, что он появился на свет.

Теперь я погладила то же самое место на шее Авеля и поцеловала его на прощанье. И сделала шаг назад.

– Домой, Авель. А ну! – крикнула я и тут же усомнилась в том, что поступаю правильно.

Конь развернулся в направлении спуска, но спускаться не стал.

– А ну пошел! Эй! Давай! – заорала я и замахала руками, как пропеллерами.

Авель не тронулся с места. Я продолжала на него кричать, но при этом примерялась к мысли о том, чтобы оставить его со мной, снова взобраться в седло и поехать дальше в горы не только с комфортом, но еще и в сопровождении друга. Но я и так уже наломала дров. Как бы сильно мне ни хотелось, чтобы Авель остался, я не могла забрать папиного коня, и к тому же я ведь не знала, что там ждет меня дальше, и не хотела подвергать Авеля опасности. Со слезами на глазах я схватила камень размером с бейсбольный мяч и метнула им в задние ноги коня. Камень ударился о землю у самого его копыта, Аведь испуганно дернулся и сделал несколько шагов вперед. Я схватила еще один камень и снова бросила, на этот раз ударив Авеля прямо над хвостом. Я бросила еще, и еще, уже рыдая в голос над абсурдностью своих действий по отношению к животному, которого люблю, и тогда он, неловко ступая, поковылял вниз по склону – неохотно, испуганно, время от времени оглядываясь на меня, будто желая задать вопрос, который не умел сформулировать.

Я всегда была хорошей девочкой. Послушной, обязательной и почтительной к старшим. Я читала Библию. Я укладывала персики в корзину так, будто каждый сделан из тонкого стекла. Я содержала дом в чистоте, заботилась о том, чтобы все были сыты, и никто ни разу не слышал, как я плачу. Я сама, без подсказки, разобралась, как жить на свете без матери. А потом столкнулась с чумазым незнакомцем на перекрестке Норт-Лоры и Мейн-стрит и влюбилась. Достаточно одного-единственного ливня, чтобы размыть берега и изменить направление реки, – достаточно одного обстоятельства в жизни девушки, чтобы стереть все, чем она была прежде.

Я все орала и бросала камень за камнем, изливая на бедное животное скопившееся горе и страх. Как и я сама до встречи с Уилом, Авель не знал в своей жизни ничего, кроме преданности и послушания. Каждый брошенный мною камень учил его тому, что недавно узнала я: в этом мире на всякую долю добра приходится две доли зла. Ты можешь быть хорошей девочкой, хорошей лошадью, можешь слушаться, можешь любить, но не рассчитывай на то, что, если ты поступаешь правильно, значит, и с тобой поступят правильно в ответ.

Последний камень рубанул Авеля по щеке, и, к моему ужасу, рассек ее до крови. Бедняга припустил под гору, прочь от девчонки, которая когда‐то была к нему добра. Я рухнула на свою поклажу и рыдала, а тучи тем временем расступились, и в лучах полуденного солнца слезы сохли, покрывая мои щеки соленой коркой.

Я представила себе нашу кухню – тихую, словно полночь, и плиту – холодную и пустую. Папа наверняка пообедает у Митчеллов, так что Ог первым узнает, что я убежала. Еще даже не успев докатиться до кухни, он обратит внимание на отсутствие ароматов, а когда въедет внутрь и обнаружит, что его некому обслужить, подозрения подтвердятся. Он не станет поднимать тревогу и звонить папе, не станет делиться с ним тем, что для него самого уже вполне очевидно. Обе эти реакции были бы уж слишком похожи на заботу. Когда папа вернется вечером домой, уставший и весь в крови от сегодняшнего отела, первым делом он обнаружит оседланного Авеля, свободно разгуливающего по двору, а потом войдет в дом и не найдет там приготовленного к его приезду ужина. Мне было нелегко представить себе, как папа вдруг задумывается над моим отсутствием, как он внезапно осознает, что я, его дочь, – живой человек, а не просто удобное приспособление, домашняя прислуга, воспитанная и предсказуемая девочка. Я рисовала в своем воображении, как он осторожно открывает дверь в мою комнату, как находит записку, которую я оставила для него на кровати, и медленно разворачивает ее натруженными пальцами. Я горевала, что не написала больше, что не хватило смелости сказать ему всю правду. В записке было:

Папа!

Я ненадолго уехала. Нужно позаботиться об одном важном деле.

Прошу тебя, не ищи меня. Я вернусь, как только смогу.

Я тебя люблю.

Прости меня. Не волнуйся.

Виктория

Лежа на своей поклаже, я гадала: когда настанет утро и телята продолжат появляться на свет, и мистеру Митчеллу и его коровам опять понадобится помощь папиных умелых рук, вернется он к работе, которую необходимо было сделать, или отправится искать меня? Я не знала. Я надеялась, что моя подпись – Виктория, а не Тори – укажет ему на то, что он и не заметил, как я повзрослела и теперь могу сама принимать решения. За всю мою жизнь он ни разу не назвал меня Викторией – ни в гневе, ни в приступе нежности, – поэтому наверняка увидит в сбежавшей девушке, в этой молодой женщине по имени Виктория кого‐то совершенно незнакомого.

И тут я сообразила, что ведь это Тори недоставало решимости встать и сдвинуться с места, а Виктория – та Виктория, которую знал Уил, – сильная женщина, и ее не остановить.

Я, Виктория, поднялась на ноги. Взвалила рюкзак на плечи, подсунула большие пальцы под ремни, чтобы отрегулировать натяжение, и пошла. Я не была уверена в том, что помню дорогу к хижине, где мы с Уилом лежали вместе, поэтому призвала на помощь интуицию и даже младенца в утробе, чтобы указывали мне путь. Каким бы абсурдом это ни казалось, мне не на что больше было надеяться, кроме того, что хижина сама притянет меня к себе и что мы с ребенком инстинктивно почувствуем магнитное поле места, где все для нас началось.

Я шла наугад без дорог и тропинок, стараясь не представлять себе, как Авель устало бредет в противоположном направлении по склонам, поросшим полынью и усыпанным камнями. Я все надеялась увидеть что‐нибудь знакомое из нашего похода с Уилом так много месяцев назад, когда осень еще только-только превращалась в зиму. Я представляла себе нас тогдашних, пьяных от любви, и как мы шли тогда бок о бок, как прекрасна была его улыбка, как легко он брал меня за руку, и отпускал, и снова брал, как наклонился и сорвал веточку полыни, как вертел ее между пальцами, пока листья не рассыпались в труху, и тогда с наслаждением втянул их запах и поднес сухую ветку к моему носу. Словно для того, чтобы воскресить хотя бы маленькую часть его, я нагнулась и потянула за стебель полыни, оторвала его точь‐в-точь, как он тогда, и сунула под лямку рюкзака. Едкий запах оживил туманное воспоминание, и оно, похоже, указало мне верное направление. Поднявшись на холм, я увидела ряд высоких утесов из песчаника, подтверждающих, что память меня не подвела. Уил называл их часовыми и показывал мне, как их силуэты будто прижимаются друг к другу бедрами. Я зашагала вниз по холму и обошла четыре зубчатых башни. Дальше дорогу я уже знала. Я пробралась сквозь голые осины, усыпанные созревающими золотистыми почками, и поднялась на еще один холм. Там я на несколько минут присела, немного выбившаяся из сил, но приободренная, попила воды из фляги, потом тяжело спустилась в высохшее русло бывшей реки и поднялась по последнему склону из осин вперемешку с соснами и редкими кучками таящего снега. И вот она показалась в просвете между деревьями – маленькая деревянная лачуга, где мы с Уилом нашли тогда укрытие. Она оказалась еще более скромной, чем в моих воспоминаниях, не больше лошадиного стойла, и устроена была прямо на неровной земле, а крышей ей служили постеленные вкривь и вкось ржавые листы жести.

– Просто заброшенная охотничья хижина, – сказал Уил, когда я поинтересовалась вслух, не вторгаемся ли мы на частную территорию. – Никому нет до нее дела, кроме пауков и прочей живности, которую я отсюда прогнал.

Укол в сердце снова напомнил мне о том, что, если бы Уил укрылся здесь на всю зиму, борясь со снегом, ледяным холодом и голодом, у него и то было бы больше шансов остаться в живых, чем оказалось в действительности – когда он перебрался поближе к людям. С тех пор как он спустился с гор, я не всегда знала, где он ночует – предполагала, что у Руби-Элис, то в доме, то в сарае, – но зато я с убийственной твердостью знала, что оставил он этот безопасный райский уголок из‐за меня.

Я ступила на грязную лужайку. Сбросила с плеч тяжелый рюкзак, уселась на него и огляделась по сторонам. До хижины я добралась, но что делать дальше? Войти в комнату, где расцвела наша любовь, но куда Уил больше никогда не вернется, будет невыносимо. Оставаться снаружи, ничем не защищенной, посреди этого бесприютного простора, представлялось таким же немыслимым. Разбивать здесь лагерь и устраивать новую жизнь в этом самом месте будет полным безумием. Я просидела так довольно долго, парализованная усталостью и смятением.

День клонился к вечеру, холодало, и лес становился все более мрачным и зловещим, так что у меня не осталось выбора: пришлось встать и войти в хижину. Я представила себе, что это Уил схватил меня за руку, помог подняться на ноги и повел, откинув оленью шкуру на входе и пригласив войти – точь‐в-точь как в первый раз, когда я переступила этот порог. Едва войдя внутрь, я увидела, что там все осталось таким же, как перед его уходом: в углу аккуратной стопкой стояли консервы из свинины с фасолью, на ржавом гвозде висела алюминиевая фляга, на коробке спичек стояла банка с наполовину прогоревшей свечой. Легко было поддаться иллюзии, что он в любую минуту вернется. На кровати лежала груда одеял Руби-Элис. Я опустила рюкзак на земляной пол; сил на то, чтобы рыться в нем в поисках еды, не было. Сняла ботинки, нерешительно приподняла край одеяла и забралась в постель, чувствуя, как внутри вздрагивает мой малыш. Я сделала глубокий долгий вдох, надеясь уловить запах Уила. То ли одеяла и в самом деле до сих пор им пахли, то ли я себе это нафантазировала, чтобы не сойти с ума от горя и страха, но я укуталась в его запах, отгородилась от всех прочих ощущений и уснула.

Весь следующий день я была во власти усталости. Я выбиралась из‐под одеял, только чтобы облегчиться за хижиной и съесть холодного супа из банки. За всю свою жизнь я ни разу не провела в постели целый день. Даже заболевая, я всегда помогала маме по хозяйству, а когда она умерла, выполняла обязанности по дому каждый день, что бы ни случилось, как до меня делала она. Возможность с утра до ночи валяться в постели, не имея неотложных дел и никого, кто мог бы меня в этом упрекнуть, должна была показаться мне роскошью, но в действительности никакой радости не доставляла. Я то проваливалась в сон, то снова просыпалась, и странное мое оцепенение сопровождалось тревогой из‐за бездействия, необходимости принятия решений и незнакомых звуков, подступавших к хижине со всех сторон. Мне снился Уил, он то ласкал меня, то смеялся, а потом, впервые, мне приснилось, как он умирает, привязанный к несущемуся на полном ходу родстеру, и кожа сдирается с него, как тонкая бумажная обертка. Я проснулась вся в поту и запаниковала из‐за луча теплого солнца, заглянувшего в крошечное окошко, – несколько секунд осматривалась в недоумении и не могла сообразить, где нахожусь. Отрезанная от взглядов и осуждения других, я свернулась клубочком и зарыдала – я раньше и не знала, что можно рыдать с таким отчаянием. Стоило мне дать волю тоске, как в ее мертвой хватке оказались и мать, и Кэл, и тетя Вив – я горевала по ним почти так же, как по Уилу, тоска сжимала мне сердце, как сжимает кулак хозяйственную тряпку, – выдавливая слезы и удушая рыданиями. В ту ночь я спала крепко, без снов, жаждая укрытия и утешения.

На следующий день я силой заставила себя подняться. Решилась выйти в морозное утро, пока еще сама не зная зачем, но понимая, что необходимо приступать к каким‐то действиям, чтобы начать жизнь в этом месте. На следующее утро, и на следующее, и на следующее я делала то же самое – просто брала себя в руки и выходила.

Едва проснувшись, я тут же начинала вздрагивать от малейшего шороха. Я была не просто одинока, я всем существом ощущала, что на бесконечные мили вокруг нет ни одной живой души. Меня пугали самые обыкновенные звуки. Я подскакивала от хруста лежащего на земле дерева под копытом оленя или шороха ветки, сорванной с дерева белкой или ветром. Даже тишина страшила меня и могла внушить подозрение, будто кто‐то за мной наблюдает издалека или даже разглядывает вблизи, укрывшись среди сосен. Я резко разворачивалась, чтобы застичь врасплох воображаемого медведя, пуму или уж не знаю кого, – и замечала лишь шнырнувшего прочь любопытного бурундука или вообще пустоту. Я пыталась укрываться в хижине – просто сидела там, настороженно замерев, внимательно прислушиваясь к журчанию ручья за стеной и готовясь в любую секунду услышать тяжелые шаги человека или зверя, которые вот сейчас раздадутся и взбаламутят речные камешки на дорожке к моей уязвимости.

Я придумывала, как бы понадежнее закрепить старую оленью шкуру, прикрывающую кривой вход в хижину, но у меня не было ни гвоздей, ни молотка, к тому же я осознавала, что, даже если бы они у меня были, я бы и себя саму запечатала внутри так же надежно, как уберегла бы жилище от проникновения незваных гостей. Не придумав ничего лучше, я каждую ночь заворачивалась в одеяла и лежала, зажав в кулаке длинный кухонный нож, который захватила из дома, и не отрывая пристального взгляда от входа. В конечном итоге сонливость все‐таки одерживала верх над страхом, я закрывала глаза и неохотно отдавала себя на волю волн – будь что будет. Утром я с изумлением обнаруживала, что мне посчастливилось проснуться целой и невредимой, а нож торчит из‐под одеяла, точно рыбка, замерзшая в полете над земляным полом хижины.

По дому я не скучала, в этом у меня сомнений не было. Правда, иногда охватывала смутная тоска по папе и по саду, но оба стали уже размытыми образами, будто из наполовину забытого сна. Куда отчетливее ощущалось облегчение из‐за того, что я освободилась от Сета и дяди Огдена – и всего, что было с ними связано. Каким бы тревожным ни было мое одиночество, домой я бы ни за что не вернулась. Усталая и взвинченная, свою первую неделю в хижине я провела в твердом намерении разбить здесь лагерь и хотя бы притвориться, что я способна на создание нового дома. Теперь у меня была обязанность – забота о ребенке Уила, и, даже когда тоска по нему становилась совершенно нестерпимой, я понимала, что необходимо сохранять рассудок и сосредотачивать внимание на том, что поддерживает во мне желание жить дальше, а не размышлять подолгу над тем, почему лучше было бы больше не жить.

Я решила, что начать будет логично с рытья отхожего места. Но земля оказалась такой твердой, а мой совок таким маленьким, что продвигалась я буквально в час по чайной ложке. В отчаянии я зашвырнула совок в ручей, где он потом много дней лежал и ржавел. Мне необходимо было хоть в чем‐нибудь преуспеть, поэтому следующие задачи для себя я придумывала с большей осторожностью: наполнить фляжки – мою и Уила – на галечной стороне ручья; срезать сосновую лапу, чтобы вымести из хижины пауков, паутину и мышиный помет; выложить из камней жаровню; насобирать хвороста и соорудить конструкцию в виде буквы А, которая, как я надеялась, должна будет выдержать подвешенный котелок. Я протянула веревку от одной толстой ветки осины до другой, вытащила из лачуги розовые одеяла, развесила их на веревке и выбила сосновой лапой. Из одеял вырывалась пыль и кружащимися волчками, похожими на маленьких танцующих призраков, улетала вместе с ветром. Я достала со дна ручья совок и выкопала еще немного земли из нужника. Сделала зарубки на стене хижины, чтобы отслеживать проходящие дни.

Я понимала, что в конечном итоге мне придется научиться добывать еду, но пока у меня был еще неплохой запас продуктов из дома – вяленое мясо, консервированный суп, сушеные бобы и овсянка, персики в банках, маринованные яйца и жестянка печенья, и к тому же запас свинины с бобами, которые остались после Уила, так что эту задачу я откладывала до тех пор, пока не начну лучше ориентироваться в здешних местах. Я проверяла, не видно ли рыбы в водоворотах ручья и в пруду с бобрами, который я обнаружила, пройдя вниз по течению. Одни лишь камни поблескивали в прозрачной воде, но я уверяла себя, что найду форель, когда мне это действительно понадобится. Пока что я не готова была задаваться вопросом, смогу ли я вообще что‐нибудь поймать в ручье без удочки, лески и крючка. К добру или на свою беду, но я не заглядывала далеко и каждый день заботилась лишь о том, чтобы выжить сегодня.

Первую вылазку в темный лес на другой стороне ручья я предприняла для того, чтобы поискать там малиновые кусты. Я знала, что для ягод еще слишком рано, но мне хотелось заранее убедиться в том, что в июле у меня будет малина. Чуть выше по течению я нашла полосу отмели с четырьмя камнями в форме черепах, по которым можно было легко перебраться на ту сторону. Я подобрала палку, похожую на бейсбольную биту, чтобы иметь возможность защищаться, но, едва вступила в лес, на меня набросился вовсе не враг, а запах. Из-за беременности мое обоняние до того обострилось, что я ощущала себя чуть ли не волчицей, которая способна унюхать буквально все, что ни есть вокруг. В лесу стоял такой острый сосновый запах земли с влажными прослойками гниения, что щипало глаза. Даже валуны – и те пахли металлом и мхом. Вся эта смесь ароматов была непривычной, но не отвратительной. Я сделала глубокий вдох и зашагала дальше.

Чем дальше в лес я заходила, тем глубже в пятки проваливалось сердце. Землю здесь по‐прежнему почти повсюду покрывал хрустящий слой снега, кое‐где он был глубиной по щиколотку, а в некоторых местах – по колено. Высокие сосны, широкие, черные, росли так густо, что мешали солнцу растапливать землю под ними. Я осознала, что на такой высоте в лесу еще несколько месяцев нельзя будет найти ничего съедобного. Даже ростки, которые проклевывались в семенах, привезенных мною из дома, непременно замерзнут и почернеют, если я посажу их в землю раньше середины мая. Только теперь меня осенило, почему мне было так тяжело копать отхожую яму. Дело не в плотности здешней почвы, а в том, что она до сих пор мерзлая. Я оттолкнула мыском ботинка снежную заплатку, постучала по земле каблуком и потыкала в нее палкой. Даже камень и то было бы легче расковырять.

Поверженная, я с тяжелым вздохом опустилась на пенек. Я вглядывалась в чащу, высматривала жизнь и смерть, которые слоями висели в холодной неподвижности и полутьме, и все здесь было тихо, за исключением птичьей болтовни. Поваленные деревья лежали среди камней, упавших веток и сосновых шишек. Мощные красно-коричневые стволы вздымались вверх, к ветвистым кронам. И всюду прорывались к жизни молоденькие деревца, одни – едва выглядывали взъерошенными верхушками из щетинистой травы и снега, другие прорастали из середины гниющих бревен, как появляются младенцы из рассеченного чрева. И было в этом хаосе что‐то прекрасное. Каждый живой фрагмент играл свою незаменимую роль в вечном деле жизни. Я почувствовала себя маленькой и бесполезной, но вроде бы меня никто не прогонял.

Я встала и двинулась дальше через снег, в лесу он был еще глубже, и каждый мой шаг с хрустом разрезал тишину. Пока я искала что‐нибудь, чем в последствии смогу питаться – чем мы сможем питаться: ребенок внутри меня вертелся и плавал по утробе с таким рвением и силой, каких прежде я еще не ощущала. Он – как я узнаю позже, мой ребенок был мальчиком – впервые сделал то, что можно было счесть пинком, я рассмеялась и через шерстяной свитер погладила круглый живот, ничуть не сомневаясь в том, что нащупала под ним крошечную ножку и глажу ее нежную идеальную пяточку. Младенец отдернул ногу и пихнул меня еще раз, и я снова засмеялась нашей игре. Все‐таки я была не совсем одна в этом чужом незнакомом лесу.

В горах непогода накатывает очень быстро. Я знала об этом с рождения и знаки неба умела читать ничуть не хуже, чем тексты в учебниках. Я умела, проследив за тем, как начинается гроза и чернеет небо, идеально рассчитать момент, когда следует выйти из сада, или из сарая, или даже с Мейн-стрит, чтобы влететь в кухонную дверь в ту самую секунду, когда долина содрогнется от первого раската грома. Я полагала, что неплохо разбираюсь в небе и земле, но здесь, в горах, мои познания вдруг оказались не такими уж и полными, и ощущение было такое, будто заново учишься читать.

Гроза началась порывом ветра в самых высоких соснах. Я не успела еще почувствовать ни ветерка, а их верхушки уже раскачивались из стороны в сторону подобно пьяным великанам. Птицы умолкли, посылая мне предупреждение, которого я не поняла. Вокруг настала вдруг полнейшая тишина, притих даже ребенок внутри меня.

Тут, похожий на резкий выдох, промчался над самой землей ветер-шквал, сгибая прозрачной приливной волной молодые сосенки и расшвыривая сучья и ветки. Ветер звонкой пощечиной хлестнул меня по лицу. Стало холодно и сыро, и еще до того, как темные тучи полностью закрыли небо, разом превратив белый день в вечер, я в полной мере осознала, во что вляпалась. Я развернулась и, ориентируясь по собственным следам, побежала, карабкаясь через камни и поваленные деревья, роняя палку, поскальзываясь в снегу, поднимаясь и опять бросаясь бежать, и снова поскальзываясь. При каждом падении кристаллы льда, покрывающие старый снег, резали мне ладони и сыпались в лицо. Я ругала себя за то, что ушла так далеко от лагеря, что позволила заманить себя так глубоко в лесную тишину, хотя прекрасно знала, что все может измениться в считаные минуты. Когда я наконец выбралась из леса, меня едва не сбил с ног яростный ветер вперемешку с дождем. Я толкнулась сквозь него и бросилась через ручей в направлении лачуги, но в панике соскользнула с последнего торчащего из воды камня и провалилась по щиколотку в ледяную воду.

В небе загремел гром. Я попыталась подхватить котелок с бобами, которые поставила отмокать рядом с кострищем, но, когда за него ухватилась, гроза выплеснула всю свою ярость и разразилась сбивающим с ног ливнем. Котелок выскользнул из моей дрожащей руки, и драгоценная пища бессмысленными камешками рассыпалась по грязи. Небо над головой расколола молния, за ней тут же вспыхнула еще одна, и еще. Пророкотал гром. Продираясь сквозь потоки ледяного дождя, спотыкаясь и оскальзываясь на склизкой земле, я наконец перебралась через широкую лужу при входе в хижину и нырнула внутрь. Дрожащими окоченевшими руками я еле‐еле смогла ухватиться за оленью шкуру и закрыть ею вход.

Дождь барабанил по хижине, в каждом углу ржавая крыша протекала, и вода заливалась внутрь. Я пыталась по мере сил ловить воду, подставляя под нее немногочисленные консервные банки, которые сберегла, но все места протечки мне было не охватить. На земляном полу под моими холодными мокрыми ногами разрастались темные круги коричневой грязи.

Поток ливня стал оглушительным – казалось, кто‐то сыпал на жестяную крышу и в одно-единственное окошко миллион монет. За окном вспыхнула ослепительно белым светом молния, и за нею тут же последовал раскат грома, настолько сильный, что у меня едва не оборвалось сердце. И в это же мгновенье, будто кто‐то спустил курок, я рухнула на колени. Тело переломилось пополам, лицо и предплечья размазались по грязному полу. Твердый шар, в который превратился мой живот, мой ребенок, вдавился в колени. Я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой – только яростно дрожала. Меня охватила всепоглощающая парализующая тоска, будто эта страшная гроза не только заволокла полуденное небо, но и пропитала собою всю мою душу. С чего мне взбрело в голову, что я смогу здесь выжить? С того, что я всю жизнь обводила взглядом эти далекие горные хребты на горизонте? Промокшая до нитки, я стучала зубами от холода и страха и приходила к осознанию, что линия горизонта – это еще не дом родной. Все здесь чужое, и мне здесь не место.

За мгновенье до того, как я потеряла сознание, из самого моего нутра вырвался крик – он был еще громче, чем безжалостная какофония грозы, и со зловещей ясностью возвещал о том, чего я больше не могла отрицать: мой план не сработает.

Глава одиннадцатая

Мое самое живое воспоминание о том, как я проснулась на следующее утро, – это пришедший на смену страшной грозе веселый птичий хор. Спросонья я никак не могла сообразить, где нахожусь, но, услышав за стенами хижины длинные трели краснокрылых дроздов, глухое тройное воркование горной голубки, гомон синиц, зябликов и воробьев, узнала их.

Я смутно припоминала, что среди ночи очнулась на грязном полу и проблесков сознания мне хватило лишь на то, чтобы снять мокрые ботинки и носки и перебраться с земли на постель, в благословенный ворох одеял. Проснувшись от звуков птичьего пения, я поглубже зарылась в тепло постели. Потерла живот, чтобы пробудить в нем хоть какие‐то признаки жизни, и с огромным облегчением почувствовала, как малыш три раза тихонько меня пихнул.

Кожа у меня на руках и на лбу была стянута коркой засохшей грязи, уши и голова под сырыми волосами замерзли. Я прибавила теплую вязаную шапку к мысленному списку необходимых вещей, которые я либо забыла, либо не захотела воровать у папы, либо по глупости даже о них не подумала или просто не смогла бы унести: нормальную лопату, брезент, ведро, карандаш и бумага, ружье.

Я размышляла обо всем, без чего мне придется научиться обходиться, и тут снова услышала этот голос – как и прошлой ночью, мрачное и отчетливое уведомление о том, что мой план не сработает.

Мой план не сработает.

Я чувствовала себя глупой и напуганной, страдающей не только от жестоких обстоятельств, но еще и от собственной дурости. Нестерпимо хотелось освободить мочевой пузырь, но я никак не могла собраться с духом и встретиться лицом к лицу с тем, что лежит за пределами этого кокона из одеял. Мне не было места ни здесь, ни где‐нибудь еще, и я понятия не имела, что делать.

Я вспомнила то далекое утро, когда я проснулась и начался первый день моей жизни без матери. Всю ночь мне снилась черно-белая патрульная машина шерифа Лайла и то, как папа втайне ото всех упал во дворе. Я открыла глаза, зная, что моей матери, моего Кэла и моей тети нет дома, нет нигде, и с этим ничего нельзя поделать. Золотой утренний свет, льющийся ко мне в комнату, был нестерпим. Я сделала единственное, до чего смогла додуматься в свои недавно исполнившиеся двенадцать лет. Я метнулась из постели в темный стенной шкаф и заперлась в нем.

Несколько часов спустя Сет обнаружил меня там, но не стал требовать, чтобы я вышла. Потом меня пыталась выманить Кора Митчелл, но я даже не пошевелилась. Папа так и не пришел. Я представляла себе, что он в конце коридора в собственном стенном шкафу – прячется, как и я, в нафталиновой темноте. Днем кто‐то поставил у меня перед дверью тарелку еды, и запах был слишком соблазнительным для голодного ребенка, устоять было невозможно. Я нерешительно подбиралась к теплым порциям незнакомых запеканок – видимо, их готовили и приносили нам сочувствующие жители города – и ела, сначала потихоньку, а потом жадно, заталкивая в рот огромные куски. Я презирала себя за это – за то, что принимаю пищу, за то, что живу дальше, – но ничего не могла с собой поделать. Мною двигало нечто, что было сильнее меня: сначала первобытный голод, потом любопытство, заставлявшее совершать вылазки на цыпочках из комнаты и вниз по лестнице, которые вскоре стали регулярными, и, наконец – присвоение маминой роли главной опекунши и кормилицы семьи. Я ничего не решала, а просто подчинилась необходимости.

Вот и теперь, независимо от того, сработает ли мой план выжить в горах и произвести здесь на свет нашего с Уилом ребенка, я понимала, что нужно просто жить дальше. Нужно опустошать мочевой пузырь. Нужно есть. Точь-в‐точь как когда‐то я приняла жизнь без матери, теперь я приму жизнь матери. Внемлю зову необходимости. Справлюсь.

Когда я приподняла оленью шкуру и вышла в птичий гомон и прохладный утренний воздух, чтобы присесть на корточки недалеко от хижины, все выглядело так, будто никакой грозы тут и не было. Луг стелился передо мной, влажный и совершенно спокойный. В каждом новом листе, травинке и почке начинала разворачиваться весна. Восходящее солнце освещало лишь самые края горных вершин, сиянием, мягким, как взбитое вручную масло. Подножья холмов и долина лежали в тени, терпеливо дожидаясь, пока свет насытит их лоскуты зелени, высушит их грязь, растопит их отступающий снег. Я вдохнула побольше этого покоя, подержала его в тугих баллонах легких и медленно выпустила обратно.

На удивление быстро светящийся шар солнца фрагмент за фрагментом появлялся из‐за зубчатого гребня одной из восточных вершин, заливая долину бледным светом. Сначала свет дотянулся до того места, где стояла я, окатил меня робким теплом, отразился в каплях, висящих вокруг меня на каждом листе и на каждой травинке, озарил крошечных дрожащих насекомых и сверкающие нити паучьих сетей, которые еще мгновенье назад были невидимы. Свет коснулся белой осиной коры и пустивших почки красных ветвей ив, частоколом растущих вдоль ручья. Он преодолевал дюйм за дюймом, и за несколько минут поверхность долины от края до края проснулась вместе со всеми мыслимыми оттенками весны, подчиняясь утренней заре и птичьему торжеству.

Когда солнце поднялось над грядой и стало греть и светить уже вовсю, я задрала подбородок и подставила лицо его лучам. В этом уверенном наступлении утра я увидела свидетельство того, что мне был подарен еще один день. А завтра, возможно, будет подарен еще один.

В противоположность отчаянию прошлой грозовой ночи, утро подарило мне ощущение надежды. Может, мой план и не сработает, но добрый жест восхода солнца давал понять, что с такой же вероятностью он может и сработать. Птицы без умолку трещали и теперь к тому же ныряли, пикировали и кружили вокруг. И мне показалось, что своим весельем они желают приободрить и меня.

В общем, я стала жить дальше: день за днем мне становилось все спокойнее, и страх понемногу уступал место определенной степени доверия. Конечно, душевный покой не свалился на меня разом, и частенько, стоило мне ухватить его ниточку, как какой‐нибудь шум или новая гроза снова пугали меня и отбрасывали назад. Но скоро я поняла, что прежде, чем сажать семена, копать отхожее место или устанавливать распорядок повседневной жизни, мне необходимо утихомирить свой разум. Тревога и страх не помогут мне выйти победителем из создавшегося положения и никак не повлияют на мою судьбу. Возможно, линия горизонта – это еще не дом, но ведь сумела же я тут задержаться.

Со временем я начала замечать, что мягкие сумерки, опускающиеся на луг, скорее красивы, нежели зловещи. Звуки и тишина – это, по большей части, лишь звуки и тишина, а значит, уже знакомый фон моей повседневной жизни, – скорее музыка, чем угроза. Весь этот первый месяц моя хрупкая дружба с лесом понемногу крепла. Изо дня в день я все больше приучалась жить в соответствии с ритмом, которому все земные существа подчиняются благодаря инстинкту и тысячелетней привычке: жизнь подстраивается под восход и закат солнца, требования прохлады и жары, голод и физическую необходимость сна, под очистительную силу гроз и под то, насколько темная выдалась ночь – в зависимости от цикла Луны.

Когда земля подтаяла, я закончила копать свой нужник. Еду, которая могла привлечь медведей, убрала в рюкзак и привязала к высокой ветви осины на краю лагеря – как делал Уил. Вдоль теплой южной стороны хижины я посадила семена, которые собрала осенью дома на огороде. Я пила воду из ручья, у которой был вкус речных камней, и обмывала ею, такой холодной и чистой, свое тело. У меня было сколько угодно времени на то, чтобы восхищаться этим миром – тем, как беззвучно пробегает мимо лиса, как идеально симметрична хатка бобра, как прилетают брошенной горстью разноцветных конфетти бабочки в тот самый миг, когда раскрываются первые крошечные цветы с нектаром, как ежедневно проносятся в небе мигрирующие канадские журавли, точно знающие, в какую сторону лететь. Я насобирала и нарубила кучу хвороста, связала из пряжи свободную сеть и окунула ее в бобровый пруд, чтобы нет-нет да поймать молодую форельку; вытесала себе из пня стул с высокой спинкой и сидела на нем почти каждый вечер, завернувшись в одеяло, наблюдая, как садится солнце и утихают звуки леса, угукая в ответ сове, которую я слышала каждую ночь, но никогда не видела, и любуясь звездами, которые проглядывали, одна за другой, сквозь черное небесное полотно. В безлунные ночи я смотрела на покачивающуюся дымку Млечного Пути и, не зная названий и фигур из настоящей астрономии, придумывала себе в мерцающих звездах собственные созвездия: сложенные в молитве руки, цветок персика, поросячий хвостик, труба.

А в центре этого вечного ритма, в противовес моему отступающему страху, мы с младенцем росли. К концу мая живот у меня был круглый и тугой, как дыня, а все тело – налитым, плодородным и удивительным, и ребенок внутри меня потягивался, пихался и вертелся.

Как‐то ночью, когда низкие облака обняли долину, я завернула нас – меня и моего еще не родившегося ребенка – в гнездо из одеял и представила себе, как все животные в лесу делают сейчас то же самое, укладываются спать, устраиваясь так, чтобы было тепло. Я задумалась над тем, что некоторые лесные мамы сейчас тоже чувствуют, как их дети толкаются у них внутри – совсем как мой, а некоторые кормят, заботятся и защищают свое потомство – совсем как это буду делать я. Я вообразила всю ту жизнь, которая в данный момент начинается, продолжается и заканчиваются вокруг меня, от самого большого медведя до самого крошечного насекомого, до семечка, почки и цветка. Здесь в лесу я была не одна. Я была уверена, что Уил все время пытался мне это объяснить. Я нежно обняла шар живота, обняла своего ребенка – но и не только его: я обняла всю ту неописуемую огромность, частью которой себя ощущала.

Я вспомнила ночи у себя в постели дома, когда пыталась уснуть, а Сет и Ог ругались внизу, или друзья Сета напившись орали друг на друга, раскочегаривая во дворе ревущий мотор родстера. Я вспомнила то, что пыталась забыть: как несколько раз просыпалась, потому что в темноте кто‐то дергал ручку моей двери – один из дружков Сета или, может, даже сам Сет – пробовали замок, на спор или поддавшись безумному желанию или темной отчаянной слабости, – и потом слышались удаляющиеся шаркающие шаги: потерпел поражение, спасена.

Я проваливалась в сон в своем новом лесном доме, чувствуя себя элементом великого и загадочного гобелена, в котором все так плотно переплетено, и единственный звук, к которому я теперь прислушивалась, был ровный пульс обширной коллекции бьющихся сердец, вдохи и выдохи миллиона жизней, проживаемых рядом с моей. И я понимала, что еще никогда в жизни мне не было настолько не страшно.

Глава двенадцатая

Июнь давал обещания.

Погода стояла теплая и по большей части ясная. Дни были длинными и – в отсутствие домашних дел, работы на ферме и подачи еды на стол – на удивление вместительными. Часы, которые я проводила сидя на лугу или гуляя по лесу, погруженная в собственные наблюдения и мысли, с каждым днем вызывали у меня все меньше неловкости и казались все более жизненно необходимыми.

За исключением нескольких маленьких форелек, с добычей пропитания мне пока не везло, но на южном склоне холма обильно росли и уже созревали кусты малины, и у меня в саду проклевывались первые листочки, обещая пищу в июле и августе. Ни кролика, ни тетерева в мою самодельную ловушку поймать пока не удалось, но я была исполнена надежды, что благодаря практике и нужде мои навыки будут развиваться.

Однажды в фиолетовых сумерках я сидела неподвижно на поросшей густой травой опушке небольшого соседнего луга. Моя ловушка – захлопывающаяся коробка, которую я смастерила из палочек и нити – была установлена под углом на рогатине из ветки и снабжена наживкой в виде цветка клевера. Я сидела и упрямо ждала – а может, не упрямо, а просто наивно веря в успех своего метода. Вокруг меня и надо мной носились летучие мыши, подхватывая в воздухе мотыльков. Ночные звуки разбудили одного сверчка, потом второго. Тут на окраине луга появилась лань: она вышла из‐за деревьев осторожно, будто на цыпочках. Удивленно распрямила шею, моргнула и легонько потопала ногами, не зная, что обо мне думать. Ее черные глаза блеснули и снова моргнули, и белый хвост нерешительно качнулся взад-вперед. Я не дыша смотрела на нее. С тех пор как я здесь поселилась, я видела многих животных – белок древесных и белок земляных, бурундуков, сурков, кроликов, дикобразов, лис и одинокого койота, охотящегося в поле; стада оленей и лосей, идущих по склонам холмов – но эта лань была первой, кто, как мне показалось, проявила ко мне такой же интерес, как и я – к ней. Мы встретились глазами и долго пристально смотрели друг на друга.

Наконец она грациозно развернулась туда, откуда пришла, и, горделиво вышагивая, скрылась из виду. Через несколько секунд она появилась снова, в сопровождении нежного пятнистого олененка. Я ахнула, пораженная этой простой красотой, и они с безупречной синхронностью повернули головы в мою сторону. Бесшумными осторожными шагами олененок приблизился к матери. Они плавно, бок о бок, пересекли луг и исчезли в листве. Внезапно в кустах, из которых лань появилась в первый раз, послышался шорох. Я приготовилась увидеть преследующего их хищника. Но вместо этого из‐за ветвей выскочил второй олененок, еще меньше и нежнее первого. Он бросился через поляну – догонять маму и брата, такой худенький и неуклюжий, что у меня сжалось сердце.

В один из последующих вечеров я снова их увидела – любимый олененок шел рядом с матерью, а малыш-недоросток опять отставал, и все трое с любопытством подошли к ручью у самой хижины. Испытав меня еще раз на закате следующего дня, они стали каждый вечер приходить к моему лагерю напиться. Их доверие дарило мне ощущение, что я не одна, и я каждый раз выдыхала с облегчением, когда слабенький малыш появлялся из‐за кустов и решительно устремлялся за своей семьей.

Месяц прошел неспешно, шаг за шагом: одно пробуждение, один разведенный костер, один котелок овсянки, одна прогулка в лесу, одна попытка поймать съестное, один закат, одна банка фасоли, одна ночь. Я натаскала из леса хвороста и построила кривоватый забор вокруг своего сада. Я поливала зеленые ростки водой из фляги и каждую ночь накрывала их одеялом, чтобы уберечь от заморозков.

Вспоминая июнь 1949 года, я вижу себя семнадцатилетней, сидящей голышом у ручья после купания: солнце стекает по молодому телу, будто согретый мед, живот – бледный загадочный шар, груди – налитые и незнакомые. Ребенок вертелся у меня в матке и брыкался у самого сердца. На склонах холмов яркими мазками краски цвели подсолнухи, фиолетовые люпины и бледно-розовый шиповник. Из болотистой почвы у ручья взмывали вверх пурпурные колоски, каждый – крошечный цирк из задравших хоботы к солнцу розовых слоников. Я ловила кузнечиков просто для того, чтобы разглядеть их малюсенькие все перетирающие челюсти. Я насчитала дюжину разных цветов бабочек. Хрупкое счастье пробивалось сквозь грязную толщу печали так же неминуемо, как расцветал после зимы летний лес.

Но с окончанием июня силы мои начали истощаться. И, что еще хуже, появились странные пищевые фантазии. Конечно, мое питание в последние два месяца нельзя было назвать обильным, но еды мне пока хватало. Правда, я ежедневно проводила ее инвентаризацию – зачитывала, как приговор, сокращающееся число банок в углу хижины и вес рюкзака, уменьшающийся каждый раз, когда я стаскивала заначку с дерева, – и старалась есть как можно меньше, чтобы сберечь припасы. Когда настал июль, жаркий и сухой, вяленое мясо, персики в банках и маринованные яйца давно закончились, и консервированные продукты тоже подходили к концу, но зато в моем садике начали созревать зелень и сладкий горошек, а потом их должны были нагнать свекла с капустой и, наконец, картошка и морковь. В бобровом пруду плавали и маленькие ручьевые форельки, и жирная радужная форель. Потихоньку поспевала малина. Беспокоиться было не о чем.

Страстная тяга к немыслимой еде началась исподволь. Как‐то вечером я сидела на своем выдолбленном пне, дожидалась прихода оленьей семьи и вязала квадратные хлопковые подгузники, и вот, когда солнце скользнуло за розово-серые полосатые облака, я вдруг подумала о той ветчине, которую мама готовила на праздники. Папа закалывал свинью раз в несколько месяцев, так что свинины у нас круглый год было предостаточно, но мамина праздничная ветчина – это было нечто особенное: мама обливала ее глазурью из коричневого сахара и запекала целиком, и жир стекал на блюдо густой и сладкий, как патока. Удивительным образом именно вот этого стекающего жира мне хотелось всего нестерпимее, или хотя бы просто кусочка сала. Я представила себе, как нарезаю плотное сочное мясо грудинки, как заталкиваю его в рот, ломтик за ломтиком. Опомнившись, я пришла в ужас от нелепости собственной фантазии. Эту ветчину у нас дома в последний раз подавали к столу много лет назад, да и ее жирная часть мне никогда не нравилась.

На следующий день мне невыносимо захотелось жареной курицы, а еще через несколько дней я затосковала по мясному соусу, темному и густому, который выливают поверх булочки или едят прямо так, ложкой. Я сжевала первые крошечные стручки горошка из сада, но даже выращенные с максимальной заботой и такие долгожданные, они не принесли мне удовлетворения. Я стала срывать горькую незрелую малину и с тоской представлять себе, как было бы чудесно залить ягоды сливками. Тушеный лось, свиные окорока, толстые ломти бекона, сочащаяся сливочным маслом выпечка, ломтики картошки, запеченные под сыром, – чем дальше, тем безраздельнее все мои мысли занимала одна только еда. Я мечтала о ней днем и ночью, и голод мой был так силен, что я вдруг обнаруживала у себя полный рот слюны, а несколько раз даже расплакалась, когда фантазия рассеивалась и я возвращалась в свою голодную реальность. Этот голод был схож с невыносимой тоской по Уилу, которая терзала меня, когда я только сюда пришла. Я знала, что мне во что бы то ни стало нужно обрести контроль над собственными мыслями. Но на сей раз я была просто не в состоянии это сделать.

Мне все никак не везло с ловлей форели, но теперь я вдруг почувствовала, что просто обязана поймать хотя бы одну рыбешку. Целых четыре дня я забрасывала самодельную сеть в бобровый пруд, ухитрялась, несмотря на огромный живот, стоять у пруда на коленях, но всякий раз вытаскивала из воды лишь обломки мертвых камышей. С каждой бесплодной попыткой меня все сильнее охватывала паника. И вот, наконец, в залитом солнцем пруду сверкнула радужная вспышка чешуи, и я забросила свой невод. Форелька оказалась ерундовая – и восьми дюймов в длину не будет – но я бросилась с ней обратно в лагерь, с жадностью заколола и выпотрошила, а потом совсем немного обжарила на том, что оставалось от утреннего огня. Я проглотила рыбу за секунды, прямо так, с костями. Обломки рыбьего скелета застряли на пути в пищевод, я закашлялась и прополоскала горло, чтобы от них избавиться. Но все равно мне хотелось еще, пусть даже костей, в особенности костей! Оглядываясь сегодня назад, я понимаю, что умирала от голода.

Помимо извращенного аппетита, меня стала одолевать усталость, недомогание и внезапные спазмы в животе, из‐за чего ежедневные задачи – принести воды или набрать хвороста – давались мне все тяжелее. Я с трудом нагибалась, чтобы уложить щепки для растопки и разжечь костер, – и после этого вынуждена была присесть отдохнуть. Когда первые ягоды малины, которых я так долго дожидалась, созрели и превратились в сладкие драгоценности, я потащилась вверх по склону, чтобы сорвать и жадно проглотить их все до единой. Но когда пошла обратно, под гору, ноги меня едва несли, я с трудом добралась до постели и больше уже ни разу не собралась с духом отправиться за ягодами.

Живот у меня вырос такой огромный, что, казалось, каждый дюйм моего тела отдавал сейчас все свои силы на то, чтобы поддерживать эту громадину. Руки-ноги будто высохли. Стопы болели. От лежания в постели начинало ломить спину. Если я устраивалась посидеть, это доставляло муки мочевому пузырю и кишечнику. Если вставала на ноги, это было испытанием для бедер, а когда шла, казалось, что таз сейчас просто развалится.

Как‐то безлунной ночью – думаю, это было в конце июля или начале августа, но точно не скажу, потому что перестала вести счет дням с помощью зарубок на стене хижины, как прекратила все прочие занятия, кроме самых необходимых, – я вертелась без сна в постели, силясь найти удобную позу и прогнать из головы ощущение дискомфорта и мысли о сытной еде. Промучившись так несколько часов, я наконец в отчаянии встала с постели – не понимая, куда деваться и что делать, чтобы стало полегче. Я зажгла свечу, надела большой свитер, который стащила у Ога, и вышла из хижины в прохладную черную ночь. Сверху мне подмигивали миллионы звезд, но я на них едва глянула, так отчаянно мне хотелось найти что‐нибудь, что меня успокоит. Меня поманил к себе сад. Я опустилась на колени и выдернула из земли первую свеколку. Размером она была не больше виноградины, но я съела ее прямо так, вместе с налипшей землей и большой частью стебля. Я выдернула еще одну, и еще одну, хоть и понимала, что гублю урожай, поедая его сейчас, когда от него еще практически нет никакого толку, но остановиться не могла. Земля хрустела на зубах – ощущение одновременно отвратительное и отчего‐то утешительное, и вот через несколько мгновений я по необъяснимой причине принялась запихивать в рот горсти земли. Это было так неправильно и в то же время так верно, что я, раздираемая этим противоречием, разрыдалась. Я облизывала грязные ладони, и грязь была подсолена слезами. Ребенок принялся яростно пихаться, будто бы требовал еще.

Когда я встала, чтобы вернуться в тепло хижины, ошарашенная и пристыженная тем, что натворила, матка вдруг напряглась. Сначала спазм был небольшой и знакомый, но потом усилился, стал расширяться и наконец обхватил меня так крепко, что весь живот приподнялся и стал будто каменный, и мне показалось, что я сейчас потеряю сознание. Я с трудом забралась обратно в хижину и доковыляла до кровати. Боль и напряжение спустя некоторое время отступили. Несмотря на свою неосведомленность в теме родов, я догадалась, что это были первые схватки. Я пришла в ужас. Когда меня наконец сморил сон, мне приснилось, будто я ищу что‐то и никак не могу найти. Проснулась я в мокром белье и в мокрой постели, и чем‐то влажным оказались приклеены друг к другу ляжки.

Говорят, существует милосердная амнезия, сопровождающая процесс родов, и очень может быть, что это правда, потому что я почти не помню подробностей того, как мой сын появился на свет. Но вот что я помню очень хорошо: я понимала, что я чересчур слаба, чтобы сделать все как следует, но в то же время понимала, что вопреки всему должна это сделать.

Схватки длились несколько дней, постепенно усиливаясь, и с каждым новым приступом я чувствовала себя все более неопытной, дикой и напуганной. Больше всего меня страшила неизбежность родов, как будто бы я вскочила на дикого жеребца и теперь у меня нет иного выбора, кроме как скакать на нем, пока он меня не сбросит. Мысли о еде сняло как рукой. Все, что было вокруг, исчезло. Я была вся сплошь тело, распахнутая рана. Когда боль стала невыносимой, я завопила, захрипела и упала на колени посреди своей поляны, раскачиваясь на четвереньках, как больное животное. К тому моменту, когда мне стало уже казаться, что бедра вот-вот вышибет в стороны и они улетят в противоположных направлениях, я кое‐как умудрилась вползти в хижину. Не помню, чтобы я раздевалась, но скоро я уже сидела голая на корточках на земляном полу, вцепившись в край кровати.

Помню, как потянулась дрожащей рукой к влагалищу, но вместо него нащупала между ног твердую макушку крошечного черепа. Не помню, как стащила розовые одеяла с кровати на землю подо мной; не помню череды потугов, которые вытолкнули ребенка и он выскользнул из моего тела; смутно помню, как упала на колени и прижала его, вертлявого, будто уж, к своей груди, а наши тела все еще были соединены багровой пульсирующей пуповиной. Единственное, что я помню о появлении своего сына на свет совершенно отчетливо, это то, что он не двигался.

Он был крошечный и безжизненный, будто кукла, движение ему сообщали лишь мои дрожащие руки. Мой усталый разум пытался увязать действительное с невозможным. Мощная живая сила, которая так настойчиво рвалась на свободу, исчезла. Я понимала, что нужно сделать что‐нибудь, чтобы его спасти, но я была всего лишь маленькой глупой девчонкой, одной посреди диких безлюдных гор, которая понятия не имела, что делает. Ясное дело, ребенок умрет, – подумала я в бреду и безумном отчаянии, и сама я, истерзанная и изможденная, истекающая кровью, конечно же, отправлюсь за ним следом. Мне не пришло в голову ничего другого, кроме как заорать.

– Живи! – закричала я, возможно, обращаясь не только к младенцу, лежащему у меня на коленях, такому синему и неживому, но и к себе самой. – Живи! – всхлипывала я снова и снова, как будто бы это слово могло оживить мертвого.

Но тут, я клянусь, рядом со мной появился Уил. Он поднял нашего ребенка повыше и уложил головкой мне на локоть. Потом потянул меня за свободную руку, и мы стали вместе растирать грудную клетку малыша, точь‐в-точь как Уил это делал тогда с неживым щенком Руби-Элис. Сначала мягко, потом настойчиво, целеустремленно, Уил водил моей расправленной ладонью над сердцем ребенка, переворачивал его и гладил пушистую спинку, потом переворачивал обратно, растирал и призывал к жизни. Уил дунул в крошечные синие губки нашего малыша. Но он все равно не оживал.

Уил не сдавался. Моими ладонями он стал быстрыми кругами растирать грудную клетку младенца – тоненькие полоски ребер, мягкую, как шерсть ягненка, фиолетовую плоть. И вдруг будто кто‐то резко повернул немыслимый мистический выключатель – малыш сделал вдох. Звук был хриплый, глубокий и забитый, и совершенно неожиданный. Я перевернула его лицом вниз и постучала по спине, пытаясь прочистить легкие, а когда это не сработало, снова развернула к себе лицом и просунула пальцы в слизь, забившую крошечный беззубый рот. Он с клокотом вдохнул еще раз, слабо и неуверенно. Я поднесла его рот к своему, резко втянула воздух, выплюнула слизь, снова прижалась губами к его губам и опять вдохнула, вызывая в нем жизнь с такой же настойчивостью, с какой солнце выманивает из почвы ростки.

Никогда в жизни я не слышала ничего прекраснее, чем первый крик моего малютки сына. С восхищенной улыбкой я повернулась к Уилу и с изумлением обнаружила, что его рядом со мной нет. Но он там был, всего несколько секунд назад, он помогал мне спасти нашего ребенка. И все же единственное осязаемое присутствие Уила было в самом ребенке, который понемногу розовел и уже вопил. Левой рукой я прижала его к груди, а правой стянула с кровати еще одно одеяло. Вытерла ребенка и завернула, нежно приговаривая срывающимся голосом, чтобы успокоить его плач. Я знала, что надо придумать, как бы перерезать пуповину, но была в состоянии лишь прижимать его к себе и раскачиваться взад-вперед, плача от радости, изумления и благодарности. Мой ребенок жив. Возможно, я все‐таки не такая глупая девчонка, какой себя считала: ведь создала же я новую жизнь и помогла ей выйти на свет.

Когда он распахнул свои маленькие припухшие глазки и в первый раз с любопытством на меня посмотрел, я была поражена настолько, что не передать словами. Все эти месяцы я полагала, что существо у меня внутри – незнакомец, загадочное создание или, может быть, заслуженная плата за грехи. Мне и в голову не приходило, что я его сразу узнаю – узнаю каким‐то глубинным чутьем, которому нет названия, узнаю ребенка с этими темными глазами, до дрожи знакомыми.

Он нахмурил крошечные брови, и мы долго и пристально смотрели друг на друга, как две души, воссоединившиеся после целой вечности разлуки.

Глава тринадцатая

Когда я впервые кормила своего малыша, после драматического накала и эйфории, сопутствовавших его рождению, молоко у меня было жирным и желтым, как сливочное масло. Боль, пронзившая сосок, послала сигнал в матку, и та изгнала из себя плаценту. Я нашла нож и перерезала пуповину; потекла кровь и текла не переставая, пока я не перевязала обрубок желтой шерстяной нитью из сумки с вязанием, понадеявшись, что этого будет достаточно. Оставив всю грязь на полу, я забралась в постель и укрыла нас обоих двумя последними чистыми одеялами. Я опасалась, что яркие запахи родовых соков привлекут в хижину животных, но не смогла найти в себе силы подняться и навести порядок. Малыш сосал, а я в изумлении любовалась его совершенством: безупречные губы, нос и лоб; изысканный виток уха, темные вдумчивые глаза, так похожие на глаза его отца. Я предположила, что фамилия у него Мун – Луна, и принялась нежно нашептывать ему разные прозвища – Лунный мальчик, Лунный пирожок, потом я вспомнила песню “Эта синяя луна”, а за ней – Большие Синие горы Биг-Блю, и из всего этого осталось и закрепилось за ребенком имя Малыш Блю. Его рождение вытянуло из меня все силы, но в то же время я была преисполнена благодарности – за его дыхание, за мое молоко, за то, что страх, с которым я ждала его появления, уже позади, за то, что теперь я прижимаю к себе частицу Уилсона Муна. В нашем священном послеродовом коконе мы проспали несколько дней подряд. Посреди этого забытья у меня налились и разболелись груди, и я испугалась, что, наверное, происходит что‐то ужасное, но молоко по‐прежнему текло, на этот раз белое и похожее на сливки.

Однако очень скоро мои последние оставшиеся силы исчерпались, а вместе с ними закончилась и единственная пища, доступная малышу. На то, чтобы ловить рыбу, у меня не было сил. А за малиной, растущей высоко на склоне холма, я, может, и смогла бы забраться, но теперь туда повадилось ходить слишком много медведей. Все запасы продуктов давно исчерпались, и теперь мне приходилось ограничиваться тем немногим, что удавалось собрать в моем еще не вполне дозревшем огороде, – в основном это были горошек и зелень, потому что я по глупости посадила корнеплоды и капусту, которые растут слишком медленно, а еще у меня были хиленькие морковки, картошка размером с речную гальку и немножко оставшейся свеклы, размером не больше кулачка Малыша Блю. Отчаяние мое было так велико, что, когда я наконец‐то завернула послед в верхнее одеяло и утащила его настолько далеко от лагеря, насколько хватило моих скудных сил, некоторое время я размышляла над тем, не начать ли мне потихоньку есть плаценту, – я знала, что некоторые другие животные это делают. Собственное молоко из сложенной чашей ладони мне пить тоже доводилось. Но я все‐таки отказалась от обоих вариантов, посчитав, что это будет уже окончательным моим нравственным падением. Придется обходиться огородом. Но я прекрасно понимала: огорода недостаточно.

Когда Малышу Блю было едва больше двух недель, его существование становилось все более осмысленным, хотя молока у меня все чаще не обнаруживалось, как и способностей здраво мыслить, – и однажды утром я проснулась и увидела, что снаружи так темно и холодно, как будто на дворе скудные останки декабрьских сумерек. Едва открыв глаза, я тут же почувствовала: случилось что‐то нехорошее.

Я уложила спящего малыша на кровать и поверх вязаного покрывальца, в которое он был запеленут, подоткнула наши с ним общие одеяла. Дрожа, натянула свой огромный свитер и выглянула в окошко. Снег. Он выпал за ночь, не меньше двух футов высотой. Хотя, насколько я могла судить, сейчас был конец августа. В горах любой каприз погоды – норма. Наверное, жители Айолы в этот момент радовались дождю, которого на их истосковавшейся земле не было с весны. Мне же, наоборот, не нужно было даже выходить из хижины, чтобы понять, что непредвиденный снегопад и морозный воздух – мой приговор. Огород наверняка погиб.

Теперь мне уже ничто не мешало немедленно отправиться искать помощи, оставалось только дождаться окончания непогоды. Приняв решение сдаться, я больше была не в силах откладывать исполнение задуманного. Небо целых два мучительных дня не светлело, и температура не поднималась. Я все время держала голого малыша у себя под свитером, прижимая к телу. Мы почти все время спали, и он сосал грудь. Когда тепла или молока не хватало, мы оба плакали. Я высунулась из дома лишь на третье утро – там светило летнее солнце, и земля жадно пила тающий снег. К обеду от того, что было моим огородом, почти не осталось следа – только несколько грязных лужиц в тени деревьев и поникшая зеленая муть. Не уцелело вообще ничего. Крошечные свеколки, морковки и картофелины были еще съедобны, но вот их ботва (а вместе с ней и все их обещания) была уничтожена. Я принялась раскапывать погибший огород, собирая урожай, и съела все, что смогла найти. А потом надела на своего тощего младенца свежий вязаный подгузник, поплотнее завернула его в одеяльце, прижала к груди и двинулась в том направлении, откуда, как мне казалось, с большей вероятностью мог появиться живой человек.

Несколько месяцев назад, когда я сюда только пришла, я представляла себе, как в тот день, когда настанет время уходить, я тщательно уничтожу все следы своего лагеря. Вскопаю огород, разберу каменное кострище, выброшу рогатину, на которую подвешивала котелок, сниму веревки, приберусь в хижине, опрокину пенек, который служил мне креслом. Сотру лето своего позора, и никто никогда о нем не узнает. Но теперь, уходя из лагеря, я была настолько слаба, что сил не хватило даже на то, чтобы застелить постель или положить в рюкзак вилку и ложку и закинуть его за плечи, и я пыталась найти ответ на два вопроса: кто, по моему разумению, должен был настолько мною заинтересоваться, чтобы забраться сюда и начать здесь все исследовать? И как я планировала поступить с самым неопровержимым доказательством своего преступления – собственно ребенком? Что толку в секретном лагере глубоко в горах, когда я заявлюсь в Айолу с новорожденным младенцем на руках? Я покачала головой и зашагала дальше – теперь я была на целую жизнь старше той безмозглой девицы, которая пришла сюда в апреле.

Это был самый долгий поход за всю мою жизнь. Я понятия не имею, десять миль я тогда прошла или одну. Я заботилась лишь о том, чтобы крепко прижимать к груди своего почти невесомого ребенка и передвигать ногами. Больное сознание играло со мной шутки, и мне казалось, я шагаю по какому‐то нездешнему миру. Я шла решительно и целеустремленно, хоть и не знала куда, а лес вокруг казался таким враждебным, каким не был уже несколько месяцев: солнце уходящего лета хлестало нещадно, птицы гремели, как полковой оркестр, почва под ногами была бугристая и уродливая, будто поле, усеянное черепами. Даже высокие стебли лилового кипрея, казалось, смеются надо мной, хвастаясь тем, как ловко противостояли снегопаду, разрушившему все мои надежды. Когда малыш тихонько заплакал, я остановилась и дала ему грудь, зная, что только разочарую его несколькими глотками скудного нищенского молока и уже через несколько минут он начнет хныкать и требовать еще. Как и здешняя засушливая земля до снегопада, тело мое совершенно высохло. Мне больше нечего было давать.

Когда на моем печальном пути встретилась поляна, я, выйдя из‐за деревьев, наткнулась на олениху-мать, и мы обе в испуге отпрянули. Я не видела ее уже несколько недель. Между нами было не больше пяти ярдов, мы стояли и смотрели друг другу в глаза. Теперь мы обе были матерями, но где же ее оленята? Тут раздался шелест листьев, и из‐за кустов показался ее любимый сын, высокий и прекрасный. Олененок взглянул на меня с благоразумной осторожностью и встал рядом с матерью. Пара грациозно двинулась дальше. Второго детеныша видно не было. Я села на булыжник и стала ждать. Когда слабенький последыш так и не показался, я проглотила ком в горле, покрепче прижала к себе Малыша Блю и из последних сил зашагала дальше.

Глава четырнадцатая

Сначала я решила, что длинный черный автомобиль – это, наверное, мираж. Я брела уже не знаю сколько времени, разыскивая высокие утесы, по которым я бы могла ориентироваться, но видя перед собой лишь новые и новые мили незнакомой земли. Ольха и ива не попадались мне на глаза уже несколько часов, их сменили полынь, можжевельник и голые скалы, и вдруг – это: черный легковой автомобиль, припаркованный у дороги рядом с группой желтых сосен. Мой помутившийся разум не в силах был такое осознать.

Я спряталась за деревом и попыталась разобраться, что означает эта картина. Пикник. Мужчина и женщина, расстеленное на земле красное одеяло, а на нем – еда: золотистая буханка хлеба, круг сыра, несколько слоев розовой ветчины, совсем как та, что мистер Чапмен у себя за прилавком нарезал такими же тоненькими ломтиками, и – неужели? – два восхитительных розовых персика, оба размером с бейсбольный мяч, лежат поверх коричневого бумажного пакета. От этого зрелища у меня разболелся живот.

Но еще удивительнее, чем драгоценная еда, был ребенок, завернутый в бледно-голубую мягкую ткань и лежащий у матери на руках. Он был крупнее, чем Малыш Блю, но родился, наверное, совсем недавно. Он извивался и вопил, как и положено новорожденным. Мужчина стоял в сторонке, он курил и ругался на двух орущих черно-голубых соек, устроившихся на ветвях сосны прямо у него над головой. Женщина расстегнула блузку и неловко обнажила одну округлую белую грудь – настолько налитую и сочную, насколько мои были высушенными и пустыми. Ее малыш оттолкнул грудь, но мать проявила настойчивость. Когда ребенок успокоился и начал есть, я уже знала, что должна сделать.

Бывает такая печаль, которая выходит за пределы печали и затекает горячим сиропом в каждую трещинку твоего естества, начинает с сердца и просачивается прямо в клетки и кровоток, после чего уже ничто не остается прежним – ни земля, ни небо, ни даже твоя собственная ладонь. Такая уж это печаль, которая меняет всё.

Я полагала, что уже познала эту глубочайшую из печалей. Конечно, гибель моей матери, моей дорогой тети Вив и моего обожаемого Кэла прорвала дыру в том, что раньше было туго сотканным полотном моего нормального детства, но мамина Библия и повседневные неизбежные дела указали мне, что это такая прореха, которую следует залатать. Мое неокрепшее потрясенное сознание согласилось, что в ответ на произошедшее я должна работать и приносить пользу, – так я и стала жить. Горе свое я проглотила, как твердый кусок угля, и оно навсегда осталось там, у меня внутри. А когда я, стоя в магазине Чапмена, подслушала новость о трагической судьбе Уила, я не пошла сразу после этого домой, не взяла на кухне нож и не набросилась на Сета в безудержном порыве мести – нет, я продолжала послушно готовить еду, мыть посуду, заботиться об Авеле и вычищать курятник, молча глотая тайные слезы. Я продолжила жить. Убежала в лес, подготовилась, родила, осталась в живых. Печаль подкосила меня, но не убила.

Но сейчас, когда я прокралась к длинной черной машине, уложила своего ребенка на теплое кожаное заднее сиденье и оставила его там, в душе моей разверзлось такое горе, которое захватило каждую клетку моего тела. Я осознала это не сразу – слишком ослабела от голода, слишком привыкла терпеть и делать то, что требуется. Когда я с щелчком закрыла дверцу автомобиля и пошла от него прочь, можно было подумать, будто я оставила там просто камень. Ну хорошо, не камень – щенка или только что вылупившегося птенца, кого‐то такого, о ком мне нужно было позаботиться и отправиться дальше по своим делам, – просто деловитая передача из рук в руки, как когда продаешь поросенка из своего свинарника или молодое деревце из сада. Я не прижала его лобик в последний раз в ямку у себя под шеей, не потерлась на прощанье щекой о его пушистую макушку. Укладывая его на сиденье машины, я не вдохнула его запах, чтобы запомнить навсегда, и не взглянула напоследок через открытое окно машины на его лучший в мире ротик. Фермерские дети рано приучаются не привязываться к детенышам, чья судьба им не подвластна. Я все хотела обернуться, понаблюдать из укрытия, как мужчина или женщина заметит моего сына – чтобы знать наверняка, что его обнаружили, чтобы увидеть, как его возьмут на руки и обнимут, – но вместо этого я побежала. Несмотря на неописуемую слабость, я отвернулась от автомобиля и рванула прочь с поляны, ни разу не повернув головы.

Я карабкалась через камни, ветки и пни, обегала кусты полыни и валуны, смертельная усталость необъяснимым образом подгоняла меня, и я галопом перелетала через канавы и взмывала вверх на крутые склоны, я спотыкалась и падала, чудом поднималась на ноги и снова бежала. Что я наделала? Я была в совершенном отчаянии и растерянности и понятия не имела, куда бегу. Если бы кто‐то наблюдал за моим побегом, он бы наверняка решил, что за мной гонится темное и голодное нечто. Не мог же он догадаться, что единственным моим преследователем был мой собственный невообразимый поступок.

Наконец я рухнула на землю среди деревьев. Лежала на спине и отчаянно пыталась дышать. Я помню одно: небо у меня над головой было неистово синим, без единого облачка, и в нем кругами летал краснохвостый сарыч. Я сосредоточилась на его грациозном полете, будто во всем белом свете отныне это единственное, во что можно твердо верить. Непохоже было, будто сарыч охотится – скорее он просто наслаждался полетом, оседлав свой персональный ветерок. Он кружил и кружил, без усилий и даже не размахивая крыльями. И взгляд мой кружил и кружил, следя за его полетом. Я лежала, дрожащая и бездетная, неспособная дотянуться до его радости, бесконечно одинокая. Я больше не ощущала родства со всем миром, которым наслаждалась, пока была беременна. И мне вдруг подумалось – а что, если в тот день, когда мы с Уилом лежали вместе (возможно, даже в тот самый миг, когда спина моя выгнулась в любовном экстазе), вот этот самый сарыч как раз вернулся к себе в гнездо и обнаружил, что его дом разорен и деток больше нет. Что если пик моего наслаждения пришелся на тот момент, когда на сарыча обрушилась беда, – точь‐в-точь как сейчас он радостно кружит надо мной, не замечая моей трагедии?

Впервые в жизни я вдруг задумалась над тем, что я, интересно, делала в то самое мгновение, когда автомобиль с моими родными не вписался в поворот? Играла в саду? Когда машина опрокинулась в первый раз, и те, кого я любила, один за другим вылетали через открытые окна, и их головы раскалывались о камни, возможно, я как раз вгрызалась в сладкий персик? А где я была, когда автомобиль Сета рванул с места и дернул за собой привязанного за руки Уила? Неужели я, как полнейшая идиотка, вытаскивала из духовки идеально подрумянившийся хлеб, когда его плоть в первый раз чиркнула по гравию или когда он выдохнул в последний раз?

Каким же безумием было желать, чтобы сарыч там, высоко в небе, исполнился ко мне сострадания. Как и все, связанное с Малышом Блю, нестерпимую боль от его потери я снесу одна. Сам факт его существования – существования невероятно мягких складочек его шеи, его сладкого дыхания и крошечных сжатых в кулаки ручек – был известен лишь мне одной и лишь для меня одной был важен.

И все‐таки в тот момент я подумала о ней – женщине в белой блузке, второй матери.

Я видела ее лишь урывками – пока пробиралась сквозь кусты и деревья, подкрадываясь поближе к машине, – но мне запомнились ее волнистые каштановые волосы, короткие и стильно зачесанные набок, и то, как она заправляла их за ухо, когда смотрела на своего брыкающегося младенца. Она была хорошенькая, с округлыми скулами и изящным носом, хотя бледное лицо ее не выражало эмоций – возможно, сказалось утомление после поездки на автомобиле, – она безрадостно потряхивала ребенка и похлопывала его по попе, призывая успокоиться и сосать. Время от времени она поглядывала на мужа, который все время стоял, повернувшись к ней широкой спиной, и сначала ругался на соек, а потом смотрел куда‐то в лес и курил, и дым сигареты кошачьим хвостом взмывал и вертелся над его темноволосой головой.

То, что произошло дальше, воображение нарисовало мне так отчетливо, будто я лично присутствовала при этой сцене: когда трескотня соек наконец утихла, женщина настороженно повернула голову, прислушиваясь к первым нежным звукам плача, доносящимся из машины. Сначала, представляла я, она приняла крик ребенка за птичье пение, но потом материнский инстинкт указал ей на ошибку. Я так и видела, как она застегивает блузку, передает своего собственного младенца мужу, подходит к автомобилю – сначала настороженно, а потом решительно, уверенным и быстрым шагом. Я видела, как она заглядывает в окно, ахает, распахивает дверцу машины и, не веря собственным глазам, смотрит на заднее сиденье. А потом – и в этом я нисколько не сомневалась – она торопливо, повинуясь инстинкту, прижимает моего изголодавшегося ребенка к груди и кормит его своим сладким жирным молоком, спасительной пищей, которой я ему обеспечить не сумела.

И пока она вот так держала его у груди, я представляла себе, я надеялась, что она, наверное, подумала обо мне. Стала, наверное, вглядываться полным тревоги и сочувствия взглядом в лес, понимая, что где‐то там молодая мать, такая же, как она сама, которая отдала своего ребенка и в изумлении поковыляла прочь. Поступок вроде этого ее наверняка озадачит, и она станет ломать голову над тем, какие нечеловеческие обстоятельства должны были вынудить женщину принять настолько немыслимое, глупейшее решение.

Я лежала в лесу на земле, по‐прежнему загипнотизированная беспрестанным кружением сарыча, и крепко прижимала к щеке правую руку – ту часть меня, которая последней прикасалась к моему ребенку. Я представляла себе, что оттиск крошечной головки отпечатался в линиях и складках моей ладони, и снова и снова проводила рукой по лицу, надеясь, что, может быть, и он как‐нибудь почувствует мое прикосновение.

Должно быть, я уснула, потому что дальше помню только, как проснулась на жесткой земле – там, где упала: спина исколота камнями, голова гудит. Я лежала не двигаясь и смотрела просто на приглушенные сумерки и одну серую тучу в форме розы. Я заново прокручивала в голове прошедший день. Когда я решилась идти искать помощи, у меня в мыслях не было отдать кому‐нибудь сына. Но когда я увидела тех людей с пикником – сверкающую черную машину, налитую грудь, семью, – у меня перед глазами промелькнули варианты жизни моего малыша. В одной версии он оставался моим, но продолжал слабеть с каждым днем и почти наверняка умирал, а если и ухитрялся выжить, если мы оба ухитрялись выжить, то где же нам было найти пристанище? В другой версии он навеки покидал меня, чтобы стать сыном другой женщины, но там его кормили, он рос, полнел, у него было будущее, отец, дом. Как мама-лань, которая наверняка разрывалась между инстинктом отдать предпочтение более сильному олененку и желанием вскормить того, который слабее, я тоже прислушалась к голосу каких‐то еще более глубинных недр, чем логика, любовь и даже надежда, и сделала примерно тот же выбор. Я двинулась к ним бессознательно, как во сне, будто некая сила, отличная от привычной механики мозга, несла мои ноги через сухую траву и полынь, по неровной каменистой почве, в сторону автомобиля, я шла вперед, не вполне осознавая, что делаю, пока это не было сделано. Вот я прижимаю крошечное тельце к груди. А через мгновенье уже открываю заднюю дверь машины, опускаю его на кожаное сиденье, с тихим щелчком закрываю дверь и ухожу.

Темнота наступила очень быстро, черная и безлунная. Я встала, доковыляла до группки сосен и легла под ними, поддавшись иллюзии, будто в холодную ночь они меня защитят. Я то проваливалась в сон, то снова из него выныривала, меня мучили кошмары о том, как мой малыш плачет по мне, и я все искала его, искала, но не могла найти. Едва в небе на востоке появилась чуть заметная полоска желтой зари, я встала, дрожа, с трудом разгибая руки и ноги, и пошла, пытаясь двигаться по своим вчерашним следам. К тому моменту, когда окончательно рассвело, мне удалось отыскать ту поляну, и я стояла на том самом месте, где оставила своего ребенка. Автомобиля и семейной пары тут больше не было. Не осталось ни отпечатка ноги, ни следа от шины – будто моего ребенка украли призраки, жестоко помрачив мне разум. Я в полузабытье вертелась вокруг своей оси, снова и снова обводя взглядом место происшествия, будто, если посмотреть еще разок, можно отыскать какое‐нибудь свидетельство того, что стало с моим ребенком. В приступе паники я стала думать, что, возможно, этот случай мне почудился и на самом деле я оставила ребенка незнамо где.

Внезапно глаза мои остановились на персике, лежавшем на большом валуне и в лучах восходящего солнца походившем на оранжевый драгоценный камень. На коврике для пикника было два персика. Теперь она получила моего ребенка, а я – ее персик. Она оставила его для меня, возможно, догадавшись по невесомости Малыша Блю, что его мать голодает, но, что еще важнее, она, по‐видимому, знала, что я вернусь сюда в поисках хоть какого‐нибудь подтверждения того, что мой ребенок попал в добрые руки.

Я с опаской подошла к персику, не доверяя собственному сознанию. Когда я протянула руку и убедилась в том, что плод – настоящий и к тому же такой идеальной спелости, что я буквально почувствовала папину руку, откручивающую его от ветки, и нежные пальцы Коры, которая подхватила персик и уложила в бумажный пакет, я осознала, что наши жизни – моя и семьи в сверкающем черном автомобиле – пересеклись еще раньше, чем я набрела на них в лесу. Они останавливались у нашего придорожного ларька. Возможно, спросили, где тут есть приятное место для пикника – такое, чтобы ненадолго съехать с трассы, – и последовали указаниям Коры. И вот, пока Кора жестикулировала своими полными руками и объясняла, где свернуть налево, а где направо, чтобы попасть в это самое место, я, наверное, как раз пустилась в свое блуждание в сторону поляны, которую она им описала. Я не обладала той фундаментальной верой в божественное провидение, с какой жила моя мать, но в тот момент решила, что, может, она была права насчет воли Божьей. Моему ребенку нужны были груди, полные молока, нужна была мать, которая сможет как следует о нем заботиться, отец из здешних, и все это сюда явилось. Мне нужна была пища и подтверждение того, что моего сына нашли, и вот я держу в руке чудесный плод.

Первый откушенный кусочек был настолько восхитителен, что мне обожгло рот. Я позволила персику взорваться сладостью на моем пересохшем, истосковавшемся языке, а потом сделала несколько укусов не спеша, с наслаждением, будто в них заключалось спасение моей души. Помимо воли я принялась пожирать персик жадно, заглатывая огромными кусками, сок стекал по запястьям и заливался в потрепанные рукава свитера. Через мгновенье драгоценный дар был уничтожен. Я начисто обсосала косточку, не оставив ни единого клочка мякоти, а потом облизнула грязные руки и запястья – собрала последний вкус сока.

Ничуть не утолив голода, я вышла с поляны, где когда‐то была припаркована черная машина. За поляной начиналась узкая проселочная дорога, примерно с полмили она петляла по лесу, а дальше пересекалась с дорогой пошире, устеленной тусклым желтым гравием. Будь я в здравом рассудке, то к этому моменту уже, конечно, поняла бы, где нахожусь, но все мои силы уходили просто на то, чтобы перемещать ослабевшее тело, с огромным трудом переставляя ноги. Дорогу, которая вела вниз по склону, я выбрала не из‐за направления, а просто потому, что не захотела идти в гору. Но именно это и был верный путь домой – я осознала это, когда бесконечная гравийная дорога вдруг потянулась вдоль ручья Биг-Блю и в конце концов слилась с трассой номер 50. Едва взглянув на приближающуюся машину, я как идиотка ринулась через раскаленный черный асфальт на противоположную сторону дороги и ухватилась за металлическое ограждение. Подо мной текла река Ганнисон, медленная и мелкая, и вдоль нее бежали железнодорожные рельсы. К востоку лежала Айола, город и жизнь, по которым я до этого мгновения не позволяла себе скучать.

Воображаю, какое дикое зрелище предстало перед взором водителя автомобиля, который я остановила. Мне это было безразлично, но волосы у меня свалялись в колтуны, а грязная одежда на истощенном теле представляла собой устрашающее зрелище, так что удивительно, что он вообще остановился, когда увидел меня на дороге. Водитель оказался не из местных, но лицо у него было доброе, и он согласился довезти меня до города. Сладкий одеколон и мята, сигареты, обувной крем, бензин, кожа – обычные запахи цивилизации были теперь так непривычны для моего обостренного обоняния, что я еле высидела в машине. Шутливые любезности водителя стали первыми словами, обращенными ко мне с тех пор, как я ушла из дома в апреле. Голос у незнакомца был певучий и низкий, слова звучали бодро и искренне. К счастью, он оказался не болтлив. Я уткнулась головой в теплое оконное стекло, закрыла глаза и позволила рокоту мотора баюкать меня до тех пор, пока я не почувствовала, как автомобиль замедлил ход, съехал с трассы, перевалил через мост и свернул на гравийную дорогу к Айоле.

Я увидела наш ларек, такой нестерпимо родной, а в нем – аккуратные ряды идеальных персиков и ничуть не изменившуюся милую Кору, которая стояла, прислонившись к столбику, и очаровывала проезжего покупателя. Именно персики силой своего непреодолимого притяжения вытащили меня из леса в горах, но теперь, когда они были рядом, я не могла представить себе, как снова стану жить среди них, как буду болтать с Корой, как войду в дверь родного дома. Я стала дикаркой, чужой в своем краю. Я попросила водителя проехать вдоль окраины города и свернуть на нашу дорогу, но и теперь, когда я давала ему эти инструкции, возвращение домой не входило в мои планы. Он снизил скорость и остановился перед темными соснами, за которыми – этого он знать никак не мог – был спрятан дом.

– Точно здесь? – уточнил он, с недоверием обводя взглядом деревья.

– Да, сэр.

Руби-Элис не откажется приютить меня так же, как она приютила Уила. В этом я нисколько не сомневалась. Я поблагодарила мужчину, выкарабкалась из его ароматной машины и побрела через сосны к воротам Руби-Элис. Маленькие собачки, цесарки и игривые цыплята тявкали, кудахтали и разбегались во все стороны.

Не успела я дотянуться до розовой двери, как Руби-Элис приветливо ее распахнула. Она провела меня в дом, поддерживая под локоть, как будто из нас двоих не она, а я была хрупкой старушкой, и в доме я сразу же рухнула на диван. Она смотрела на меня, и в ее ввалившемся глазе читалось нечто, напоминающее жалость, а второй, безумный, был полон тревоги и вместе с тем светился пониманием.

Ее голубые дрожащие руки поднесли к моим пересохшим губам стакан воды. Она накормила меня бульоном и хлебом. Она принесла мне свежий персик, нарезанный, как для маленького ребенка, мелкими кусочками и аккуратно разложенный на изящном фарфоровом блюдце. Хотя в ее домике было тепло, она укрыла меня розовым лоскутным одеялом, и я вцепилась в него, как в напоминание о моем малыше и об Уиле.

Я спала три дня и три ночи, иногда просыпаясь для того, чтобы получить то скудное количество еды и питья, которое было в состоянии удержать мое тело. Руби-Элис с каждым кормлением увеличивала размер порции и ее твердость, пока наконец, проснувшись на четвертый день пополудни, я не смогла съесть первый за долгие месяцы полноценный обед. Руби-Элис зарезала и поджарила курицу, и я проглотила ее, как медведь, очнувшийся от зимней спячки. Я съедала все, что бы она передо мной ни поставила: клубнику, жареную картошку, стручковую фасоль с кубиками ветчины, воздушный малиновый маффин, разрезанный пополам и сдобренный сливочным маслом. Я ела, пока мне не стало плохо, подождала час и принялась есть снова. Руби-Элис помогла мне вымыться и дала свежую одежду. Она вычесала колтуны из моих длинных волос, свернула их в жгут и собрала в свободный пучок. Нам обеим было не привыкать к молчанию, поэтому ни старая женщина, ни я почти не говорили – если не считать моих многочисленных изъявлений благодарности и ее удовлетворенных хмыканий в ответ. Если она и слышала, как я всхлипываю и подвываю, оплакивая своего потерянного ребенка, то ей хватало мудрости меня не трогать.

Если бы не Уилсон Мун, я бы так всю жизнь и думала, что Руби-Элис – просто сумасшедшая старуха, которая нуждается в Божьей помощи. Если бы не Уилсон Мун, я бы никогда не узнала о своей притягательности, красоте и силе и никогда бы не испытала того ни с чем не сравнимого чувства, которое испытываешь, когда прижимаешь к груди Малыша Блю. Я пообещала, что постараюсь сделать так, чтобы эти воспоминания перекрыли мою боль и потерю, и с этим обещанием наконец встала с дивана и вместе с Руби-Элис пошла к воротам. Она позволила мне коротко обнять с благодарностью ее костлявые плечи, и после этого я шагнула в сосны и направилась к тропинке, которая вела к ферме моей семьи. В этот момент поезд 17.47 протяжно и низко прогудел о моем возвращении.

Глава пятнадцатая

На ферме никого не было – ни Сета, ни Огдена, ни папы, ни Рыбака. Даже кур и свиней – и тех не оказалось на привычных местах в сараях. В доме повсюду были следы папиного присутствия – старые газеты, немытые чашки из‐под кофе, грязные следы от ботинок, нестираная одежда и небрежно разбросанные рабочие перчатки, – но вот комнаты Огдена и Сета обе оказались чистыми и пустыми, если не считать голых кроватей и покрытых пылью комодов. На рабочем столе и в раковине громоздилась грязная посуда, которая явно копилась не один день. Огород пересох и не был засажен. Только моя комната выглядела нормальной и, похоже, оставалась нетронутой с того дня, когда я ушла; записка к папе лежала развернутая на кровати. Я села и перечитала собственные слова: “Я тебя люблю. Прости меня. Не волнуйся”. Теперь это послание казалось мне наивным, будто было написано ребенком. Я скомкала листок и, выходя из комнаты, бросила его в ведро. Я действительно любила отца, но теперь избавилась от страха и послушания, которые прежде неотступно эту любовь сопровождали, и понятия не имела, кем он станет для меня отныне.

Единственный, перед кем я действительно чувствовала себя виноватой, это Авель. Я нашла его в конюшне, неухоженного, но здорового. Он запрокинул голову в приветствии, в мягких шоколадных глазах сверкнуло узнавание и облегчение. Я несколько раз ласково провела ладонью по его гладкой золотисто-коричневой шее, и он ткнулся мордой мне в плечо, будто говорил: “Ну все, мир. Рад, что тебе удалось вернуться домой”. По крайней мере, я на это надеялась. Я подержала перед ним ведро овса, он поел.

Поцеловав белую звезду на широком плоском пространстве между глазами Авеля, я решила – по крайней мере пока, – что если я за что‐то и должна просить прощения перед Богом, человеком или зверем, то лишь за то, что причинила боль Авелю. Влюбиться в Уилсона Муна было самым честным поступком за всю мою жизнь. А если у честного порыва возникают непредвиденные последствия, это еще не делает его менее правильным. Нам же остается – я научилась этому у Уила – лишь смотреть в лицо этим последствиям и делать все, что в наших силах, какими бы невообразимыми, ужасающими, прекрасными или безнадежными эти последствия ни были. Я представила себе Малыша Блю – теперь он был на неделю старше и от нормального питания стал румяным и пухлым. Хотя сердце у меня разрывалось на части и печаль текла по жилам густой смолой, я знала, что отдать моего малыша – это было честно.

В отдалении послышался шум мотора папиного грузовика, с трудом одолевающего длинную подъездную дорогу. Я собралась с духом и вышла из сарая его встречать. Папа выключил двигатель и выбрался из кабины – и не сразу заметил, как я иду в его сторону, но вот зато сразу за ним из грузовика выскочил Рыбак и помчался ко мне, радостно виляя хвостом. Я присела на корточки, чтобы приласкать старого пса, и, посмотрев на отца, встретилась взглядом с его бледно-серыми глазами. Они были бесцветные, как речные камни, и смотрели на меня так, будто я то ли дурочка, то ли чужая, то ли и то, и другое сразу.

– Папа, – набралась я смелости, но он просто отвернулся и пошел к кухонной двери, будто вовсе меня не заметил.

Худой, сутулый, в грязном комбинезоне. Лысеющая голова без кепки обгорела на солнце и была очень красная. Входя в дом, отец трижды кашлянул – надсадно и с мокротой, – и я поняла, что он нездоров. Я еще немного повозилась с Рыбаком, который скулил и подвывал в честь нашего воссоединения, а потом встала и пошла за папой в дом.

Он уже готовил себе ужин, как, вероятно, делал каждый вечер последние пять месяцев. Дивясь тому, как ловко он управляется с ножом, лопаткой и сковородой, я стояла у боковой двери и наблюдала за его действиями. Он знал, что я там, но не отрывал взгляда от дымящейся говядины с луком, которые помешивал на плите. Я не думала, что он готовит и на мою долю тоже, но все равно стала накрывать на двоих и налила в стаканы сладкий чай из кувшина в холодильнике. Я заняла свое место за столом и стала ждать, положит ли он еду и мне. И вот наконец рядом с моим правым плечом возникла сковорода, и большая с горкой ложка опрокинулась мне на тарелку. Себе отец положил порцию поменьше, вернул пустую сковороду на плиту и сел за стол напротив меня. Я не вынуждала его к разговору, к которому он не был готов, не испытывала необходимости нервно заполнять пустоту болтовней, объяснениями или вопросами, поэтому в тот вечер мы ели молча, если не считать нескольких приступов клокочущего кашля отца и, когда мы доели, его хриплого заявления, что посуду он вымоет сам. Я не знала, было ли его молчание выражением гнева и нежелания меня простить, или так он отгораживался от мучительных тем – например, почему я сбежала и где была все это время, – но и меня тишина прекрасно устраивала.

После ужина я прогулялась среди ароматных плодов в саду под последними бледно-розовыми отблесками заката. Полные корзины в конце каждого ряда деревьев дожидались утренней перевозки к придорожному ларьку. Я предвкушала с детства знакомые утешительные действия: погрузить ящики в старенький грузовик и поехать, сидя рядом с папой, к нашему месту у дороги, упасть в радушные объятия Коры, разгрузить корзины и безупречными рядами разложить персики. Я открутила идеальный плод с ветки и впилась зубами в его податливую плоть, почувствовав вкус дома – вкус, который не спутаешь ни с одним другим. Опустившись на широкий пенек, я вдохнула тихие сумерки и тихо заплакала от тоски по моему сыночку.

На следующее утро за завтраком (его тоже приготовил отец, и убрал со стола он же, несмотря на мое предложение помочь) мы говорили друг с другом чуть больше и по дороге к ларьку – еще чуть больше. Еще живее разговор стал за обедом, за ужином – еще живее, и так далее. Отец был медленно оттаивающей глыбой льда, а я – терпеливой рекой.

Через неделю мы уже делили все хозяйственные дела и трудились бок о бок, разговаривая друг с другом немного смущенно, но почти постоянно. Тем временем папин кашель становился все хуже и назойливее. За персиково-малиновым пирогом, который я приготовила в твердом убеждении, что перед таким предложением окончательного примирения отец уж точно не устоит, я узнала, что шериф Лайл допрашивал Сета по поводу, как выразился папа, “проблемы с тем краснокожим пареньком”, и Сет покинул город – насколько я поняла, по настоянию Лайла.

Я отодвинула в сторону свою десертную тарелку и сделала глубокий вдох.

– Пап, Сет его убил, – сказала я после долгой паузы, и сердце у меня сжалось от истинности этих слов и от их абсурдности.

И без того печальное папино лицо исказилось в мрачной гримасе, выражающей одновременно разочарование, сожаление и стыд. Он уставился на свою кружку с кофе и обхватил ее обеими мозолистыми ладонями, как будто ему необходимо было ухватиться за что‐нибудь прочное.

– Похоже на то, – сказал папа и больше о смерти Уилсона Муна за всю свою жизнь не произнес ни слова.

Я так и не узнала, догадывался ли он и о том, что Уил был моим любовником и причиной моего ухода из дома. Мне хотелось рассказать папе о том, что у него есть внук, прекрасный маленький мальчик, но так и не решилась произнести это вслух.

– А Огден? – вместо этого спросила я.

Папа в ответ только прокряхтел и отмахнулся от вопроса вилкой. И я поняла, что лучше эту тему не поднимать.

В ту ночь папа начал кашлять кровью. Пока мы с ним мыли посуду после ужина, клокочущие приступы терзали его все сильнее. Каждый раз, когда подступал кашель, он отворачивался от меня, а потом снова возвращался к раковине, как будто надеялся, что я ничего не заметила. Когда со всеми вечерними делами на ферме было покончено, отец едва успевал вдохнуть между приступами. От моего предложения привести доктора Бернета отказался и рано лег спать.

Всю ночь его кашель разрывал черную тишину между нашими спальнями. Когда приступы стали уже настолько сильными и беспрерывными, что слушать их больше было невозможно, я постучалась к нему и вошла. Отец сидел в луже бледного прикроватного света и сплевывал в миску кровавую слизь.

– Папочка, – произнесла я тихо, не в состоянии скрыть жалость и потрясение.

Он взглянул на меня глазами животного, которое знает, что конец близок, – одновременно испуганно и безропотно, а потом снова опустил взгляд в миску и стал дожидаться следующего приступа. В своей ночной рубахе он казался таким худым и маленьким, что его можно было принять за ребенка. Я шагнула к его постели, но он поднял руку, требуя, чтобы я остановилась.

– Папочка, давай я тебе помогу, – взмолилась я.

– Тут уж ничего не поделаешь, – хрипло произнес он. – А ну марш в постель.

Остаток этой долгой ночи я лежала без сна и все слушала, как он страдает. Теперь, когда у меня не осталось сына, отец был последним человеком на земле, с которым я была в родстве. Казалось, с каждым вырывающимся из его горла хрипом все сильнее перетирается последняя ниточка моей семьи. Когда в своем укрытии в горах Биг-Блю я представляла себе нашу далекую ферму, я полагала, что там, внизу, жизнь протекает по‐прежнему. Как же я ошибалась. Неизменными остались лишь персики, а все прочее пришло в упадок, и, вернувшись, я обнаружила дома еще более неузнаваемые останки того, чем была когда‐то наша семья. Я всегда полагала, что ферму держат на своих могучих плечах мужчины. Мне никогда не приходило в голову, что я сама была для этого дома больше, чем просто кухарка и подсобная работница, что в какой‐то момент я сама стала сердцем нашей семьи и фермы. И теперь, когда папа угасал, кроме меня и сада здесь больше вообще ничего не оставалось.

Несколько недель спустя, в горячечном забытье, когда легкие его уже почти отказали, отец сказал мне, что с длинными волосами, собранными в пучок на затылке, я стала очень похожа на мать, – и это были чуть ли не последние его слова.

– Она была красавицей, – добавил он с несвойственной ему мечтательностью, погружаясь в воспоминания о своей потерянной любви и попутно намекая на то, что меня он тоже считает красивой.

Отец то проваливался в сон, то снова просыпался, и все это время я держала его за руку, наслаждаясь тем, как его пальцы переплетаются с моими, и стараясь навсегда запомнить каждое пятнышко на его руке, каждую складку и каждую узловатую костяшку.

Глава шестнадцатая

1949–1954

Папа умер в субботу после того, как был собран и развезен по заказчикам последний урожай. Казалось, он все тщательно спланировал: в первое утро, когда температура упала ниже нуля, поденщики сняли с деревьев все персики, какие оставались, и папа не смог подняться с постели.

Я сидела у его изголовья, Рыбак степенно свернулся у моих ног и грустно не мигая смотрел на отца. Когда я протянула руку, чтобы еще раз коснуться его на прощанье, я была изумлена тем, что человеческая ладонь может быть настолько холодной.

На папины похороны, проходившие под невозможно синим осенним небом, явились чуть ли не все жители Айолы. После, когда люди собрались у нас в доме поесть и выразить почтение памяти отца, я узнала от шерифа Лайла, что папа сам сдал Сета властям. Не имея веских доказательств, арестовать его Лайл не мог, но заверил и Сета, и Форреста Дэвиса, что, если те останутся в городе, им не избежать неприятностей. Оба поехали на родстере Сета в Калифорнию, “увозя свою проделку с собой”, как выразился Лайл.

– Гореть им в аду за такую проделку, – процедила я сквозь стиснутые зубы.

Лайл скорбно кивнул, глядя на меня пытливо и виновато. Я видела, что он хотел бы о многом меня спросить, но из вежливости сдерживается.

– Вам следует знать, что папа с тех пор вас все время искал, каждый божий день. Ездил на грузовике в Ганнисон, в Сапинеро и Себоллу, поднимался верхом на Авеле в горы, – говорил он и только двигал еду по тарелке, но ничего не ел. – Думаю, он рассчитывал, что вы вернетесь домой, если узнаете, что Сет уехал. Просил меня не прекращать поиски.

Я попыталась осознать эту информацию и задумалась над тем, много ли было известно папе и не тогда ли, блуждая по горам, он заработал свой кашель, который со временем усилился и разрушил его легкие, и не я ли стала причиной смерти собственного отца, как когда‐то стала причиной смерти Уила.

– Может, и вернулась бы, – сухо ответила я.

Такая альтернатива тому, как я поступила со своим ребенком – как с какой‐нибудь ненужной вещью, – просто не приходила мне в голову, и теперь в горле стало нестерпимо больно – будто я проглотила целый рой ос. Как жаль, что я не верила в преданность отца. Но теперь было уже слишком поздно – я не могла ни поблагодарить его, ни уж тем более принести домой его внука.

– Он даже попросил меня переместить вашего дядю, – продолжал Лайл.

– Переместить? – спросила я, не понимая, как это слово соотносится с тем, что в конце концов рассказал мне об Оге папа – что у “нахлебничка” все это время, оказывается, была семья, но он написал им только после того, как в нашем доме не осталось женщин, которые бы его обслуживали.

– Оказывается, у Огдена есть мать, – сказал Лайл.

– У каждого есть мать, – ответила я грубо, не справляясь с тяжестью этого дня.

– Но не у каждого есть мать, которая ищет его почти восемь лет, – пояснил Лайл. – Ваш отец обнаружил письмо. Велел мне приехать, забрать Ога, отвезти его в Салиду и посадить на первый же поезд в Денвер. Этот черт клял меня на чем свет стоит всю дорогу до станции.

– А что было в письме? – спросила я.

– Она‐де не верила извещениям, которые получила, о том, что оба ее мальчика погибли в первые месяцы войны. Мол, Бог не стал бы так поступать с матерью.

– Бог стал бы, – сказала я, а про себя подумала: Бог захочет – и сделает.

– Но все‐таки не стал, – ответил Лайл. – И старушка откуда‐то про это знала. Разыскала сына и стала умолять его вернуться домой.

– Материнское чутье, – сказала я, завидуя незнакомой женщине, потому что лично у меня не было ни малейшего представления, что Бог промыслил или не промыслил в отношении моего сына, и я даже не догадывалась, где его можно найти.

– Наша контора пыталась отыскать родных того убитого парнишки, – добавил Лайл, вглядываясь в мое лицо в поисках намека на то, что мне что‐нибудь известно, или на то, что все это для меня уже чересчур. – Я подумал, что ведь у него тоже где‐нибудь есть мать.

У меня сжалось сердце.

– Мистер Лайл, у него было имя, – сказала я.

– У этого парня, Муна, – поправился он. – Но когда имеешь дело с бродягами, следы отыскать непросто. Последние сведения о нем нашлись в индейской школе в Альбукерке, но там не знали, из какой резервации он родом. Из школы он убежал несколько лет назад. Вот и все, что нам удалось нарыть.

Все это действительно стало для меня чересчур. Я извинилась и ушла прочь – от шерифа Лайла и от столпотворения из черных платьев, запеканок и соболезнующих потряхиваний руки.

И вот я уже прогуливаюсь в одиночестве по саду – с сегодняшнего дня по моему собственному саду – среди опавших желтых листьев и нескольких одиноких персиков, которые предпочли сгнить на ветке, лишь бы не покинуть дерево. У Уила был дом, куда он так и не сумел найти обратную дорогу, земля, которую он знал и которая знала его, земля, где, возможно, его по‐прежнему ждали родные. Я слышала об индейских детях, которых вывозили из резерваций и помещали в особые школы. И, хотя я росла с убеждением, что на свете нет ничего важнее того места, откуда ты родом, я никогда не задумывалась над тем, какую часть своей жизни каждый из этих детей был вынужден оставить. Уил не рассказывал мне о собственном прошлом – возможно, потому что слишком сильно по нему тосковал, а может, потому что оно уже не имело для него значения. Я ни о чем не спрашивала, но он производил впечатление человека, который был родом одновременно и из какого‐то конкретного места, и из всех мест на земле сразу, и, возможно, его особое очарование, проявившееся в нем еще там, дома, окончательно созрело, лишь когда ему пришлось покинуть родные места и развить гибкость и податливость, необходимые для того, чтобы двигаться дальше. Мне оставалось лишь надеяться на то, что и наш ребенок унаследовал эту его способность приспосабливаться.

И месяца не прошло с финального пневмонийного выдоха моего отца, когда по Айоле прогремел последний паровоз и кондуктор оповестил об этом непривычно долгим и громким гудком. От пассажирских поездов компания “Денвер – Рио-Гранде Уэстерн” отказалась еще лет за десять до этого, а той осенью 1949 года, после семидесяти лет бесперебойной транспортировки по Западном склону Колорадо скота и угля, решила полностью закрыть здешнюю ветку. Многие говорили, что эта ветка с самого начала была страшной глупостью, и изнурительный процесс прокладывания путей через Блэк-Каньон до Симаррона отнял столько жизней и денег, что никто из тогдашних властей в этом не готов был признаться. Но в моем случае эти паровозные гудки были ритмом всей жизни. Даже Уил добрался ко мне благодаря этим гудкам. В тот первый день без железнодорожного свистка на Айолу опустилась противоестественная тишина.

– Как будто все померли, – сетовали одни.

– Как будто вечная ночь наступила, – отзывались другие.

Мы тогда еще и не догадывались, что это лишь самое начало тишины и что однажды вся Айола будет погребена, каждый ее звук, каждая постройка – все уйдет под воду и навсегда исчезнет.

После того как умер папа, я несколько лет, как умела, управляла фермой. Первое время мне очень помогали Митчеллы, к тому же по мере необходимости я нанимала помощников. Я заново посадила огород и отремонтировала сломанный забор. Я следила за тем, чтобы оросительные каналы работали, а личинки, тля и еноты держались подальше от моих деревьев. Я подрезала, удобряла, укрывала на зиму, поливала, прореживала и собирала урожай. Когда группа деревьев становилось слишком старой, чтобы приносить плоды, я нанимала работников, и они помогали мне их удалить, и я старательно прививала новые черенки, точь‐в-точь как учил папа, сажала на отдохнувшую землю новые саженцы, как делали в нашей семье из поколения в поколение. Наверное, со стороны казалось, что на ферме все в порядке, но я каждое утро вставала с горькой правдой в сердце: моя любовь к этому месту была лишь одним из увядших листьев на неплодоносящем древе моего рода.

Верный старый пес Рыбак умер на папиной кровати в тот самый день, когда я вывезла последний ящик папиных личных вещей. Я вырыла глубокую яму у пруда и в последний раз погладила восхитительно густую шерсть у старого пса на груди, после чего завернула безжизненное тело в одеяло и положила в землю. На следующую зиму я обнаружила Авеля лежащим на боку на небольшом обледеневшем пятачке у сарая: он судорожно хватал ртом воздух, и из кровавой раны в прекрасной ярко-рыжей шерсти торчала большая берцовая кость. У меня не поднялась рука его пристрелить. Вместо этого я сидела и гладила его прекрасную шею – как делала в тот день, когда он только родился, – пока окружной ветеринар делала ему укол, от которого сердце Авеля перестало биться. Я ушла в сарай и плакала там, чтобы не видеть, как ветеринар с помощниками его увозят. Теперь мою семью составляли лишь несколько злых куриц.

Как бы я ни старалась это отрицать, пустота, с которой я влачила свое существование и ухаживала за фермой, с каждым днем ощущалась все сильнее. Я часто проводила время у Руби-Элис – просто чтобы побыть где‐нибудь в другом месте и помочь ей в саду, курятнике или на кухне, утешаясь мыслью, что я нахожусь там, где когда‐то жил Уил, а еще – странным тихим присутствием старой женщины и ее маленьких спящих собак.

Когда же я находилась дома, меня настигали воспоминания. Подушка или мешок риса определенного веса могли вдруг напомнить моего Малыша Блю, и я, хоть и понимала, как это похоже на безумие, не могла сдержаться и принималась его укачивать. Несколько раз я просыпалась среди ночи в твердой уверенности, что он плачет и зовет меня в далекой горной хижине, я слетала вниз по лестнице и спохватывалась лишь в тот момент, когда рука уже тянулась за ботинками. А бывали вечера, когда я сидела одна и ужинала за длинным кухонным столом, и вдруг, так же ясно, как тарелку перед собой, видела родстер Сета, проскользнувший за окном, и слышала рычание его дьявольского двигателя, пожирающего длинную подъездную дорогу.

Как‐то весенней ночью, когда белый лунный свет украшал верхушки дальних гор и бросал черные тени на парадное крыльцо, я готова была поклясться, что вижу Сета, который смотрит на меня через окно салона. Я соскочила с маминого кресла и, стыдно признаться, спряталась. Сидела на корточках в шкафу со швабрами, как будто бы шкаф со швабрами мог меня спасти, и дрожала там, как жалкий кролик, пока не вспомнила, что в тот день стирала постель и повесила лоскутные одеяла сушиться не на бельевой веревке на грязном заднем дворе, а прямо на крыльце. То, в чем мне привиделось угрожающее лицо брата, было всего лишь лоскутком шитья. Я поднялась на ноги и, силясь вернуть себе хоть немного достоинства, решительно направилась на крыльцо, сняла и сложила одеяла.

Шли годы, а я все равно продолжала их видеть: Уила на дальнем краю сада, дожидающегося меня и протягивающего мне руку; папу среди раскидистых деревьев, со знанием дела откручивающего от ветки крепко сидящий персик; мать в огороде, обрывающую свежую зелень к ужину; Кэла, зовущего меня в дом на дереве – как будто бы тот не разрушился сто лет назад; тетю Вив и дядю Огдена, еще таких живых и тайком целующихся на крыльце. Когда‐то этот дом был полон обещаний и любви. Но все надежды одна за другой погибли. Я представляла себе, как оживил бы это место мой сын, если бы мне достало смелости принести его домой. Я рисовала эту картину, пока не доводила себя до отчаяния, – вот он топает, едва научившись ходить, по кухне, называет меня мамой, потом, спустя какое‐то время, вырастает долговязым и худым и бегает по саду с изяществом и ловкостью своего отца. На самом деле из хорошего на земле нашей фермы оставалось только одно: персики.

Когда жарким июльским днем 1954 года ко мне в парадную дверь постучался правительственный чиновник и спросил, не уделю ли я ему немного времени, я налила чай в два высоких стакана и вышла к нему на крыльцо – послушать, что он скажет. До меня уже долетали слухи о том, что на реке планируют строить плотину и, возможно, местным жителям будут поступать предложения о выкупе земли в долине. Обитателей Айолы мысль о том, что из‐за нового водохранилища они потеряют все, что имеют, приводила в бешенство. Их гнев, вполне понятный и праведный, обращен был не только против затопления города, но и против перекрытия необузданной чудесной реки Ганнисон. Планы правительства были, мягко говоря, ошибочными, а если говорить прямо – трагическими, как уже продемонстрировали бесчисленные другие проекты, реализуемые во имя прогресса по всей западной части страны. Я понимала, что все это очень плохо, но, сидя и выслушивая предложение чиновника, вдруг осознала, что в глубине души постыдно радуюсь их плану. Мне страстно хотелось, чтобы все бесследно исчезло. Я сказала, что поразмыслю над этим, и выпроводила его.

Я продала свою землю первой. В сентябре правительство щедро заплатило мне за каждый акр, хотя это была слишком малая цена за обрушившееся на меня негодование, с которым новость о моем предательстве восприняли жители города. Я чувствовала, что все меня ненавидят, – и это не было преувеличением. Местные, которых я знала всю жизнь, перестали покупать наши персики и отворачивались, завидев меня на Мейн-стрит. Даже Митчеллы разорвали нашу дружескую связь – то ли потому, что искренне на меня разозлились, то ли из страха, что за дружбу со мной общество отвергнет и их тоже. Вопреки наставлениям своего отца и скорее из чувства долга, чем повинуясь искреннему порыву, Кора продолжала работать в нашей палатке до конца персикового сезона, но, вместо свойственной ей веселости, теперь держалась с вежливой отстраненностью и со всеми приезжими покупателями, и в особенности со мной.

Когда мы продали последний пакет персиков и Кора погрузилась в кабину своего грузовика, я принялась навсегда заколачивать нашу лавочку, а она смотрела на меня в открытое окно машины так, будто не могла узнать.

– А папка‐то твой, Тори, небось в гробу вертится, – сказала она. – По повороту за каждый доллар, что ты взяла у этих, из правильства.

Я поблагодарила ее за долгие годы верной службы, а потом напомнила, что меня давно уже не зовут Тори.

Послеполуденное солнце просочилось сквозь пыль, поднявшуюся из‐под колес грузовика, и превратило обыкновенную дорогу, по которой уезжала Кора, во что‐то необъяснимо прекрасное.

Я всегда любила Кору Митчелл, как и очень многое, что составляло мою жизнь в Айоле. Но трагедия и горе подточили всё, чем раньше было для меня это место. Я прибила поперек витрины опустевшего ларька последнюю доску и шепотом попросила прощения у своего деда. Обращаться с такими же словами раскаяния к отцу я не стала, потому что, в отличие от Коры, была уверена, что он лежит в своей могиле мирно и спокойно. Что бы там ни говорила Кора или кто‐нибудь еще, я точно знала, что папа поддержал бы мое решение воспользоваться возможностью вырваться из этого города и его воспоминаний. Если, конечно, я воздам по справедливости персиковому саду – а именно так я и собиралась поступить.

Идея моего деда Холлиса Генри Нэша приспособить персики из Джорджии к засушливым возвышенностям Запада была безумной, но это его не остановило, и он продолжал пытаться. После множества проб и ошибок он наконец преуспел – в местности, которая казалась для этого наименее подходящей: в холодном разреженном воздухе Айолы, Колорадо. По крайней мере, так гласила семейная легенда, которую я слышала все свое детство, и, таким образом, другого объяснения происхождения нашего сада у меня не было. Папа не раз при мне защищал сад от скептиков, которые не верили в его существование даже после того, как круглая тяжесть одного из наших идеальных плодов опускалась им на ладонь. И быстрый рост деревьев в нашем саду, и безупречное качество фруктов, по всей видимости, с самого начала было чем‐то вроде биологического чуда. Но как бы ни славились на всю округу наши персики, мать всегда учила нас тому, что гордыня – грех, а наша ферма – это прекрасный дом для всех нас, а вовсе не повод для хвастовства. И все это было так, пока мне не пришлось выбирать, что должно уцелеть, а что – затонуть. Из моей жизни ушло так много всего, чего было уже не спасти. Я не знала своего деда Холлиса, но решила, что ради него и ради папы во что бы то ни стало спасу сад.

К сожалению, я понятия не имела, как это сделать, и к тому же теперь, когда весь город от меня отвернулся, я была совершенно одна. От Руби-Элис, казалось, было странно ждать какой‐либо помощи, кроме готовности выслушать мои тревоги, но в некотором смысле именно благодаря ей я нашла себе советчика.

С тех пор как я подружилась с Руби-Элис – или, если точнее, с тех пор как она была так добра подружиться со мной, – с каждым годом она все сильнее увядала. Дряхлая старуха из моих детских воспоминаний была молодой в сравнении с тем, какой стала теперь. Ее велосипед уже несколько лет лежал заброшенный во дворе, выцвел на солнце и превратился в излюбленный насест для куриц и собак. Продукты и корм для животных ей доставляли от Чапмена, и, кроме меня, она не общалась больше ни с одной живой душой. Ее позвоночник был скрючен точь‐в-точь как ствол старого тополя, у которого мы встречались с Уилом, глаза цвета голубого льда почти все время были устремлены вниз, под ноги, один по‐прежнему глядел пронзительно и дико, а второй совсем ввалился и все время слезился. Тонкие руки и ноги тряслись. У меня было твердое ощущение, что мои визиты ей приятны, хотя никаких поводов так думать она мне не давала – не считая того, что иногда похлопывала меня по руке да к тому же время от времени заботливо готовила еду сразу на двоих.

Во время очередного такого ужина, приготовленного Руби-Элис через несколько недель после того, как я заколотила персиковый ларек, она вдруг издала слабый высокий крик, похожий на скрип ржавого колеса, и рухнула лицом в тарелку. Я вскочила, подняла ее, легкую и обмякшую, как мешок, набитый перьями, и перенесла на диван. Бросилась к телефону, которого у нее, понятное дело, не было. И хотя нужно было как можно скорее бежать по тропинке на ферму и звонить врачу, я просто не могла оставить ее с размазанной по морщинистому лицу едой. Если она умрет, пока меня не будет, нельзя, чтобы она умерла неумытой. Я намочила кухонную тряпку и осторожно протерла тонкую кожу, возвращая ей хоть немного достоинства, – точно так же, как когда‐то она поступила со мной. А потом побежала домой, нервно твердя под нос свою детскую присказку: ГосподиПомогиРубиЭлисЭкерсАминь.

За десять минут, которые мне потребовались, чтобы добежать до телефона, позвонить доктору Бернету, а потом подогнать отцовский грузовик к дому Руби-Элис, она не сдвинулась с места. Я сжала ее тоненькое запястье и нащупала пульс, мягкий и прерывистый, как первые капли дождя. Ее тощая грудная клетка поднималась и опускалась от вдохов и выдохов не чаще, чем раз в минуту. Эти долгие тихие минуты – пока не приехал доктор Бернет и не начался хаос: карета “скорой помощи” с красными пронзительными огнями, беготня людей и визжащие, перепуганные, суетливо носящиеся по двору курицы и собаки – я вспоминаю как что‐то вроде пузыря безвременья, в который я погрузилась. В отличие от всех остальных смертей, которые мне довелось пережить, это угасание не выходило за рамки вечной логики, согласно которой долгая жизнь просто возвращается ко всему прочему. “Ибо прах ты и в прах возвратишься”, – сказала бы мать, нерушимо уверенная в божественной мудрости смерти. Я держала невозможно тонкую и невесомую руку Руби-Элис и прощалась с ней.

Но Руби-Элис, будто пожелав напоследок взбунтовать против предсказуемости, не умерла. Я этого не знала, так как осталась в ее доме на ночь, чтобы прийти в себя и позаботиться о животных после того, как их хозяйку увезла “скорая”, и сентиментально улеглась в самый последний раз на ее диван, завернувшись в ее розовые одеяла и размышляя о ее странной жизни. Когда на рассвете я пришла к себе домой, там трезвонил телефон. Доктор Бернет сообщил, что звонит мне уже несколько часов. Сообщил, что Руби-Элис среди ночи села прямая, как палка, и с тех пор ни разу не ложилась, и что в больнице спрашивают, есть ли у нее родственники, которые могли бы отвечать на вопросы за нее, потому что сама она молчит, как камень.

Я доехала на папином грузовике до Ганнисона и сказала администратору больницы, что Руби-Элис – моя бабушка. Заполнила все бланки. Расчесала ей волосы. Покормила из ложечки зеленым желе. Спала рядом с ее постелью на неудобном стуле. Когда к ней приближалась медсестра с иглой, Руби-Элис легонько разворачивалась в мою сторону, а иногда приподнимала голову и смотрела на меня вообще безо всякой причины, и в ее диком глазе читалась покорность, а в тоненькой щелке другого – кажется, благодарность. С меня и такого “спасибо” было довольно.

Когда Руби-Элис уснула, я сбежала из стерильной белизны больницы прогуляться по широким улицам Ганнисона. Кафе, бары и разноцветные машины на здешней Мейн-стрит сначала показались мне яркими и интересными, но прошло совсем немного времени, прежде чем я поняла, что для меня здесь слишком много шума и суеты. На следующий день я обошла центр города стороной и вместо этого отправилась гулять по университетскому кампусу. Я еще никогда в жизни не видела настолько ухоженных лужаек: стоял октябрь, а они все равно оставались зелеными, и целая толпа садовников сгребала желтые листья почти с такой же скоростью, с какой те падали с тополей. По бетонным дорожкам, соединяющим высокие здания красного кирпича, шагали в разных направлениях студенты – чисто выбритые парни в стильных свитерах и брюках с ремнем и девушки в узких шерстяных юбках и выглаженных белых блузках. Раньше мне и в голову не приходило, что женщины могут учиться в университетах. Девочки из Айолы редко отваживались на путешествие в Ганнисон, чтобы продолжить там учебу. Лично я в этом смысла точно не видела. Девушки, мимо которых я проходила по кампусу, были для меня такой же диковинкой, как звери в зоопарке. Они фланировали маленькими группками на высоких каблуках или в черно-белых кожаных ботиночках, выстукивая по тротуару глухой мотив. Я отъехала от дома на каких‐то тридцать миль, а ощущение было такое, будто очутилась в чужой стране. Я еще не решила, куда перееду, когда продажа фермы будет окончательно оформлена и я покину Айолу, но тут же решила, что уж точно не в Ганнисон.

Тут я обратила внимание на белое оштукатуренное здание, перед которым цвел роскошный сад с десятками необыкновенных растений. Я пошла через сад, с восторгом разглядывая удивительные и незнакомые деревья, перед каждым из которых была воткнута в землю металлическая табличка с непроизносимым названием. Садовая тропа привела меня к стеклянной двери, и я прочитала, что это вход в естественно-научный корпус университета. Присмотревшись, я увидела за стеклом длинный коридор со множеством пронумерованных дверей, все они были закрыты, кроме одной, на которой значилось: “Канцелярия”.

Я сделала глубокий вдох и вошла.

Светловолосая женщина, сидящая за столом, в одной руке держала кружку с кофе, а другой заполняла какой‐то бланк. Прежде чем она успела оторвать глаза от бумаги и обратить на меня вежливый и внимательный взгляд, я успела подумать, что вот такой могла бы стать моя тетя Вив, если бы дожила до средних лет. У этой женщины был стиль и уверенность в себе, к тому же, судя по всему, она умело управлялась со множеством задач одновременно. Черно-белая табличка в прямоугольной серебряной рамке у нее на столе гласила: “Луиза Лэндон, секретарь”.

– Что случилось, моя милая? – спросила она, торопливо, но в то же время с явной готовностью помочь.

– Меня зовут Виктория Нэш, – я протянула руку, и она, отложив работу, ее пожала. – Я здесь не учусь. Но мне нужен совет.

Я рассказала о знаменитых персиках моей семьи и о планах правительства затопить Айолу. Она сказала, что слышала и о том, и о другом. Она слушала меня внимательно, сдвинув брови и забыв про остывающий кофе.

Когда я закончила описывать свое безвыходное положение, мисс Лэндон схватила трубку черного аппарата. Быстро и энергично крутя диск, она метнула в меня взгляд и заявила:

– Я знаю, мисс Нэш, кто вам нужен. Вам нужен сумасшедший ботаник.

Мисс Лэндон проводила меня наверх в кабинет доктора Сеймура Грили, предварительно коротко изложив ему мою проблему. По пути она указала через высокое окно на его лабораторию – настоящие джунгли из лоз, листьев и корней, беспорядочно произрастающих в горшках, пробирках, ведрах и аквариумах. Мисс Лэндон хихикнула и попросила меня не пугаться.

– Поверьте мне, – сказала она. – Он именно тот, кого вы ищете.

Сеймур Грили дожидался нас на пороге своего кабинета. Я еще никогда в жизни не видела профессоров, но его очки в круглой черной оправе и худощавая фигура под излишне просторным твидовым пиджаком как будто соответствовали моим представлениям. Он оказался моложе, чем я думала, и держался неожиданно нервно, но в то же время любезно. Рыжеватые волосы торчали во все стороны, будто он слишком часто их ерошил. Улыбался он смущенно, но искренне. Мне он сразу понравился.

– Персики Нэша, – сказал он, с жаром протягивая мне руку.

– Виктория, – отозвалась я, протягивая в ответ свою.

Он схватил мою ладонь и пожал ее с таким чувством, будто знакомится с очень важной персоной.

– Сеймур Грили, – представился он. – Студенты называют меня Грини[1], потому что я, видите ли, весь с головой в растениях. Прошу вас, проходите ко мне в кабинет.

Он положил руку мне на спину и подтолкнул в нужном направлении. Мисс Лэндон сверкнула удовлетворенной улыбкой и удалилась.

В кабинете царил кавардак из книг, бумаг и растений. Он сел за стол и указал мне на второй стул. Я убрала стопку бумаг и села. Он нагнулся вперед, оперевшись на оба локтя, и слушал, как я рассказываю о судьбе своего сада. Когда в конце речи я обратилась к нему с мольбой о помощи, он запустил обе растопыренные пятерни в волосы и наморщил лоб.

– Если я правильно понял, речь идет не о том, чтобы привить побеги и начать все заново? – уточнил он.

– Нет, – ответила я, сама не зная, в чем состоит мой план, пока мне не пришлось его озвучить, – я хочу их спасти. Каждое дерево до единого.

– Понятно, – задумчиво произнес он. – Даже старые? Боюсь, спасать старые деревья большого смысла нет.

Профессор был, безусловно, прав. Деревья нашего сада приносили качественные плоды дольше, чем у других, – по двадцать-двадцать пять лет, а потом начинали увядать. Дедушка Холлис и папа оба придерживались строгой схемы регулярного омоложения сада: один участок всегда был засажен покровными растениями и дожидался новой посадки привитых саженцев, когда приходило время выкорчевывать самую старую группу деревьев и превращать их в мульчу. Я прекрасно знала схему ротации, но не желала признавать, что все деревья спасти не смогу. В саду у нас сейчас был только один участок, который уже практически не плодоносил, четыре длинных ряда скрюченных старых деревьев, нежно мною любимых и посаженных в тот год, когда я родилась. Мне было бы очень больно их бросить.

– Ладно, – грустно отозвалась я. – Я согласна. Но это только один участок. А остальные – всего участков примерно дюжина – должны уцелеть.

Грини сдвинул брови еще сильнее. В глубокой задумчивости он смотрел куда‐то в направлении книжного шкафа.

– Обещать ничего не могу, – сказал он наконец и принялся подробно посвящать меня во все сложности перевозки сада.

Какие‐то из терминов, которые он употреблял, были мне знакомы, ведь не зря я всю жизнь провела среди деревьев, но другие, вроде водородного показателя почвы, ожога коры и запутанных корней, звучали чересчур заумно для сада, который всю жизнь сам прекрасно знал, как расти.

– Корни у нас сильные, – сказала я.

– О, не сомневаюсь, – отозвался он. – О ваших деревьях ходят легенды. Но сильные они в своей родной почве. Перемести их, и… видите ли, я просто хочу, чтобы вы понимали. Есть риск, что мы их все потеряем.

– Я должна попытаться, – сказала я твердо.

Голос мой звучал спокойно, но я почувствовала, как из‐за сомнений и предостережений этого человека у меня внутри шевельнулась паника. Сидя в захламленном кабинете этого незнакомого ученого, я вдруг отчетливо поняла, что без сада попросту не смогу жить дальше. Я не сумела спасти Уила, свою семью и ферму. Я больше никогда не смогу обнять своего ребенка. Но я могу спасти деревья.

– Я вас очень прошу, – проговорила я.

Он кивнул и наконец перестал хмурить брови.

– Ну, тогда и я тоже попытаюсь, – сказал он доброжелательным тоном и пригладил свои всклокоченные волосы. – Это будет непростая задача и большая честь для меня, мисс Нэш.

– Виктория, – снова сказала я, расплывшись в улыбке.

Руби-Элис выпустили из больницы на следующее утро. Ее врач, больше похожий на ковбоя – он был даже в сапогах с пряжками, сказал, что сердце у нее как старые капризные часы. Я поняла его слова так, что часы будут тикать до тех пор, пока не остановятся, и тогда уже ничего не попишешь.

Пока я помогала Руби-Элис забраться на пассажирское сиденье грузовика, из стеклянных дверей больницы вышла молодая пара. Мужчина обнимал женщину за плечи, а она как‐то слишком некрепко прижимала к груди новорожденного младенца. На его крошечной головке, выглядывающей из голубого мягкого одеяльца, красовался завиток черных как смоль волос, совсем как у Малыша Блю. Я тяжело сглотнула и уставилась на женщину, борясь с желанием выхватить у нее малыша и убежать. Когда женщина бросила на меня тревожный взгляд широко распахнутых глаз молодой матери, мне так и хотелось сказать ей, чтобы держала малыша покрепче.

Всю дорогу обратно в Айолу, по трассе 50, копирующей изгибы реки Ганнисон, я и не вспоминала о персиковых деревьях и риске, связанном с их транспортировкой. Я все никак не могла выкинуть из головы взгляд той женщины. Я думала о ее ребенке, о том, какая у него будет жизнь, справится ли его мать со своей новой задачей, и какой матерью стала бы я сама, если бы дала нам – сыну и мне – шанс.

У ворот Руби-Элис меня приветствовали голодные животные. Она спала, и я пока оставила ее в грузовике, чтобы всех накормить: сначала пятерых маленьких собак, а потом цесарок и кур. Когда одна из собачек доела, я взяла ее на руки и стала укачивать, прижав к груди и накрыв черную головку ладонью. Я и не поняла, как так вышло, но я одну за другой поднимала собачек с земли и погружала в кабину пикапа. Они принялись копошиться в ногах у Руби-Элис и запрыгивать ей на колени, и она проснулась и, протянув дрожащую руку, коснулась каждой. Я загнала кур в клетки и перенесла их вместе с мешком корма в кузов. Решение уже созрело: старушка и все ее хозяйство перебираются ко мне.

Я нашла на кухне большой пустой мешок и вошла в спальню Руби-Элис, чтобы собрать для нее какой‐нибудь одежды. В этой комнате вещей было немного и царил порядок, но цвет, как и во всем доме, преобладал розовый. Я сняла с крючка на стене два зеленых свитера и вязаную шапку и положила их в мешок. Ощущая себя мародером, выдвинула ящик комода в поисках чего‐то, что может пригодиться, – возможно, ночной рубашки или нижнего белья. Но вместо этого наткнулась на странную коллекцию предметов, аккуратно разложенных одним слоем, как в музейной витрине: ручное зеркальце из слоновой кости, пяльцы для вышивания, серебряные карманные часы, курительная трубка из красного дерева, катушка для спиннинга, куколка в муслиновом платье с раскрашенным фарфоровым лицом, два золотых обручальных кольца, связанных вместе бечевкой. Все вещи были старые и потертые, но начищенные до блеска и ничуть не запылившиеся, и, судя по эпохе, к которой их можно было отнести, все это были реликвии, принадлежавшие, как я догадалась, членам семьи Руби-Элис, которых она потеряла всех разом во время эпидемии испанки. Я не могла прочесть историю, которую рассказывали эти предметы: например, кому принадлежали обручальные кольца – ее родителям или ей самой, а кто был хозяйкой куклы – сестра, кузина или дочка? – и поняла лишь одно: эта история – о любви и печали, которая оказалась настолько огромна, что Руби-Элис с ней не справилась.

Я задвинула ящик с чувством вины из‐за того, что нарушаю личные границы. Стянула с постели два розовых лоскутных одеяла, а в гостиной бросила в мешок несколько фигурок с полок и вернулась к машине. Старушка снова уснула, прижимая к себе одну из собак. Ни та, ни другая даже не пошевелились, когда я завела грузовик и довезла всех нас до дома.

Устроенная в бывшей комнате Ога в окружении своих вещей и свернувшихся клубочком собак, старая женщина, кажется, восприняла переезд довольно благодушно. Большую часть времени она мирно спала и принимала пищу, которую я подносила к ее губам. Мне было радостно от того, что во дворе снуют куры и мне снова есть о ком заботиться.

Грини и несколько старшекурсников приехали две недели спустя, выгрузили из машины разнообразные хитроумные приборы и сразу же приступили к работе. Несколько недель они собирали сведения. Я, по большей части, просто старалась не путаться под ногами, разве что отвечала на вопросы, угощала только что законсервированными персиками и, когда начало холодать, стала приносить им кофейники с горячим кофе и обувную коробку, полную кружек. К первому декабрьскому снегу у Грини созрел план. Мы найдем участок земли за западной частью Лосиных гор, в плодородной долине Северного Притока, посвятим зиму подготовке новой почвы, похожей на жирный глинистый грунт нашей фермы, а с наступлением весны станем выкапывать деревья ковшом и одно за другим перевозить на новое место. План казался невозможным, но не более невозможным, чем то, о чем когда‐то размечтался мой дед, – любил напоминать мне Грини, к тому же ему удалось выбить университетский грант, который поможет нам все это оплатить.

– Это ведь с самого начала были не простые персики, а волшебные, – ободряюще говорил он.

А потом морщил лоб, как ученый, который на самом‐то деле не верит ни в какое волшебство.

Я приготовилась к последней своей зиме в Айоле. Спокойный снег волнами просыпался на ферму, будто кто‐то просеивал над нами муку, приглушая все сущее и призывая к отдыху. Я была рада спокойствию и погружалась в тихие дни. Близились перемены. Набирая номер телефона риелтора, чтобы без предварительного осмотра внести деньги за землю, которую Грини нашел для меня рядом с городком Паония, я уже понимала, что к весне придется собрать все силы, которые есть.

Следующей моей задачей было разобрать, предмет за предметом, всю свою прежнюю жизнь и решить, какие ее части отправятся на новое место вместе со мной. Я притащила из сарая корзины для фруктов и поставила их в углу салона рядом со стопкой чистых белых тряпок. Каждый вечер, покормив Руби-Элис и загнав на ночь в дом собак, я усаживалась на золотом диване среди вещей своей семьи и пыталась паковаться к отъезду.

Я часто вспоминала чиновника, который во время второго своего визита сидел на этом же самом диване и, набросив ногу на ногу и изящно уложив на колено гладкие руки, информировал меня о том, что все вещи, оставленные здесь, будут либо проданы с аукциона, либо сожжены, либо затоплены. Я тогда отвернулась от его горящих синих глаз и обвела салон медленным взглядом. Мама кропотливо работала над каждым безупречным стежком муслиновых подушек и вышивок в рамках; на высокой белой полке была выставлена ее коллекция фарфоровых крестов; на придвинутом к дивану дубовом столике стояла на белой салфеточке ее любимая бледно-голубая ваза. Папа был в сияющем каштановом радиоприемнике, который принес домой вопреки маминой воле, Кэл – в самодельной шахматной доске, Вивиан – в ее любимом кресле. Я покачала головой и заверила чиновника, что я не оставлю здесь ничего.

– Распишитесь, пожалуйста, вот тут, – сказал он и, протягивая мне очередной документ, указал на пустую черную черту в самому низу и добавил со скептической улыбкой: – На всякий случай.

Я закатила глаза в ответ на абсурдность его допущения и расписалась.

Только вот теперь, притащив из сарая корзины, я никак не могла начать паковаться. Я пыталась. Но диван без маминых подушек и приставной столик без голубой вазы на нем выглядели чудовищно нелепо, поэтому я все вернула на место. Радио не работало уже много лет. В шахматной доске был не только Кэл, но и Сет, и забрать с собой одного из мальчиков означало бы забрать и второго. Кресло Вивиан было чудовищно неудобным. Тогда – мамино бюро, – подумала я, но, когда осторожно приподняла крышку, обнаружила, что оно так и остается до сих пор полностью маминым, с безупречным порядком внутри. Вечер за вечером разжигала я огонь в дровяной печи и потом сидела у окна салона, глядя на падающий снег. Я говорила себе, что просто еще слишком рано паковаться. Вот придет весна, и силы сразу найдутся.

Глава семнадцатая

1955

Февральское утро выдалось ясным и свежим. После завтрака я помогла Руби-Элис подняться с постели и проводила ее в туалет, а потом подвела, поддерживая под дряхлый локоть, к креслу у окна. Что бы ни выражалось на ее лице раньше, теперь эмоций стало совсем не разобрать, но, думаю, ей доставляло удовольствие смотреть вдаль на сверкающий, будто алмазная россыпь, снег и темно-голубое небо. Я расчесывала ее жидкие волосы. Она протягивала ко мне трясущуюся руку и возила невесомыми кончиками пальцев по моему запястью в знак нашей странной маленькой дружбы – единственного, что отделяло нас от полного одиночества.

Немного позже я кормила Руби-Элис овсянкой с медом, а потом снова устраивала ее среди лоскутных одеял – вздремнуть. А сама натягивала зимние ботинки и синее шерстяное пальто и ненадолго отправлялась в город. Я заходила всего в два магазина – в “Чапмен” за кое‐какими продуктами, в “Джерниган” за новым топорищем – и сразу домой. За дружеской болтовней я там точно не задержусь. Уже многие месяцы наибольшее, на что я могла рассчитывать в общении с земляками, это их вымученно-вежливый кивок. Сначала они ополчились на меня за то, что я продала свою землю, а уж когда прошли слухи о том, будто я и Руби-Элис заставила принять предложение властей и забрала всю ее выручку себе, я стала в городе настоящим изгоем. На самом деле я ни разу не разговаривала с Руби-Элис ни про плотину, ни про предложения о выкупе земель: я полагала, что в тот день, когда она умрет, ей пригодится лишь одно богатство – душевный покой.

Я брела по длинной подъездной дороге, и зимний воздух, обычно резкий, как хруст, сейчас, задобренный солнцем, ощущался в легких гладким и мягким. Снег сиял так ярко, что это было похоже на волшебство. Скворцы щебетали и носились среди голых тополей – верный признак приближающейся весны. Проходя мимо участка Руби-Элис, я вспомнила уют этого маленького домика в соснах, где я впервые узнала объятия Уила и где Руби-Элис выхаживала меня после того, как я спустилась с гор Биг-Блю. Меня охватила тоска по всему, что мне предстояло покинуть, по ничего не подозревающему пейзажу, который жил себе, как и раньше, а на самом деле был обречен на скорую гибель. Впрочем, чем ближе я подходила к городу, тем ярче осознавала, сколько же в этом городе было жестокого невежества, ведь некоторые из местных жителей всерьез полагали, что одинокая старуха – это дьявол, а красивый смуглый мальчик – преступник и негодяй. Теперь точно такая же злоба, основанная на ошибочных суждениях, была направлена и против меня, и никакой ностальгии не хватило бы, чтобы мне захотелось остаться. Я прошла по Мейн-стрит и поднялась по ступенькам в магазин Чапмена, размышляя о том, как в один прекрасный день уеду отсюда.

Пока я стояла у входа и расстегивала пуговицы на пальто, мистер Чапмен через головы посетителей, сидящих у прилавка с деликатесами, бросил на меня взгляд, исполненный прохладного безразличия. Плевать. Даже когда посетители крутанулись на своих табуретах и я оказалась лицом к лицу с Милли и Мэтью Данлэпами, я все равно сохраняла присутствие духа и не собиралась обращать внимание на то, что они там собираются сказать.

Я сдержалась, чтобы не закатить глаза к потолку, когда Милли сладким голосом пропела мое имя:

– Ну надо же, Торрррри Нэээээш.

В ту осень Данлэпы присылали мне работников из ночлежки – они делали это в каждый урожай с тех пор, как умер папа, но после того, как по городу распространилась новость о том, что я продала землю, перестали делать заказы и к нашему ларьку тоже больше не приезжали.

– Мэм, – откликнулась я, а потом кивнула Мэтью, но он тут же резко отвернулся.

– О, ну что ты, какая “мэм”! Милли, девочка моя, просто Милли, – проговорила она, поднялась с табурета и надвинулась на меня со скоростью падающего дерева, от которого не успеваешь отбежать. – Сколько лет, сколько зи-и-им?! – Она схватила меня за плечи, еще чуть‐чуть и обняла бы. – Ты смотри, какая! Чтоб мне сгореть!

Ее круглое лицо было теперь все в морщинах и до того бледное, что напоминало кочан капусты, но прищуренные полумесяцем карие глаза по‐прежнему вводили в заблуждение, придавая ей безобидный вид. Я уже давно научилась не доверять этим ее глазам и певуче-дружескому тону. Прошло почти семь лет с того ужасного утра на кухне в ночлежке, когда она с внезапным отвращением отреагировала на мой вопрос про мальчика, которого она назвала “грязным краснокожим”, но я помнила все, как будто это произошло вчера. Увидев эту чрезмерно приветливую улыбку на входе в магазинчик, я вспомнила, почему, если не считать минимума общения, необходимого для дела, я столько лет старалась держаться от Милли подальше.

Она спросила, хорошо ли прошел сбор урожая, явно ожидая благодарности за то, что присылала мне работников, и я тут же ее поблагодарила. Потом она затараторила о погоде и прочей ерунде, и я стала придумывать, как бы убежать.

Пока я ломала голову, Милли вдруг просияла в широченной улыбке и сказала:

– И боже-боже, представляю себе, какая это радость – снова свидеться с братом.

Я взглянула на нее так растерянно, будто получила пощечину.

– Что? – спросила я.

Я прекрасно расслышала и с первого раза, но слова из ушей провалились прямиком куда‐то в желудок, минуя мозг.

– Ну, с Сетом свидеться, – повторила она. – Какая радость для вас обоих.

И она погладила меня по руке, как игривый котенок.

Я уже много лет не слышала, чтобы кто‐нибудь произносил имя моего брата. Я предполагала, что жители города стерли Сета из общей памяти, – точно так же, как в Айоле никогда не говорят о неурожайном годе или о несчастном случае из‐за халатного обращения с комбайном – оберегая себя от позора и новых несчастий.

– Мы с Мэтти так удивились, когда услышали: Сет‐то, оказывается, понятия не имел, что ты взяла деньги у этих людей из правительства, ну и вроде как половина ведь должна была ему достаться, вот ведь оно как, – договорила она и еще больше прищурила свои глазки-полумесяцы.

– Сет… – прохрипела я, чувствуя, как это имя обжигает мне горло, – он в Калифорнии.

– Ой боже-боже, да как же, – закудахтала она, снова коснувшись меня своей кошачьей лапкой и в явном изумлении от моей глупости. – Какое‐то время он был… где‐то рядом с Фресно, кажется, так он сказал… но теперь уж, считай, год как в Монтроузе. К западу от города. Работает на кукурузных полях. Мы там его иногда встречаем на аукционе, а несколько дней назад видели после кино. Конечно, он не больно‐то разговорчив. Ну, ты же знаешь Сета.

Произнеся последнюю фразу, она умолкла, любуясь произведенным эффектом.

Да, я знаю Сета, – хотелось мне плюнуть ей в лицо.

– Мы с ним остановились поболтать, и не знаю даже, что больше огорчило бедного парня, – продолжала Милли со все более жуткой слащавостью, – то, что ты продала землю, или что привела в дом эту безумную старуху Экерс, которую тоже заставила все продать. – Она безжалостно помедлила, а потом пожала плечами. – Но он сказал, что заглянет к тебе, так что, видимо, вы уже все обсудили.

Сет. В Айоле. Я выскочила за дверь и бросилась бежать домой, не досмотрев, как Милли Данлэп, причинив умышленное зло, с самодовольным видом неспешно вернется к табуретке.

Я влетела в дом через кухонную дверь, вся в мыле, едва дыша. Не останавливаясь, чтобы прийти в себя и снять ботинки, бросилась к комнате Руби-Элис и с размаху распахнула дверь. Не знаю, что я ожидала там увидеть – Сета, нависшего над старушкой с оружием в руке, или, еще хуже, кровавые следы его вторжения, – но Руби-Элис я нашла в том же виде, в каком оставила: она мирно спала, медленно и едва заметно вдыхая и выдыхая. Две собачки, свернувшиеся у нее под боком, лениво посмотрели на меня и тут же уснули обратно.

Я дрожащими руками налила себе воды из‐под крана в кухне. Залпом осушила стакан, наполнила его заново и опять выпила. Родстер Сета по‐прежнему мерещился мне за кухонным окном. Я снова и снова вспоминала, как машина с ревом скользнула за оконной рамой в ту ночь, когда Сет впервые отправился на поиски Уила. Я приготовилась и сейчас увидеть там Сета и зловещий взмах руки, которым он меня тогда поприветствовал. Но его там не было. Не было его и в салоне, и наверху, и в сарае, и в полуразвалившемся загоне, где он когда‐то ухаживал за свиньями. И на мягком снегу не обнаружилось отпечатков ног, ведущих в сад или обратно. Я целый день искала его во всех мыслимых и немыслимых местах. А когда не искала, прислушивалась, настороженно замирая, как собака, чувствующая угрозу. Я задернула все шторы, закрыла все окна, заперла все двери. Я не спала всю ночь.

Лежа в кровати в ту безлунную ночь, я не сводила глаз с дверной ручки, – сколько ночей я делала точно так же тогда, еще девочкой. Меня охватило нестерпимое омерзение – да, мне был омерзителен Сет, но и я сама стала себе омерзительна. Слишком много лет своей жизни я отдала страху перед братом, страху перед чем‐то таким, для чего у меня даже не было названия.

И тут я вспомнила те первые невыносимо долгие ночи в горной хижине, когда я была убеждена, что снаружи затаилось зло, а потом во мне изо дня в день росла отвага и готовность ко всему, что бы ни произошло. Я вспомнила, как страшно и как радостно было родить ребенка, создать новую жизнь, принести ее в мир, и сколько смелости потребовалось, чтобы выпустить его из рук и уйти прочь ради его спасения. Я вспомнила, как вернулась домой и встретилась с папой, как заботилась о нем и как умело управляла фермой после его смерти. Я вспомнила, как яростно сдирала развешенные на крыльце одеяла, которые приняла за лицо Сета, и как в ту ночь я поклялась, что больше не позволю ему иметь надо мной власть.

Я сбросила одеяло и встала. Если Сет собирается сюда явиться, то я, черт возьми, подготовлюсь к нашей встрече.

Следующее утро выдалось седым и темным. Бесцветный рассвет застал меня в полумраке кухни: я сидела за чашкой кофе, пристроив рядом папину винтовку. После его смерти я не притрагивалась к его оружию, да и несколько лет до его смерти – тоже. В последний раз я держала винтовку в руках в тринадцать лет, когда он давал мне пострелять, выстраивая бутылки из‐под кока-колы вдоль заднего забора. Сначала я стреляла неохотно и не отличалась меткостью. Но папа был чрезвычайно настойчив, а я – чрезвычайно послушна, поэтому мы продолжали занятия. Наконец я сбила все шесть бутылок подряд и спросила, нельзя ли мне уже пойти. Мне не нравилось держать тяжелую винтовку в руках, не нравился оглушительный грохот, отдача в худенькое плечо, едкий запах. Я ненавидела даже свои успешные попадания в цель – разлетающиеся осколки стекла, имитирующие то, как пуля разрушает жизнь. Теперь винтовка стояла прислоненная к кухонному стулу, но у меня не было намерения из нее стрелять. Если Сет все‐таки объявится, я хочу, чтобы у меня в руках было оружие. Я хотела, чтобы он сразу увидел: я больше не та девчонка, которую он помнит.

Я занималась обычными делами: кормила кур и собак, ходила за дровами, готовила утреннюю овсянку для Руби-Элис, твердо решив не бояться и следя за тем, чтобы винтовка всегда была под рукой. С каждой минутой желание покинуть ферму становилось все ощутимее, и я наконец начала паковаться, дав выход нервной энергии и до полудня наполнив четыре больших корзины, а после обеда снова вернувшись к работе. Внезапно оказалось, что я жду не дождусь, когда же мы наконец переедем.

Я притащила из сарая в салон садовую стремянку, чтобы дотянуться до коллекции крестов, которую мама хранила на высокой белой полке. Старая лестница подо мной заскрипела и зашаталась, но я задержалась на верхней перекладине, любуясь экспозицией и вспоминая рождественские утра, когда мама разворачивала очередной крест, который папа купил ей в подарок, и как она всякий раз изображала удивление и радость. Каждый был размером примерно с мою ладонь, глянцево-белый и расписанный лазурно-синими цветами, бантиками или летящими птицами. Папа заказывал эти кресты по каталогу “Сирс, Роубак энд Ко” в “Джерниган”, исправно каждый декабрь, и теперь, протирая и заворачивая крест за крестом, я осознала, какая нежность крылась в этой традиции. Один из крестов был разбит, я это помнила и выискивала его глазами, чтобы взять в руки с особой осторожностью. Проводя пальцем по неровным стыкам в тех местах, где папа его склеил, я перенеслась в то ужасное рождественское утро, когда Сет, разозлившись на то, что кто‐то его якобы поддразнил, схватил то, что лежало ближе всего, и запустил в Кэла. Мамин подарок ударился о стену и раскололся на несколько частей. В комнате стало оглушительно тихо, все ждали маминой реакции. А она всего лишь стиснула зубы и уронила взгляд на скрепленные ладони. Обычно истерики Сета приводили ее в ярость, но на этот раз я видела, что ей просто грустно. Папа выгнал нас всех из салона, и остаток рождественского утра я прорыдала у стойла Авеля.

Взяв в руки склеенный крест и по‐прежнему ощущая печаль того давно минувшего дня, я заметила самодельный деревянный крестик, лежащий на полке позади всех остальных. Два ивовых прутика, перевязанных посередине красной рождественской лентой. Я совсем забыла о нем, но сейчас сразу его узнала. Этот крест сделал для мамы Сет. Он положил его в коробочку, перевязал кривоватым бантиком и робко вручил маме, когда нам разрешили вернуться в дом к ужину из ветчины в глазури. Мама приняла подарок вежливо, но без особой радости, а потом отложила в сторону и приступила к еде. Сет не взглянул ни на нее, ни на кого‐нибудь из нас, пока все не начали передавать друг другу тарелки. Угощений, наготовленных мамой и Вив, на столе была настоящая гора, но Сет практически ничего не съел.

Я спустилась с лестницы, сжимая в одной руке фарфоровый крест с трещинами, а в другой – самодельный. Эти два креста хранили правду о моем брате – о его пылком нраве и буйстве натуры, но и о том уголке души, где он хотел быть хорошим и даже знал, как это делается, – о том уголке души, где ему хотелось, чтоб его любили, только вот внушить эту любовь он не умел. Его озлобленность привела к страшной беде, и память моя была полна этой бедой настолько, что я едва могла припомнить мальчика, способного старательно смастерить ивовый крест в знак извинения за свой проступок. Мама сберегла оба креста. Возможно, мне следовало увидеть в этом некий знак. Кресты лежали у меня на ладонях, и некоторое время я смотрела то на один, то на другой, а потом отнесла на кухню и бросила оба в мусорное ведро.

Несколько дней спустя я вытирала и убирала на полку посуду после обеда, и тут на крыльце послышались тяжелые шаги, а за ними – три увесистых удара в дверь. Я сразу поняла: это он. Нервы задребезжали, и я принялась бессмысленно метаться по кухне. Я сотни раз представляла себе, как Сет явится на ферму, но цивилизованного стука в дверь среди моих воображаемых версий не было.

Я глубоко вздохнула и подхватила папино ружье. Идя по коридору и через салон, я перебирала в голове способы, которыми Сет все равно сумеет проникнуть в дом. Конечно, я убрала ключ с деревянной балки на крыльце, где он висел десятилетиями, но, возможно, у Сета есть собственный дубликат, а еще он может разбить окно или высадить дверь плечом. Но когда я подошла поближе, он просто постучал еще раз, погромче, от чего собаки, закрытые в комнате Руби-Элис, зашлись лаем.

Я набралась смелости и выглянула в окно салона, и оттуда на меня в ответ, почти нос к носу, смотрел мой брат. С бешено колотящимся сердцем я отскочила назад.

– Тори, открывай, черт тебя дери, – потребовал Сет через окно.

Беглый взгляд на брата мне мало что сказал – только то, что он похудел и отрастил темную всклокоченную бороду, с которой походил на взрослого мужчину больше, чем я ожидала.

– Ну же, – низким упрашивающим голосом поторопил он меня. – Я тебя не трону.

Я замерла, пытаясь привести в порядок эмоции, и тут поняла, что за себя не боюсь. Какое бы зло ни принес с собой Сет, если оно направлено против меня, я его одолею. А вот если он захочет причинить вред Руби-Элис, тут у меня уверенности не было. Когда собаки притихли, я снова подошла к окну и через окно велела ему сесть в кресло, стоящее на крыльце. Он усмехнулся моему требованию, но послушался.

Я натянула свитер, взяла винтовку и торопливо вышла на крыльцо, вдавив на ручке кнопку замка и плотно захлопнув за собой дверь, и тут же, не сводя с него глаз, поспешила в дальнюю часть веранды.

Сет хрипло рассмеялся и сказал:

– Я думал, ты ненавидишь это старое ружье.

– Так и есть, – отвела я, довольная, что он первым делом заметил именно ружье, и надеясь, что оно само скажет обо мне все, что Сету надо знать.

Мы долго молчали, изучая друг друга. Удивительным образом это был Сет и в то же время не Сет. Пахло от него все так же – сигаретами и виски, но коренастый шестнадцатилетний парень с русыми волосами, сбежавший из Айолы, превратился в темноволосого и темнобородого мужчину возраста двадцати двух лет с по‐новому высеченным лицом. Между густых бровей пролегли глубокие морщины, и кожа на одной щеке покоробилась под длинным белым шрамом. Серые глаза казались знакомыми, были все такими же нервными и бегающими, но как будто помягче и не такие обиженные, как у мальчика, которого я когда‐то знала. Плечи у него были широкие, но под светло-коричневой курткой угадывалась худоба. Грязные руки, опухшие и шишковатые, как у папы, слегка дрожали, когда он снова и снова потирал ими грязные джинсы на ляжках. Что‐то в его позе говорило о том, что за эти шесть лет с ним случилось немало неприятностей, и все эти неприятности, я нисколько не сомневалась, он навлек на себя сам.

Я не могла угадать, какие изменения видит он во мне, но сама я поняла о себе главное: теперь мне ничего не стоит им командовать и держать в руках ружье.

– Я тут наткнулся в Монтроузе на Данлэпов, и… – начал он.

– Я знаю. Милли мне рассказала, – перебила я.

– Правда? – удивился он. – Мне казалось, вы больше не общаетесь.

Я пожала плечами.

– Она сказала, что ты приедешь за деньгами, – сказала я.

– То есть ты не удивлена, – нервно хихикнул он.

– Я удивлена только тем, как долго ты не объявлялся, – сказала я, намереваясь оскорбить его обвинением в жадности, но он ответил как ни в чем не бывало:

– Да че‐то никак решиться не мог. Ведь я ж себе всегда говорил, что сюда больше не вернусь.

Я про себя отметила, что ради денег он смог нарушить свое обещание, а вот ради того, чтобы побывать на папиных похоронах, – нет. Он догадался, о чем я думаю, и пожал плечами в ответ на мое невысказанное осуждение.

– А я, может, не только за деньгами вернулся, – сказал он наконец.

– За чем же еще? – спросила я.

– Мне, может, сказать тебе кой-чего надо, давно.

Он поглядывал на меня искоса и был очень похож на того мальчика, который подарил матери самодельный крест после того, как испортил нам Рождество.

Я задумалась над тем, как по‐разному мы с братом сносили свои тяготы. Когда на нас обрушилась наша первая потеря, мы оба были слишком малы для того, чтобы понять, как с ней справиться. Мы просто стали жить дальше – без матери, без Кэла и без тети Вив, на месте которых теперь были лишь слабеющий отец и обозленный искалеченный дядя. Чтобы жить дальше, мы просто стали более мрачной версией того, чем всегда и были: я – еще более послушной девочкой, а Сет – еще более злым мальчиком. Ни он, ни я ничего другого и не умели. Но Уил освободил меня от доспехов робости, а Малыш Блю – научил быть сильной. А вот Сету едва ли так же повезло. Я скрепя сердце приготовилась к тому, что он скажет.

– Я давно хочу тебе сказать, – продолжал он, тяжело сглотнув. – Это не я убил того краснокожего типа.

Я старалась дышать спокойно. Мне хотелось сказать ему, что Уил – никакой не тип, и не краснокожий, а человек, у которого было имя и такое обаяние, до которого Сету как до неба. Но в этом не было никакого смысла. Так что я просто рявкнула в ответ:

– Ну а что еще ты мог мне сказать! Ведь ты же приехал за деньгами! Ради этого можно что угодно сказать!

– Нет, Тори, честное слово, – Сет бешено замотал головой. – Это был тот парень, Форрест Дэвис. Он… Он привязал… ну, это он того мальчишку. Я был там – зря, конечно, не надо было, но я этого не делал.

Я не придумала другого ответа, кроме как покрепче схватиться за ружье. Жестокость была мне абсолютно чужда, и все‐таки в этот момент я поняла, что такое жажда расплаты, ощутила безумную тягу к отмщению и отчаянное желание притупить собственную боль, причинив как можно больше боли другому. Я вспомнила ту страшную ночь, когда Сет вернулся домой пьяный и торжествующий, и я не сомневалась, что у него все руки были в крови, но у меня только и нашлось сил – уползти прочь.

– Если ты там был, – проговорила я, когда снова обрела дар речи, – то какого черта его не остановил?

Я дрожала и медленно приходила к осознанию: на самом деле я всегда догадывалась, что убийца – Форрест Дэвис, а Сет слишком слаб, сбит с толку и слепо верит в предрассудки – поэтому и пальцем не пошевелил, чтобы спасти Уила от смерти.

– Какого черта? – повторила я, с трудом удерживаясь, чтобы не закричать и не разрыдаться. – Почему ты его не выручил?

Сет целую минуту смотрел на потертые доски пола, а потом сказал:

– Я был идиотом. Обозленным и безмозглым идиотом.

Мы оба замолчали, и слышно было только, как трутся о джинсы его шершавые ладони. Потом он полез в карман куртки за пачкой “лаки страйк”, вытряхнул сигарету на ладонь, поднес к губам и зажег. С каждой долгой затяжкой табак пускал трещины по тишине.

Тучи подползали, будто дюжина серых змей, затягивали небо – еще минуту назад такое солнечное – и разбрасывали по снегу длинные тени. Подпорченный дымом воздух остывал.

– Но кое до чего я все‐таки додумался, хватило мозгов, – сказал он, тряхнув в меня сигаретой. – Почему ты сбежала – это я все‐таки понял.

Я прикусила губу и приготовилась услышать, что он знает про ребенка, что папа, и Ог, и Лайл, и вообще весь город – все знают про ребенка.

– Испугалась, что мы и за тобой тоже придем, – мрачно сказал он, снова глубоко затягиваясь и стряхивая пепел на крыльцо. – Но тебя бы я и пальцем не тронул. Тори, мы с тобой… мы… – Он замолчал и снова уставился в пол. – Мне сильно не понравилось, когда я за вами проследил и увидел, как ты целуешься с этим индейцем. Скрывать не буду. Сильно не понравилось. Но тебя я не винил. Ты ж ничего не знала про таких, как он, шаманов и мошенников.

С этим индейцем, подумала я с отвращением. Про таких, как он. Шаманов и мошенников.

Я вспомнила, как Кэл объяснял, почему Сет так разозлился, когда мы не пускали его к себе в дом на дереве. Да он ревнует, вот почему, – сказал тогда Кэл. – Тебя ко мне.

– Когда Лайл уже наступал нам на пятки и Дэвис решил, что лучше бы нам свалить из города, я тебя искал, – сказал Сет. – Объездил тут все вдоль и поперек. Хотел дать тебе знать, что Дэвиса тут больше не будет, и этого индейца тоже, так что ты в безопасности и можешь возвращаться домой. Скажи, что веришь мне.

Я не верила. А может, верила. Все это было уже совершенно неважно.

– Сет, чего ты хочешь? – спросила я с каменным лицом, желая поскорее завершить этот разговор. – Зачем ты здесь?

– Не знаю, – сказал он, швырнул сигарету на пол и раздавил ботинком. – За деньжатами вроде как приехал. Но теперь вот думаю, что, наверное… – Он остановился и задумался. – Эта чокнутая бабка Экерс чего ж, в доме? – спросил он, кивнув на входную дверь.

– Нет, – ответила я. – Умерла. Давным-давно.

Он усмехнулся.

– Мне че‐то по‐другому рассказывали.

Я пожала плечами и повторила свой вопрос:

– Сет, что тебе нужно?

– Да вот я теперь че‐то задумался. Когда ты уедешь, кто тут будет жить? На ферме кто будет работать?

Рыбы, хотелось мне ответить. А еще водоросли и гниль.

– Народ говорит, никакого резервуара на самом деле не будет, – сказал он. – Говорят, невозможно тут построить дамбу или чего там. И что все, кто продает свою землю, идиоты.

Возможно, он был прав, а может быть, и нет, – меня это нисколько не волновало. У меня был план и выход.

– Тебе ферма не нужна, а мне, может, нужна, – продолжал он. – Я устал, как собака, скитаться по свету без дома. А сад этот – никто ж другой о нем не позаботится так, как я.

– Прекрасно, – сказала я, хватаясь за хрупкую надежду. – Донеси Лайлу на Дэвиса, дай показания о том, что видел той ночью, и ферма твоя.

– С этим две проблемы, – ответил он. – Первое, никому не будет дела до краснокожего парня, который давным-давно умер, не станут ради него собирать присяжных.

Он остановился и посмотрел на меня – и глаза, к сожалению, меня выдали: я понимала, что он прав.

– И второе, – продолжал он. – Толку от этого ни на грош не будет. Дэвиса убили в драке, когда мы с ним во Фресно были. – Он указал на белый порез у себя на щеке. – И меня чуть с собой не утащил, красавец. – Немного помолчав, добавил: – Вот такое правосудие, другого не будет.

У меня защипало в глазах. Очень хотелось, чтобы он ушел.

– К лету я уеду, – сказала я. – Держись от меня подальше, а все остальное меня не интересует. Еще раз ко мне явишься, и я оболью тут все бензином и сожгу к чертовой матери.

Он насмешливо фыркнул:

– Не будешь же ты сад поджигать.

– Как раз с сада и начну, – соврала я, глядя ему прямо в глаза.

Боль, которую я прочла в его взгляде, свидетельствовала о том, что в этом жестоком мире еще осталось нечто такое, что не безразлично его истерзанному сердцу: наши персики.

– И я не шучу, Сет, – проговорила я, приближаясь. – Держись отсюда подальше, пока я не уеду. А после – бери землю себе, если, конечно, она не будет против. А если тебя здесь поймает Лайл или люди из правительства придут требовать это место себе, я тут ни при чем. Нарушителем границ чужого владения будешь ты, и это уже твои трудности, мне плевать, что с тобой станет.

Моя уступчивость его, похоже, удивила. Но я не оставляла ему ничего такого, чего уже не пообещала реке. Мне не было дела до того, что произойдет с фермой после того, как все деревья будут вывезены и я начну новую жизнь. И до Сета, говорила я себе, мне нет никакого дела. Если он и в самом деле вернется, сада здесь уже не останется, дом будет пуст, а вот призраки его раскаяния никуда отсюда не денутся. Только на них у меня и надежда: призраки станут неотступно являться Сету и помогут мне отомстить за Уила и вершить правосудие. Надежда – лишь на них да еще на тот день, когда река Ганнисон выйдет из берегов и все здесь уничтожит.

Я подняла винтовку и направила ствол прямо ему в грудь.

– А теперь убирайся к чертовой матери с моего крыльца, – сказала я.

Сет поднялся и посмотрел на меня с такой усталостью и печалью, что, казалось, ему не двадцать два года, а все восемьдесят. Это грустное лицо на секунду снова перенесло меня в то время, когда я была маленькой девочкой, которая любила брата и хотела выпутать эту свою любовь из страха и смятения, хотела спасти его от себя самого и возместить все плохое в нем и вообще все плохое на земле тем, что сама будет хорошей. Я так и порывалась сказать ему, что обнаружила внутри себя гораздо больше, чем могла предположить, и что, возможно, внутри него тоже есть гораздо больше, чем он думает.

Но я продолжала твердо держать в руках ружье, пока Сет медленно спускался с крыльца, шел по длинной подъездной дорожке и наконец исчез за тополями. Я не опускала дула винтовки и даже почти не дышала до тех пор, пока не услышала вдалеке рев ожившего мотора и звук отъезжающей машины.

Сет словно забрал с собой зиму: на следующий день снег начал таять уже в полную силу. В течение двух ближайших недель земля выглядывала из‐под сугробов сначала постепенно, рассыпанными тут и там островками, а потом открылась вся разом, и снег обратился в грязь, а грязь обратилась в зелень. Пока Грини и его студенты завершали подготовку почвы на новом участке за Лосиными горами, я кропотливо, ветку за веткой, обрезала голый сад, не трогая лишь старые деревья, которые, я понимала, придется здесь бросить. Я вслух уверяла себя в том, что предстоящая транспортировка пройдет успешно и что, когда настанет май, мы с моими деревьями замечательно заживем в Паонии. Но даже когда я так говорила, внутри у меня все скручивалось узлом от страха перед возможным провалом. Опустившись на грязную землю, я прислонилась спиной к толстому и кривому стволу старого дерева, по которому буду скучать сильнее всего, и сложила в молитве ладони. И пока слова мои летели к небу, я вдруг поняла, что говорю не с Богом, а с папой – с тем, кто знал и любил этот сад, как никто другой. Я молила его о помощи и благословении, о чудесных персиках и хорошей погоде, а еще – о том, чтобы, если у меня ничего не получится, он простил меня и понял, что я, по крайней мере, попыталась.

Первого марта я стояла рядом с Грини и четверыми его студентами, а рядом лежали отрезы мешковины. Я с волнением наблюдала, как двое из молодых людей аккуратно окапывают первое дерево и рыхлят под ним землю – и вот начинают высвобождаться корни. Когда они вынули дерево из земли, я упала на колени, и Грини – тоже, мы любовались толстыми перепутанными корнями и прижимали к ним как можно больше почвы. Двое других студентов бросились оборачивать огромный клубок корней мешковиной. Все вместе мы осторожно поместили дерево в тачку и покатили его к ожидающему неподалеку грузовику-платформе. Я смогла выдохнуть лишь после того, как Грини показал мне два больших пальца и расплылся в обнадеживающей улыбке. Я улыбнулась в ответ, хотя на самом деле мне казалось, что от волнения меня сейчас стошнит.

День за днем мы методично продвигались, дерево за деревом: одна платформа наполнялась и отъезжала, на ее место прибывала новая. Огромные ямы в саду напоминали открытые раны. Я беспокоилась, что земля чувствует боль от удаления деревьев, тихое бескровное страдание от того, что на ней разрывают почву и двигают камни и корни, – точно так же, как вскоре почувствует она, что задыхается, и попытается в последний раз глотнуть воздуха, когда ее захлестнет водой. Но если эти горы чему‐то меня и научили, то лишь тому, что земля все снесет и, когда понадобится, сбросит с себя человеческую глупость, потребует свое и, как только будет в силах, станет жить дальше. И все же иногда по вечерам я сидела в холодных синих сумерках в разоренном саду и просила прощения за то, что натворила.

Руби-Элис большую часть времени спала и казалась безучастной ко всем проектам и переменам, но, когда мы нагрузили деревьями самую первую платформу, она начала отворачивать голову от еды и питья. Айола была ее домом, и я могла лишь предположить, что она не желает, чтобы и ее тоже уволокли отсюда, как персиковые деревья. Шли дни, без пищи, без движения. Когда я почувствовала, что час ее близок, я отнесла крошечное тело в папин грузовик, загнала туда же маленьких собачек и отвезла их обратно в дом под соснами. Через несколько часов после того, как я уложила Руби-Элис на диван, где она так любила спать, и укрыла лоскутным одеялом, вдохи ее стали короткими и неглубокими, и промежутки между ними – долгими. Она умерла в таком покое, о каком можно только мечтать, голубые руки были мирно сложены на груди, под боком у нее спали четыре собачки, а пятая свернулась на плече. Я поцеловала Руби-Элис в лоб и порадовалась за ее жизнь – такую странную, необыкновенную и удивительным образом пересекшуюся с моей – и за ее смерть, единственную справедливую смерть из всех, что были мне известны.

– Иди за рекой, – шепнула я ей, как сделал бы Уил, и, клянусь, я почувствовала, как взмывает ее душа.

Я думала, что похороны Руби-Элис на кладбище Айолы пройдут так же, как протекали в последнее время наши с ней жизни, – только она да я, да горы Биг-Блю у нас над головами. Мне показалось правильным уложить ее глубоко в эту землю, где все лето напролет цвели белые маргаритки и где под скромными надгробиями покоилась семья, которую она потеряла, – как и моя семья, и семьи многих поколений нашего города. Если резервуар тут все‐таки возникнет, их останки затонут вместе с землей или же, как обещал тот чиновник, будут перенесены на вершину холма и станут там, в вышине, памятником всему и всем, кто когда‐либо был. Я сложила в коробку аккуратно рассортированные старые вещи, которые нашла в комоде у Руби-Элис, и отдала преподобному Уитту, чтобы он положил их ей в гроб перед тем, как его заколотят. Он спросил разрешения произнести несколько слов в утро ее похорон, и я согласилась.

По дороге на кладбище меня сопровождал щебет воробьев и идеальный золотой свет солнца. Я представляла себе, как склоню голову над могилой, пока старик будет читать молитву, а потом попрощаюсь с Руби-Элис. Я стояла на пороге совершенно новой жизни. Я непрестанно задавала себе вопросы о решениях, принятых мною в прошлом, но ведь в том мире, который нам известен, каждый шаг неизменно приводит к следующему, и ты идешь в это открытое пространство, без карты и без приглашения. Этому продолжали меня учить Уил и река Ганнисон, и пласты жизни и смерти в горах Биг-Блю. Верный он был или ошибочный, но мой следующий шаг лежал передо мной, и я изо всех сил старалась в него верить. Эти похороны распутают последний узелок, привязывающий меня к Айоле, и вскоре я отправлюсь дальше.

Когда я приблизилась к нашему ухоженному кладбищу и увидела там толпу людей, я просто глазам не поверила. Но это действительно было так: через белые ворота из кованого железа входили друг за другом не меньше двух дюжин горожан, все – одетые в подобающие черные одежды, у некоторых в руках – перехваченный ленточкой букет полыни, цветы тогда еще не расцвели. Я заняла свое место среди собравшихся, традиция – вот что было превыше и сильнее всего. Священник читал псалмы. Белые вершины искрились. Мы сложили руки на груди и пели, как это было у нас заведено, местную похоронную песню, “Когда‐нибудь в светлом далеке”[2]. Я смотрела на торжественные обветренные лица людей – семьи Митчеллов и троих сыновей преподобного Уитта, доктора и миссис Бернет и мистера Джернигана, кого‐то из бывших одноклассников, которых едва узнала, владельцев ранчо, на которых работал папа, и других знакомых мне местных жителей, за вычетом, вполне объяснимо, Данлэпов и Мартинделлов. В толпе не было ни одного непорядочного человека. Только достойные, работящие люди, среди которых я провела всю свою жизнь и которые всегда приходили на похороны и защищали то, что им принадлежит, отчаянно и часто даже не задумываясь. Я не могла себе вообразить, куда они отправятся, что с ними станет и что они будут защищать, когда река разольется и изменит их жизнь раз и навсегда, и смогут ли они заново собрать осколки своих сердец и жизней и двинуться дальше.

Когда все стали выходить с кладбища, я поблагодарила каждого за то, что они пришли. Многие пожимали мне руку, забывая старое, хотя бы на это мгновение. Я задумалась, кто из них, интересно, пришел бы на похороны Уила, если бы им предоставилась такая возможность. И поняла, что, конечно, не все, но, без сомнения, большинство. И от этого осознания по щекам у меня покатились слезы – я плакала по всему, чего лишилась, и по всему, в чем ошибалась.

Преподобный Уитт и его сыновья завершили захоронение, погрузили инструменты в черный фургон и уехали. Я еще какое‐то время постояла перед свежим холмиком среди восьми небольших надгробий участка семьи Экерс, чувствуя облегчение за Руби-Элис, которая наконец‐то лежала среди них.

Участок моей семьи располагался на поросшем травой склоне чуть выше. Я шла по нему, касаясь рукой полукруглых деревянных надгробий и произнося вслух каждое имя. Когда люди собирались здесь, чтобы взяться за руки и петь в честь каждого из моих умерших, я полагала, что, когда придет время умереть и мне, мои похороны будут выглядеть точно так же. Как странно, думала я теперь, прощаясь с могилами и спускаясь обратно по склону, что отныне я не могу представить себе, на что будет похожа моя жизнь, не говоря уже о моей смерти.

К середине месяца мы с Грини провели удаление и транспортировку всех моих драгоценных деревьев. С самой последней их партией Айолу покинула и я.

Куры в клетках дожидались на золотом диване вместе с деревянными корзинами, набитыми домашним скарбом, ящиками консервированных персиков, папиными садовыми инструментами и всем прочим, что студентам-помощникам удалось уместить на платформу старого грузовика. Затем Грини и студенты расселись по своим машинам и выехали в направлении нового сада раньше меня. Я вернулась к боковой двери, чтобы в последний раз пройтись по дому, но остановила себя. Я уже внимательно осмотрела каждую притихшую комнату и примирилась со всеми воспоминаниями и предметами, которые решила с собой не забирать. Поэтому теперь я просто погрузила на пассажирское сиденье последнюю корзину. Она была помечена голубой ленточкой, потому что содержимое в ней было особое: мамины фарфоровые кресты, вышивки в рамках и ее библия; папины фланелевые рубашки; два лоскутных одеяла Руби-Элис и самая моя любимая из ее статуэток. Я кликнула из дома и со двора маленьких собачек и устроила их на заднем сиденье. А потом закрыла за собой кухонную дверь, дернув посильнее.

Я покатила по длинной подъездной дорожке, стараясь не оглядываться. Не получилось. Я остановила грузовик и вышла, чтобы еще разок окинуть долгим прощальным взглядом место, которое меня создало. А потом вернулась в грузовик и поехала дальше. Я была намерена оставить прошлое позади и постараться построить жизнь заново, уповая не на чудеса, а на силу новой земли. Я рассуждала так: если мои деревья, выдернутые из земли, смогут, вопреки всему, выжить на новом месте, то и я тоже смогу, и пусть катятся к черту все беды и невезения.

Часть III

1955–1970

Глава восемнадцатая

1955

Я впервые ехала по Гранд-авеню, и мне казалось, что Паония – это для меня как‐то чересчур шикарно.

Я разглядывала из‐за руля настоящие тротуары и бордюры, разноцветный кинотеатр “Парадайз” с афишей в рамке и высокое здание, где на желтой кирпичной стене было красным рукописным шрифтом выведено “Хэйс вэрайети”. У кафе был зеленый навес и сверкающие стеклянные двери, а также черная меловая доска, на которой сообщалось о фирменных вафлях с форелью. Несколько человек с любопытством посмотрели на меня, когда я проезжала мимо, и я чуть не умерла от стыда из‐за того, что вторгаюсь сюда на своем грохочущем грузовике, нарушив покой их весеннего полдня.

Но едва я свернула с Гранда на Вторую улицу и переехала через железнодорожные пути в направлении Миннесота-Крик, как передо мной раскинулись сады и пастбища. Вдали сосновый лес взбегал на провисающий гребень, соединяющий две заснеженные вершины, одну – изрезанную и неприступную, вторую – гладкую и покатую, точно спина кита. Я взяла с приборной доски записку, накарябанную Грини, и следовала завершающим пунктам его указаний: у красного сарая налево, потом направо через мост водоотводного канала, вперед по безымянной проселочной дороге и опять налево.

И вот меня приветствовала моя новая ферма, вид у нее был выжидательный и какой‐то чудной – казалось, это моя дальняя родственница, с которой я еще никогда не встречалась. Дом василькового цвета нуждался в покраске и новой металлической крыше, но выглядел очаровательно и добротно, имел просторную веранду и ряд белых арочных окон на втором этаже. Поросший травой двор был небольшой, желтый от одуванчиков и тенистый из‐за зеленеющих тополей. Вдоль ржавой кованой ограды росла сирень с молодыми бутонами и другие кусты, которым я еще не знала названия. Я проехала по гравийной дорожке за домом на продолговатый боковой двор, мимо кирпичного патио, окаймленного высокими грядками и заросшими сорняком клумбами, к старому гаражу, за широкими воротами которого обнаружилось пустое помещение. Я на мгновенье остановилась, чувствуя себя нарушителем частных границ, но гравийная дорожка вела дальше, и я тоже поехала дальше – мимо двух плакучих ив и просевшего сарая в окружении спящих веток малинника, мимо большого хлева, посеревшего от старости, но все еще прямого и прочного. И тут сердце помчалось вскачь: из‐за построек показался сад.

Деревья. Мои деревья. Несколько штук еще лежали непосаженные, торчали под нелепыми углами из своих корневых мешков рядом с приготовленными для них лунками, но большинство стояли вертикально, длинными прямыми рядами, каждый ствол подкреплен кольями и присыпан мульчей, каждая веточка протянута вверх за новой порцией неба. Глупо было бы утверждать, что деревья обрадовались моему появлению, хотя я была бы очень благодарна за какой‐нибудь знак с их стороны, подтверждающий, что они хорошо перенесли переезд и я не совершила ужасной ошибки. Но в действительности деревья и их новая почва говорили мне лишь о том, что начинается новое путешествие. Я понятия не имела, что будет дальше, но мне хватило житейской мудрости понять одно: моя судьба отныне зависит от этой земли.

Грини и студенты услышали грузовик и выбежали на садовую дорогу, размахивая руками над головой, улюлюкая и хохоча, как дети, победившие в сражении. Я в ответ неистово загудела клаксоном, ощутив такой прилив надежды, какого не чувствовала уже очень давно. Где‐то недалеко вдруг раздался протяжный низкий гудок, и, впервые за долгие годы, я улыбнулась знакомому грохоту и гулу проходящего мимо поезда.

В тот день я ходила по саду и трогала каждое дерево: пересчитывала, благословляла и приободряла их вслух, и потом еще несколько недель делала то же самое дважды в день. Я обрезала, поливала и подкармливала их в соответствии с унаследованным от папы опытом, собственным чутьем и рекомендациями Грини, и понемногу выманивала из деревьев робкие признаки жизни.

По вечерам у меня было странное занятие: я устраивала быт в доме, который пока казался мне чужим. Пахло здесь так, как пахнет только в старых домах: историями, десятилетиями завтраков, приготовленных на смазанной сливочным маслом сковороде, подтекающими кранами, семьей, жизнью и стареющей древесиной. Дом в Паонии чем‐то напоминал наш дом в Айоле, только стены его пропитаны были историями, привычками и воспоминаниями совсем другой семьи. Не имея ни малейшего представления о том, что за призраки меня окружают, я старалась освоиться на новом месте. Я расположила золотой диван так, чтобы с него через окно в гостиной открывался лучший вид на горы, и каждую ночь спала на нем. Я аккуратно расставила на каминной полке мамины кресты. Свои белые тарелки я убрала в кухонные шкафы, а кладовку заставила дюжиной банок с прошлогодними персиками. Предыдущие владельцы оставили в доме длинный сосновый стол – возможно, он оказался слишком громоздким для перевозки. А на втором этаже две двуспальных кровати с дубовыми изголовьями и такими же комодами будто только и ждали, когда же я здесь как следует устроюсь и оценю по заслугам гостеприимство того, кто на самом деле владеет домом.

В первые недели, если я была не в саду, то не понимала толком, куда себя девать. Хорошо, что мне надо было сажать на огороде привезенные из дома семена и выгуливать по проселочным дорогам и петляющим тропинкам собак Руби-Элис. Каждый четверг Грини или кто‐то из его студентов заезжал собрать данные, и я приглашала их пообедать или обсудить, как продвигаются наши дела, а дела по‐прежнему продвигались очень медленно, и ничего нельзя было сказать наверняка. Когда ко мне заглядывали соседи и в честь новоселья приносили запеканки, свежеиспеченные пироги или варенье по рецепту своих бабушек, я с благодарностью принимала подношения и обменивалась с ними номерами телефона. Их болтовня была дружелюбной, но все равно бросалось в глаза, что большинству из них то обстоятельство, что молодая женщина живет одна и заправляет фруктовым садом, представлялось одновременно очень странным и обреченным на провал. Почти все они были наслышаны о персиках Нэша, но теперь мы с моими деревьями оказались в настоящем персиковом краю, говорили они, и здесь растут к тому же лучшие вишни, груши и яблоки во всем Колорадо. Некоторые намекали, а кое‐кто говорил прямым текстом, что, если мои деревья и выживут (а это пока еще было под вопросом), мне не стоит ожидать, что здесь я буду чем‐то отличаться от других. Я кивала, пожимала руки и говорила, что это меня вполне устраивает, хотя и подозревала, что стоит им впервые разрезать пополам сладкий персик Нэша, вынуть из углубления рубиновую сердцевину и сделать первый укус, и они наверняка заговорят по‐другому. Я молилась лишь о том, чтобы им предоставилась такая возможность.

Как‐то пасмурным утром в конце апреля я сидела на диване, пила кофе и смотрела на дождь за окном. Мир был уютный и притихший. Над долиной стелились тучи свинцового цвета. К этому моменту я успела заучить наизусть новый вид из окна – далекий сосновый лес, поднимающийся по крутому склону скалы, резкий подъем скалы к изрезанной каменной полосе на горе Лэмборн и дальше – плавный, поросший деревьями подъем на соседнюю вершину Лэндсэнд – но в то утро почти ничего не было видно за серой фланелью дождя.

Только самые кончики обеих гор выглядывали из‐за туч, у одной – щербатый и острый, у другой – плавный, но оба вонзались в небо, окрашенные первым отблеском фиолетового восхода. Мир в этот миг казался перевернутым вверх ногами – то ли земля зависла над тучами, то ли тучи опустились ниже земли – и все это вместе было очень красиво, хоть и сбивало с толку.

Когда дождь наконец закончился, я надела резиновые сапоги и отправилась в сад. Промокшая почва пахла густо и сладко, но не так, как дома. Птиц совсем не было слышно. Вдали прозвучал паровозный гудок. Низкие плотные тучи наступали со всех сторон, медленно поднимаясь и стирая макушки гор, а вместе с ними – и всякую надежду на солнце. Настроение у меня было под стать неприятной сегодняшней задаче. Деревья наконец‐то выпустили сверкающие зеленые листочки, среди которых показались бутончики размером с горошину, и в каждом – чудесное обещание жизни, цветка и плода. Но в тот день я ходила от ветки к ветке с садовыми ножницами и уничтожала все ветки, приготовившиеся цвести. Каждый щелчок ножниц опрокидывал с ног на голову все мои представления о священности каждого персикового бутона, о необходимости холить его и лелеять как драгоценность, пока он не распустится в нежнейший розовый цветок. Исследования Грини убедили его в том, что в первый год после транспортировки фруктов не появится, и на второй год, возможно, тоже. Обрезая бутоны, мы возвращаем энергию дерева обратно в корни – так он мне объяснил. Пожертвовав этими бутонами, мы обеспечивали персикам более активный рост в дальнейшем. Мне ничего не оставалось, как поверить ему. Но с каждым щелчком ножниц, с каждым драгоценным бутоном, отбросом, упавшим на землю, у меня сжималось сердце, и я думала, что бы, интересно, сказал на это папа. Когда снова пошел дождь, сначала легкий и похожий на изморось, а потом такой яростный и сильный, будто это не капли, а камешки падали с неба, я просто продолжала щелкать ножницами, и слезы у меня на щеках перемешивались с дождем. Я запрокинула лицо, закрыла глаза, раскинула руки, будто отдавая себя на милость неба, и позволила ливню пропитать меня водой насквозь.

В ту ночь я снова спала на диване под лоскутными одеялами Руби-Элис. Две ее собачки лежали у меня в ногах, а две другие свернулись клубочками на полу рядом с диваном в белом ломтике лунного света. Самой старой собаки не было видно уже несколько дней – то ли потерялась, то ли попалась койоту, а может, просто ушла умирать, как делают старые собаки. Я пыталась представить, как бы из‐за этого чувствовала себя Руби-Элис, и старалась чувствовать себя так же – молчаливо и стоически переносить чье‐либо исчезновение, как она поступала всю свою жизнь. Тут я подумала про того пятнистого щенка, которого своими зачарованными руками спас Уил, и стала гадать, куда же он подевался, и почему я не замечала, что его нет, и меня вдруг – необъяснимо и абсурдно – охватила тоска по этому щеночку, о котором я столько лет не вспоминала. Я стиснула в руках края лоскутных одеял и разрыдалась – и рыдала, пока лунный свет дюйм за дюймом полз сначала по полу, а потом по всему моему телу. Когда он добрался до лица, я закрыла глаза, загораживаясь от него, и успокоилась, прекрасно понимая, что плачу я, конечно, не по щенку.

В ту ночь мне приснилось, будто я иду по длинной и широкой дороге и несу на руках спеленатого младенца. Левой ладонью я поддерживала малыша под попу, правая рука обвивала его спину и ладонью прижимала шелковистую головку к моему плечу. Его дыхание невесомым перышком щекотало мне шею. Я знала, что должна куда‐то донести ребенка, что от этого зависит его жизнь, я очень спешила к цели, но при этом понятия не имела, куда же мне идти. Я шла и шла, в исступлении торопясь донести младенца в какое‐то такое место, которого и вовсе не было. И тут я начала пробуксовывать, перестала чувствовать землю под ногами. Я выглянула из‐за свертка с младенцем, чтобы проследить за своим осторожным следующим шагом, и тут поняла, что под ногами у меня ничего нет. Твердая почва, земля, от которой я ждала надежности и прочности, превратилась в пустоту, полностью лишенную света и плотности. Сердце колотилось как сумасшедшее. Мне во что бы то ни стало нужно было идти дальше. Я осторожно сделала следующий шаг, ступая будто по льду, который может не выдержать моего веса, но все‐таки должен выдержать, и вот я лишь крепче прижимаю к себе малыша, который мне доверяет, а значит, падать нельзя. И тут я поскользнулась, и мы оба полетели в бездонную темноту. Мы кружились и опускались все ниже, и я прижимала его к себе что было сил. Но то, что тянуло его, оказалось сильнее. Малыш вырвался у меня из рук, и в то же мгновение я в панике проснулась.

Я соскочила с дивана, дрожа и обливаясь потом, и стала нервно кружить по комнате. Конечно, за годы, прошедшие с рождения Малыша Блю, он снился мне и раньше, десятки раз, но редко эти сны были настолько ужасны. Не знаю, что в этом сне напугало меня больше – ужасное “нигде”, по которому я бежала, или то, что я выпустила ребенка из рук.

Я натянула куртку прямо на ночную рубашку. Когда я вышла во двор, ночные существа умолкли. Прохладный воздух был наполнен ароматом сырой земли. Яркий полумесяц потихоньку перемещался к западным холмам. Некоторое время я стояла и смотрела на устланный тенями пейзаж. Когда я только познакомилась с Уилом, я не могла понять, почему он утверждает, что ни одно место на земле не хуже и не лучше остальных. Когда он это сказал, я не поверила, что он в самом деле так думает, я и до сих пор в это не верила. Но зато теперь я, кажется, поняла, что он имел в виду: когда тебя нигде не принимают, всякое место становится “нигде”, и всякая земля – непрочной и ненадежной, как в напугавшем меня сне.

Когда кончик полумесяца скрылся за горизонтом и по черному небу рассыпались звезды, я опустилась на колени в мокрую траву и попросила у земли благословения. Я хотела устроить здесь свой дом – для себя и для деревьев. В обмен на это я поклялась, что буду любить это место и заботиться об этом куске земли до конца своих дней. Дожидаясь какого‐нибудь ответа, я торопливо прибавила к своей просьбе то, чего хотела больше всего на свете, но прежде никогда еще не позволяла себе в этом признаться: чтобы, если когда‐нибудь – по мановению чуда или по велению судьбы – мой сын ко мне вернется, мы вместе с этой землей смогли его вскормить и научить его, что не все места на свете одинаковы и что этот маленький лоскут огромного и незнакомого мира – то место, где нас считают за своих.

И в тот же миг все ночные звуки, которые было притихли, как только я шагнула в темноту, возобновились – и пение сверчка, и стрекот кузнечиков, и крики квакши из мокрого тростника, и глухой оклик совы вдалеке, – и вот, поднявшись на ноги, я решила, что этот дружный хор – знак согласия на мое предложение или, по крайней мере, он означает “может быть”.

Громкий стук в дверь и лай собак рывком выдернули меня из крепкого сна. Спросонок я не сразу смогла встать с дивана и сообразить, где находится дверь. Зеркал я пока нигде не повесила, но я и без зеркала знала, что после такой безумной ночи выгляжу ужасно. Я протерла припухшие глаза и подхватила волосы заколкой, после чего подошла к двери, но тут, осознав, что на мне по‐прежнему ночная рубашка с двумя въевшимися травяными пятнами на коленях, поспешила обратно – торопливо натянуть штаны и свитер, которые накануне оставила на полу. Когда я открыла дверь, яркое утреннее солнце взорвалось у меня перед носом, как праздничная петарда. Я поморщилась и прищурившись вгляделась в высокую темную тень на пороге.

– Мисс Нэш? – спросил баритон, по которому я узнала своего риелтора, – я часто говорила с ним по телефону, и он присылал мне на подпись бумаги, но лично мы никогда не встречались.

– Да, – сиплым голосом отозвалась я.

– Эд Купер, – представился он, сделал шаг вперед и протянул мне руку. – Ваш риелтор. Ради бога, извините. Я вас разбудил?

Насколько я знала, фермеры никогда не спят дольше шести утра, а сейчас, судя по положению солнца, уже хорошенько перевалило за девять. Я принялась извиняться и придумывать оправдания своему растрепанному виду, но взгляд его бледно-голубых глаз был любезен и безучастен, так что я решила просто пригласить его в дом на чашку кофе.

– Кровати, которые оставила миссис Хардинг, вам не пришлись по душе? – спросил он, проходя мимо дивана с лоскутными одеялами, подушками и грязной ночной рубашкой.

– Пока нет, – ответила я.

Он хихикнул с таким видом, будто не очень понял, что я имею в виду, но ответ ему все равно понравился.

Я поставила на огонь чайник и извинилась за нехватку стульев. Он пожал плечами, привалился к кухонной стене и спросил, как я тут осваиваюсь. На нем была белая рубашка с воротничком, черные штаны и черные узконосые туфли, которые не помешало бы почистить. Волосы, по большей части седые, плохо сочетались с моложавым лицом и юношеской манерой держаться. Наручные часы и обручальное кольцо у него на руке были такими же блестяще-золотыми, как и две перьевых ручки, выглядывающих из нагрудного кармана.

– Нормально осваиваюсь, – ответила я не слишком убедительно.

– Ну, знаете, для того чтобы пообвыкнуться на новом месте, нужно время, – заверил он меня. – Какие вопросы беспокоят?

– Несколько вопросов действительно есть, – сказала я, раскладывая по двум белым кружкам растворимый кофе. – Я тут думала про людей, которые продали это место. Почему они уехали?

– О, ну вообще‐то это грустная история, – сказал он, качая головой. – Хорошие люди. Выращивали несколько сортов яблок. Сладкую кукурузу. А потом, знаете, как это бывает, несчастье пришло. Парня их убили на войне, а потом дочка убежала с мексиканцем, который у них работал, а дальше – помните засуху сорок девятого? Мистер Хардинг к тому моменту уже пристрастился к спиртному. В тот год они потеряли почти все, что имели, деревья погибли почти все до единого.

Эд рассказал, как мистер Хардинг после этого пытался зарабатывать на угольной добыче, в той же долине, но чуть подальше, в Сомерсете. И вот в одной из шахт, на глубине, у него не выдержало сердце – и он умер. Миссис Хардинг работала официанткой в дайнере и какое‐то время стояла за прилавком в “Хейсе”, но платить по счетам не смогла.

– Ее зовут Лайла, – сказал Эд. – Милейшая женщина, можете мне поверить.

Я разлила кипяток по кружкам, помешала и протянула одну кружку ему. Он взял кофе и кивнул.

– А что было с землей? – спросила я.

– Ох, земля вся сорняком поросла, сплошь пустырь. Можете себе представить? В этих‐то плодородных местах? И главное, можно было спасти, если бы они хоть палец о палец ударили или кого о помощи попросили. Приятель ваш этот, профессор? Ну это же просто черт знает какое совпадение! Позвонил мне в тот самый день, когда Лайла Хардинг явилась в контору, вся опухшая от слез, и заявила, что вынуждена продать землю.

Мы оба замолчали, обдумывая это совпадение и прихлебывая кофе.

– Это просто замечательно – то, что вы с профессором тут провернули, – сказал он наконец, махнув рукой в сторону сада.

Я вежливо улыбнулась и ответила:

– Я буду делать все, что в моих силах. Если, конечно, земля меня примет.

– Ну, Хардинги не первые, кто не устоял перед бедами и капризами погоды. Я желаю вам и вашим персикам более счастливой доли.

– Выпьем за это! – сказала я.

Мы чокнулись кружками, и я задумалась, интересно, в какой день и час удача отвернулась от Хардингов, – а моя, после стольких горестей и потерь, не повернулась ли, наоборот, наконец‐то ко мне лицом? Я вспомнила, как среди ночи упала на колени в мокрую траву и просила дать мне шанс.

Эд продолжал посвящать меня в подробности жизни города и его окрестностей, некоторые – совершенно неинтересные, вроде сплетен о соседях или сведений о том, где найти лучший бургер или самых выгодных местных женихов. Но и кое‐что полезное он тоже рассказал: откуда и куда идет железная дорога, где расположены лучшие торговые ряды и где по вторникам проходит фермерский рынок, какой водопроводчик поправит мне систему полива и какой механик сумеет починить старый трактор, ржавеющий за сараем, и кому следует звонить, если дренажная канава по весне забьется, а осенью пересохнет.

– Эта река, от которой проведена моя канава, – проговорила я и вдруг осознала, что впервые что‐то здесь назвала своим. – Она называется Северный Приток?

Он кивнул.

– А северный приток чего? – уточнила я.

– Ну, северный приток Ганнисона, конечно, – ответил он.

– Ганнисона? – я не поверила собственным ушам.

– Ну да. Сразу за Черным каньоном, рядом с горой Роджерс-Меса, в Ганнисон впадает Северный Приток. – Он сложил на столе ладони буквой V, чтобы проиллюстрировать, как происходит слияние рек, а потом указал на юг. – Это там, милях в пятнадцати отсюда. – И добавил, весело хмыкнув: – Вода в Ганнисоне там точно та же, которая сначала протекает через Айолу. Так что вы с ней хорошо знакомы.

– Это правда, – согласилась я.

Он надеялся меня приободрить, и я была ему за это благодарна, но река Ганнисон с некоторых пор вызывала у меня чувства такие же бурные, как и она сама. Я рисовала себе ее путь, от верховья высоко в долине, куда папа и Сет ездили, чтобы гнать вниз скотину; через город Ганнисон, потом через Айолу и мои родные места; мимо точки слияния с ручьем Биг-Блю, где по‐прежнему текут мои слезы по малышу; и через Черный каньон – страшную могилу Уила. Путь этой великой реки был историей моей жизни. Его сложные изгибы были мне дороги и в то же время причиняли боль, а теперь еще и внушали благоговейный трепет, ведь река последовала за мной и сюда.

Эд допил кофе и поставил кружку на рабочую поверхность кухни. Я проводила его до двери, и, вступая в солнечный свет, он сказал, чтобы я не сидела тут одна, что жену его зовут Зельда и что он нас с радостью познакомит.

– А еще в субботу Уолкеры устраивают распродажу перед переездом, это на улице Драй-Галч-роуд, – сказал он, указывая направление с крыльца. – Купите себе немного мебели и задержитесь в наших краях, мисс Нэш. – Он дружески подмигнул мне и добавил: – Не беспокойтесь. У Уолкеров не произошло ничего печального. Они приехали к нам из города, а теперь решили опять туда вернуться. Каждому свое.

– Каждому свое, – эхом отозвалась я и улыбнулась.

Сворачивая розовые одеяла на диване, я думала о том, что рассказал мне Эд о непростых судьбах людей, прежде населявших этот старый дом. Думала о сыне Хардингов, который оставил покой родной фермы ради ада войны, и о дочери, сбежавшей ради того, что наверняка (я могла лишь догадываться) было запретной любовью. Мальчика, конечно, все запомнили как героя, а дочь – как отрезанный ломоть, но ведь обоих погнала из дома одинаковая безрассудная отвага. Я думала о мистере Хардинге, который топил боль в вине, и о Лайле Хардинг, в чьем сердце каждый день появлялась новая трещина. А потом я задумалась о том, как сама не нахожу себе места в этом доме и как сильно я похожа на Руби-Элис, которая тоже ночь за ночью засыпала внизу на диване.

Внезапно во мне созрело решение. Я подхватила аккуратно сложенные лоскутные одеяла, поднялась по лестнице и положила их на полку во встроенном шкафу в коридоре. Потом вымылась, надела приличное платье, села в старый грузовик и поехала в “Хэйс вэрайети” за первым в своей жизни новым постельным бельем.

Вернувшись, я поднялась на второй этаж и выбрала себе спальню – ту, которая окнами выходила в сад. Застелила широкую кровать хрустящей новой простыней, небесно-голубым хлопковым одеялом и шенилевым покрывалом в тон – я не меньше получаса выбирала его в магазине. Я натянула белые наволочки на четыре толстые подушки, которые купила, уже окончательно забыв про бережливость, и прислонила их к дубовому изголовью кровати. Отступила на шаг назад и с восхищением оглядела свою новую комнату. Уил любил подшучивать надо мной, говоря, что у меня имя, достойное королевы. Я улыбнулась и мысленно обратилась к нему: смотри, теперь у меня и спальня под стать королевскому имени! Присев на край постели, я посмотрела в окно. Мои зеленеющие деревья стояли плотными идеальными рядами. Мне видно было и много дальше – ограда из колючей проволоки и серебристые металлические ворота, которыми ограничивался участок земли по заднему краю, за ними виднелся соседский луг, и совсем вдали – Северный Приток, сверкающий и половодный от растаявшего горного снега.

На распродаже, которую порекомендовал мне Эд Купер, я купила мебель и расставила ее так, как мне удобно. Я выбрала в “Хэйс” ткань с полосками из маленьких желтых подсолнухов и сшила из нее занавески для кухни и спальни. Я обрезала все до единого бутоны на деревьях, поливала их и подкармливала, все сильнее укрепляясь в вере, что это делается не зря.

Неспешно обустраиваясь на новом месте, вскоре я завела обычай каждую неделю ездить вдоль Северного Притока к месту его слияния с Ганнисоном у столовой горы Роджерс-Меса. Я шла тропинкой через полынь, дикие цветы и ивы, а потом разувалась, подворачивала брюки, шлепала по холодной быстрой воде и стояла в том самом месте, где две реки соединяются в одну. Рев их слияния перекрывал все прочие звуки – и слышен был лишь этот древний разговор. Я цеплялась пальцами ног за скользкие камни, преодолевая напор течения, закрывала глаза и слушала. Не могу сказать с уверенностью, о чем мне говорили полупрозрачные воды двух этих рек. Я только знаю точно, что каждое их слово было правдой.

Однажды в конце того лета я сидела на берегу в месте слияния Ганнисона и Северного Притока и грела ноги на солнышке. Уил часто говорил мне, что на земле лучше не сидеть, а лежать, чтобы всем телом ощущать прикосновение почвы и смотреть в небо, и в тот день я так и делала – просто ради удовольствия единения с миром. Я чувствовала, как мне передаются вибрации рек и камней, идеально-голубого неба и суетливых насекомых, и, когда наконец поднялась, была полна сил и веры в себя. Я пошла обратно по тропинке и забралась в старый грузовик. Я сама еще не вполне понимала, что делаю, но вдруг поймала себя на том, что еду в сторону Айолы. Я ломала голову над тем, какое незавершенное дело манит меня туда, пока долгие мили полынных холмов не разверзлись передо мной долиной Ганнисон и я не осознала наконец, что еду вовсе не домой.

Вместо поворота на Айолу я свернула с трассы номер пятьдесят на гравийную дорогу, идущую параллельно ручью Биг-Блю. Грузовик со стоном потащился вверх по тому самому холму, с которого я когда‐то спускалась, путаясь в ногах, юная, потерянная и голодная. Я – впервые – возвращалась на то место, где отдала своего малыша. Я не представляла, что именно рассчитывала там найти. Скорее всего – просто пустоту, отчаянное отсутствие в той точке, где мне бы так мучительно хотелось увидеть, как он дожидается меня, хотя, конечно же, я понимала, что это невозможно.

Я бы сказала ему, что теперь я к нему готова. Сказала бы, что мне знакома боль разлуки и я ужасно – до глубины души, невыразимо – сожалею, что отдала его тогда, что не придумала никакого иного способа его спасти.

Отрезок гравийной трассы сменился узкой проселочной дорогой, которая оказалась и круче, и длиннее, чем мне помнилось; она вырывалась из зарослей полыни и карликовых дубов и дальше шла сквозь густую чащу. И тут у меня перехватило дыхание: я узнала поляну. Я остановила грузовик там, где когда‐то стояла длинная черная машина, и вышла на то же самое место, где в последний раз прижимала к себе ребенка. Положив скрещенные ладони на сердце, будто надеялась таким образом не дать ему вырваться из груди, я прошла по поляне к упавшему дереву, где по‐прежнему отчетливо видела женщину, которая кормит грудью младенца. На той же ветви сосны, где над ее мужем и завитком сигаретного дыма шумели сине-черные сойки, теперь щебетали скворцы. Дерево отбрасывало широкую тень на то место, где было когда‐то расстелено их красное одеяло с пикником. Я села на бревно на место той, другой матери и заплакала.

Эмоции, которые я в этот момент испытала, напоминали сами роды: когда в тебе вдруг высвобождается животное начало и тебя безжалостно выталкивает куда‐то за пределы рассудка, туда, где от тебя уже ничего не зависит, и вот уже всхлипывания мои переросли в прерывистый вой. Я схватилась за живот и согнулась пополам, укачивая немыслимую тяжесть внутри меня, которую, сколько ни рыдай, оттуда было не изгнать, и одновременно – пустоту внутри меня, которую не мог заполнить никто другой, кроме него. Я хватала ртом холодный горный воздух, будто пыталась уловить в нем вкус своего ребенка, а потом, когда слезы наконец утихли, закрыла глаза и прислушивалась – можно подумать, из тихого леса до меня мог донестись его голос.

Валун, на котором другая мать оставила мне персик, стоял на краю поляны. Он не был похож на все окружающие его камни – был не круглым и светлым, а бронзовым, оранжевым и с острыми краями, а по гладкой его передней грани тянулись три черные полосы, будто следы от когтей. Казалось, валун раскололи надвое, и за многие века вторую половину растерло в пыль и унесло. В потоке всего, чему этот камень в разное время был свидетелем, мои посещения этого места ничтожны, как одинокая капля дождя. И все же для меня он был и памятником, и точкой опоры, осязаемым доказательством: то, что произошло здесь летом 1949‐го, мне не приснилось.

Я приблизилась к валуну очень осторожно – я бы не сумела объяснить почему. На его плоской верхушке, достающей мне до груди, на этот раз не было ничего, кроме нескольких сосновых иголок цвета меди и гладкого круглого камешка. Я взяла камень и сжала в ладони, вспоминая тот персик. Прислонившись спиной к валуну, огляделась. В предвечернем свете сиял лиловый кипрей. Певчие птицы, которых спугнул мой плач, вернулись на ветви у меня над головой. Я посмотрела вниз и заметила еще один гладкий камешек, похожий на тот, что я держала в ладони. Я нагнулась и подобрала его. Третий лежал в сырой грязи неподалеку, его я тоже подняла.

Вот тогда‐то я и решила: я соберу шесть гладких камней и положу их сверху на валун, по одному – на каждый год с тех пор, как родился мой ребенок. Следующим летом вернусь и добавлю еще один камень, а через год – опять, и так у меня появится что‐то вроде памятника, место, где я смогу чувствовать своего сына, алтарь, на который я буду возлагать бесхитростное благословение для моего мальчика в честь каждого его дня рождения.

Молясь о том, чтоб каждый из минувших лет оказался для него добрым, я уложила шесть камней, один за другим, в идеальный круг.

Глава девятнадцатая

1955–1962

Осенью свет падает через окно иначе, чем в любое другое время года. Так было в моем доме в Айоле, и в моем новом доме – тоже так. Независимо от того, какая за окном температура и какого цвета сейчас листья, осень неизменно начинается в тот момент, когда прямой солнечный свет впервые прикасается к одному из подоконников на южной стороне.

За исключением угла падения света, осень 1955 года была не похожа ни на одну другую осень, которые я когда‐либо знала. Спелых персиков, которые дожидались бы, пока их соберут, не было. Трепетно следить за показателями термометра не требовалось. Встревоженно вскакивать по ночам от страха, что ударил мороз, или опрокинулись корзины и фрукты помялись, или что не хватит рабочих рук, не приходилось. Я исправно ухаживала за деревьями по утрам и вечерам, но им от меня почти ничего и не требовалось – только терпение. Дни ощущались такими долгими, какими не были с того лета в горной хижине, когда я впервые училась доверять часам, из которых состоит время, а не заполнять их.

В первую свою вольготную осень в Паонии, управившись с недлинным списком хозяйственных забот, я отправлялась бродить по берегам Северного Притока, приспосабливаться к нему. Круглые черные камни торчали из мелкой реки, будто спящие черепахи, и частенько я, перескакивая с одного на другой, добиралась до середины неспешной реки, садилась на один из камней и наблюдала за тем, как все вокруг готовится к зиме. В насыщенных солнцем водоворотах кормилась личинками поденок радужная форель; тянулись ввысь над своими длинными золотыми юбками пухлые коричневые рогозы, готовые вот-вот взорваться; цветы в ершистых полях с умом рассыпали свои семена; а надо всем этим кружили, выслеживая добычу, краснохвостые ястребы и воробьиные пустельги, и симметричным клином летели в теплые края канадские казарки. Бывали дни, когда я уходила с реки и ехала на грузовике к горе Лэмборн-Меса и забиралась в лес – просто посидеть в пятнышках солнечного света и вобрать в себя серные, мшистые, сосновые запахи, жужжание, щебет и чириканье со всех сторон. День за днем я строила жизнь, которую сама для себя выбирала, и это была хорошая жизнь. Я знала, чего в ней недостает, но была благодарна и за то, что в ней есть.

Осень плавно перешла в мягкую солнечную зиму с идеальным количеством снега – достаточным, чтобы приносить утешение, но и не настолько обильным, чтобы создавать трудности. Я собрала несколько разномастных стульев для длинного соснового стола, который оставили Хардинги. За столом у меня часто обедали Грини и его студенты, а еще – Эд Купер и его жена Зельда, жизнерадостная блондинка в разноцветных украшениях, которая всегда приходила с хлебом из пекарни и приятной беседой, а еще приводила с собой дополнительного гостя или двух в бесхитростном стремлении приучить меня к обществу. В тот год Эд и Зельда впервые пригласили меня к себе на рождественский ужин. В их просторном викторианском доме в центре города собрались их шумные родственники со всех концов долины, и я готова поклясться, что в моей жизни еще не было такого дня, когда я бы столько хохотала. В январе на нашей улице поселилась новая семья, и они часто по‐соседски присылали своего мальчика что‐нибудь у меня одолжить – стакан сахара, какой‐нибудь инструмент или лампочку. Мать, видимо, то ли стеснялась, то ли была слишком занята, и сама не приходила, но ее сын Карло был очень приятный и любознательный – и лет ему было ровно столько же, сколько моему Малышу Блю. Я вручала ему то, за чем он пришел, а к этому прибавляла печенье, и мы каждый раз болтали о всякой ерунде столько, сколько мне удавалось его удержать. Стоя на холодном крыльце и глядя, как он уходит – останавливается во дворе поиграть с собаками или скатать снежок, улыбающийся, сопливый и краснощекий, и прямые черные волосы торчат из‐под вязаной шапки точь‐в-точь, как торчали бы, наверное, у моего сына, – я невольно представляла себе, что этот укутанный ребенок – мой собственный, и приноровилась измерять по Карлосу, как растет Малыш Блю.

Наступила весна 1956 года, и у всех стало так много забот на фермах, что было не до сборищ. Мой участок тоже понемногу просыпался после зимы, и я с радостью все плотнее втягивалась в ритм ежедневной работы. Набухшие, блестящие и многообещающие, появились персиковые бутоны, и на этот раз их было в два раза больше, чем прошлой весной. Нам бы страстно хотелось – и бутонам, и мне, – чтобы им позволили просто распуститься. Но Грини рекомендовал еще один год отдыха, и я снова неделю за неделей обрезала бутоны. В этом году задача причиняла мне уже чуть меньше боли, чем в прошлом году, потому что налицо были доказательства того, что методика Грини работает и просто нужно еще немного потерпеть. Я посадила огород, починила водопровод и прочистила каналы и изучила особенности своей новой земли, исследовав каждый ее акр.

В то лето я снова побывала на поляне, добавила в круг на валуне седьмой камень и помолилась за сына. Это тоже причинило мне меньше боли, чем год назад. Я села на бревно под сосной с ее птичьим пением и говорила с ним, рассказывала, как обустраиваю для нас новое место – вдруг ему понадобится новое место? И с ней я тоже разговаривала – с той, другой матерью. Благодарила ее и спрашивала вслух, где они, интересно, находятся – она и мой сын.

Подробностей последующих лет моя память почти не сохранила. Трудности приходили и уходили, как им и положено. Собачки Руби-Элис одна за другой умерли или потерялись. Два первых урожая персиков я почти полностью отправила на корм свиньям. Я сражалась с морозами и засухой, вредителями и сломанным оборудованием, одиночеством и бесчисленными другими испытаниями. Но на жизнь свою я не жаловалась. Новая земля решила, что я могу остаться, и я отвечала на оказанную мне честь с подобающим старанием и упорством. Паония и долина Северного Притока задавали мне свой умиротворяющий ритм и смягчали боль. Осень приносила с собой сезон заготовок на зиму и долгие часы соседской взаимовыручки, а затем наступали тихие зимы сытной еды, времени на чтение, снегопадов и праздников у Куперов; а с весной возвращались работа, восторг и почти на каждой ферме – буйство плодового цветения. Лучше всего я помню длинные жаркие лета: работу в саду, прогулки вдоль реки и каждый август – возвращение на поляну, чтобы положить на валун новый камешек, и наконец‐то, слава богу, после нескольких лет ожидания, первый урожай чудесных персиков Нэша со всех привезенных из дома деревьев, который с тех пор из года в год повторялся.

Конечно, об Айоле я во все эти годы не забывала. Эд Купер держал меня в курсе доходивших до него новостей о планах относительно строительства резервуара, пока не потерял интерес к этому медленному и сложному проекту и не перестал его упоминать. Каждый август, уезжая с поляны, я останавливалась на пересечении гравийной дороги с трассой 50 и думала о том, что ведь можно свернуть направо, поехать вдоль реки Ганнисон и старых заржавевших железнодорожных рельсов, чтобы хотя бы промчаться, не останавливаясь, мимо того, что я покинула в Айоле. Но всякий раз я предпочитала свернуть налево – туда, где был теперь мой дом, – отворачиваясь от цемента, кранов и бульдозеров, разрывающих долину реки в том месте, где уже зарождалась плотина, но при этом испытывая благодарность за то, что мне довелось увидеть Ганнисон по‐прежнему вольно текущим.

Как‐то прохладным облачным днем в июне 1962 года я управилась с делами и поехала в город за кое‐какими покупками, а потом, хоть я и считала, что это глупо – платить за кофе, который я намного лучше приготовлю дома, согласилась встретиться с Зельдой Купер в дайнере. Разговоры с Зельдой неизменно доставляли мне удовольствие. Она была умной, начитанной и уверенной в себе, а еще ей нередко удавалось меня рассмешить. Я подозревала, что это по ее инициативе ко мне в дверь из года в год стучались все новые неженатые мужчины, и, хотя они меня нисколько не интересовали, я была благодарна Зельде за то, что она обо мне беспокоится. Если не считать моего престранного союза с Руби-Элис Экерс, Зельда была первой настоящей подругой за всю мою жизнь.

В тот день она оделась в бриджи цвета лайма и рубашку в оранжево-розовую полоску. Ее крашеные светлые волосы выбивались из‐под зеленой повязки и закручивались завитыми локонами вокруг оранжевых сережек со стразами. По сравнению с ней, все остальные посетители, включая меня в моем старом хлопковом платье и со скучной темно-каштановой косой, казалось, понятия не имели о том, что наступили шестидесятые. Я пыталась представить себя в одежде, как у Зельды Купер, но даже в собственном воображении я не была на такое способна. Однажды я рассказала ей, что, когда только приехала в Паонию, эта скромная главная улица казалась мне чересчур шикарной, и Зельда в ответ запрокинула голову и заржала, точно пони.

Официантка принесла наш кофе и два куска песочного пирога, посыпанного крошкой. Зельда рассказывала свежие сплетни, а я слушала. Она пошевелила пальцами и спросила, нравится ли мне цвет ее лака для ногтей.

– Называется “Застенчивая синь”, – улыбнулась она с наигранной скромностью.

– О, ну это как раз для тебя, – пошутила я, как будто бы дружеское подшучивание было для меня естественным делом, а она захихикала, как школьница.

Зельда держалась так непринужденно, что в ее присутствии я часто особенно отчетливо осознавала, что бóльшую часть своей жизни провела не среди людей, а среди деревьев. Но она была так добра, что, если мне и доводилось ляпнуть что‐нибудь не то, никогда не обижалась.

Пока Зельда продолжала говорить что‐то про свой лак для ногтей, я бросила взгляд на соседний столик. Сидящий за ним скотовод развернул “Дельта-каунти индепендент” и прижал газету почти к самому лицу – наверняка чтобы отгородиться от нашей болтовни. На газетной полосе был жирными черными буквами набран заголовок: “ПРОЩАЙТЕ, АЙОЛА, САПИНЕРО, СЕБОЛЛА – Города восточного склона выселены ради нового резервуара”.

Я, вероятно, изменилась в лице, потому что Зельда стала тревожно оглядываться. Я указала ей на заголовок и попыталась объяснить, что это для меня значит.

– Послушай, милая, – начала она мягко. – Ну ты же много лет знала, что это произойдет.

Я кивнула. Она была права. Но до этого момента я до конца не верила в то, что города действительно можно стереть с карты – с земли, на которой они стоят, что людей можно выгнать из собственных домов, а все, чем они жили, – сжечь и утопить. Мне удалось устроиться на новом месте, а как остальные? Я подумала даже о Сете. Если до сих пор ему удавалось оставаться на нашей ферме, куда ему было податься теперь – без денег, без стойкости и без здравого смысла? Я представляла себе, как люди, с которыми я росла, укладывают пожитки на грузовики, гонят скот на безопасные земли к востоку от Ганнисона, загоняют в трейлеры лошадей, свиней и кур. Эвакуация, вероятнее всего, продолжалась не один месяц, а я туда даже ни разу не заехала.

– Это все жутко печально, – сказала Зельда, а потом, отхлебнув кофе и откусив кусочек пирога, добавила: – Но разве, черт возьми, раньше такого не бывало? Вспомни хотя бы ютов.

Ее искреннее возмущение меня поразило. Большинство людей, которых я знала, относились к ютам с презрением, пренебрежением или, что греха таить, вообще о них не думали.

Она продолжала:

– Ну ты подумай, разве могли бы мы с тобой сейчас сидеть здесь, если бы их не прогнали с собственной земли, которую нам так нравится называть своей? Люди предпочитают об этом не говорить и не думать, но факт остается фактом.

Уил никогда не рассказывал, из какого он племени, а мне не хватало ума и духу, чтобы спросить, но сейчас мне хотелось ответить Зельде, что вообще‐то – да, я думала о трагическом обращении с людьми коренных народов – больше, чем она могла себе вообразить.

– Я не говорю, что это то же самое, – продолжала она. – Просто хочу сказать, что правительство вечно делает все, что ему взбредет в голову, а люди пусть страдают. История нас ну просто нисколечко ничему не учит.

Она продолжала рассуждать на политические темы, в которых я не очень хорошо разбиралась, хотя и понимала, что разбираться следовало бы, вот только в данный момент мне было совершенно не до них.

– Ты посмотри, что Кеннеди затевает во Вьетнаме, – говорила она. – Помяни мое слово, в итоге мы получим очередную адскую мясорубку.

Я не слушала. Я думала об Уиле и о том, откуда и из какого племени он был родом и как оказался в той школе в Альбукерке. И почему, после того как ему удалось оттуда убежать, не вернулся домой.

А еще я вдруг задумалась о своем собственном ребенке в новом, тревожном ключе. Глядя на Карлоса, я знала, что мой сын превращается в долговязого подростка, и кожа у него наверняка того же прекрасного оттенка, какой был у его отца, и у людей как пить дать возникают вопросы, почему он не похож на свою семью. Не задается ли и сам он вопросом, а его ли это семья? А если задается, то из‐за того ли, что та, другая мать рассказала ему, что его бросили, или из‐за того, что он сверхъестественным образом сохранил на клеточном уровне память о своем перемещении? Я спрашивала себя, затянется ли когда‐нибудь рана, которая и в том, и в другом случае наверняка осталась у него в душе, – или же ущерб так велик, что его уже не восполнить?

Официантка подлила нам кофе. Зельда на секунду прервалась, чтобы ее поблагодарить, и продолжила говорить о Вьетнаме. Я тогда не представляла, где Вьетнам находится и почему она так из‐за него разволновалась.

– Казалось бы, когда мы уже столько хороших людей потеряли на войне, пора начать внимательнее относиться к тому, что может произойти? – возмущалась она.

Два старых фермера, сидящих у окна, неодобрительно на нее покосились, будто не ее это дело – рассуждать о войне.

– А ты? – спросила она шепотом, нагибаясь ко мне. – У тебя на войне кто‐нибудь погиб?

Она так это сказала, как будто “война” могла быть только одна. Но я поняла, что она имеет в виду.

– Мой дядя, – сказала я, и это было почти правдой. – И его брат.

О том, что мой Уил и вслед за ним мой ребенок погибли на войне, у которой нет имени, я промолчала.

– И мой дядя тоже, – сказала она.

На мгновенье глаза у нее затуманились, но она тут же отмахнулась от печальных мыслей.

– Ладно, хватит. Эдди взбесился бы, если бы услышал, что я опять говорю о политике. Он говорит, я ему клиентов распугиваю.

Она жеманно закатила свои голубые глаза и сменила тему, пустившись в подробный отзыв на экранизацию “Убить пересмешника” и убеждая меня в том, что я должна успеть ее посмотреть, пока фильм еще идет в кинотеатре “Парадайз”. Она с радостью составит мне компанию, чтобы посмотреть еще разок.

Я ответила, что читала книгу и боюсь, что фильм испортит мне впечатление. А если по правде, то у меня перед глазами по‐прежнему стоял тот заголовок, а в ушах звучал наш разговор о перемещении, несправедливости и войне, и я была не готова вынести еще больше грусти.

Когда мы выходили на улицу, я взяла из стопки газету и бросила монетку в банку из‐под кофе. Зельда была любительница объятий, а я нет, но я не стала возражать, когда на прощанье она обняла меня и прижимала к себе дольше, чем обычно.

Я сидела в припаркованном на Гранд-авеню грузовике и читала статью в “Индепендент”. Оказалось, что ради строительства резервуара людей вывозили из городов в течение трех лет, а вовсе не нескольких месяцев. В статье говорилось, что большинство выехало именно в этот период, с неохотой, но и не особенно сопротивляясь, хотя некоторые задержались до самого крайнего срока, назначенного на эту неделю. Там приводились слова одного из таких саботажников, которым оказался – это же надо! – Мэтью Данлэп. Я покачала головой, не уверенная, что готова прочесть, что он думает по этому поводу. От иронии его слов меня замутило: “Это Америка, – говорил он. – Страна свободных людей. Здесь у каждого есть права, и каждый достоен уважения”. Чуть ниже в статье была приведена еще одна его цитата, которая меня привела буквально в бешенство. “Законопослушного гражданина нельзя вышвыривать, как собаку. Это никуда не годится”.

В тот вечер я гуляла по саду в унынии и с тяжелым сердцем. Я шла вдоль деревьев, прикасаясь к каждому из них и внимательно осматривая юные зеленые плоды, – и вспоминала, как в Айоле точно так же оценивал рост персиков папа, и я десятки раз смотрела, как он это делает. Я представляла себе, будто Уил ждет меня на опушке нового сада, а рядом с ним стоит наш сын. И я говорила всем им, как мне жаль, что мир таков, каков он есть.

Позже я вырезала эту статью из газеты – всю, кроме отвратительных высказываний Мэтью Данлэпа – и убрала в мамину Библию. Если Айоле предстояло бесследно исчезнуть, моим родным наверняка хотелось бы, чтобы я сохранила хоть какое‐то доказательство того, что она существовала.

На следующий день я проделала двухчасовой путь до Айолы – впервые с тех пор, как ее оставила. Точнее, доехала я лишь до того места на мосту, где меня остановил помощник шерифа. Он сунул голову в окно грузовика, не снимая солнечных очков, и спросил, куда я направляюсь.

– В Лейк-Сити, – соврала я, зная, что транспорт, который направляется в города, расположенные южнее Айолы, они обязаны пропускать.

– Проезжайте, – сказал он. – Только не сворачивайте в Айолу.

Его патрульная машина стояла на обочине с красными мигающими огнями, как будто произошла авария.

– Я слышала, оттуда людей выгоняют, – сказала я, просто чтобы услышать его ответ.

– Выселяют, – монотонно поправил он. – Даем дорогу прогрессу, мэм.

Он отошел от грузовика и махнул мне, чтобы проезжала, а я тем временем подумала, где, интересно, границы у этого прогресса и заметим ли мы, когда их достигнем.

Я свернула у нашего заброшенного персикового ларька, который стоял заколоченный в густом бурьяне и будто говорил: все, что было здесь когда‐то живо, теперь умерло. Я съехала с дороги. Впереди у белого деревянного заграждения стояла еще одна патрульная машина. Я вгляделась в лицо полицейского, надеясь узнать в нем шерифа Лайла, который, я не сомневалась, будет мне рад и позволит мне проехать, но этот полицейский был молодой и пухлый и стоял, сурово скрестив руки на груди и глядя на меня как на нарушителя. А за ним была лишь одна тишина.

Я бросила долгий прощальный взгляд на дорогу у него за спиной, на верхушки крыш знакомых зданий, на голый флагшток школы вдали, на пустые загоны для скота и сараи, на бесколесные грузовики, брошенные там и тут по долине, и, хотя отсюда его не было видно, судьбоносный перекресток Норт-Лоры и Мейн-стрит. Еще раз посмотрела на ларек. Храня историю своего возникновения, десятилетий преданных клиентов, закрытия, обветшания и предстоящей гибели, эта одинокая и видавшая виды постройка в действительности рассказывала историю жизни моей семьи в этой долине, историю, которая теперь подходила к концу. Я развернула грузовик и поехала прочь.

Полицейский на мосту стоял, прислонившись к машине, и, когда я снова проехала мимо, едва на меня взглянул. После моста я остановила грузовик и вышла, чтобы посмотреть на Ганнисон.

Белые воды реки, в начале лета особенно бурные и прекрасные, текли, стремительно кружась, и не догадывались об уготованной им судьбе. Я смотрела вниз на свою реку, которая скоро станет озером, и догадывалась, что, когда плотина будет достроена, в ней сделают ворота, ведущие в нижний Ганнисон, и часть потока все равно прорвется дальше. Каким бы медленным и тяжелым ни был для реки этот путь, какой бы тоненькой струйкой ей ни пришлось пробиваться вперед, я не сомневалась в том, что она найдет возможность течь во что бы то ни стало. А когда она наконец потечет дальше, я, в своей новой жизни на берегу Северного Притока, дождусь и встречу свою реку там.

Я ехала на запад, и в зеркале заднего вида Айола и все, что с ней связано, становилось маленьким и очень далеким. Я свернула с трассы у ручья Биг-Блю-крик, и старенький грузовик загромыхал по гравийной дороге. Для моего ежегодного визита на поляну было еще рано, но мне нестерпимо хотелось услышать пение птиц и отдохнуть душой в родном месте.

Приехав, я обнаружила, что здесь по‐прежнему тут и там белеют заплатки снега – под деревьями, в тенях и по краю поляны, – но мое бревно лежало чистое и сухое на солнышке, и я опустилась на него – как всегда, в то самое место, где когда‐то сидела она. Как и каждый раз, когда я усаживалась на это бревно, я стала думать о ней, о другой матери. Я вслух поблагодарила ее – это давно стало моим ритуалом. Конечно, в этом не было смысла, но мои слова, обращенные к ней, как будто сохраняли между нами связь. Возможно, точь‐в-точь как тогда она почувствовала, что мне нужен тот персик, она и теперь сумеет почувствовать, что я сижу здесь и думаю о ней, что хочу взять ее за руку, посмотреть ей в глаза и просто сказать спасибо.

Разговаривать с сыном, сидя на этом старом поваленном дереве, мне с каждым годом становилось все тяжелее. Раньше я просто сидела здесь и говорила, что люблю его, что, возможно, однажды мы встретимся, я возьмусь за его маленькую ладошку и расскажу ему все только самое хорошее о его рождении и о его отце. Я представляла себе, как приглашу его жить со мной на моей новой земле и научу его заботиться о деревьях нашей семьи. Но к июню 1962 года он перестал быть ребенком, которого так легко было бы сделать своим и который так наивно поверил бы в подслащенную историю трагической судьбы своих родителей. Теперь мне не приходило в голову ничего, кроме двух слов, – больше мне нечего было ему сказать. Два бессмысленных слова, когда и тысячи не хватило бы, чтобы выразить все необходимое.

– Прости меня, – сказала я поляне.

Отрезанная от Айолы, я ощущала странную пустоту в душе, как будто бы сама в тот день осиротела.

Твердую корочку снега под деревьями украшали узоры крошечных следов ласок и белок. Я посмотрела сквозь деревья в лес и решила проверить, как далеко смогу пробраться. За все то время, что я приезжала сюда, я только однажды решилась покинуть пределы поляны и попытаться отыскать свою хижину. Но тогда я очень скоро перестала ориентироваться, лес вокруг был совсем незнакомым, и я поспешила вернуться, чтобы не заблудиться. На этот раз я знала, что, если потеряюсь, обратная дорога найдется по следам на тонком снегу. Но я представила себе, какой хижина стала теперь – возможно, разрушилась под снежным обвалом, или сгнила от старости, а может, укрывает кого‐нибудь нового – пастуха, охотника или беглого преступника, и он варит бобы в горшке, который я оставила, и освещает ночную тьму моими свечами, – и подумала, зачем возвращаться? Мы с тем лугом давно друг с другом распрощались, и больше нас ничто не связывало. Как поняла я заново только что, стоя у границы Айолы – и, думаю, Уил тоже это знал, – иногда лучше не возвращаться.

Я посидела еще немного, вдыхая холодный воздух, а потом встала и поискала на земле камень, тринадцатый камень для моего круга. А когда нашла его – гладкий, овальный и бледный, как и все остальные, которые я так тщательно отбирала и укладывала, – поцеловала и подошла к валуну, по‐прежнему прижимая новый камень к губам.

Сначала я увидела следы – на снегу вокруг валуна и в грязи среди снега. Две пары обуви. Когда я подошла поближе, стало ясно, что одна пара следов – моего размера, а вторая – немного меньше. Я оглядела тихий лес, вдруг испугавшись, что за мной следят. Но следы, отражающие многие направления, в которых двигались посетители, успели подмерзнуть, а значит, их оставили здесь по меньшей мере несколько дней назад. За все годы, что я приезжала на поляну, мне ни разу не встречалось свидетельств того, что здесь бывает кто‐нибудь еще. Бывало только, что, вернувшись, я обнаруживала один из своих камешков лежащим не на месте или упавшим на землю – сброшенным стихией или утащенным каким‐нибудь зверьком. С колотящимся сердцем я всматривалась в следы. Потом бросилась к валуну и взглянула на его верхушку. Мой круг из двенадцати камешков был нетронут.

Но в центре кольца из камней лежал булыжник. Я потянулась за ним, взяла в руку и уставилась на него, как на призрачное видение. Булыжник был увесистый и круглый – размером и формой точь‐в-точь как персик.

Я снова и снова обводила глазами поляну, отчаянно ища объяснения. Ни птицы, ни белки, ни шевеления ветки. Даже длинные клочья полуденных облаков замерли и перестали двигаться в сторону солнца. Я стояла в этой тишине и неподвижности не знаю сколько времени и прислушивалась. Прижимая круглый камень к животу, я все искала и искала глазами хоть какую‐то подсказку.

Наконец, когда ничего и никого так и не появилось, я сделала то, зачем приехала. Добавила в круг свой тринадцатый камень и помолилась о сыне. Тучи заволокли небо, и день стал слишком холодным для моих голых рук, но я все равно не уходила.

Я понимала, что круглый булыжник, оставленный на вершине валуна, был, скорее всего, обычным булыжником, а следы – всего лишь свидетельством того, что здесь побывали какие‐то любопытные незнакомцы, которым мое кольцо из камней показалось удивительным произведением искусства, и они решили тоже приложить к нему руку. Но я не могла не думать и о другой вероятности: возможно, спустя столько лет это место поманило их, ту другую мать и моего сына, точно так же, как оно приманивает меня; возможно, круг из камней заставил их подумать обо мне точно так же, как я думаю сейчас о них, и возможно, они оставили послание в форме персика нарочно на случай, если я его найду.

Глава двадцатая

1970

Время шло, и я все крепче влюблялась в летний рассвет у меня в саду. Если утро начиналось с выхода через боковую дверь дома в сладкий свежий воздух, насыщенный ароматом созревающих персиков, жирной земли и пролившегося ночью дождя, значит, день предстоял хороший. Как раз такое, свежее и золотое утро выпало на середину августа 1970‐го. Я отвернула прохладные металлические краны, чтобы пустить воду по быстро намокающим бороздам, взяла садовую корзину и начала собирать урожай. Все персики были, как один, сочные, безупречно гладкие и исключительно сладкие.

Земля и прошедшие годы по большей части были ко мне добры. Нам с Грини потребовалось почти десять лет на то, чтобы добиться от перемещенных деревьев полноценного урожая и прежнего качества, и столько же времени, чтобы вырастить из черенков новые производительные участки, но в конечном итоге мы все‐таки добились того, чтобы дедушка Холлис и папа могли нами гордиться. К тому лету на каждом фруктовом прилавке в округе были персики Нэша, и преданные клиенты снова преодолевали ради них многие мили. Грини публиковал статьи и получал награды и почет в научных кругах, а я проводила все рассветы в конце лета и начале осени за сбором персиков – точь‐в-точь как в детстве и юности.

Я продолжала ежегодные паломничества на поляну, но загадку булыжника в форме персика так и не разгадала. После того, как весенним днем 1962 года я обнаружила булыжник и следы на снегу, я многие месяцы возвращалась на поляну почти каждую неделю, надеясь увидеть доказательство того, что эти люди побывали там снова, или отыскать ключ к разгадке, но так ничего и не нашла. Еще несколько лет во время своих ежегодных визитов я тщательно осматривала поляну, отчаянно надеясь – на что? – хоть на малейший знак, что они опять здесь были. Однажды я даже оставила записку, торопливо написав ее на обрывке бумаги, который нашла в грузовике, – слишком короткую, слишком туманную и к тому же наверняка закрепленную слишком ненадежно и попросту унесенную ветром. В записке было написано просто: “Расскажите мне”. Но по‐прежнему ничего.

В конце концов я перестала искать ключи к отгадке и забросила глупую надежду на то, что круглый камень оставили там для меня. Я приучила себя к мысли, что сидеть на бревне в этом спокойном священном месте и добавлять по камню в честь сына было для меня вполне достаточно. Круглый булыжник долго лежал на книжной полке в моем доме, не как символ надежды на воссоединение с потерянным ребенком, а как предупреждение против бесплодных мечтаний и злых шуток, которые может сыграть воображение, когда слишком сильно желаешь невозможного.

Каждый год я нанимала работников на сбор урожая – местных мужчин и их сыновей, а также пришлых людей, которые переезжали с места на места в поисках работы и стучались ко мне в дверь, – и я тоже работала вместе с ними и была уверена в том, что каждый персик будет сорван и доставлен до торговой точки на пике зрелости. В то утро в августе 1970 года, когда явились работники, я ушла из сада и направилась к курятнику. Цесарки носились вокруг меня и кричали, пока я сыпала им корм и собирала в корзинку бежевые пятнистые яйца. К завтраку я ждала Зельду. Она заранее сделала заказ, и я была рада его исполнить: болтунья из цесариных яиц с чесноком и шпинатом со своего огорода, а на десерт – кексы с персиком и малиной, к которым подаются ломтики персика, только что сорванного и приправленного корицей.

Из всех моих знакомых в долине Эд и Зельда были единственными, кто совершенно ничего не выращивал. Зельда любила говорить, что они с мужем созданы для того, чтобы покупать и продавать землю, а не для того, чтобы на ней работать. И она не шутила. Руки у Куперов всегда оставались чистыми, что делало близость между нами практически необъяснимой. Но с годами я очень привязалась к обоим, и Зельда стала одним из главных благословений моей жизни. Виделись мы нечасто. У меня вечно были дела на ферме, к тому же я любила в одиночестве бродить по лесу, по берегу реки, да и бог знает где еще. Зельда помогала Эду в сделках с недвижимостью, много времени проводила со своей большой семьей в Хотчкиссе и каждую неделю ездила в Гранд-Джанкшен за покупками. Еще она ненасытно читала, и, когда нам все‐таки удавалось встретиться, ей всегда было что мне рассказать. Обычно она привозила с собой “Ридерс дайджест” или “Тайм”, указывала на какой‐нибудь заголовок и коротко пересказывала статью за статьей, тем самым напоминая мне о том, что где‐то там за пределами долины Северного Притока кипит беспокойный мир.

В то утро, когда мы уселись завтракать за мой длинный дубовый стол, Зельда тарахтела со скоростью одна миля в минуту, пересказывая мне статьи о гражданских правах, о хиппи, которые вышли с протестами в честь какого‐то Дня Земли, и о последних печальных новостях о том, что она называла “этот их чертов Вьетнам”. Мне нравилось слушать Зельду и узнавать от нее новое. А вот что мне не нравилось, так это вторая ее излюбленная тема – мужчины.

– Тот симпатичный пасечник не звонил? – спросила она.

Белокурая стрижка, подсвеченная предполуденным солнцем, вспыхнула вокруг ее головы словно нимб, но я‐то знала, что ее замыслы относительно меня и пасечника не такие уж ангельские.

– Ох, Зельда, – вздохнула я. – Нам обязательно каждый раз об этом говорить?

Она давно решила, что во что бы то ни стало излечит меня от равнодушия к мужчинам.

– Да, обязательно, – упрямо кивнула она, вытаскивая из корзинки теплый кекс. – Звонил?

– Я не хочу идти к нему на свидание, – ответила я.

– Да кто говорит про свидание?! – возмутилась она, подмигнув, вгрызлась в кекс и застонала от удовольствия. – Господи боже, Ви. Я понимаю. Замужество тебя не интересует. Ясно. Но ведь всем нужно немного… медку… хотя бы иногда.

Она рассмеялась, и я закатила глаза.

– Слушай, ну чего ты ждешь? – продолжала она. – Надеешься, что к тебе постучится Уоррен Битти?

– Только не это, – я поморщилась и замотала головой.

– Тогда чего же?

Она вздохнула и картинно уронила плечи в знак капитуляции. А потом глаза ее стали серьезными, что редко случалось в наших шуточных распрях на эту тему, – и она взмолилась, чтобы я объяснила, что со мной не так. Но я не могла.

Соблазн рассказать Зельде историю Уилсона Муна иногда становился очень велик.

– Ничего, – сказала я, опять ему не поддавшись. – Я тебе уже говорила. Я ничего не жду. И никого. И меньше всего на свете я жду медку от какого‐то там пасечника.

Я улыбнулась, но Зельда, которую всегда так легко было рассмешить (особенно какой‐нибудь фривольной шуточкой), даже глазом не повела. Она положила вилку на тарелку и нагнулась ко мне.

– Ви, ну в чем дело? Ну же, – допытывалась она. – Что это за тайна, из‐за которой ты не хочешь ни с кем встречаться?

Как могла я ей объяснить, что не могу никого полюбить из‐за того, что в семнадцать лет меня постигла трагическая первая любовь?

– Давай же наконец об этом поговорим, – снова взмолилась она.

Но все мои мысли вращались вокруг одного и того же: как сильно я подвела Уила и нашего сына, и я полагала, что жизнь в одиночестве – залог того, что больше я никогда не смогу предать ни их, ни кого‐либо еще. Я умела любить лишь землю, деревья и персики – и только об этой любви я позволяла себе думать.

– Какой‐то подонок тебя обидел? В этом дело, да? – спросила Зельда, нахмурив ухоженные брови.

– Нет-нет, – поспешила я ответить. – Дело не в этом. А в том, что…

Мне нестерпимо хотелось все ей рассказать. Но тайна моя хранилась под таким надежным замком, что я понятия не имела, как его открыть, чтобы выпустить ее наружу. Презрения Зельды я не боялась. Но все равно произнести эти слова вслух не могла. Я даже самой себе едва ли могла разъяснить собственное прошлое – знала только, что из‐за меня погиб прекрасный молодой человек и что наш с ним ребенок живет где‐то там, не ведая, кто он такой и откуда родом.

– А в том, что… – подбодрила меня Зельда, ожидая продолжения.

– В том… Да нет, ни в чем, – сказала я, позволив правде снова проплыть мимо, так ни за что и не зацепившись.

– Ты лесбиянка? – спросила она без тени осуждения.

– Нет.

– Ты влюблена в своего зануду-ученого?

– Грини? Господи, нет, конечно.

Грини все эти годы оставался моим бесценным советчиком и время от времени заезжал в гости, и я каждый раз была ему страшно рада. Но его личная жизнь никогда меня не интересовала, и сам он никогда о ней не заговаривал. Мы обсуждали корни, почву и плесень и вместе систематически и методично пробовали персики.

– А может, ты замужем за своим садом? Что‐то вроде монахини, которая поклоняется деревьям? – спросила она очень серьезно.

– Нет, – улыбнулась я сосредоточенному выражению ее лица, хотя и обратила внимание на то, что ее догадка частично верна.

Зельда вздохнула и, пока я пошла на кухню нарезать еще персиков, снова принялась за яичницу.

– Значит, ни мужчин, ни младенцев, – сказала она, когда я вернулась.

У меня сжалось сердце. О мужчинах я могла хотя бы разговаривать. А о младенцах – не могла.

В кольце на поляне к этому времени было уже двадцать камней – так много, что, чтобы вместить их все, он начал оборачиваться вокруг себя, превращаясь в длинный завиток, похожий на раковину улитки и покрывающий всю плоскую поверхность валуна.

Серый булыжник в форме персика, который я обнаружила много лет назад в центре круга, лежал на книжной полке прямо у Зельды за головой.

– А ты? – ухватилась я за упомянутых Зельдой младенцев. – Ты никогда не рассказывала, почему у вас с Эдом нет детей. Мне, конечно, всегда было любопытно. Но не хотелось лезть не в свое дело.

– Ой, моя дорогая, ты можешь спрашивать меня о чем угодно – даже не думай, – сказала она, отмахиваясь наманикюренной рукой от абсурдности моих слов, после чего продолжила: – Честно говоря, это настоящая подлость. На вид это тело просто фантастическое. – Она провела руками вдоль боков своего оранжевого мини-платья без рукавов, как будто ее фигура – приз в какой‐нибудь телевикторине. – Но вот детей рожать оно не в состоянии.

Шесть раз, сказала она. Шесть беременностей. Шесть потерянных детей. Шестого, добавила Зельда сконфуженно, она выкинула на таком позднем сроке, что ей довелось подержать маленького синего младенца на руках.

– О, Зельда, – с трудом выдохнула я, вспомнив, в какой агонии прижимала к себе собственного безжизненного новорожденного и каким невероятным чудом был его первый хриплый вдох.

Глаза мои наполнились слезами – и от воспоминания об испытанном тогда облегчении, и от сочувствия подруге.

– Мальчик, – сказала Зельда мрачно. – Мы его даже назвали. Джозеф. – Она какое‐то время помолчала. – Он – они все, все шестеро – всегда у меня вот здесь. – Она положила руку на сердце. – Мы с Эдди стали жить дальше, и у нас хорошая жизнь. Но каких‐то кусочков в ней не хватает, понимаешь?

Я очень хорошо понимала. Я утерла слезы и просто слушала.

– Ты решишь, что я сумасшедшая, – продолжала Зельда, – но я раньше, бывало, смотрела на нашу гостиную или на двор, или заглядывала под Рождественскую елку – в те годы, когда ты еще к нам не приехала, и представляла себе их, моих детей, как они дурачатся все вместе и дерутся, как щеночки. – Она слабо улыбнулась и помахала руками у себя перед лицом, разгоняя нафантазированные картинки. – Может, я и в самом деле сумасшедшая, – сказала она и рассмеялась.

Я до сих пор то и дело видела в саду Уила и нашего сына: они улыбались мне с дальнего края участка или даже работали рядом со мной. Если Зельда сумасшедшая, то и я тоже.

– Знаешь, о чем еще я думаю? – снова заговорила она. – Мой Джозеф по возрасту как раз попадал бы под призыв в чертов Вьетнам. Его бы прямо отсюда – раз, и забрали бы. И я тебе знаешь что скажу? Если бы он по‐прежнему у меня был, я бы отправила его в Канаду, не испугалась бы ни тюрьмы, ни черта лысого, лишь бы не пустить его на войну.

Она задумчиво посмотрела в окно – возможно, увидела там своего сына, стоящего среди тополей, – и сказала:

– О, я была бы не мать, а бешеная медведица, если бы мне только дали шанс.

Многое в Зельде Купер вызывало у меня зависть: ее талант к общению, ее политическая подкованность, ее родственники, чувство стиля и умение громко беззастенчиво хохотать, и, если честно, даже ее широкие глаза цвета воды и длинные черные ресницы. Она же, со своей стороны, часто упоминала в разговоре, что восхищает ее во мне: говорила, что никогда бы не смогла жить одна или гулять одна по лесу, как я, и ей никогда даже близко не сравниться со мной в садоводстве, огородничестве или готовке. Я не была большим знатоком в области дружбы, но мне казалось, что в этом смысле мы были похожи на большинство хороших друзей: ценили сильные качества друг друга, но завидовали им только по‐доброму. Однако сейчас, когда Зельда говорила с непринужденностью женщины, полностью принявшей собственное тяжелое прошлое, я была раздавлена ее горем, но при этом отчаянно позавидовала ее честности и полнейшему отсутствию в ней самобичевания.

Возможно, в конечном итоге я бы тогда все‐таки заговорила, рассказала бы ей все, если бы нас не прервал стук в дверь черного хода.

На пороге стоял Карлос со своим красным металлическим ящиком с инструментами. Это был высокий, широкоплечий и красивый молодой человек двадцати одного года – и к тому же прекрасный плотник. Он заходил всякий раз, когда нужны были деньги, так как знал, что у меня всегда найдется для него работа.

Я пригласила его в дом, и он вошел, как всегда спокойный и вежливый, и присел вместе с нами на кухне. Зельда болтала, пока он поглощал один за другим маффины и отвечал на ее вопросы, улыбаясь и кивая. Я просто смотрела на него – как он ест, как улыбается и как убирает со лба широкой мозолистой ладонью черную челку.

– Что ты будешь делать, если призовут? – спросила Зельда, и я не сразу поняла, что она опять говорит про Вьетнам.

– Убегу в горы, – не раздумывая ответил Карлос с полным ртом кекса и кивнул в окно на широкие просторы гряды Уэст-Элк. – Вон в те. Я их хорошо знаю.

Зельда кивнула и стиснула его плечо, как будто хотела приклеить парня к тому месту, где он сидит.

– Молодец, – сказала она.

Он был молод, наивен и дерзко верил в свой план, как и я когда‐то.

Когда я отвела Карлоса в сарай и показала провисшую опорную балку, которую требовалось укрепить, он склонился над ящиком с инструментами, чтобы немедленно приступить к работе, но я никак не могла уйти. Я стояла в дверях сарая и чересчур долго на него смотрела.

– Карлос! – окликнула я его наконец. Он обернулся. – Если тебе придется уехать, пожалуйста, зайди попрощаться. Я дам тебе с собой консервированных персиков.

Даже если эта просьба показалась ему странной, он был слишком хорошо воспитан и не подал виду.

– Постараюсь, – вежливо кивнул он, что на языке молодых людей означало, что, скорее всего, не зайдет.

С щемящей болью в сердце я вышла и закрыла за собой дверь сарая.

И снова ее открыла.

– Карлос! – позвала опять.

Он поднял на меня свои мягкие темные глаза.

– Я хотела сказать, что отвезу тебя. Ну, знаешь, если понадобится. Я тоже хорошо знаю эти горы.

Он улыбнулся и поблагодарил меня, и я наконец оттащила себя от двери, ощущая чудовищную пустоту внутри.

Вернувшись в дом, я застала Зельду за мытьем посуды. Она сказала, что ей пора бежать – помогать Эду с оформлением сделки. У меня возникло ощущение, что это неправда и что на самом деле она просто убегает от меня. Я подумала, что должна перед ней извиниться, но ведь я не говорила неправды ни ей, ни себе. Я просто не говорила правды. А лжи, в которой я могла бы ей теперь признаться, не было.

– Прости меня, – все равно сказала я.

– За что, Ви? – спросила она, явно давая мне еще один шанс ей открыться.

Я не знала толком, как ответить.

– Прости, что заставила тебя говорить о… о твоих детях, – нелепо пробормотала я.

Она посмотрела на меня одновременно с сочувствием и с изумлением.

– Почему бы мне о них не говорить? Это ведь мои дети. К тому же ты меня не заставляла. Я всегда хотела тебе рассказать. Просто не была уверена, что тебе это интересно. Ну, одно дело, если бы это были юные саженцы… – попыталась она надо мной подшутить, но ее собственный смех прозвучал слишком тихо, а слова ее были уж слишком похожи на правду.

– Что бы ты там от меня ни скрывала, – продолжала она, – это твое дело. Но позволь мне сказать тебе две вещи. Во-первых, я знаю, насколько ты сильная, – ты спасла свои деревья, сама управляешь фермой, трудишься в поте лица, одна-одинешенька ходишь гулять по лесу и черт знает где еще. Но носить на себе одной все свои печали – это не сила, Ви. Это наказание, так‐то. Что бы там с тобой ни произошло, перестань себя в этом винить.

Я чувствовала себя, как ребенок, которого отчитывают, и мне захотелось, чтобы она поскорее ушла.

– И второе: я сейчас сидела здесь за столом и наблюдала, как ты смотришь на этого мальчика, Карлоса, – я таких грустных глаз в жизни не видела. Когда будешь готова рассказать мне, что с тобой случилось, я обязательно тебя выслушаю.

Я отвернулась, чтобы она не увидела моих глаз.

Она поцеловала меня в щеку, поблагодарила за завтрак и чуть задержалась на пороге, чтобы сказать:

– И тогда я перестану подсовывать тебе мужчин. Обещаю.

Услышав, как машина Зельды покатила по подъездной дороге, я пошла обратно в сад – собирать персики. Меня окружали стройные ряды идеальных деревьев. Наемные работники что‐то насвистывали себе под нос, стоя на верхушках лестниц, и выставляли полные корзины к дороге, где те дожидались развозного грузовика. Бежала вода полива, ярко светило теплое августовское солнце. Ферма и фруктовый бизнес работали как часы. У каждого прилавка в округе уже несомненно дожидалась моих персиков очередь из покупателей. Как заметила Зельда, мне действительно хватило сил обрабатывать эту землю, и земля оказалась ко мне щедра и позволила здесь остаться. И все же. Когда я была с собой особенно откровенна, я признавала, что в каждом листе, в каждом корне и в каждой косточке персика с моих деревьев таится печаль. Потому что на самом‐то деле, когда Уил и наш сын возникали в моем воображении у края сада или работали рядом со мной, они не улыбались – и мне не под силу было это изменить, сколько бы я ни старалась представить их как‐нибудь по‐другому.

В то лето я еще не побывала с ежегодным визитом на поляне – постоянно находила себе оправдание в виде каких‐то неотложных дел. А если быть честнее, прошлым летом, когда я положила на валун двадцатый камень и взглянула на круг, мне вдруг сдавило сердце от ощущения некоторой завершенности. Я огляделась по сторонам и подумала, что, возможно, теперь, когда круг замкнулся, а мой мальчик вырос, между мной и этим местом тоже все кончено? Но теперь, растревоженная разговором с Зельдой и Карлосом, я почувствовала, что поляна зовет меня вернуться и задать свой вопрос еще раз.

В гараже рядом с папиным старым грузовиком стоял мой новенький синий “форд”. Ржавая развалина стала капризной и ненадежной, но сейчас я все равно остановила выбор на ней. Если сегодня мне предстоит свести счеты с поляной, то правильнее поехать туда на стареньком грузовике.

Большая часть пути до Биг-Блю к этому времени изменилась почти до неузнаваемости. Холмы, на которых прежде можно было встретить лишь полынь да пасущиеся стада, изрезали новые гравийные дороги и скопления наспех отстроенных рабочих поселков. Экскаваторы и бульдозеры стояли без движения, будто желтые драконы, уснувшие после того, как понаделали зла. Проложенная по‐новому трасса номер пятьдесят поднималась, опускалась и прорезалась сквозь все это, пока не появлялась, будто широкий шрам, огромная груда бетона и камней – плотина Блю-Меса. Много лет, проезжая мимо этого места к своей поляне, я видела, как продвигалось строительство: вырастала одна уродливая часть плотины, потом другая. И несмотря на это, реальность ее существования не переставала меня до глубины души поражать. Мало того, я всякий раз собиралась с духом, готовя себя к тому, что непременно встретится мне на другой стороне: раскинувшееся голубое водохранилище на том месте, где раньше стояли Себолла, Сапинеро и Айола и где река Ганнисон, задохнувшись, на целую милю вышла из берегов.

На полоске песка на южном берегу водохранилища можно было разглядеть рыбаков и семьи, которые выбрались на пикник, ошибочно приняв этот пейзаж за природу. Ясное дело, новое озеро казалось им живописным, и я, возможно, сама так считала бы, если бы не была родом из этих мест, если бы не знала, что все это подделка, и если бы не догадывалась о руинах, лежащих на здешнем дне. Проезжая вдоль берега водохранилища, я изо всех сил старалась отводить глаза и всякий раз с облегчением сворачивала на родную проселочную дорогу, которая вела к моей поляне.

Старый грузовик с ревом покатил вверх по склону холма и через лес. Наконец я остановилась, выключила двигатель и с благодарностью похлопала грузовик по приборной панели. В открытое окно задувал теплый свежий ветерок, и я осматривала поляну с водительского места. Что‐то в резком послеполуденном свете и игольчатых тенях, отбрасываемых старой сосной, показалось мне вдруг непривычно очевидным и отталкивающим. Точь-в‐точь как в тот раз, когда я проснулась и увидела летний снег, предрешивший судьбу моего ребенка, и как тогда, когда открыла дверь своего дома, а на пороге стоит чиновник, предлагающий купить у меня землю, я и теперь с первого взгляда поняла, что пора уходить.

Что‐то сдвинулось у меня в груди, и в эту же секунду я увидела: на валуне, в центре каменного кольца моего сына, на том самом месте, где когда‐то я нашла персик, а потом – булыжник в форме персика, лежал, прижатый плоским камнем, пластиковый пакет, и его края трепыхались на ветру, будто крылья пришпиленной к месту птицы.

Я медленно выбралась из грузовика, стараясь держать себя в руках. С сердцем, клокочущим подобно весенней реке, я подошла к валуну и увидела в заклеенном пакете толстую стопку бледно-голубой бумаги. Дрожащей рукой я потянулась к пакету. Вспомнила, что точно так же протягивала руку, когда впервые стучалась в розовую дверь Руби-Элис в надежде, что Уил ее откроет, и он ее действительно открыл. Я подняла пакет, осознавая, что и это новое открытие тоже изменит все.

Пыль и сосновая пыльца слетели с пакета и умчались вместе с ветром. Невозможно было понять, тонкий слой пыли собирался на пластике всего день или целый год. Неважно, решила я. Важно, что пакет здесь и я – тоже.

Сквозь пластиковую пленку просвечивали торопливые каракули, будто это было написанное в спешке письмо. На первой же строчке мне сдавило горло и слезы затуманили глаза. Это было скорее не письмо, а страницы дневника. Первых слов, которые мне удалось разобрать, оказалось достаточно, чтобы понять: стопка голубой бумаги действительно предназначается мне, и оставил ее здесь не он, мой сын, а она – вторая мать.

Я вытерла глаза краем футболки и сквозь пластик заново перечитала первую строчку:

С ребенком у груди я услышала птичий крик.

Я вожделела и страшилась каждого слова, которое последует. Я отнесла пакет к бревну и какое‐то время выжидала, сидя на том же месте, где сидела всегда – на ее месте, – и лишь потом раскрыла застежку пакета и вынула исписанные листы.

Сложенная половинка страницы выпала из пакета на землю. Я развернула ее и обнаружила там записку, накарябанную тем же торопливым почерком. Там было написано просто:

Лесная Мама!

Вот моя история. По крайней мере, попытка. Я думала, что пишу ее для себя, чтобы попытаться привести в порядок мысли и чтобы ничего не забыть. Но дырой в этой истории всегда была ты.

Теперь я наконец‐то расскажу тебе все, что ты должна узнать.

Записка была подписана именем Инга Тейт, а ниже следовал номер телефона и адрес, к югу отсюда, в Дуранго.

Прочитав несколько первых страниц, я будто заглянула в хрустальный шар и заново пережила тот августовский день 1949 года: пикник на красном одеяле, орущие сойки, муж и сигарета, новорожденный младенец, вертящийся у нее на руках.

Она писала, что обнаружила моего малыша практически так, как я себе и представляла: его плач стал заглушать птичьи крики, она бросилась с бревна к машине – и нашла его. Прочитав, что она тут же, повинуясь инстинкту, поднесла его к груди, чтобы накормить, я заплакала. И потом заплакала снова, когда узнала имя своего ребенка.

“Лукас”, – прошептала я, едва дыша, деревьям и лесу и прижала страницы к себе.

Я вернулась к первой странице. Сделала глубокий вдох, надеясь успокоить дрожь в руках и притормозить мысли. И снова начала читать.

Часть IV

1949–1970

Глава двадцать первая

Птица

С ребенком у груди я услышала птичий крик.

Две сойки с жадным видом устроились на ветвях у нас над головами, они вопили как сумасшедшие, окутанные змеящимся дымком сигареты моего мужа. Черные глазки птиц прикованы к нашему наспех разложенному на красном одеяле пикнику: персики на коричневом пакете, купленные у толстой женщины в придорожном ларьке, бумажная тарелка с хлебом и ветчиной, нарезанной тощим торговцем в захолустном городке у реки, куда мы заехали посреди нашего бесконечного возвращения домой из больницы в Денвере.

Упавшее дерево было не самым удобным сиденьем для начинающей кормящей матери и прожорливого младенца. Я колебалась, стараясь сохранять приличия, но все‐таки неловкими пальцами расстегнула блузку. Пол отвернулся. Малыш брыкался и толкался, пока наконец не ухватил раздувшуюся грудь и не принялся сосать. Мне нестерпимо хотелось съесть хоть маленький кусочек персика, но Максвелл вопил с тех самых пор, как мы выехали из Айолы, – задолго до того, как Пол наконец‐то выбрал эту поляну и с раздраженным выдохом остановил здесь машину. Я попыталась разложить пикник так, как нравится Полу, но за четыре дня, прошедшие со дня рождения Макса, мне стал понятен один неопровержимый факт: сначала – ребенок.

Пока Макс ел, вместо него раскричались птицы. Высоко в соснах, по всему лесному простору – целый хор уханья, чириканья и трелей, который звучал одновременно отчаянно, ликующе, печально и очень красиво.

И тут – птичий крик, который был вовсе не птичьим криком.

Я прислушалась, не понимая. А потом во мне безошибочно всколыхнулись все мои материнские инстинкты: это был слабый и прерывистый плач новорожденного.

Я оторвала Макса от груди, сунула возмущенного младенца его не менее возмущенному отцу и внимательно подставила ухо ветру. И отец, и сын были потрясены тем, что я вдруг так поспешно поднялась на ноги. Запахнув на груди блузку, я поспешила в сторону машины и необъяснимого звука.

Находка, к которой я себя готовила, была настолько невероятна, что к машине я шла будто во сне. Но когда заглянула в окно, там и в самом деле был он. Новорожденный младенец, который очень тихо плакал.

Когда я распахнула дверь машины, малыш умолк. Он был завернут в желтое вязаное одеяльце. Щуплая попа была обмотана насквозь промокшим вязаным подгузником. Я поднесла его к вороту блузки, чувствуя на себе его легкое как перышко дыханье, да и сам он был легкий как перышко, и тельце – крошечное, вполовину массы Максвелла, будто искусно сплетенное из веточек.

Я села на теплое кожаное сиденье машины и инстинктивно предложила ему свое молоко. Он резко вдохнул, поперхнулся, едва не захлебнулся, но наконец приноровил сосание к молочному потоку и стал жадно тягуче глотать.

К нам взбешенной походкой направлялся Пол, одной толстой рукой некрепко прижимая к себе Максвелла. Лицо его выражало ужас, смятение и отвращение: я не успела еще испытать по отношению к моей невообразимой находке ни одной отчетливой эмоции, а мой муж сформировал уже целых три.

Пол посмотрел направо и налево в бескрайний лес, сунул Макса мне под свободную руку, развернулся и решительно зашагал прочь на поиски ее – сумасшедшей мамаши брошенного голодного ребенка.

Максвелл завопил. Груди у меня разболелись. Из изумленных глаз хлынули слезы. Я была вся с ног до головы в младенцах.

Персик

Она отдала мне ребенка, а я оставила ей персик. Компенсация скромная, но ведь еще меньше года назад руки у меня были полны книг, а не младенцев, и я совсем не хотела иметь ребенка, а уж тем более – двоих.

Я оставила наконец‐то уснувших мальчиков на заднем сиденье и собрала остатки пикника. Потом положила один круглый персик на плоскую верхушку щербатого валуна, надеясь сказать этим больше, чем “Я знаю, что ты голодная”, надеясь сказать этим: “Он со мной, и я позабочусь, чтобы с ним ничего не случилось”, – и стала ждать, пока вернется Пол и вынесет свой вердикт.

Его не было добрых полчаса, и вернулся он весь мокрый и ни с чем.

– Садись в машину, – приказал он.

Я подхватила каждой рукой по спящему ребенку и в последний раз посмотрела на оставленный персик, а Пол задом отогнал машину к проселочной дороге, резко повернул и погнал обратно тем же путем, каким мы сюда приехали. На пересечении с трассой пятьдесят он остановился и задумался. Налево – Дуранго, направо – Айола.

Не сказав ни слова, выкрутил руль влево, в сторону дома.

Мы оставим ребенка себе. Пол еще даже не успел повернуть налево, а я это уже знала. Роды у меня прошли не очень удачно. Когда из матки стала сочиться кровь, доктор велел Полу везти меня в больницу в Денвере, задолго до предполагаемой даты родов. Я лежала там неподвижно почти три недели, ждала, истекала кровью и после родов осталась бесплодной. Как объяснил врач, мне перевязали трубы, и это, по крайней мере, навсегда избавило меня от необходимости когда‐нибудь еще снова пройти через эти муки.

– Скажем всем, что родилась двойня, – проинструктировал меня Пол, и я решила, что разумнее будет с ним согласиться.

В день нашей свадьбы он провозгласил, что детей у нас будет двое, предпочтительно сыновей, мои желания были не в счет. На несчастного единственного ребенка в семье, каким был он сам, Пол не согласен, а троих обеспечивать не намерен.

И вот теперь он, как всегда, получит свое. О рождении Макса мы еще не объявляли, так что теперь сможем сразу объявить о рождении двойняшек. Правда, один – родом из леса, вдвое меньше второго и с гораздо более темной кожей. Но двойняшки так двойняшки.

Спустя несколько миль молчания я робко спросила:

– Может, назовем его Лукас?

Имя Максвелл выбрал Пол, так звали физика, которым он восхищался, и он мог хвастать этим именем в кругу коллег на математической кафедре в университете. А Лукасом звали моего отца, это имя живет в моем сердце.

Пол неодобрительно промычал, но, к моему удивлению, согласился, однако добавил:

– Но мы будем называть его Люк.

После этого он полез в бумажный пакет, лежащий между нами, достал оставшийся персик и, не отрывая глаз от дороги, с аппетитом вгрызся в ароматную мякоть.

С тех пор я всегда называла его только Лукас, а Пол, так уж вышло, почти никак его не называл.

Прогулки

Оказавшись дома, Максвелл вопил каждую ночь, не давая мне сомкнуть глаз. Я укачивала его и ходила взад-вперед по коридору, как животное, которое мечется по клетке зоопарка, а Лукас почти все время спал. Пол предпринимал вялые попытки мне помочь, но всякий раз скоро вручал Макса мне обратно, оскорбленный неукротимым нравом малыша.

В общем‐то до свадьбы я знала о Поле только то, что это темноволосый и чернобровый, ослепительно красивый студент последнего курса, пожелавший заговорить со мной, когда я стояла одна на своем первом танцевальном вечере в Университете Огайо. Его внимание ко мне несложно было принять за любовь, а самонадеянность – за ученость и воплощение всех моих студенческих чаяний. Без сомнения, его привлекло скорее мое наивное обожание, чем глупенькая первокурсница, каковой я тогда являлась. Мне следовало уйти в тот же первый вечер, когда он стал поддразнивать меня из‐за того, что я изучаю литературу и хочу когда‐нибудь стать писательницей. Но вместо этого я выпила с ним пунша, в который подмешали крепкого алкоголя, и вскоре оказалась в его объятьях. После этого я часто обнаруживала его прогуливающимся в томлении под моим общежитским окном и, подзуживаемая легкомысленными соседками по комнате и собственной ошибочной влюбленностью, забрасывала учебники и бежала к нему. Когда он сделал мне предложение, у меня закружилась голова и я приняла это за любовь. И тогда мое имя – Инга Сабрина Циммерман, в котором заключалась Германия моих родителей и которое я надеялась когда‐нибудь увидеть на книжных обложках, – превратилось в набор пресных слогов: миссис Пол Рей Тейт. Едва я оправилась от потрясения замужества, как узнала, что скоро к тому же стану матерью, – двойная отмена всех моих планов и мечтаний.

О Колорадо я никогда и не думала – для меня это был просто аккуратный квадратик на карте. Когда Пол объявил, что получил преподавательскую должность на западе страны и нам предстоит уехать из Огайо, название города – Дуранго – показалось мне таким замшелым и тоскливым, хоть вешайся.

– Но Колорадо, Пол… это ведь… – попыталась я ему возразить.

– Колорадо – это Колорадо, Инга, – перебил он меня, сверкнув глазами. – Вот что такое Колорадо. Это всего лишь место, в которое мы едем, и все.

Только тогда – слишком поздно – я осознала, что меня ждет и каким мужем и отцом будет этот человек.

Но эта история не о Поле. Она обо мне и моих мальчиках. Да, втроем мы оказались поневоле, но все‐таки нас всегда было трое. Один или другой из моих сыновей, а то и оба одновременно занимали каждое мое мгновенье. Все, что меня страшило в подмене учебы материнством, оправдалось, причем в двойном объеме.

Единственной возможностью передышки для меня стали прогулки. Жена пастора в церкви, где Пол во что бы то ни стало желал демонстрировать нас каждое воскресенье, извлекла из сарая старую детскую коляску и предложила ее мне. Коляска даровала мне куда больше спасения, чем любая церковная проповедь. Весь тот первый год ошеломляющей работы матерью моим единственным утешением было уложить малышей бок о бок – один большой сверток и один маленький – и гулять с ними по улицам Дуранго. Вокруг квартала, по всему центру, через просторный парк, вверх и вниз по холму на Седьмой улице. Лукас спал или изучал облака, и даже Макс утихал.

Лучшими днями были для меня те, когда дети позволяли мне дойти до самой реки Анимас – “реки Духов”. В отличие от знакомых мне рек Огайо, она была бурной и быстрой. Я пристраивала коляску в удобное место, доставала из сумки с подгузниками ручку и блокнот и садилась на берегу – наблюдать за тем, как белая вода плещет и перекатывает через камни. Я думала о замужестве, подгузниках, стирке и о своих потерянных возможностях. Я думала о настоящей матери Лукаса, о том, какая степень отчаяния должна была толкнуть ее на то, чтобы его оставить. Я думала о газетных заголовках в ларьках, мимо которых проезжала, о послевоенных годах, безумных и смутных, и спрашивала себя, что за мир достанется моим сыновьям. Но едва я подносила ручку к бумаге, чтобы попытаться записать свои мысли, как кто‐нибудь из малышей принимался плакать, я закрывала блокнот, вставала и шла дальше.

Руки

Лукас по‐прежнему был мельче, темнее и спокойнее Макса. И все же, когда они потихоньку начали ходить, ни у кого не возникало вопросов относительно их генетического родства. Я и сама частенько забывала о том, что Лукас – не моя плоть и кровь, пока какой‐то особый птичий крик или косой луч летнего солнца не переносил меня обратно в тот день, когда я его нашла.

В конце концов я забросила блокноты и романы, которые бессмысленно носила в сумке для подгузников, и перестала горевать по жизни, которой не сложилось. Вместо этого я предалась материнству. Нужно было выбирать: либо материнство, либо безумие.

А смирившись с материнством, я стала учиться любить своих сыновей. Макса – беспокойного, капризного, слишком похожего на своего отца, но при этом очень живого, любопытного и смешного. И Лукаса – с самого начала тихого и мудрого, будто его подарили нашей семье для уравновешивания пыла Максвелла. Не знаю, откуда Лукас брал это спокойствие, но он наполнил мою жизнь восторгом, которого я совершенно не ожидала. Пол приходил и уходил, когда ему заблагорассудится, и я старалась не обращать на это внимания. Единственным по‐настоящему благим поступком, который я от него за все годы увидела, было его решение заехать на ту поляну, где я должна была оказаться ради малыша Лукаса.

У Лукаса были волшебные руки, я не придумываю: в его прикосновении таилось какое‐то электричество, теплота или просто необыкновенная сердечная нежность. Он спасал пауков из стока воды в раковине, освобождал пчел из‐под москитной сетки, а если какое‐то животное или растение заболевало, Лукасу стоило его погладить, и дело как будто шло на поправку. И что всего важнее, он умел успокоить Максвелла даже тогда, когда мною были испробованы – абсолютно тщетно – все средства. Посреди гневной тирады Макса Лукасу достаточно было положить на брата ладони, и тот немедленно безвольно сникал или даже принимался тихонько плакать. И тогда Лукас возвращался к своей игре, как будто ничего и не было.

Дерево

Мальчики росли вместе с тополем, посаженным у нас на заднем дворе, и дерево, в свою очередь, росло вместе с мальчиками. Ветки, в лето их рождения тонкие, точно кружево, окрепли и потолстели как раз к тому моменту, когда ребята уже могли на него карабкаться, – и они лазали по ветвям, будто белки, сидели на них, словно птицы, и не уступали в красоте цветам. Пока однажды, выглянув из кухонного окна, я не увидела, что Максвелл лежит неподвижно на траве под деревом, а Лукас сидит на корточках рядом с ним. Услышав удар сетчатой двери, через которую я в панике выскочила из дома, Лукас молча показал мне ладони, на которых была кровь его брата.

Я обнаружила исковерканную руку, череп без расколов и позвоночник без переломов – мальчика поломанного, но не безнадежно потерянного. Над локтем у Макса торчала из‐под кожи неровно обломанная кость, похожая на хрустнувшую ветку. Лукас, дрожа, прижимал окровавленные ладони к ране, но понимал, что такое не исправить даже ему.

Я подняла обмякшее тело Макса с земли, Лукас осторожно подхватил сломанную руку брата, и мы поспешили в дом. Потянувшись за трубкой телефона, я должна была срочно решить: сосед, скорая или Пол? Учитель-пенсионер, живущий в трех домах от нас, подогнал голубой седан к нашей двери буквально через несколько минут.

Все время, пока шла операция, выздоровление и медленное и негарантированное восстановление работы правой руки Макса, Пол меня обвинял. Я была халатно невнимательна и неправильно подняла с земли раненого ребенка, говорил он; и какой же был идиотизм позвонить соседу, медленному и туго соображающему старику. Но еще больше Пол разозлился на мальчиков: на Макса – за то, что забрался слишком высоко, был неосторожен и оказался чересчур хрупким, а на Лукаса – моего милого невинного Лукаса – за то, что столкнул Макса с дерева, абсурдное обвинение, которое Макс, к моему безмерному огорчению, подтвердил, чтобы доставить удовольствие отцу. И когда Пол встал перед их любимым деревом с топором в руках, угрожая срубить его, если Лукас не сознается в совершенном злодеянии, мальчик дал ложное признание. По щекам его катились слезы, он то и дело бросал на меня быстрые полные отчаяния взгляды. Мы оба знали, что Макс спрыгнул.

Со временем рука у Макса зажила. История о том, что его столкнул с дерева Лукас, стала новым мифом нашей семьи, но всякий раз, когда ему это припоминали, Лукас будто бы хватал эту ложь и откладывал в сторону, как зверь, который слишком болен, чтобы укусить.

Половинки

Я развешивала на сентябрьском солнышке белье, прислушиваясь к аллее, где Макс катался на одном из новеньких синих “швинов”, которые я убедила Пола купить обоим мальчикам на двенадцатилетие. Макс снова и снова делал прыжок, для которого они построили трамплин из фанеры и нескольких камней. Я ждала неизбежного удара и вопля.

Лукас стоял на коленях рядом со мной и натирал до блеска каждую спицу своего велосипеда – копии “швина” брата. Его черные волосы в послеполуденном солнце отливали в синеву.

– Мама, что такое полукровка? – спросил он.

– Что? – изумилась я. – Лукас, где ты такое услышал?

Я нагнулась, взяла еще что‐то из корзины с бельем и прикрепила прищепками на веревку – по две пары мальчишеских трусиков на каждую большую пару Пола.

– От Джимми, – ответил Лукас, начищая изогнутое переднее крыло.

– А поподробнее? – потребовала я, привыкшая к немногословности Лукаса.

– Помнишь, как мы поймали ту рыбу, здоровенную форель?

Я ответила, что да, помню, и он рассказал мне, как они с Джимми и его отцом ездили в южную часть города к таксидермисту. Лукас сказал, что старик остановил их на пороге, скрестил руки на животе и осмотрел их с ног до головы. Потом что‐то недовольно пробурчал отцу Джимми, наконец взял у него сумку-холодильник с рыбой и унес к себе в лачугу, а их всех так и оставил на пороге.

– Я все равно входить не хотел, – сказал Лукас, протирая сиденье велосипеда. – Там воняло. Чем‐то мертвым. И очень грустным.

Я оторвалась от белья и посмотрела на сына, удивляясь его необыкновенной разумности. Тут меня отвлек грохот, донесшийся из аллеи. Я приготовилась услышать крик Макса, но вместо этого услышала, как он выругался, пнул велосипед и снова на него взобрался, чтобы попробовать еще раз.

– Мы сидели на старой шине во дворе и ждали, – продолжал Лукас и прибавил, что вот тогда‐то Джимми и сказал ему, что он расслышал слова таксидермиста. – Джимми сказал, что старик не хотел впускать нас в дом, потому что мы – полукровки.

У меня сжалось сердце. В глубине души я всегда знала, что оттенок кожи Лукаса не мог произойти от двоих белых родителей, но надеялась, что темных волос Пола и его отдаленных итальянских корней будет довольно, чтобы люди верили в нашу версию рождения Лукаса.

Лукас смотрел на меня растерянно.

– Это не очень хорошее слово, – начала я. И решила соврать. – У твоего отца есть итальянская кровь, а моя семья – немцы. Поэтому в тебе есть и та кровь, и другая.

– Папа говорит, что немцы – фрицы, – сказал он.

– Это тоже нехорошее слово. Никогда не говори так о своей семье. И вообще ни о ком, ясно?

Он нерешительно кивнул и спросил:

– А Джимми?

Джимми был светловолосым и голубоглазым и едва ли мог стать мишенью для расистских обвинений таксидермиста.

– Про Джимми я не знаю, – сказала я. – Но все люди родом откуда‐то, или же в них намешано пополам того и сего. Волноваться из‐за этого не стоит, мой хороший. Просто старый ворчун.

Лукас кивнул и спросил:

– А ты отвезешь меня к реке? Куда мы ездили с Джимми и его папой?

Я не знала, почему сама не свозила его на реку Анимас, как раньше, когда ребята были совсем маленькими.

– Только рыбу давай не будем ловить, – добавил он.

Я улыбнулась.

– Хорошо, Лукас. Я отвезу тебя на реку.

Удовлетворенный моими ответами, Лукас снова переключил внимание на свой сверкающий новенький “швин”. Не успел он вскочить в седло, как раздался грохот и вопль Макса. Мы побежали к нему, подняли с места аварии и довели до дома, чтобы обработать раны, и все это время Макс ругал Лукаса за ненадежный трамплин.

На следующий день мы втроем поехали на велосипедах к Анимасу. Лукас сразу же начал бросать в реку камешки. Он снял ботинки, зашел на цыпочках в холодную воду и скоро уже, хохоча, оказался в реке по колено. Макс злился на берегу, ему было скучно, не нравилось, что пришлось слезть с велосипеда, и он поминутно спрашивал, когда мы уже поедем. Чем больше Макс канючил, тем сильнее бросал Лукас камни, они ударялись о более крупные речные булыжники, пока один из камней Лукаса не раскололся на две половинки.

Камни

Как только Лукас узнал дорогу до Анимаса, он все время хотел только туда. Когда небо освещалось идеальным закатом или наступало полнолуние, когда Пол или дети в школе были с ним жестоки, Макс грубил и думал только о себе, Лукас садился на велосипед и ехал к реке. Меня он редко звал с собой. А когда звал, я за ним наблюдала. Мальчик менялся. Радость постепенно уходила из него, выталкиваемая тихой грустью, как будто бы он ощущал в себе нечто такое, чему не находил объяснения, и надеялся, что объяснение даст река.

Как‐то вечером в начале зимы мы оба бросали камни в обмелевшую воду реки, и солнце над белыми холмами как раз начало клониться к закату. Лукас был молчалив и уклонялся от моих вопросов про школу и друзей. Я не настаивала – если хочется тишины, пусть молчит. Но грусть, которая захватывала его все больше и больше, была для меня невыносима. И вот я решила, что, когда настанет май, отвезу Лукаса на ту поляну далеко за горным перевалом рядом с рекой Ганнисон – где младенцем он заплакал и позвал меня – и все ему расскажу.

Весной, когда мы выехали из Дуранго и пустились в долгий путь на север через Долорес и Рико, через перевал Голова Ящерицы в направлении Айолы, я волновалась, что совершаю страшную ошибку. Лукас возбужденно подпрыгивал на пассажирском сиденье. Поедем смотреть достопримечательности, сказала я ему перед отъездом, забросив Макса в гости к другу. Скаутский значок, – сказала я перед отъездом Полу, чтобы он дал мне свою машину.

Узкие дороги петляли среди бескрайних лесов и утесов. Я остановилась в Теллерайде – заправить машину и угомонить расшатавшиеся нервы. Лукас вылез из салона и восхищался холодным горным воздухом, зубчатыми вершинами, по‐прежнему в шапках из снега, и водопадами, проливающимися в стремительные реки. Я позвала его обратно в машину, и мы покатили дальше.

Холмы, поросшие полынью. Река Ганнисон. Железнодорожные пути, теперь заброшенные и ржавые. Когда мы въехали в долину, я все разом вспомнила. Знак на трассе предупреждал, что въезд в города впереди – Себолла, Сапинеро, Айола – запрещен, но я даже не притормозила, чтобы озадачиться почему. Я всматривалась в каждый гравийный съезд с трассы и, когда наконец выбрала поворот, мне оставалось лишь надеяться на то, что я не ошиблась. Вверх по крутому склону холма, выруливая и петляя среди сосен, – и вот наконец она. Лесная поляна, на которой моя жизнь пересеклась с жизнью незнакомки и ее маленького мальчика и всё изменилось раз и навсегда и для нее, и для него, и для меня. Я припарковалась.

– Что это за место? – спросил Лукас, выпрыгивая из машины в островки еще не растаявшего снега и мокрой грязи.

Я не ответила, а он этого и не заметил, потому что уже побежал исследовать местность.

Поляна была точь‐в-точь, как я ее запомнила. Бревно на солнце. Большая сосна, на которой тогда кричали ужасные сводящие с ума сойки. Ребристый валун, на котором я, уезжая, оставила персик. Я вспомнила себя, молодую и напуганную, всю в младенцах и слезах. Тогда я и представить себе не могла, что это место – крошечная точка на планете, через которую мы проезжали как раз в тот момент, когда Пол потерял терпение, не выдержав криков новорожденного Максвелла, выкрутил руль и остановил машину, – станет для Лукаса и для меня самым важным местом на свете. Я не представляла, как смогу ему объяснить то, что у меня самой едва помещается в голове.

Мы с Лукасом устроили пикник на сухом островке у бревна – будто отдавая таким странным образом дань уважения этому месту. Я нервничала и по большей части молчала, выгадывая подходящий момент, чтобы рассказать ему, почему мы сюда приехали. Лукас болтал не переставая, вскакивал с красного одеяла и бегал вокруг, как олень, которого выпустили из клетки, потом возвращался, откусывал от бутерброда и убегал снова.

Он первый обнаружил их и позвал меня.

– Мам, что это такое?

Он стоял на цыпочках на полоске снега в тени деревьев и указывал на верхнюю грань зубчатого валуна.

Я подошла и увидела идеальный венок из плоских круглых камней.

– Не знаю, – сказала я.

Я действительно не знала. Пока Лукас не коснулся каждого камня кончиком пальца и не пересчитал их.

– Двенадцать, – объявил он с довольной улыбкой. – Как мне.

Лесная мать. Мать Лукаса, напомнила я самой себе. Она сюда возвращалась. Один раз, а может, двенадцать, этого я не знала, и клала по камню за каждый год, миновавший с тех пор, как она потеряла сына. Единственное объяснение, которое представлялось мне вероятным.

Но только ведь это же был мой сын, а не ее, и я его не теряла. Вот он – стоит рядом со мной. Я прижала Лукаса к себе – так, будто где‐то за деревьями притаился хищник. Его мать давно стала для меня скорее эфемерным лесным созданием, чем реальной живой женщиной. Я не мигая смотрела на каменное кольцо, и меня впервые осенила чудовищная мысль о том, что ведь она может захотеть забрать его обратно, а он, стоит ему об этом узнать, конечно же, и сам захочет к ней вернуться.

Я поняла, что надо срочно уезжать. Неважно, что дорога долгая, что Лукас здесь так счастлив и что в солнечных лучах конца мая поляна выглядит такой спокойной. И неважно, что я проделала весь этот путь только ради того, чтобы рассказать ему правду.

– Не знаю, – сказала я опять и на этот раз – солгала. – Но лучше ничего тут не трогать.

– Почему? – спросил он.

– Вдруг это для кого‐нибудь что‐то значит, – сказала я.

– Для кого?

Это был мой шанс – моя поляна среди дремучего леса, – но я этим шансом не воспользовалась. Я смотрела на круг из камней и чувствовала, как вся моя с трудом собранная в кулак отвага улетучивается. Я взглянула в темные любопытные глаза сына и не смогла признаться в своей лжи.

Мы завершили пикник. Я сложила одеяло, хотя Лукас умолял побыть еще. Я подумала: интересно, не может ли он загадочным образом ощущать связь с этой землей – или все дело в том, что он просто ребенок, которому нравится играть в лесу? Здесь он очевидно чувствовал себя лучше и на плечах его не было того непонятного груза, который он в последнее время повсюду за собой таскал. Мы побыли еще – пока солнце не закатилось и небо не начало сереть с приближением сумерек. Я обняла его за плечи и повела к машине.

Когда он внезапно развернулся и побежал обратно к валуну, я испугалась, что сейчас он откажется ехать со мной.

– Хочу добавить туда еще камень, – так он сказал.

Я хотела сказать: нет, не надо, оставь все как было. Но я в тот день уже достаточно смалодушничала. Было бы двойной жестокостью отказать Лукасу и его биологической матери в их единственной возможности пообщаться. С моего разрешения он обшарил поляну вдоль и поперек в поисках идеального камня.

То, что он в итоге выбрал, было совсем не похоже на остальные камни в кольце. Его камень был большой и круглый. Лукас схватил его, будто мяч для бейсбола, и побежал обратно к валуну, встал на цыпочки и аккуратно уложил камень в центр кольца. С того места, где я стояла у машины, в вечернем полумраке, смешанном с воспоминаниями, камень Лукаса показался мне очень похожим на персик, который я когда‐то положила на то же самое место.

Девочки

Первой была Джейн. Второй – Джулиан. Страсть Макса к девочкам началась очень рано. Кара, Джоан, Келли, Маргерит, две Ким, очень похожих друг на друга. Красный галстук-бабочка на его первых танцах в средней школе, потом, не успела я и глазом моргнуть, – полуголые женщины на стенах комнаты Макса-старшеклассника и журналы “Плейбой”, спрятанные под матрасом. Высоченный, с квадратным подбородком и зелеными глазами, Макс всегда пользовался популярностью у девочек.

В моем сыне было очень много от Пола. С подружками он был само очарование и весельчак – до тех пор, пока ему это не надоедало. А потом его интерес захлопывался, будто железная дверь, и бедная девушка оказывалась за бортом, и больно было смотреть, как она пытается ему угодить. Я не раз видела, как Лукас спешил на помощь – предлагал газировку, шашки, сходить в кино, что угодно, лишь бы бросить спасательный круг отвергнутой девушке, пока Макс сидел и думал о своей судьбе. Но Лукаса все игнорировали, а Макса – обожали.

Лиза была высокой рыжеволосой красавицей с большими круглыми глазами и парой грудей им под стать. Как‐то весенним днем в предпоследнем классе они с Максом влетели в дом, с хохотом и шумом. Я не могла понять, они пьяные, накурились или просто счастливы. Макс пальнул в меня ее именем, сослался на уроки и потащил девушку по коридору к себе в комнату. Дверь захлопнулась. Загремели “Бердс”.

Я стояла и обдумывала свои дальнейшие действия, и тут вошел Лукас. Ссутуленный и мрачный, он уныло меня поприветствовал, бросил школьную сумку и повесил пиджак на крючок. Тут он услышал музыку, и глаза его расширились. Стиснув зубы, он спросил, один ли Макс.

– Нет, – вздохнула я. – С девочкой по имени Лиза.

– Вот гад, – прорычал Лукас и помчался по коридору.

Выломанная дверь. Кричащая девушка. Опрокинутый книжный шкаф. Удары, хриплые возгласы, визг иглы по пластинке. Малыши, которых я когда‐то держала на руках, выросли в чудовищ, а я будто уменьшилась в размере. Я тянула, била и визжала в бесплодной попытке их развести. Лиза прижала к груди подушку и выбежала из комнаты. Черный лифчик, черные размазанные глаза, а за спиной – избитые и истерзанные братья.

Мальчики наконец разошлись: они выбились из сил и тяжело дышали. Лукас лежал в слезах. Макс, споткнувшись, вскочил на ноги и выбежал прочь из дома. Я сидела, прислонившись к стене, и изумленно оценивала нанесенный ущерб.

– Прости, мама. – Лукас протянул мне руку, и я ее взяла.

Позже, когда мы с ним по кусочкам собирали комнату обратно, пока Макс и Пол оба были кто знает где, я узнала, что Лиза – точно так же, как и Джоан, как и Келли, и как одна из Ким, – была девушкой Лукаса.

– Мне надо отсюда выбраться, – сказал он.

Я знала, что он поедет к реке. И там будет делать то, что всегда, к счастью или к сожалению, так или иначе ухитрялся сделать – а именно: будет прощать своего брата вместо того, чтоб его потерять.

В ту ночь я лежала без сна в нашем пустом доме, пока не услышала, как открылась и закрылась входная дверь. Вскоре рядом с моей кроватью темной тенью возникла фигура Лукаса.

– Можно, мы опять поедем в лес? В то место, где лежит круг из камней? – спросил он.

Я вспомнила, как он весело бегал между деревьями и как укладывал на валун камень в форме персика, даже не догадываясь, для кого это. На сей раз я поклялась себе, что расскажу ему правду.

– Там, наверное, еще все в снегу, – ответила я. – Но да, обязательно поедем, при первой же возможности.

Говоря это, я искренне верила в свои слова. Но я так его туда и не свозила, и он меня об этом больше не просил.

Дни рождения

Бэтмен, Буллвинкль, Зеленая Стрела, Флинтстоуны. Долгие годы 31 августа означало тематические бумажные тарелки и торт из “Поваренной книги хорошей хозяйки” для моих сыновей и соседских мальчишек. Потом дни рождения стали означать тревогу. Мои подростки одни где‐то в ночи, все те же мальчики, но теперь любыми глупыми правдами и неправдами стремящиеся стать мужчинами. Дни рождения стали означать необходимость выглядывать из‐за занавесок далеко за полночь и смотреть, как Лукас ведет Макса по дорожке к дому, а Макс едва переставляет ноги.

А 1 декабря 1969 года дни рождения стали судьбой. Дни рождения стали означать, убьешь ты сам или будешь убит, убежишь или падешь, будет твоя семья разбита или уцелеет.

Лотерея призыва впервые за несколько месяцев объединила нас всех четверых. Мальчикам летом исполнилось по двадцать. Они вместе с несколькими друзьями снимали квартиру на другом конце города и про дом вспоминали редко. Вялая попытка Макса поступить в университет обернулась работой в фирме, торгующей автомобильной резиной, и позором для Пола. А Лукас еще в старших классах начал учиться на электрика. Ни у того, ни у другого не было ни плоскостопия, ни дальтонизма, ни шумов в сердце, ни аллергий. Если их день рождения выпадет в лотерее, они отправятся во Вьетнам.

Все взгляды были прикованы к телевизору. Пол стоически сидел в своем кресле. Макс лежал на диване и поглощал картофельные чипсы, будто по телевизору транслируют футбольный матч. Лукас сидел на полу, как приклеенный. Я ходила из угла в угол.

На экране политики в толстых черных очках и тонких черных галстуках стояли перед американским флагом и торжественно пожимали друг другу руки. Голубые пластмассовые капсулы со скрученными бумажками, на которых были написаны даты, лежали в сверкающей стеклянной емкости. Образцовые молодые люди в отутюженных белых рубашках – фальшивый символ согласия молодежи со стариковской войной – выбирали и открывали капсулы. 14 сентября, 24 апреля, 30 декабря, 14 февраля. Каждую дату зачитывали вслух и приклеивали на доску с номерами – и каждая была для меня как удар в живот. Каждая обрекала на смерть не моих мальчиков, но чьих‐нибудь еще. А список все не кончался. 18 октября, 6 сентября, 26 октября, 7 сентября.

22 ноября, 6 декабря, 31 августа. 31 августа. 31 августа. Кровь застучала в ушах. Других номеров я уже не слышала. 31 августа. Дата, когда я впервые стала матерью. Дата ежегодных праздников на заднем дворе в компании маленьких смешных дикарей. Дата, которую я молила свернуться бумажным слизнем в последней капсуле на самом дне этой ужасной стеклянной банки.

Макс с радостным криком подпрыгнул. Пол нахмурился и ничего не сказал. Лукас оглянулся с паникой во взгляде, отыскал мои глаза, и я беспомощно на него посмотрела. Мы оба знали, что он не из тех мальчишек, кто рожден для войны.

Позже в тот вечер я сидела одна на диване, пила красное вино и заранее оплакивала своих сыновей. Вьетнам был смертным приговором: даже если он не лишит их жизни, то уж невинности – точно. Я знала, что Макс, хоть и петушился напоказ, был напуган не меньше Лукаса. Я налила себе еще бокал и выпила в знак скорби за каждого ребенка, которого уже убило, искалечило и переломало, за каждую сожженную вьетнамскую деревню. В знак траура по матерям.

Изрядно опьянев, я решила, что надо делать. Ведь на самом‐то деле, насколько нам было известно, Лукас не родился 31 августа. В действительности я не была ему матерью, Пол – отцом, а Макс – братом. Не существовало официальных записей о дате рождения Лукаса. Я пойду в военкомат и заявлю о том, что его свидетельство о рождении – подделка. Но для начала мне придется признаться моему Лукасу в том, что и я – подделка тоже.

Я допила все, что оставалось в бутылке, с четким пониманием: в тот день из лотерейного барабана вытащили ложь нашей семьи.

Правда

Нельзя было говорить ему правду.

За две недели до того, как мальчикам предстояло явиться на медосмотр, Лукас пришел к нам постирать свои вещи. Пол не одобрял того, что ребята используют нашу машинку вместо прачечной-автомата в городе, поэтому они приходили по утрам, когда его нет дома. Я никогда не знала, в какой момент то один, то другой вдруг войдет с бельевым мешком в руках, оба – такие эффектные парни, каждый по‐своему. У Лукаса – сильные широкие плечи, мускулистые руки и гладкая смуглая кожа. А еще – улыбка, от которой у меня плавилось сердце. В тот последний день, когда я еще не потеряла сына, на нем была белая футболка и джинсы, а черные волосы он остриг совсем коротко, хотя в моду уже вошли длинные космы. Он был прекрасен.

В ожидании дня, когда им надо будет явиться на призывной пункт, я достала свидетельства о рождении мальчиков у Пола из папок с документами. За исключением имени, свидетельство Лукаса было практически идентично свидетельству Макса – то же время и дата, и чернильный отпечаток младенческой ступни. Я вспомнила, как Пол достал подделанный документ из кожаного портфеля и велел мне убрать его в папку и не задавать никаких вопросов. С тех пор эта бумага никогда ни у кого не вызывала сомнений, и я знала, что и на этот раз будет так.

Когда Лукас в тот день попросил у меня свидетельство, я молча протянула ему документ. Сын небрежно сложил его пополам и сунул в задний карман штанов. У меня пересохло во рту, не передать как.

Я попросила его, пока машинка стирает, помочь мне во дворе. Лукас в своей обычной мягкой манере послушался, пошел за мной на задний двор и взял грабли. Мы работали бок о бок, сгребая мертвую траву и не говоря ни слова о войне, а вместо этого обсуждая ласковое весеннее солнце и возвращение птичьих криков.

С птичьих криков у нас все началось, на них у нас все и закончилось.

Я вдруг уронила грабли и все ему рассказала. Как мы наобум свернули с дороги на ту поляну. Про пикник, про голодного ребенка на заднем сиденье машины, про то, как мы решили вырастить его как своего собственного, про долгую дорогу домой. Про невозможность подобного совпадения, про благословенность нашей невероятной встречи, про то, как открылось ему навстречу мое сердце. Мы оба опустились на садовую скамейку под старым тополем, и я взяла его руки в свои. Сказала, что люблю его. Сказала, что он – мой сын. Но с каждым словом моего признания на лице его проявлялось все больше смятения и гнева, пока наконец на месте жизнерадостного молодого человека, вошедшего в тот день в наш дом, не оказалась его копия из растопленного воска. Он внимательно слушал и ни о чем не спрашивал.

– Лукас, ты родился не 31 августа, – сказала я, будто протягивая жалкий утешительный приз после жестокого избиения.

Он посмотрел на меня ничего не выражающими глазами.

– Тебе не нужно ехать во Вьетнам, – объяснила я. – 31 августа – это не твоя дата рождения.

Он выдернул у меня свои руки и ненадолго задумался, прежде чем спросить:

– Тогда какая же – моя?

– Я не знаю, – ответила я.

– Но… – начал он, достал из кармана свидетельство о рождении, развернул его и разгладил на коленке.

– Это подделка, – со стыдом произнесла я, вместе с ним уставившись на бумагу.

Ему было необходимо, чтобы в ответ на его потрясенное молчание я засыпала его подробностями – о том, когда он родился, откуда он родом, как я допустила такой обман и каким образом планировала теперь отмотать обман обратно, чтобы спасти его от войны, – но в этот момент я осознала, что у меня нет ответа ни на один вопрос, который он вправе мне задать.

Тут, будто в идеально срежиссированной трагедии, со скрипом распахнулась задняя дверь-сетка и захлопнулась за Полом, внезапно пришедшим из университета раньше обычного своего обеденного времени. Лукас вскочил на ноги и затолкал документ обратно в джинсы.

Я встретилась с ним взглядом и без слов взмолилась не говорить отцу о том, что я ему рассказала. Но он в ответ посмотрел на меня такими пустыми глазами, что я прошептала: “Лукас, пожалуйста”.

Для моего милого мальчика все это было уже слишком. Пол принялся, как это с ним всегда бывало, цепляться к Лукасу – за слишком свободно наполненную стиральную машинку, за обед, за то, что отвлекает мать от домашних дел, – и тут Лукас взорвался. Двадцать лет тирании Пола, накапливающейся у него внутри, теперь рванули наружу как из пушки. Лукас дал ему такой отпор, какого я от него в жизни не видела, на каждое оскорбление ответил встречным и наконец объявил во всеуслышание правду, которой прежде никто и никогда не произносил вслух: Пол ему никакой не отец, и он этому чертовски рад.

– Очень хорошо, – свирепо проговорил Пол, и по лицу его вместо изумления расползлась злобная ухмылка. – Одной обузой меньше.

Как олень, внезапно обнаруживший погоню, Лукас на мгновенье замер в ошарашенном оцепенении – и бросился бежать. Добежав до конца двора, он остановился, оглянулся на меня, с пылающими щеками, по которым лились слезы, и прокричал:

– А как же Макс?

– Макс не знает, – ответила я, неправильно поняв его вопрос.

– Нет, – перебил он, рыдая уже в голос. – Макса ты как спасешь?

Он хотел сказать, от Вьетнама. Он хотел сказать, как же я могла одного сына спасти, а второго – нет.

– Лукас, Макса я спасти не могу, – поперхнувшись, проговорила я.

На одно чудовищное мгновенье мои слова повисли в воздухе между нами, и тут он легко и грациозно перескочил через забор и исчез.

Я упала на колени в весеннюю траву, а Пол скрылся в доме.

Я уверяла себя, что мой сын просто убежал к реке. Но вечером позвонил Макс и сказал, что из квартиры исчезли все вещи Лукаса. Лезвие правды нанесло мне в тот день так много ударов, что я солгала Максу – притворилась, будто не видела его брата. Забытое в машинке белье я переложила в сушилку и потом плакала, складывая вещь за вещью, тщательно разглаживая каждую складочку, чтобы одежда лежала аккуратной стопкой, когда бы он за ней ни вернулся.

Через неделю мы получили открытку с изображением небоскребов на фоне снежных вершин. Я дрожащей рукой перевернула открытку, чтобы прочесть надпись на обороте. Там четким знакомым почерком моего сына была выведена дата – 18 марта 1970 года – и вердикт: “Зачислен на военную службу в Денвере. Больше для вас не обуза. Скажите Максу, чтобы не держал зла. Спасибо за все. Лукас”.

Ожидание

Я все ждала, когда Макс начнет задавать вопросы. Но, казалось, его не беспокоил ни внезапный призыв Лукаса, ни его собственная предстоящая медкомиссия и зачисление на службу.

– Ма, всего два дня осталось, – хвастливо объявил он за куском моего яблочного пирога.

Он отпустил длинные волосы, и их бы давно следовало помыть. Глаза у него были красные и мечтательные.

– Скоро буду на месте вместе с остальными засранцами, прикончим там с Лукасом кучку коммуняк, то‐то повеселимся.

Война была для него приключением из альбома с комиксами, а воображаемые джунгли Юго-Восточной Азии – глупой площадкой для игр.

– Извини, – хихикнул он, поймав мой встревоженный взгляд. – Просто, блин, дождаться не могу.

В то утро, когда он ушел на призывной пункт, я сидела у телефона. Я представляла себе, как он стоит в очереди с другими подпрыгивающими от нетерпения молодыми людьми, все ждут, пока объявят их дату рождения, проведут медосмотр, остригут машинкой, выдадут каждому зеленую форму и блестящий жетон на серебряной цепочке. Он должен был позвонить, когда закончит. Я читала журналы и ждала. Сделала себе на обед тост с рыбным салатом и ждала. Перенесла телефон поближе к открытому окну и заняла руки подрезанием розовых кустов в саду, успокаивая себя тем, что он просто забыл позвонить. Когда Пол вернулся домой с работы, я приготовила ужин и поставила перед ним тарелку. Сказала, что от Макса за весь день нет вестей.

– Он не ребенок, чтобы обо всем отчитываться мамочке, – насмешливо проговорил Пол.

– Ты прав, – сказала я, как и во всех других случаях.

Но что‐то было не так, и я это знала. Просто надо еще подождать, и все разъяснится.

Война

Я боролась с тревогой всю ночь. На следующее утро села в автобус, полный застывших взглядов, и подошла к свободному месту рядом с мальчиком в полном солдатском обмундировании. Он невидящим взглядом смотрел прямо перед собой и, казалось, меня не заметил, но все же сунул зеленую холщовую сумку между черных ботинок, чтобы я могла сесть. Мое спасибо осталось без ответа.

От мальчика пахло войной. Я сидела, окутанная его сложным запахом пота, сигарет, алкоголя и чужбины.

– Домой? – спросила я.

– Может быть, – тихо ответил он, продолжая смотреть перед собой.

Я сошла на остановке “Двенадцатая улица”. Пошла к дому Макса, в дороге размышляя над тем, неужели и Лукас, от которого всегда так чисто пахло дезодорантом “Спид-стик” и мятным ополаскивателем зубов, теперь тоже пропитался войной?

Я еще не успела подняться по металлической лестнице, но через прутья галереи уже увидела открытую входную дверь в квартиру Макса и визг гитар из его стереосистемы. На стук он не ответил, и я вошла. В квартире повсюду был мусор – коробки из‐под пиццы, пивные банки, смятая одежда, грязные засохшие тарелки; посреди всего этого на диване лежал в одних штанах Макс, а на нем – длинноногая девица в шортах из обрезанных джинсов и желтом верхе от купальника, оба совершенно неподвижные. Я окликнула их. Никто не шевельнулся. Я подошла поближе и увидела на ковре опрокинутую бутылку виски и трубку для гашиша. Я стояла над ними и наблюдала, как равномерно вздымаются и опускаются их грудные клетки, – увидев это, я вздохнула с облегчением – точь‐в-точь как когда мои детки тихо засыпали, перепутавшись руками и ногами в своей кроватке на одного.

Даже сейчас, когда Макс был в отключке и лежал, укрывшись, будто не нашел одеяла получше, пьяной девицей, я узнавала в его спящем лице того малыша. Мне хотелось выпутать его из этого всего – из девицы, из наркотиков, из бардака, из войны – и прижать к себе. Но все, что я могла сделать, это протянуть руку и осторожно убрать с его лба длинные волосы.

Я порылась на захламленном столе на кухне в поисках какой‐нибудь бумажки и ручки, чтобы оставить записку. Под грязной бумажной тарелкой я нашла призывные документы Макса. Сверху на повестке стоял ярко-красный штамп “ОТСРОЧКА”.

Я внимательно прочитала каждую страницу в поисках ошибки. Все вроде было в порядке, пока я не дошла до раздела “Медицинское освидетельствование”. На этой странице значился перечень военных классификаций с пустым черным квадратиком напротив каждой строки, и красная жирная галочка стояла в квадратике самой нижней строки: “F-4 – Военнообязанный освобожден от службы в армии”. Ниже почти нечитаемыми каракулями была сделана приписка от врача: “Деформированная правая рука. Не годен”.

Я выкрикнула имя Макса и бросилась к дивану, держа документ над головой. Он медленно посмотрел на меня сквозь красные щели глаз, ничуть не удивленный моим присутствием.

– Что произошло вчера на призывном пункте? – спросила я, перекрикивая музыку.

– Ублюдки херовы, – неразборчиво промямлил он. Девушка, заслышав его голос, немного приподнялась и стала целовать его в шею. – Ни хрена не произошло, – пробормотал он и снова закрыл глаза.

– Нет, что‐то, видимо, произошло. Что сказал врач?

– В жопу врача, – сказал он, и девица стала сонно его обвивать и обхватывать всем телом.

Она промурлыкала, что лучше бы он предпочел ее жопу, и оба жадно принялись друг за друга – губами, руками, бедрами.

Я положила бумаги обратно на стол и вышла из квартиры. Солнце на галерее светило слишком жарко для апреля. Музыка, доносящаяся из квартиры, играла слишком громко. Мой сын был слишком для меня непонятен. Все‐таки он не присоединится к Лукасу во Вьетнаме. К моему удивлению, неожиданная отсрочка от армии ничуть меня не утешила. Я опасалась, что Максу войны все равно не избежать: она у него давно своя.

Новости

В пять тридцать ужин, в шесть – новости по телевизору. Пол не всякий вечер приходил домой, но, когда приходил, распорядок был всегда предсказуем, как закат солнца.

Я вместо того, чтобы смотреть новости, мыла посуду. От ежевечерних репортажей с грохотом стрельбы и изможденными лицами принесенных в жертву сыновей у меня разрывалось сердце. Из всех новостей меня интересовала лишь одна: цел ли Лукас и когда он возвращается домой, но этой новости по телевизору не передавали.

И все же в прошлом апреле я вдруг оказалась приклеенной к экрану телевизора, как и все остальные: наблюдала за тем, как разворачивается драма “Аполлона-13”. Я сумела оценить иронию того, как вся страна, затаив дыхание, следит за судьбой каких‐то трех человек в то время, как другие люди десятками умирают каждый день, сражаясь на никому не понятной войне. И тем не менее я попалась на крючок на все восемь длинных дней – до тех пор, пока команда “Аполлона” не вернулась домой, – а дальше уже не смогла избавиться от этой привычки. Я смотрела сводки из Вьетнама. Смотрела, как американские сухопутные войска ворвались в Камбоджу, а пять дней спустя в оцепенении смотрела сюжет из Кентского университета, где на зеленых лужайках лежали лицом вниз чьи‐то убитые дети. Репортажи следовали один за другим, каждая новая трагедия затмевала собою прежнюю – мир, который я подарила своим сыновьям, оказался гораздо безумнее и бессмысленнее, чем я опасалась. Я не в силах была оторвать взгляд от экрана.

Время от времени заходил Макс. Иногда его выводило из себя что‐нибудь в шиномонтажной мастерской, где он работал, или в новостях, и тогда он, с красными глазами, объявлялся у меня на пороге. Я кормила его обедом и слушала тирады о коммуняках, уродах, нарках, свиньях и мордоворотах и понимала только, что его злоба огромной изодранной сетью раскинулась на все вокруг. О Лукасе он говорил редко, но я знала, что мы оба по нему тоскуем, оба мечтаем, чтобы он вернулся, и тогда мир станет хоть немного менее безумным.

Когда я видела Макса в последний раз, он забирался в фургон, набитый хиппующими людьми в джинсах и бахроме: они направлялись на летний музыкальный фестиваль в двух тысячах миль от нас, на стадионе Шей-стадиум. Он бы и не заехал, если бы ему не понадобилось одолжить у нас сумку-холодильник, но я бесконечно благодарна, что все‐таки заехал.

– Фестиваль Мира, прикинь! С этой вот кошечкой.

Макс расплылся в счастливой улыбке, кивнув на сидящую за рулем тоненькую девушку без лифчика и с венком увядших ромашек на пышном афро. Она улыбнулась и послала мне знак мира, выставив вверх указательный и средний пальцы, и Макс расхохотался своим чудесным горловым смехом.

Я знала, что он понятия не имеет, что предпочесть – мир или войну, эту девочку или какую‐нибудь другую.

– Джоплин. “Криденс”. “Степпенвулф”. Это ж прям, мать его, Вудсток! – воскликнул он. А потом широко раскинул руки, приглашая меня обняться на прощанье.

Я прижалась к нему. От него несло марихуаной, джином и потом, но я все равно вдохнула в себя его запах.

– Хорошего путешествия, – проговорила я ему в плечо. Мне хотелось сказать ему, что он – мальчик из маленького городка в Колорадо и Нью-Йорк-сити может сожрать его заживо. Но вместо этого сказала: – Я тебя люблю.

Он покрепче сжал меня в объятьях и прошептал:

– Ятятош.

Фургон с прекрасными запутавшимися детьми помчался по улице, с визжащим Хендриксом из открытых окон. Они свернули за угол и исчезли из виду.

Я вернулась в дом и оцепенело включила телевизор. Пол ужинать не пришел, поэтому я смотрела дурацкие телеигры, чтобы скоротать время до выпуска новостей.

Слова

Когда тебя вырывает из сна грубый стук в дверь; когда за стеклом ты видишь размытые очертания двух напряженно ожидающих мужчин в форме; когда сердце уже провалилось пушечным ядром куда‐то в живот, но все равно нужно продолжать идти вперед, чтобы открыть дверь и выслушать их сообщение, – ты не находишь слов.

Когда дрожащая рука наконец справляется с дверной ручкой, и две фигуры оказываются не военными, а полицейскими, и облегчение борется в тебе с новым зарождающимся страхом, – ты не находишь слов. Когда тебе сообщают, что твой сын, твой прекрасный малыш, твой мальчик был обнаружен в фургоне в Квинсе захлебнувшимся собственной рвотой, а рядом с ним игла, – ты не находишь кислорода, какие уж там слова.

И вот ты бормочешь сквозь рыдания вежливую бессмыслицу и закрываешь дверь, ты произносишь имя сына, снова и снова, будто слова способны оживить умерших. Ты окидываешь изумленным взглядом собственные руки, не понимая, как так вышло, что ты по‐прежнему живое тело, когда по всем понятиям слова полицейских должны бы были обратить тебя в пепел. Ты, будто призрак, возвращаешься в спальню и видишь там своего мужа, который мирно спит – он попросту проспал этот кошмар. Ты знаешь, что должна ему сказать, но не находишь слов. Вместо этого ты валишься без сил на пол и рыдаешь, в голос, исступленно, потому что это в общем‐то и все, что тут можно сказать.

Похороны Макса были вчера. Речь я произнести не смогла. У меня были заготовлены слова – моя никак не соответствующая случаю попытка попрощаться. Но когда люди стали собираться в холодной каменной церкви и я смотрела, как рассаживаются по рядам детские друзья Макса, теперь такие взрослые и такие живые, я обратилась в столб, тупой от горя, усталости и гнева. Пол сидел рядом со мной такой же онемевший и окаменевший. Мне нужен был Лукас.

Мне нужен был Лукас – он бы почтил память брата словами любви и уважения. Мне нужен был Лукас – он бы назвал меня мамой и дал почувствовать почву под ногами. Мне нужна была его улыбка – она бы осветила этот темный зал. Мне нужен был он – он бы обнял меня, и сердце мое забилось бы снова.

И тут, будто наваждение, Лукас появился: он шел по центральному проходу, ослепительно красивый в своей парадной военной форме. Прошло почти полгода с тех пор, как мое признание вынудило его к бегству. Я сообщила о смерти Макса в штаб вооруженных сил штата, со стыдом признавшись в том, что понятия не имею, где именно служит мой сын, у меня есть только стопка писем с пометкой “Вернуть отправителю”. Каким же потрясением было увидеть его идущим мне навстречу по церковному проходу между рядами, моего и в то же время не моего, с прижатыми к телу руками, каждая – стиснута в кулак.

По пути к алтарю Лукас не остановился у нашего ряда, но все‐таки послал мне быстрый и исполненный печали взгляд, когда проходил мимо. Это было не то возвращение домой, которого я так ждала, но я из последних сил вцепилась в то, что есть.

После вступления и молитвы, прочитанной священником, Лукас красноречиво выступил от всей нашей семьи. Ему уж как‐то удалось найти идеальные слова, чтобы воспеть все лучшее, что было в его брате, и умолчать об остальном. Он назвал Макса умным и бесстрашным, бесшабашным и с рождения – его второй половиной; рассказал истории об их выходках, чем вызвал тихий смех собравшихся. Я протяжными глубокими вдохами всасывала в себя затхлую атмосферу церкви, чтобы не развалиться на части. Пол беспокойно заерзал. Я протянула ему руку, и он, впервые за много лет, взял ее.

Исчезновение

Когда последние прощающиеся в своих черных нарядах разъехались и стоянка перед церковью опустела, я сидела на деревянной скамейке и смотрела, как носится в потоке ветра лазурная птица сиалия. Служба была уже лишь размытым пятном из молитв, песнопений, рукопожатий, неловких объятий и высказанных вслух чувств. Я сидела и думала, заговорит ли еще, интересно, кто‐нибудь когда‐нибудь о Максе, или похороны – это всего лишь ворота в забвение?

Я ухватилась взглядом за сиалию, дожидаясь, пока из арочных церковных дверей выйдет Лукас. Когда он наконец появился, его сопровождал товарищ в точно такой же зеленой военной форме. Они оба выглядели до того ослепительно, что посреди моего горя на мгновенье сверкнула гордость. Второй молодой человек свернул к обочине и зажег сигарету, а Лукас медленно направился ко мне.

– Инга.

Его обращение обожгло меня, но ведь, в конце‐то концов, я сама отказалась от права называться его матерью.

Я похлопала по скамейке, приглашая сесть, и он сел, оставив между нами широкий зазор.

– Мне очень жаль Макса, – произнес он сухо.

– Мне тоже жаль Макса, – смогла выговорить я. – Мне жаль всего.

Последовавшее молчание было долгим и мучительным, мы оба смотрели на голубую сиалию, которая снова и снова то падала вниз, то взлетала и в конце концов взмыла в серые неподвижные тучи. Нам обоим нужно было сказать слишком много, поэтому не стоило и пытаться.

– Я… – наконец все же попытался он. – Я должен был… Возможно, он…

Он прочистил горло, будто поперхнулся твердым комом печали, и умолк.

– Нет, мой хороший. – Я повернулась к нему, и он милосердно взял мою протянутую руку. – Ты бы ничем не помог Максу. На этот раз – нет.

– Я мог хотя бы попробовать, – хрипло проговорил он, уставившись в бетон под ногами. Он не сказал этого, но я угадала его мысли: он думал, что и я тоже приложила к этому недостаточно усилий.

– На этот раз – нет, – упрямо повторила я.

У меня в голове возникло несметное количество сюжетных линий, то множество возможных направлений, по которым могли потечь жизни моих детей, если бы я не открыла правды. Весьма вероятно, что Лукас прав. Весьма вероятно, что он мог бы спасти брата. Но порою говорить “мне жаль” так же абсурдно, как надеяться на то, что одна звезда способна разъяснить устройство вселенной. Поэтому вместо этого я прошептала: “Пожалуйста, возвращайся домой”.

Мне бы догадаться, что это будет уже чересчур. Он выпустил мою руку и встал.

– Я не могу, – сказал он, бросив взгляд на поджидавшего его товарища. – Что мне теперь там делать?

– А что тебе делать на войне, Лукас? – искренне, но неумело пошутила я.

– Ты права, там тоже нечего, – сказал он, наконец переведя взгляд на меня, и его прекрасные темные глаза, влажные от боли, смотрели с пронзительным укором. – Но это лучше, чем ничего. Лучше, чем не иметь места вообще нигде.

Из церковных дверей вышли Пол и священник и задержались у порога, заканчивая разговор. Лукас нервно глянул на Пола, потом – на своего друга, который с пониманием наблюдал за сценой и теперь выкрикнул:

– Ну что, пора?

– Мне нужно идти… Мама.

Он нагнулся и коснулся губами моей щеки. Я прижала ладонь к его мягкому лицу, отчаянно желая удержать его рядом с собой навсегда, но все‐таки догадавшись отпустить, едва он отстранился.

Бывает, женщина раскалывается на две. Бывает, женщина – у всех на виду, и она сидит с прямой спиной на скамейке с подобающим достоинством и смиренно наблюдает, как тот, кого она любит всем сердцем, уходит прочь, в то время как ее второе – сокровенное – “я” вопит, бежит вдогонку, хватает ртом воздух, ловит за руки и умоляет его остаться.

– Лукас! – выкрикнула та женщина, которая была в отчаянии. Он обернулся, когда уже дошел до обочины. – Спасибо, что приехал, – сказала та женщина, которая соблюдала приличия.

По крайней мере, мне довелось еще один, последний раз увидеть его удивительную улыбку, прежде чем он скользнул в машину своего товарища и исчез.

Мать

Вчера вечером я пила вино в темноте гостиной, пока не провалилась в сон. Я проспала не больше часа и вдруг проснулась – на диване, вся как избитая, не понимая, где я. Мне снилось, что после похорон я улетела ввысь вместе с лазоревой птицей, и теперь, в мутном полусне, я до сих пор ощущала легкость полета. В тот драгоценный миг, когда убийственная реальность еще не стерла сон, я чувствовала себя свободной. А потом, осколок за осколком, я вспомнила: Макса больше нет. Лукаса больше нет.

Вот тогда‐то я и решила, что надо попробовать все это записать. Я встала, подошла к письменному столу и взяла ручку и вот эту бумагу для писем. Включила в кухне свет и села за стол – и слова полились таким потоком, что ручка едва за ними поспевала.

Только теперь – когда поднимается солнце и я исписала уже вон сколько страниц – я понимаю: я пишу все это не для себя. Я пишу все это для тебя, Лесная Мать. Я не знаю, как тебя найти, но я давно уверена в том, что это ты – архитектор каменного круга, который мы с Лукасом обнаружили, когда ему было двенадцать. Если бы мне хватило храбрости сказать Лукасу правду в тот день, если бы вместо камня в форме персика мы оставили тебе записку, Лукас мог бы давным-давно узнать, откуда он родом, а значит, у нас с тобой у обеих был бы наш сын. Я так отчаянно не желала ни с кем его делить, что мне и в голову не могло прийти: я все равно его лишусь, и все равно настанет день, когда у меня не станет обоих сыновей.

Я положу свои записи на тот валун, где когда‐то оставила тебе персик, и буду молиться о том, чтобы ты нашла мое послание.

Я рассказываю тебе свою историю, потому что историю Лукаса рассказывать не мне. Всю жизнь я создавала для него иллюзию, что он – одно, а потом разбила ему сердце, признавшись в том, что он – совсем другое. Мой драгоценный мальчик теперь уверен, что он – ничто и ниоткуда. И только у тебя есть ответы, которые ему нужны.

Прошу, помоги нам.

Часть V

1970–1971

Глава двадцать вторая

Яположила страницы Инги Тейт на сухую землю рядом с бревном и прижала стопку сверху камнем, чтобы не унесло ветром. Поднялась. В голове было слишком много всего, чтобы мыслить ясно, сердце не умещалось в груди и болело. Захотелось подвигаться. Я подняла голову, ища ободрения у синего неба, окаймленного кронами деревьев, и шагнула в лес.

Рассказ Инги Тейт был слишком огромен – слишком поразителен, слишком печален. Но в то же время он был и слишком мал.

Она открыла мне так много, но не сказала, где мой сын. Теперь она молит меня о помощи, а я не знаю, как ей ответить.

Меня вдруг пронзило до глубины души осознание разницы между моим томлением по сыну и моим реально существующим сыном. Он был теперь не абстракцией или мечтой, а грустным молодым человеком по имени Лукас, который не знает, откуда он родом, и воюет с врагами, которых не в состоянии постичь. И эта Инга – не размытое воспоминание, не чудесный спаситель, а несчастная женщина, которая рассчитывает обрести во мне то, что потеряла.

Я шла через лес, размышляя надо всем, что узнала. Вернувшись на поляну, я представила себе их: вот двенадцатилетний Лукас шагает по снежным островкам, обнаруживает круг из камней и кладет туда свой камень в форме персика; а вот Инга, годы спустя, приезжает туда одна после похорон другого сына и оставляет свои слова под камнем в ничтожной надежде, что я эти слова прочту.

У ребристого валуна я опустила обе дрожащие руки на круг, уповая на то, что годы страстной тоски по сыну, заключенные в каждом из этих аккуратно уложенных камней, подскажут мне, что нужно делать дальше.

Глава двадцать третья

Три дня спустя я как раз была в саду – срезала цветы льна, когда к дому на белом бьюике подъехала Зельда и помахала мне в открытое окно машины. Пока она припарковывалась, я поставила стебли в бутылку из‐под молока и налила туда воды из крана дождевой бочки. Цветы я поставила на стол на террасе между двумя стаканами ледяного лимонада. Тени тополей и ароматная кошачья мята, растущая по краю кирпичной террасы, делали жаркий августовский воздух чуть менее несносным, но я все равно вся взмокла от волнения.

– Что это у тебя такое? – спросила она, приближаясь и раскрывая для объятий руки.

– Просто лимонад, – соврала я, обнимая ее. Я была как на иголках, и она это заметила.

Она села и отхлебнула лимонад, разглядывая меня через край стакана.

– Что происходит, Ви? – спросила она, буквально пронзая меня взглядом.

– Ну… Пора мне рассказать тебе одну историю, – удалось выдавить мне.

Я решила, что раз уж Инга Тейт смогла рассказать мне свою историю и попросить о помощи, то и я смогу сделать то же самое.

Зельда посмотрела на меня с видимым облегчением.

– Историю, – произнесла она.

– Да, – ответила я, нервно поправляя цветы в бутылке.

– Очень хорошо, – она кивнула так, что не оставалось сомнений: она с самого начала знала, что у меня есть секреты. – Расскажи, очень тебя прошу.

Я сделала глубокий вдох. Она сидела и ждала, а я чувствовала, что сейчас умру от волнения. Я встала из‐за стола.

– Ничего, если мы пройдемся? – спросила я.

Мы обе посмотрели на обувь Зельды: у нее на ногах могло оказаться что угодно – от шпилек до сапог по колено. Плоские сандалии с несколькими рядами ремешков в тон желтому сарафану выглядели вполне сносной обувью для прогулки.

– Конечно, – ответила она, вставая.

Мы молча зашагали по жаркому солнечному свету, в обход персикового сада и на гравийную тропинку, которая вела к задней границе моей земли. Я хотела начать, но все никак не могла себя заставить. Я надеялась, что Зельда заполнит пустоту болтовней о чем‐нибудь, что узнала в новостях, но она этого не делала. Я открыла калитку у высоких подсолнухов, растущих вдоль заднего забора. Мы перешли по деревянному мостику через болото и побрели по тенистой тропинке вдоль канала, отводящего воду из реки на соседние фермы. Как бы мне хотелось, чтобы и моя история потекла с такой же легкостью.

– В общем… – выдохнула я наконец, чувствуя, как чуть заметно приподнимается покров, которым укутан мой мир. – Мне надо было тебе давным-давно все рассказать. Прости, что я этого не сделала.

– Простить? – Зельда покачала головой. – Не говори ерунды. Ви, ты просто тянешь время.

– Ой, да? – я засмеялась. – Как сказал бы мой папа: “Ну‐ка, Тори, хорош дурить, начала – так делай!”

– Тори? – переспросила она с удивлением.

– А, ну это в детстве меня все называли Тори.

– Я этого не знала, – сказала она. – Я только помню, как спросила у тебя, можно ли называть тебя Вики, и ты вдруг, не задумываясь: “Ни в коем случае”.

Мы посмеялись, и от этого на душе стало легко.

– Мне тогда очень понравилось, что ты так отреагировала, – добавила Зельда. – Ты никакая не Вики. И не Тори. Когда ты стала Викторией?

Из рогозы, растущей вдоль канала, мне ободряюще запел хор чернокрылых трупиалов.

– Это – как раз часть истории, которую я хочу рассказать, – улыбнулась я. На секунду умолкла и наконец придумала, с чего начать. Сказала просто: – Жил-был мальчик.

– Ага, я так и знала, – хихикнула Зельда, но, взглянув на меня, поняла, что это не такой мальчик, о котором можно шутить.

– Да, мальчик, – со вздохом продолжала я. – И ты будешь единственным человеком, которому я о нем рассказывала. И обо всем, что произошло. Но начать мне придется с самого начала. Надеюсь, ты сможешь меня просто выслушать.

– Конечно, – ответила она.

– Его звали Уилсон Мун, – сказала я.

Уилсон Мун. Это имя не срывалось с моих губ более двух десятков лет. И стоило мне произнести его вслух, как я тут же осознала, что пьянящий жар первой любви по‐прежнему бежит по моим венам.

Когда история была почти окончена, мы с Зельдой прошли милю вдоль дренажной канавы и обратно, почистили и нарезали целую корзину овощей, которую я притащила из огорода в то утро, и начали варить к обеду суп. Пережить все это заново в подробностях оказалось труднее и изнурительнее, чем я могла предположить, а местами – неожиданно приятно.

Зельда внимательно слушала каждое слово. По ее лицу было видно, как трудно ей поверить в то, что девочка из этой истории – Тори – в самом деле я и что все эти годы я хранила случившееся в себе, как в запертом на замок дневнике. Пока я говорила, Зельда несколько раз хваталась рукой то за сердце, то за живот, а когда у меня на глаза наворачивались слезы, обнимала меня. Ей, как и бесчисленному множеству женщин до нас, на долю тоже выпали потери. Она прекрасно знала, что я по‐прежнему всем телом ощущаю пережитое, как и она хранит внутри себя все то, что было с ней.

Наконец, мешая в кастрюле суп и пораженная тем, что все ей рассказала, я прервалась:

– Что‐то я заговорилась. Скажи, что ты думаешь.

Ожидая ее ответа, я не могла избавиться от ужасающих картин, которые успела воскресить своим рассказом, – вот окровавленное тело Уила, сброшенное на дно ущелья; вот я сама, грязная, тощая и обезумевшая от голодных скитаний по лесу, кладу своего ребенка на автомобильное сиденье незнакомцев и, едва не падая, ковыляю прочь.

– Ты поступила так, как должна была поступить, – сказала она наконец, с той абсолютной искренностью, с какой вручают тщательно выбранный подарок. И невозможно было придумать ответ добрее.

– Я никогда не могла об этом говорить, – сказала я.

– И оттого хранила все это в тайне? Потому что испытывала что‐то вроде стыда? – спросила Зельда.

– Видимо, да, – тихо призналась я.

Она протянула ко мне руки, и мы обнялись. Она говорила мне разные ободряющие слова – именно те, которые мне так нужно было услышать. Но я настолько привыкла скрывать все, что касается Уила и моего сына, настолько приспособилась делиться своими горестями только с поляной, рекой и садом, что в глубине души мне хотелось вырваться из ее объятий и снова броситься прочь за калитку, через болото и дальше – куда глаза глядят.

Когда Зельда выпустила меня и на шаг отступила, одна ее ладонь задержалась у меня на предплечье.

– А что Сет? – спросила она. – Его в итоге поймали? Судили?

Во время последней встречи с Сетом я целилась ему в голову из ружья, глядя, как он уходит прочь от дома, в котором мы когда‐то были одной семьей. Попытался ли он занять ферму и потом вынужден был ее покинуть из‐за потопа, умер ли от пьянства, попал ли в конце концов в тюрьму или в рай – мне не было до этого никакого дела. Пятнадцать лет назад, когда я впервые приехала на эту землю на старом папином грузовике, моя жизнь раскололась на Айолу и после. Сет принадлежал моему прошлому. Его для меня попросту больше не существовало. Говорить о нем мне было отвратительно, но я все‐таки собралась с силами и ответила.

– Дело в том, – начала я, – что в те времена ни один суд не признал бы Дэвиса или Сета виновными в смерти Уила, особенно после того, как того обвинили в воровстве.

Имя Сета ощущалось у меня на языке таким же кислым, как имя Уила – сладким. Что же до Дэвиса, то он на вкус был чистым ядом.

– Лайл, шериф… Он был хорошим человеком, – смогла я наконец продолжить. – Он знал, как важно служить правосудию, хоть мало кто считал смерть Уила вообще… заслуживающей внимания. Но расследовать это дело он так и не стал. Конечно, никаких законов о гражданских правах тогда и в помине не было, по крайней мере в отношении индейцев, и никого не волновало, через что им пришлось пройти. Да и до сих пор мало кому есть до них дело. И ты это знаешь.

– Знаю, – кивнула Зельда, прижав руки к груди. – Но я‐то знаю об этом как об историческом факте или как о чем‐то, про что пишут в газетах. Но как же отвратительно, что это существует на самом деле. Невообразимо. Ох, вот бы он тогда тебя послушался и уехал домой.

Уил лишь намеком однажды обмолвился о том, что это вообще за место – его дом, кивнул куда‐то на юго-запад и сказал:

– Вы называете это Четыре угла.

Я слышала об этом – точка, где соединяются Колорадо, Нью-Мексико, Аризона и Юта, и туристы встают на пересечении линий медного знака так, чтобы коснуться всех четырех штатов одновременно, – но лично я это никогда никак не называла и была чересчур наивна, чтобы понять, что он имел в виду под этим “вы”. Когда я спросила, скучает ли он по этому месту, он ответил только: “У земли не бывает углов”, как будто бы такой ответ должен был мне все разъяснить.

– Он не мог вернуться домой, – сказала я Зельде. – Почему – этого я не знаю. Я была всего лишь девчонкой и понятия не имела, что все это значит и как это можно исправить.

Я рассеянно помешивала суп, по‐прежнему не в состоянии постичь узколобый расизм и жестокость, с которой люди тогда набросились на невинного юношу.

– А потом все разъехались из Айолы, у каждого началась новая жизнь, – сказала я, преодолевая камень, который физически ощущала в горле. – Все забылось.

Я подняла взгляд, без слов умоляя закрыть тему Сета и убийства Уила, и Зельда меня послушалась, из доброты, хотя я подозревала, что она вспоминает сейчас про Эмметта Тилла[3] и Мартина Лютера Кинга и ломает голову над тем, почему же я не стала обвинять убийц Уила, и думает, что уж она‐то яростно отстаивала бы справедливость, если бы Уил принадлежал ей. Я покрошила еще одну морковку и бросила в суп – тянула время, чтобы дать голосу возможность хоть немного окрепнуть.

Зельда позволила мне эту долгую паузу, но наконец задала неизбежный вопрос, которого я одновременно так боялась и так ждала.

– Ты пыталась найти сына?

Я покачала головой.

– Нет.

Она поморщилась. Ну конечно, мой ответ был для нее непостижим.

– Можно спросить почему?

– Времена были другие, – сказала я. – Его было невозможно отыскать.

Она кивнула.

– И даже если бы я его нашла, что тогда? – продолжала я. – Не могла же я отнять его у новой семьи. Все свои решения я приняла сама. И мне необходимо было верить в то, что они – правильные и что, если я начну новую жизнь и создам все вот это – я указала на землю за окном, – с меня будет достаточно.

– И как? Достаточно? – спросила она – мягко, но понимая, что вопрос может меня ранить.

Я не ответила. Я так отчаянно хотела, чтобы этого было достаточно: заботы о папе, о Руби-Элис, о деревьях моей семьи, спасения всего, что было в моих силах, и взращивания жизни заново с благословения моей новой земли. Но в итоге я вынуждена была признаться себе самой, что – нет, этого было недостаточно. Того, что я смогла спасти, было недостаточно, чтобы восполнить все, чего я лишилась.

– Это твой сын, – сказала Зельда. – И он где‐то существует. Я уверена, что тебе до сих пор хочется знать, где он и каким стал.

Я кивнула, потому что за двадцать один год не было ни дня, когда бы я не думала, как он там, мой сын.

– Ви, мы должны его найти, – сказала она.

Я отвела глаза. В глубине души мне хотелось забрать все сказанное назад, зарыть свою историю обратно в твердую землю, где она пролежала окаменелостью все эти годы.

Но пришло время взглянуть в глаза прошлому и признать, что, пока я не разыщу сына, я никогда не обрету своего дома, и, как стало мне известно из рассказа Инги Тейт, он – тоже. Я вспомнила тот день, когда вывела из стойла Авеля и направилась с ним в горы, понимая, что запускаю в движение такие силы и их последствия, которых уже никогда не остановить. Сейчас, слушая вопросы Зельды и принимая решение, что делать дальше, я чувствовала себя примерно так же. Просто нужно было набраться решимости.

Я подошла к обеденному столу, на котором оставила рукопись Инги Тейт. Вернулась к Зельде и протянула ей бледно-голубые листки. Ее и без того большие глаза стали еще шире.

– Я нашла это, с запиской, – сказала я. – Несколько дней назад, после того как ты приезжала завтракать. В тот день я поехала на поляну. Это лежало на моем круге из камней.

С разинутым от изумления ртом она взяла у меня стопку бумаги.

– Это от… – начала она.

– От нее, – подтвердила я.

– О боже, – выдохнула Зельда, лихорадочно просматривая страницы. – То есть ты с ней уже говорила?

– Нет, – созналась я.

– Почему?!

Этот вопрос я снова и снова задавала себе вот уже три беспокойных дня и три бессонные ночи. Но ни в ночных прогулках по саду, ни в попытках посоветоваться с растущей луной ответа не находилось. Каждое решение, принятое мною с того самого дня, когда я впервые почувствовала, как шевельнулся у меня в животе мой малыш, требовало безграничной смелости. Я так много поставила на карту и так много преодолела, но рассказ Инги Тейт дал мне понять, что даже добытое потом и кровью мужество имеет предел.

– Он теперь взрослый, – наконец отважилась я. – Не могу себе представить, чтобы он признал женщину, явившуюся из ниоткуда и утверждающую, что она – его мать. У меня нет на это права.

– У тебя есть на это все права! – возразила Зельда.

– Не могу же я перевернуть с ног на голову всю его жизнь. Это было бы нечестно.

Я несла полнейшую чушь, но мне необходимо было произнести это вслух, позволить нелепым словам донестись сначала до моей ошеломленной подруги, а уж потом бумерангом вернуться ко мне.

– Нечестно – позволить ему прожить жизнь, так и не узнав, почему его сбыли с рук, – сказала она, не в силах сдержать раздражение.

– Его не сбывали с рук, Зельда! Это тебе не ворованная корова, – огрызнулась я в ответ.

Мой отпор ее нисколько не смутил, и она в отчаянии всплеснула руками. Я проверяла на ней свою решимость – на ней, способной принять мою полную искренность и ответить мне такой же полной искренностью, – и она это прекрасно понимала.

– А как же ты, Ви? Как насчет того, что нужно тебе? Ведь это касается не только его, но и тебя!

Я покачала головой.

– Неправда. Женщины всё снесут. В этом наше предназначение.

– Это чушь! – рявкнула она в ответ грубее, чем я ожидала. – Женщина – это не просто сосуд для горя и вынашивания детей!

– Ты это к чему, Зельда?

– К тому, что ты имеешь право на собственного сына.

– Не больше, чем ты имеешь право на своих.

– О да, я имею право на своих деток. Уж это точно. На каждого из своих малышей, – сердито выкрикивала она. – Господи боже, когда теряешь человека, ни о каких правах речь уже не идет.

Я просто не знала, как убедить себя в том, что я заслуживаю больше, чем имею. Ведь я не знала в этой жизни ничего, кроме смирения.

– Ты боишься, – с укором произнесла Зельда, и я почувствовала, что попалась в ловушку, которую сама же себе устроила.

– Конечно, я боюсь, – ответила я, едва сдерживая слезы, от которых горели глаза. – И не знаю, как можно не бояться.

– Если ты говоришь это искренне, значит, твой сегодняшний рассказ я слушала внимательнее, чем ты, – сказала она.

Зельда ушла, предварительно заверив меня в том, что поможет мне приступить к делу, как только я буду готова. Мне необходимо было лечь. Я взяла рассказ Инги с собой в спальню, планируя его перечитать. Но вместо этого отложила его в сторону и опустила голову на подушку. Окна рядом с кроватью были широко открыты, но воздух в комнате стоял горячий и неподвижный. Жара, предстоящие решения и следующие шаги давили на меня невыносимо тяжелым грузом. Я закрыла глаза и скрылась от всего, провалившись в сон.

Когда несколько часов спустя я проснулась, благословенный ветерок шевелил занавески и обвевал меня прохладой. Он дул с востока, через горные вершины и предгорья и нес с собою ароматы леса, сосен, полыни, почвы под деревьями, а еще – едва уловимый намек на дождь. Я сделала глубокий вдох и встала. Рассказ Инги Тейт лежал на комоде. Я по‐прежнему не знала, как на него отреагировать. Я знала твердо лишь одно: меня зовет к себе лес.

Я поехала на новом грузовике к горе Лэмборн. На широкой вершине дорога стала ровнее и повела мимо дюжины разбросанных тут и там домиков, ферм и пастбищ, потом нырнула вниз и дальше побежала через крутой холм. На вершине, где дорогу укрывают тенью голубые ели и дугласовы пихты, я остановила машину и шагнула в тишину. Потянулась, вздохнула-выдохнула медленно и глубоко, и только тут мысли стали понемногу распутываться.

Я пошла знакомой оленьей тропой через дубовую рощу и желтые заросли хризотамнуса к одной из любимых своих лужаек, по‐летнему пышной и яркой. Среди отделанных кружевом стеблей чемерицы и высокой травы кружили бабочки-белянки. В солнечные сердцевины диких астр тыкались пчелы и яркие парусники. Из-под ног у меня вприпрыжку разлетались кузнечики. Я села на берегу узкой горной реки, тянувшейся, точно вена, через весь луг, и любовалась маленькими граммофонными раструбами фиолетовых горечавок, дружно теснящихся во влаге. Я зачерпнула ладонями прохладную воду и плеснула себе на лицо, потом еще и еще. Мне хотелось почувствовать эту местность кожей, хотелось проснуться и прислушаться. Когда я встала и двинулась дальше, идти стало легче, будто бы груз, который я несла на себе, остался там, на месте привала.

Я шла вдоль горной реки до того места, где она мшистым водопадом обрушивалась в лес. Под музыку падающей воды я спустилась с холма, перескакивая с одного влажного камня на другой, ступая ловко и уверенно, точно лань. Я задумалась, когда это, интересно, со мной случилось – когда я научилась ходить по горам так, как ходят лесные существа, а не так, как пробираются неуклюжие люди; когда поверхность под ногами перестала быть для меня слишком каменистой, слишком скользкой и слишком крутой, а стала вместо всего этого просто землей – такой, какая она есть?

В прохладной темноте, отбрасываемой соснами, я села. Разведя руки в стороны, набрала две пригоршни: черной грязи, сосновых иголок, камешков, палочек и листьев, среди которых попался один крошечный панцирь улитки и одно белое пушистое перышко. Оглядываясь по сторонам, я видела вокруг себя рождение, развитие и смерть, которые громоздились друг на друге, распоротые чрева поваленных деревьев, вскармливающих новые побеги, всю эту жизнь, пробивающуюся сквозь каждый изгиб и сквозь каждую щелочку – повсюду, где есть вероятность вырваться на свет. Это была очень древняя мудрость, настолько глубокая и сложная, что полностью я ее постичь не могла, но именно ее‐то мне и не хватало, чтобы осознать: вот в этих самых пластах времени все и становится наконец собой.

Да, Зельда была права, когда говорила, что обстоятельства вырвали меня, как и мой сад, из привычной почвы, и я выстояла, приспособилась и, несмотря ни на что, двигалась дальше. Но случалось мне и спотыкаться, и падать, и терять решимость, и съеживаться от страха – так часто, что и не сосчитаешь. Сила, теперь я это знала, совсем как эта мусорная лесная почва – слагается из маленьких побед и бесчисленных промахов, в солнечные часы, за которыми вдруг следуют грозы, все разрушающие и крушащие. И все мы одинаковы, хотя бы потому, что так мучительно и прекрасно громоздим в себе то одно, то другое, падаем, выбираемся из‐под обломков, снова встаем и надеемся на лучшее.

И тогда я придумала, чтó отвечу Инге Тейт и чтó скажу своему сыну, если когда‐нибудь мне посчастливится его узнать: я скажу, что всегда жила с готовностью встретиться с тем, что ждет меня впереди, и всегда старалась делать то, что в моих силах. А главное, что я поняла про рост и перемены, это то, что на них требуется время. Я скажу им, что пыталась, как учил меня Уил, идти за рекой, но очень долго я не понимала, что это значит. Двигаться вперед вопреки преградам – это еще не вся моя история. Ведь я, как река, попутно подбирала и уносила за собой каждый незначительный обломок, связывающий меня со всем прочим, и только поэтому попала теперь сюда – и сижу здесь с двумя пригоршнями лесной земли и с сердцем, которому предстоит еще научиться не бояться себя самого. Меня сотворило то, что было мне дорого и близко: семья, которую я потеряла, и любовь, которую я потеряла; друзья, которых я обрела, пусть их и можно перечесть на пальцах; мои деревья, которые продолжили расти, и каждое из тех деревьев, что укрывали меня в тени; каждое существо, встреченное мною на пути, каждая капля дождя и каждая снежинка, выбравшая из всех именно мое плечо, и каждый ветерок, перемещавший воздух; и каждая петляющая тропка у меня под ногами, каждое место, где я прикладывала голову и руки, и каждая река – вот вроде этой, которая теперь передо мной, скатывается со склона холма, разгоняется, притягиваемая землей, проверчивается сквозь новый водоворот, проталкивается вокруг очередного изгиба, берет и отдает в спокойном согласии со всем живущим.

Я им скажу: только это, да еще земля, которая меня питает, – вот все, что я могу предложить моему сыну. И если он хоть немного похож на своего отца – а я желала бы ему этого от всей души, – то он угадает хрупкую отвагу в том человеке, которым я стала, и в собственном испуганном сердце отыщет уголок, чтоб дать мне этот шанс – его любить.

Глава двадцать четвертая

Когда мы с Зельдой вышли из фойе отеля, от черной автомобильной стоянки поднимался жар. Мне хотелось развернуться и нырнуть обратно в номер, где работал кондиционер.

Приехать в Дуранго я решилась после того, как набралась храбрости и послала Инге Тейт записку, в которой сначала попыталась все объяснить, но в итоге просто написала: “Я готова”. На том, чтобы поехать поскорее, настояла Зельда, – всего через несколько дней после того, как Инга в ответ на мою записку прислала приглашение. Усаживаясь в раскаленный “бьюик” Зельды, чтобы отправиться на встречу с Ингой, я твердила себе: “Я к этому готова. Я готова”.

– Волнуешься? – спросила Зельда, поворачивая ключ в зажигании.

– Нервничаю, – ответила я и похлопала ее по плечу в благодарность за то, что она меня не бросает.

По мере движения машины прохладный воздух постепенно поглотил жару в салоне. Я прижалась лбом к окну и смотрела, как мимо проносятся засушливые виды Дуранго. Я видела в них некую суровую и непреклонную красоту. Казалось, если здесь заблудиться, земля тебя не пощадит; светлые скалы из песчаника и корявые сосны выглядели скорее предупреждением, чем приглашением к прогулке. Я задумалась: интересно, казался ли этот пейзаж враждебным моему сыну, когда он рос здесь, или, может, наоборот, он радовал его и манил, а может быть, и вовсе представлялся лишь фоном для его взросления, которого он почти не замечал.

Мы переехали через реку в том месте, где она была широкой и стремительной – металась в приступах белой воды, закручивалась водоворотами даже в начале сентября, обрамленная желтыми камнями, ивами и клочковатыми рядами тополей. Табличка на мосту гласила: “Река Анимас”, а чуть ниже буквами помельче – “Рио де лас Анимас”. Река Призраков, как я запомнила из рассказа Инги Тейт, – река, к которой мой сын приходил искать утешения.

– Зельда, останови‐ка, – попросила я.

При первой же возможности она съехала с дороги и пристроилась на обочине.

Я пошла по горячему илу к краю реки. Шум течения перекрывал звуки птиц и проезжающих мимо машин; высокие тополя заслоняли всю здешнюю засушливую землю. Остались только река Анимас, я и картинка из моего воображения, в которой мальчик кидает в реку камешки. Никогда еще не видела я реки, так сильно напоминающей ту, которой я лишилась, когда‐то дикого и вольного участка Ганнисона, которым в равной мере вскармливались и поля Айолы, и мое детство. Я сняла ботинки, подвернула брюки и шагнула в холодный поток, просто чтобы постоять там, где, возможно, стоял мой сын, зачарованный прозрачной водой. Интересно, слушал ли он то, что эта вода могла рассказать о любви и о времени, точно так же, как слушала когда‐то я сама, а если слушал, то, возможно, я не окажусь для него чем‐то уж слишком неожиданным.

Когда мы подъехали к маленькому кирпичному дому с ухоженным газоном перед парадным входом, на крыльце сидела в соломенном кресле женщина с короткой темной стрижкой. Я стала рыться в сумке, но Зельда протянула руку и нежно потрепала меня за плечо.

– Как ты? – спросила она.

– Все нормально, – ответила я.

Все нормально, подумала я, напоминая себе, что это правда.

Я распахнула дверцу, и меня обдало жарой. Зельда поспешно обошла машину, чтобы помочь мне выйти.

У нее за спиной женщина встала с кресла и спускалась по ступенькам крыльца.

Я хотела что‐то сказать, но она подходила все ближе, и ее лицо всплывало из мутных вод памяти. И вот уже Инга Тейт приветствует нас у открытой калитки, Зельда ласково уговаривает меня, и я на дрожащих ногах делаю шаг вперед.

Наши взгляды встретились, и Инга качнулась, едва не упав на меня. Она сжала мои руки в своих ладонях, поднесла их к подбородку и держала там, будто в молитве. На глазах у нее блестели слезы, которые подсказали мне, что все эти годы она носила меня в своем сердце точно так же, как я ее – в своем, ведь странным образом, но абсолютно точно мы обе были матерями одного и того же прекрасного мальчика. Я высвободила одну руку, чтобы обнять ее за плечи, и эта незнакомка, а впрочем, никакая не незнакомка, упала в мои объятья. Мы обе провалились в нестерпимую боль от всего, что отдали и потеряли, цепляясь друг за друга так, будто внезапный порыв ветра может нас разлучить.

Я прошептала в сладкий аромат ее волос слово, которое мне нестерпимо хотелось сказать все эти двадцать лет:

– Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо.

Она покачала головой у меня на плече, а когда наконец отстранилась, посмотрела на меня грустными глазами и произнесла то, чего я меньше всего ожидала.

– Простите, – прошептала она.

– Инга, ну что вы, – ответила я.

Она выставила вперед ладонь, останавливая мои возражения, и тут я поняла, что и она тоже слишком долго держала в себе то, что хотела сказать.

– Простите, что я его от вас прятала, – сказала она. – И особенно – что не смогла его удержать.

Глава двадцать пятая

После того, как Зельда уехала, мы с Ингой больше часа просидели на ее крошечной желтой кухне. Мы сказали все, что были в состоянии сказать, оделяя друг друга подробностями и сочувствием, пока Инга не встала и не пошла освежить лицо, дав нам обеим отдышаться после обмена историями и слезами.

Я представляла себе Лукаса и его брата Макса сидящими за кухонным столом, за которым они выросли из малышей во взрослых мужчин. Инга рассказала мне, что Лукас больше всего любил спагетти с фрикадельками и немецкий яблочный пирог, который Ингу научила печь ее мать. И я подумала, что ведь каждый завтрак, обед и ужин, которым Инга накормила Лукаса на этой кухне, она готовила за меня. Купание, приготовление уроков, утешительные объятия и корзина с удвоенным количеством грязной мальчишеской одежды – все это она делала за меня. Разглядев в Лукасе смятение из‐за того, что он не знает, кто он и откуда, она повезла его на поляну и хотя бы попыталась сказать ему правду. Ради него, ради себя самой, но и ради меня тоже. Каждый день, даря ему свою материнскую любовь, она любила его за меня.

Наконец‐то я смогла подержать другую мать за руку, выложить перед ней свою историю и сказать спасибо. Но никогда мне не суметь выразить истинную глубину своей благодарности. Когда Инга поделилась со мной подробностями жизни их семьи, я сделала вывод, что жизнь эта, как и у большинства других семей, была похожа на сложный узор из грустного, тяжелого, счастливого, приятного и трагического – всего вперемешку. Они были далеко не идеальны, но, по крайней мере, они были рядом с моим сыном, а я – нет.

Я увидела за окном внушительный ветвистый тополь в центре заднего двора и вспомнила историю о сломанной руке Макса и ложных обвинениях против Лукаса. Посмотрела на садовую скамейку под деревом и представила себе Ингу, а рядом с ней – Лукаса, она раскрывает ему страшную правду, после чего он вскакивает, бежит прочь и, перемахнув через забор, исчезает. Это было странное чувство – знать настолько частные подробности их семейной жизни. А всего удивительнее было то, что многих событий этой их жизни никогда бы и не произошло, не отправься я как‐то октябрьским днем в город – в тот год, когда мне исполнилось семнадцать. Тот мой поход в город сыграл определенную роль даже в том, что Инга наконец решилась попросить у своего жестокого мужа развода, воодушевленная собственной отвагой, которая потребовалась ей, чтобы отыскать меня: записать наконец свою историю и доставить исписанные страницы в нужное место, чтобы они наконец привели меня к ней.

– Виктория! – Инга стояла на пороге кухни. – Я хочу вам кое‐что показать.

Я последовала за ней в гостиную, где она разложила на стеклянной поверхности журнального столика фотографии.

– Я подумала, вам наверняка захочется их увидеть, – сказала она.

У меня заколотилось сердце. В нашей семье никто никогда не фотографировал, и у меня не сохранилось снимков собственного прошлого – ни людей, ни земли, ничего, что я так любила и чего лишилась. А сейчас передо мной лежал квадратный цветной отпечаток с изображением Уила.

Я трясущейся рукой подняла фотографию со стола. Широкоплечий парень в белой футболке и джинсах стоял на фоне розового сада, и его мягкие темно-карие глаза и искренняя широкая улыбка отшвырнули меня на много лет назад. Я не мигая всматривалась в фотографию.

– Это Лукас в день своего семнадцатилетия, – сказала Инга.

– Он… очень славный, – сказала я, спохватившись и наконец вдохнув.

Инга протянула мне еще одну фотографию – черно-белый снимок с двумя запеленатыми младенцами в двойной коляске, один – Малыш Блю, мой драгоценный сынок, точь‐в-точь каким я помнила. Я, покачнувшись, опустилась на цветочный диван. Она дала мне еще снимков: малыш в подгузнике и с беззубой улыбкой ползет по плетеному коврику; гордый карапуз сидит верхом на трехколесном велосипеде; братья с прорехами от молочных зубов во рту празднуют в островерхих колпачках день рождения; двое худющих мальчишек на одинаковых велосипедах. Как же больно было думать о том, сколько я потеряла, не став той матерью, что держала в руках этот фотоаппарат, ни разу не услышав, как разговаривает мой ребенок и как, неприметно глазу, он растет и меняется изо дня в день.

– Эту фотографию я сделала за пару недель до того, как он ушел, – сказала Инга, протягивая мне полароидный снимок, на котором Лукас смеялся, сидя за кухонным столом, тем самым, за которым мы с Ингой только что раскрыли друг другу души.

– Ах, эта его улыбка, – сказала она. – Такая простая и милая…

У нее перехватило горло, и мы обе ничего не говорили.

– Виктория, – сказала она наконец, проводя пальцем по контуру его лица. – Взгляните. Разрез глаз, нос, подбородок. В нем так много от вас.

Я видела одного лишь Уила.

– Возможно, – все‐таки сказала я. – Но вот кожа…

Инга улыбнулась и кивнула.

– С возрастом стала темнее, – сказала она.

– Да, – отозвалась я.

Продолжая всматриваться в фотографию, я вдруг испытала тревогу.

Если, как однажды сказал мне Уил, людей, подобных Сету, на свете больше, чем звезд на ночном небе, значит, и Лукасу наверняка всю жизнь приходилось сносить злобу и ненависть от таких, как Сет. Случай с расистом-таксидермистом, назвавшим его полукровкой, был, скорее всего, лишь началом. Мне страстно хотелось рассказать Лукасу все, что я знаю и чего не знаю о его отце, но что, если рассказ о запретной любви его родителей и о страшной смерти Уила принесет нашему сыну еще больше горя, чем неведение?

Впервые с тех пор, как я его оставила, я вдруг почувствовала, что это – сын, которого я должна защищать.

– А вдруг то, что я должна ему рассказать, окажется для него слишком тяжело? – спросила я. – Ведь мы не знаем, каково это – быть Лукасом. И не понимаем, от чего и куда он бежит. Может, помочь ему – это вообще не в наших силах.

Инга кивнула в задумчивости.

– Вы правы. Наверняка это не в наших силах. Жизнь Лукаса – это его жизнь. Мы можем только рассказать ему, откуда он, и еще – что его всегда любили. Это все, что ему сейчас от вас нужно, Виктория. А остальное он решит сам.

Я подумала о своей ферме, о саде и о Северном Притоке, о лесах и лугах и о каждой прекрасной вещи, которую столько лет хотела ему показать. Я еще раз взглянула на молодого человека на снимке. Кивнула, соглашаясь с судьбой и тайной, и со всеми необузданными и непредсказуемыми силами, которые ваяют наши жизни, и поклялась самой себе, что наконец‐то позову своего мальчика домой.

– Как мы сообщим ему, что я готова? – спросила я дрожащим голосом.

Инга улыбнулась и накрыла своей ладонью мою.

– Я что‐нибудь придумаю, – сказала она.

Глава двадцать шестая

1971

Ястояла на краю водохранилища Блю-Меса под мглистым весенним небом и представляла себе на дне озера останки дома моего детства, разрушенного, насквозь промокшего, – скорее всего, от него вообще одни только гвозди да дверные ручки остались.

Пока я ходила взад-вперед вдоль берега, Зельда и Инга бросали в воду камешки. Если посмотреть на восток, видно было, как верхний Ганнисон, петляя, спускается в долину, и там его поглощает водохранилище у нового железобетонного моста. Столько всего изменилось, но прошлое все равно висит на мне, как упрямые колючки репейника. Мне казалось, это подходящее место для воссоединения, для того, чтобы расквитаться с прошлым и лишь после этого обратиться к будущему, но теперь, глядя на беспокойные голубые воды в том месте, где когда‐то стояла Айола, я начала сомневаться.

На расположенной поблизости автомобильной стоянке не было ничего, кроме светлого гравия и машины Зельды, но я непрестанно туда посматривала. Инга послала письмо, и Лукас ответил. Я прождала долгую тревожную зиму, чтобы он наконец согласился встретиться и чтобы завершился срок его службы в армии.

Мой сын приедет сюда в полдень.

Над водохранилищем возвышались снежные вершины гор Биг-Блю, где родился мой малыш. Я проследила глазами путь, по которому когда‐то шла вслед за Уилом по этим холмам до лесной хижины. Сердце до сих пор разрывалось от тоски по всему, что мы с ним тогда узнали о любви, чем он рисковал ради этой любви и что ради нее потерял. Эти горы с тех пор успели переименовать в Анкомпагре, в память о перемещенных ютах, и я подумала: интересно, что сказал бы об этом Уил, – нашел бы он это забавной, но неумелой попыткой искупления или же просто сказал бы: “Как угодно”?

Я снова посмотрела на стоянку, а потом – на двух моих взволнованных спутниц. Полезла в карман светло-коричневой куртки и вынула оттуда веточку с розовыми цветами персика, которую в то утро срезала для сына. Я вдохнула сладкий аромат и стала вертеть веточку между пальцев, наблюдая, как вращаются нежнейшие цветы, а потом бросила взгляд на водохранилище и представила себе сад и город, и дикую реку, которые знала раньше. Проверила часы. Почти полдень.

Я пробежала взглядом весь отрезок пустой трассы по ту сторону моста. Я осознавала, что боюсь разочаровать своего сына – позором его зачатия, жестокостью гибели его отца, за чье убийство никого не осудили, тем, что я бросила его и начала жизнь заново. В глубине души я опасалась, что он вообще не приедет – возьмет и не явится, в назидание мне и Инге. И все‐таки я была преисполнена оптимизма. Встречаться именно на берегу этой реки я решила потому, что с каждым днем становилась мудрее и в этой своей мудрости поняла: наравне с тем новым пространством в душе, которое я создала специально для надежды, мне следует нести с собой и прошлое.

Когда невесомые тучи расступились и вода заискрилась солнечным светом, я задумалась над смыслом путешествия, которое я называю своей жизнью и которое так похоже на эту заглушенную реку: она все равно остается рекой, хоть ее и принуждают быть озером, и течет вперед вопреки вставшей на ее пути плотине, течет и несет с собой все, что насобирала, потому что по‐другому не умеет.

С трассы 50 свернул пыльный серебристый пикап, переехал через мост и медленно завернул на парковку. Зельда и Инга застыли и напряженно всматривались. Лицо Зельды осветилось выражением триумфа – казалось, из‐за того, что она помогла мне найти сына, и ее собственная боль стала чуть менее нестерпимой, будто, если я вновь его обрету, это станет маленькой победой для всех скорбящих матерей.

Инга подошла, встала рядом со мной и посмотрела мне в глаза, словно ища поддержки. Я убрала цветок персика обратно в карман. Протянула Инге руку, а второй рукой дотянулась до ладони Зельды. Мы, три женщины, стояли и ждали, что произойдет дальше.

Из пикапа вышел молодой человек в джинсах и белой футболке и за одно сбивающее с ног мгновенье переписал историю. Я подумала, что, должно быть, чудовищно, трагично ошибалась и на самом‐то деле Уил выжил, а то окровавленное тело, которое нашли на дне ущелья в Блэк-каньоне, принадлежало все‐таки какому‐то другому парню.

– Это Лукас, – шепнула Инга, как будто угадав мою потребность в подтверждении, и в ее дрогнувшем голосе я услышала восторг и облегчение – и то, и другое сразу. Она крепче стиснула мою руку, и я в ответ сжала ее ладонь.

Он бросил взгляд на воду и с нервной улыбкой повернулся к нам. И тогда я увидела в нем не схожесть с Уилом или со мной, а его самого: крепкую солдатскую выправку и на удивление твердый подбородок, уже совсем не мальчика, а мужчину, которому знакомы потери, одиночество и война, но который все же собрался с духом и приехал сюда, чтобы встретиться со мной. Он сунул руки в карманы и слегка наклонил голову, прищурившись и глядя на меня с сомнением, и в эту секунду я его узнала, память вдруг до краев наполнилась тем мгновением, когда он впервые открыл свои новорожденные глаза и посмотрел на меня точно так же, и я тогда почувствовала, что уже знаю своего ребенка, – как знала я его и теперь, до сих пор.

Я не чувствовала под собой ног и все же сделала шаг вперед – была не была. Зельда и Инга выпустили мои руки и слегка подтолкнули вперед.

Сын шел ко мне, а я шла к нему, и оба мы, шагая по галечному берегу реки, верили в то, что земля нас удержит.

Примечания

1

Фамилия Greeney звучит по‐английски точно так же, как прилагательное greeny” – “зеленоватый” или существительное greenie – защитник экологии, “зеленый”.

2

Христианский гимн на слова С. Ф. Беннетта. “Когда‐нибудь в светлом далеке / Мы встретимся в чудном краю”.

3

Эмметт Тилл (1941–1955) – афроамериканский мальчик, в возрасте 14 лет, жестоко убитый в штате Миссисипи двумя белыми мужчинами после того, как белая женщина обвинила его в приставаниях (впоследствии признавшись, что ложно).

Content

Шелли Рид
Иди за рекой

Пролог

Часть I 1948–1949

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть II 1949–1955

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Часть III 1955–1970

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Часть IV 1949–1970

Глава двадцать первая

Часть V 1970–1971

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Примечания