Валерий Шарапов

Опер с особым чутьем

Иллюстрация на обложке Алексея Дурасова

© Шарапов В., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Глава 1

Серия хлопков порвала сонную тишину городка. Ночь едва началась, тьма окутала неказистые постройки. Стреляли неподалеку от армейских складов на улице Камышинской. Комендантский час канул в Лету, но в темное время суток Вдовин вымирал, из подворотен выбиралась нечисть – вездесущий криминал, наводящий ужас на мирных граждан. Группа реагирования прибыла через три минуты – караульное помещение находилось в соседнем квартале. Пришлось поплутать, трое свернули не в тот переулок и пошлепали по лужам. Вечером по городу прокатилась сильная гроза, вода еще не впиталась в землю.

– Сюда, товарищ младший сержант! – пронзительно закричал боец, и все припустили на зов.

Улица Камышинская в западной части Вдовина петляла, как горная река, огибала складские и хозяйственные постройки. Армейский патруль подвергся атаке у входа в узкий переулок, где обрывался дощатый забор. Ограду прикрывали кусты акации и уродливые тополя. Три тела в армейском облачении лежали на проезжей части дороги. Бойцов застали врасплох, их атаковали из переулка, ослепив фонарями, перестреляли из пистолетов. У парней не было шанса спастись. Автоматы и запасные магазины пропали – очевидно, в этом и состоял смысл нападения. Подбежавшим солдатам предстала странная картина. Их товарищ одной рукой удерживал фонарь и цевье автомата, его палец дрожал на спусковом крючке. Он бормотал срывающимся голосом: «Ни с места, тварь, не шевелись, стрелять буду…» Возле тела на корточках сидел мужчина в штатском, щурился от яркого света. Он был без оружия, по крайней мере, руки были пусты. Возможно, он пытался помочь сержанту – тот еще вздрагивал, царапал ногтями сырой грунт, пытался открыть глаза. Это удалось, умирающий издал последний вздох и затих. Глаза с тоской устремились в бездонное небо, затянутое тучами.

– Встать, падла! – прорычал старший. – Руки вверх, медленно поднимайся!

– Товарищ младший сержант, разрешите его пристрелить? – взволнованно бормотал боец. – Ребята погибли – Петруха Чернов, Максимка Перепелицын… Неужели живым будем брать этого гада?

– Отставить, Семченко… Поднимайся, урод, уши ватой забил?

– Мужики, вы чего, белены объелись? – У незнакомца был хрипловатый выразительный голос. Он не стал делать резких движений, медленно встал с поднятыми руками. – Не я их убил… шел по соседней улице, услышал выстрелы, прибежал…

– Заткнись, – процедил подтянутый младший сержант. – Калитников, Шмыгарь, осмотреть окрестности! Малахов, держи этого типа на мушке! Семченко, обыщи его!

Дураком сержант не был, поэтому имел резонные сомнения. На патруль напали с целью завладения оружием – и своего добились. При чужаке ничего не было. Не спрячешь под курткой три ППШ и подсумки с дисками. Оттащил в сторону? За каким, спрашивается, хреном? А самому убежать не судьба? Пристрелить троих ума хватило, а сделать ноги, значит, нет? Незнакомец волновался, но держал себя в руках. На вид ему было прилично за тридцать, рост чуть выше среднего, ладно сложен, русые волосы с сединой. Глаза какие-то необычные – то ли голубые, то ли светло-серые. Семченко повесил автомат на плечо, схватил мужчину за ворот. Боец еле сдерживался, погибли близкие товарищи. Семи пядей во лбу явно не было. Резким движением он оторвал пуговицы на куртке задержанного – не расстегивать же каждую! Мужчине это не понравилось, последовало инстинктивное защитное движение. Семченко рассвирепел, вырвал руку, замахнулся. Незнакомец ее перехватил, оттолкнул бойца. Семченко чуть не упал, пришел в бешенство, скинул с плеча автомат и передернул затвор.

– Семченко, отставить! – взревел младший сержант. Он лично обшарил строптивого незнакомца. В карманах не нашлось ничего интересного: папиросы, спички, скомканный носовой платок, паспорт гражданина СССР на имя Горина Павла Андреевича. Красноармеец держал «злоумышленника» на мушке, сержант изучал находки в свете фонаря.

– Товарищ младший сержант, нет в округе никого! – доложил вернувшийся боец. – Ушли, сволочи, как в воду канули. Только этот остался…

– Ты что тут делал, сука?! – Выдержка изменила, сержант схватил мужчину за ворот.

Тот не менялся в лице, смотрел раздраженно, с какой-то грустью.

– Сержант, ты же не тупой, – вздохнул он. – Понимаю, подозрительная личность на месте преступления, но ты сам раскинь мозгами. Мимо шел, понимаешь? Это преступление? Комендантский час отменен. Мы свободные граждане свободного государства. Прибежал на выстрелы, мало ли что. Не знал, что ваши пострадали. Преступники ушли – забрали оружие и сгинули, никого не видел. Этот парень еще шевелился, я ему помощь хотел оказать.

Сержант заскрипел зубами. Живых не осталось – тела осмотрели. В караулке на соседней улице уже шумели. Подбежал офицер, оценил ситуацию, крепко выразился. Разносились крики: всех в ружье, прочесать окрестные улицы! В городе для охраны складов осталось небольшое подразделение – подняли всех. Из караулки позвонили в милицию, и стражи порядка прибыли быстро. Из переулка вывернула разбитая «эмка», заскрипели тормоза. Свет фар озарил картину происшествия. Вышли двое в форме, один в штатском. Окровавленные тела были не самым привлекательным зрелищем. Коренастый мужчина в короткой замшевой куртке с рыжим отливом поморщился. У него был мясистый нос, въедливые глаза, лысая голова, на лице щетина. Он исподлобья обозрел тела, уставился на задержанного. Последний смирно стоял на коленях, смотрел в землю. Руки были заведены за спину. Над душой, расставив ноги, завис автоматчик.

– И что тут у вас? – проворчал бритый.

– Держите. – Начальник патруля сунул ему паспорт и скупо обрисовал ситуацию: – Оружие и патроны у ребят забрали. Документы не тронули – значит, шли только за оружием. Вот же суки… – не сдержался сержант. – Убивать-то зачем?

Мужчина с голым черепом пожал плечами. Вопрос был правомерен, но глуп. Убивали и за рубль, и за пачку папирос. Человеческая жизнь перестала быть ценным товаром.

– Будете забирать? – спросил сержант. – Личность подозрительная. Документ может оказаться поддельным.

– Еще какая подозрительна личность, – согласился бритый, смерив взглядом незнакомца. Где она, эта грань, отделяющая подозрительных людей от тех, что внушают доверие? Разбираться на месте рядом с трупами как-то не хотелось.

– Семенов, останься, запротоколируй тут все, – проворчал мужчина. – Не будем рассчитывать на военную прокуратуру. А мы – в отделение. Рахимов, наручники взял? Пакуй хлопца, поедем разбираться, что за гусь к нам залетел…

Отделение РКМ находилось в центральной части Вдовина, неподалеку от городского парка (окрещенного жителями «городским лесом»). Найти в этом городе здание выше двух этажей было проблематично. Стражам порядка выделили кирпичное строение без архитектурных излишеств. Оно сошло бы за конюшню, если бы не странная башенка на крыше, напоминающая луковицу. Над крыльцом трепетал флажок Союза ССР. Окна первого этажа были забраны решетками. Водосточные трубы и пожарные лестницы отсутствовали, забраться по стенам на крышу было невозможно. Проникнуть внутрь без санкции – тоже проблемно, проход преграждала решетчатая дверь, за которой сидели дежурные. Полгода назад райотдел подвергся нападению. Банда была отчаянной, состояла из бывших офицеров Красной армии (каждый имел свою причину ступить на скользкую дорожку). Разбойники решили отбить главаря, попавшегося на деле. Бросили гранату, прорвались с автоматами внутрь. Милиционеры отбились, в здании допоздна засиделись опера – тоже бывшие офицеры, о чем бандиты не знали. Троих потеряли, троих ликвидировали – так и закончили вничью. Злоумышленники бежали, и остро встал вопрос обеспечения безопасности тех, кто обеспечивал безопасность населения…

Ночь была в разгаре, большая часть сотрудников отдыхали. Мужчина с бритым черепом сидел за столом, отрешенно перекладывал с места на место бумаги. Ночное происшествие на Камышинской просто доконало его. Преступники ушли, военные ничего расследовать не будут. Они вообще доживают последние дни в этой дыре, склады перевозят в Ленинград, личный состав тоже завтра-послезавтра уйдет. Дел по горло, бандитизм процветает, а тут еще это…

Он угрюмо смотрел, как конвоир вталкивает задержанного. Запястья арестанта были скованы наручниками – от греха подальше. Человек за столом еще не спал, глаза слипались. Дома его ждали жена, дети… Да какого черта, нет у него никаких детей и никогда не будет! Он усердно заговаривал злость. Субъект в наручниках ему решительно не нравился, он смотрел спокойно, словно ничего не боялся! По знаку конвоир подтолкнул его к стулу, вышел. Молчание затянулось. Этот тип несказанно бесил, и сохранять спокойствие становилось все труднее. «Посетитель» равнодушно обозрел стены с облезлой штукатуркой, портрет товарища Сталина над головой начальника уголовного розыска и остановил взгляд на «гражданине начальнике». На бродягу он не тянул. Одежда была чистой, целой – если не замечать оторванные красноармейцем пуговицы. Взгляд немного «плавал» – значит, не обошлось без рукоприкладства. Но человек держался.

– Капитан Куренной Вадим Михайлович, начальник Вдовинского уголовного розыска, – представился мужчина. – А ты чьих будешь, мил человек? Какими делишками промышляешь?

– Паспорт у вас, – разлепил губы задержанный. – Документ не поддельный, можете проверить.

– А так не помнишь? – Куренной оскалился, выдвинул ящик и извлек паспорт. – Так-с, Горин Павел Андреевич, одиннадцатого года рождения, неженатый, дети отсутствуют, прописан в Новгороде… вернее, уже не прописан – выписан. Бродяжничаем, гражданин? Нигде не работаем, ведем антисоциальный образ жизни? Ох, мужик… – Куренной отбросил краснокожую книжицу, с прищуром воззрился на задержанного: – Ты даже не представляешь, сколько я подобных перевидал на своем веку. Коммунист?

– Сочувствующий. – Губы задержанного перекосила усмешка. Впрочем, он быстро ее стер.

– Как это? – не понял Куренной.

– Всецело поддерживаю линию партии, но сам еще не вступил.

– И не вступишь. – Куренной хмыкнул. – Кто же ты, добрый странник? Долго будешь нас за нос водить?

– Горин Павел Андреевич…

– Да хоть Рамзес Тутанхамонович, – отрезал капитан и начал багроветь. Но пока держался. Распустишь руки посреди ночи – потом до утра не успокоишься. – Ты глубже в себя копни, мил человек, суть нам свою изложи. Да не завирайся. Пару подзатыльников ты уже выпросил, можем добавить.

Скрипнула дверь. В кабинет проникла зевающая женщина – лет тридцати, может, больше, высокая, худая, с темными волосами и каким-то заостренным лицом. Ее можно было назвать привлекательной, но образ портили недобрый взгляд и чересчур выпуклые скулы. Женщина носила мужские брюки, темный жакет, и что-то подсказывало, что в этих стенах она не чужая.

– Не помешаю, Вадим? – У нее был хрипловатый, но в целом приятный голос.

– Присутствуй, – кивнул Куренной. – Вдвоем мы быстро разберемся, что за гусь у нас хрустальный.

Женщина обошла задержанного, не сводя с него насмешливого взгляда, внимательно изучила лицо – и только после этого присела на свободный стул.

– Прошу любить, – сказал Куренной, – Латышева Кира Сергеевна, старший оперуполномоченный Вдовинского уголовного розыска. В ее присутствии лучше не ври, приятель.

– Всегда ваша. – Женщина хищно оскалилась.

– Польщен, – пробормотал Горин. – Ладно… уже представился. Уроженец Новгорода, до войны работал в звании старшего лейтенанта в Сухомлинском райотделе милиции, занимал должность оперуполномоченного уголовного розыска. В сороковом году переведен в отдел по борьбе с бандитизмом в том же районе – исполнял обязанности заместителя начальника отдела. Осенью сорок первого одобрили прошение, отправили на фронт. Командовал взводом. Через год дали капитана – возглавил роту полковой разведки. Участвовал в боях под Москвой, переведен на Ленинградский фронт. Белоруссия, Польша, Германия. Имею медали «За отвагу», «За освобождение Варшавы», орден боевого Красного Знамени – за участие в освобождении Кракова и Бреслау. Три ранения – в сорок втором, сорок третьем и марте сорок пятого – три месяца назад. Ранение было незначительным, но сопровождалось обширной контузией. Пока лечился, кончилась война. Демобилизован три недели назад. В Новгороде… потерял жилье, но бродяжничать не намерен. В город Вдовин прибыл по личным делам, что не возбраняется законом. Снимаю жилье по адресу улица Кленовая, 14, квартира 6. Это две отдельные комнаты на втором этажа барачного строения. Хозяйка – Евдокия Семеновна Свечникова, пенсионерка, проживает в доме напротив, квартира, кажется, 11… Я могу идти, товарищи начальники?

– Во насвистел… – с каким-то восхищением выдохнула женщина. – Мне бы научиться так свистеть… Разреши, я ему тресну, Вадим? Со всей, так сказать, пролетарской принципиальностью. – Женщина сжала кулачок. Он был хоть и маленький, да, похоже, удаленький.

– Подожди, – поморщился Куренной. – Нагородил ты, конечно, густо, Павел Андреевич. Особенно впечатлило твое боевое и милицейское прошлое. Коллега, так сказать. Ну-ну. Не молод ты был – ходить перед войной в начальниках по борьбе с бандитизмом? Хотя согласен, судят не по годам, а по делам. И знаешь, я даже не отрицаю, что ты не врешь. Вроде не дурак, должен понимать, что все легко проверяется.

– А свое боевое прошлое, дружок, – если не врешь, конечно, – засунь себе в одно место, – посоветовала Кира. – Мы тоже не на печи лежали. А банда ублюдков, которую накрыли полгода назад, сплошь состояла из офицеров – с заслугами, ранениями и тому подобным. Убивали не глядя – хоть детей, хоть стариков.

– Ладно, замнем. – Куренной поднялся размять кости. – Личные дела, говоришь, привели во Вдовин? Допустим. Мы не любопытные, через окна за порядочными гражданами не подглядываем. Какого хрена ты оказался ночью на улице Камышинской, где склады и арсеналы Наркомата обороны – то есть объекты явно не развлекательные?

– Шел на улицу Тургенева, – неохотно выдавил задержанный. – Не подглядываешь, говоришь, через окна, капитан?

– Обрати внимание, Вадим, – сказала Кира, – этот темнила гладко выбрит. Аж до синевы. А вы, мужики, не большие любители бриться – особенно по ночам. Вас из-под палки не заставишь это сделать. Раз в неделю, и то со скандалом, когда уже жена ворчит и начальство косо поглядывает. К бабе шел?

– Молодец, Кирюха, а я внимания не обратил. – Куренной усмехнулся. – Все-таки есть в вас что-то, в бабах. Согласен, перед ограблением бриться необязательно. А время для свидания не позднее, Павел Андреевич? В котором часу там тебя прибрали – считай, в полночь? Не подкинешь адресок зазнобы?

– Не подкину, – проворчал Горин. – Слушайте, граждане начальники, вам самим-то не смешно? Заняться нечем? Всех преступников переловили? Настоящую банду ищите – ту, что молодняк в форме ликвидирует и оружие похищает. Шел я мимо, понятно? Выстрелы услышал, побежал. Да, не в другую сторону, а именно туда – где стреляли. Натура такая. Назовите это храбростью или глупостью, мне плевать. Злодеи уже ушли – никого не видел и не слышал. Из переулка выбежал, а там тела. Фонаря не было, но видно же. Тот парнишка еще дрожал, не пройду же я мимо него? А потом военные набежали, давить начали…

В помещении наступило продолжительное молчание. Кира недоверчиво кривила нос. Куренной устремил на арестанта долгий взгляд. Задержанный попался не из трусливых, дерзил, нарывался на новый подзатыльник. Не мог он участвовать в нападении. Теоретически мог быть сообщником, но… Тоже версия для слабых умом. По случайности оказался именно там и именно в это время. Случайности случаются. Пытать, колоть, заставлять признаться в том, чего не делал? Можно, занятие нехитрое, и раскрываемость повысится. Но банда продолжит убивать – теперь уже из автоматов…

– В город на чем прибыл? – проворчал Куренной. – Поездом из Пскова?

– Мог бы им, – кивнул Горин, – до войны бы так и сделал. На хрена спрашиваешь, Куренной? Ветка из Пскова разрушена в ходе боев, сам это знаешь, и пока у советской власти нет ресурсов для ее восстановления. Вокзал работает, но направление одно: на север, через Сланцы и Кингисепп – в Ленинград. Оттуда, кстати, и прибыл поездом, ты не ошибся. Станция конечная, все выходят.

Ответ был правильный. Куренной кусал губы. Кира украдкой поглядывала на начальника, делала серьезное лицо. Не нравился никому этот парень, но его и не вешать на стенку для украшения интерьера. Арестант неважно себя чувствовал. Он держался, но как-то вдруг напрягся, кожа на скулах побелела. Он закрыл глаза, начинался приступ боли. Забилась жилка на виске. Стало легче, мужчина расслабился, открыл глаза. В них поблескивал насмешливый огонек. Кира склонила голову, проявляя любопытство. Перевела взгляд на начальство. «Да, Вадим Михайлович, возможно, этот тип и непричастен к нападению, – говорили ее глаза, – но не отпускать же его?»

Действительно, как можно. Так не поступают советские милиционеры.

– Ну что ж, Павел Андреевич. – Куренной зашевелился, стал подниматься из-за стола. – Будем считать, что на сегодня мы закончили. Пора есть, как говорится, а мы еще не спали. Все устали, пора на покой. Посидите, подумайте, может, придет в голову что-то интересное. А мы пока наведем о вас справки. Вы чем-то недовольны?

– Не обрадовали… – Арестант испустил тяжелый вздох.

Куренной поступал логично, он обязан был задержать незнакомца до выяснения личности.

– С вами все в порядке, Павел Андреевич? Может, врача позвать? К сожалению, раньше десяти утра он не появится.

– Не надо, перебьюсь…

Куренной вызвал конвой. Задержанный поднялся, но закружилась голова. Он потерял ориентацию в пространстве, сел обратно. Охранник перехватил взгляд начальства, не стал зверствовать, помог человеку подняться, вывел из кабинета.

Голова трещала, как последняя сволочь. Подкашивались ноги. Страж спустил его в подвал, завел в камеру. Горела тусклая лампочка, обросшая жиром и пылью. В тесном пространстве стояли две шконки, на одной из них лежал человек. Сознание выключалось от острой боли. Боль всегда была рядом, в голове, иногда беспокоила меньше, но сегодня просто разъярилась. И удар по затылку лишь усилил яркие ощущения. Арестант добрался до дырявого матраса, долго лежал, приходя в себя. Короткие обмороки прерывались болезненными побудками. Рядом кто-то ворочался, кряхтел. Потом приподнялся, всмотрелся в полумрак.

– Эй, братуха, ты кто? – сипло выдавил сиделец. – Я Сундук, а ты?

– Человек я… – прошептал Павел. События ускользали, такого обострения он давно не переживал.

– Да ясен перец, что человек, – стал настаивать сосед. – Кликуха у тебя какая? Ферштейн?

– Моченый я… – прошептал Павел. Ничего другого в голову не пришло.

– Не знаю такого. Из залетных, что ли?

– Вроде того…

– А чалишься за что?

– Да ни за что…

– Вот и я ни за что, – обрадовался сосед и спустил ноги на пол. – Мусора-козлы закрыли не за хрен собачий. Кент Махан дело говорил: не ходи, мол, к Варьке, отсидись на хазе, замерзни – она хоть и девка что надо, а с мусорами знается, и хазовка у нее запуленная… Так и есть, на арапа взяли, штуцер сломали… теперь мотать в этой гадиловке. А я тот склад даже не обнес, лишь серьгу сорвал, а цветные тут как тут – на двух арбах, ну и попал в замес. Ржут, падлы: дескать, зашел не в свою, гражданин Сундук…

Общаться столь высоким слогом Павел не умел. Натаскался в бытность начальником уголовки, но давно это было, утратил словарный запас. При всем желании не смог бы поддержать беседу. Казалось, в мозг вонзилось раскаленное шило, он застонал, откинул голову. Не имело значения, где он находится – в вонючей камере или во дворце со всеми удобствами и видом на море… Собеседник что-то бурчал, ждал взаимного откровения, но развлечь его было нечем. Арестант забылся тяжелым сном. Боль приутихла, удалось немного поспать. Очнувшись, обнаружил, что соседние нары пусты. Куда дели гражданина Сундука? Увели на допрос? Отправился по этапу в места не столь отдаленные? Снова было пробуждение – и вновь он пребывал в одиночестве. По совести, совсем не волновало, куда пропал Сундук. Тянулись минуты и часы, он лежал на матрасе, стараясь меньше шевелиться. Боль стихала. Она по-прежнему была рядом, но сейчас сделала паузу, напоминая о себе лишь тупым нытьем.

Он не помнил, сколько часов провел в таком состоянии. Время, казалось, скомкалось. Пришел охранник, принес еду. Ничего при этом не сказал, приятного аппетита не пожелал. Павел жевал липнущую к зубам кашу, запивал холодным чаем. Опять появился конвоир, произнес единственную фразу: «Если хочешь по нужде, то пошли». Хотелось не очень, но пошел. Оказалось, туалет совсем рядом, за углом. В соседней камере кто-то хрипло смеялся, «ботал по фене». Контингент был соответствующий подобному месту. Сундука не вернули, пропал человек, да и бог с ним. Уборные в помещениях тюремного типа были тем еще удовольствием. Он снова лежал на нарах, иногда посматривал на наручные часы. В какой-то момент растерялся: половина третьего – это дня или ночи? Хронология событий стала путаться. Заскрежетала дверь. Арестант приподнялся, сел. На пороге стояла оперуполномоченная Латышева и с любопытством разглядывала сидельца. Темные волосы были собраны в пучок, она сменила штаны на юбку, а в целом ничего нового.

– Наконец-то, – проворчал Павел. – Решили судьбу человека? Могу идти? Или по этапу – и в края вечного лета? – Он начал подниматься.

– Сиди. – Женщина сделала предупредительный жест. – Прыткий больно, собрался он уже…

– А чего пришла-то? – расстроился Горин.

– Соскучилась.

– Я тоже по вам скучаю, сил уже нет. – Павел вздохнул и вернулся на нары.

Женщина помялась и ушла. Снова потянулись резиновые часы. По потолку, как по экрану, плыли кадры прожитой жизни, озарялись видения. Они цепляли за живое, кололи в сердце. Все как было сказано: служба в милиции, фронт, действующая армия. Месяцами не вылезал из боевых действий, отдыхал лишь в госпиталях. Снарядный осколок – в ноге, от мины – в печени. С Катей Усольцевой познакомились в августе 44-го, когда гнали фашиста из Белоруссии. Дивизия подходила к Польше, немцы сопротивлялись как черти, бросались в контратаки. Одну из последних проворонили. Полки ушли в прорыв, увязли в тяжелых боях. Штаб дивизии застрял в убогой деревушке, которая даже на карте не значилась. Появление немецкого десанта было как гром среди ясного неба. Парашютистов выбросили с двух самолетов – при полном вооружении, с десятком «косторезов». Штабистов взяли в клещи и стали методично уничтожать. Полегла под перекрестным огнем рота охраны. Штабисты отстреливались, бросались на десантников с голыми руками. Генерала Кузьмина боевые соратники спрятали в деревне. На сигнал тревоги откликнулся только Горин – его ребята оказались неподалеку. Шестьдесят четыре человека – все, что осталось от роты дивизионной разведки, – на трех полуторках бросились спасать штабистов от полного разгрома. Внезапным броском завладели пулеметами, заблокировали парашютистов в деревне. Немцы не ожидали, стали допускать промашки. Их силы оказались разбросаны, мелкие группы уничтожали по отдельности. Горин потерял двенадцать бойцов, уничтожили больше семидесяти. Последняя группа десантников засела в штабной избе, где расстреливали захваченных офицеров. «Ну что, мужики, поработаем вручную?» – объявил Павел. Атаковали стремительно, перебили окна, вынесли заднюю дверь. Диверсантов уничтожали прикладами и саперными лопатками. Несколько человек, включая начштаба полковника Гуляева и раненого комдива, вызволили из подвала. Чудо с большими глазами – девушка лет двадцати пяти оборонялась вместе со всеми, стреляла из автомата, перевязывала раненых, хотя была не медиком, а радистом. Горин вел ее через двор, заваленный трупами, она спотыкалась, изумленно смотрела ему в глаза и не слышала, что он говорил. Контузию у нее, впрочем, вылечили. Части дивизии, потрепанные в боях, отвели в тыл, их заменили свежие формирования. Они влюбились друг в друга без памяти. «У нас с тобой любовь с первого раза», – шутила Катя после первой ночи, и он потонул в омуте ее глаз. Она продолжала служить при штабе, принимала и отправляла радиограммы; Павел орудовал со своими солдатами в ближнем немецком тылу. Женщина молилась за него ежедневно, просила Бога сохранить ему жизнь. Чуть свободная минута – мчался к своей возлюбленной, и все к этому привыкли, даже начальство. Майор из особого отдела, у которого голова была не на месте, пытался подкатить к Кате, строил козни против Горина. Для майора все закончилось печально – в дело вмешался комдив. Генерал-майор помнил, кто спас его штаб. Особист прекратил ухаживания, но продолжал копать под боевого офицера. Однажды машина майора попала под обстрел в прифронтовой полосе. Водитель выпрыгнул, майор замешкался, второй снаряд приземлился перед капотом, и то, что осталось от особиста, долго собирали в кучку. «Бог в помощь», – шутили потом товарищи. Дивизия наступала, в потрепанные части прибывали подкрепления. Высшие силы хранили влюбленных. Катя тоже рисковала: штаб неоднократно подвергался бомбежке, контрударам, просачивались диверсионные группы. Оба точно знали – по отдельности им не жить. Каждый стал частью другого. Шла война, люди гибли, и от мысли, что может случиться всякое, тоскливо сжималось сердце. В феврале 45-го, когда дивизия прогрызала оборону на границе Польши и Германии, Катя получила ранение. Осколок извлекли из брюшной полости. Важных органов металл не повредил, но Горин думал, что сойдет с ума. Две недели Катя лежала на больничной койке, потом стала ходить, но при этом тяжело дышала и быстро уставала. Вроде обошлось, восстановилась, хотя здоровье уже было подорвано. Военные врачи рассудили здраво: девушку комиссовали из армии. Война подходила к концу, на фронте требовались здоровые люди. К тому же пришло известие из ее родного Вдовина Псковской области: умерла мать, с отцом случился серьезный приступ. Она поехала на родину. Павел дико волновался при расставании, его терзали противоречия: с одной стороны, она теперь в безопасности, с другой – разлука. Катя плакала у него на шее, клялась, что будет ждать. Ушел эшелон, и опустело сердце. Он писал ей через день, Катя тоже не скупилась на эпистолярию. Доехала, все в порядке, в городе мирная жизнь – ведь его освободили еще в начале февраля 44-го! Здесь все в порядке, восстанавливаются разрушенные здания. Ездила на Чудское озеро, до которого от города две версты, отдыхала на природе. Озеро сильно обмелело за годы войны, но скелеты тевтонских рыцарей на дне пока не просматриваются. У Кати было хорошее чувство юмора, любила шутить, беззлобно подтрунивала над ним. Она ждала, умоляла писать при любой возможности. Потом случилось несчастье: умер ее отец. Последующие письма были проникнуты тоской: «Приезжай скорее, прошу тебя». – И порой создавалось ощущение, что она забыла, что еще идет война.

В марте 45-го, возвращаясь с задания, группа попала под обстрел. Мины сыпались как горох. Кто выжил, добежали до брошенных немцами позиций, там, в траншее, Горина и накрыло. Мина взорвалась рядом с бруствером, его завалило поленьями, засыпало землей. Товарищи откопали, думали, что труп, но нет, он зашевелился, стал кряхтеть, как старый дед. В полевом госпитале пришел в себя, весь в бинтах – обломки наката порвали кожу, сломали пару ребер. В голове звенел и кружился целый парк аттракционов. Ребра срослись, но голова не возвращалась на место. Болела постоянно – то больше, то меньше, приходилось горстями глотать таблетки. Пока валялся в лазарете, дивизия ушла, пропала за горизонтом. Катя писала, но письма уходили в пустоту. Шли недели. Последствия контузии были страшными. Память возвращалась медленно, мучили постоянные головные боли. Советские войска штурмовали Зееловские высоты, а бравый капитан валялся на койке в одной из западных областей Польши. Доктора обследовали внутренности черепной коробки, удрученно качали головами. Врачебная комиссия приняла решение уволить капитана из армии. Комиссовали в середине мая, когда закончилась война и над всем Европейским континентом воцарились мир и покой. В финальной битве поучаствовать не довелось, но слезы жалости не лил – навоевался. Рвался во Вдовин, но пришлось навестить родной Новгород. Мать скончалась на третий день после его возвращения. От радости люди не умирают, но в данном случае что-то пошло не так. Переволновалась Надежда Ивановна, схватилась за сердце, срочно госпитализировали. В квартире жили переселенцы. С матерью мирились, а ее сына встретили в штыки. Ситуация абсурдная, у одного из этих людей были связи в обкоме. Квартиру захватили, как пираты торговое судно. В один из дней Павел обнаружил, что его прописка чудесным образом аннулирована. Экстренный случай, – объяснили в райкоме и даже не смутились, – суровая партийная необходимость. Можем предоставить комнату в заводском общежитии. И что вы нам суете свои медали и ордена?! Много вас таких по стране бегает! Ярость нахлынула на Горина, он вернулся в квартиру, выбил дверь (замки уже поменяли), начистил лощеную морду и спустил ее обладателя с лестницы. Остыл мгновенно, стал гадать, когда за ним придут: через час, два? Пришли через сорок минут. Десять суток ареста вылились в двадцать – поднял руку на ответственное должностное лицо! Абсурд расцветал махровым цветом. За что воевали? За ЭТИХ? Начальник отделения оказался мужиком понятливым, не злым. «Все понимаю, парень. Но и ты пойми. Когда-нибудь прижмем к ногтю этих зарвавшихся паразитов. Беру на себя ответственность: ты свободен. Отбрешусь как-нибудь. Бросай это дело – квартиру не вернешь. Снова отделаешь этого пуделя – помочь уже не смогу. Лучше уезжай. Или веди себя тихо». Комнату в общаге больше никто не предлагал. Город стал противен. Павел навестил могилу матери, привел ее в порядок. Пока сидел в кутузке, началось лето. Приступы головной боли умереннее не становились, порой настигали в людных местах. Хорошо, имелись деньги – получил офицерское довольствие за несколько месяцев. Что он тут делал? Разве здесь он должен находиться?!

Билет на поезд через Сланцы, сутки в общем вагоне. Вскарабкался на третью полку, где и спал, вцепившись в кронштейн – полка оказалась настолько узкой, что лежать можно было только на боку. Черные мысли лезли в голову. Храбрый офицер, трижды проливавший кровь, оказался никому не нужным. Он был уже не тем, терялся среди людей, становился усредненным гражданином – с такими же страхами, зависимостью от властей. Странно, даже мысль о Кате уже не вызывала трепетных томлений. Зачем он ей такой – побитый жизнью, сломавшийся, больной и даже без жилья?

Лето выдалось не жарким, случались дожди. Люди ходили в куртках и пальто – иногда расстегивали их. Город Вдовин произвел унылое впечатление. Замусоренный вокзал, какие-то цыгане, бродячие собаки. Станция не являлась транзитной – ветка на Псков была повреждена. Вокзал находился фактически в центре, в окрестностях улиц Пролетарской и Ленина. Здесь стояли приличные кирпичные здания, многие сохранили купеческий колорит. Тотальных разрушений не наблюдалось. Что могли, подлатали, остальное обнесли заборами. Дороги худо-бедно восстанавливали, работала техника. Город занимал обширную территорию к востоку от Чудского озера, районы в основном были малоэтажные. До войны здесь проживало тысяч двенадцать населения – возможно, и сейчас столько же, многие вернулись из эвакуации. Двухэтажные бараки тянулись во все концы города. Жилые дома чередовались промышленными предприятиями. До войны здесь работали заводы – рыбный, кирпичный, хлебный, льнозавод. Имелась спичечная фабрика, электростанция, молочный завод. Многие предприятия испытывали трудности, но уже запускались: выдавал продукцию кирпичный завод, оживала жизнь на промкомбинате.

Улица Тургенева находилась на западной окраине – люди подсказали. Горин отмотал половину пути, как что-то его остановило. Навалился страх настолько сильный, что поджилки затряслись. А вдруг уже не ждет, вышла замуж на скорую руку или обзавелась ухажером? Может, не живет уже в городе, мало ли что произошло? А он приперся… Страх был иррациональный, необъяснимый. Куда подевался решительный офицер-разведчик? Во что превращает людей пакостное гражданское болото? Повернул назад, бесцельно болтался по центру, где обстановка была более-менее сносной – мимо школы и больницы, действующей церквушки, городского Дома культуры, ухитрившегося сохранить помпезные колонны. Местный кремль на холме был взорван немцами при отходе, лежали в руинах собор, колокольня, сохранились лишь фрагменты стены.

Он бродил, пока не стало смеркаться, испытывая странные чувства. На странного прохожего косились люди. Город жил нормальной жизнью. Молодые люди бежали в клуб на вечерний киносеанс – показывали трофейный фильм с опереточным оформлением. Он посидел в пивной, приложился к кружке пива за 14 рублей. Пиво было дурное, кислое, без аромата. После него еще сильнее заболела голова. Он осилил полкружки, снова стал слоняться, пытаясь продышаться. Не идти же к любимой с этим амбре? Занесло в северные предместья. Там возвышались такие же бараки. Проезжая часть раскисла, под ногами поскрипывал дощатый тротуар. Уже понял: этим вечером к Кате не пойдет. Как-то странно развернулась жизнь. То, о чем мечтал, находилось в зоне пешей доступности – а он выдумывал предлоги, чтобы отсрочить визит! Стал искать место для ночлега, блуждал по городу, как бродяга, по дворам. В итоге снял жилье у благообразной пенсионерки Евдокии Семеновны Свечниковой. Женщина сидела у открытого окна, на вопрос прохожего, где тут можно снять комнату на ночь, бесхитростно поведала:

– У меня, сынок.

Вещей у клиента было, мягко говоря, немного – заполненный на треть вещмешок за спиной.

– Барак напротив, второй этаж, – сказала пенсионерка. – Там сын мой с невесткой жили, да только погиб он в сорок втором, а невестку в Германию в рабство угнали, там и сгинула наша Наташка… Только на ночь, сынок, никто жилье не сдаст. Участковый придет, протокол напишет. На ночь снимают те, кто приводит девиц непутевого поведения. Ты же не из этих? Снимай на неделю – девяносто пять рублей, меньше не могу… И не переживай, там хорошая отдельная квартира, свет есть, вода течет. Даже туалет имеется… если не боишься, что бачок от унитаза по башке даст.

Пришлось соглашаться. Средняя зарплата в стране подтянулась к 500 рублям. Сотня без малого за неделю – еще терпимо. И Евдокия Семеновна не производила впечатления разбойницы с большой дроги. Вода действительно текла, свет горел, бачок удалось закрепить вертикально с помощью ржавой велосипедной цепи. Пачка наличности (все, что осталось за душой) стала тоньше, но не критично. Часть денег он спрятал под половицей, остаток вечера лежал на продавленной кушетке, мылся под краном – что напоминало забавный клоунский номер. Городские звуки сюда не проникали, соседи попались тихие. За окном накрапывал дождь. В одиннадцать вечера разразилась полноценная гроза, потоки воды хлестали по двору. Но быстро все стихло, выглянула луна – ярко-желтая, выпуклая, в полный формат…

В полночь жареный петух клюнул в темечко, засуетился, стал собираться. Вывихнулось что-то в сознании – понял, что надо идти, нельзя откладывать! Если ждет, то ей без разницы – ночь-полночь… С улицы Кленовой, где снял жилье, до западных окраин добирался по наитию – определил, где запад. Быстро шел по улицам и переулкам, срезал путь через темные подворотни. Криминальный элемент не попадался – об этом и не думалось. В итоге заблудился вблизи улицы Камышинской, вокруг которой теснились складские помещения. Вдруг раздались выстрелы из пистолетов, он различил несколько хлопков – ТТ, немецкий «люгер-парабеллум». Ухо натренировано, навыки не ржавеют… Павел даже не колебался. Помогать надо людям! Припустил по переулку, как был с голыми руками. Только выбегая на дорогу, проявил осторожность – прижался к трансформаторной будке, высунул нос. Дальше все ясно и в зубах навязло. И как доказать милиционерам, что он случайно оказался в том районе?

Глава 2

Двое суток просидел арестант в камере, прежде чем оперативники соизволили вывести его в свет. В принципе кормили и поили, выпускали по нужде, шумными соседями не нагружали. В кабинете, помимо Киры Латышевой и капитана Куренного, находился рослый мужчина лет пятидесяти с постным лицом и погонами майора.

– Это он? – спросил мужчина.

– Угу, – ответила Кира. Она снова была в штанах, в шерстяном жакете с кожаными вставками. Женщина подстриглась, теперь волосы у нее были выше плеч и вряд ли могли завязаться в узел.

«Жизнь идет», – подумал Павел.

– Ну-ну, – сказал мужчина, поднялся со стула, придирчиво осмотрел задержанного, нахмурился. – Ладно, заканчивайте с ним. Куренной, через полчаса на совещание.

– Угу, – сказал капитан.

Долговязый товарищ покинул кабинет. Куренной отложил карандаш, прицелился взглядом в задержанного. Кира сидела в углу, закинув ногу за ногу, зевала, прикрывая ладошкой рот, и делала вид, что ее нисколько не интересует происходящее.

– Добрый день, Павел Андреевич, – поздоровался Куренной. – Если вам интересно, это был майор Скобарь Юрий Евдокимович, начальник районного отдела РКМ. Вы воды в рот набрали, Павел Андреевич?

– Еще не понял, интересно ли это мне, – отозвался Горин. – Доброе утро, Вадим Михайлович. И вам, товарищ Латышева.

Он неплохо себя чувствовал. Тело слушалось, головная боль забралась в закуток черепа и закрыла дверцу. Можно и на эшафот, или куда там начертано… Куренной кивнул на табурет, Горин сел. Начальник уголовного розыска был снова не в духе. Он казался каким-то обескураженным и всячески старался это скрыть.

– Есть новости, – неохотно объявил Куренной. – Пришел ответ на запрос. Вы именно тот, за кого себя выдаете.

– Для меня это не новости, – пожал плечами Павел. – Хотя для вас – не знаю.

По губам женщины пробежала усмешка. Куренной нахмурился.

– Давайте без иронии, гражданин Горин. Вы не в том заведении, где это приветствуется. Информация подтвердилась – и о службе в Красной армии, и о довоенной работе в уголовном розыске. В принципе мы не имеем права вас задерживать. – Куренной положил на стол паспорт в знакомой обложке.

– Аллилуйя… – прошептала Кира.

– То есть вы держали меня в камере двое суток только затем, чтобы выяснить, что мой паспорт не поддельный?

– Отчего же, мы получили о вас все необходимые сведения. Есть претензии? – Куренной свел в кучку мохнатые брови. – Вы просидели на казенном довольствии всего лишь двое суток – и чем-то недовольны?

– Никаких претензий, капитан. Так я пошел?

– Обрадовался, – хмыкнула Кира. – А поговорить?

– Говорите, – пожал плечами Горин. – Предлагаете устроиться к вам на работу?

Шутка понравилась, оперативники заулыбались.

– Что там у тебя в Новгороде произошло, Горин? – Куренной опять перешел на «ты» – очевидно, так было привычнее. – К ответу на запрос присовокупили нелестную для тебя информацию. Ты дебошир? Или скрытый антисоветчик – унижаешь действием представителей нашей власти?

Павел колебался, не хотелось откровенничать, особенно с этими людьми. Но их компания могла качественно отравить жизнь. Помявшись, он объяснил причину своего неподобающего поведения в древнем граде Новгороде, а также почему пришлось оттуда выезжать.

– Он просто хулиган, – сделала вывод Кира, – готовый антиобщественный элемент. Еще и эгоист, ставит свои мещанские нужды выше партийной линии.

Очевидно, она шутила, хотя при этом не улыбалась.

– Значит, ты у нас герой, – с растяжкой произнес капитан, – имеешь боевые заслуги, правительственные награды. Обидчикам не спускаешь унижения – вне зависимости от занимаемых ими постов. Опять же, той ночью – едва услышал выстрелы – сразу побежал на помощь. Есть убедительная причина, почему ты в поздний час оказался в том районе? Давай начистоту, Горин, версия с прогулкой нас не устраивает. Тебя не обвиняют в сообщничестве, но факт подозрительный, согласись.

Павел насупился. Какое дело местечковым ментам до его личной жизни? Обсмеют – даже если поверят. Они разглядывали его с жадным интересом. Воистину, им больше заняться нечем?! Он повествовал сжато, лаконичными оборотами – словно делал одолжение. Куренной пару раз ухмыльнулся, но язвить не стал. Кира тоже молчала, играла с кольцом на цепочке, пристегнутой к брюкам.

– А что, нормальная фронтовая история, – крякнул Куренной, дождавшись завершения рассказа. – Без баб мы давно бы в тираж списались. Как говорится, наша отрада и погибель… – Он сделал серьезное лицо. – То, что сразу не пошел, дурак. Чего круги писать? Нерешительный ты, слабый. Это тебе не в разведку по вражеским тылам ходить и лица бить высоким начальникам… – Он переглянулся с Кирой. – Ладно, сам решай свои амурные вопросы, мы тебе не советчики. Хотя у Киры Сергеевны явно назрело что сказать, гм… Молчим, товарищ старший лейтенант. Усольцева, говоришь? – Куренной наморщил лоб. – Знакомо, но не могу вспомнить. На улице Тургенева, говоришь, проживает?

– Тоже не помню, – пожала плечами Кира. – Ладно, герой, беги к своей тургеневской девушке. Не забудь помыться, одежду привести в порядок. А то смотреть на тебя тошно.

– Координаты оставь, – сказал Куренной. – Чувство у меня, приятель, что с тобой еще свидимся… Еще вопрос, Горин. – Куренной помялся. – Сам-то что думаешь по поводу происшествия на Камышинской? Точно ничего не видел и не слышал?

– Точно, – вздохнул Павел, – сочинительством не занимаюсь. Выстрела три или четыре было. То есть фактически каждый выстрел – в цель. Значит, били в упор, фонарями ослепили, ошеломили. Люди решительные и стрелки неплохие. Думаю, не было у них задачи проникнуть на ваши склады. Оружие добывали – нормальное автоматическое оружие, плюс боеприпасы. Порадовать нечем, капитан, в ваших краях объявилась серьезная банда. Людей не жалеют. Опять пойдут на дело – теперь уже с автоматами. И вряд ли это будут армейские склады. Там какая-никакая охрана, военные после той ночи бдительность утроят.

– Завтра последние уйдут, – скрипнул зубами Куренной. – Приказ они получили – до конца второй декады вывезти государственное имущество в Ленинград и закрыть объект, передать его гражданским властям. Две недели уже работают, помещения освобождают. Эшелон у них на запасном пути стоит. Там новое неиспользованное обмундирование, стрелковое оружие, запасы консервов. На фронт отсюда развозили, пока тот близко был, а теперь уже ни к чему. Завтра отрапортуют, уйдет последнее подразделение, и…

– И мы останемся наедине с городской преступностью, – сказала Кира. – Но мы же не боимся трудностей?

– А что с ограблением банка? – спросил Павел. – Виноват, слышал разговоры.

– Плачевно, – поморщился Куренной. – Четвертого дня это было. Напали то ли трое, то ли четверо в масках, застрелили кассиршу, посетителя, охранника – твоего тезку по фамилии Лапин, выгребли из закромов двенадцать тысяч рублей и без суеты ушли. Просто растворились в воздухе. Все очевидцы мертвы, свидетелей нет…

– Вроде немного – двенадцать тысяч…

– Ну, извини, сколько было, – развел руками Куренной. – Было бы больше – взяли бы больше. Стреляли, кстати, из пистолетов.

– В следующий раз из ППШ начнут стрелять, – предположил Горин. – Растут ваши противники, совершенствуются…

– Так, чего раскаркался? – рассердился Куренной. – Страх теряем, гражданин, обратно в камеру хотите? Это мы мигом устроим…

– Тогда пойду? – Павел решил не улыбаться.

– Да иди ты с богом, – отмахнулся капитан.

Он дико волновался, трясся, как простуженный, костяшки пальцев, которыми он стучал в дверь, онемели. На калитке замка не было, беспрепятственно проник в садик. За территорией ухаживали, но без фанатизма. Пробежал по дорожке, поднялся на крыльцо… Шевельнулась занавеска на окне, а может, просто показалось, не стоит доверять боковому зрению. Что не так? Он совладал с собой, отбросил дурные предчувствия. Справлялся на войне с фашистами – справится и здесь. Его ждут, уже несколько месяцев ждут! А он полный кретин, ходит вокруг да около, даже в кутузку сумел загреметь! Он стучал в дверь, задыхаясь от волнения. Помчался сюда не сразу, сбегал на Кленовую, помылся, почистил перья, надел свежую рубашку, подумал мимоходом: надо бы одежду прикупить… Дверь заскрипела, приоткрылась. На пороге стояла Катя. Он не сразу ее узнал. Сердце сжалось, горло заложило. Говорить не мог – только пищать, лучше уж вообще помалкивать. Катя куталась в старенькую шаль, стала какой-то маленькой, сутулилась. Глаза потускнели, волосы зачем-то стянула в пучок.

– Катюша, это я, здравствуй… – выдавил Горин. – Не узнаешь?

Что-то дрогнуло в ее лице или почудилось? Она смотрела на него как на совершенно незнакомого человека! Скулы обострились, в глазах обосновалось что-то колючее, чужое. Такое ощущение, что это не Катя, а ее сестра-близнец. Не было у Кати никакой сестры!

– Я приехал… – сглотнув, сообщил Горин. – Извини, что долго не давал о себе знать, так получилось, в последний месяц многое навалилось, пошло кувырком… Но я же писал тебе из госпиталя… Можно войти, Катя?

Она не рвалась обниматься, смотрела, будто не узнавала. Словно укол ей поставили – вроде тех, что ставят больным перед операцией: реакция замедляется, чувства слабеют, человек не понимает, что происходит вокруг него.

– Катюша, я войду? – Горин недоумевал. Предчувствия были, но чтобы вот так…

– Мужчина, вы кто?

Как обухом по голове огрели. Он застыл, открыл от изумления рот. Не могла Катюша его не узнать, не настолько он изменился. Сделал шаг вперед, чтобы войти, но она дернулась, в глазах блеснул испуг, выставила руку. Словно он чудище какое! Горин невольно притормозил. В череп будто вонзилось острое шило, голова стала раскалываться – как вовремя, черт возьми!

– Мужчина, что вы хотите, я вас не знаю, я буду в милицию звонить – уходите немедленно!

Последние слова она буквально выкрикнула. При этом быстро скосила глаза – как будто рядом кто-то стоял, и она выполняла его требования. Глупость, кто там мог стоять? Он вышел из ступора, двинулся вперед, как на приступ укрепленного района. И снова холодным душем окатили – Катя захлопнула дверь перед его носом и повернула собачку замка! Горин встал, как баран перед новыми воротами, тупо смотрел на дверь.

– Катя, ты что делаешь? – пробормотал он. – Это же я, приехал, как и обещал…

– Мужчина, уходите, я вас не знаю, – глухо донеслось из-за двери. – Вы меня с кем-то перепутали.

И все – ни ответа, ни привета! Он стоял оглушенный, оплеванный. Снова стал дубасить в дверь, но теперь никто не отвечал, в доме было тихо. Что это было? Голова не работала. Он попятился с крыльца, вышел на дорожку, миновал калитку. Вынул папиросы, закурил. Лучшее из средств в любой сомнительной ситуации – закурить, должно полегчать. Но что-то не легчало. Улица Тургенева была пуста. Местечко глуховатое, край города, много зелени. Соседние частные дома – за высокими заборами. За спиной обширная свалка, которую даже ради приличия не огородили. На другой стороне какая-то безымянная улочка, бетонный забор, за углом – проходная неработающего предприятия… Он жадно всасывал дым, кашлял, пытался совладать со своей «любимой» головной болью. Занавески не дергались, но преследовало ощущение, что из дома наблюдают – настороженно, недобро. Дом, в котором проживала Катя, а прежде – ее родители, был не из богатых, требовал ремонта. Он занимал небольшую площадь. Участок перед домом был совсем маленьким, очевидно, за строением имелся еще один садик. Павел стал вышагивать вдоль калитки, остужая голову. Могла ли Катя не узнать его? Нет, не могла. После всего, что между ними произошло! Нервы, казалось, рвались, он не мог успокоиться и снова пошел на штурм. Начал стучаться в дверь, что-то выкрикивая. Из дома не раздавалось ни звука. Это было более чем странно. Разумных объяснений не оставалось. Позднее он понял, что допустил ошибку. Следовало обойти дом, удостовериться в отсутствии задней двери. Но такая мысль не возникла. Дом маленький, зачем в нем черный выход? Он снова откатился – как пехота после неудачного штурма, выбрался за калитку, стал осматриваться. Через участок над забором возникла голова человека и быстро спряталась. Он производил много шума, народ нервничал… Может, не все так плохо? Сегодня не узнала, завтра узнает. Может, заболела, память отшибло. Или сильное лекарство приняла. Но Катя не производила впечатления человека, теряющего связи с реальностью. Далекая, чужая, загадочная… Но явно не жертва амнезии. Она узнала его – вздрогнула, когда открыла дверь. Немало усилий потребовалось, чтобы «не узнать», – но справилась. Он метался, как волк по клетке, поглядывал на окна, заново прокручивал в голове произошедшие события. В доме кто-то был, кроме Кати! Быстрое движение глаз, страх, который она усердно скрывала. За кого волновалась – за себя, за него? Нашла другого, влюбилась? Дело житейское, такое случается, он бы понял. Пусть не сразу – через гнев, отрицание, – но понял бы и смирился. Ей ничто не мешало улыбнуться, поздороваться, объяснить создавшуюся ситуацию, попросить прощения… Но здесь было что-то другое. Она боялась, и больше всего ее страшило, что он может войти в дом.

Связалась с плохой компанией? Его внимание привлек отдаленный звук – хлопнула дверь. Как раз разгулялся ветер. Горин насторожился. Дверь на крыльце не открывалась. У кого-то из соседей? Может быть. Но почему так протяжно и противно заныло в груди? Возникла мысль про заднюю дверь. Он обязан был проверить! Заспешил на участок, оставив болтаться калитку, двинулся в обход дома. Безбожно разрослись какие-то кусты, он с трудом сквозь них продрался, вышел на заднюю сторону. Здесь тоже была ограда, за ней проезд, бетонный забор того самого неработающего предприятия, море зелени. За оградой – еще одна живописная свалка, видимо стихийная, люди вытаскивали сюда ненужный хлам. Садик был запущен – ранетки, рябина. Зелень заслоняла от дороги заднее крыльцо. Дверь была прикрыта. Тревожно застучало сердце. Минуту назад отсюда кто-то вышел. Вокруг ни души, проклятая глушь! Имелся проход на улицу – еще одна калитка. Вроде закрыта – подвижная часть надвинута на неподвижную. Но крючок болтался. Катя сбежала? Почему? Он подбежал к ограде, высунулся наружу. Такое же запустение, как с обратной стороны: мусор, разбитая колесами грунтовка, ни одной живой души, кроме бездомной собаки с обрубленным хвостом. Животное покосилось, заворчало, потрусило дальше. Бетонный забор на обратной стороне обрывался метров через сто. Там слева – чернел проход в переулок. Если кто-то вышел, то давно сгинул в этой черной дыре…

Предчувствие не обмануло. Задняя дверь была не заперта. Горин вбежал внутрь, оказавшись в полумраке, стал тыкаться как слепой котенок, повалил какое-то ведро.

– Катя, это я, Павел! – крикнул он. – Ты здесь?

Еще одна дверь, дальше было светло. Небольшая горница, справа кухня, слева спальня. Занавески на окнах были тонкие, пропускали свет. Лестница на чердак отсутствовала, в этом доме не было чердака. Ненужные вещи, видимо, хранили в сарае. Он глянул на кухню, перебежал горницу, вторгся в крохотную спальню…

Дыхание перехватило. Катя лежала на полу рядом с кроватью. Голова был вывернута, подбородок прижат к груди. Одна нога была отброшена, согнута в колене, кулачки сжаты. Крови не видно, но он все понял, покачнулся, в глазах потемнело. Бросился к девушке, упал на колени. Он ощупывал ее, что-то бормотал, прикладывал ухо к груди. Сердцебиение не прослушивалось, пульса тоже не было. Катя Усольцева была мертва – мысль вздорная, что не сразу закрепилась в сознании. Глаза ее были приоткрыты, в них еще блестели слезы. Девушка плакала перед смертью, влага не высохла на щеках. На шее выделялась полоса, Катю задушили – возможно, металлической струной, причем сжали так сильно, что удавка порвала кожу и кровь выступила наружу.

Все происходящее было нереально. За что? Стоило пережить войну? Он терял разум, не мог смириться, продолжал трясти мертвое тело, целовал в сырые губы, глаза, полные слез. Осторожно поднял, переложил девушку на кровать, чтобы ей было удобнее. То, что нельзя трогать труп, в голову не пришло, милицейское прошлое давно кануло в небытие…

В какой-то момент рассудок вернулся, он шагнул за порог и побрел прочь из дома. Мысль о том, что можно скрыться, даже не посетила. Горин вышел через заднюю калитку, побежал направо, за угол. Тут были какие-то люди, стояли полуторки. Проходная завода была открыта, вахтер курил на крыльце. Слабая жизнь на этом предприятии все же теплилась.

– Звоните в милицию, Тургенева, шестнадцать, убийство… – прохрипел Павел. Вахтер сделал круглые глаза, схватился за воображаемую кобуру (видимо, бывший военный), что-то прокричал ему вслед. Павел вернулся в дом. «Галлюцинация» не пропала. Он еще не смирился, на что-то рассчитывал, всматривался в застывшие черты лица, тщетно искал пульс. Но все было кончено. Он сел на стул рядом с телом и оцепенел.

Через некоторое время подъехала милиция. У калитки остановились две машины, высадились люди в форме и без. О наличии второго входа пока не знали, постучали в дверь, потом бесхитростно ее выбили.

– Дурак ты, Пахомыч, – проворчал сотрудник. – Тут вторая дверь есть, и она открыта.

В спальню вошли двое с обнаженными пистолетами – капитан милиции Куренной и оперуполномоченная Кира Латышева. Павел не шевелился, только неохотно повернул голову. Пустота заглатывала.

– Вот черт… – процедил сквозь зубы Куренной. – Ведь чувствовал, когда дежурный сообщил название улицы… Давно не виделись, Павел Андреевич… – Он осекся, мрачно уставился на бездыханное тело Кати.

– Он снова над телом, – вздохнула Кира. – Это становится доброй традицией. – Она тоже замолчала, исподлобья рассматривала участников драмы – живого и мертвую. И кажется, начала догадываться, кто эта женщина.

– Что случилось, Горин? – спросил Куренной. – Это ты ее?

Павел покачал головой.

– А может, подумаешь? – предложила Кира. – Не стала тебя дожидаться, нашла другого, о чем и сообщила на свою беду. Ты впал в бешенство и задушил несчастную девушку. Потом опомнился, раскаялся, даже милицию вызвал, но… время вспять не повернуть, как говорится. Облегчи же нам задачу, Горин. Самому же легче станет.

– Я не убиваю людей гитарной струной… – прошептал Павел.

– А чем ты их убиваешь? – оживилась Кира.

– С чего решил, что это гитарная струна, если непричастен к преступлению? – насторожился Куренной.

– Да нет, все правильно, – над телом склонился невысокий пожилой мужчина – медик-криминалист, – струна и есть. Семи пядей во лбу не надо. Зэки раньше делали такие удавки – длиной сантиметров семьдесят, на концах деревянные ручки для удобства пользования. Работает безотказно. Жертву можно оглушить, чтобы не сопротивлялась, накинуть струну на шею и затянуть… Девушку, кстати, оглушили – наблюдаю небольшое фиолетовое пятно на левом виске. В противном случае она бы стала кричать, вырываться… Вы трогали тело, молодой человек? Жертва лежала на кровати?

– Трогал… Она на полу лежала…

– А вот это напрасно. – Медэксперт покачал головой. – Говорят, вы бывший милиционер, должны знать, что на месте преступления нельзя ничего трогать, передвигать или переставлять.

– Виноват, доктор, думал она еще жива… Больше ничего не трогал…

Пошатываясь, он вышел из комнаты, прислонился к косяку. Куренной выразительно кивнул одному из оперов: проследи, чтобы не сбежал. Допускают, что он убийца? Впрочем, всякое бывает в жизни, такое тоже бывает. Милиция работала в доме. Павел сомнамбулой бродил по горнице, посидел на кухне. Отрешенный взгляд блуждал по предметам интерьера. Все здесь было чужое, после смерти родителей Катя обстановку не меняла. Глиняные горшки на печи, салфетки, занавески. Кухонные тумбы стояли друг на друге, за печкой – горка березовых поленьев. Горин снова шатался зыбью, равнодушно смотрел, как рыжеволосый молодой оперативник обшаривает шкаф с одеждой, извлекает какие-то тряпки, ухмыляется. Все происходило как в тумане. Люди задавали вопросы – он отвечал. Очевидно, ответы не устраивали, рыжий оперативник по фамилии Золотницкий сообщил, что органам придется его задержать до выяснений обстоятельств. Горин возражал – впоследствии болела рука в суставе. Смутно помнилось, как посадили в машину, подперли с двух сторон работниками.

– Вестник смерти ты наш, – бросил Куренной, неприязненно всматриваясь в его смертельно бледное лицо.

Камера была другая – и клопы уже другие. Но так же ползали по телу, воняли, когда он их давил. Мертвое лицо Кати стояло перед глазами. Грудь сдавило – не продохнуть, такое ощущение, будто наехал бульдозер. Несколько часов он находился в опасном для жизни состоянии – терял сознание от головной боли, с трудом дышал. Потом стало легче, взрывы головной боли поутихли, начался какой-то тягостный штиль. Все стало монотонно серым, неинтересным. Когда за Павлом пришли, он лежал на нарах и смотрел в потолок. Поднялся, вышел из камеры, заложив руки за спину.

На столе перед Куренным лежала горка знакомых вещей: паспорт, курево с зажигалкой, ключ от квартиры, ремень, именные командирские часы. Он получил их в 44-м от командира полка «за проявленные мужество и героизм при освобождении братской польской земли» (по факту со своими разведчиками двое суток сдерживал вражескую пехоту, пока часть отходила в тыл после неудачного наступления). Присутствующие лица были знакомые: Кира, Куренной, рыжий лейтенант Золотницкий – парень рослый, простоватый, но смекалистый, по крайней мере четко выполняющий поставленные задачи. Последний не задержался.

– Хорошо, Николай, спасибо за сведения, – сухо сказал Куренной, и Золотницкий вышел из комнаты, смерив задержанного любопытным взглядом.

– Падай, – махнул рукой Куренной. – Уже знаешь куда, скоро завсегдатаем станешь. – Он проследил взглядом, как молчаливый арестант гнездится на неудобном стуле, затем уткнулся в бумаги, составленные оперативниками.

– Самому не смешно? – Он бросил рапорт на стол, устремил на визави пронзительный взгляд. – Почему, где ты, там смерть?

– Разбирайтесь, – пожал плечами Павел. – Можете привлечь за убийство Екатерины Усольцевой – дабы не отвлекаться от основной работы. Быстро закрыли дело, и вперед – к сияющим вершинам раскрываемости. Только подписывать ничего не буду, не просите.

– То есть гражданку Усольцеву ты не убивал?

– В точку, капитан. Ты сам это знаешь. И вы, Кира Сергеевна, все прекрасно понимаете. Соседка через дом, кстати, слышала, как я стучал. А возможно, и видела.

– Да, добрую женщину зовут Лукерья Акимовна, ей семьдесят три года, – подала голос Кира. – Ты так шумел, что и любопытным быть не нужно. А ты не пудришь нам мозги, Горин? Пришел к своей невесте, думал, она встретит тебя с распростертыми объятиями, но не тут-то было. Вашу беседу Акимовна не слышала. Усольцева ведь открыла тебе? Так, мол, и так, прошла любовь, люблю другого… Ты и взбеленился. Побродил вокруг дома, потом пробрался внутрь через заднее крыльцо, умертвил горемычную гражданку – мол, не доставайся никому. А потом давай себя выгораживать, побежал на вахту: караул, убийство, все такое…

– На шее у погибшей странгуляционная борозда, – мрачно сказал Горин, – использовали удавку. У меня ее нет, сами обыскивали.

– Так ты ее выбросил, когда на завод бегал.

– Так ищите, – вздохнул Павел, – не такая уж длинная дистанция. Сколько времени прошло, Кира Сергеевна? Обыскали уж, поди, все закоулки. Может, реальным делом займетесь, пока не все следы остыли?

– Поучи нас, – проворчала Кира. – Наглый ты, Горин. То тихий, то наглый. Дождешься – закроем на долгие годы…

– Ладно, хватит, – поморщился Куренной. – Излагай, Горин, свою версию событий.

Рассказ не отнял много времени. Оперативники слушали, не перебивая.

– Понимаю, моя лирика вас не колышет, – добавил в заключение Павел, – ну, погибла женщина, вам-то что. Статистика, дополнительная головная боль. Но зафиксируйте у себя – отношения с гражданкой Усольцевой были самые серьезные, устойчивые. Три месяца – не тот срок, когда хочется все рушить и начинать жизнь заново. Раз повела себя таким образом, значит, имела основания. Разлюбила – почему не сказать? Она боялась чего-то, настаивала, причем неумело, что не знает меня, – словно работала на кого-то, кто находился рядом с ней…

– Это только твои слова, – проворчала Кира. – Что за разговор у вас происходил – мы не знаем.

– В печке нашли окурки, – сказал Куренной. – Приличная кучка, больше десятка. Время нынче теплое, печку топить незачем. Это папиросы – «Герцеговина Флор». Курево не из дешевых. Усольцева курила?

– Нет. А если не курила в военное время – то в мирное и вовсе незачем. К ней кто-то приходил – и она не очень радовалась этим визитам. Но мирилась с ними, терпела. И я уверен, перед смертью у Екатерины кто-то был. Он находился в доме, когда я пришел, стоял за дверью. Помню движение глаз – непроизвольное. Ума не приложу, что между ней и неизвестным, но точно не романтическая связь. Екатерина была испугана… Объясни, Куренной, как тебе это втолковать?

– Гражданка Усольцева сейчас в морге, – сухо сказала Кира. – А перед этим тело осмотрел наш криминалист доктор Шефер – ты его видел. Специалист уверен, что незадолго до смерти у потерпевшей было… – Кира помялась, подыскивая подходящее выражение. – В общем, половая близость. И вряд ли действовал насильник – на теле ни гематом, ни синяков. Случись насилие – она бы сопротивлялась, нет?

Говорить было трудно, но Павел это делал – сквозь глухую тоску, потрясение, отчаяние:

– Да, возможно, она не сопротивлялась. Как я говорил – смирилась, терпела. Почему – не знаю, нужно выяснять. Этот человек принуждал ее, она подчинялась. Это был не я, вспомните ту же соседку, у меня просто не было физической возможности… Убийца приходил в дом не раз – это подтверждают те же окурки. Допускаю, не афишировал свои визиты, появлялся через черный ход – а людей в тех краях немного… Он чем-то привязал к себе Катю, держал на поводке. Ума не приложу, что это может быть. Вся ее жизнь – открытая книга… во всяком случае, я так считал. Сценка на пороге убийцу не убедила и поведение Кати насторожило. Пока я ходил вдоль дома, между ними состоялась беседа. Кончилось тем, что этот подонок вынул удавку – решил избавиться от девушки, почувствовав угрозу. Поэтому не будем говорить о больших чувствах… Он видел в окно, что я хожу вокруг дома. Появись возможность, прикончил бы и меня. Преступник ретировался через черный ход – планировал уйти бесшумно, но дверь хлопнула от ветра, и я среагировал. Но пока собрался проникнуть в дом, он уже ушел… Ребята, заканчивайте цирк. – Павел вздохнул. – Вы нормальные опера, так делайте свою работу. Преступник курит дорогие папиросы – то есть крайнюю нужду не испытывает. При этом носит с собой струну. Странная привычка. Зачем? Это понятно, когда идешь на дело, но не думаю, что он планировал убийство Екатерины. С какой стати? Мотив возник по ходу дела, когда появился я. Ходит по городу с орудием убийства? Значит, не боится, что пристанет патруль и обыщет. Машину преступник не использовал – слишком заметно. Направо, к заводу, он не пошел – там людно, и ясно, что будут опрашивать свидетелей. Двинулся налево – улица пуста, бетонный забор. Далеко при этом вдоль дороги не ушел – там есть проулок, в него и свернул. Опросите людей из того переулка – его могли видеть. Визиты к Екатерине были регулярными. Пусть он не афишировал свои приходы, но тоже мог попасть кому-то на глаза. Что-то подсказывает, что у Кати Усольцевой было немного гостей. Их могли теоретически видеть вместе – вне дома. Где она работала? Могла рассказать коллегам, что есть мужчина. Снимите отпечатки пальцев в доме – эту технику мы использовали еще до войны, не поверю, что у вас нет такой возможности.

– Вадим, тебе не кажется, что он наглеет с каждым днем? – нахмурилась Кира. – При этом, заметь, подозрения с него не снимаются.

– Примем на работу? – пошутил Куренной. – Скобаря на пенсию, а эту мутную фигуру – на его должность. В логике, кстати, не откажешь – при условии его непричастности. Порадовать нечем, Горин. Пока ты хныкал в камере, люди работали. Отпечатки в доме сняли. Пляши – твоих там не нашли. В доме «пальчики» двух человек – Усольцевой и еще кого-то. Ты прав – гости были нечастым явлением. Но этого субъекта в нашей картотеке нет. Либо гусь залетный, либо добропорядочный гражданин.

– Это сочетается с удавкой в кармане? – засомневалась Кира.

– Вспомни Карамышева. Умница, интеллигент, тихий учитель истории в общеобразовательной школе. А когда пришли его брать – за то, что стучал оккупантам на подпольщиков, – матерился, как последний урка, выхватил «выкидуху» и чуть не прирезал нашего работника… Люди – не те, за кого себя выдают. Вот этот тип, например, – Куренной кивнул на арестанта, – так и просится в камеру, а вполне возможно, что невинен как ягненок. Продолжаю. Не поверишь, Горин, мы рассуждали точно так же. Прошли по тому переулку. С одной стороны – глухая стена кожевенной фабрики, с другой – заброшенное автотранспортное предприятие, где нет никого, даже сторожа. Только скелеты грузовиков – с них давно растащили все ликвидное. Горисполком пока решает, восстанавливать ли предприятие. В тех краях знатные свалки, глубокий овраг. Там же – вскрытое год назад захоронение. Немцы расстреливали людей, имеющих причастность, по их мнению, к подполью, тела сбрасывали в овраг, потом работали бульдозеры. Извлекли полторы сотни останков. Так что это место люди обходят десятой дорогой. Останки захоронены на городском кладбище под Серебрянкой. Он мог нырнуть в любой овраг – забор там символический. Мог добраться до конца переулка, рвануть в кусты. Очевидцев нет – проверено. Соседи Усольцевой никого не видели… кроме тебя. Но ты же у нас непричастное лицо? Похаживал ли кто к Усольцевой, сказать затрудняются, разводят руками. Она не производила впечатления особы, у которой кто-то есть. Жила уединенно, замкнуто. Появилась в городе несколько месяцев назад, после демобилизации из армии. Местные кавалеры пытались к ней наведаться – отшила без разговоров. Плохого о ней не говорят, как и хорошего. Поначалу нормальная была, потом нелюдимой стала. Люди помнят ее родителей – ничего особенного. Такие же замкнутые, первой мать померла, потом отец. Мать работала кладовщицей в школе, отец – мастером путевого хозяйства. Усольцева два месяца назад устроилась на работу в городской радиоцентр, была редактором, сама в эфир не выходила. Тихая мышка – участвовала в подборе материала для передач, обрабатывала данные, поступающие из населенных пунктов района. Коллегам о личной жизни не рассказывала, в общественных мероприятиях участвовала, но… как-то без огонька. Из комсомола вышла по возрасту, в партию не вступила. Друзей не заводила, шумных компаний сторонилась. Была приветлива, вежлива, но… себе на уме. Пару месяцев назад, как только устроилась, призналась коллеге, что ждет из армии любимого человека и очень переживает, не случилось бы с ним чего. Кстати, в старой шкатулке нашли твое фото, Горин. Ты на нем такой бравый, в форме, с наградами – и надпись есть: «Дорогой и любимой Катюше, смотри и вспоминай, скоро будем вместе». За точность не ручаюсь.

– Я дал ей эту фотокарточку, когда она уезжала… Постой, Куренной, вот тебе и ответ. Катя работала на радиоцентре, куда стекается информация о делах в районе. И не только о тех, что нужно доносить до радиослушателей. Не настораживает? Екатерина действовала не по собственной воле, девушку заставляли. Она могла получить любые сведения. Почему пошла на это, неизвестно. Но я уверен, что причины были. Ее держали на поводке, внушали страх, заставляли добывать информацию. Явно не о намолоте зерна и восстановленных бараках. Если не знала чего-то, могла воспользоваться служебным положением. Когда привезут зарплату в то или иное учреждение, какие продукты поступают на продовольственную базу, когда в Госбанке появляется наличность, когда военные покинут город и какова численность оставшихся…

– Да иди ты, – рассердился Куренной, – наговоришь сейчас. Кто ты такой, Горин? Ты в этом городе… – Куренной замялся, подыскивая обидный оборот.

– Не пришей куда седло, – подсказала Кира. – Очерняешь свою возлюбленную, Горин. Должен заступаться за нее, а сам топишь…

– Разобраться хочу. Я бывший опер. Сужу объективно, на основании имеющихся улик. Гражданская жизнь меняет людей – это горько, но надо признать. Катя сломалась, стала другой. Я увидел чужого человека. Она испугалась, увидев меня, – и дело даже не в том, кто прятался за дверью. А судить меня – не ваше дело, Кира Сергеевна.

Что он нес? Резал правду-матку вилами по воде? Лишь позднее сообразил: дело даже не в смерти Катюши. Не дождалась, спелась с другим, возможно, участвовала в преступной деятельности (хотя это домыслы). Самое горькое – спала с другим. Это унизило, оскорбило до глубины души. И не важно, хотела или нет, важен факт. Трудно изменить мужскую природу. Кира сдержалась – хотя не прочь была врезать из всех стволов. Куренной покачал головой.

– Да, это надумано, – буркнул Павел. – Можете смеяться, осуждать. У вас объявилась банда. Грабит банк, убивает патрульных с целью завладения оружием. Получает сведения из неких источников. Лично мне плевать. Ничто не держит в этом городе. Отпустите – уеду, не отпустите – сяду. Решайте, граждане опера.

– Он мне, ей-богу, надоел, – выдохнула Кира.

– Забирай свое барахло и проваливай. – Куренной отодвинул от себя горку вещей. – А то ведь не посмотрим, что у тебя великое горе…

Глава 3

Вечером накрыло – такая тоска, хоть на стенку лезь. Павел шатался по каким-то подворотням – искал приключений, но не нашел. Образ Кати стоял перед глазами, она вытирала слезы, смотрела с обидой: дескать, зачем на меня наговорил? Сам не знал, грызла совесть. «Уезжать нельзя, – решил Горин, – Катю похороню, потом уеду». Кто, если не он? У нее ни родни, ни друзей. Зароют на отшибе за казенный счет и забудут. По-человечески надо сделать, деньги есть…

Продавщица в магазине – сдобная дама лет сорока – смотрела с похотливым интересом: мужчина, вы такой интересный, зачем вам бутылка водки? Водка стоила 60 рублей, но это не имело значения. Не придумали врачеватели человеческих душ другого средства от душевных ран. Он добрел до барака на Кленовой, посидел на завалинке, решая насущный вопрос: пить или не пить. Как не пить, если уже купил? На улице темнело, небо было пронзительно ясное, на западе еще поигрывали сполохи севшего солнца. Дождь в последний раз был утром, рисковая домохозяйка развешивала постельное белье для просушки: шевелились на ветру залатанные простыни, надувались парусами застиранные наволочки. Подошел местный житель с фонарем под глазом, интеллигентно поинтересовался, не нужна ли товарищу компания – при этом выразительно покосился на оттопыренный карман товарища. Собутыльники точно не требовались. Пришлось огорчить аборигена, и тот, печально вздыхая, подался прочь. В квартире на втором этаже было холодно, неуютно. Он стал блуждать, запинаясь о предметы обстановки, нервируя скрипом половиц соседей снизу. Тоска навалилась звериная. На войне приходилось терять близких, но такой безысходности он еще не испытывал. Водка была отвратительной, дурной, произведенной непонятно по каким технологиям. С нее мутило, и опьянение было гнетущим. Становилось только хуже. Он вливал в себя эту дрянь, ломал руками буханку ржаного хлеба. Вспомнил, что на окне лежала луковица, стал кромсать ее ножом.

Ужин в этот вечер вышел весьма странным. Павел метался по квартире, стараясь забыться, выл на луну, поблескивающую сквозь ветки липы. Пытка совестью продолжалась. Возникали видения, и водка их не изгоняла, а только притягивала. В какой-то момент захотелось набить морду всем живущим в этом городе – или хоть кому-то! Неудивительно, что он решил «пройтись». Но дверь оказалась запертой. Горин, матерясь, бился в нее и не мог понять, что ее держит, чуть не выломал. Дверь оказалась прочнее, чем выглядела. Смутно вспомнилось, что перед началом «банкета» он заперся, а ключ куда-то спрятал – а теперь не мог вспомнить, куда именно. Действие правильное, понимал, что в пьяном виде может натворить непоправимого. А утром протрезвеет – найдет свой ключ. Надо же, какие мы предусмотрительные… В ту минуту он готов был избить самого себя – за неимением прочих кандидатур. Справиться с дверью не удалось, выломать – не хватило сил. Мутило до рвоты, подкашивались ноги. И такое пойло продают советским трудящимся, победившим страшного врага! В бутылке оставалось чуть-чуть на дне. Он вылакал остатки из горлышка, обвел пространство вокруг мутным взором. Швырнул со злостью бутылку, желая разбить на мелкие кусочки, чтобы полегчало. Но рука подвела – бутылка отскочила от ковра, висевшего на стене, и откатилась на середину комнаты. Последняя мысль была убийственной: выбить всей массой проклятую дверь, добыть водку за любые деньги, а дальше хоть трава не расти. Утро по-любому не станет добрым…

На этом все закончилось. Подкосились ноги, он добрел до кушетки, рухнул как был – босиком, в майке, в штанах с подтяжками. Тьма накрыла. Но долго это счастье не продлилось, он очнулся через несколько часов, когда на город улеглась предутренняя серость, – взвыл от раздирающей головной боли. Когда-нибудь он точно покончит с собой! Еще не протрезвел, а уже начиналось похмелье. Пошли галлюцинации. Он вертелся на кушетке, отбиваясь от чудищ. В квартиру вторгалось что-то страшное. Призраки шептали, вились над душой. Большинство из них носило немецкую форму с рунами «зиг» в петлицах. У них отсутствовали лица, скалились черепа, свешивались обрывки волос. Гнилостный запах исходил от покойников. «Белая горячка! – сообразил Павел. – Я ведь уже не пьяный, что происходит?» Происходило что-то удручающее. Казалось, раздвигались стены, в квартиру проникали звери в получеловеческом обличье. Что-то пролезло, сплющившись, под дверью, стало надуваться. Заскрипела оконная рама, словно ее поддели стамеской, приоткрылась. В щель проползло нечто – еще одно чудовище, рожденное воспаленным воображением…

В голове Горина что-то щелкнуло. Последняя галлюцинация несколько выбивалась из ряда. Павел сполз с кушетки, с хрустом поднялся, сделал нетвердый шаг. И в тот момент, когда невнятное образование скатилось с подоконника, он запнулся о пустую бутылку. Она валялась посреди комнаты. Нагнулся, метнул со всей дури – и на этот раз с толком! У твари из потустороннего мира была голова, которую и поразил сосуд. Но голова оказалась крепкой, а стекло – не очень. Бутылка разбилась, человек закричал. Он оказался не видением. Грабитель? Да уж, это не квартира, а пещера Али-Бабы…

Они бросились друг на друга одновременно. Злоумышленник шатался, действовал неуверенно. От удара бутылкой по голове та же контузия, только иного происхождения… Осколок стекла вонзился в голую пятку Павла, боль дошла до мозга. Горин протаранил соперника – тот оказался невелик ростом, худощав. Противник отлетел к подоконнику. Павел, наступая, ударил его кулаком. Но тот увернулся, кулак поразил торец оконной рамы – метко, черт возьми! Рама загудела, зазвенело стекло. Соперник ушел от удара, вдруг оказался где-то внизу, блеснула сталь в свете луны. Ну конечно, с пустыми же руками в гости не ходим! Настал его черед увертываться. Злоумышленник хрипел, плевался, бил, сжимая нож хватом снизу. Он был почти умельцем – но не на того напал! Павел ударил по руке блокирующим приемом и вскричал, когда лезвие пропороло ладонь. Отклонялся, энергично заработал руками. Улучил момент, схватил «работающую» конечность, вывернул. Мужчина завизжал, нож полетел на пол. Теперь он находился спиной к Павлу, осталось лишь треснуть его лбом о подоконник. Но время ушло – тот внезапно вырвался, бросился вперед, одновременно ударив ногой. От боли в паху потемнело в глазах. Вот же гад! Павел согнулся пополам, хватая воздух. А враг акробатически перекатился через подоконник, охнул и пропал из вида. Высота была не смертельной, второй этаж, но все же… Превозмогая боль, Горин подбежал к окну, высунулся. Противник переоценил свои возможности, упал неловко, повредив ногу. Он выражался доступными оборотами (ни одного приличного слова за всю тираду), пытался привстать. Жар ударил в голову, не уйдешь! Павел тоже перекатился через подоконник, но решил быть умнее, вцепился в карниз, который обладал запасом прочности – тот прогнулся, но не обрушился. Горин повис в воздухе, болтая ногами. Пальцы сползали с края карниза, удержаться было невозможно. Да и не нужно, пальцы разжались, он упал, заранее сгруппировавшись. Было больно, но обошлось. Посторонние предметы впивались в босые пятки. Враг уже поднялся, убегал, подволакивая ногу и постоянно озираясь. Павел пошел за ним с каким-то горловым урчанием. Тот от страха сменил направление, бросился на пятачок, где сохло белье, и исчез за простынями. Уже рассвело, порывами налетал ветер. На такое варварство хозяйка точно не рассчитывала. Ходили ходуном веревки, метались простыни и пододеяльники. Павел бросился в эту гущу белья, расшвыривая высохшие тряпки, отдавил пятку убегающему злоумышленнику. Тот завизжал, как баран, снова начал отбиваться. Павел оттолкнул его, ударил ногой в мягкое место. «Живым брать, – мелькнуло в голове. – Он не просто так зашел». Прыжком настиг противника, навалился. Оборвалась веревка, за ней другая. Противник оказался под пододеяльником, его обволокло материалом, как мумию. Но он все еще упорствовал, лягался, снова попал по незащищенному и весьма ранимому месту. Это окончательно взбесило Павла, в его голове пылал пожар. Горин повалил злоумышленника вместе с пододеяльником, сдавил горло обрывком бельевой веревки, оказавшейся под рукой. И не мог остановиться, хотя давно пора было прекращать. Неизвестный захрипел, стал брыкаться. Потом его движения стали замедляться, делались какими-то судорожными. Он уже не хрипел, затих…

Горин поднялся, ноги дрожали. Еще недавно чистое белье было втоптано в грязь, за столбик зацепились роскошные женские панталоны, их трепал ветер. «Мумия», закутанная в пододеяльник, лежала неподвижно. Веревка обвивала то место, где предположительно находилась шея. Странно, теперь неизвестный действительно напоминал привидение… С треском распахнулась оконная рама соседнего барака.

– Что же вы творите, ироды?! – пронзительно вскричала женщина. – Как вам не стыдно! Я буду звонить в милицию! Ольга Самуиловна, вы спите? – Женщина застучала шваброй в окно соседней квартиры. – У вас еще работает телефон?! Немедленно звоните в милицию! Вы только посмотрите, что они натворили!

Павел без сил опустился на землю, приходя в себя. Хлопнула дверь подъезда, выскочила взбешенная соседка со шваброй наперевес. Полы ее халата развевались, немытые волосы торчали клочками. Дама была изрядно в теле, но это не влияло на ее подвижность. Она устремилась в атаку. Подбежала, встала как вкопанная, с ужасом уставилась на «мумию».

– Что-то не так, девушка? – Павел со скрипом повернул голову. – Ольга Самуиловна уже позвонила в милицию? Пусть снова звонит и сообщает об убийстве. Не стойте, гражданка, действуйте.

– О боже, меня сейчас вырвет, – прошептала женщина и стала пятиться. Потом развернулась, побежала в дом. Двор просыпался, голосили женщины. Матерился хриплым басом старый алкаш, которому не дали поспать. Из ниоткуда возникла бродячая собака, она выбрала безопасную дистанцию и стала пронзительно лаять, стимулируя острую головную боль…

Милиция прибыла через полчаса – явно не рекорд. Небо посветлело, город просыпался. Во дворе 14-го дома по улице Кленовой ничего особо не происходило. Мирные граждане старались не выходить во двор – пробегали по дорожкам, прижимаясь к баракам, и исчезали. Павел сидел на том же месте, но уже на деревянном ящике, караулил тело. За истекшие полчаса он извлек из пятки осколок, обмотал ногу обрывком простыни. Наступать на пятку пока не хотелось. Другой обрывок пошел на окровавленную ладонь. Он слизал кровь с раны, туго замотал. Организм «всеядный», до заражения не дойдет. Во двор лихо влетела раздолбанная «эмка», дала полукруг и встала. Первым выскочил невысокий широкоплечий парень в клетчатой куртке – молодой, но какой-то морщинистый и с торчащими ушами. Визитной карточкой отдела он явно не являлся. Парень выхватил из кобуры под мышкой пистолет, наставил на Горина. Фамилия у него, если память не отшибло, была Саврасов, а имени Горин не знал.

– Леонтий, осмотрись! – прозвучал окрик.

Оперативник кивнул и побежал по двору, озираясь на странную личность, оседлавшую ящик от помидоров. Из машины появлялись знакомые лица. Долго в этом городе оперативники не спали. Куренной сверлил Павла колючим взглядом. Он тоже вынул пистолет – на всякий случай, стал зачем-то осматривать окна второго этажа, остановился на распахнутом. Местный контингент проявлял благоразумие – на дачу свидетельских показаний очередь не выстраивалась. Подошла, поигрывая пистолетом, Кира Латышева:

– О, наш пострел в своем репертуаре. Прислушайся, Вадим: звучит торжественная элегия… И почему я нисколько не удивлена?

– Я тоже про него подумал, – кивнул Куренной. – Какой еще псих может проживать на улице Кленовой? Смотри, он кажется, пострадал. Занимаемся любимым делом, Павел Андреевич? Другого места, конечно, не нашли? – Куренной покосился на реющие по ветру панталоны.

Кира проследила за его взглядом, подавила улыбку.

– И снова не ты убил? – спросила она. – Ты же никого не убиваешь, а только по волшебству оказываешься на месте преступления, так?

– На этот раз я, – вздохнул Павел. – Убить меня хотел, забрался в квартиру, махал ножом. Погнался за ним, ну и…

– Перестарался, – понятливо кивнул Куренной, – бывает.

Кира подошла поближе, нагнулась.

– Фу, ну ты и воняешь, Горин… Вадим Михайлович, он же с вчера нажрался как поросенок…

– Горе у него, – объяснил Куренной. – Зато сейчас вроде трезвый.

– Кто это, Горин? – Кира кивнула на закутанное в простыню тело.

Павел пожал плечами. Женщина удивилась:

– Тебе не интересно, кого ты убиваешь? Хотя молодец, ничего не трогал, так и дальше делай.

– Мы посмотрим, не возражаешь? – Куренной нагнулся, размотал веревку и вопросительно уставился на Горина.

– Да пожалуйста…

Подошел озадаченный Леонтий Саврасов, встал в стороне. Куренной, соорудив сложную гримасу, стащил с мертвеца пододеяльник. Это был малорослый худощавый мужчина лет тридцати пяти – не красавец, плешивый, какой-то плюгавый, с носом, напоминающим отросток на картофелине. Физиономия его исказилась, имела причудливый коричнево-землистый цвет, мутные глаза едва не вылезли из орбит. «Коричневый карлик», – почему-то подумал Горин. Личность погибшего была смутно знакомой. Не сказать что сталкивались с нею, но где-то мелькала. То ли на улице, то ли в очереди за водкой…

– М-да, тот еще натюрморт, – констатировала Кира. – И зачем ты это сделал, Горин? Что у нас по поводу «не убий»? Мог бы придушить, и мы бы сейчас наслаждались беседой с этим гражданином. Тебе смешно, а у нас весь морг переполнен.

Павел пожал плечами. Вопрос был интересный.

– Знаешь его?

– Он ходил вчера за мной хвостом. Но точно не уверен.

– Знакомая личность, Вадим? – спросила Кира.

Куренной всмотрелся.

– Так сразу и не скажешь. Было что-то в работе… Распухший весь, поди пойми… Наколка на запястье, точно наш клиент… Рассказывай, Горин, во что опять вляпался. Только не расписывай, как напивался в одиночку.

Рассказ отнял всего минуту. Действительно, чего тут рассказывать?

– Вадим Михайлович, не узнаете, что ли? – удивился Леонтий Саврасов. – Это же Глиста – яркий представитель блатного мира нашего города. У него и фамилия такая же… как его… Глистов Иннокентий Александрович. Хотели Кешей наречь в качестве погоняла, да больно уж Глиста напрашивалась. Он такой и есть по жизни – сущая глиста, вернее, был…

– Точно, – хлопнула себя по лбу Кира.

И Куренной крякнул от досады: старею, мол…

– Тридцать четыре года, родом из Пскова, – продолжал Леонтий. – Детдомовский, с юных лет ступил на нелегкую воровскую стезю. Дважды отбывал наказание за хищение личных вещей граждан. Перед войной мог загудеть по полной программе – за грабеж с убийством, но что-то не сел, дело развалилось. Содержался в следственной тюрьме за драку, вдруг война, побег… На немцев не работал, отсиделся во Владимире, а когда фронт ушел, быстро сюда переместился – на историческую родину, так сказать. Ушлый, кстати, тип. Когда схлестнулись банды Лазаря и Вальтера, только он, считай, и выжил, ушел на дно, потом приклеился к блатным, у которых блат-хата в подвалах кремля… Последние полгода о нем ни слуху ни духу – оттого и не узнали вы его, Вадим Михайлович. Возможно, выполнял втихушку чьи-то указания…

– Даже догадываюсь чьи, – буркнул Павел.

– И почему он меня так тяготит? – всплеснула руками Кира. – Признайся, Вадим, тебя тоже? Может, проведем наконец воспитательно-разъяснительную работу? Годков на пятнадцать, без права переписки?

– Можно. Ты вроде обещал уехать, Горин? – напомнил Куренной. – А уговор дороже денег, нет?

– Дороже, – согласился Павел. – Похороню Екатерину – и уеду. Или ты хоронить будешь?

– Ладно, вечный арестант, собирайся, – вздохнула Кира. – Завсегдатай ты наш. Но ничего, скоро окончательно закроем. Сейчас подъедут криминалисты, а ты топай в дом, одевайся, Леонтий покараулит тебя. Не в таком же виде тебя везти.

– Не могу, – признался Павел, – разве что пожарных с лестницей вызовете.

– Ну что еще? – разозлилась Кира.

Пришлось объяснять. И про ключ от квартиры, спрятанный непонятно где, и про то, что из дома уходил нестандартно – да, собственно, и не один. Куренной издал желудком подозрительный звук и поспешил отвернуться.

– Переумничал, – констатировала Кира. – Не соскучишься с тобой, Павел Андреевич. Что делать будем, Вадим? В прошлом месяце кошку снимали с дерева – иначе та безумная мадам нас бы просто загрызла. Но тогда ладно, кошка была героическая, оккупацию вместе с хозяйкой пережила. А сейчас что?

– Пусть сам решает, – пожал плечами Куренной. – Не решит – так поедет. А в камере не жарко. Могу фомку одолжить – кажется, завалялась в багажнике…

На этот раз, впрочем, обошлось без камеры – как пункта промежуточной пересадки. Доставили в отдел, посадили на стул и приказали помалкивать. Несколько раз он открывал рот, но упирался в угрюмый взгляд Куренного, и над душой вырастал Саврасов с выразительными кулаками. Оперативники работали, им было не до него. Куренной просматривал какие-то протоколы, недовольно щурился. Докладывал молодой оперативник по фамилии Мамаев, откликавшийся на имя Виталик.

– Рано утром его нашли, Вадим Михайлович. Наши дежурные съездили, протокол составили, опросили кого могли. Батюшка закаленный был, крепкий мужчина, не гнушался физических упражнений. Попадья говорит, что купаться пошел отец Мефодий – прямо с вечера, часиков в восемь, и пошел. С ним бывает, в здоровом теле здоровый дух. Ничего, в общем, странного. Дом у них на берегу Варламовского озера, собственные мостки имеются. Дожидаться мужа не стала, спать легла. Рано они ложатся. И поднимаются до петухов. Ну, проснулась как обычно, а батюшки под боком нет. Обыскала дом, сходила на озеро, побежала к дежурному, крик подняла. Тут и выяснилось, что батюшка несколько дней ходил мрачнее тучи, боялся чего-то, молился пуще обычного…

– А отец Мефодий-то чего? – не понял Куренной.

– Да ничего, выплыл чуть позднее. – Парнишка стушевался.

– Выплыл или всплыл?

– Всплыл, – поправился Мамаев, – пузом кверху, весь синий, на теле синяки, рука сломана. Получается, не сам утоп, помогли. Шефер Борис Львович сразу сказал, как глянул: пытали человека, мучили перед смертью. Хрен его знает почему. Может, дорогу кому-то перешел или нарвался на «особо неверующих», которым до фени, кого убивать… Версия с ограблением не вырисовывается, Вадим Михайлович. Зачем на берегу пытать? Пошли бы в дом, перевернули все сверху донизу. А в доме никого не было, попадья – целая. То, что она сообщница, – даже не смешно. Душа в душу жили. Сейчас убивается, плохо ей, врача вызвали. Нормальный был, кстати, батюшка, с советской властью дружил, на грубость не нарывался. Во время войны в лесах обретался, партизанам грехи замаливал. Не о всех его приключениях в период оккупации известно, но можно выяснить. Поговорим с супругой, когда в себя придет. А по поводу убийства – как обычно, без свидетелей. Да и не купается наш брат по вечерам, он в этом году вообще не купается…

– Как убили? – буркнул Куренной.

– Задушили батюшку, – простодушно сообщил Мамаев. – Синяя борозда на горле. Удавка или что-то вроде этого…

Павел насторожился, перехватил раздраженный взгляд Куренного: дескать, молчи, а то самого придушу. Нахмурилась Кира, задумалась – неплохое занятие для оперативника.

– Не бедствовал батюшка? – на всякий случай спросил Куренной.

– А кто же его знает, товарищ капитан, – развел руками Мамаев. – Он перед органами госбезопасности не отчитывался. Он работал на них. Имел контакты с товарищем Лариным из МГБ, сообщал ему кое-какие сведения о своей пастве… Но это так, домыслы. – Оперативник смутился. – Я вам ничего не говорил. Религия по-прежнему опиум, и эти паразиты – явление временное.

– Хорошо, работайте, – Куренной усмехнулся, – помолясь, так сказать…

За оперативником закрылась дверь. Наступило молчание. Саврасов собрал бумаги со стола и тоже испарился. Приказ помалкивать выполнялся с аккуратностью – и даже это раздражало оперативников!

– Что делать с тобой, Горин? – процедил сквозь зубы капитан. – Откуда ты взялся на нашу голову? Кстати, понимаешь, что совершил преступление? Ничто не мешало оставить Глисту в живых. Уверен, ты знаешь, как придушить человека, чтобы он полчаса не путался под ногами. Но ты убил. Состояние опьянения и помутнение рассудка – не оправдание. То, что он дважды пнул тебя по причинному месту – тоже.

– Мама дорогая, – прошептала Кира и закрыла глаза.

– Не пинали тебя никогда по причинному месту, Вадим Михайлович, – вздохнул Горин.

Он сам понимал, что перестарался. Зато воздух в городе стал чуток почище.

– Глиста, конечно, не подарок ко дню рождения, и прибыл он к тебе не с дружеским визитом. Нож в твоей халупе нашли, пальчики на нем принадлежат Глисте. Но какой-никакой советский человек, имеет право на признание ошибок и перевоспитание. А ты с ним… так грубо. Понимаешь, что по закону тебя должны судить?

– А по совести?

– А совесть у нас, знаешь ли, пролетарская…

– Так и я о том же, капитан. Такие, как Глиста, не дают спокойно жить, строить справедливое общество. Не должно их быть на земле. И про перевоспитание ты мощно задвинул – сам понимаешь, что исправляет их только могила.

– А почему он, кстати, к тебе пришел? – встрепенулась Кира. – Шибко богатым тебя не назвать, квартирка так себе. Не с теми поссорился?

– Слово дадите – расскажу.4e192b

– Послушаем его, Вадим?

Куренной пожал плечами.

– Давай, ради смеха. Только долго не говори, Горин, от тебя такой адский перегар… Вообще не понимаю, как ты можешь в таком состоянии что-то соображать.

– Это только предположение. Гарантировать не могу, поскольку не люблю случайности и совпадения. А здесь их просто навалом. Но тем не менее. До ограбления Госбанка были громкие бандитские акции?

– Не сказать. – Капитан задумался. – Все ровно шло, бытовуха, пьяные драки, квартирные кражи, блатные временами фестивалили. Полгода назад было так называемое офицерское дело, но там всю банду выявили. Костяк расстреляли по приговору суда, мелкие сошки уехали на Колыму.

– Значит, все началось с Госбанка. В город прибыла банда, поздравляю, товарищи милиционеры. Городок у вас, мягко говоря, так себе, но что-то их здесь привлекает. Значит, есть чем поживиться. Военные уходят, МГБ присутствует лишь для красоты – в городе отсутствуют важные государственные объекты. И не их это дело – уголовка. Правоохранительные органы не способны отразить столь мощный удар… без обид, капитан. Бандиты – не титаны мысли, но им и не надо, главное, чтобы следовали инструкциям. Над ними существует мозговой центр. Туда поступают все сведения, обрабатываются, принимаются решения. Не исключаю, что часть этих сведений добывала Екатерина Усольцева… – Павел закашлялся, – но не поручусь. Ее держали на крючке. На каком – предстоит выяснить. Женщина отчаялась, меня уже не ждала – мы просто потерялись в последние месяцы… Предполагаю, что это звенья одной цепи: Госбанк, нападение на патруль, убийство Екатерины Усольцевой – явно вызванное моим появлением в ее доме; плюс утренний инцидент с Глистой. А теперь еще и убийство батюшки… Дождитесь заключения эксперта по орудию убийства. Это будет металлическая струна.

– В большинстве перечисленных случаев мы наблюдаем твою фигуру, – усмехнулась Кира. – За исключением Госбанка и батюшки. Но это непроверенный факт. Алиби есть на вчерашний вечер?

– Найдем, – кивнул Горин. – Кассирша в магазине, алкаш во дворе, да и соседи слышали, как я полночи топал… Но в трех случаях из пяти – да, вы правы, Кира Сергеевна. И это удивляет. Я вроде никто. Это касательно случайностей и совпадений. Незнакомец в доме Екатерины – тот самый мозговой центр. Могу ошибаться. Он видит меня, видит реакцию Кати, понимает, что дело усложняется. Пока я болтаюсь за калиткой, он все узнает про меня и наши с Катей отношения. Умертвляет девушку, после чего скрывается. Связывается с Глистой – видимо, не нашел никого лучше. Меня на всякий случай нужно убрать, вдруг начну копать. Все же бывший мент. И вот тут я даю промашку – Глиста мертв. Ей-богу, увлекся, водка подвела… Но, может, и не так, и Глисту нанял кто-то из сообщников нашего главаря. Данная версия в приоритете, главарь не должен рисковать…

– По твоей логике, еще не вечер? – насупился Куренной. – Он продолжит на тебя охоту?

– Теперь и блатные начнут за тобой бегать, – подмигнула Кира. – Не любят они, когда их дружков убивают. Да еще с таким цинизмом – веревка, простыня…

– Пододеяльник, – поправил Горин, – и панталоны в качестве пиратского флага. Я похож на смертельно испуганного человека?

– А стоило бы, – проворчал Куренной. – Те, кому плевать, долго не живут.

– Не впечатляет, – улыбнулся Павел. – Не намерен находиться в этом мире дольше положенного. Я продолжу, можно? Главарь – сам по себе, хотя рядовые члены банды могут его знать. Или нет – существует связной. Это разные люди, разные уровни. Ограбление Госбанка прошло гладко. Но назрели проблемы с оружием. Пистолеты – не то. Отсюда нападение на патруль. Причина происходящего банальна – деньги и ценности. Добыча в банке оказалась несерьезной. Последовала акция с отцом Мефодием. Батюшка не из бедных, что-то припрятал. Но явно не в доме. Подвергся насилию, признался и отправился ко дну. Сначала возникла мысль, что главарь в этих акциях не участвует – зачем ему это? В налете на банк и в тройном убийстве на Камышинской он точно не участвовал. Не тот типаж, чтобы бегать и стрелять. И в окно ко мне забрался всего лишь Глиста. Того субъекта и рядом не было. В доме Кати был именно он – я это чувствую. А теперь убийство священника, и тоже, по-видимому, с помощью струны. Значит, позволяет себе размяться и получает удовольствие от убийства.

Павел стиснул кулаки, его скулы побелели. Это не укрылось от внимания милиционеров. Кира и Куренной переглянулись.

– И ты предлагаешь нам расхлебывать весь этот борщ? – помрачнел Куренной. – Фантазия у тебя, гражданин…

– Насчет борща. – Горин вышел из оцепенения. – Еще не все ингредиенты в него нарезаны, помяните мое слово. Будет продолжение.

– Так, не каркать! – разозлился Куренной. – Обрати внимание, Горин, мы тебя слушали. Но всему есть предел. Давай в камеру.

– Подожди, Вадим, – встрепенулась Кира. – Он так интересно рассказывает, я заслушалась. И каков он в твоем понимании, этот главарь?

– Не знаю, – искренне признался Павел. – Обычный человек, вызывает положительные эмоции. Или отрицательные – но все равно обычный. На такого посмотришь – и ни в чем не заподозришь. Доброжелательный, интеллигентный… хотя на последнем настаивать не буду. Интеллигенция у нас не в чести. Но всегда поддержит беседу, нравится женщинам. Внешне в нем нет ничего зловещего или угрожающего. Он может иметь семью. Род занятий… описать затрудняюсь, но явно не слесарь и не путевой рабочий.

– Ладно, пошли в камеру, – заторопился Куренной. – Утолили любопытство, Кира Сергеевна?

– Да, вполне, – кивнула женщина. – Пусть проспится. Глядишь, фантазии поубавится. Этого человека не должно быть много, он выводит из себя, потому что он – везде…

– На работу возьмите, – буркнул Горин.

В кабинете установилось молчание.

– И ведь не шутит, – наконец выдохнул Куренной. Он закусил губу и стал оценивающе поедать глазами «вечного» задержанного.

– Пригожусь, капитан. – Павел выдержал взгляд. – Мне некуда ехать, сам знаешь. Мое прошлое вам известно, оно сомнений не вызывает. Хочу найти убийцу Екатерины, помогу, чем смогу. Опыт есть, интуиция на месте. Вам люди нужны – в отделении кадровый голод, большинству сотрудников не хватает опыта. Готов пойти на низшую должность, на любую зарплату. Ты же несерьезно про суд за Глисту? Легко докажу, что он напал на меня и пришлось действовать жестко. Самооборона чистой воды. Так что, Куренной? Ценные работники не требуются?

– Вот черт… – Куренной, грозно нахмурившись, заколебался. Его явно выбили из колеи. – Наглец ты, Горин, кем себя возомнил? Начальство решает такие вопросы, а не я…

– Подожди, Вадим, – заволновалась Кира. – Ты же не собираешься всерьез рассматривать этот вопрос?

– Ладно, в камеру его, – скрипнул зубами капитан, – пусть посидит, образумится, заодно и протрезвеет…

Глава 4

Но уже вращались невидимые шестеренки, пришел в движение неповоротливый механизм государственной машины. За три часа удалось выспаться. Состояние улучшилось. Тюрьма так тюрьма. Колыма, по отзывам тех немногих, кто оттуда вернулся, – исключительно живописный край с уникальной природой и людьми. В кабинете, куда ввели Павла, сидел смутно знакомый рослый майор с орденскими планками на темно-синем мундире. Он смотрел с прищуром, придирчиво. Мужчина имел немалый вес – и не только в физическом плане. Человеку было изрядно за сорок, но смотрелся он моложаво. Глаза были маленькие, сведены к переносице, под носом темнела полоска усов. Седина в волосах отсутствовала – что усиливало моложавость. Офицер вышел из-за стола, помявшись, протянул руку. Пот хлынул со лба Горина. Не здороваются за руку с тем, кого собираются посадить…

– Волнуешься? – усмехнулся майор. – Ничего, что я на «ты»? Привычка, менять не собираюсь. Виделись уже, но все равно. Скобарь Юрий Евдокимович, руковожу районным отделением внутренних дел. – Мужчина вернулся за стол. – Ты присаживайся, не маячь. Можешь не представляться, доложили уже. Горин Павел… – Скобарь глянул в шпаргалку, – Андреевич… Странная ты личность, Горин, но любопытная, не отнять. Мы еще раз сделали запрос, даже описали внешность – данные о тебе подтвердились. Ты сядешь или нет?

– Виноват, товарищ майор. – Горин присел на краешек стула.

– Попутно с подтвержденными данными получили не красящие тебя сведения… Понимаешь, о чем я?

– Понимаю, товарищ майор.

– Ладно… – Майор Скобарь, невзирая на безобидную внешность, был непрост, смотрел подавляя. Глаза сузились в колючие щелочки. – Нам нужны люди. Нужны в принципе, а опытные, со стажем – особенно. Но мы не хотим неприятностей. Можешь получить работу, но с одним условием: партработников и прочих ответственных товарищей не калечить.

– Договорились, Юрий Евдокимович… – Сердце учащенно забилось. Не вывелись еще руководящие работники с чувством юмора и умением принимать нестандартные решения.

– Куренной сообщил о твоих выводах по поводу банды и всего прочего… – Скобарь сделал скептическую мину. – Гладко стелешь, как говорят в некоторых кругах… Сам-то в это веришь?

– Это только версия, Юрий Евдокимович.

– Вот и забудь про нее. Организованной банды нам только не хватало. Больно смело ты все факты приводишь к одному знаменателю. Ладно… Прежние звания, должности и заслуги временно аннулируются. Будешь рядовым оперативником на испытательном сроке. Про звание пока забудь – хватит лейтенанта. Зарплата пятьсот двадцать рублей – большего выбить не сможем. Есть где жить?

– Снимаю квартиру на Кленовой…

– Да, – майор криво усмехнулся, – о твоих приключениях мне уже доложили. Убийство Глистова – вынужденная самооборона. Дело открывать не будем, но если захотят с тобой поговорить прокурорские, не удивляйся. Понятно, что из-за этой мрази никто не будет портить тебе жизнь… Людей катастрофически не хватает. В штате отделения тридцать восемь человек. В основном постовые, патрульные. Три машины ГАЗ-М1 – списаны с баланса армейских, можешь представить, в каком они состоянии. Местные Кулибины над ними пошаманили, пока на ходу. Есть еще полуторка – на ней развозят патрульную службу. Также небольшой отдел криминалистов во главе с Шефером Борисом Львовичем – ты его, наверное, видел. Ну, и сам уголовный отдел. В нем шестеро, будешь седьмым. На город с населением десять тысяч, где постоянно кого-то грабят и насилуют, – мало. Куренной из местных, служил опером, в сорок втором ушел на войну добровольцем, два года провел на фронте, комиссован по ранению. Не смотри, что он такой живчик, несколько осколков извлекли из живота – бывает, что прихватывает. Латышева резкая, прямая, но работница нормальная. Тоже местная. Остальные – Золотницкий, Мамаев, Саврасов – парни башковитые… в общем, кто откуда. Осели во Вдовине, получили работу. Есть еще «долгожитель» – Шурыгин Иван Кузьмич, приболел, но скоро выйдет. Его особо не гоняют – под шестьдесят мужику. Ветеран, так сказать, советских правоохранительных органов. Как Гражданская отгремела, сразу в милицию пошел – с бандитизмом бороться. Он уже тогда немолодой был. Звезд с неба не хватает, но наш человек, до старшего опера дослужился. Пора на пенсию отправлять – развалился он совсем… В общем, с паспортом дуй к бухгалтеру Катаеву, я уже дал ему указание. Получишь временное удостоверение – до постоянного придется дорасти…

– Вы тоже местный, Юрий Евдокимович?

– Теперь – да. – Гримаса раздражения омрачила лицо Скобаря. – Прибыл в город в феврале прошлого года – на плечах, так сказать, наступающей армии. Ранее возглавлял райотдел милиции в Костроме. Отправлен по партийной разнарядке. Тут все в руинах лежало, в городе анархия творилась, криминальный элемент даже не прятался. Кадры заново восстанавливали, огнем выжигали уголовную нечисть. Сейчас в городе порядок – в общем и целом. Имеют место отдельные проявления… – Скулы начальника милиции частично побелели. – Что еще желаешь про меня узнать, Горин? Есть семья – привез с собой жену, дочь – в следующем году оканчивает школу, скоро исполнится семнадцать лет…

– Тут такое дело, Юрий Евдокимович… – Павел замялся. – Девушка погибла… Вам должны были доложить. Похоронить ее надо.

– Да, знаю. – Лицо начальника слегка омрачилось. – Соболезную, это убийство мы тоже должны раскрыть. Все понимаю, бери два дня, заканчивай свои дела. Завтра третий день – завтра и хорони. Можем выделить машину. Денег на погребение, извини, выделить не можем, их просто нет. Не удивлюсь, если товарищу Катаеву однажды придется застрелиться.

– Не надо стреляться, товарищ майор, я сам все сделаю, деньги пока есть. Послезавтра выхожу.

– Как у тебя с этим? – Майор немного смутился и почесал пальцем шею. – Последнюю ночь ты провел ударно, уже доложили. Учти, мы такое не приветствуем.

– Употребляю редко, товарищ майор. – Павел тоже смутился. – Была причина… Обещаю, не повторится.

– Смотри. – Евдокимов сделал строгое лицо. – Понять мы можем, но если это препятствует службе… В общем, ты понял. Тело гражданки Уфимцевой… – Скобарь снова глянул в шпаргалку, – прости, Усольцевой – находится в морге на Путевой. Можешь завтра взять машину на полтора часа. Сочувствую еще раз, но время такое…

– Наступают мрачные деньки, – со вздохом заключила Кира. – Трижды отсидел, но своего добился. Он теперь один из нас. Караул, куда мы катимся. У тебя нет плохих предчувствий, Вадим?

– У меня всегда плохие предчувствия, – огрызнулся Куренной. – Это палка о двух концах, Кира Сергеевна: как ни сделаешь, все равно пожалеешь. Чего застыл, Горин? Свободен, заканчивай свои дела. Послезавтра милости просим. И это самое… – Куренной стал усердно прятать глаза. – Прими наши сочувствия, что ли…

Снова мучила тоска. Павел стоял у знакомой калитки на улице Тургенева, не решался войти. Но все же вошел, поднялся на крыльцо, снял с двери милицейскую печать. Дверь заскрипела, под его ногами прогибались половицы. Не было в доме мужской руки. Кто бы ни посещал Екатерину, а домашним хозяйством он явно не занимался. Павел закрыл дверь на замок, перешел на другую сторону дома, убедился, что вторая дверь заперта, вернулся в горницу. В щель между занавесками попадала калитка, небольшое пространство за оградой. Улица была пуста, к калитке никто не подходил. Если вчера его пытались прикончить, логично предположить, что попытка повторится. По идее, сотруднику УГРО положено оружие. Впрочем, на работу он еще не вышел…

Он стоял на пороге спальни, где вчера лежала Катя. Ее задушили, убийство было бескровным. Проявлялись очертания тела – как картинка на фотобумаге, погруженной в проявитель. Обрисовалось лицо, опухшее, мертвое… Он стряхнул оцепенение, вышел из спальни. Налил в стакан холодного чая, сел за стол, замер. Он уже смирился. Не важно, что будет дальше, задача одна: найти убийцу и покарать…

При свете дня ничего опасного не происходило. Паспорт Кати он нашел в старой шкатулке. Там же – бумаги на дом, старые квитанции, извещения, телеграммы, которые здесь, похоже, коллекционировали. Следы убийцы отсутствовали. Злодей был аккуратен, ничего лишнего не оставлял, появляясь в доме, вытирал ноги. Единственная зацепка – окурки в пепельнице. «Здесь пожить?» – мелькнула нелепая мысль. Нет уж. Родни у Кати не осталось, жилище отойдет к государству. И как тут жить, когда, казалось, весь воздух наполнен ею? Будет являться каждую ночь…

Он привел себя в чувство, отправился по делам. Посетил жилищную контору, где показал временное удостоверение (пришлось разворачивать сложенный вчетверо лист), и поставил людей в известность. Потом побрел в похоронную контору, затем в морг, затем опять к мастерам погребальных дел – теперь уже со справкой о смерти. Люди умирали часто – вылезли после войны ранее таящиеся болячки. Смерть молодой женщины никого не шокировала, к подобным вещам относились философски. Прогулка на кладбище, морг – где сотрудники равнодушно поинтересовались, не хочет ли он забрать на ночь тело. Желания не было, это чересчур, он провел несколько минут рядом с телом – там же, в скорбном заведении. Катя лежала со спокойным лицом. Горин не выдержал – с позором ретировался, а потом сидел в сквере, приводя в порядок нервы. К сумеркам он вернулся на улицу Тургенева – уставший от всей этой похоронной бюрократии. За приличное место на кладбище пришлось доплачивать – в противном случае Катю похоронили бы у оврага со свалкой. У калитки переминались две особы женского пола, не решались пройти. Это были молодые женщины, скромно одетые, какие-то робкие.

– А вы кто? – Темноволосая барышня в сером жакете инстинктивно прижала к груди сумочку.

Вторая, с пепельными волосами и миловидной мордашкой, тоже напряглась. Он объяснил укороченными фразами – кто такой и что здесь делает.

– Ой, хорошо, что есть кому о Кате позаботиться, – защебетала брюнетка. – Нам рассказали, что случилось, это ужасно, невозможно поверить, такая трагедия… Меня зовут Лида Белова, а это Ксюша Решетникова, моя подруга… Я вместе работаю с Катей… вернее, работала, наши столы стояли рядом. Ксюша работает в отделе кадров на кирпичном заводе, она тоже немного знала Катю… Знаете, нам очень обидно, никому ничего не надо, руководство делает вид, будто ничего не случилось. На поминки выделили всего сто рублей. Хорошо, что есть вы, Павел, иначе Катю похоронили бы за казенный счет – зарыли бы в мешке в землю… Мы вам поможем, завтра придем рано утром – хорошо, что воскресенье, поможем ее одеть, украсим гроб. Вы не думайте, Павел, у нас не все бездушные, разные люди есть…

Стало веселее. Женщины вошли в дом, сначала робели, потом оживились, защебетали, подмели полы, навели порядок. Ксения сочувственно поглядывала на Павла, что-то спрашивала. Потом отстала, сообразив, что он не склонен болтать, зажгла примус, приготовила чай. В шкафу лежали сушки. Поколебавшись, решили их съесть. Лида разговорилась, показала фотографию сына в коротких штанишках (фотографию мужа почему-то не показывала, а спрашивать не хотелось). Ксения, смущенно улыбаясь, сообщила, что живет с мамой, – обе вернулись год назад из эвакуации. Был жених, но письма от него перестали приходить зимой 42-го, позднее пришло извещение, что он пропал без вести. До сих пор на что-то надеется, ждет… О себе Павел рассказывал скупо, показал временное удостоверение сотрудника милиции. У Лиды зажглись глаза, Ксения стала вылитой Джокондой. Они трещали без умолку и, казалось, уже забыли, по какой причине сюда пришли. Про Катину работу тоже говорили – про вредного начальника Рыбина и его заместительницу Севастьянову, которая порой третировала Катю, загружала дополнительной работой – и та сидела допоздна, закопавшись в эти бумаги. О том, что она была замкнутой, ничего о себе не рассказывала. Посторонние к ней на работу не приходили – это точно. С коллегами Катя ладила плохо, относились к ней с прохладцей. Однажды она призналась Лиде, что ждет с фронта молодого человека, в которого влюблена по уши, – и Лида, конечно, разнесла это по всему коллективу.

– Обычная ситуация, Павел, – выдохнула Ксения, когда Лида убежала на кухню. – Вы видели этот коллектив? А я была у них пару раз по делам, знаю. Одни бабы, уродины, прости боже… У кого-то ребенок без отца, у других больные родственники, живут непонятно где – в бараках, по общежитиям… Конечно, ей завидовали, оттого и отношение: красивая, молодая, живет в своем доме, никаких обременительных факторов, да еще и молодого человека ждет… А Лида просто добрая, она одна хорошо относилась к Екатерине… Вот смотрю на вас, Павел, и понимаю – а ведь Катя не обманывала. Такой достойный молодой человек…

Становилась неловко. Ксения вела себя прилично, но иногда бросала в его сторону загадочные взгляды или вдруг оказывалась совсем рядом. Вернулась Лида, опять говорили о Кате. В последние три недели с ней стало что-то происходить. Ходила мрачнее тучи, иногда погружалась в какую-то прострацию. При этом не шевелилась, смотрела в одну точку и становилась просто черной. Домой уходила неохотно, теперь уже намеренно засиживалась допоздна. Она и раньше-то была не очень разговорчивой, а теперь и вовсе замкнулась, слова не вытянешь. Однажды Катя плакала в коридоре, а потом давала путаные «показания», дескать, все нормально, иногда накатывает, родителей вспоминаю…

Молодые женщины ушли в десятом часу вечера, уверяя, что их не нужно провожать, они живут в соседних домах и вообще девочки боевые, не дадут себя в обиду. Ксения при этом чуть не протерла в нем дырку своими глазами. «А при чем тут Ксения? – задумался Павел, закрыв дверь. – Лида, понятно, коллега и вообще женщина сострадательная. Подговорила подругу составить компанию, чтобы не было так страшно?»

Это не имело значения. На Кленовую Горин не пошел, пристроился на кушетке в горнице, как-то дотянул до утра. Он словно намеренно усиливал свою боль. Зачем? Чтобы дольше не зарастала рана? Кошмары наступали по всем фронтам, но утро все же настало. Весь день он глушил в себе злость. Выстоял, ни разу не сорвался. Спиртным не увлекался, выпил для приличия стакан.

С утра зарядил колючий дождь. Он моросил не переставая, вызывал лютое раздражение. В целом все было пристойно. Серое небо, окраина кладбища, печальные старые березки. Милицейская машина доставила гроб с телом. Собралось человек восемь. Гробокопатели закончили работу, курили в сторонке, приглушенно травили смешные истории. Гроб открыли на несколько минут – и быстро закрыли. Оживились землекопы, опустили домовину в могилу. Землю бросали с унылыми минами. «Провожать в дождь – хорошая примета», – мерзко пошутил лысоватый дядька, видимо начальник Кати, перехватил взгляд Горина, побледнел. Потом он пытался что-то сказать, но выдавил лишь несколько дежурных слов, опустил голову. Мелькали лопаты. Люди ежились, поглядывали на часы и ожили, когда по кругу пустили бутылку водки и кулек с конфетами…

Поминки проходили на Тургенева, в доме Кати и ее родителей. Лида и Ксения суетились по хозяйству, выставляли на стол водку, чугунки с картошкой и капустой, тушеную курицу. Бросилось в глаза: на поминки пришло больше людей, чем на кладбище. И почему, интересно? Люди охотно ели, употребляли алкоголь. Денег Павел не жалел, выдал девчонкам по полной, и они сбегали на рынок, вернулись с полными сумками. Смотреть на это не было сил. Немного выпил, поковырялся вилкой в тарелке и ушел в другую комнату. Народ взбодрился, кто-то вспомнил, что Катя была прекрасной девушкой, самоотверженно выполняла свою работу. И вообще, бывший фронтовик, получила ранение.

– Я вас умоляю, – хихикал кто-то. – Вот только не надо про боевое прошлое. Вы его видели? Вот и я не видел. А работница, что ни говори, была полезная…

Кто-то уже посмеивался, кто-то перебрал. Больше всего хотелось выгнать их всех взашей. Но Горин держался. Кто он такой, чтобы тут командовать? Эти люди хотя бы видели ее каждый день. Окончание вечера он уже не застал, ушел в беседку на краю огорода, чтобы не сорваться. Когда вернулся в дом, «скорбящие» гости уже разошлись, Лида и Ксения домывали посуду.

– Ой, вы здесь, – сказала Лида. – А мы гадаем, куда же вы пропали. Представляете, эти проглоты все съели и выпили. Вообще все. Довольные, поди. Ну что за народ… Вам помощь нужна?

– Нет, девчата, спасибо, вы уже помогли. Обращайтесь, если самим помощь понадобится.

Перед уходом, пропустив вперед Лиду, Ксения задержалась, для приличия помялась. Она успела второй раз за вечер подвести глаза.

– Если вам грустно, Павел, то могу предложить свою компанию… нет, правда. Посидим, поговорим. А Лида может и сама добраться… Или пойдемте ко мне, здесь недалеко. Мама уже спит, мы осторожно прокрадемся… – Ее лицо оказалось совсем близко, женщина волновалась. – Не подумайте чего, Павел, я понимаю, каково вам сейчас, и сама я не такая… Но если не хотите оставаться один… Я знаю, как трудно быть одной… А Екатерины больше нет, вам придется с этим считаться, жить дальше…

– Спасибо, Ксения, – усмехнулся Горин, – но сегодня я точно жить дальше не буду. Не обижайтесь, чувствую себя каким-то разгромленным. Может быть, в другой раз?

Почему он так сказал? Женщина не обиделась, только пробормотала, что он не так ее понял, она вовсе не это имела в виду. Дверь закрылась, он сполз по косяку на пол, не чуя ног…

Глава 5

Этой ночью он все же добрался до барака на Кленовой, дав себе зарок никогда не возвращаться на улицу Тургенева. Пусть чиновники решают, что делать с домом. Будет приходить на кладбище, Катя – там… Сломанный косяк он еще вчера отремонтировал, ключ от квартиры нашел в миске на кухне. Засады в доме не было. Посторонние не приходили – он использовал для проверки старый, как мир, метод. Пошатался по дому, проверил, окна. В запасе осталось немного наличности – большую часть истратил на похороны и поминки. Ничего, пару недель протянет, а там, глядишь, и зарплата. Тоска не унималась, ныла голова. Он, кажется, знал, куда истратит оставшиеся деньги – на таблетки…

Утро красило «нежным» светом стену соседнего барака. Город просыпался, люди приступали к работе. Павел шел по улице Ленина, имеющей приличный вид, и странное дело – впервые за много месяцев чувствовал себя частью большого организма, причастным к происходящим в стране событиям! Облезлые стены украшали плакаты и транспаранты: «Мы завоевали счастье нашим детям!», «Отстроим на славу!» Поперек дороги висела кумачовая растяжка: «Товарищи, отдадим все силы на восстановление родного города!» Пропаганда с агитацией работали не хуже, чем в годы войны. Но работы под руководством райкома действительно велись ударными темпами. Восстанавливались дома – по крайней мере, фасады. Подошел самосвал с гравием – для ремонта разрушенного участка дороги. Водитель возмущался: «Где этот чертов прораб?! Вся страна уже не спит, а он, видите ли, спит!» Рабочие, прибывшие на место аврала, пожимали плечами. Они еще не закончили свой законный перекур.

Над фасадом дома культуры висел транспарант с аршинными буквами: «Слава советскому народу – народу-созидателю!» Здание не впечатляло кубатурой, но имело внушительные колонны и считалось местной достопримечательностью. Лозунги в стране сменились в одночасье. Еще недавно Родина призывала добить врага в его логове, освободить Европу от мрака фашизма. Задачу выполнили. Открывалась дорога к новым свершениям. Теперь ничто не мешало строить социализм «в целом», затем – «развитой», а дальше – именно то, ради чего все затевалось: построение коммунистического общества, где восторжествует принцип всеобщей справедливости: от каждого по способностям, каждому по потребностям!

Энтузиазм народных масс не спадал. Страна перестраивалась с военных рельс на мирные. Одним из немногих препятствий к светлому будущему была, пожалуй, обнаглевшая преступность…

Утро началось с политинформации. Местный партком не дремал: организация идейно-воспитательной работы была на высоте. Всех не занятых борьбой с преступностью собрали в вестибюле – за неимением актового и спортивного залов. У лектора из райкома был отлично подвешен язык. Это не мешало ему сыпать штампами: вся страна в едином порыве занята восстановлением разрушенного хозяйства! И это не на словах, а на деле. Восточная Европа с энтузиазмом приступает к строительству социализма, а Западная только и ждет, когда ее освободят от ига капитализма! Но процесс долгий, потребуются годы – мы должны это отчетливо понимать. Враг никуда не делся, он затаился, ждет своего часа. Вот посмотрите, товарищи, по сторонам: видите врага? Нет. И я нет. А он есть. И не только в криминальных подворотнях, но и на заводах, на стройках – только и ждет, чтобы устроить саботаж. Разведки империалистических стран не дремлют, они уже здесь. Органы госбезопасности тщательно отслеживают ситуацию. Но и рядовые граждане не должны оставаться в стороне. Бдительность прежде всего. Империализм поставил себе задачу: ослабить Советский Союз, устранить его с международной арены, а в перспективе – завладеть его территориями и природными богатствами, а главное – умами советских людей…

Лектора порой заносило, он терял нить повествования, уходил в сторону. Но слушать его было интересно. Товарищ не зря ел свой хлеб. Он приводил конкретные примеры: о массовом оттоке мирных берлинцев в советскую зону оккупации; об успешном уничтожении гитлеровских вояк в Курляндском котле (последний очаг сопротивления фашистов) – чему способствовал почти повальный переход латышских граждан на сторону Красной армии. Последняя попытка остатков эсэсовского войска пробиться в Восточную Пруссию закончилась разгромом… Данные лектора несколько устарели. «Последняя попытка» была зафиксирована в конце мая. Военнослужащие Ваффен СС, рассеянные по полям и весям, соединились в ударный кулак. Терять им было нечего, шли в психическую атаку под действием шнапса и боевых психостимуляторов – валили всей толпой, вместе с высшими офицерами и под развернутыми знаменами. Их подпустили на короткую дистанцию и безжалостно уничтожали из пулеметов – шеренгу за шеренгой, а они упорно шли, пока пуля не застряла в последней орущей глотке…

Павел с каменным лицом сидел среди прочих. Молодые милиционеры внимательно слушали. Люди постарше поглядывали на часы и прятали зевоту. Он перехватил неприязненный взгляд Киры, сухо кивнул. Женщина хмыкнула, отвернулась. Куренной сосредоточенно смотрел в пол, хмурился. В открытую дверь просочился милиционер в форме, пробежал, пригибаясь, словно над ним свистели пули, и что-то зашептал Куренному. Тот поднял глаза, заволновался, вскинул руку.

– Товарищ лектор, чрезвычайная ситуация, у нас срочный вызов!

Лектор прервал свою пламенную речь, неприязненно уставился на Куренного: дескать, такие вещи говорит, а этот с пустяками…

– Хорошо, я понимаю, товарищ. Выполняйте свою работу.

– Латышева, Саврасов! – Капитан поднялся, взгляд скользил по лицам, застрял на «смутно знакомом». – Горин! На выход, машина у подъезда!

Особого приглашения не требовалось, ноги вынесли на крыльцо. Потрепанная «эмка» дожидалась своих пассажиров. Незнакомый мужчина в годах – водитель стоял у машины и курил. Он был болезненно худ, морщинист, волос на голове было катастрофически мало. Он носил старенький пиджак, полосатую жилетку и кирзовые сапоги.

– Шурыгин, мать честная! – грохнул Куренной. – Ты вроде болеешь. Надоело уже? Прогуливаешь политинформацию?

– Да я и так умный, – проворчал мужчина, невольно косясь на незнакомого члена команды. – В дежурке заболтался, туда и поступил сигнал. Звонили с гаражного хозяйства на окраине. Баба прибежала из Шагаловской балки, металась, искала телефон. Патрульные уже там. Борис Львович со своими тоже обещал подтянуться…

– Что случилось-то, Кузьмич? – Куренной усаживался на переднее сиденье.

– Да хрен его знает, Вадим Михайлович. Но не будут по пустякам в набат гудеть. Вроде убили кого. – Шурыгин сел на место водителя.

Горин пристроился слева на заднем сиденье. Кира справа – подальше от нового сотрудника. Между ними развалился Леонтий Саврасов.

– Вы как в карету рассаживаетесь, – разворчался Шурыгин. – Живее давайте. Растолстел ты, Леонтий, людям из-за тебя дышать нечем…

Дышать и вправду было непросто. Голова уперлась в потолок, давили пружины под обивкой сиденья. Хрустнул рычаг трансмиссии, машина запрыгала по кочкам.

– Кузьмич, кончай, а? – взмолилась Кира. – По работе соскучился? Так несешься, словно там не убили кого, а только собираются…

– Полет нормальный, Кира Сергеевна, – оскалился водитель. – Сейчас уйдем с этой фронтовой дороги, дальше нормально будет. Давай же, каракатица, плетешься как неживая…

Шурыгин дождался, когда по главной дороге протащится грузовик с прицепом, вырвался на укатанную грунтовку, обогнал «каракатицу» и вдавил педаль газа в пол. Двигались в восточном направлении по улице Щорса. За окном мелькали бревенчатые бараки, добротные каменные дома с потертыми фасадами. За перекрестком потянулся частный сектор, сельскохозяйственные постройки, свалки.

– Познакомься, Кузьмич, – подал голос Куренной. – Некто Горин Павел Андреевич, новый, принят на службу. Темная лошадка, сомнительный тип, а на днях еще и Глисту замочил – без всяких на то оснований. Ходячая катастрофа, притягивает мертвецов, короче, мы в трауре.

– Надеемся, это ненадолго, – добавила Кира.

– А что, положительная характеристика, – рассмеялся Шурыгин. – Вот до чего доводит кадровый голод. Дай-ка посмотрю на тебя, товарищ… – Шурыгин обернулся, ухитрился протянуть руку: – Кузьмич, очень приятно. Надеюсь, сработаемся…

– Кузьмич, за дорогой следи! – ахнула Кира.

Сотрудник опомнился, резко вывернул руль, и отчаянно сигналящий междугородний автобус промчался мимо.

– Да уж, мужик, с тобой точно не заскучаешь…

Пассажиры дружно выражали свое отношение к произошедшему. Кира тоже высказала пару ласковых, со злостью уставилась в окно. Город оборвался, за покатыми холмами показался лес. Потянулись деревенские постройки, плетень, обвитый ржавой колючей проволокой. Куренной, кряхтя, обернулся, уставился на Павла из-под высокого лба:

– Похоронил?

– Да.

– Хорошо. Прими соболезнования.

– И даже не напился, – фыркнула Кира. – Трезв как стекло. – Она скорее упрекала, чем хвалила.

Горин молчал. Тема с этого дня становилась запретной.

– А? Что? – завертел головой Шурыгин. – Какие похороны?

– Не отвлекайся, Кузьмич! – повысила голос Кира. – Так и норовишь нас на тот свет отправить!

– Сам пожил, не страшно, – заметил Саврасов. – Думаешь, нам не хочется? Завтра, между прочим, зарплата.

– В ресторан пойдешь со своей пассией? – буркнула Кира. – Смотри, Леонтий, хомут наденет – опомниться не успеешь. А семейная жизнь, она, зараза, такая…

– Ты знаешь? – покосился на нее Саврасов.

Кира не ответила, уткнула нос в окно.

Основная дорога повернула на юг. Машина съехала на проселок, запрыгала по ухабам. За шапками шиповника начинался разреженный сосняк. В стороне пролегала глубокая лесистая балка – видимо Шагаловская. На опушку выбежал человек в темно-синем облачении, замахал руками. Шурыгин съехал с проселка, двинулся по кочкам, заросшим клевером. От опушки пошли пешком, перелезая через канавы. Место преступления находилось метрах в сорока от опушки. Сержант, карауливший трупы, махнул рукой: сами смотрите, – помог подняться бледной женщине с пустым лукошком.

– Сходила по ягоды-грибы, – хмыкнула Кира. – Не в том месте и не в то время вошла в лес, понятно.

– Вдвоем они пришли, Кира Сергеевна, – объяснил сержант. – Подружка побежала через поле звонить, а эта на опушку вышла и маялась тут, как Красная Шапочка, у которой волк бабушку съел.

Женщина сильно заикалась, старалась не смотреть на тела. Пользы от нее не было – сделала находку, и на том спасибо. Быстроногая племянница побежала звонить. Нет, они обе ничего не трогали, разве они похожи на полных дур?

– Максимов, сними показания, возьми адрес, и пусть идет, – сказал Куренной.

– Понял, Вадим Михайлович, – козырнул милиционер. – Я больше тут не нужен? – Проворчал что-то в духе «ройтесь сами в этом дерьме» и повел женщину на опушку.

– Вот тебе и утро в сосновом лесу, – вздохнул Куренной и с неприязнью покосился на Горина. – Началась неделя.

К месту преступления подходили на цыпочках, стараясь не затоптать следы. Тела мужчины и женщины были привязаны к дереву. Они сидели рядышком, касаясь плечами друг друга, свесив головы. Даже Кире стало не по себе, зябко поежилась. Людей привязали крепко, предварительно заведя за спину руки. Закашлялся Леонтий, отодвинулся на «галерку». Куренной опустился на корточки, приподнял за подбородок голову женщины. Лицо исказила судорога, глаза вылезли из орбит. Она была не первой молодости, но неплохо сохранилась. В спутанных волосах запеклась кровь. Одета как-то странно – резиновые сапоги, расстегнутая куртка, под ней – ночная сорочка под горло. Мужчине было полвека с небольшим. Одет в полосатую ночную пижаму, на ногах старые зимние ботинки, верхняя одежда отсутствовала. Лысоватый, рыхлый, невысокий, с обвислыми дряблыми щеками. В мертвых глазах отпечатался пронзительный страх. Под левым глазом жертвы запеклась кровь. Кожа на щеке разорвана – видимо, от сильного удара кулаком. Смерть наступила от удушья – и, судя по муке, отразившейся в лицах, убивали медленно, смакуя.

– Саврасов, осмотрись, – бросил Куренной. – Работали несколько человек. Не пешком же они привели сюда этих несчастных.

– Понял, Вадим Михайлович.

Саврасов рысью побежал в кусты. Куренной поднялся, на цыпочках отошел. Земля вокруг места преступления была истоптана. Оперативники закурили, стали озираться. Лес давно проснулся, щебетали птицы, порхали с ветки на ветку.

– Кто они? – спросил Павел. – Полагаю, городские жители? На сельчан не похожи. Еврейская семья? Просто знакомые, любовники, вместе работали?

– Месть ревнивого мужа, – усмехнулась Кира, – очень ревнивого. Полная чушь. Персоналии смутно знакомые. Узнаешь их, Вадим?

– Очень смутно, – кивнул Куренной. – Полагаю, при жизни они выглядели иначе. В городе десять тысяч населения, плюс пара сотен приблудных – всех не упомнишь.

– Не повезло несчастным, – покачал головой Шурыгин. – Хорошо, что бабы на них наткнулись. А если бы нет? Сидели бы тут неделями, на радость жучкам и червячкам… Я знаю их, Вадим. Насчет бабы не уверен, а мужика точно видел. То ли в клубе, то ли в горисполкоме, то ли на какой-то базе…

– У вас отличная память, коллеги, – похвалил Павел, – Живете в одном городе, и не сказать, что он очень крупный…

– А одному из нас посоветуем не умничать, – отрезала Кир. – Вадим, объясни, пожалуйста, что тут делает этот… стажер?

– Неласковы они к тебе, парень? – подмигнул Шурыгин. – Ничего, размякнут. Ты вроде на вид не чудище, не лезешь, куда не просят. Да и не обидчивый. Только замкнут больно. Совет дать? Проставься, купи водочки, поесть чего, посидим после работы – глядишь, ровнее задышат.

– Не поможет, – проворчала Кира.

– Итак, Павел Андреевич? Можешь рассказать, что тут произошло? – спросил Куренной. – Ты оперативник со стажем, все схватываешь на лету. Снова будешь за некую банду, за зловещего главаря с удавкой в кармане?

– Буду, – кивнул Павел. – И чем скорее ты эту версию примешь, Вадим Михайлович, тем быстрее начнем полноценно работать. Это муж и жена – думаю, так. Проживали не на окраине. Не бедные – во всяком случае, спрятали кое-что на черный день. Злоумышленники проникли в дом, когда они уже спали – или приготовились отойти ко сну. Связали, стали выбивать сведения. Если присмотришься, увидишь потертость на щиколотках – по крайней мере, у мужчины. У женщины, очевидно, тоже, но нужно снять сапоги. Если это наша банда, то их интересуют деньги и другие ценности. Или, скажем так, легкий путь к обогащению. Видимо, знали, куда шли, не просто ткнули пальцем в первый попавшийся дом. Сразу расколоть не удалось, эти двое уперлись. Процесс затягивался, шум поднимать не хотели. Видимо, семья проживала в многоквартирном доме. Злоумышленников было несколько – скажем, трое. Заставили обуться, на женщину набросили куртку, потащили в машину. Значит, имелась техническая возможность не светиться на улице. Хоть время позднее, но все же. Темные закоулки, подворотни. Пути подхода и отхода просчитали. Из города выезжали боковыми улицами. Проблем не вижу – комендантский час отменен, милиции на всех не хватит.

– Но с твоим-то появлением все должно измениться, – поддела Кира.

– Надеюсь. Пытали жестоко, привязав к дереву. Люди неглупые, поняли, что их не оставят в живых. Кричали, но кто их услышит? В пытках бандиты толк знают – получили необходимые сведения и умертвили несчастных.

– С чего решил, что они раскололись? – оживился Шурыгин.

– Тогда не стали бы убивать. Пытали бы дальше. Не похожи эти двое на героических партизан, которых пытает гестапо.

– Что еще скажешь? – сказал Куренной.

– Пока ничего, я не кудесник. Скоро подойдет Саврасов, скажет, что нашел следы машины.

– У самого-то алиби есть на вчерашний вечер? – спросила Кира.

– Есть. На вечер. Люди, пришедшие на поминки, сидели со мной за одним столом. На ночь алиби нет. Снова под арест, Кира Сергеевна? В четвертый, если не ошибаюсь, раз?

Шурыгин присвистнул и рассмеялся:

– А ты, парень, времени не терял, крепко насолил нашим – раз взъелись они на тебя.

– Что по священнику? – спросил Горин.

– Подвижек нет, – огрызнулся Куренной. – Без тебя никуда не сдвинулись. Включайся, раз закончил свои дела.

Никто не слышал, как подъехала машина с криминалистами. Захрустели ветки, подошли двое: уже знакомый мужчина в годах и долговязый молодой человек – с рюкзачком и чемоданчиком.

– В поход собрались, Борис Львович? – оживился Куренной. – Как вышли на нас? Вроде не топтали тропинку.

– Еще как топтали, Вадим Михайлович, – отдуваясь, сообщил пожилой криминалист, – и сами этого не заметили… О, знакомые лица. – Эксперт протянул Павлу руку с длинными крючковатыми пальцами. – Виделись, но незнакомы. Шефер Борис Львович. А это Марченко – мой помощник. Поздоровайся с дядей, Марченко. Есть ощущение, что теперь нам часто придется это делать – в смысле здороваться… Так, и что у нас на сей раз? – Криминалист присел на корточки, покачал головой: – Ай, как нехорошо… Знакомая струна, очень знакомая. – Шефер покосился на Павла. – Мы, конечно, поработаем, уточним, но могу сказать с большой долей вероятности: Давида Марковича и его супругу, как и преподобного отца Мефодия, а также девушку на улице Тургенева убил один и тот же человек. Во всяком случае, одним и тем же орудием…

– Точно, это же Каплин, – досадливо поморщился Куренной.

– Не признали? – удивился эксперт. – Увы, долго жить уже не будет. Каплин Давид Маркович, а также его добрейшая супруга Надежда Соломоновна, царствие им обоим небесное…

– Вы их знали, Борис Львович? – спросил долговязый Марченко.

– Их многие знали. И даже наш майор Скобарь Юрий Евдокимович раскланивался с ними на улице. Общительные, доброжелательные, весьма эрудированные и воспитанные люди. Эх, Давид Маркович, как же вы так не побереглись? – Шефер переместился к женщине, приподнял ей голову. – Ну, здравствуйте, Надежда Соломоновна, как вы тут?.. – И стал разглядывать через стекла очков малосимпатичный след от удавки.

Подбежал возбужденный Саврасов.

– Вадим Михайлович, они точно на машине приехали! Метрах в сорока лесная дорога ответвляется от той, что идет по полю. Машина заехала в лес, ее загнали в кусты, чтобы не торчала на проезжей части, а сюда уж этих бедолаг пешком пригнали. Мог не заметить, но сломанные ветки привлекли внимание. Протектор у машины почти лысый, двигатель – так себе. Пока стояли, масло натекло – приличная лужа.

– Молодец, Саврасов, наблюдательный ты наш, – буркнул Куренной.

– Марченко, сходи посмотри, – поднял голову Шефер. – Пусть твой боец, Вадим Михайлович, проводит моего бойца.

Двое ушли, исчезли за кустами.

– Что знаете об этих людях, Борис Львович? – спросил Павел.

– Да, собственно, немного, молодой человек… – Медик невозмутимо продолжал свою работу. – До войны в городе работала небольшая ювелирная фабрика, на ней трудился наш герой. Не у станка, конечно, заведовал конторой при администрации. Отвечал за снабжение, за отправку готовой продукции, знал все, что производит фабрика, мог с закрытыми глазами описать любое изделие, произведенное предприятием. Перед войной произошла кадровая перестановка, и он возглавил отдел технического контроля. Компетентный был человек, умница, всезнайка. Жили вдвоем с женой, детей не завели. К себе людей не приглашал, но в гости ходить любил. И с партийными товарищами знался, и с исполкомовскими. Когда подошли немцы, Каплин с женой, разумеется, засобирались в эвакуацию. Фабрику закрыли, все ценное вывезли… Каплин вернулся из эвакуации восемь месяцев назад – в собственную квартиру на улице Ленина. Душенин – его старинный приятель – поспособствовал устройству Каплина в райпотребсоюз на незначительную должность с маленькой зарплатой. Да и правильно, – медик усмехнулся, – зачем людям вроде Каплина зарплата? Но числиться где-то должен, дабы не обвинили в тунеядстве. Жило семейство неплохо, супруга не работала. Посещали культурные мероприятия, отмечались в ресторане, питались исключительно с рынка и магазинов кооперативной торговли.

– Кто такой Душенин? – поинтересовался Горин.

– Директор Дома культуры. Думаю, вам, молодой человек, а также всем присутствующим, придется с ним поговорить. Личность в городе известная – местный, так сказать, светоч, приобщающий массы к культурной жизни.

– Вы тоже были в эвакуации, Борис Львович?

– Вы догадливый, молодой человек. – Мужчина рассмеялся. – Любопытно представить жизнь при немцах. На ум приходит только загробная. Евреев в городе было немного, сотни полторы. Половина уехали – в том числе ваш покорный слуга. Вторая половина, очевидно, думали не головой. Немцы расстреляли всех оставшихся в первые же две недели… Вы не будете возражать, если несколько минут поработаю? e6afab

– О да, Борис Львович, не отвлекайтесь.

Оперативники курили в стороне, наблюдали за работой криминалиста. Вернулся Марченко, стал что-то докладывать Шеферу. Потом они отвязали тела от дерева, стали их осматривать.

– Мутный был этот тип – Каплин, – сообщил, выбрасывая окурок, Шурыгин. – Лично незнаком, но слушки ходили. Перед войной его чуть не прибрали – вскрылись махинации на ювелирке. Но выпутался – талантливый человек во всем талантлив. Тогда отделением РКМ командовал Загорин Виктор Михайлович, царствие ему небесное. Загорина арестовали перед войной по делу филиала троцкистского центра, но до суда дело не дошло, скончался от инфаркта в камере. Тогда это дело быстро замяли, Каплин остался на свободе. Потом война, эвакуация. Вернулся, снова начал мышковать…

– Домышковался, – фыркнула Кира. – Точно припрятал золотишко – и наверняка еще до отъезда, не везти же его с собой в эвакуацию? Зачем он вернулся в нашу дыру? Такие ищут, где сытнее и теплее. Вернулся, значит, имел причину. Снова собирался свалить – теперь уже не с пустыми руками, ждал подходящего момента. Но кто-то его опередил, хитрее оказался…

Медики закончили осмотр минут через десять. Подошел Шефер, достал сигарету. Куренной щелкнул зажигалкой. Криминалист с наслаждением затянулся, забыв поблагодарить.

– Что вам сказать, друзья мои. В этом лесу вы улик не найдете, попытайте счастья в доме Каплиных – их оттуда привезли. Мы с Марченко свою работу сделали. Ориентировочное время смерти восемь часов назад, плюс-минус час. Разложение уже началось. И лесные букашки на них неплохо посидели. То есть сюда их привезли в районе трех-четырех часов ночи. Добавьте время на беседу, доставку… выходит, домой к ним пришли в районе двух. Город уже спал. Жертвы избиты – под одеждой синяки и гематомы. Плюс то, что мы видим на их лицах. После беседы их задушили. В какой последовательности, сказать не могу. Вокруг места происшествия следы как минимум трех человек. Но обратите внимание – они не дураки, все были обуты в кирзовые сапоги. Степень истертости подошв, я бы сказал, средняя. Размеры – ни карликов, ни великанов. У Давида Марковича отбит левый бок – били сапогом, а его рвало кровью. Что сказать о преступниках? Ничего не скажу – не люди они, звери. Крепкие, получающие удовольствие от пыток и убийств. Думаю, добились чего хотели – ну, вы меня понимаете…

– Что по машине, Борис Львович? – спросил Куренной.

– А я знаю? – простодушно отозвался Шефер. – Ищите свидетелей – не так уж часто по ночам ездят машины. Автомобиль легковой, в картере дыра, вытекает масло. «Эмка» или какой трофейный автомобиль – пока сказать не могу. Транспорт не новый, требует ремонта. И окурки, кстати, мы не нашли. Либо быстро закончили свое черное дело, либо ведут здоровый образ жизни, либо забрали их с собой, потому что умные. В общем, глухое дело, друзья мои – это ведь написано на ваших красноречивых лицах? Работайте, ничего другого не посоветую, глядишь, подфартит.

Глава 6

На расследование двойного убийства бросили все силы уголовного розыска. Расстояния в городе были небольшие, от центра до места преступления – десять минут езды. На восточную окраину вела единственная дорога – улица Прокатная. Золотницкий и Мамаев обошли крайние избы. Результат оказался предсказуем. Чужую машину никто не видел, люди спали. Кто-то слышал, как проехало авто, свет фар озарил занавески – еще удивились, поскольку дело нечастое. Здесь и днем-то ездят редко. За часами не следили, одна женщина «по ощущениям» предположила, что было часа три. Другая настаивала, что машина прошла перед рассветом. Возможно, обе не ошибались – просто машина вернулась в город.

Чета Каплиных проживала в центральной части Вдовина, на улице Ленина. Дом был старый, но добротный, построен задолго до революции. Квартира находилась на первом этаже за вместительным парадным. Вход в дом скрывали тополя. Двор украшали сараи, в которых граждане держали не подлежащий выбросу мусор, частично разобранная на кирпичи бойлерная. Здесь можно было скрытно поставить машину, а потом незаметно раствориться в ночи. С обратной стороны, куда выводил черный ход, было еще краше: вообще никого, глухой непосещаемый двор. Обе двери были прикрыты, но не заперты, что оставляло простор воображению. Двери были прочные, замки – серьезные, все окна в квартире забраны решетками – что, однако, не спасло семейство. Квартира была неплохой, но и не дворец. «Достойный промежуточный аэродром на пути к безмятежной жизни», – подумал Горин. Мебель добротная. Но не новая, в серванте стояла хрустальная посуда. Имелся патефон с набором пластинок – от русской классики до Шаляпина, Вертинского и «трофейных» немецких певичек. Библиотека в книжных шкафах не потрясала разнообразием, но смотрелась неплохо: собрания сочинений Льва Толстого, Максима Горького. Ничего сомнительного, запретного, способного вызвать вопросы у следователей МГБ. В квартире царил полный бедлам. Шкафы нараспашку, ящики вывернуты. Кровь пролили, но немного, видимо, кому-то из домочадцев разбили нос. Стены в доме были толстые, надежно глушили звуки. Но такой тарарам… Неужели соседи ничего не слышали?

– Все понятно. – Куренной заглянул в спальню, осмотрел перевернутую постель, брезгливо поморщился, перешагнул через валяющийся посреди комнаты выдвижной ящик. – Работали несколько человек, хозяева впустили их в дом. Могли представиться милиционерами, пожарными – кем угодно. Да хоть саперами, обнаружившими в подвале неразорвавшуюся бомбу. Любой откроет – особенно спросонья.

– Хозяев связали, бросили на кровать, перевернули квартиру, – сказал Павел, – но ничего не нашли, иначе не повезли бы на природу.

– Это без тебя понятно, – фыркнула Кира. – Никто не будет хранить в квартире фантастические богатства. Вопрос в другом: сознался ли Каплин, когда их с женой привязали к дереву?

– Не знаю, насколько это важно для расследования, – пожал плечами Горин. – Это зависело от стойкости и упрямства Давида Марковича, от его умения переносить боль. Мог ли он равнодушно смотреть на то, как мучают супругу… Конечно, сознался, иначе бы не убили, а продолжали обработку.

Соседка по площадке сунула нос в квартиру, испуганно ойкнула и прижала ладошку ко рту. Дама была в годах, высохшая, носила большие очки с круглыми стеклами.

– Какой кошмар, – прошептала соседка. – Что тут происходит? Вы из милиции? Просто распоясались эти воры… Здесь живут приличные люди, что они себе позволяют…

– Что мы им позволяем, то они себе и позволяют, – приглушенно пробормотала Кира.

– А где же Давид Маркович и Наденька? – продолжала вопрошать старушка. – Как хорошо, что их не оказалось дома, а то ведь и избить могли. Их же не было дома, верно?

– Задаете много вопросов, гражданка, – нелюбезно отозвался Куренной. – Слышали новость? Скоро в милиции откроются специальные отделы, сотрудники которых будут заниматься только тем, что отвечать на вопросы граждан. Но пока таких отделов нет. И отвечать придется вам. Проживаете в соседней квартире? Слышали ночью что-то подозрительное?

Соседка призналась, что просыпалась несколько раз. Упало что-то, доносились глухие голоса. К сожалению, ее кровать в другом конце квартиры, много не услышишь. Живет она одна. Больше ничего не слышала, уснула.

– Вы просто свидетель месяца, – похвалил Куренной. – Идите к себе, закройтесь и ждите. Мы вас навестим.

Криминалисты уже отработали, обещали к вечеру отчет, а также результаты «посмертного вскрытия тел». Павел задумался: он никогда не слышал о прижизненном вскрытии. Обход жильцов ничего не дал. Граждане словно сговорились, отводили глаза, пожимали плечами. Большинство населения работало – по домам сидели пенсионеры, больные и домохозяйки. Посторонних в доме никто не видел, шума не слышали, чужие машины не замечали.

– Эта страна непобедима, – раздраженно бормотал Куренной. – На допросах в гестапо бы так себя вели. При этом постоянно недовольны, что милиция плохо работает и не может их защитить. Порой удивляюсь, как мы с этим населением выиграли войну. Моя хата с краю, сами все делайте, а мы только спрашивать с вас будем…

Явление начальника милиции только добавило неопределенности. Скобарь прибыл с шофером на черной «эмке», вошел в квартиру мрачнее тучи, послонялся по углам, переступая через разбросанные книги и предметы одежды. Докладывать пришлось прямо в «поле». Майор хмурился, кусал губы, но сдерживал раздражение.

– Не хочется, товарищ Горин, чтобы вы оказались правы в своих выводах, – процедил майор, взирая из-под густых бровей на сотрудника, – но, похоже, вы не оставляете нам шансов разувериться. В городе безнаказанно орудует банда… Черт, плохие новости… – Майор действительно расстроился. Он щелкнул пальцами и подошел к окну.

– Вы знали Каплиных, товарищ майор? – задал Горин неприятный вопрос.

Удивленно переглянулись Куренной и Кира. Скобарю вопрос не понравился, он вынул из кармана мятую пачку папирос, стал ее зачем-то расправлять.

– Да, мы встречались несколько раз с Давидом Марковичем. Имел честь беседовать с его супругой Надеждой Соломоновной. Это были эрудированные и интересные люди. Только не говорите, что это люди с мутным прошлым и таким же настоящим. Мы живем в государстве, где торжествует социалистическая законность, и никто не может быть обвинен голословно. На Каплина заводили дело, но вину не доказали. На многих, знаете ли, заводили… То, что он припрятал ценности, – весьма слабая версия. Не буду ее отрицать, но и поддерживать без доказательств не буду. Мы не были друзьями, даже товарищами не были. Виделись только у общих знакомых. Давид Маркович был интересным собеседником, с ним забавно было поспорить.

Майор был явно не в своей тарелке. О чьей смерти он больше переживал, возник интересный вопрос, Давида Марковича или его супруги?

– Ладно, работайте, – разрешил Скобарь, – форсируйте это дело, результаты должны быть уже завтра.

Он вышел из квартиры, хлопнул входной дверью.

– А почему не сегодня? – фыркнула Кира и насмешливо уставилась на Павла: – Что же вы теряетесь, великий сыщик? Где ваш дар? Только и можешь задавать неудобные вопросы.

Через полчаса Павел все-таки отыскал свидетеля. Им оказался некто Платонов, слесарь с фабрики металлоизделий – мужчина серый, незаметный, имеющий обыкновение прикладываться в бутылке. Он проживал в соседнем доме (не столь добротном) и имел сарай с выходом на задний двор. Отработал три смены по шестнадцать часов, впереди два выходных, один из них и провел в компании с зеленым змием. Поругался с женой, бежал из дома и отправился допивать в сарай. Там и уснул. Проснувшись, обнаружил, что он не один. Испугался, мурашки поползли по коже. Списать на белую горячку не удалось. Рядом с сараем стояла машина, и кто-то прохаживался рядом. Заскрипела дверь, Платонов отполз в угол – тупым он все же не был. Незнакомец не стал заходить, он просто караулил машину, спрятанную за сараем. Чиркнула спичка, человек закурил. Который был час, Платонов не знал. Водка дурманила голову, но инстинкты работали. Долго таиться, к счастью, не пришлось. Раздался шум, подбежали несколько человек. Они кого-то волокли, он слышал мычание. Набравшись храбрости, Платонов припал к дверной щелке. Но что там толком увидишь? Очертания машины, стоящей задом к сараю, вроде «эмка», но внушительный дорожный просвет. Ночью все кошки серы, и машины – такие же. Люди почти не говорили, обменялись парой фраз. Вроде мужчины. В «эмку» загрузили двоих. Кто-то обежал вокруг капота, забрался сзади. Помимо Каплина и женщины, сели трое, больше бы и не влезли. Машина ушла, и никого не осталось.

«Значит, в квартире орудовали двое, – прикинул Павел. – Мужчины явно не слабые, не старые».

– Что еще?

Свидетель развел руками:

– Всю правду сказал, товарищ начальник, нечего добавить.

– Слушай, мужик, – рассердился Горин, – ты столько всего наплел, по существу – хрен с маслом. Все это мы и без тебя знаем. Зачем нам такой свидетель? Рассержусь и посажу тебя на пятнадцать суток – за подрыв семейных устоев и ведение бродячего образа жизни. Решай: или вспоминаешь еще что-то, или…

Свидетель вспомнил:

– Машина при заводе издает особенный звук. Стартер несколько секунд еле тащит мотор, тот шелестит, как опавшие листья под метлой дворника, потом раздается высокий дребезжащий звук, после чего двигатель, собственно, и заводится. А еще под капотом вышел из строя водяной насос – в работу двигателя вмешивается постороннее гудение. На ходовые качества это не влияет, но когда-нибудь начнутся проблемы… Найдете такую машину, товарищ начальник, значит, она и есть.

– И откуда такие познания в автоделе? – удивился Горин.

Свидетель признался:

– До войны я работал в гараже райкома, откуда был уволен… Нет, не за антисоветскую деятельность, как можно? Я убеждений не меняю! Просто выпить люблю – и не только в часы досуга, но и на работе…

Когда Горин выложил коллегам информацию, Кира фыркнула:

– Подумаешь, достижение! В этом городе все машины заводятся через чертову мать. Но да ладно, учтем.

Очередное чинное семейство проживало на соседней Пролетарской улице. Двухподъездный кирпичный дом был смещен в глубину квартала. Раньше от дороги его заслонял пышный сквер, сейчас – бульдозеры с задранными ковшами, траншеи и торчащие из пасти земли обрывки труб. Семейство обитало на последнем, третьем, этаже. Парадное было вымыто, проветривалось. Звонок работал. Дверь приоткрылась, в щели появился настороженный женский глаз. Куренной предъявил удостоверение. Возникла хрупкая женская фигура в шерстяном домашнем платье. Девушке было лет двадцать с небольшим. В красивых глазах метался испуг, выделялась интересная ямочка на подбородке. Из недостатков – белесый шрам на нижней челюсти. Стриженые волосы едва доставали до плеч.

– В чем дело, товарищи? – У нее был печальный, но в целом приятный голос.

– Просто поговорить, гражданка. Начальник уголовного розыска капитан Куренной, а это… тоже наш сотрудник. Игорь Леонидович Душенин дома? Вы же в курсе, что случилось с семьей ваших знакомых Каплиных?

– Да, мы знаем… – Девушка помедлила, посторонилась. – Проходите. Игорь Леонидович недавно пришел с работы. Он не в настроении. Надеюсь, вы понимаете…

Квартира была просторной, уютно обставленной. Пахло лекарствами. Похоже, здесь были в ходу сердечные капли. Из дальней комнаты вышел моложавый подтянутый мужчина в домашних брюках и жилетке поверх рубашки, сдержанно пошутил:

– Это же не арест? Тогда здравствуйте, – протянул руку, поздоровался с каждым: – Я Душенин. Мы, кажется, незнакомы… – Он всмотрелся в предложенное удостоверение. – Понятно, с вашими коллегами до сегодняшнего дня не сталкивались… Проходите, присаживайтесь. Может, чаю?

– Спасибо, не стоит. Несколько слов. Это ваша супруга? – Он покосился на женский силуэт в глубине комнаты.

Мужчина улыбнулся – на этот раз без принуждения. Заблестели здоровые зубы. У него были густые русые волосы, зачесанные на затылок.

– Это комплимент мне или упрек моей дочери? Маша, тебе надо обратить внимание на свою внешность.

– Не стоит, – улыбнулся Куренной. Он умел в случае суровой необходимости притвориться воспитанным. – Ваша дочь прекрасно выглядит, Игорь Леонидович. Да и вы неплохо сохранились для своих…

– Сорока пяти, – подсказал Душенин. – Маша моя родная дочь, ей двадцать три.

Девушка сидела в углу, разглядывала Куренного. Затем переключила внимание на его спутника. Горину было безразлично, с некоторых пор он оброс толстой кожей. Девушка встала, исчезла в узком коридоре. За ним, по-видимому, находилась еще одна комната.

– Вы живете вдвоем с дочерью? – спросил Куренной.

– Нет, нас трое. Еще супруга Елена Витальевна, мама Марии. Но она… – Душенин как-то замешкался, – ей немного нездоровится.

Из глубины коридора послышались странные звуки. Кто-то говорил, но невнятно, словно на другом языке. Потом глухой звук перерос во что-то сдавленное, похожее на мычание. Куренной насторожился, отвел полу куртки, чтобы в случае нужды не терять ни секунды. Звук повторился, потом резко оборвался. Душенин смутился, немного побледнел.

– Нездоровится, говорите, супруге? – Куренной наморщил лоб.

– Можете посмотреть, – разрешил Душенин. – Только я вас умоляю, не шумите.

– Я посмотрю. – Павел поднялся, перешел гостиную.

В глубине короткого коридора находилась одна дверь. Она отворилась без скрипа. Горин застыл на пороге. На разобранной кровати, подбив подушки, полулежала женщина в кружевной ночной сорочке. Седые волосы рассыпались по подушке. Она держала открытую книгу. Рядом в напряженной позе сидела Мария. Она повернула голову, в глазах мелькнуло раздражение. Женщина положила книгу на одеяло, устремила взгляд на застывшего в проеме незнакомца. Стало не по себе. Мелькнула мысль, что его разглядывает мертвец. У женщины были мутные глаза, плотно сжатые губы. Глубокие морщины, исходящие из уголков рта, создавали впечатление, что подбородок – вставной. Она смотрела не мигая.

Павел попятился, закрыл дверь. Наваждение не пропало, женщина продолжала на него смотреть. Он стряхнул оцепенение, вернулся в гостиную. Присутствующие молчали. Куренной смотрел с вопросом.

– Отвечу сразу, – сказал Душенин. – Это моя супруга Елена Витальевна. Ей сорок три года, хотя выглядит на семьдесят. Тяжелая психиатрическая болезнь скоропостижно ее состарила. Моя супруга не буйная, врачи разрешили держать ее дома. Елена Витальевна совершенно беспомощна, она едва ли осознает, где находится и кто все эти люди вокруг нее. Болезнь продолжается несколько лет. Когда мы вернулись из эвакуации, началась острая стадия. Но случались прояснения – сейчас их уже нет. Она никого не узнает. Доктор Мясницкий из местной психиатрической лечебницы иногда заезжает, осматривает больную, выписывает новые лекарства. Он честно признается: в больницу лучше ее не класть, лечебное учреждение переполнено, и это не пойдет Елене Витальевне на пользу. Мы ухаживаем за ней в свободное от работы время. В остальные часы приходит сиделка – это женщина из нашего подъезда, бывший медик, проживает этажом ниже. Давайте не будем о причинах тяжелого расстройства Елены Витальевны, вы же не за этим пришли?

– Да, простите, мы не знали, – кивнул Павел. – Понимаем, как вам нелегко.

– Ваша дочь работает? – спросил Куренной.

– Конечно, – удивился Душенин, – сейчас все работают. Каюсь, пристроил Машу, воспользовался, так сказать, своим служебным положением. Она библиотекарь, работает в нашем ДК, в данный момент замещает приболевшую заведующую. У Маши свободный график, но часто приходится сидеть допоздна. В таких случаях я выхожу ее встречать. Дом культуры в двух шагах, но идти приходится через темный сквер, а это, знаете ли, щекочет нервы… Вы же не считаете, что руководство библиотечным фондом – это нечто ненужное, второстепенное?

– О нет, ни в коем случае, – поспешил заверить Куренной. – Каждый трудится на своем фронте, даже в наше мирное время. Знание – сила, культуру – в массы, это понятно… Давайте уточним – вы работаете директором городского Дома культуры?

– Работаю, – кивнул Душенин, – и надеюсь, очень скоро ему присвоят статус Дворца культуры. Беспокойное хозяйство, надо вам сказать. Библиотека – лишь малая часть. Проходят семинары – приглашаются лекторы из других городов, инструкторы райкома партии. Для детей работают кружки и секции, скоро откроется изобразительная студия, работает кружок театральной самодеятельности. Кинозал практически не пустует, постоянно завозятся новые киноленты. И это не старое кино. Только за последний месяц мы демонстрировали «Ивана Грозного» Сергея Эйзенштейна, «Два бойца» Леонида Лукова, «В шесть часов вечера после войны» Ивана Пырьева. Все эти картины сняты в военное время – с сорок третьего по сорок четвертый год. Да, забыл сказать, я возглавляю первичную партийную организацию нашего учреждения. Моя дочь – комсомолка, недавно ей предложили должность комсорга. К сожалению, пришлось отклонить предложение по причине ухода за больной матерью…

– Мы поняли, Игорь Леонидович. – Куренной беспокойно шевельнулся. – Давайте к делу. Что скажете о Каплине и его супруге? Часто ли приходилось общаться? Когда вы виделись в последний раз?

Павел помалкивал, делал мысленные зарубки. На цыпочках вернулась Мария, присела на край стула. Девушка был напряжена, ей не нравилось происходящее. О трагическом инциденте Душениным сообщили несколько часов назад, оба находились на работе. С Каплиными не то чтобы дружили, но поддерживали отношения еще с довоенного времени. Эвакуация разбросала, но, вернувшись в город, опять сошлись, стали общаться. Давид Маркович – натура сложная, не сказать, что приятный человек, есть в нем что-то скользкое, да и по натуре довольно скрытен. Но не отнять – весьма эрудированный, с ним интересно общаться. И не жаден, как некоторые могли бы подумать. Никогда не приходит в гости с пустыми руками – то коньячок армянский принесет, то вкусные пирожные, Машу постоянно балует – то коробкой конфет, то душистым «буржуйским» мылом. А вот супруга у него, Надежда Соломоновна, – весьма приятная дама, доброжелательная, отзывчивая и тактичная. Когда Давид Маркович начинает громко смеяться или употреблять словечки, не уместные в приличном обществе, обязательно наступит ему на ногу. На этом месте сидящая в углу Мария украдкой улыбнулась, но быстро сделала строгий вид.

– Простите, что употребляю настоящее время, – спохватился Душенин и стиснул подлокотник кресла, побелели костяшки пальцев. – Видимо, не осознал, пребываю в другом мире… Это ужасно. – Он закрыл глаза. – Самое печальное, что такое может случиться с каждым, мы не защищены, а преступность окончательно распоясалась…

– У вас есть оружие?

– Да, – Душенин вздрогнул, – это «вальтер», его презентовал, кстати, ваш начальник майор Скобарь Юрий Евдокимович. Оружие полагается официально, в силу ответственной должности, есть на него бумага. Я не участвовал в войне с Германией, но знаю, что это такое. Имею военное прошлое. Принимал участие в боях на КВЖД, потом на озере Хасан. Получил ранение, был списан, пришлось вспомнить про гражданскую специальность… Спасет ли это оружие? – Он устремил встревоженный взгляд на дочь. Маша вздохнула и опустила глаза. – Что случилось с Каплиными, товарищ Куренной? Нам рассказывали такие ужасные вещи…

– Да, их пытали, перед тем как убить, вывезли в лес… Когда вы их видели в последний раз?

– В самом деле, когда… – Душенин задумался, устремил вопросительный взгляд на дочь: – Маша, помоги, у меня сегодня беда с головой.

– Пару недель назад? – Маша тоже задумалась.

– Точно, – хлопнул себя по лбу Душенин. – Только не две недели, а дней десять назад, вечером в четверг. К нам заглянул доктор Мясницкий Иван Валентинович – проведать больную. Он возвращался с работы, живет недалеко, иногда забегает на чашку кофе или рюмочку коньяка… Иван Валентинович уже уходил, когда нагрянули Каплины с бутылкой вина… Но знаете, просидели недолго, все же рабочая неделя…

– Было в их поведении что-то необычное?

– Нет, не скажу… Надежда Соломоновна трещала, как печатная машинка. Давид Маркович, впрочем, был немногословен, уходил в себя, улыбался как-то рассеянно.

– Расстроен он был, папа, чего уж там, – подала голос Мария. – Ты еще спросил, не случилось ли чего. Он встрепенулся, сразу стал улыбаться, шутить…

– Возможно, – допустил Душенин. – Знал бы, что это важно, – запомнил бы. Но у Давида Марковича проще дорогой коньяк выпросить, чем объяснение, что случилось. Возможно, ничего серьезного, старые болячки или неурядицы на работе. Я помог ему устроиться в контору, занимающуюся снабжением городских магазинов продуктами питания. Насколько известно, нареканий на Давида Марковича не поступало.

– Он не изъявлял желания перебраться в другой город?

– Изъявлял, – кивнул Душенин. – Однажды заявил, что хочет переехать в Ленинград, а еще лучше – в Пушкин, где не так шумно. Привлекают, дескать, дворцы, фонтаны, старинные парки – пусть там все и разрушено. Надежда Соломоновна смеялась: меня, как всегда, забыл спросить. Не думаю, что он серьезно, – мало ли о чем фантазируют люди…

– Есть мнение, что он скопил кое-что на безбедную старость. И это не только деньги, но и ценные предметы, в основном драгоценные камни, ювелирные украшения. Причем скопил еще до войны, но в эвакуацию с собой не брал – чему имеется целый ряд причин. А вернулся именно из-за этого. Решил переждать год-другой, чтобы никто ничего не заподозрил…

– Вот этого я точно не знаю – Душенин протяжно вздохнул. – Не буду вступаться горой за Давида Марковича – дескать, он кристально честен, все такое. Человек был своеобразный, не побоюсь этого слова, предприимчивый, знал, где можно получить выгоду, а в какое предприятие лучше не ввязываться. Но Каплин не был преступником – в том смысле, который вкладываете вы. Я ответственный работник, коммунист, член бюро горкома – да, творческая личность, но не настолько же, чтобы дружить с фигурой из криминального мира? Давид Маркович таким не был. Пусть он что-то скопил – не хочу отбрасывать вашу версию, просто не владею необходимыми сведениями. Но это не преступление, верно? Гражданам СССР не запрещается иметь сбережения. Вопрос – каким образом он их накопил? Путем преступных махинаций – другое дело. Это должны решать следственные органы и суд. Вы согласны со мной?

– То есть о планах Каплина вам ничего не известно, о его материальном положении – тоже?

– Да, товарищи, в этом вопросе мы с Машей не сильны. Общались с обычной советской семьей – пусть ее глава и был несколько… своеобразен. Думаете, его убили из-за этих сбережений? – Душенин беспокойно шевельнулся.

– Не расстраивайся, папа, – девушка сухо улыбнулась, – это не наш случай. Наших с тобой сбережений хватит лишь на неделю безбедной жизни, не считая ухода за мамой.

– Ты права, девочка. Зарплата директора пусть и не мала, но практически вся улетает. Есть к нам вопросы, товарищи?

Засиживаться не стоило. Вышли на улицу и с наслаждением закурили. Носилась ребятня, пронзительно гудели машины. Женщина кричала в окно какому-то Васе: уже вечер, и, если он не хочет ремня, пусть немедленно возвращается домой. Возможно, призыв относился к одному из дворовых пьянчуг, расположившихся на крышке погреба.

– Что скажешь, Павел Андреевич, об этом семействе?

– Не знаю. Ведут себя правильно. Некоторые аспекты своих отношений с Каплиными, понятно, утаивают. Жена Душенина тяжело больна. Видел бы ты этот жутковатый взгляд…

– Подумаешь, психиатрическое расстройство, – проворчал Куренной. – У нас у каждого, в кого ни плюнь, психиатрическое расстройство. Думаешь, у тебя его нет или у меня?

– Но не все его скрывают, – усмехнулся Горин.

– Тоже верно. Ну, и как тебе девица? Неплоха, да? Воспитанна, комсомолка, ухаживает за больной матерью… Только не говори, что не обратил на нее внимания. Есть дефект на лице, но в глаза не бросается.

– О чем ты? – Павел искренне недоумевал. – Считаешь это уместным, Вадим Михайлович?

– Ладно, забудь, извини. Ты же у нас в трауре.

Глава 7

Местный кремль, судя по открыткам, был неплох – хотя и невелик. В текущий отрезок времени он лежал в руинах. От собора осталась только нижняя часть – основательная, фундаментальная. Колокольня имела такой вид, будто ее обстругали тупым ножом. От базилики, связывающей эти два строения, уцелело тоже немного. Кое-где сохранились части стен, фрагменты пилястр, часть открытой галереи, обрывающаяся в пропасть. Машина с оперативниками остановилась за разбитой крепостной стеной, и пассажиры покинули салон. Следом подъехал пикап ГАЗ-4, выгрузились восемь человек в милицейской форме. Могли бы подкатить к месту, но опасались ловушек. Люди крались вдоль стены, по одному просачивались на территорию кремля. Вдоль развалин, сунув руки в карманы отвислых штанов, прохаживался небритый тип в кепке. Что-то его насторожило, и он завертел головой. Из-за пилястры возник гибкий, как прутик, Виталий Мамаев, сбил его с ног, придавил горло предплечьем. Тот захлопал глазами, крик застрял в горле. Сотрудники схватили его за шиворот, поволокли к машине. Мамаев успел послужить в разведке перед ранением, помнил, как снимать часовых. Группа продолжала движение. Куренной перебежал, втиснулся за угловатый выступ. В нише имелся проход в глубину здания – точнее, в обширные полуподвалы ранее «церковного назначения». Куренной обернулся, махнул рукой. Перебежали двое, заняли позиции по краям ниши. Пистолеты держали наготове.

– Ну, пошли, – выдохнул капитан.

Сначала крались, прижимаясь к стенам. Широкий проход извивался спиралью. На финальном участке пути уже бежали и ворвались в просторный склеп с колоннами. Городская «малина» – место, где собирается компания блатная, – жила своей «добропорядочной» жизнью. Несколько сколоченных столов, лежанки. На столах бутылки водки, нехитрая закусь, разбросанные игральные карты. Дым стоял коромыслом. Вечер в хату, как говорится…

– Подъем, граждане, выходи на зарядку!

Из окон под потолком просачивался дневной свет – дополнительное освещение не требовалось. Здесь находилось человек пятнадцать. Публика, характерная для уголовников, – щетинистые, наглые, плотно татуированные. Поднялся невероятный гам, народ забегал. Кто-то выхватил револьвер, но передумал – ругнувшись, бросил его на пол, да еще и пнул от себя подальше. Матерый тип с бельмом на глазу схватился за нож, но и эта овчинка не стоила выделки – сбоку атаковал Золотницкий, выбил финку, врезал по челюсти, и незадачливый боец покатился по каменному полу.

– Начальники, че за беспредел, в натуре!!! – обиженно проревел член сообщества. – Мы вас трогали?!

– Прошу внимания, граждане уголовники! – грозно проорал Куренной. – Проводится комплекс мероприятий по декриминализации нашего города! Сопротивляться не советую!

Но уголовная среда бурлила и возмущалась. Почему нельзя нормальным пацанам и девчатам собраться вместе, посидеть?! Женщина здесь тоже имелась – разукрашенная, похожая на кобылу, но фигуристая – не отнять. Она орала и материлась громче всех. Милиционеры встали в цепь, потеснили непокорную публику к дальней стене. Кто-то пытался улизнуть – справа под окном имелся проход. Но беглецу провели подножку, выход перекрыли. Павел держался сзади – он пока неважно ориентировался в местных реалиях. Служить становилось веселее: Куренной выдал пистолет, старенький ТТ с тремя обоймами. При этом вел себя так, будто свое отдавал. Сбоку послышался шум – там чернела еще одна нора. Вывалился смутно знакомый тип в полосатом пиджаке. От него душисто несло алкоголем – норму, очевидно, перевыполнил, иначе побежал бы в другую сторону.

– Моченый? – Он встал, оторопев. – Ты здесь чего?

Без комедии, ну, никак! Бывший сосед по камере, Сундук, или как там его – Павел назвался Моченым, чтобы оставил его в покое. Видно, выпустили гражданина – зачем держать в камере хороших людей? Не враги же народа – социально близкий класс. Горин ударил Сундука кулаком в живот. Тот согнулся пополам, хрипло выдохнул: «Вот падла…» Павел схватил его за шиворот, отправил пинком в честную компанию.

– Моченый? – обернулся удивленный Куренной. – И что это было, товарищ Горин?

– Ничего, – огрызнулся Павел и парой сжатых фраз поспешил объясниться.

Милиционеры загоготали, кто-то в шутку предложил оставить товарищу кличку, но сам же и отказался: нет, не идет ему. Блатной народ загнали в угол, взяли на мушку. Презрительно фыркала напомаженная особа, адресовала милиционерам неприличные жесты с использованием двух рук.

– Ба, Ляля Станочница! – восхитился Иван Кузьмич Шурыгин. – И ты здесь, душа моя! А говорила, что встала на путь исправления, что не привлекает тебя больше блатная романтика.

– Да пошел ты, дядя… – Девица обложила немолодого оперативника первосортной бранью – слушать было интересно, и даже Шурыгин заслушался.

– Почему Станочница? – не понял Горин.

– Да ты глянь, какой у нее станок! – засмеялся Леонтий Саврасов. – Любо-дорого смотреть, можно и потрогать. Говорят, дочурку родила пару лет назад – достойная смена растет. Ты куда ее сбагрила, Ляля? Старенькой маме отдала на воспитание?

– Не твое вонючее дело, мусор! – завизжала дама – и попятилась, обнаружив под носом мозолистый кулак правосудия.

– И кто главный в этой массовке? – зычно вопросил Куренной. – Кто тут главный, говорю, сука?! Чего шкеримся?

– Да шел бы ты лесом, начальник, чего надо? – процедил, выбираясь из кучки народа, кривоватый на глаз персонаж солидного возраста. – Тебе не западло этот кипиш учинять? Мы кто тебе, бакланы? Пришить нас к делу собираешься – которого мы точно не делали?

– Ба, Чулым, почетный житель нашего города! – восхитился Куренной. – Сколько лет, сколько зим, дружище! Скрипишь еще? В ад не пускают? А я уж думал, ты ласты склеил после той делюги у ресторана и в канаве спишь мертвым сном. Извиняй, Чулым, некогда нам ждать, пока вы все магазины и жирные квартиры в городе обнесете. Говорю же, комплекс мероприятий.

– Михалыч, глянь, они сгущенку жрут, – обнаружил Золотницкий. – Как дети малые. О, да это у них сегодня основной продукт питания после водки. Михалыч, в углу еще два ящика! Помнишь, пару дней назад на Таврической продуктовый склад хапнули? Охрана проснулась, палить начала, ну, эти и свалили, не доделав до конца. Завсклада потом убытки подсчитывал, жаловался, что восьми ящиков сгущенки не хватает – для детских садов пришла разнарядка. Это же совпадение, верно?

– Точно, – подтвердил Куренной. – Как можно подумать на этих добрых людей? Отнимать у детей? Да они не в жизнь. А сгущенку им дядя с Крайнего Севера прислал. Кстати, насчет Крайнего Севера… Ведите их, ребята. Пусть машину там к парадному входу подгонят…

Полуторка с кузовом-будкой подошла задним ходом к выходу – чтобы по двору эти тараканы не разбежались. Задержанных выводили на улицу, под шуточки и беззлобные матерки грузили в транспорт.

– Неплохой улов. – Павел размял папиросу, закурил.

– А толку? – фыркнул Куренной. – Здесь не все. А кабы и все – по какому делу их проводить? Так, акция устрашения, чтобы не расслаблялись, помнили, что мы есть в городе. Склад на Таврической – это хорошо, но много не вытянешь. Большинство придется выпускать. Помурыжим, постращаем – и пинком под зад. А так заманчиво, конечно, всю городскую малину за решетку и на долгий срок. Но нет у нас еще таких законов, чтобы преступность с корнем выкорчевывать…

Вторую половину дня операм было чем заняться. Задержанных доставили в изолятор, загнали в две камеры и по одному водили на допрос. Громко возмущалась Ляля Станочница, требовала почтительного отношения к женщине. У нее месячные, у нее тяжелый нервный срыв и глубокая послеродовая травма. «Суки, ненавижу!» – визжала Ляля (в миру Людмила) и трясла, как обезьяна, решетку. Урки гоготали, а охранники искренне удивлялись: проводить время по блат-хатам с мужиками, значит, можно, а посидеть в камере – нельзя? «Лялька, не гоношись! – хохотал развязный лопоухий тип с погонялом Пельмень. – Еще часок попаримся – и на свободу с чистой совестью!»

– Откуда их столько взялось? – пробормотал впечатленный Горин. – Этим дай волю – весь город возьмут в свои руки…

– А им это надо? – резонно возразил Куренной. – Власть накладывает обязательства – даже на эту шпану. Работать придется, законы принимать. А так – лафа. Работать не надо, от работы кони дохнут. Слово-то какое страшное: «ра-бо-та». Жрать захотел – магазин обнес, шмотки новые нужны или бабки – в квартиру пожирнее залез; отдохнуть в приятной компании – девчонку в парке подкараулил и «ухаживай» сколько влезет. Не будут они социализм строить – не дурные же. Ошибаются в этом плане наши руководящие товарищи. Мразь аполитичная – Беринга от Геринга не отличат. Они вообще смутно представляют, какую мы войну пережили…

Обыск перед вселением в камеру проводили тщательный, выявили три «выкидухи» и один серьезный финский нож с любовно выточенной рукояткой. Но игральные карты протащить удалось, и пока охрана опомнилась, сидельцы повеселились – настучали по ушам своим собратьям, вогнали в долги пару неудачников. Допросы проходили трудно, без намека на какую-то пользу.

– Начальник, ну откуда нам знать, с кем Глиста корешился? – убеждал болезненного вида упырь с отметинами от оспы, которую, считалось, ликвидировали в СССР в 36-м году. – Я ему сторож? Я уж месяц Глисту не видел, даже не знаю, живой ли он еще… Неживой, говоришь? Да и хрен бы с ним с этим чучелом! Он все равно шкет был мутный, не любил его Чулым…

Пельмень на допросе гримасничал, дразнился, вел себя откровенно хамски.

– Да отвяжись ты, начальник, со своей Глистой – у меня своих полная печень! – Парень ржал, довольный собственным чувством юмора. Потом замолчал, уставился на допрашивающего его Леонтия: – В каком ухе звенит, начальник?

– В этом? – Взбешенный оперативник врезал молодчику в левое ухо. Выдержка отказывала. Пельмень, взвизгнув, грохнулся с табурета, поднялся, прижимая ладонь к пострадавшему органу.

– Не угадал, сука…

– Тогда в этом? – Саврасов зарядил во второе ухо. Теперь наверняка звенело в обоих.

– Падла! – валяясь на полу, голосил Пельмень. – Всех на ленты порежу, мусора поганые! Прокурора мне!

– Может, тебе и адвоката, пугало блатное? – Обычно сдержанного Леонтия в этот день довели до бешенства. Он завис над душой арестанта со сжатым кулаком.

«Пустое это дело, – рассуждал Горин. – Всю камарилью посадили в смежные камеры. Особняком надо было сажать. Что им мешает договориться? Плевали они на Глисту и того, кто его нанял, но досадить милицейским – дело святое.

– Ладно, резюмируем, – сказал Куренной, когда улеглись страсти и враждующие стороны разошлись. Куренной сидел за столом и ломал второй по счету карандаш – какое ни есть государственное имущество. – Ни хрена-то мы за эти полдня не сделали. Взбаламутили блатную общественность нашего города – и все достижения. Впрочем, тоже полезно – пусть не расслабляются. Глиста был пацан не из центровых – мыльный какой-то, себе на уме. С блатными мутил, но о своих делах не распространялся. Недавно намекнул достойному персонажу по кличке Перо, что скоро будут бабки и он свалит из этого города и даже из этой области. Как будто остальные области нашей страны в корне другие. Хотя, допускаю, есть Сочи и Крым… Потом Глиста сообразил, что болтает лишнее, включил заднюю, дескать, это я так, мечтаю. Перо – не из мыслителей, ничего не понял. Глиста то исчезал, то появлялся. Однажды встрял в рамсы с Чулымом – а это у нас «честный вор», живущий по понятиям, трижды отсидевший, бывалый, – в миру Чулымов Василий Петрович. Чуть не изгнали Глисту из братвы – за излишнюю мышковатость. Потом и вовсе пропал, неделю на глаза не попадался. С кем он дружил в это время – дело мутное. Вот опять, Павел Андреевич, – рассердился Куренной, – пошли у тебя на поводу и только время потеряли. Всю шоблу придется выпускать – ну, может, парочку придержим, ограбление на Таврической никто не отменял. И Чулыма закроем – есть надежда, что это его работа…

Над городом пролетел самолет, задребезжали стекла в рамах. Летательный аппарат был небольшой, но шел на малой высоте. Куренной подошел к окну. Распахнул створку. За самолетом тянулся инверсионный след. Он разворачивается за северными предместьями, образуя в небе петлю. Гул усилился, в слепой зоне возник еще один самолет.

– Завтра авиационный праздник в Пскове, – вспомнил Куренной. – Весь город соберется на аэродроме в Знаменском. Репетируют – далеко же их занесло.

– Нам сейчас до праздников? – осторожно спросил Павел.

– Праздник – это хорошо, – назидательно произнес Куренной. – Людям нужны праздники, их нужно отвлекать от напряженных будней – чтобы потом еще лучше трудились.

– Пугаешь, Павел Андреевич, – нахмурилась сидящая в углу Кира. – Ты в курсе, что происходит в стране? Сегодня какое число? Правильно, двадцать второе. А что случится двадцать четвертого? Подскажу – в городе Москве, на Красной площади. Парад Победы в честь окончания войны и полного разгрома фашистской Германии. Тебе не сказали об этом?

– Кира Сергеевна, я все прекрасно знаю, – раздраженно отмахнулся Павел.

– А вы поссорьтесь, – предложил Куренной. – Наорите друг на друга, выпустите пар. Не одним же блатарям тут резвиться. Идите работайте, а то исчерпаете свою ярость, врагам не останется.

Горин вернулся в кабинет Куренного через пятнадцать минут – предложить еще пару завиральных теорий. Куренной сидел с телефонной трубкой у уха. Бросил, уставился на вошедшего.

– Хорошо, что ты зашел. На ловца, как говорится… Это был дежурный. Только что звонила Мария Душенина – ты ее помнишь. Плачет, голос срывается. У них там что-то случилось. Отец ранен, а у матери тяжелый припадок. Медиков уже вызвали. Бери машину, она у крыльца, и дуй туда, разберись. Потом доложишь.

Он бросил машину рядом с домом, рванул в подъезд. Уговаривал себя: не беги, никого ведь не убили. Но что-то подгоняло, и Павел запрыгал через ступени. На требовательный стук открыла Маша, шумно выдохнула:

– Это вы…

– Что случилось, Мария Игоревна? Медики приехали?

– Нет еще… Проходите. Это сущее безумие…

Девушка тряслась, становилась какой-то пятнистой. В гостиной, помимо Маши, находились двое. Игорь Леонидович был жив и даже почти не пострадал. Но на ковре в гостиной блестела кровь. Его пиджак, наброшенный на спинку стула, тоже был в крови. Ниже локтей руки исполосовали чем-то острым. Одно предплечье было забинтовано. Пожилая женщина в очках, спадающих с носа, бинтовала Душенину вторую руку. Он сидел с трагической миной, откинувшись на спинку стула, морщился от боли.

– Что случилось? С вами все в порядке, товарищ Душенин?

– А, это вы… Прошу простить, не знаю вашего имени-отчества…

– Павел Андреевич Горин, уголовный розыск… пока на стажировке.

– Не так уж вы молоды, чтобы быть стажером… Ладно, не мое это дело… Все в порядке, царапины, напрасно вас Мария потревожила. Она просто испугалась, накрутила…

Из спальни, где лежала больная супруга, донесся душераздирающий вой. Маша втянула голову в плечи, ее глаза забегали. Игорь Леонидович досадливо крякнул.

– Не берите в голову, Павел Андреевич, ситуация под контролем. Самолеты виноваты, разлетались тут…

– А подробнее, Игорь Леонидович? Вы же понимаете, что просто так я не уеду? Вам надо в больницу.

– Не надо мне ни в какую больницу… Говорю же, все в порядке, это просто порезы… – Природная интеллигентность не позволяла мужчине крепко выругаться.

– Меня зовут Зоя Афанасьевна Горчинская. – Женщина закончила перевязку, повернула голову. – До пенсии я работала в местной больнице, сейчас ухаживаю за Еленой Витальевной в отсутствие домочадцев. Уверяю вас, никогда прежде такого не было, супруга Игоря Леонидовича тихая, покорная женщина. Иногда улыбается, кое-что понимает из сказанного. Читаю ей вслух, она слушает… Но сегодня… Это гром какой-то небесный, мы просто потрясены.

Никогда над городом не летали самолеты. Здесь не проходят гражданские трассы, отсутствуют военные аэродромы. Обострение произошло после того, как пролетел самолет. Обычно вялая, безжизненная, Елена Витальевна вдруг соскочила с кровати, с криком заметалась по комнате, лицо ее исказилось, в глазах плескался ужас. Зоя Афанасьевна окаменела. С подобными концертами она никогда не сталкивалась. Потом опомнилась, попыталась успокоить больную. Пролетел второй самолет. Больная заорала как резаная, и в какой-то момент пенсионерке показалось, что сейчас она бросится на нее. Это было цунами! Зоя Афанасьевна выбежала из комнаты, закрыла дверь на задвижку. О морали и этике как-то не думалось, просто перепугалась. Елена Витальевна билась в дверь, кричала на своем непереводимом языке. Женщина побежала к телефону, позвонила Душенину. Тот бросил работу, помчался домой. Пока он бежал, Зоя Афанасьевна позвонила Маше, запустив тем самым цепную реакцию. Первым прибыл Игорь Леонидович, не разобрался в ситуации, вбежал в спальню к супруге. Что там происходило, доподлинно неизвестно, но процесс успокоения пошел не туда. Больная выбежала, бросилась на кухню, где мгновенно вооружилась ножом. Душенин пытался его отобрать. Больная махала холодным оружием, он защищался, выставив руки, отсюда и порезы. Когда прибежала Мария Игоревна, в гостиной творился бедлам, голосила, вжавшись в угол, Зоя Афанасьевна, а по воздуху летели брызги крови. Обомлевшая Мария, пришла в себя, бросилась матери под ноги. Та упала, ударившись головой о ножку кресла, выронила нож. Женщину отнесли в спальню, надеялись, что успокоится. Но Елена Витальевна снова завелась, пыталась выцарапать глаза супругу. Пришлось опять закрыть. Маша позвонила в милицию, Зоя Афанасьевна побежала искать аптечку…

– И все из-за какого-то самолета? – не поверил Павел.

– Представьте себе, – проворчал Душенин. – Позвольте не объяснять, почему такое произошло.

Через пять минут прибыли санитары из психиатрической лечебницы. С невозмутимыми минами они прошествовали в спальню.

– Зачем вы их вызвали? – схватился за голову Душенин. – Мы бы сами справились – мирно, по-домашнему. Это исключительный случай, он не повторится…

– Я не вызывал, – отрезал Горин. – Думаю, это сделал дежурный по отделению. – Он покосился на Машу. У девушки дрожали губы, она опустила голову. Похоже, в больницу позвонила она. – И дежурный сделал правильно. Не хочу показаться циничным, сожалею о случившемся. Но вы и дальше собираетесь жить на пороховой бочке? Прошлое не вернется, произошел срыв, и дальше будет только хуже. Пожалейте свою дочь, если себя не жалко. А также супругу – она ведь может навредить себе…

– Да, я все понимаю… Но вы не представляете, что такое наши психиатрические лечебницы…

Санитары вывели из спальни женщину в смирительной рубашке. Ей ввели успокоительное – больная висела на руках, глаза у нее помутнели. Санитары имели неплохую мышечную массу, их каменные лица ничего не выражали.

– Иван Валентинович в курсе, куда мы поехали, – произнес один из прибывших. – Нам очень жаль. Но держать больную дома уже нельзя, вы должны это понимать. Ей требуется хотя бы обследование.

– Да, знаю, – простонал Душенин. – С ней же будут хорошо обращаться?

– Не сомневайтесь. – Санитары вели себя не грубо (что было бы странно в присутствии мужа – не последнего человека в городе).

Женщину вывели из квартиры – фактически вынесли на руках.

– Я должен ехать с ней, – заволновался Душенин. – Я должен поговорить с доктором Мясницким…

– Нам жаль, – донесся из коридора голос, – но перевозить посторонних спецтранспортом запрещено.

– Я все равно должен ехать… – Душенин начал подниматься.

– Папа, уймись, ты никуда не поедешь, ты весь в бинтах… – Маша подскочила. – Оставайся дома, я сама съезжу, поговорю с Иваном Валентиновичем… Вы же на машине, Павел Андреевич? – Она с мольбой уставилась на Горина. – Прошу вас, довезите до больницы – это на улице Комбинатской, в южной части города. Пешком за час не дойду. Хотя бы до больницы, пожалуйста. А назад я сама доберусь…

– Да, конечно, – кивнул Горин. – Машина в вашем распоряжении, Мария Игоревна.

– Вот спасибо… Папа, не смотри на меня как голодный волк! – рассердилась девушка. – Сиди дома! Не забывай о своем больном сердце! Пусть Зоя Афанасьевна за тобой присмотрит, а я справлюсь, уже взрослая! Едем, Павел Андреевич?

Она сидела рядом, съежившись в комочек, показывала дорогу. Непроизвольно прикрыла рукой шрам на левой скуле – движение рефлекторное. Девушка волновалась, на ее виске дрожала жилка. Машина с санитарами ушла вперед, пропала из вида. Маша что-то напутала, спохватилась: мы же дальней дорогой едем! Но возвращаться было поздно. На перекрестке образовался затор – дорожные рабочие засыпали гравием выбоины в проезжей части, и машины тянулись как черепахи. Девушка дрожала от нетерпения, вскидывала зачем-то руку с часами.

– Не волнуйтесь, Мария, некуда спешить, – успокаивал ее Павел. – Все равно придется ждать – уж лучше здесь, чем в больнице. Доктор Мясницкий, как понимаю, главврач и ваш добрый знакомый?

– От этого не легче. – Мария шумно выдохнула. – Это не значит, что он бросит все дела и станет заниматься только моей мамой. Да, создаст ей условия, насколько это возможно… Он хороший знакомый, но вряд ли теперь разрешит ухаживать за ней дома.

– И это правильно, разве нет? – Павел осторожно покосился на спутницу. Она не сорвалась, только закусила губу и в глазах заблестели слезы. – Вы уверены, что такой приступ происходит впервые? Простите за вопрос, не мое, конечно, дело…

– Все в порядке. Случались срывы и раньше, только давно. И чтобы с такой разрушительной яростью… Я испугалась – вы не представляете как… Иван Валентинович предупреждал: такое может случиться в любую минуту и «спусковым крючком», как он выразился, может послужить даже незначительное событие… Мы, естественно, оказались не готовы, все случилось так внезапно…

– Можете рассказать, что случилось с вашей мамой? Вряд ли это наследственное, верно?

– Вы правы, это не наследственное… – Маша застыла, глядя в одну точку. – Сейчас поверните направо, поедем вдоль больничной ограды.

– Понял вас. – Павел сделал вираж, перепугав бродячую собаку, мирно трусившую по своим делам. – Удивительно, что в маленьком городе есть своя психиатрическая лечебница.

– Просто повезло. – Мария невесело усмехнулась. – Если можно так выразиться. Это психиатрическое отделение районной больницы – не более того. Но отделение крупное, занимает большую площадь. Для многих это удобно – не надо везти пациентов в соседние города. Приехали, Павел Андреевич, заезжайте в ворота…

В этом было что-то символическое. Утром – воровская малина, днем – психбольница. Первое, если честно, понравилось больше. И обитатели кремлевских подвалов – вполне милые люди… Последующие полтора часа он недоумевал: откуда в городе столько душевнобольных? Их прятали за забором, со стороны – все пристойно, но стоило оказаться внутри, как волосы вставали дыбом. Этот послевоенный феномен был страшным и пока оставался неизученным. По садику слонялись люди в больничных пижамах, некоторые сидели на скамейках. На вид – обычные люди, молодые, пожилые, но у большинства из них пустые глаза. На крыльце дежурили санитары, которые наблюдали за подопечными. Машина, на которой привезли Елену Витальевну, стояла на стоянке за беседкой. В здание пропустили – стоило лишь назвать пару фамилий. По больничному коридору тоже сновали люди. За дверью кто-то смеялся. Скороговоркой частила растрепанная женщина – видимо, сама с собой: Сенечка завтра вернется с войны, она это точно знает, уже отбил телеграмму со станции, осталось только сбегать на базар, купить что-нибудь к столу… «Семеновна, ты дура! – рассмеялся растрепанный юродивый. – Твоего Сенечку бомбой убило на Висле. Об этом вся округа знает, а ты – нет!» Дорогу заступила молодая женщина со взглядом принципиального партработника, вытянула шею, стала пристально разглядывать. Неприятно зачесалось под лопаткой. Пациентку тактично обошли, она исподлобья смотрела вслед – словно тигрица, приготовившаяся к прыжку. Маша невольно прижалась к плечу Горина, сжала локоть.

– Спокойно, Маша, – пробормотал Павел. – Эти люди не опасны, иначе не разгуливали бы тут…

Вывод был весьма спорным, всех не запрешь. И опять же – пока гром не грянет, мужик не перекрестится…

– Вы к доктору Мясницкому? – К ним подошла плотно сбитая молодая женщина в белом халате. У нее была приятная внешность, но холодноватые глаза. Из-под медицинской шапочки стекали на плечи волнистые пряди.

Маша снова напряглась. Движение не укрылось от внимания медика.

– О, не волнуйтесь, я не пациентка… – усмехнулась женщина. – Хотя, признаюсь, одной из них недавно удавалось одурачить посетителей… Вы по поводу Душениной? Меня зовут Клара Ильинична, фамилия Макеева, я помощница Ивана Валентиновича. Пройдите в конец коридора, там будет холл и кабинет главного врача. Не знаю, на месте ли Иван Валентинович, но когда освободится, то обязательно с вами поговорит.

Женщина побежала дальше – она спешила. Холл напоминал большую нишу. На стук никто не отозвался, дверь была заперта – хорошо, имелась скамья. Мария съежилась, прижала к груди сумочку, обтянутую замшей. Глянула искоса.

– Страшновато здесь…

«Ничего и не страшно, – подумал Павел. – Все свои, советские люди».

– Никогда здесь не были?

– Бог миловал. Отец приезжал к Ивану Валентиновичу, привозили маму на осмотр. Но это было давно, еще прошлым летом. Больница уже работала – ее открыли по приказу крупного чиновника из облздрава…

– Маша, дорогая, прости, что заставил ждать. – Из коридора вывернул мужчина в белом халате со связкой ключей в руке.

Поднялись одновременно. Доктор Мясницкий, вопреки представлениям, оказался не такой уж харизматичной фигурой. Среднего роста, коротко стриженный, с правильным, но каким-то «усредненным» лицом. В армии он, похоже, не служил – отсутствовала армейская выправка, заметно сутулился. Когда он улыбался, на лице появлялись морщины.

– Иван Валентинович, что с моей мамой? Ее уже осмотрели? Что произошло? Она останется в больнице?

– Ох, Машуля, так много вопросов. Я ведь даже не знаю, что у вас произошло. Признаться, воспользовался своим положением, поместил Елену Витальевну в отдельную палату, ей ввели седативное. Я очень расстроен, Маша, и, если честно, растерян. Нужно провести обследование, выявить причины произошедшего. Мы не волшебники… А вы, молодой человек? – Доктор повернулся к Павлу, поколебавшись, протянул руку.

– Горин Павел Андреевич, уголовный розыск. – Павел ответил на рукопожатие.

– О боги, а при чем здесь уголовный розыск? – Доктор не изменился в лице, но брови слегка приподнялись.

– Все в порядке, Павел Андреевич просто меня сопровождает. Нас вчера опрашивали по поводу несчастного случая с Каплиными.

– Еще одна беда, – помрачнел Мясницкий. – Можете и меня допросить, Павел Андреевич, чтобы два раза не ходить. Добрыми товарищами мы не были, но иной раз встречались. По правде, недолюбливал Давида Марковича, но чтобы желать ему такой участи…

– Успеем еще поговорить, Иван Валентинович. Но если считаете, что в этом есть необходимость…

– Язык мой – враг мой… – Доктор натянуто улыбнулся. – Убежден, в этом нет необходимости, только время потратите. Всегда держался подальше от этого туманного товарища…

– С мамой-то что, Иван Валентинович? – перебила Маша. – Можно ее навестить?

– Пойдемте. – Доктор не стал открывать кабинет, убрал ключи в карман. – Это на втором этаже, там спокойно. Но предупреждаю, Маша, здесь командую я, а вы подчиняетесь.

Наверху действительно было тихо. Людской муравейник остался внизу, встречались лишь работники заведения. Доктор подошел к запертой двери – открыл окошко на уровне подбородка, приник к нему. Оторвался со смущенной миной, понизил голос:

– Прости, дорогая, но в палату я не пущу. Смотри отсюда. Не хватало нам повторного взрыва. Не хочу тебя огорчать, но и скрывать ничего не буду. У Елены Витальевны крайне тяжелое состояние. Все демоны, спавшие в подсознании, вырвались наружу, она стала неконтролируемой. Что послужило толчком, пока не знаю, надеюсь, ты просветишь. Она на препарате, спит. Что будет дальше… посмотрим.

– Хорошо. – Маша прильнула к оконцу, смотрела недолго, оторвалась от него, изменившись в лице. – Боже мой, зачем ее пристегнули ремнями? Это так необходимо?

– Ты не ребенок, – доктор нахмурился, – должна понимать. Она не может все время находиться в смирительной рубашке. Твоя мама бросалась на санитаров, ее с трудом зафиксировали. Но когда пытались поставить укол, опять пришла в неистовство, выбила шприц… Санитары справятся, люди бывалые, дело не в этом. Она сама себе причинит вред. А у нас, знаешь ли, не хватает средств обить каждую палату мягким войлоком, если понимаешь, о чем я…

Павел тоже посмотрел в оконце. Палата была маленькой, в ней не было ничего, кроме кровати с округлыми боковинами. Женщина спала, стиснутая ремнями. Ее лицо казалось спокойным. Волосы разметались по подушке. Она дышала – глубоко и часто.

– Не скажу, что здоровый крепкий сон, но она спит. И чем дольше проспит, тем лучше. Все, Маша, не будем мотать нервы, пройдемте в мой кабинет, и расскажешь, что случилось.

В кабинете у главврача было спокойнее. Не сказать что уютно, но тихо. На стене висели портреты основоположников «жанра»: Сербский, Кащенко, Бехтерев. Портреты Ленина и Сталина в подобных заведениях, видимо, считались крамолой.

– Присаживайтесь, молодые люди, в ногах правды нет. – Доктор сел за стол, снял очки и протер слезящиеся глаза чистым платком. Он выглядел смертельно усталым, без очков его лицо казалось беззащитным. Он, видимо, знал об этом, быстро водрузил очки на переносицу.

Маша повествовала, доктор слушал.

– Понял, дорогая, – кивнул он. – Это самолет, как я же сразу не сообразил. По радио сказали: намечается крупный авиационный праздник…

«И что я тут делаю? – подумал Павел. – Повышаю свой образовательный уровень? Мог бы подождать в коридоре. Или вообще на улице».

– А что не так с самолетом, доктор?

– Воздержусь, Павел Андреевич, если Маша не хочет. – Тень недовольства легла на лицо медика. – Существуют врачебные тайны, разрешите их сохранять, не возражаете? Подержим, Маша, твою маму несколько дней, сделаем выводы.

– Но можете сообщить в нескольких словах, что с ней, доктор?

– Женщина несколько лет назад перенесла серьезный стресс, психика получила глубокую травму. На фоне этой травмы развилось то, что мы называем умственным расстройством. Ранее эти демоны дремали, усыпленные медикаментами. Я всегда был против ее госпитализации, хотя и являюсь главврачом клиники. Пусть наша психиатрия передовая, пусть мы совершаем прорывы во многих ее областях… но все же дома и стены помогают. Видите, что здесь творится?

– Откуда столько больных, доктор?

– Уверяю вас, это еще не все. Многих мы просто не принимаем. Отправляем домой под присмотр родных, отвозим в соседние города, где еще есть места в больницах. Во Вдовине чуть больше десяти тысяч населения – на них приходятся три сотни психических больных, и это только выявленных.

– Такое невозможно…

– А эти факты не афишируются. Область, до которой никому нет дела. С одной стороны, понятно, страна разрушена, нужно восстанавливать народное хозяйство, нужны положительные эмоции… Слышали про такую штуку: постмобилизационный синдром? Война окончена, и организм, рекрутированный на выполнение задачи, резко сдает, слабеет. Человек оказывается в непривычных, давно забытых условиях. Кто-то стал инвалидом, обозлен на весь мир, у другого разрушена нервная система, третий пьет, чтобы забыться. Женщины теряли на войне мужей, сыновей, отцов. Думаете, это проходит даром? Многое зависит от степени привязанности. Одни справляются, начинают жизнь заново, другие не могут, продолжают жить в придуманном мире. Звучит парадоксально, но окончание войны для многих не в радость. Война мобилизует душу, мозг, тело, дает смысл. После войны рушатся подпорки, человек становится беспомощным, дезориентированным – пусть на поле боя он и демонстрировал чудеса героизма. В последний месяц мы наблюдаем рост психических расстройств. Шизофреники, параноики, психопаты. Угнетенные состояния, психозы. Тот же алкогольный делирий, более известный как белая горячка. Допиваются до полного бреда. День-другой не употребляют по ряду причин, и начинается. Физический недуг при этом можно пережить, но вот то, что происходит в мозгу… Слуховые и зрительные галлюцинации, иллюзии – все как по-настоящему. В дом вторгаются гномы, черти, к одному явилась зондеркоманда в форме СС – как живые. Люди решительно сходят с ума, им кажется, что они вершат благие дела. Один сжег свой дом, будучи уверенным, что в нем засела разведгруппа абвера. Хорошо, домашних не было дома. Семье другого не повезло – принял их за фантастических чудищ, набросился с топором, покрошил в капусту не только жену с тещей, но и маленьких детей. Этот случай произошел на прошлой неделе, в частном доме на улице Гвардейской. Одноногий фронтовик, вся грудь в орденах… Как судить такого человека, если он даже не понимает, что сделал? Моя бы воля – запретил бы продавать водку. Эти пациенты – буйные, к ним особое отношение, особые условия содержания и лечения. По счастью, их не очень много. В основном тихо помешанные, те, кого раньше на Руси называли юродивыми. Совершают судорожные движения, встают на четвереньки, лают. Другие, наоборот, уходят в себя, теряют дар речи, перестают двигаться. Есть пациент – бывший сотрудник райкома комсомола, – ходит по больнице и собирает комсомольские взносы, вернее, думает, что собирает, все записывает в тетрадку, чертит таблицы, графики…

– Как же вы лечите их, доктор? (1cdeb)

– Как можем, – пожал плечами Мясницкий. – Квалификация персонала сомнений не вызывает, как и квалификация вашего покорного слуги… Юродивым не позволяют лишнего, как в прошлом, но над ними не издеваются. Это такие же советские люди, только больные. Смирительная рубашка не служит лечебным средством, как когда-то, применяется по необходимости. Электросудорожную терапию не используем – метод гестаповский, а эффективность не доказана. Раньше лечили сном – тоже полная глупость. Кормили снотворным, и больные спали сутками, будили, чтобы покормить. До революции в качестве воспитательной меры применяли сульфозин – раствор серы в масле. От этого варварского метода советская психиатрия давно отказалась. У больных поднималась температура, возникали жуткие боли в месте укола… Лечим в основном медикаментозно, к каждому больному ищем подход. Врать не буду, не всегда срабатывает. Кто-то отказывается принимать лекарство, тогда используем силу, вводим внутримышечно. Бесчеловечных экспериментов не проводим. Самый популярный диагноз – шизофрения. Лечится галоперидолом. Лекарство так себе, имеет массу побочек. Полагаю, вы видели, как умалишенные меняют позы, совершают резкие непроизвольные движения. У них плохой сон, тревожность, снижение мыслительной активности. Открою секрет, Павел Андреевич: это происходит не потому, что эти люди сумасшедшие. А потому, что таковы побочные явления от приема галоперидола.

– Сложно, – вздохнул Горин с понимающим видом.

– Да уж, непросто, но ничего, работаем. Рано или поздно жизнь войдет в колею, ситуация изменится… Простите, молодые люди, – доктор глянул на часы, – был рад поболтать, провести познавательную лекцию, но надо работать. Не переживай, Маша. И Игорь Леонидович пусть успокоится. Никто не умер. За твоей мамой будут наблюдать, выводить из опасного состояния. Полного выздоровления не обещаю, но, поверь, все будет хорошо…

Глава 8

Он не стал донимать расспросами расстроенную девушку, молча вел машину. Павел начинал ориентироваться в этом городе. Две центральные улицы – Ленина и Пролетарская, две перпендикулярные – Щорса и Октябрьская, а все остальное – фактически периферия, бараки и частные дома, разбросанные по обширной площади. Район, где проживали Душенины (а также Каплины и прочие достойные горожане), был единственным приличным в городе. Он требовал обновления, многие дома и объекты – реконструкции, однако здесь было приятно находиться. Восстановительные работы начинались именно отсюда. Полпути девушка молчала, потом вздохнула, решилась рассказать:

– Мы больше трех лет прожили в эвакуации… Моему брату Сереже было восемь, когда это случилось… Нас увозили в район станции Мги. Эвакуироваться в Ленинград было поздно, немцы уже отрезали дороги. Наши войска отступали, на дорогах творился хаос… Самолет пикировал на колонну, я его прекрасно помню, вижу, как сейчас, глаза пилота за очками – холодные, злорадные… Он выпустил очередь и взмыл в небо, долетев почти до земли… Мы находились в кузове – я, Сережа и мама. Отца не было, он задержался, обещал приехать позднее. Этот ужас никогда не забыть. В машине было много людей. Меня закрыл собой незнакомый мужчина, не намеренно, так получилось, в него попали пули… Людей косило, кто-то вывалился из кузова. Мама кричала, стала прикрывать собой Сережу. Потом оказалось, что опоздала, прикрывала уже мертвого… Маму ранило в обе ноги, водитель потерял управление, машина свалилась в кювет, перевернулась. Я потеряла сознание, очнулась от воя мамы. Нас вытаскивали из кучи тел, выжили несколько человек. Мама какое-то время была в сознании, билась в припадке, я никогда ее такой не видела. Она пыталась вытащить Сережу, но тот был мертв, его убил этот фашист на самолете… Но мама не понимала, пыталась привести Сережу в чувство, злобно кричала на тех, кто ее оттаскивал. Моя психика выдержала, ее – нет… Мы жили в тылу, мама лежала в госпитале, я ее постоянно навещала. Приехал отец, но он не мог долго быть с нами, работал в тамошних структурах по партийной линии, постоянно разъезжал… раны на ногах мамы зажили, но она стала отдаляться, сделалась замкнутой, чужой. Так и не смирилась с гибелью Сережи, это и повлекло расстройство психики. Все происходило постепенно, случались прояснения. Отец добывал лекарства, приводил докторов. Но состояние ухудшалось. Поначалу это было тихое помешательство, мама переставала узнавать людей. Срыв случился лишь однажды – и снова по вине самолета… Обычно не летали, а тут прошли прямо над домом. Она запомнила этот рев, когда на нас пикировал штурмовик, он связался в мозгу с гибелью Сережи. Только через неделю мама успокоилась, еще больше замкнулась. Иногда вставала, ходила по дому, делала какие-то дела. Вдовин освободили, мы решили вернуться – отцу предложили должность. Маму обманули, каюсь, убедили, что дома она увидит Сережу. Такое ощущение, что за это она возненавидела нас. Перестала разговаривать, реагировать на раздражители. У отца хорошие отношения с Иваном Валентиновичем, он разрешил держать маму дома. Но рецидив не исключал, постоянно говорил про это… В общем, для одних праздник, для других тихий ужас… А мой шрам, – Маша осторожно коснулась поврежденного участка лица, – тоже с того времени остался. Вылетела из машины, когда она перевернулась, очнулась – все лицо в крови…

– Практически не заметно, – пробормотал Павел. – Вашу внешность он не портит.

– Да, украшает. – Маша невольно улыбнулась.

Игорь Леонидович находился дома, метался, как волк по клетке. Он уже позвонил в больницу, переговорил с Мясницким. Спокойнее от этого не стал. Руки у Душенина были перевязаны, кровотечение остановилось. Он глотал горстями какие-то таблетки, мутнеющий взгляд остановился на серванте – и человек словно прозрел. Достал бутылку коньяка, поставил на стол.

– Благодарю, Павел Андреевич, что составили компанию моей дочери. Не откажитесь от угощения.

– Откажусь, Игорь Леонидович. – Павел не без сожаления оторвал взгляд от коньяка. – Служба, рабочий день еще не кончился. Давайте в другой раз.

– Хорошо, ловлю на слове. Заходите.

Маша проводила его до прихожей, тоже поблагодарила, опуская глаза.

– Вы же придете еще, Павел Андреевич?

Не торопился ли он отбрасывать прошлое? Весь день ловил себя на мысли, что ему приятно находиться рядом с этой девушкой. Горин скупо улыбнулся, пообещал заглянуть и заспешил на работу.

– И где нас носит в рабочее время? – ядовито осведомилась Кира Латышева, когда он, хлопнув дверью, ворвался в отдел. Женщина сидела за столом, заполняла бумаги, тщательно слюнявя карандаш. Куренной раздавил в консервной банке окурок, оторвался от окна.

– Явился не запылился…

– Сам отправил, Вадим Михайлович. – Павел поведал о драматических событиях в доме Душениных и о поездке в клинику.

– Страсти-то какие… – поцокала языком Кира. – Но в целом неплохо провел время в женском обществе, верно? – Женщина отложила карандаш и уставилась на коллегу с каким-то неуловимым смыслом.

– Дурдома нам только не хватало, – пробормотал Куренной. – Подальше бы от психов держаться. Хотя… – он скорбно поджал губы, – не зарекайся, как говорится, от сумы, тюрьмы и подобных богаделен…

– Нет уж, чур меня. – Кира поежилась. – Лучше пулю в сердце, чем эта растительная жизнь… В общем, внедряешься, Павел Андреевич. Хорошо, мы это всячески приветствуем.

– Может, сменим тему? – Павел начал злиться. – Есть подвижки по Каплиным и отцу Мефодию?

– Не поверишь, но есть, – хмыкнул Куренной. – Нашли машину, на которой злодеи прибыли к дому Каплиных, а потом увезли их в лес.

– Серьезно? – насторожился Горин. – Ее не сожгли, не утопили?

– Нет, ее просто бросили – на пустыре вблизи Заводской улицы. Номера сняты. Серый ГАЗ-М1 – пожилой, побитый, но на ходу. Машину нашли на краю оврага за свалкой. Бдительные граждане позвонили куда следует. Группа прибыла на место. Ключ зажигания не нашли – преступники решили не упрощать нам жизнь. Но умельцы завели машину, замкнув нужные провода. При запуске двигатель издает странный звук на высокой ноте. Также в работу мотора вмешивается характерный посторонний шум – вышел из строя водяной насос.

– Да, это она, – встрепенулся Горин. – Вспомним показания гражданина Платонова…

– И без тебя вспомнили, – отрезал Куренной. Злорадно оскалилась Кира. – Оперативники сработали быстро, опросили население. Большинство пожимает плечами, пользу принес лишь один пьющий гражданин, который позапрошлой ночью не дотянул на бреющем до дома, рухнул в кусты…

– А говорят, что водка вредна, – подметила Кира. – Как бы мы работали без этих алкашей? И какая отсюда мораль?

– Водка полезна, – хмыкнул Куренной. – Впрочем, государство и без нас наращивает производство этого замечательного напитка. Дело происходило позапрошлой ночью в предутренней мгле. Из машины вышли трое или четверо, спустились в овраг и пропали. Человека допрашивали тщательно, но что с него взять? Еще не протрезвел, в глазах двоилось. Точное число людей сказать не может – далеко это было, вроде бы мужчины… Других очевидцев не нашли, спасибо и на этом. Машину угнали ранее – из частного гаража в поселке Гольцово. Это в пяти верстах от Вдовина. Владелец транспорта – глава тамошнего сельсовета не в шутку занемог и несколько дней не открывал гараж. Сегодня открыл и удивился, сообщил об угоне в поселковое отделение. Тамошняя милиция отчиталась: сотрудники опросили жителей близлежащих домов, ничего не видели, не слышали.

– Это понятно, – вздохнул Горин. – Преступники действуют продуманно. Отпечатки пальцев в машине сняли?

– Проверяли. Борис Львович Шефер передавал особые поздравления: в машине не нашли ни одного отпечатка пальца.

– Это как? – не понял Павел.

– Сам говоришь, продуманно действуют. Протерли все, чего касались, а потом ушли. Или работали в перчатках. Но это вряд ли – тогда в машине остались бы хоть какие-то «пальчики». Но машина девственно чиста. Транспортное средство возвращено владельцу, милиционеры из Гольцово рапортуют о мощном ударе по преступности.

– И это называется подвижки? – расстроился Горин. – Поправьте меня: расследование топчется на месте?

– Вадим, может, уволим его? – предложила Кира. – Он только и делает, что умничает, да пропадает неизвестно где…

Только к одиннадцати вечера Павел добрался до барака на Кленовой. Уголовному розыску подкинули работу – на этот раз без мудреностей. Муж пришел с работы уже в подпитии, привычно поколотил жену, решил продолжить банкет – имелась в доме заначка. Заплакала пятилетняя дочь – и ей перепало. Бутыль опустела, снова начался процесс воспитания домочадцев. Удары в живот женщина стерпела, а вот когда супруг стал бить по лицу, терпение иссякло. Она набросилась на мужа с кухонным ножом, в исступлении стала наносить удары. Тот был пьян, реакция подвела. Выбить нож не смог, один из ударов пришелся в горло. Соседи вызвали милицию – несчастная орала, как боевая валькирия. Прибывших милиционеров поджидало жутковатое зрелище. Вся кухня в крови, даже потолок. На полу лежал растерзанный труп – впоследствии эксперт насчитал сорок восемь ножевых ранений. Растрепанная женщина сидела на табуретке, раскачивалась и тихо смеялась. В соседней комнате плакал ребенок. Сопротивления женщина не оказывала. Когда ее уводили, она находилась в приподнятом настроении – исполнила свою заветную мечту.

«Убийство в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения, – сообщил эксперт Шефер – Так называемый аффект. Решила побыть вдовой, бывает. Ребенка только жалко. Крошка маленькая, поедет в детдом, где и проведет все детство. А наши детские дома – это очень грустная тема…»

Малышка горько плакала – она кое-что поняла, но маленький детский мозг не мог постичь масштаб бедствия. До ребенка никому не было дела. Горин взял девочку за руку, вывел на улицу. Малышка шмыгала носом, испуганно жалась к нему. Сердце непривычно щемило. Прибыли санитары из морга, забрали тело. Криминалисты постояли, покурили – особой работы им не нашлось, все ясно. Горин успокаивал малышку: мол, мама скоро вернется, а может, и папа… Он понятия не имел, как обращаться с детьми. Но не мог бросить это крохотное существо с большими глазами. Вышли оперативники, уехали. Кира Латышева, прежде чем сесть в машину, смерила его странным взглядом. Когда прибежали две «тетечки» из горисполкома, они уже почти подружились. Девчонка что-то лопотала, делилась надеждами, что мама скоро приедет и купит ей кулек конфет. А дядя пусть в гости к ним приходит, он вроде бы хороший. Прибывшие дамы с ребенком не сюсюкали, посадили в машину.

– Куда вы ее? – спросил Павел.

– Как обычно, – равнодушно ответствовала барышня, – в детский приемник на Луначарского. Посидит недельку, потом отправим в детдом – если место освободится…

День выдался насыщенным – и ни одной положительной эмоции. Впрочем, одна нашлась: убийцы возле дома не бродили. Видимо, потеряли интерес к приезжему оперу. Он с головой погружался в местное болото, становился таким же, как все… В шкафу осталось полбутылки водки, не устоял перед соблазном, выпил полстакана, закусил хлебом с луком. Дальше не пошло, утром на работу. Завалился в кровать, таращился в ускользающий потолок, не заметил, как уснул…

Разбудил стук в дверь, очнулся, скинул ноги на пол. Сон еще не расслабил, голова оставалась на месте. На тумбочке горел торшер под дырявым абажуром, разбрасывал по комнате мглистый свет. Стук повторился – не требовательный, но и не робкий. Кто-то явно знал, что хозяин дома. Павел оттянул затвор и на цыпочках отправился в прихожую. За дверью было тихо. Он распахнул ее, сжимая рукоятку пистолета, машинально ушел с линии огня. Не любил он спрашивать, кто там, – словно трус какой-то…

– Но-но, давай без пальбы, – проворчала Кира. – Я сюда не стреляться пришла.

Женский силуэт едва очерчивался в полумгле. Она стояла, напряженная, правая рука полусогнута. Уже соскучилась? Впрочем, дома Кира побывала, сменила старенький пиджак на замшевый жакет. Чистые волосы были распущены, в глазах мерцали отблески света из прихожей. Пришла одна – на всякий случай он убедился в этом, высунувшись за порог.

– Хозяин дома? Гармонь готова? – Гостья как-то неестественно засмеялась. – Так и будем здесь стоять? В дом впустишь, Горин?

– Какими судьбами, Кира Сергеевна? Ну, что ж, заходите. – Он посторонился, спрятал ствол за пояс штанов. – Пришли с обыском? Не замышляю ли чего преступного? Вы опоздали, мы с главарями уже составили план по дальнейшему введению в заблуждение правоохранительных органов…

– Заткнись уж.

Женщина осторожно вошла в квартиру, поводя носом. Горин запер за ней дверь. Становилось интересно. Цель прибытия явно не была связана с репрессивными действиями.

– До утра не могли подождать? – Вопрос был глупый, но другого в голову не пришло.

– Утро нескоро… Выпиваем, Павел Андреевич?

– Есть грех, Кира Сергеевна. Чем больше пьем, тем лучше сон, знаете ли.

– Да, конечно… – Кира неторопливо обошла комнату, разглядывая предметы обстановки. – А вы неплохо устроились, полный пансион, так сказать… – с усмешкой оценила она остатки водки в бутылке, приподняла перевернутую миску – под ней лежала краюха хлеба и половина луковицы, – понимающе кивнула. Разносолами в доме не пахло. Женщина осторожно прикрыла натюрморт миской – словно там была не луковица, а граната – подняла голову, смерила квартиранта долгим взглядом: – Бестолковый вы сегодня, Павел Андреевич. Мне самой к вам подойти или догадаетесь? – В голосе что-то хрустнуло, сломалось.

Он подошел. Женщина смотрела на него не отрываясь. И вдруг шумно выдохнула, подалась навстречу, впилась губами в его приоткрытый от удивления рот. Дрожь охватила, голова закружилась. Не ожидал такого поворота. Кира Латышева едва ли ассоциировалась с женщиной. И вдруг дошло с потрясающей ясностью: а ведь еще какая женщина! Аж ноги подкосились. Атака была внезапной, напористой. Он обнял ее за плечи, притянул к себе. Прерывистая боль зашлась в голове – словно швейная машинка строчила. Но это была не та боль, чтобы все бросить и бежать. Страсть обожгла. Почему? Словно в спину нанесли предательский удар – он совсем недавно похоронил девушку, такого делать нельзя… Но голова уже не работала.

– Руки вверх, коллега! – приказала Кира, а когда он это сделал, она ловким движением стащила с него майку, сбросила подтяжки.

Ее пальцы срывались, расстегивая замшевый жакет. Оба глупо смеялись: у него пистолет за поясом, и у нее пистолет за поясом… Оружие полетело на стол, сами дружно упали на кровать – захрустела рассохшаяся древесина, завыли половицы. Остатки одежды куда-то испарились. Похоть накрыла с головой. Последняя пристойная мысль: пойдешь у похоти на поводу, а потом будет очень стыдно… И куда подевалась эта здравая мысль? Они вцепились друг в друга – каждый хотел доминировать, но Кира сдалась первой…

Похоже, весь дом был в курсе. Женщина стонала – хоть «Скорую» вызывай! Когда все кончилось, она его долго не отпускала, дышала в шею, а потом откинулась, выдохнула. Мглистый свет освещал обнаженное тело, у которого все оказалось на своих местах. Странности были не в фигуре, а в голове, выбравшей не женскую работу. Дыхание восстанавливалось, голова возвращалась на место.

– Вы такая испорченная, Кира Сергеевна…

– Да, мне стыдно, – женщина прыснула, – ведь приличные девушки ЭТИМ не занимаются. Знаешь, Горин, не хочу тебя хвалить, но мне понравилось.

– То есть я уже вне подозрений?

Она засмеялась, прижалась к нему. Дальше молчали, разглядывали потолок, как картину в музее. Заниматься этим вдвоем было интереснее, чем одному. В голову возвращались мысли – и не все из них были приятные.

– Почему ты пришла?

– Не знаю. Свихнулось во мне что-то. Ты так смотрел на ту малышку… Хотя ежу понятно, что никогда не имел детей, и что с ними делать – такой же темный лес, как термодинамика. Почему я должна тебе это объяснять? Пришла – и пришла, захотелось…

– И часто так ходишь к людям?

– Нет. Обидеть хочешь? Ты первый в нашем розыске, с кем я спала. Доволен?

– Да. Не обижайся. Просто странно это.

– А мне плевать. Хочешь в голове моей покопаться? Что-то изменится от этого? Наступит день, пойдем работать – и не дай бог, люди заподозрят. Ты уж постарайся.

– Хорошо, буду стараться… Хочешь уйти или останешься?

– Останусь… если не выгонишь.

– Хорошо… Угостить, правда, нечем, в доме только курево.

– Сойдет.

Он слез с кровати, натянул штаны, стал блуждать, натыкаясь на предметы мебели. Кира натянула одеяло на подбородок, насмешливо наблюдала за ним.

– Ты в порядке? – Она прикурила, затянулась.

– Не совсем…

– Это совесть, – объяснила девушка. – Она всегда приходи не вовремя. Я же не дура. Невесту недавно похоронил, а тут уже другая. Идеалист ты, Горин, возомнил себе, что вернетесь с фронта – и будет у вас неземное счастье, с кучей детишек и полной гармонией. На фронте еще и не такое почудится. Легче воевать, когда дальнейшую жизнь распишешь. А зазноба оказалась не такой, как ты представлял. Молчи, дай сказать… Это там, на войне, она была такой, а здесь все по-другому. На фронте легче было, согласись? Мирная жизнь – безнадежное болото, и не знаешь, откуда прилетит. А тут еще дочурка Душенина, которую ты в психушку возил. Думаешь, не видела, как ты нервничал, когда о ней речь заходила. Злился на себя, потому что понравилась. А ведь еще землица на могилке не высохла…

– Ревнуете, Кира Сергеевна?

– Да иди ты. – Женщина засмеялась. Но смех был какой-то деревянный. – Кто ты такой, чтобы тебя ревновать? Поборол уже свою совесть? Тогда иди ко мне, а то замерзла уже…

Лучше ни о чем не думать, пусть все идет своим чередом. Блюла ли Катя Усольцева обет верности в его отсутствие? Раньше вопрос стоял, теперь терял актуальность. И все же неприятно чувствовать себя оленем с рогами…

– Как ты оказалась в милиции?

– Замели однажды, – отшутилась Кира и затушила окурок в пепельнице. – Всегда была девушкой активной, спортом увлекалась, кроссы бегала, нормы ГТО щелкала как семечки. Над мальчишками постоянно глумилась. Два года до войны проработала в местном розыске – без соответствующего образования, по комсомольской, так сказать, путевке. Замуж собиралась за красавца моряка – по озерам из Пскова в Балтику грузы гонял. Дома редко появлялся, а однажды и вовсе пропал. Искали, не нашли, загадка, в общем. Может, косточки его давно сгнили или процветает где-нибудь во Владивостоке. Между делом выяснилось, что я детей не могу иметь. Промерзла в детстве на барже посреди озера – оттуда и пошло. Потом война, партизаны, ранение, вывезли за Ладогу. Вернулась – у меня же отец во Вдовине живет. Старый уже, хромает, но не хочет быть обузой, сторожем работает при школе. Мама в сорок первом умерла – ноги отморозила, пневмония легкие съела… В общем, много причин, почему я такую жизнь выбрала, пошла по кривой милицейской дорожке…

– Решила стать мужчиной, – поддел Горин.

– А ты с мужчиной сейчас спал? – Кира привстала, заблестели глаза. – А ну, лежи смирно, не шевелись, сейчас мы с тобой разберемся…

Глава 9

Только в два часа ночи затихли звуки. Кира отвернулась, пробормотав, что встать нужно раньше, чтобы забежать домой. Она отключилась, засопела. Павел тоже не тянул, провалился в объятия Морфея.

И часа не прошло, как в дверь забарабанили! Стучали усердно в несколько рук. Павел свалился с кровати, затряс головой, выбивая сон.

– Горин, открывай, хватит спать! – гремел по подъезду голос.

Застонала Кира: что за галдеж? Не квартира, а проходной двор! Павел бросился в прихожую, как был в неподобающем виде, спохватился, припустил обратно, впрыгнул в штаны. В квартиру ворвался Куренной – злой, как акула, в черном развевающемся плаще. За ним влетел долговязый Коля Золотницкий. На площадке находился еще кто-то.

– Почему так долго, Горин? – гремел Куренной. – Спишь, что ли? Быстро одевайся, у нас ЧП! Крюк из-за тебя пришлось делать. Мы на машине, все здесь. Тебя только нет, и Киру Сергеевну найти не можем. Дома только отец, говорит, забегала вечером…

Немая сцена была, как в театре. Наспех одетая, растрепанная Кира возникла за спиной. Куренной потерял дар речи. Золотницкий от изумления выпучил глаза. Хрюкнул заглядывающий из подъезда Виталик Мамаев.

– Лопни мои глаза… – выдохнул Куренной. – Наш пострел везде поспел… Кира Сергеевна, а вы куда смотрите? Ладно, потом разберемся. Хорошо, что вы оба здесь. Быстро собирайтесь, машина у крыльца. Оружие еще не потеряли?

Куренной повествовал, пока облачались, катились по лестнице, забирались в пикап ГАЗ-4, в кузове которого сидел Саврасов, а за рулем курил Шурыгин. На кирзавод, который находился неподалеку, на северо-восточной окраине, вечером привезли зарплату. Почему вечером? Да потому, что бардак везде! Или злой умысел. Рабочие и прочие сотрудники давно разошлись. Зарплату оставили в сейфе, поручив охрану местному сторожу. Это же форменное вредительство! Огромная сумма денег – и всего лишь инвалид с берданкой? Куренной ругался матом, не сдерживаясь. Касса – отдельно стоящая будка, примыкающая к заводоуправлению, стены в принципе прочные, дверь нормальная, на окнах решетки. Но все равно… В общем, если неприятности суждено случиться, то она случается. Касса подверглась нападению неизвестных. Сторож оказался не ротозеем, выявил опасность на ранней стадии, заперся, позвонил в милицию. По словам дежурного, человек выл от отчаяния, кричал, чтобы быстрее прислали помощь, он долго не продержится. Группа из четырех милиционеров выехала почти мгновенно. Оперативники припозднились, требовалось собрать людей…

– Пулей грузитесь, мужики! – покрикивал из кабины Шурыгин. – Столько времени потеряли! Кира Сергеевна, что вы сегодня как неживая? Эй, постой-ка. – До Шурыгина дошло. – Кира Сергеевна, а вы откуда? – И замолчал, охваченный страшным подозрением.

– Гони, Шурыгин, все уже сидят. – Куренной запрыгнул в кабину, хлопнул дверцей.

В символический кузов поместились пятеро. Весь отдел был здесь. Кира забилась в угол, отвернулась. На нее смотрели с любопытством. Хорошо, что ночь, а то сгорела бы от стыда! Шурыгин взял с места в карьер, пикап развернулся, покатил к выезду из барачного квартала.

– Здесь недалеко, – сказал Саврасов, – минуты за три доедем. Кира Сергеевна, а можно спросить?

– Нет, – отрезала девушка.

– Павел Андреевич, может, вы ответите?

– Помолчи, – проворчал Павел.

– Разговор на эту тему портит нервную систему! – засмеялся Виталик Мамаев. – Да ладно, все мы люди. Одно мне, черт возьми, непонятно, когда вы успели?

– Да заткнитесь уже! – рявкнула Кира, и Виталик сделал миролюбивый жест.

Из кабины доносился гогот водителя – до Ивана Кузьмича с запозданием дошло.

«Пенсионеры веселятся», – подумал Горин.

– На дорогу смотри, Кузьмич! – прикрикнул Куренной. – Так и норовишь нас сгубить, хрен старый!

Машина объезжала погруженный в темноту частный сектор, тряслась по разбитой грунтовке. Из темноты вырисовывалась заводская труба. Потянулась вереница деревьев, маскирующая бетонный забор.

– Как вас собрали, парни? – спросил Горин. – Вроде по домам уже сидели. К каждому бегали?

– До утра бы бегали, – фыркнул Саврасов. – Мы, мил человек, живем не только в век электрификации, но и в век телефонизации. В каждую семью, понятно, телефон не проведешь, но нам, а еще пожарным, госслужащим, военным, когда они тут стояли, провели. Полгода назад майор Скобарь порадел за своих людей – убедил секретаря райкома, тот и выписал распоряжение главному телефонисту. Всем операм аппараты поставили, а вон Золотницкому – даже в коммуналку. Теперь не надо курьеров отправлять, достаточно трубку снять. Нужен человек посреди ночи – пожалуйста… – Леонтий глухо ругнулся. – Спим теперь как на иголках, домочадцы нервничают. И тебе такую штуку проведут, если будешь себя хорошо вести.

– Мне не проведут, у меня квартиры нет.

– Счастливчик… Кира Сергеевна, вы где такого нашли?

– Кажется, стреляют. – Мамаев привстал, развернул ухо по ветру.

– Точно… – занервничал Золотницкий и полез в кобуру, свисающую с пояса.

Со стороны приближающегося завода гремели выстрелы. Из мрака вырастали приземистые цеха, обнесенные забором. Впрочем, ограда была символичная. Завод восстановили, забор оставили на потом, и фактически на территорию вход был свободный. К заводу примыкали дома частного сектора. Население не высовывалось. Только собака (очевидно, глухая) героически бросилась под колеса, облаяла. Заводские ворота были приоткрыты. Куренной спрыгнул с подножки, побежал на территорию. Вернулся довольно быстро, навалился на створку, проорал:

– Охранник убит! Эй, кто-нибудь, помогите!

Спрыгнули еще двое. Ворота поползли, раскрылись, пикап влетел на завод. Стреляли неподалеку, одиночные выстрелы сливались с треском ППШ. ГАЗ-4 пролетел мимо угрюмых строений, притормозил перед поворотом влево. Шурыгин лихорадочно крутил баранку, бормотал, что староват он уже для этих упражнений. Заводоуправление находилось прямо, в тупике. Справа – пристройка с зарешеченными окнами. Там-то все и происходило. Из пристройки вели автоматный огонь – в темноте вспыхивали огоньки выстрелов. Метрах в сорока от строения застыла милицейская машина с пробитыми колесами. Неподалеку лежало неподвижное тело. За машиной укрылись двое, стреляли из автоматов по пристройке. «Хоть у кого-то есть автоматы», – мелькнула мысль.

– Шурыгин, не выезжай под пули! – проорал Куренной.

Водитель сообразил – на открытом пространстве их перестреляют, как курей. Иван Кузьмич подал машину вправо, чуть не протаранил беседку для курения, лихо затормозил. Народ посыпался на землю – кто-то побежал за беседку, другие укрылись за кузовом. Пролаяла очередь из пристройки – порвалось в лохмотья переднее колесо. Ругался Шурыгин, уткнувшийся носом в землю, переживал за казенное имущество. Кира замешкалась – Павел схватил ее за руку, повалил. Она вырвалась, покатилась к беседке, показывая неплохие спортивные навыки.

– Игнатьев, что у вас?! – крикнул Куренной. – Почему налетчики в кассе?!

– А нас не спросили, Вадим Михайлович! – отозвался милиционер, привстал, выпустил пару пуль, упал обратно. – Вы вовремя, Вадим Михайлович, а то нам совсем тоскливо становится! Их трое или четверо, пока не поняли! Сторож не продержался, дверь выбили. Наверное, с сейфом провозились – мы хоть поздно, но подоспели! Антипов убит – полез сдуру под пули! Рахмонов – с обратной стороны, контролирует задний выход! Вроде живой, постреливает иногда! Но если дружно пойдут на прорыв, не сдержит! В общем, окружили мы их, Вадим Михайлович, что дальше делать?!

– Держимся, братцы! – гаркнул Куренной. – Есть возможность накрыть всю банду!

– Гранаты к бою! – неожиданно для самого себя проорал Горин.

– Охренели, Павел Андреевич? – покосился на него Саврасов. – Откуда у нас гранаты? От военной привычки избавиться не можете?

– Правильно все, – нервно засмеялся Куренной. – С толку их нужно сбивать, чтобы занервничали… Эй, с пулеметом, обходи справа!

В стрельбе возникла пауза. Бандиты помалкивали. «Скромная публика, – подумал Горин. – Не матерятся, не обещают всех на тряпки порвать». В помещении кассы было темно. Выглянула луна, мазнула рассеянным светом по металлическим решеткам. Люди затаились, ждали. Для обеих враждующих сторон ситуация складывалась сложная. Бандитам оставалось только отступать. Скоро подкрепление подтянется – не последние же милиционеры в городе… Павел осторожно высунулся, стал всматриваться. «Запасной» выход на другой стороне постройки, похоже, был единственным. Во фронтальной части никаких дверей не было – кирпичная стена и окно с решетками. Добрались ли налетчики до денег – вопрос интересный. Сторожу явно не подфартило. Жертв уже прилично – как минимум трое, учитывая охранника на воротах… Грабители, по-видимому, совещались. Тишина зависла над округой.

– Михалыч, они сейчас драпа дадут, – забормотал из-за беседки Золотницкий. – И хрен догонишь, там тьма закоулков… Рахмонову помощь нужна, не продержится он один… Михалыч, я к Рахмонову, добро?

– Николай, сидеть! – встрепенулся Куренной.

Но опер уже решил. Он выбрался из-за беседки и, пригнувшись, побежал к узкому проходу между пристройкой и соседним зданием.

– Коляша, назад! – благим матом взревел Куренной. Он словно чувствовал, что сейчас произойдет. Золотницкий выбежал на открытое пространство. Пятнадцать метров, и все дела. Прогремела очередь. Золотницкий подбросил ноги – словно перепрыгивал через низко летящие пули. Вторая очередь, третья – он заорал, когда пули стали рвать одежду, извиваясь, повалился на колени, потом неловко – на бок. Пули рвали кожу, кромсали внутренности. Взревели луженые глотки, все дружно открыли огонь. Выжившие милиционеры поливали из автоматов. Пули со звоном отлетали от решетки, разбивали кирпичи. От стекла на окне давно остались воспоминания. Пот щипал глаза, Павел стоял на коленях, стрелял с обеих рук. Израсходовал обойму, вставил новую. Автоматчик не отвечал, самоубийцей он точно не был. В пристройке что-то упало, затопали сапоги.

– Вадим, они сейчас сбегут! – прокричал Павел. – Прикрывайте меня!

Плотный огонь не позволял грабителям высунуться. Горин помчался прыжками, перепрыгнул через мертвого Николая. За спиной орали, Кира призывала к осторожности. Волновалась, значит, за него… Горин невредимым добрался до проулка, влетел в темноту, споткнулся о выбоину в брусчатке. Вспыхнуло колено, превозмог боль, поднялся, побежал дальше. Проход к пристройке преграждали штабеля тары, пришлось огибать их. Под ногами хрустели обломки ящиков. Сзади кто-то бежал, силуэты очерчивались во мгле. Стреляли теперь слева! Что-то повалилось, рассыпалось. Прогремели короткие автоматные очереди. Убегали люди. В обойме осталось четыре патрона – маловато. Когда он выскочил из-за складированной тары, в районе пристройки уже никого не было. Сверкали пятки убегающих грабителей. И снова только контуры, ничего конкретного. Они оборачивались, отстреливались. Строения стояли густо – какие-то склады, подсобки. Павла обогнали милиционеры, припустили за бандитами. Пробежал еще кто-то. Он бросился к распахнутой двери.

– Рахмонов, живой?

– Живой… – простонал в темноте голос. Заворошилось что-то в груде металлолома, приподнялось. – Зацепило меня, кажется… Как поперли, давай палить, успел лишь раз выстрелить – и сюда… Они мимо пробежали, не стали добивать… Ох, черт, бедро, кажется, прострелили, больно…

Ничего, до свадьбы заживет. Убегали бандиты, похоже, налегке, добрый знак. Павел взлетел на крыльцо, ворвался внутрь. Фонарик уже в руке, аккумулятор новый – концентрированный луч света прорезал темноту. Дверной замок был сорван – видимо, сбили прикладами. Стол, на столе телефон, несколько табуреток, шкаф от пола до потолка, прикрепленный к стене. В углу лежало мертвое тело – сторож, небритый мужчина лет пятидесяти. Убивали его жестоко, весь в крови, левая скула отсутствовала, стреляли не только в грудь, но и в лицо. В противоположном углу на полу – сейф! Массивный, тяжелый, из нескольких слоев первосортной стали – такой подъемным краном не утащишь. А самое главное, закрытый! Остались следы от попыток взлома. Не повезло грабителям! Такие умные, изворотливые, а сегодня вот оплошали – видимо, считали, что этот ларчик им будет по зубам. Хоть что-то умное сделали давешние инкассаторы. Сторожа пытали, но откуда у него ключ? Возможно, нашли бы решение, но нагрянула милиция…

Он выбежал из кассы, бросился в темноту. События сместились к северо-восточной заводской окраине. Налетчики отступали, огрызались огнем. Неясные фигуры перебегали между строениями. Милиционеры крались, прижавшись к зданию цеха. Очередь прошла над головами. Выругалась Кира, стала вытрясать кирпичную пыль с ворота жакета. Павел рискнул перебежать – зигзагами, как в бытность на фронте, под огнем пулеметчика. Автоматчик не дремал, ударил по красивой мишени. Горин врезался плечом в кирпичную стену, в глазах потемнело от боли.

– Здесь так, – прокомментировал скорчившийся неподалеку Куренной, – не зевай, а то убьют. А ты не робкого десятка, Павел Андреевич, пулям не кланяешься.

– А чего им кланяться? – буркнул Горин. – Не такие уж важные персоны.

– Вадим Михайлович, за этим зданием пустырь! – прокричал Виталик Мамаев. – Дальше заводской забор и дорога! Уйдут же! Там такой забор, что лучше бы его не было – сплошные дыры!

– Кто-нибудь видел их лица? – прокричал Горин.

– Нет! – отозвался Саврасов. – Они, похоже, в масках. Но точно мужики… Организованно отходят, суки.

– Ну что, молодежь, будем их брать? – осведомился Шурыгин. – А то я с вами от скуки скоро сдохну. Рискуем потерять банду – она уходит, пока один из нее прикрывает…

На углу еще кто-то присутствовал, постреливал короткими очередями. Обходить здание было проблематично. Куренной принял решение:

– Савицкий, есть еще патроны в магазине? Стреляй, чтобы не высунулся. А мы пойдем по стеночке. Все усвоили? Кира Сергеевна, куда же ты прешь, словно не баба? Горин, не спи, давай за мной…

Это была последняя отчаянная попытка нейтрализовать преступников. Милиционер Савицкий долбил из автомата, разбивая в крошки водосточную трубу. Гусеница из людей тянулась, прижималась к фундаменту. Автомат замолк. Куренной помчался семимильными шагами, вытянув руку с пистолетом, Павел наступал ему на пятки. Выбежали за угол, рассыпались, залегли. Пустырь обрывался метров через сорок. Дальше чернел кустарник, кирпичный забор – одно название, две секции лежали в руинах, там можно было беспрепятственно выбежать на дорогу. Подкрепление не подошло, заблудилось где-то. Автоматчик спешил к дороге – катилось по пустырю что-то невнятное, размытое. По нему открыли огонь из пистолетов. Подбежала и залегла Кира. «Парадный» жакет потерял товарный вид, и сама она была как поросенок! Горин не успел предостеречь – Кира стала откатываться куда-то вправо. Автоматчика огнем прибили к земле, но он не пострадал. Побежали Мамаев и Шурыгин, но вовремя упали: из-за ограды ударили автоматы. Люди прижались к земле, закрывая руками затылки. Пули стучали по слежавшейся глине, поднимали фонтанчики пыли. Автоматчик не дремал, пополз вперед, пользуясь моментом, вскочил, бросился в кустарник. Он выбирался к забору, товарищи продолжали его прикрывать. Ситуация создалась опасная: если вылезет, то их и след простынет: перебегут дорогу, нырнут в перехлесты дворов, и поминай, как звали…

Оперативники сползали в канаву, забитую мусором. Подбежал Савицкий с автоматом, скорчился на дне канавы, стал стрелять. «Бережливый малый, – отметил Павел, – сохранил кое-что на закуску». Автоматчика не успели вытянуть из кустов. Шарахнулись за забор две тени, а тот, что хотел выбраться, покатился обратно в канаву. Его не подстрелили, стал возиться, снова полез. В какой-то миг Горин не нашел Киру. Он повертел головой – вроде рядом была. Что за новости? И вдруг увидел: ее отнесло далеко вправо, она ползла по канаве, приближаясь к забору. Он заскрипел зубами: что за самодеятельность?! Идея, в общем, была здравая: зайти с фланга, а если повезет, то и с тыла. Но не силами же одной бабы! Где гарантия, что ее не видели? Кира подползла к забору, поднялась, перебежала вдоль дороги. Ситуация принимала угрожающий характер. Надо было что-то делать. Преступники вытащили наконец своего товарища. Савицкий лаял матом: кончились патроны в ППШ.

– Вадим, Кира там! – вскинулся Горин. – Она же дура, не понимает!

Он не стал дожидаться, пока среагируют коллеги, выкатился из канавы, пробежал несколько метров, повалился плашмя. Рой пуль промчался над головой. «Когда же у этих чертей кончатся патроны?! А ведь это автоматы убитых патрульных, – проплыла в голове занимательная мысль. – Вот и встретились с этими ребятками…»

Кира еще перебежала, залегла. Возможно, ее не видели. Павел вставил последнюю обойму в пистолет, стал стрелять, не вставая. Ответный огонь слабел, а потом и вовсе прекратился. Преступники прятались за огрызками забора, к ним подкрадывалась Кира. Перебежал Шурыгин, выпустил пулю, лег, решив не нарываться на старости лет. Отвлечь преступников не удалось, они все видели. Граната проделала дугу, взорвалась в нескольких шагах от Киры – как раз в тот момент, когда она начала подниматься! Дым заволок пространство. В голове взрывались бомбы, трещала черепная кость. Павел что-то закричал, устремляясь вперед, всаживая пули в белый свет. Его обогнал молодой Виталик Мамаев, перемахнул канаву, выбрался к забору. Преступники сбежали. Это было полное фиаско. На другой стороне дороги чернели крыши, шапки деревьев. Переулкам и прочим проездам было несть числа. В оглушительной тишине завелась машина, зажглись фары, живописно подсветив снизу деревья. В отчаянии кто-то бросился туда – кажется Виталик. Но машина ушла в обратную сторону – очевидно, имелся проезд в глубь частного сектора. Оперативник вернулся, выкрикивая ругательства.

Кира лежала на спине, задыхалась. Павел склонился над ней. Женщина вцепилась ему в плечо, пыталась что-то сказать. Куренной включил фонарь. Осколок гранаты пробил грудь – в каких-то сантиметрах от сердца. Кира тяжело дышала, вздрагивала. Порвались пуговицы жакета. Кровь выходила толчками, окрашивая сорочку. В глазах потемнело, Павел что-то кричал, требовал медиков, потом стал стягивать с себя одежду, нательное белье, которое в принципе было чистым, рвать его на полосы. Шурыгин помогал, разрезал жакет, стащил его с Киры, порвал сорочку. Пострадавшую это нисколько не беспокоило, она лежала с закрытыми глазами. Грудь обмотали, чтобы остановить кровотечение. Силы иссякли, Павел сел рядом с пострадавшей, тупо смотрел, как она вздрагивает, облизывает пересохшие губы. Прибыло никому не нужное подкрепление, бегали милиционеры. По дороге, пролегающей вдоль частного сектора, подкатила машина с медиками, Киру переложили на носилки, загрузили в транспорт. Заспанный врач поставил обезболивающий укол, провел первичный осмотр. Снисходительно допустил: возможно, выживет. Особо важные органы не задеты. Все зависит от того, как быстро извлекут осколок и как больная переживет болевой шок. Машина ушла, Павел сунул папиросу в рот, провалился в ступор…

Глава 10

Результат операции был провальным. Трое убитых, двое раненых. Отдел уголовного розыска за полночи потерял двоих, одного из них – безвозвратно. Ситуация с Кирой оставалась сложной. Крупную сумму, предназначенную для выплаты трудящимся, удалось отстоять – и только в этой связи не последовали оргвыводы. Ни один бандит по ходу перестрелки не пострадал – эксперты прошли весь путь «боестолкновений» и нигде не нашли крови. Противостояли операм не дилетанты – люди подготовленные, точно не блатные. Золотницкого вместе с прочими убитыми забрали в морг. Оперативники стояли с непокрытыми головами, смотрели, как санитары втаскивают мертвого товарища в кузов. Виталик Мамаев шмыгнул носом, отвернулся. Ноги трупа свисали с носилок, цеплялись за борта. «Высокий он у вас», – сетовал санитар. «Это раньше он был высокий, – неудачно пошутил другой, – а теперь – длинный». Куренной засопел стиснул кулаки. Но не бросаться же. Эти люди ежедневно видели смерть, перестали замечать в ней что-то особенное, сакральное…

К утру опросили жителей квартала, где стояла машина преступников. Ее никто не видел, заспанные люди терли глаза, спешили отделаться от милиционеров. Стрельбу на заводе слышали, плотно закрыли двери, окна. Стрельба – это дело обычное, время такое, и если при этом никуда не суешься, то ничего с тобой, как правило, не происходит. Топот и шум заводящейся машины слышали многие, но интерес проявила лишь одна «любопытная Варвара» – отогнула шторку. Пробежали несколько человек – молчуны, лиц не увидела, количество не сосчитала, поскольку проблемы с математикой. А потом, собственно, машина уехала. Может, и грузовая, кто ее знает…

Поспать удалось четыре часа – в пустом кабинете на сдвинутых стульях. Нашлась машина – действительно грузовая, с будкой. Ее загнали в кусты на краю города и подожгли. Оттого и нашли – не заметить этот факел было невозможно. Эксперты походили вокруг, пожали плечами: что тут можно исследовать? Номерные знаки тоже выгорели. Руководство электростанции заявило о пропаже аварийной машины. Обычна полуторка, вместо кузова – будка для перевозки ремонтников. Других пропаж не зафиксировали, поэтому начальство энергообъекта поставили перед фактом и пообещали завести дело по статье «Халатность».

Допросили лежащего в больнице Рахмонова, у которого была прострелена нога. Он мог видеть лица преступников, что-то слышать.

– Издеваетесь, товарищи начальники? – простонал милиционер, из бедра которого часом ранее вынули пулю. – Они вообще из общества глухонемых, без слов понимают друг друга. Бубнеж какой-то слышал, сторож кричал – пытали его. Потом металл бренчал, скрипело что-то, сейф открыть пытались. Стреляли же вокруг, не слышал ничего. Они рассчитывали, что сейф легче окажется, на тележку погрузят и увезут, да не тут-то было. Думал, гранатой подорвут. Но это дурная затея – самих же разнесет… А когда поперли, стал по ним стрелять – они по мне, я в эту кучу упал, и как-то не до того стало, чтобы лица разглядывать…

– Призраки какие-то, – мрачно заключил Куренной, когда они курили на лестнице в больнице. – Действуют слаженно, грамотно. Возможно, бывшие военные. И что интересно, всегда угоняют перед делом машину. А угон – дело рискованное, можно спалиться или людям на глаза попасться. Далеко проживают от планируемого места совершения преступления? По одному собирают своих людей? Бред какой-то…

– Пока мы знаем лишь о двух случаях использования угнанного транспорта, – заметил Павел. – Когда похитили Каплиных и сегодня. В прошлый раз допускали, что предстоит поездка в лес. Некомфортно пытать людей в многоквартирном доме. Сегодня думали, что сейф умыкнут, но не вышло. Заметил, кстати, позади будки прохлаждалась ручная тележка? Это они позаботились. Держу пари, что Шефер и его паренек не сняли с нее отпечатки. Пусть снимут. Скорее всего, пустышка, но как знать. Ты в отдел?

– Да иди уж, не буду мешать, – отмахнулся Куренной и не сдержал ухмылки: – Этажом выше Кира Сергеевна. Говорят, опасность миновала, жить будет. Привет передавай.

Кира лежала на больничной койке, укрытая одеялом, смотрела волчонком. Закряхтела, обнаружив в палате постороннее лицо, хотела перевернуться, взвыла от боли. Забинтовали ее как мумию – ниже шеи и выше пупка.

– Неласковая вы сегодня, Кира Сергеевна. – Павел поколебался – может, нагнуться, поцеловать? Но соседка по палате смотрела с большим интересом, и он воздержался.

– Уйди, Горин, – зашипела Кира. – Гранатой меня подорвали, забыл? Не хочу, чтобы ты меня видел такой беспомощной…

Ну конечно, сильная женщина, волевая, решительная, гроза уголовного мира – и вдруг лежит под одеялом, и каждый поперечный может над ней глумиться. Она была непривычно бледная, глаза запали. Он все же нагнулся, чмокнул ее для приличия в щеку. Кира задумалась, решила не брыкаться.

– Что врачи говорят?

– Да мне плевать, – фыркнула больная, – пару дней полежу и пойду работать. Больно было, – призналась девушка, – никогда такой боли не испытывала. Аж порвало всю. Ты еще возился надо мной, дополнительные страдания причинял… Да все нормально, штатная ситуация, недоглядела. Уже в курсе, что нас поимели, а Коля Золотницкий погиб… – Она скорбно уставилась в потолок.

– И зачем тебя туда понесло? Шапка-невидимка сломалась?

– Ну, знаешь ли. Кто не рискует…

– Тот не валяется по больничным койкам, – закончил Горин. – В следующий раз просчитывай последствия. Одной храбрости мало. В общем, лечись, о выписке через пару дней даже не думай. Люди с такими ранениями неделями лежат. Буду навещать… если не против.

– Подожди. – Кира заволновалась. – А что народ говорит? Ну, об этом… ты понял. Я от стыда чуть сквозь землю не провалилась, когда мужики в твою хату нагрянули. Смеются, поди, обсуждают…

– Тебя что волнует больше, Кира Сергеевна? То, что тебя гранатой подорвали, или то, что ты – такая молодая, красивая, незамужняя – с нормальным мужиком переспала? Пусть шепчутся, завидуют, нам-то что?

– Ой, ладно, иди. – Кира поморщилась. – Можешь заглянуть, так и быть. Но не увлекайся, я понятно объясняю?

Майор Скобарь перехватил его в коридоре отделения. Павел дымил в открытую форточку, мрачно думал о своем. Вздрогнул, почувствовав пристальный взгляд. Выбросил окурок, непроизвольно опустил руки по швам.

– Ты еще руку приложи к пустой голове, – поморщился начальник милиции. – Не в духе, Горин? Куренной доложил обо всем, что случилось. Когда вы бросите эти свои армейские замашки: лезть под пули при любом удобном случае? Один погиб, другая ранена… Кто работать будет?

– Так вышло, Юрий Евдокимович, не всегда в подобных ситуациях работает голова. Готов вместе с руководством отдела понести заслуженное наказание. Теоретически мы могли нейтрализовать банду, предотвратить гибель товарища и ранение Латышевой…

– Кстати, насчет Латышевой… – Скобарь сделал сложное лицо. Ему о чем-то доложили, а подобное поведение в органах не поощрялось. Но передумал, решил, что это совсем не кстати. – К отделу уголовного розыска у меня претензий нет, кроме одной: головой надо думать, а не пистолетом. Главное, что преступники не достигли своих целей, деньги остались у государства, и зарплату рабочим уже выдают. Почему такая сумма осталась на заводе практически без охраны, будем разбираться. Виновные понесут наказание. Есть наметки по делу?

– Есть, товарищ майор. Но делать выводы пока рано.

– Так чего стоишь и дым в окно пускаешь?

Борис Львович Шефер сидел на табурете в своей лаборатории и вдумчиво разглядывал орудие убийства: сломанный нож с короткой рукояткой и тонким лезвием.

– Это что, Борис Львович?

– Это нож. Им убили охранника на воротах кирзавода. Лезвие сломалось, его половина осталась в теле. Такое бывает, когда клинок зажимается между ребрами. Убийца выбросил оружие – нашли недалеко от ворот. Отпечатков нет – возможно, действовали в перчатках. Штука самодельная, для индивидуального, так сказать, пользования. Рукоятка рассчитана на небольшую руку – огромной лапищей такую штуку не удержишь.

– Замысловато, – сказал Павел. – Машину преступники оставили с северной стороны периметра. Оттуда и пришли. Ворота – на южной стороне. Значит, не поленились сбегать к воротам и ликвидировать охранника. То есть обезопасились по полной программе.

– Это вы сами решайте, – пожал плечами эксперт. – Как решите, так и будет. А мое дело маленькое. Сторожа в кассе, кстати, тоже убили ножом – это предвосхищая ваш вопрос, не использовалась ли струна. Тот, кто использует упомянутый метод, в своем роде эстет, получает удовольствие. А эти – просто исполнители, хотя и не сказать, что тупые… Ничем не могу вам помочь, молодой человек, – драматично изрек эксперт. – Остальные убиты из пистолетов-пулеметов Шпагина. Из тел извлечены пули калибра семь шестьдесят два миллиметра. Там, где сгорела грузовая машина, мы даже рыться не стали. Одни угольки – бензина не пожалели. Даже трава вокруг машины выгорела полностью. Еще есть вопросы, молодой человек?

К вечеру в отделе остался только Куренной. Остальные разбрелись по домам. До круглосуточной работы начальство пока не додумалось. Павел вошел в кабинет, пристроился в углу. Куренной покосился на него. Капитан сидел за столом, шомполом от пистолета прочищал курительную трубку. Извлек из ящика кучу пустых папиросных пачек, стал ссыпать на стол остатки табака. Получилась изрядная горка. Он набил трубку, умял табак пальцем, очистил стол до последней крошки, потом прикурил и исчез за облаком плотного дыма.

– Домой не идешь?

– Скучно там, – признался Горин, – и есть нечего. А все магазины уже закрыты.

– Это плохо, – посочувствовал капитан. – Наши головы и так не работают, а без еды и подавно. Поступили, кстати, интересные сведения от сотрудников Госбанка. Пропал заместитель начальника службы инкассации некто Кузьменко. Это он сделал все возможное, чтобы деньги на ночь остались в сейфе. Предлог был благовидный, и над ним хорошо поработали. Но это только предлог. Видели, как он садился в машину и уехал – за полчаса до того, как пришли сотрудники МГБ. Не удивляйся, сумма была приличная, и госбезопасность не пожелала остаться в стороне. Нам с тобой безразлично. Задержан начальник службы инкассации некто Белых. С ним проводится работа, но это дорога в никуда. Новость номер два, сообщили товарищи с периферии: за городом вблизи карьера найдена перевернутая машина, в ней труп. Это некто Кузьменко, ты уже понял. Переднее колесо пробито. Возможно, пулей. А если нет, то удивительное совпадение: нечасто в нашей местности едешь по краю обрыва. Кувыркался красиво, оборотов десять сделал. Можешь представить, в какую котлету превратился товарищ Кузьменко. Тип был, кстати, себе на уме, замечен в связях с подозрительными лицами.

– Потрясающе, – покачал головой Горин, – маленький незаметный городок, а такие страсти кипят, словно Чикаго здесь, а не там.

– Умеем себя подать, – усмехнулся Куренной.

– Подожди, – насторожился Павел, – нам еще и это убийство раскрывать?

– А тебе не кажется, что Кузьменко убил кто-то из ночных автоматчиков? Расслабься, пусть МГБ этим делом занимается, раз уже влезли. Нам своих эпизодов хватает. Голодный, говоришь? Не кормят тебя? Ладно, пойдем к нам, накормит тебя Наталья. – Куренной затушил трубку, пристроил ее на столе.

– Не стоит, – смутился Горин, – придумаю что-нибудь, хлеб еще остался…

– Пошли уж, будешь тут ломаться, как красна девица. Заметь, я сам предложил. Познакомишься с моей красавицей. Ты же у нас специалист по женскому полу? Не робей, Горин, поешь с нами и вали в свой холодный барак…

Павел чувствовал себя неловко. То, что у Куренного есть жена, но нет детей, секретом не являлось. С расспросами не лез, да и не было интереса. Куренной закрыл кабинет, и через пару минут они оказались на улице. Он проживал неподалеку – в Сиреневом переулке, примыкающем к Пролетарской улице, на втором этаже прилично сохранившегося двухэтажного дома. Подъезд был так себе, квартира обычная – две или три комнаты. Звонить капитан не стал, открыл дверь ключом. Сразу отправил гостя в санузел мыть руки, выразив подозрение, что тот за сутки ни разу этого не делал. На кухне кипела работа. Пыхтела кастрюля на плите. Женщина в кружевном домашнем платье сидела за столом и резала соленые огурцы, отправляя их в салатницу. Она подняла голову, улыбнулась. Куренной не соврал, его супруга была очень красивой женщиной! Пусть не юная, около сорока, но это ее не портило. Правильное лицо, большие живые глаза, загадочная улыбка Джоконды. Волнистые пепельные волосы красиво спадали на плечи. Ай да Куренной, отхватил себе прелестницу.

Павел учтиво поздоровался, сделал смиренное лицо.

– Здравствуйте, Павел, вот вы какой. – Она смотрела с интересом. – Вадим так много о вас рассказывал.

– Надеюсь, только хорошее?

Женщина засмеялась, решительно закивала. Куренной что-то буркнул и вышел из кухни, вспомнив, что нужно принести соленья из кладовки.

– Присаживайтесь, Павел, не стойте. Суп почти готов, сейчас салат накрошу, и можно приступать. Представляю, какие вы голодные.

У нее была плавная грамотная речь с ироничными нотками. «Учительница, – предположил Горин, – или библиотекарь. Как Маша».

– Подождите, не садитесь, – спохватилась хозяйка. – Соль в солонке закончилась. Если не трудно, протяните руку, отройте шкаф. Там стоит соль.

– Да, разумеется, Наталья… – Он распахнул дверцу навесного шкафа, растерянно уставился на шеренгу жестяных банок, гадая, как же выглядит баночка с солью.

– Понимаю, вы в этом не профессионал, – констатировала женщина, – как, собственно, и мой Вадим. Ничего страшного, сама возьму.

Она поднялась с каким-то усилием, взяла костыль, на который Павел не обратил внимания, выбралась из-за стола. У женщины не было ноги. А если и была, то только то, что выше колена. Скрыть растерянность не удалось. Женщина доковыляла до шкафа, вынула баночку, понесла обратно. Поставила ее на стол, села, убрала под ногу костыль. Почему Куренной не предупредил? Наталья подняла глаза, всмотрелась в его пунцовую физиономию, улыбнулась очаровательной улыбкой.

– Вы не знали? Странно, я думала, Вадим сказал. Неудобно вышло. Не оправдывайтесь, Павел, молчите, а то договоритесь до того, что эта «мелочь» меня не портит. Все в порядке, не обращайте внимания.

– Что такое? – На кухню вошел Куренной, взгромоздил на стол завернутую в газеты банку.

– Открывай скорее, – заторопилась Наталья. – За стол пора, оголодали уже все…

Неловкость проходила, Наталья что-то чирикала, накрывала на стол, ухитряясь метаться по кухне на одной ноге. Отмахнулась, когда Павел вызвался помочь: мужчины на кухне – это полная катастрофа! Куренной посмеивался, под руку не лез. Спохватившись, удалился в комнату, вернулся с бутылкой водки. На алкоголь не налегали, выпили по паре стопок – завтрашний трудный день никто не отменял. Щекотливую тему за столом не поднимали, ели, выпивали. Скованность пропала. Наталья оказалась приятной собеседницей, умело обходила щекотливые темы. Она действительно оказалась педагогом, преподавала русский язык и литературу. Школа находилась за углом, проблем с доставкой на работу практически не было. Еще и сумки таскала – с проверенными работами двоечников. Готовила Наталья выше всяких похвал, тарелку щей Павел смел в один присест, а когда предложили добавку, покраснел от стыда и протянул тарелку. В компании с этими людьми было комфортно, говорила в основном Наталья, Куренной лишь утвердительно хмыкал и отделывался скупыми фразами. О себе Павел тоже не растекался, а Наталья не лезла – видно, Куренной предупредил, что за плечами у этого парня много непростого. Расскажет хоть что-то – и то ладно. Горин не замечал, как развязывается язык, затронул проблемы в Новгороде, упомянул свою военно-полевую любовь, так и не ставшую «впечатлением длиною в жизнь».

– Если не хотите, не рассказывайте, – сказала Наталья. – Мы же понимаем, как все сложно, сейчас за каждым человеком тянется шлейф прошлого, у каждого своя драмы и трагедии…

Перед чаем вышли покурить на лестницу. Лампочка мощностью 20 ватт освещала вздувшуюся известку, разбитые ступени.

– Ты понравился Наталье, – сказал Куренной, давая прикурить. – Давно не видел ее такой оживленной. Смотри, не уведи.

– Не уведу, – пообещал Горин. – Чудо, а не женщина, повезло тебе, Куренной.

– Знаю… – Капитан затянулся, с наслаждением выпустил облако дыма. – Извини, что сразу не сказал о ее проблемах. Но вроде вышли из неловкой ситуации, никто не сбежал. Обморозились в сорок третьем, в метель попали в Черняковском районе, когда от карателей уходили. Мы хутор держали – нас около дюжины было, а бабы с детьми через поле рванули – так короче было. От немчуры отбились, снежная буря началась. У фрицев куриная слепота проснулась. Пока в себя приходили, мы их штыками, да ножами переделали. Потом своих искали. Не видно ни зги, холодина лютая. Вроде всех собрали, а Наташки нет. Бросился на поиски, нашел – чистая случайность, что наткнулся. Она уже уснула – сил подняться не было, смирилась. Взвалил на горбушку, потащил к ближайшей печке. Сама-то оклемалась, да вот с ногой беда – гангрена пошла, пришлось ампутировать ниже колена… Жить не хотела, руки на себя порывалась наложить – она же первой красавицей была, мужики завидовали черной завистью, что такую отхватил. Потом смирилась, училась жить по-новому. А я извелся весь, ведь, как ни кинь, по моей вине это произошло, искал ее долго.

– Нет твоей вины, – возразил Павел. – Всякое случалось, везде соломку не подстелешь. О протезе не думали?

– Думали. Однажды предложил, аж загорелась вся. Мол, снова буду каблучки носить, с мужиками флиртовать. Дорогое это нынче удовольствие. Денег нужно накопить, хороших мастеров найти – не в нашей, понятно, дыре. Так и откладываем каждый месяц – мол, подождем, не горит, никто уже не смотрит на твою ногу… Не так это. Еще как смотрят. На работе у Наташки бабы злорадствуют: вот, мол, расплата за твою красоту… Есть задумки по работе?

– Да, парочка пришла в голову. Придерживаюсь прежней версии, которую вы так старательно отвергали. В городе орудует банда. Нападает на граждан, у которых есть чем поживиться; устраивает налеты на государственные объекты. То, что выбрали заштатный городок, тоже объясняется. Во-первых, главарь из местных – тот самый, что струной балуется. Во-вторых, противопоставить им нечего – в отличие от большого города. Несколько милиционеров – и весь оплот. Еще вчера двоих из строя вывели. МГБ в расчет не берем. Не их это работа – с бандитизмом бороться. Да и штат у них символический. Так что все логично. Ты не кривись, признай очевидное. После столкновения на заводе могут взять передышку – понимают, что мы будем землю рыть. Или нет – если совсем без головы. Теперь про саму банду – исполнителей то бишь. Дерзкие, решительные, владеют информацией и действуют по плану. Подумай, Вадим, среди местных могут быть такие? Чтобы собрались по первому зову, вникли в ситуацию, работали четко и слаженно. Блатных, понятно, исключаем.

Куренной задумался, извлек из пачки вторую папиросу.

– Нет, не думаю. Город мы знаем. Основная опасность исходит от сиделого элемента и тех, кто живет по воровским законам. Но это в лучшем… вернее, худшем случае – они могут устроить налет на продуктовую базу, своровать кошелек, изнасиловать в подворотне. У них нет никакой организованности. Прочий контингент… работяги, пенсионеры – это вполне сознательная законопослушная публика. Нет, все не то. Про тех, кто может сбиться в банду, мы бы узнали. Осведомители не спят, держим ситуацию.

– Вывод? Это не местные, залетные. По крайней мере, большинство.

– Да ладно, Горин, знаем мы всех залетных.

– Про нашу банду вы тоже знаете. Неправильно выразился насчет «залетных». Назовем их приезжими. Внешне не упыри. Обычные граждане, в светлое время суток не вызывают подозрений. В остальное время – за ними никто не следит. Крепкий коллектив, всегда вместе, им не нужно время, чтобы собраться. Улавливаешь мысль?

– Дай-ка подумаю… У нас особо не разгуляешься… Ты ни на что не намекаешь, Горин? – Куренной насторожился.

– Нет, Вадим. Милицию, сотрудников госбезопасности – оставим в покое. Не хочу аргументировать, только время терять. Военные из города ушли – эту ниточку тоже не потянем. Представители органов власти… пока опустим, но контакт с оными возможен.

– Хватит, не рисуй вилами по воде. – Куренной поморщился. – Кстати, местная ВОХР – почти все приезжие. Не больные, не калеки. Угрюмые мужики, себе на уме, бывшие военные. К милиции отношения не имеют, у них свои начальники в Пскове. Контора официальная, но какая-то… многоступенчатая. Имеют договоры с райкомом и горисполкомом, иногда усиливают наши посты, но в основном работают самостоятельно.

– Госбанк они охраняют?

– Нет… Точно нет. В банке своя система, но под твое описание не подходит. Списанные по болезни военные, милиционеры на пенсии… Вохровцы – замкнутый коллектив. Работают посменно. База – в бывшей гостинице «Маяк» на Крылова. Особо не пьющие – во всяком случае, не злоупотребляют, что уже подозрительно. На днях поймали вора – забрался в кабинет второго секретаря, вскрыл фомкой сейф. Наказали своей властью – всыпали сто горячих, потом в милицию сдали. Этот бедолага ходить не мог, вся задница горела. И не докажешь мужикам, что самосуд – это плохо. Вроде их задача – стеречь кассиров в дни выдачи зарплаты. Но ночью на кирзаводе их что-то не видели…

«Потому что в масках были», – подумал Павел.

– Есть другие кандидаты?

– Студенты из Ленинграда свинарник строят в поселке Вишенка, – вспомнил Куренной. – Это рядом с городом, на юго-востоке. Пешком до центра за полчаса дойти можно. Обычные студенты, летом трудятся на стройках народного хозяйства, зимой сидят на лекциях.

– Кто такие? – насторожился Горин.

– Договор у них с исполкомом. Рассчитывают копеечку получить. Покойный Золотницкий проверял студентов. Трудятся ударно, по вечерам выходят в город, с девчонками знакомятся, выпивают. Но вроде в меру. На вид сознательные, комсомольцы. Считаешь, следует проверить?

– В первую очередь. Перевертышей в наше время развелось…

– Хорошо, проверим. Есть рыболовецкая артель на Чудском озере. Недавно организована – под полным контролем городских властей. У них баркас, выходят в озеро, забрасывают сети. Улов принимает райпотребсоюз, а мужикам перепадает неплохая оплата. Эдакие просоленные мужики, слова лишнего не скажут. Живут в своем мирке, употребляют крепко – хотя и не в ущерб работе. Проживают в поселке Устянка на берегу озера – в отдельном бараке. От деревни до городских окраин – километра полтора.

– Западная окраина – это улица Камышинская, где напали на патруль? – прикинул Павел.

– Примерно. Эту публику тоже проверяли по нашему ведомству, ничего подозрительного не выявили.

– А что такое «полный контроль городских властей»?

– Как обычно. – Куренной засмеялся. – Приехали, посмотрели, сверили бумаги. Через месяц еще раз приехали, красотами полюбовались, рыбкой затоварились. А рыбка на озере знатная: ряпушка, налим, сиг, судак, окунь с лещом… То есть реального контроля за этими работягами нет. Верим мы безоговорочно в сознательность граждан. А потом удивляемся, когда они нас резать начинают…

– Приличный объем работы, – оценил Горин, – всех объездить, присмотреться, опросить под благовидным предлогом. А если еще кого вспомнишь – то и за месяц не управимся.

– Через месяц, если так пойдет, нас выведут на площадь и показательно расстреляют, – мрачно напророчил Куренной, – дабы знали, как не надо работать. И это не фигура речи…

– Закурились уже, – приоткрылась дверь, выглянула Наталья. – Фу, дышать нечем. Мужчины, вы на работе про работу говорить не пробовали? Чай остывает.

– Идем, милая, – спохватился Куренной. – Увлеклись мы что-то. Давай еще по одной, чайку – и топай домой, дай мне с женой побыть…

Глава 11

Утром в кабинете надрывался репродуктор: Москва, Красная площадь, части и соединения к проведению Парада Победы Советского Союза над фашистской Германией готовы! Вся страна припала к радиоприемникам и уличным громкоговорителям. Парад принимал маршал Жуков, командовал войсками маршал Рокоссовский. Специально для праздника из Берлина доставили знамя Победы, водруженное над рейхстагом. Строем проходили сводные полки, вражеские знамена и штандарты бросали на брусчатку перед Мавзолеем. Десятки тысяч военнослужащих чеканили шаг – рядовые, офицеры, генералы, маршалы. Захлебывались от волнения радиоведущие, описывая великое событие. А вся страна это зримо представляла. Прервали работу предприятия и организации, люди замерли в трепетном благоговении…

Телефонный звонок был так некстати. Звонил дежурный. Куренной выслушал, хмуро уставился на замолчавшую трубку, отыскал взглядом Горина.

– Снова звонила Мария Душенина. Ты ей нужен. В психиатрической больнице покончила с собой ее мать… Давай по-быстрому, одна нога здесь, другая там. Разберись. Шефер тоже подъедет – для порядка, так сказать…

Горин бросил машину у больничной ограды, взлетел на ступени, ворвался в холл. Маша и Душенин уже были здесь. Игоря Леонидовича трясло, он едва сохранял спокойствие, обнимал дочь. Маша плакала, размазывала слезы кулачками. Увидела Горина, дернулась к нему, схватила за руку.

– Почему? Я не понимаю… Как такое случилось?

Помощница Мясницкого Клара Ильинична – миловидная, широковатая в кости женщина – что-то сбивчиво объясняла Душенину. Она волновалась, то бледнела, то покрывалась румянцем. Замолчала, когда подошел новоявленный «друг семьи».

– Что произошло, Клара Ильинична? Доктор Мясницкий в курсе?

– Да, конечно, у Ивана Валентиновича был вчера тяжелый день, он с коллегами прибыл из Пскова уже под утро. Позвонил мне, сказал, что падает с ног и утром задержится часа на три… Но такое произошло… Он уже здесь, прибыл полчаса назад. Мы ничего не трогали там… где это произошло… В милиции сказали, что отработают криминалисты и только потом можно будет… снять тело…

Навзрыд заплакала Маша, смертельно побледнел ее отец.

– Извините, – взмолилась Клара Ильинична. – Мы закрыли палату на ключ, ничего там не трогали.

– Мы можем туда пройти? – пробормотал Душенин. – Почему нас не пускают? Что у вас происходит? Иван Валентинович клятвенно заверял, что с моей женой ничего не случится.

– Мы не можем вас пока пустить, Игорь Леонидович… – Женщина не знала, куда деть руки. Чувство вины ее буквально разрывало. – Хоть режьте, Игорь Леонидович, но нельзя… Пройдите к Ивану Валентиновичу, поговорите с ним, если не хотите ждать в холле… А вы – пойдемте. – Она стрельнула глазами. – Вы же из милиции, верно?

Женщина почти бежала, шурша больничными тапочками. Павел едва поспевал за ней.

– Просто ужас, – бормотала Клара Ильинична. – Не припомню такого, товарищ Горин… Я правильно запомнила вашу фамилию? Товарищ Мясницкий дал четкие инструкции: Елена Витальевна – особая пациентка, ей следует уделять повышенное внимание. Он лично установил набор препаратов и последовательность приема. Пациентка успокоилась уже через несколько часов с начала терапии. Адекватно реагировала на окружающую обстановку, отвечала на вопросы персонала. С ней беседовал Иван Валентинович. Сделал вывод: пациентка склонна к депрессии, но рецидива быть не должно – при условии выполнения предписаний. Я лично видела, как Елена Витальевна возвращалась к жизни. Она поела, спокойно реагировала на присутствие санитаров. Да, она ничего не чувствовала, эмоции подавили, но Елена Витальевна вела себя так, как вел бы любой человек на терапии. Мы перевели ее в другую палату – тоже одноместную, но комфортную, с собственным санузлом. Она же особый пациент… За ней наблюдали, но, увы, не каждую минуту. Ремни не использовали – зачем? На окнах решетки, острые предметы отсутствовали. Видимо, санитары что-то упустили… Иван Валентинович удивлялся: ему доложили, что пациентка сидит на кровати и загадочно улыбается… Потом их насторожило, что она слишком долго находится в туалете, решили войти… Проходите, пожалуйста… – Клара Ильинична отперла ключом дверь палаты. – Хотя нет, постойте, лучше я войду первой…

Палата действительно была приличной – с кроватью, тумбочкой, шторами на окнах. На ум пришли «особо важные персоны» – секретари райкомов, председатели советов народных депутатов… Кровать была укрыта покрывалом – небрежно, просто набросили. Дверь в санузел была приоткрыта. Туалет небольшой, без душа, унитаз, прикрученный к стене сливной бачок. Ничего не оторвешь, никаких острых углов. Под потолком проходила вмурованная в стены труба. Этого хватило… Зрелище было печальным. Женщина в длинной ночной сорочке (очевидно, домашней) висела в петле. Ноги не доставали до крышки унитаза. Голова склонилась набок, глаза налились кровью. Руки покойницы висели плетьми.

Павел попятился, наступил на ногу Кларе Ильиничне. Женщина ойкнула, отступила. На ней лица не было.

– Вот такой ее и нашли… примерно час назад… На двери оконце, санитар посмотрел – больной не было, видимо, ушла в туалет. Через несколько минут снова посмотрел, вошел в палату удостовериться, что с пациенткой все в порядке…

– Ничего не трогали?

– Да боже упаси… Как увидела, кинулась звонить Ивану Валентиновичу.

– Что, по-вашему, случилось?

– Повесилась, вы не видите? – Женщина подавила истерические нотки. – Извините… В обязанности санитаров не входит постоянно следить за больными. Это физически невозможно. Она порвала простыню на полосы, скрутила их, связала, накинула на трубу… Не знаю, товарищ Горин, что еще сказать, просто нет слов… – Клара Ильинична замолчала.

– Игорь Леонидович, не надо сюда заходить, не пускайте Машу, умоляю вас… – прозвучал знакомый голос, открылась дверь.

Доктор Мясницкий вошел в палату, закрыл за собой дверь. Он был темнее ночи, губы у него дрожали. Доктор не выспался, еще не брился. Искоса глянув на присутствующих, он шагнул к санузлу, распахнул дверь, издал тяжелый вздох, похожий на стон. Прозвучало приглушенное ругательство. Снова покосился, буркнул: «Извините». Он не стал заходить, отступил. В дверной щели было видно посиневшее лицо висельницы.

– Клара Ильинична, дорогая, как вы это допустили? – У доктора от волнения просел голос. – Вы должны рассказать… Дьявол, не спал всю ночь, эти утомительные переезды… Я буду у себя, нужно выпить крепкого чая. Постараюсь увести отсюда Душениных.

Он вышел из палаты, даже не скрывая своей взволнованности. В коридоре шумели, доносился срывающийся голос Маши. Потом шум усилился, вошел эксперт Шефер с помощником.

– Доброе утро, – буркнул Борис Львович, бросая на кровать чемоданчик. – Цинично прозвучало, вы уж не подумайте…

Праздничного настроения, невзирая на Парад, не предвиделось. Шефер заглянул в санузел, покачал головой. Потом откинул покрывало, уставился на изорванную простыню.

– Что смотрите, Павел Андреевич? Заполняйте протокол осмотра места происшествия, раз вы здесь. А мы, с вашего позволения, поработаем. Гражданка, покиньте нас, – обратился он к помощнице Мясницкого. – Не думаю, что ваше присутствие нам поможет.

Женщина с готовностью убежала. Горин тоже вышел в коридор. Народ разошелся, только у дальней двери мялся санитар. Павел подавил желание закурить – все же больница. Вскоре к нему присоединился Шефер с невозмутимой миной.

– Прискорбно, Павел Андреевич, но все понятно, дело житейское. Криминала, думаю, нет, пациентка сама наложила на себя руки. Не хочу воображать, что творилось у нее в голове, не мое это дело. Тело можно снимать – и в морг. Пусть местные об этом позаботятся. Жалко, конечно… Люди сводят счеты с жизнью, как будто у них в запасе их еще две-три.

– Часто приходится выезжать на подобные случаи?

– Вы даже не представляете, насколько часто. Но в психбольницу приезжаем впервые, это что-то новенькое. Думаю, у жертвы наступила пронзительная ясность в голове. Настолько пронзительная, что ее захлестнуло… Позавчера, например, был вызов на улицу Красина. Молодая женщина, работница швейной фабрики. Почему не живется людям? В войну такого не было. Наглоталась таблеток – когда приехали медики, она уже коченеть начала. Лежала на кровати, а в глазах такое облегчение, просто светилась вся… Но переходим к текущему случаю. Посторонних следов не нашли, женщина была одна. В качестве веревки использовала простыню – она довольно крепкая. Узел вязала неумело, но все же справилась. Несложно перебросить простыню через трубу, завязать петлю. Ногой уперлась в выступ на стене, одной рукой обхватила трубу… Печально это, Павел Андреевич. Возможно, передумала, когда стала задыхаться, но обратного хода у нее не было, до трубы уже не дотянешься, до крышки унитаза – тоже. В общем, что сделано, то сделано… Вы уже составили протокол? Чего ждем?

Прибыли санитары с носилками, сняли тело. Павел при этом не присутствовал, видел, как уносили труп, укрытый простыней. На лестнице санитары столкнулись с Душениными. На Машу было страшно смотреть, лицо превратилось в застывшую маску. Санитарам пришлось остановиться. Когда Павел спускался по лестнице, они еще были там. Маша уткнулась в грудь отцу, подрагивала. Душенин беспомощно моргал, машинально гладил дочь по голове.

– Маша, Игорь Леонидович, мне так жаль… – Горин остановился, он готов был провалиться сквозь землю. Очевидно, чувство вины – что-то коллективное.

– Хорошо, Павел, что вы здесь… – Маша оторвалась от отца. – Проводите нас домой, пожалуйста.

Горин нерешительно мялся.

– Дочь, прекрати. – Игорь Леонидович беспокойно шевельнулся. – Павел Андреевич на работе, он не может в служебное время заниматься чужими личными делами. Все в порядке, Павел Андреевич, мы сами доедем, нас ждет шофер. А вы приходите к нам, когда настанет свободная минутка, обязательно приходите.

Он обнял дочь, повел ее вниз. Горин мрачно смотрел им вслед, а когда они скрылись, не удержался, закурил.

Перед уходом он заглянул к Мясницкому. Доктор сидел за столом, отрешенно смотрел в стену. Спохватился, задвинул ящик стола, в котором что-то выразительно звякнуло. Крепкий чай он тоже пил – на столе стоял пустой стакан в «железнодорожном» подстаканнике.

– Да, да, проходите, Павел Андреевич, присаживайтесь. Может быть, хотите?.. За упокой души, так сказать.

– Спасибо, Иван Валентинович, я на службе. – Павел присел.

– Так и я на службе. – Доктор с сожалением покосился на задвинутый ящик. – Оглушительное фиаско, Павел Андреевич. Вся моя методика потерпела поражение. И что теперь прикажете делать? Как смотреть в глаза Душениным? Плюс шумиха, которая обязательно будет. Не подумайте, я вовсе не жестокосердный эгоист… Всего на сутки уехал. – Доктор снова приглушенно ругнулся, угрюмо уставился на собеседника. – Скажите, что можно сделать, если человек решил уйти из жизни? Он все равно уйдет, какие бы препятствия вы ему ни чинили. К сожалению, Елена Витальевна так и не смогла оправиться после гибели сына.

– Возникнет ли такое желание у психически нездорового человека? Он отдает отчет своим поступкам?

– Значит, хорошо лечили. – Доктор горько усмехнулся. – Вот и думаешь порой, а нужно ли их вообще лечить… Все эти биполярные расстройства – раздвоения личности. Человеку хорошо в его ипостаси, во всяком случае, в одной из них – он прекрасно себя чувствует и плевать хотел на новые методики лечения психиатрических заболеваний. Это крик души, простите. Всех не вылечишь, кто-то уходит. К этому относишься философски, пока одна из этих историй не коснется тебя лично.

– Не думаю, что в случившемся есть ваша вина и Душенины будут в претензии. За всем не уследишь.

– Я тоже так думаю. Но отчего-то не легче. Многое переживали в жизни, придется и это пережить. Игорь Леонидович пока в прострации, не понимает, как жить дальше. Маша потрясена. Но это пройдет, время поможет. Завтра-послезавтра выберу часок, чтобы к ним зайти. Надеюсь, не прогонят. Вы тоже приходите. Не мое, конечно, дело, Павел Андреевич, но Мария Игоревна так выразительно на вас смотрит…

Мимо машины проплывал разрушенный Вознесенский монастырь. Он находился на возвышенности, в стороне от жилых кварталов. От старинной православной святыни уцелело немного. Белые стены посекли осколки и пули. Зияли дыры от попаданий артиллерийских снарядов. Уцелело несколько оконец арочного типа, часть крыши. От купола над центральным строением сохранился лишь каркас. Многие стены не выдержали попаданий, разрушились. Подходы к монастырю устилали обломки, рос бурьян. Павел проводил глазами оставшиеся за спиной руины. Машина, выехав из городка, огибала обширный мусорный пустырь. Куренной, сидящий за баранкой, покосился на спутника:

– Ты в порядке? Мрачный уж больно.

С момента инцидента в психлечебнице прошло полтора часа. Павел пожал плечами:

– Неприятно это…

– Не пойму, – пустился в рассуждения Куренной, – к кому сильнее лежит твоя душа – к Кире Сергеевне или к Марии Игоревне? Не многовато ли для начала, приятель? Сам не запутался? Впрочем, допускаю, Кира сама к тебе пришла – и просто не оставила выбора. – Куренной хохотнул. – Мы же, мужики, народец слабый, неустойчивый.

– Вадим Михайлович, прекращай, – поморщился Горин, – о работе лучше говори.

Поднятая Куренным тема действительно имела место и шла вразрез с морально-этическими установками. Он не искал отношений, отношения искали его и, кажется, находили. «Работа» приближалась. Проехали пригородный поселок с унылыми избами, дорога превратилась в колею, заросшую чертополохом. Справа выросло недостроенное сооружение – частично дощатое, частично кирпичное. Строили не с нуля, восстанавливали то, что уцелело. Очевидно, объект для местных аграриев имел значение. Куренной съехал с дороги, повел машину по кочкам. Поскрипывала бетономешалка, приводимая в движение ручной тягой. На строительстве свинарника трудилась молодежь – голые по пояс парни, не сказать что богатыри, но и не заморыши. Двое перегрузили цемент в носилки, покосились на пришельцев и понесли ношу в здание. Крыша отсутствовала, как и часть стен. О том, что объект не новый, свидетельствовал въевшийся в стены запах. Куренной закурил, осмотрелся. Здесь было неплохо, природа, свежий воздух с нотками навоза, никакого начальства. Работа двигалась чинно, размеренно, никто не бегал, стараясь перевыполнить план. Двое трудились на кирпичной кладке, поднимали стену, сверяясь с отвесом. Поскрипывали кельмы, которыми молодые строители соскребали цемент с носилок. Рядом на поддоне возвышалась горка кирпичей. Работа не встала с появлением милиции, но студенты косились. Один как бы невзначай задвинул за стену пустую пивную бутылку. Лица у парней были мучнистого цвета, можно не гадать, чем занимались вчера. В закутке между стенами красовался обтянутый штанами зад – еще один студент заливал бетоном пол, разравнивал его куском доски с ручкой. Бетон готовили отдельно – в корыте, используя щебень. Рослый светловолосый парень перемешивал раствор лопатой. Заметив посторонних, сделал недовольное лицо, но когда подошел, сдержанно улыбался.

– В чем дело, товарищи? Вы с цементного завода? Только не говорите, что нечего отгружать. У нас уже были простои.

Куренной показал удостоверение.

– А что не так? – заволновался парень. – Работаем, никому не мешаем. Ваши уже приходили, все, что нужно, проверили. Позавчера была комиссия из горисполкома, хотели знать, к какому числу сдадим объект.

– И когда сдадите?

– С таким снабжением – никогда. – Парень решительно тряхнул густыми волосами. – А по плану – третья декада августа. Задержаться не можем, учеба у нас. Мы в Ленинграде учимся: двое в технологическом, двое в военном институте железнодорожного транспорта. В чем дело, товарищи милиционеры? Документы показать?

– Не любите чужих? – спросил, прищурившись, Павел. – Так мы не чужие, это вы чужие.

Хмыкнул приземистый парень, заливавший полы, сел на колени, повернулся. У него была постная вытянутая физиономия (видно, перестарался вчера) и уши торчком. Отложили работу каменщики, сели покурить. У парней были нормальные интеллигентные лица.

– А что не в порядке? Прилично себя ведем. Местные тогда в клубе в драку кинулись, а мы-то что? Это они кинулись, не мы. Лехе вон щеку расцарапали, в медпункт пришлось обращаться. К нам участковый приходил, все выяснили, к группе никаких претензий.

– Да все отлично, парни, – отмахнулся Куренной, – работайте. Мы не к вам приехали – так, осматриваем район в целях профилактики. Неспокойно в пригороде, пьющий элемент бузит, мужики своих баб поколачивают. А те чуть что сразу в милицию бегут: мол, спасите, помогите. Одному из местных глаз разукрасили, а у него дальний родственник в горкоме. В общем, получили указание проверить район, провести, по необходимости, разъяснительную работу.

– А, тогда ладно, – с сомнением протянул парень. – Меня Егором зовут. Фамилия Литвинов – комсорг группы и командир отряда. Отряд, правда, маленький, всего четверо. Планировали больше, но у одного в Ленинграде мать умерла, другого на пересдачу оставили. На третий курс переводимся, в армию не взяли, поручили учиться и стать достойными специалистами. Разнарядка пришла в вузы – люди требуются на время каникул. Мы не против, поднимаем народное хозяйство, да и заплатить обещали…

– Здесь живете?

– Вон вагончик, – указал подбородком студент, – три минуты ходьбы.

– Местные не докучают?

Каменщики засмеялись, один ответил на вопрос:

– Сначала докучали. Та потасовка в клубе не единственной была. Но мы на сознательность давим, применяем методы убеждения. У них нормальная молодежь. Только ребята выпить любят, диковатые какие-то. Проводим воспитательную работу, объясняем гражданам, что в нашей стране нет ни своих, ни чужих, мы единое общество и можем находиться там, где хотим. А если уж нас и начальство сюда отправило…

– Да дураки они, – не сдержался второй. – Можно подумать, мы для себя этот свинарник строим.

– В городе бываете?

– Конечно, – удивился Егор. – Мы же не староверы какие-нибудь, сутками в вагончике сидеть. Бывает, выполняем план на час-другой раньше, моемся – и в город…

– А там танцы, драки, девчонки, выпивка… – задумчиво пробормотал Горин.

– Не налегаем. – Комсорг решительно покачал головой, но все же смутился. – Ну, бывает. Что мы, не люди – в свободное от работы время? Вчера сам бог велел – накануне Парада Победы. А сегодня, между прочим, не отдыхаем, как вся страна, а ударно трудимся.

– Ладно, уговорили, – улыбнулся Куренной. – Работайте, не будем мешать. При случае передавайте привет Ленинграду.

Студенты расслабились, стали обмениваться шуточками. А когда оперативники собрались уходить, снова взялись за работу. У машины постояли. Не хотелось уезжать, дул приятный ветерок, пахли травы, в небе стрижи изображали чудеса высшего пилотажа.

– Трудами явно не утомленные, – задумчиво пробормотал Куренной.

– Так они же не работать сюда приехали. Вернее, не только работать. Подальше от надзора, от шумного города, начальства, преподавателей – на природу, так сказать. Ты бы на их месте что делал? Кстати, нормально работают, растет объект. А что касается нашего вопроса… – Павел задумался. – Не знаю. Молодые еще, выпить не дураки, по девчонкам пробежаться. Не будем сбрасывать их со счетов, но сам понимаешь, Вадим Михайлович…

Огромная масса воды волновалась, с шумом выбрасывалась на берег. Озеру не было конца и края – практически море, важная составляющая Псковско-Чудского комплекса. Озеро соединялось речушками с другими озерами, являлось частью водного пути из Пскова в Балтику. Тучи висели низко, дул порывистый ветер, гоняя по берегу пустые жестяные банки, обрывки сетей и брезента. В бухте было тише, чем на открытом просторе, но и здесь бурлила вода, штурмовала причал, дощатый пирс, вдающийся в озеро. Деревня Устянка лежала рядом – как раз в том месте, где узкая, но глубоководная река впадала в озеро. По горизонту блуждали суда, даже в шторм им не сиделось в гаванях. В районе устья берег был пологий, дальше начинались скалы. Под утесом догнивал ржавый катер – возможно немецкий. Здесь тоже шли бои. Вражескую флотилию отгоняли на запад – в эстонские воды. Теперь там тоже советская территория – малая часть огромного социалистического государства…

В бараке на краю поселка было тихо. Только собака, привязанная к будке, рвалась с поводка. Куренной озирался. Павел привстал, заглянул в окно. Сквозь грязь, налипшую к стеклам, проявлялись незаправленные кровати, разбросанные вещи, гора поленьев рядом с печкой, пустые бутылки на столе. Временами складывалось ощущение, что пьет вся страна, и лиши ее этого удовольствия, страну можно брать голыми руками.

Пришлось садиться в машину и рулить к берегу. Съехали к пирсу, сидя в салоне, стали любоваться пейзажем. Рыбацкий баркас недавно вышел в море, рулевой боролся с ветром. Старенькое судно с низко сидящей надстройкой покачивалось на волнах. Надрывно тарахтел мотор. Прогибались стальные мачты для крепления сетей. На палубе возились люди в брезентовых штормовках. Судно далеко не ушло, бороться со стихией было бесполезно. Баркас начал разворачиваться, резко качнулся, оказавшись под ударом ветра, но сохранил устойчивость, медленно двинулся к берегу.

– Не повезло мужикам, – прокомментировал Куренной, выбрасывая в окно окурок. – Работать надо, план выполнять и деньгу зашибать. А тут ненастье, будь оно проклято… Рисковый, кстати, народ – неужели и впрямь собирались закинуть сети? Погодка-то не балует.

– Нормальная погода, – проворчал Павел. – Подумаешь, ветерок. Еще двадцать минут назад тихо было. Да, не повезло мужикам – зато нам подфартило, не надо второй раз ехать.

Баркас подошел к пирсу, пришвартовался на дальней стороне. Матрос в штормовке привязал канаты к кнехту. Команда перелезала с борта на пирс – крепкие просоленные мужики с угрюмыми лицами, небритые, кто-то даже бородатый. Они, переругиваясь, помогали друг другу. Компания из пяти человек направилась к берегу – шли тяжело, волоча на себе снасти, рюкзаки. Не заметить машину на пустом берегу было трудно – пялились на нее, как на танк с крестами. Оперативники вышли из машины, двинулись наперерез. Встреча произошла под обрывом, у деревянной лестницы. Рослый мужчина лет тридцати пяти с тяжелым лицом и темными глазами был, по-видимому, старший. Он смотрел из-под крутого лба, расставил ноги. Остальные сбились в кучку, тоже поглядывали неласково.

– Уголовный розыск, здравствуйте. – Куренной показал удостоверение. – Все в порядке, вас уже проверяли, мы просто поговорить. Буковский Федор Аверьянович – это же вы?

– Ну, – проворчал мужик, – что надо-то? Некогда нам.

– Вижу, что некогда. – Куренной не повышал голос. – Рыбалка не задалась – самое время прибраться в бараке, а то уж больно загажено там у вас, товарищи.

– Что надо? – повторил мужик. – Живем как умеем, баб не держим – чтобы порядки всякие наводить.

– Неласковые вы, – посетовал Куренной. – Жизнь не сахар? Понимаю, суровый рыбацкий быт. Повторяю, товарищ Буковский, все в порядке. В деревне случилась кража – воры ночью забрались в продуктовый магазин. Сторож стрелял дробью, прострелил задницу одному из налетчиков. Но тот все равно убежал. Утащили деньги из кассы – тысячу рублей и два ящика тушенки. Вот, расследуем, опрашиваем народ – может, видели чего?

Буковский повернулся к своим рыбакам:

– А ну, братва, у кого задница прострелена? Выходи, не прячься.

Рыбаки загоготали, осветились хмурые щетинистые лица.

– Что-то побаливает с утра, Аверьяныч, – признался коренастый мужик с огрубелыми руками. – А я-то думаю, с чего бы это…

Снова взрыв язвительного смеха. Милиционеры тоже поулыбались.

– Извиняйте уж, – криво усмехнулся Буковский, – подобными вещами не промышляем. Днем наработаешься – ночами спишь как убитый.

– Много рыбы?

– Много. Но не сегодня. Может, к вечеру развеется, тогда и выйдем. Еще вопросы есть?

– Формальные. Не взыщите, Федор Аверьянович, работа такая. Ходим и опрашиваем людей, иным и в душу лезем. А что? Попов отменили, а людям хочется выговориться, душу излить… Да вы не волнуйтесь, вашу бригаду ни в чем не подозревают. Несколько дежурных вопросов…

Поскрипывали ступени под ногами, прогибались перила. Люди, поднимаясь к поселку, двинулись по тропе к бараку. Трава в этой местности практически не росла, белели соленые проплешины. Буковский, видимо, понял – проще ответить на вопросы. И неприятностей можно избежать, и милиция быстрее уберется. В бригаде пять человек, работают по договору с районной конторой рыбного хозяйства. Людей в конторе мало, многих война выбила, другие калеками стали или пропали без вести. Платят немного – тут Буковский явно поскромничал, а Куренной тему не развивал. Работать приходится как каторжникам, сами видели. За рыбой приезжает фургон из города. Еду и одежду покупают на собственные деньги. Когда случилась кража? Позавчера? Спали без задних ног, потому как работали до позднего вечера, сети запутались, и несколько часов приводили их в порядок. Не до того, знаете, чтобы лазить где попало и красть тушенку…

– Ваши люди не местные? – спросил Горин.

– Не местные, – подтвердил Буковский, – но все с Псковщины. До войны тем же промыслом и занимались, опыт есть. Лично я на буксире ходил по озерам, возил на Балтику древесину и детали к тракторам.

– Воевали?

– Пришлось. Днепровская, потом дунайская флотилия, в конце сорок четвертого списали по ранению. Теперь нога болит, когда погода хреновая. Большинство у нас воевало. Николая в Белоруссии подстрелили, скитался по лазаретам. Аристарх в Сталинграде половину туловища отморозил. Борис от Бреста в сорок первом пятился, ранили, в госпитале чахотку подхватил, насилу выкарабкался. Лишь Василий не воевал – по Волге баржи гонял, потом в Суходолье переехал – это под Псковом, там у него сестра, немцы деревню дотла сожгли. Деньги мужику нужны, чтобы дом отстроить.

– Надолго во Вдовин прибыли?

– До снега, раньше уехать не получится. Такими темпами ни хрена не заработаем. Не отменили еще деньги в стране, верно? А как народу жить без этих проклятых бумажек?

– В город ходите?

Буковский пожал плечами.

– Ну, ходим. Толпой не валим, так, по одному, по двое. Ночами не жарко, приходится печку топить, ветра тут лютуют… Нет ничего интересного в вашем городе, только пятки напрасно сбиваем. В магазин зайдешь, еще куда. Танцы – для молодых, в кино – всякая ерунда трофейная. Не до развлечений, в общем.

Павел шел последним, присматривался. Куренной разговаривал с Буковским, остальные волокли ноги к бараку. Иногда оглядывались, одаривали неласковыми взглядами. Этих людей можно было понять. Чужаков нигде не любят. Чужаков с корочками РКМ – тем более. Что на уме у милиционеров? Люди вели себя сдержанно, открытого недовольства не проявляли. Коренастый малый открыл ключом дверь барака, народ потянулся внутрь.

– Зайдем? – спросил Куренной. – Да вы не пугайтесь, просто глянем на быт советских мореходов. Вдруг краденую тушенку под кроватью найдем?

Он вроде пошутил, но шутка не понравилась. Буковский сделал раздраженную мину – ладно, ищите свою тушенку. В бараке было просторно, в остальном – ничего хорошего. Окна, заклеенные изолентой, дребезжали от ветра. Мыть полы в привычку не входило. Заправлять кровати – тоже проявление дурного тона. Вещи валялись где попало – снасти вперемешку с фуфайками, недоеденными продуктами. По столу рассыпались крошки, костяшки домино. Среди препятствий лазили жирные тараканы. Их, похоже, специально разводили. Людей они игнорировали. Но вот пустые бутылки под окном были выстроены ровно, в две шеренги – как военные на параде. Задерживаться в этом вертепе явно не стоило. Возникло странное ощущение, что этот бардак создают намеренно – для таких вот редких посетителей. Впечатления бродяг эти люди не производили – основательная, целеустремленная публика. Прощание вышло скомканным, руки не жали. Народ отворачивался. Буковский для приличия что-то буркнул: в духе «ждем с нетерпением нашей следующей встречи».

Оперативники направились к берегу, где оставили машину. Спина чесалась. «Это ладно, – думал Горин, – пусть смотрят. Лишь бы стрелять не начали».

Ветер усилился, волны с остервенением выбрасывались на берег. Качался баркас, пришвартованный к пирсу. В машине за закрытыми окнами было тепло и уютно. Сразу бросились окуривать тесный салон.

– Так себе публика, – признался Куренной, – но на убийц вроде не тянут.

– Иногда и не убийцы убивают, – покосился на него Горин.

– Ты еще пофилософствуй, – поморщился капитан.

– Могу, – улыбнулся Павел. – Публика не очень, согласен, замкнутые, себе на уме. А предыдущие студенты чем лучше? Живут в своем мире, неохотно пускают в него посторонних. Вроде нормальные, слова произносят правильные, а кто сейчас этого не делает? Эти тоже – фронтовики, пострадали за Отечество, а смотришь на них – и мурашки по спине ползут. В каждом человеке есть что-то темное. Да и хорошее, наверное, есть – только глубоко закопано.

– Глубоко, – согласился Куренной. – Иногда проще пристрелить, чем раскапывать эту яму. – Он засмеялся, завел двигатель. – Поехали, нам еще с военизированной шпаной пообщаться надо.

Глава 12

Усиливалось беспокойство: в банде дураков не держат; если ходят милиционеры и задают вопросы, значит, дело плохо. Пусть не вышли на след, но в круг подозреваемых точно внесли. Стало быть, затихарятся либо что-то сделают с этими милиционерами – благо их в городе немного. Но только в том случае, если банду действительно зацепили…

«Военизированная шпана» оказалась из той же оперы – не более дружелюбной и готовой к сотрудничеству. Гостиница «Маяк» находилась на улице Крылова. Здание частично пострадало от обстрелов, функционировало лишь одно крыло. Посторонних не пускали, но людей с милицейскими корочками пропустили. Оружейная комната находилась тоже здесь, ее охранял упитанный субъект в армейском френче без знаков различия. Проживали вохровцы на втором этаже, по два человека в комнате. Электричество имелось, удобства – во дворе, воду тоже носили с улицы, благо за углом находился колодец. Здесь было немногим чище, чем в прибрежном бараке.

– Прислуга уволилась, что ли? – Павел настороженно озирал неухоженные помещения, лестницу.

– Во-первых, в твоем бараке ненамного чище, – ухмыльнулся Куренной. – Видел, помню. Ты такой же свинтус. Во-вторых, в идейном плане плохо подкачан. Это у них, в загнивающем капиталистическом мире – прислуга. А у нас – обслуга. Чуешь разницу?

– Честно говоря, не очень.

Но спорить Павел не стал. По лестнице спустились двое, завернули в оружейную комнату. Вышли через минуту – с карабинами Мосина, с запасными обоймами в подсумках. Глянули неодобрительно – мол, чего надо этим милиционерам? Данная парочка, по-видимому, заступала на смену. Обычные мужики, в полувоенном облачении; от рыбаков на озере их отличало только отсутствие бород и щетины.

Командир группы вневедомственной охраны инструктировал бойцов в холле в конце коридора. Трое стояли в шеренгу – не сказать, что навытяжку, но строй держали. На вид бывалые люди – от тридцати до сорока, основательные, физически развитые. Все как по команде повернули головы, без всякой приветливости уставились на пришельцев. Крепыш, прогуливающийся перед строем, остановился.

– В чем дело? Почему здесь посторонние?

Мелькнула мысль, что такой взгляд идеально подошел бы следователю НКВД, разоблачающему очередного врага советской власти. Субъекту было основательно за сорок, но здоровье он сохранил отменное.

– Ковалец Владимир Константинович? – вкрадчиво осведомился Куренной, доставая удостоверение. – Мешать не хотим, но поговорить надо. Есть минутка?

У субъекта была завидная выдержка. Никакого беспокойства в глазах, даже мимолетного испуга. Только раздражение – мол, заняться ему больше нечем. Остальные и вовсе не менялись в лице, им было до лампочки, пусть начальник разбирается.

– Хорошо. Ягудин, ты все понял? Заступаете до шести вечера завтрашнего дня. Дежурная, бодрствующая и отдыхающая смены. С посторонними не разговаривать, всех подозрительных отсекать и доставлять в милицейский участок – пусть разбираются. В прошлый раз вы действовали хорошо, но не предотвратили проникновение в райком. Все, марш за шпалерами.

Троица сломала строй и удалилась, поскрипывая новыми кирзачами. Ковалец смерил неприязненным взглядом посетителей:

– Что у вас? Не припомню, чтобы мы встречались.

– И это странно, Владимир Константинович, – кивнул Куренной. – В одном городе служим, покой граждан охраняем. Я возглавляю уголовный розыск. В данный момент расследуем ночное нападение на кассу кирпичного завода. Вы же слышали о нем? Плюс загадочная смерть товарища Кузьменко, который, управляя машиной, скатился с дороги в самом неудачном для этого месте.

– Про последний случай не имею понятия, – нахмурился Ковалец. – А о буче на заводе наслышан, каждая собака в этом городе о нем знает. Могу вас уверить – работай там мои ребята, ничего бы не случилось.

– Вот об этом и поговорим. Во время выдачи зарплаты на крупных предприятиях, помимо милиции, должна работать вневедомственная охрана. Речь идет о серьезной денежной сумме, находящейся в одном месте. В ту же ночь по халатности определенных лиц в кассе находился только сторож. Деньги, слава богу, не унесли, но люди погибли. Мы расследуем этот случай – почему без охраны осталась крупная сумма денег. Почему ваши бойцы, Владимир Константинович, в ту ночь не находились на заводе?

– Вы серьезно? – удивился Ковалец. – Считаете, мы сами выбираем, где нести службу? Наше начальство в Пскове, формально мы в штате милиции, но фактически… сами знаете. Работаем по нескольким объектам. Это здания органов власти – райком, исполком, горсовет. Иногда – электростанция. На значимых предприятиях, вроде кирзавода, есть собственная служба – впрочем, на ней экономят или набирают немощных калек. Не припомню, чтобы мы подписывали договоры с промышленными предприятиями. Вы уверены, что пришли поговорить именно об этом? – Глаза главного «внештатника» сузились в щелки. – Или наших людей в чем-то подозревают?

«Структура не публичная, – подумал Горин. – Проживают отдельно, наверняка есть несколько выходов. Посторонних не приветствуют, никто не знает, чем они заняты в неслужебное время. Плюс собственная оружейная комната. Краденые автоматы в ней, понятно, не хранятся, но…»

– Если бы вас подозревали, то официально бы вызвали на допрос, – отрезал Куренной, – а пока мы восполняем пробелы в знаниях. Понимаю, что вы спешите, но позвольте еще несколько вопросов.

Ковалец проявлял терпение. Он не был в восторге от визита, отвечал на вопросы, демонстративно поглядывая на часы. Милиции он не боялся – за этим человеком стояли серьезные люди, и не только во Вдовине, но и в области. В штате на данный момент восемь человек – не считая его. Чрезвычайно мало, учитывая количество объектов. Было больше, но один из подчиненных сломал ногу, второго вызвали в область. Хоть самому заступай на пост. О характере службы говорить запрещено – ведомственная конфиденциальность. «Интересное у них ведомство, – подумал Павел, – вневедомственное». Люди в основном служивые, калек нет – те, кто после службы в РККА не пожелал расстаться с оружием, но отказался от службы в милиции. Кое у кого были легкие ранения, сейчас они полностью здоровы и готовы заниматься охраной важных социалистических объектов. Люди Ковальца воевали в Сталинграде и на Курской дуге, брали Бухарест и Варшаву. У него есть миллион поводов гордиться своими парнями. А то, что угрюмые и крысятся, – так это жизнь такая. Он сам демобилизовался из армии осенью 44-го в звании капитана. Служил в артиллерии, получил контузию, отчего туговат на одно ухо. Но слышит прекрасно – даже то, что пытаются утаить. Он рассказал про случай в райкоме, когда бойцы схватили налетчика, собравшегося обнести сейф. Преступник был отчаянный, но явно с «гусями» – пытался выпрыгнуть из окна, невзирая на второй этаж. Попытку пресекли. Ковалец повествовал, как обезвредили пьяных хулиганов на задворках райисполкома; как втроем скрутили четверых урок, пытавшихся проникнуть в «партийный» гараж (одного при задержании случайно ликвидировали, но это мелочи). Как спасли от изнасилования важную народную избранницу – заместителя председателя горсовета; как выявили крупное хищение из горкомовской столовой…

Список своих побед товарищ Ковалец мог бы продолжать до бесконечности. Но Куренной его вежливо прервал, поблагодарил за познавательную беседу.

– Спасибо, что уделили время, товарищ Ковалец. Думаю, с вами еще встретимся.

Ковалец угрюмо смотрел им в спину – чесалась лопатка, и можно было не оборачиваться, чтобы это понять.

Начинался вечер. Страна гуляла – кончился парад, и теперь уж точно конец войне. Куренной выехал на улицу Пролетарскую, остановил машину у обочины и задумался.

– Нарываемся, – констатировал Павел, – весь день будоражим людей, которые могут иметь отношение к нашим баранам. Не боимся превентивного удара?

– Или наоборот, – ухмыльнулся Куренной, – затаятся, станут тише воды, ниже травы. Они не дураки, и спешить им некуда. Переждут неспокойное время, вновь возьмутся за старое…

– Другие компании в городе есть?

– Ничего на ум не приходит, – покачал головой капитан. – Всю голову сломал, людей запряг… Преследует какое-то щекотливое чувство… – Он не стал продолжать, повернулся к спутнику.

– Тоже имеется, – согласился Павел. – Трудно рационально объяснить, видимо, это называется чуйкой. Вроде без толку провели день, а с другой стороны… может, и есть толк, Вадим Михайлович? Ведь грызет что-то, согласись.

– Осторожнее надо, – проворчал Куренной. – Публика опасная… Но хоть тресни, не понимаю, кого имею в виду. К вохровцам надо присмотреться, народ служивый, башковитый, могут действовать в группе. Ковалец не понравился, бирюк, темная лошадка. О чем он думает, на роже вообще не читается. Буковский и его рыбаки – из того же разряда. Контроля за ними нет, до города безлюдными оврагами могут добежать за пятнадцать минут…

– Ленинградских студентов я бы тоже со счетов не сбрасывал. То, что мы видели, может оказаться ширмой. Сознательные ребята, зелень неопытная, ни разу в жизни не брали в руки оружие… У них такая же возможность беспрепятственно проникать в город, проворачивать дела и незаметно уходить. И незачем гнать толпой. Не забываем про главаря – условно говоря, «со струной». Он есть, от своего мнения не отказываюсь. Этот субъект наводит банду на цель.

– Соглашусь, – неохотно проворчал Куренной. – Не обольщайся, всего лишь за неимением более убедительной версии.

– Тогда понимаешь, что за всеми фигурантами нужно установить наблюдение.

– Это ты загнул. – Капитан досадливо поморщился. – У меня что, школа милиции под боком с курсантами-бездельниками? Кого я отправлю на слежку? Мы потеряли двоих, приобрели только тебя. Пока не скажу, что находка удачная. Штат скудный, и не забываем, что мирное население третирует не только наша банда.

– Перестань, Вадим Михайлович, ты же не маленький. Включайте осведомителей – где вы их держите? У всех они есть. И у нас до войны целый выводок имелся. Всякий уважающий себя опер держит пару сексотов – из шпаны, сидевших, кого в любую минуту могут упечь за решетку. Озадачьте уважаемую публику, пусть втихую понаблюдают за фигурантами, особенно ночью: покидают ли свои убежища, как проводят время. И чтобы глаза не мозолили, умеючи работали. И еще – об этой операции должны знать только твои опера. Больше никто – ни другие отделы, ни начальство. И ребятам скажи, чтобы не трещали, как сплетницы на базаре.

– Это еще почему? – насторожился Куренной.

– А так, на всякий случай, – уклонился от ответа Павел. Хотел бы он сам знать – ПОЧЕМУ…

Ночь прошла спокойно – даже подозрительно. Утро было тихим, солнечным. Павел курил, высунувшись по пояс из окна. Город проснулся, приступал к своей насыщенной мирной жизни. Хозяйки гремели на кухнях посудой. Сварливая жена бранила похмельного мужа: опять, бездельник, нажрался! Вся страна работает, а этому лишь бы выпить на дармовщину! А ну, голову под кран – и марш на завод план выполнять! Мужик был не скандальный, из тихих пьяниц, бурчал «угу» и делал, как говорили. Дородная женщина из второго подъезда развешивала во дворе постиранное белье, опасливо косилась на Горина – не собирается ли еще кого завернуть в простыню? Со звоном распахнулось окно.

– Тетя Галя, ваша Даша умерла! – звонко закричала девчонка.

Соседка ахнула, бросила свое белье, помчалась прыжками в дом. Павел напрягся, но курить не бросил. Шумели люди во втором подъезде, что-то разбили. Пищала девчонка, вступила еще одна. Видимо, квартира была коммунальной. В унисон кудахтали бабы – похлеще мужиков из портового дока. Из криков явствовало, что Даша жива, просто соседская девчонка подлила ей в чай травяной настой, которым поила ее мать. Про аллергию у Даши она не знала. Девочка упала, стала задыхаться. Вроде обошлось, привели в чувство, а теперь набрасывались друг на дружку, как свирепые воительницы.

«Медиков вызывайте!» – кричал кто-то рассудительный.

«Пусть укол противостолбнячный сделают!»

Соседи успокаивались, возобновилась «мирная» жизнь. Больных людей становилось все больше. Многие болезни неизвестно отчего возникали, и медики не знали, как с ними бороться. Во взводе Горина был сержант – храбрый толковый парень. С одним лишь недостатком: задыхался в сосновом лесу. Физиономия покрывалась сыпью, он совершал судорожные движения – и с легкостью мог выдать себя неприятелю. В поле, в городе – хоть бы хны. В осиннике, в березняке – пожалуйста. Но едва оказывался под соснами, начинался приступ, и приходилось парня срочно выносить. Военврачи пожимали плечами: надо же, какая цаца. Ну, бывает, аллергия или что-то в этом духе. Пусть не ходит в хвойный лес, а то загнется когда-нибудь. А как в него не ходить, если хвойные леса – везде? В общем, намучились с сержантом, пока ему однажды миной полноги не оторвало, и вопрос с демобилизацией не решился сам по себе…

Павел снова закурил. На душе было спокойно. «Словно и не целится в тебя снайпер», – подметил внутренний перестраховщик. Мысль не вызвала паники. От пули в лоб умирают мгновенно, все оборвется, и ничего не поймешь. Он затушил окурок в пепельнице, стал собираться на работу. Осталось легкое недоумение: чужой город, прибыл сюда не за этим, здесь погибла его невеста – почему же так быстро он привыкает к здешней жизни?

В отделе тоже было тихо. Куренной сидел за столом, что-то писал. Очевидно, мемуары – когда Горин глянул через плечо, заворчал и перевернул лист.

– Надо же, живой, – проворчал капитан. – Значит, работает вторая версия: бандиты залягут на дно. Послушал вчера тебя на свою голову – поручил операм следить за фигурантами. Сами в ночное не пойдут, осведомителей обяжут. Подождем, скоро появятся.

Появились одновременно – не прошло и двадцати минут. Шурыгин забыл выбросить папиросу – с ней и вошел. Что-то буркнул про старческий склероз, затянулся напоследок и вмял окурок в пепельницу. Виталик Мамаев, зевая, тер глаза, как ребенок, которого зачем-то разбудили. Леонтий Саврасов был мрачен и не делал лишних движений.

– Утомленные какие, – восхитился Куренной. – Давайте же, удивите меня. Как дела?

– Как обычно, Михалыч, все плохо, – начал Шурыгин, – вернее, никак. Подключил одного человечка… За вохровцами он, понятно, по постам не бегал, работу их не инспектировал. Но этого и не требовали? Нашел местечко в кустах сбоку от гостиницы «Маяк» – оба входа-выхода мог видеть. Божится, что ночью из гостиницы никто не выходил и не входил. Спали вохровцы – ну, те, кто не задействован в службе. Пару раз курили на крыльце, но во двор не спускались. Человечек божится, что не спал, а говорит всю правду. В принципе Витьке Хрущу врать – себя же за задницу подвешивать. Знает, что если что не так, поедет лес в Воркуту валить – годиков на восемь. Ради такого можно и не поспать, верно, Михалыч?

– Студенты тоже дальше поселка не отлучались, – сообщил Леонтий. – Работу закончили примерно в восемь, ушли в свой вагон. Смеялись, вода плескалась. Потом один с пустой сумкой убежал, минут через двадцать вернулся – уже с полной. Смеялся, говорил, что пиво без самогона – пустая трата денег. Баба Дуся сегодня просто красавица – премиальных сто грамм накапала. Только с девчонками не заладилось, перехватил их кто-то. Смеялись: мол, зачем мылись? Но все равно весело было. Старший кричал, чтобы не налегали, завтра кирпич обещали подвезти. Фриц в бурьяне сидел, от зависти умирал, всю траву вокруг себя слюной залил. Выпили, говорит, и спать легли, из поселка ни ногой. А у Фрица тоже положение шаткое – предупредил его, что если байду погонит, то все пейзажи в его дальнейшей жизни будут исключительно колымские.

– Почему Фриц? – не понял Куренной.

– Погоняло такое дали, – пожал плечами Саврасов. – У него фамилия Рудберг. Василий Тарасович Рудберг – нормально звучит?

– Мужики, а так можно было? – пробормотал Мамаев. Парень явно скисал. Оперативники уставились на него, а потом дружно рассмеялись.

– Эх, молодость, – прокомментировал Куренной. – Ничего, боец, есть куда расти. Сам мерз у озера?

– Ничего я не мерз, – надулся Мамаев. – Тепло оделся, сушек с собой взял, чтобы не скучно было. В деревне крайний дом пустует, туда и забрался. Из окна барак, как на ладони. Бабка соседская крик подняла, грозилась милицию вызвать – мол, шляются тут всякие бродяги. Показал ей корочки – отстала. Потом собака прибежала, лаяла, как дура…

– Ей тоже корочки показал? – спросил Леонтий под дружный смех.

– Да ну вас, – обиделся Виталик, – сама убежала. Потом дождь пошел. В общем, сидели эти черти в своем бараке даже покурить не выходили, керосинку жгли. Рано спать легли, только я, как полный кретин, всю ночь глаз не сомкнул.

– Плохая новость, парни, – объявил Куренной. – Крутитесь как хотите, но следующей ночью эти черти снова должны быть под наблюдением. Не случится ничего – тогда и третью ночь. А если случится – будем точно знать, что это не наши знакомцы…

Потянулись «резиновые» дни. Преступления прекратились – что давало пищу для размышлений. Пьяные драки, бытовуха, квартирные кражи, преступления на почве неразделенной страсти – даже это стало мелким, бескровным. Майор Скобарь рапортовал на бюро горкома: в городе неуклонно снижается преступность, органы правопорядка несут боевую вахту, выколупывают из закоулков недобитую нечисть и всегда готовы дать отпор проискам преступников. Злачные места проверяются, с населением ведется упорная профилактическая работа. Павел погружался в рутину, пару раз навещал в больнице Киру. Девушка уже сидела на кровати, пыталась встать, а когда прибегали с криками медсестры, за словом в карман не лезла.

«Соскучились, коллега? – шептала Кира, делая колючие глаза, – Ничего, надоем еще, скоро выйду на работу, попляшете все у меня…»

На городском кладбище состоялись похороны Николая Золотницкого и погибшего в том же бою милиционера. Погода портилась, зарядил дождь. Люди кутались в дождевики и макинтоши, теснились у разрытых могил, рядом с которыми стояли гробы. Плакали женщины, отправилась по кругу бутылка водки. Майор Скобарь говорил проникновенные слова (наловчился, не в первый раз приходилось это делать), обещал до гробовой доски мстить преступному миру за смерть товарищей. Остальные тоскливо молчали, смотрели, как капли дождя стучат по этим самым гробовым доскам.

На похороны Елены Витальевны Душениной Горин не пошел. Это уже слишком. Позвонил, выразил соболезнование, сослался на занятость. Работа действительно требовала присутствия. По слухам, в городе объявился некто Каравай, держатель воровского общака и лучший друг небезызвестного Чулыма. Органы хотели бы задать ему несколько вопросов. На поминки тоже не пошел. Заглянул на следующий день – с пачкой чая и коробкой конфет. Посидел немного, выразил сочувствия. Маша осунулась, куталась в шаль, но была рада его видеть. Душенин ходил по дому в глаженых брюках, в шерстяной жилетке поверх чистой рубашки, был предельно вежлив, всячески демонстрируя свою интеллигентную сущность. На видном месте стояла фотография жены с траурной ленточкой. Иногда он устремлял на нее отрешенный взгляд, впадал в задумчивость. Подобного исхода следовало ожидать. Павел вслух не выражал крамольную мысль, но она витала в воздухе: пусть лучше так, могло закончиться хуже.

– Приходите завтра, – прошептала Маша, когда они остались одни в прихожей. – Правда, приходите, я буду ждать. И отец будет рад, он очень хорошо к вам относится.

Молодое женское лицо находилось совсем рядом, оно манило, Горин держал себя в руках и испытывал смешанные чувства. Часть из них была связана с совестью, другая – со стыдом, третья – еще с чем-то…

Он пришел и на следующий день – едва закончилась работа. Куренной проводил его долгим задумчивым взглядом, собрался что-то сказать, но передумал.

У Душениных было хорошо, уютно. Маша приятно улыбнулась, втащила его в прихожую. Словно собралась поцеловать, но помешал майор Скобарь. Из гостиной донесся его голос:

– Ну, всего вам доброго, Игорь Леонидович, пойду, семейные дела, знаете ли. – И через несколько секунд в прихожей стало тесно. – И вы здесь, Горин, – усмехнулся Скобарь. Он, казалось, совсем не смутился. Судя по запаху изо рта, начальник милиции успел перехватить пару стопок. – Ну что ж, передаю, как говорится, эстафету, почтите память нашей дорогой Елены Витальевны. – Он нахмурился, словно вспомнил о чем-то недозволенном, пожал руку Душенину, учтиво кивнул Марии, похлопал по плечу Горина и ушел.

– Не удивляйтесь, Павел Андреевич, – сдержанно улыбнулся Душенин, – кого здесь только не бывает. Юрий Евдокимович приятный собеседник, и – и не поверите – после двух стопок водки в нем просыпается замечательное чувство юмора. Проходите, ничего не бойтесь и не смущайтесь. Вы же видите – мы искренне рады вашему приходу…

Люди приходили и уходили, такое ощущение, что по вечерам в доме Душениных отмечался весь город. На столе стояли салаты – вазочки периодически пополняли. На кухне возилась соседка – уже знакомая Зоя Афанасьевна. Жизнь возвращалась, Душенины уже улыбались, лица обретали нормальный цвет. Но чего-то в этой жизни не хватало – выпал огромный пласт, и они не могли к этому привыкнуть. Периодически их взоры устремлялись к дальней комнате, туманились взгляды.

Соседка вынесла на подносе кастрюлю – из нее проистекал заманчивый аромат тушенной с чесноком курицы.

– Ну, все, Игорь Леонидович, пойду, – сказала женщина. – Салаты в салатницах, посуда вымыта, чай заварен.

– Позвольте, Зоя Афанасьевна, это несправедливо! – возмутился Душенин. – Мы вам премного благодарны. Посидите с нами, поешьте, расскажите, где вы научились так вкусно готовить.

– Было бы из чего, – улыбнулась женщина, – а повара найдутся. Даже не уговаривайте, надо бежать. Потребуется помощь – сразу зовите.

Душенин рассыпался в благодарностях, проводил соседку. Потом вернулся, развел руками.

– Крайне неловко, эта женщина столько для нас сделала – нам ее вовек не отблагодарить. Вы садитесь, Павел Андреевич, не стесняйтесь. Выпьете? Про ужин спрашивать не буду, это даже не обсуждается.

– В меру, Игорь Леонидович, спасибо. Я не такой уж любитель.

Приходилось привирать – женские глаза внимательно наблюдали за ним. Неловкость не проходила, но и уходить не хотелось. Душенин разлил в граненые стопки водку. Выпили, не чокаясь, Маша лишь пригубила. Потом вскочила, стала раскладывать еду. Аромат, исходивший от курицы, сводил с ума.

– Вы ешьте, не обращайте на нас внимания, – пробормотала девушка. – Весь день, поди, не ели, волка готовы съесть… Давайте, не смотрите на нас, мы уже сытые. Перед Юрием Евдокимовичем приходил товарищ Савинов, секретарь горкома, выразил сочувствие, посидел. А перед ним – городской прокурор Васюков Максим Гаврилович. Сказал, что на минутку, а просидел больше часа, травил смешные истории из прокурорской жизни…

– Мы не обижаемся на этих людей, – пояснил Душенин. – Так уж водится в нашей стране, испокон веков повелось: любые поминки начинаются за упокой, а кончаются за здравие. Природа такая у человека: не может долго изображать печаль, да и правильно, жизнь-то продолжается. Поговорить надо за жизнь, выпить, поесть от души – ведь покойники взирают с небес, им приятно, что люди на их поминках не унывают… Давайте еще по чуть-чуть, Павел Андреевич.

Душенин разговорился – о коллегах по клубу, воспринявших его горе как свое. О том, как выживали в эвакуации – когда Елена Витальевна уже слегла, а Душенин крутился как заведенный. Весь дом лежал на плечах Маши – готовка, вода, обогрев, а еще ведь надо было работать в беспокойном совхозном хозяйстве…

– Посмотрим, как дела пойдут, – говорил Душенин. – Сердце пару раз прихватывало, пора бы умерить трудовой энтузиазм. На работе уже предлагают: возьмите отпуск на пару недель, отдохните, придите в себя… Может, и вправду, Машенька? Дом в Антоновке пропадает, стоит запертый. Плюнуть на все, забыться, развеяться…

– Можно, папа, – кивнула Маша. – Но ты сам не выдержишь, через день помчишься в город, на любимую работу – доламывать свое больное сердце. И опасно сейчас жить за городом, преступность не дремлет – Павел Андреевич не даст соврать. В квартире можно запереться, а там? Не по душе мне такие эксперименты, папенька…

– Решено, поедем в деревню. – Душенин явно не слушал. – Взять отпуск и силой заставить себя несколько дней ничего не делать…

– А что у вас в Антоновке? – не понял Павел.

– Назовем это дачей, – усмехнулся Душенин. – Антоновка – поселок на Чудском озере южнее Устянки. Три версты от города. Места удивительные, леса, вода рядом. Там жили родители Елены Витальевны и она сама, когда мы только познакомились. После войны дважды туда заезжал, дом стоит, все в порядке. Запустение, конечно, налицо, но можно ведь уборку сделать? Руки на что? А насчет безопасности Маша не права. В Антоновке у товарища Савинова свой дом, у Тамары Георгиевны из горсовета. Если сравнивать с Москвой, то это вроде Кунцева или Зубалова с их правительственными дачами. Понятно, что уровень не тот, но все же. В Антоновке свой опорный пункт милиции, патруль из города заезжает. Не сказать, что совсем уж дико. Вы, кстати, удивитесь, но в Антоновке у Скобаря Юрия Евдокимовича есть дом, у доктора Мясницкого…

– Вы не держите на него зла? – спросил Горин.

– Да что вы, нет, конечно, – отмахнулся Душенин и немного помрачнел. – Ивана Валентиновича чуть удар не разбил, по-человечески жалко его. Понятно, что нельзя контролировать каждый метр больницы…

Прозвенел дверной звонок.

– А вот и он, – среагировал Душенин. – Обещал зайти после работы. Не поминай, как говорится, черта…

Это действительно был местный психиатр – умотанный до предела, со слезящимися глазами. Он долго мыл руки в ванной, что-то бормотал под нос. Войдя в гостиную, вынул из сумки бутылку дорогого французского коньяка, поставил на стол.

– Не взыщите, граждане, больше ничего нет. Надеюсь, никто не откажется.

– Мы в деле, – кивнул Душенин. – Расслабься, Валентинович, никто не держит на тебя зла, ты выполнял свою работу.

– Мог бы и лучше выполнять, – вздохнул Мясницкий.

Коньяк оказался первосортным, из лучших погребов старинного винного дома Курвуазье, как пошутил Мясницкий. Выпили молча, закусили. Доктор не балагурил, вел себя сдержанно.

– Простите за помятый вид, – сказал он. – Прямо из больницы, день был сумасшедший…

– Как ваши пациенты, доктор? – спросил Горин.

– Благодарю, идут на поправку. – Мясницкий усмехнулся. – Простите, Павел Андреевич, каков вопрос, таков ответ. Без цинизма в нашей работе – ну, никак. Только им и спасаемся. Больные изнашивают свои организмы – и мы изнашиваем свои. Прискорбная новость пришла из Ковылинской районной психлечебницы: у главврача Кулакова началась белая горячка. Подозревали, что он попивает, лечит водкой покалеченную на работе психику. Но чтобы вот так… Все выходные не пил, решил завязать – тут и накрыло. Стену в квартире чуть не сломал. Соседи бригаду вызвали. Смирительную рубашку надевать пришлось. Такие номера откалывал… А ведь я знаю его: грамотный специалист, вдумчивый, рассудительный. Сейчас сидит среди людей, которых недавно лечил, и те, понятно, спуска ему не дают.

– Какой ужас, – прошептала Маша. – Вот так и теряем хороших людей.

– А что в период оккупации здесь было? – спросил Павел. – Больница работала?

– Нет, – покачал головой доктор. – Сам я из Курска, переведен сюда в марте прошлого года – сразу после освобождения, но сведениями владею. Пациентов вывезти не успели, в первую очередь эвакуировали органы власти. Медицинский персонал, за малым исключением, остался на местах. Немцы всех расстреляли – и медиков, и больных. Уж больно рьяно сотрудники больницы вступились за своих подопечных. Умалишенные Третьему рейху не требовались. Они здоровых-то оставляли через одного… За город вывезли и всех расстреляли в овраге. Больше ста человек. Здание уцелело, видимо, у фашистов были на него планы. Но в жизнь их задумки, слава богу, не воплотились. Два с лишним года здание пустовало. В марте сорок четвертого, как уже говорил, получил назначение, и пришлось все поднимать с нуля…

– Вам это удалось, Иван Валентинович, – подметила Маша, – колоссальную работу выполнили.

– И даже без белой горячки, – похвастался доктор. – Хотя, признаюсь, был на грани. Порой такое отчаяние накатывало, что хоть в петлю… Говорили, у немцев секретные лаборатории были в Вознесенском монастыре – препараты какие-то синтезировали, опыты над людьми ставили. Местные рассказывали, что объект был засекречен, работали СС, приезжали машины с закрытыми кузовами… Никто не знал, что творилось за стенами монастыря – такие толстые они были. Уж что-что, а секретность немцы разводить умели. Попробуй догадайся, что это такое – въезжает машина с будкой, выезжает такая же… Только домыслы, ничего конкретного. Все, кто что-то знал, давно в могиле или в Европе отсиживаются. В НКВД большого интереса к монастырю, насколько знаю, не проявляли.

– Он же разрушен, – вспомнил Павел.

– В том и дело. Немцы сами его разрушили, когда бежали из города. Все самое интересное в подвалах находилось. Взорвали так, что теперь до этих подвалов вовек не добраться…

– Слышал про эти домыслы, – пожал плечами Душенин. – Никто не владеет сведениями, это точно – даже высокие товарищи из органов. Да и нужно нам это знать? Война закончилась, нужно быстрее об этом забыть.

– Ты не прав, отец, – покачала головой Маша, – забывать нельзя. А монастырь когда-нибудь восстановят, разберут завалы.

– Завалы разберут, а восстанавливать не будут, – убежденно заявил Мясницкий. – Дурное это место, души убиенных витают – монахи, кто там еще… прошу прощения за аллегорию. Лично не религиозен и мистификациями не увлекаюсь. Парк пусть лучше разобьют или теплостанцию поставят, чтобы в городе светлее стало.

Доктор еще немного посидел, пригубил коньяк – и засобирался. Павел тоже заерзал – пора и честь знать.

– А вы куда? Сидите, – заволновалась Маша.

– Нет, спасибо, уже и так злоупотребил вашим гостеприимством. Я же не последний сегодня, верно?

– Да, вы правы. – Душенин как-то виновато улыбнулся. – Не пересыхает человеческий ручеек, кто-нибудь еще пожалует…

Маша проводила Горина до двери, помялась, пока он натягивал куртку. Решилась – привстала на цыпочки, поцеловала в щеку. Павел зарделся.

– О, это так, не по-настоящему, – смутилась Мария. – Простите, если сможете…

«А если не смогу?» – подумал Горин. Он обнял девушку за плечи и тоже поцеловал, но уже не в щеку. Повысил, так сказать, ставку. Теперь уже девушка покраснела, но не стала вырываться и в панике отступать. Павел вышел за порог, аккуратно прикрыл дверь.

На лестничной площадке звенела тишина, закладывала уши. Он застыл, задумавшись. Освещение в парадном было, мягко говоря, скромным. Заскрипела входная дверь, кто-то вошел с улицы, кашлянул. Павел перегнулся через перила, всмотрелся.

– Не плюй в колодец, – глухо прозвучало внизу. У говорящего был немолодой голос, но неплохое зрение. Он поднимался неторопливо, кряхтел, делал остановки. Павел ждал на площадке третьего этажа. На верхнем пролете возникла знакомая личность со знакомым чемоданчиком. Мужчина подошел, тяжело отдуваясь.

– Борис Львович? – удивился Горин, – И даже вы?

– В каком это смысле – «и даже я», Павел Андреевич? – проворчал эксперт Шефер. – С таким же успехом могу задать аналогичный вопрос. С Игорем Леонидовичем мы давние знакомые. Не скажу, что вместе под стол пешком ходили, он все же моложе… Судьба разбросала, каждый пошел своей дорожкой – слава богу, не скользкой. Но после войны опять трудимся в одном городе. Решили присоединиться к нашей компании? Быстрый вы, Павел Андреевич, везде успели отметиться… Уже уходите?

– Да, пора. Принимайте пост, Борис Львович.

– Французский коньяк еще не выпили? – Шефер позвонил в дверь.

– У вас дар предвидения?

– Нет, молодой человек, я больше по материальной части… С доктором Мясницким столкнулся на остановке, он как раз отсюда возвращался. Рекомендовал поторопиться – это не кефир, долго на столе не простоит.

– Вам оставили, Борис Львович. Всего доброго.

Горин начал спускаться по лестнице. За спиной отворилась дверь.

– А это вы, Борис Львович. – Голос Маши звучал разочарованно. Возможно, решила, что вернулся… предыдущий гость? – Проходите, папа будет вам очень рад.

Перед тем как отправиться домой, он забежал в больницу. Дежурная медсестра встала грудью: поздний час, больные уже отдыхают! Пришлось злоупотребить, развернуть перед носом работницы «служебную простыню». Она скептически покривилась, вчитываясь в напечатанное, но круглая печать все же подействовала.

Кира лежала в палате, читала в мерклом свете керосиновой лампы. Книжка была старой, обложку приходилось поддерживать, чтобы не отвалилась.

– Ну, все, завтра снег выпадет. – Она отложила книгу, приподнялась. – Зазнались, Павел Андреевич? Сижу тут, как умная Маша, всеми днями в окно гляжу: не идет ли Красная армия?

– Дел много. – Павел нагнулся, поцеловал ее в ввалившуюся щеку, сел рядом. Вернулась неловкость.

– Дел много, это точно, – кивнула Кира. – А выпил ты совсем немного. Но запашок присутствует. Кстати, насчет Маши, которая умная… – Кира всмотрелась ему в глаза. Осталось утешаться, что освещение слабое. – Ладно, Горин, не бледней, я же все понимаю. Слухи ползут, жалко бедную женщину с расстройством психиатрического характера… Все в порядке. – Она прижалась к Горину. – Все равно рада тебя видеть… и даже чувствовать. Скоро поправлюсь, есть такое ощущение. Выдержу еще дня три – и все… Слушай. – Она вдруг напряглась, как-то подозрительно задышала. – Я сегодня одна в палате, медсестра не зайдет, но ты на всякий случай убедись, выгляни в коридор. А я пока… подушку подобью… – И она стала настойчиво отталкивать его локтем. – Давай же, Горин, шевелись, сделай одолжение больному человеку…

Глава 13

«О другом думаешь, Горин. Или о другой?» – слова Киры перед уходом запали в душу. Она смотрела насмешливо, немного грустно. Он с ужасом понимал, что начинает блуждать в потемках – и это связано не только с работой. Все затейливо переплелось, будущее пока в тумане. Сутки прошли после посещения квартиры Душениных. Таинственная банда ничем себя не проявляла. Преступники залегли на дно, выжидали. Они были где-то здесь, рядом, интуиция буквально изнемогала, и всякий раз, когда Павел оказывался на улице, волосы шевелились на затылке…

– Еще одна ночь прошла, – мрачно констатировал Куренной, когда он утром возник в отделе – бледный, не выспавшийся, всю ночь отбивавшийся от дурных мыслей. – Фигуранты места постоянной дислокации не покидали. Ели, пили. Работник ВОХР Якушев привел в гостиницу женщину – некую Светлану Сосулину. Через пару часов посетительница ушла – злая и матерящаяся. Особа вне подозрений. И репутация у нее… в общем, не Мария Магдалина.

– Мария Магдалина была блудницей, – мрачно заметил Павел.

– Не шутишь? – удивился Куренной. – А какого хрена верующие граждане ее во всех своих молитвах поминают?

– Исправилась. Встала на путь праведной жизни под воздействием обстоятельств. Гражданке Сосулиной такое не грозит. Пусть хотя бы фамилию сменит. Я тут вот о чем подумал, Вадим Михайлович… Наблюдение надо снимать. Фигуранты это сразу почувствуют. Они не действуют, потому что не слепые, не тупые и имеют доступ к информации. И не просто делать вид, что мы сняли наблюдение, а действительно его снять.

– И сразу кого-то убьют, – хмыкнул Куренной.

– Сразу не убьют. Повторяю, они не дураки. Теперь понятно, что мы на верном пути. Будут ждать, собирать сведения для своего следующего выступления. Мысль такая: есть банда, есть главарь. Сначала считал, что должно быть промежуточное звено – некий посторонний человек, знающий и главаря, и исполнителей. Впоследствии отказался от этой мысли – во всяком случае, это не факт. Большой риск для главаря – раздувать свои «штаты». Сведения ему приносит кто-то из исполнителей. Отсюда вопрос: кто их приносит исполнителям? Кто навел их на банк, на кассу кирпичного завода и тому подобное? Сами выяснить не могли, они изолированы в своем мирке. Логично?

– Извини. – Куренной замялся. – Была Усольцева…

– Да, была. – Ни один мускул не дрогнул на лице Павла. – Главарь контактировал с ней – и чуть не погорел. Ему такое ни к чему. Атака на кассу кирпичного завода произошла после смерти Усольцевой. Данные сведения она передать не могла. И с банком не все просто. Не может человек с радио давать подсказки, как брать банк. Тут нужен человек из банка, понимаешь? Если Катя ему и помогала, то явно в другом.

– Допустим, – кивнул Куренной, – продолжай.

– Кто-то искусно втирается в доверие к нужным лицам. Может отвлечь, заболтать или, скажем, устроить невинный флирт…

– Женщина, – прозрел Куренной и передумал ломать обслюнявленный карандаш. – Но Светка Сосулина… это вряд ли. Никого она не заболтает. Умеет только ноги раздвигать за скромное вознаграждение…

– Да оставь ты в покое эту Светку. Мы имеем дело с человеком, которого ни в чем не заподозришь. И которому слепо доверяешь, когда болтаешь лишнее. Да, это вилами по воде, но какие-то действия надо предпринимать?

– И каким же образом мы выйдем на эту особу – которая то ли есть, то ли нет?

– Не знаю. Думать надо. Я не пророк давать ответы на все вопросы…

Думали всем составом поредевшей опергруппы. Дым стоял коромыслом. Шурыгин озадаченно чесал затылок. Виталик Мамаев перебирал пальцами примитивные четки, реквизированные у какого-то представителя блатного мира.

– Стоп, – сказал Леонтий Саврасов, – у меня же Шурка работает в бухгалтерии кирпичного завода…

– Кто такой Шурка? – не понял Горин.

– Да баба это, невеста его, – отмахнулся Виталик, – Александра, не помню, как по отчеству.

– Максимовна, – подсказал Саврасов и в возбуждении забегал по кабинету. – Осенью поженимся, клянусь, поженимся… У них в коллективе одни бабы. К Шурке хорошо относятся, любят ей в жилетку поплакаться. Она у меня девка жалостливая, терпеливая. Рассказывает все, что происходит на работе. Надоело, честно говоря, все это слушать… Когда кассу завода чуть не ломанули, у них переполох был знатный, все на ушах стояли, боялись, что без зарплаты останутся… Могу подговорить Шурку, пусть тихонько поспрашивает.

– Давай, – кивнул Горин. – Но чтобы не перестаралась. Наши противники люди осторожные, сразу почувствуют ее интерес. Так, легонько…

– Да, без трупов, – буркнул Куренной, – у нас их предостаточно.

Саврасов побледнел, видимо, понял, что перегнул.

Чувства обострились. Опасность ощущалась кожей. Она витала где-то рядом, неизменно присутствовала. Голова трещала так, словно в ней застряла сабля. Горин стоял в очереди за хлебом, когда боль перетекла в затылочную часть черепа, сдавила кость. А ведь публика еще та, могут и в затылок пальнуть… Он обернулся, усердно делая вид, что просто так. Почему у других получается, а у него нет? Простоватый на вид мужчина отвел глаза. За ним еще один – читал свернутую вчетверо газету «Правда». Фото вождя прогрессивного человечества попало в изгиб – остался лишь лукавый глаз, половина фуражки, фрагмент усов, известных каждому гражданину необъятного государства. Любитель прессы на него не смотрел. Дама, стоящая далее, напротив, склонила голову и с любопытством таращилась на Горина. Потом спохватилась, отвела глаза. Это не то. За дамой стоял парень в кепке. Голова была опущена. Приподнял ее, быстро глянул из-под козырька, резко передумал стоять, покинул очередь и чуть ли не бегом припустил к выходу. Павел не успел среагировать. Да и нужно ли? Он, кажется, знал этого парня. Один из студентов-каменщиков, трудящийся на восстановлении свинарника «всесоюзного значения». Или нет? Вроде похож. Почему испугался? Следил за ним или случайно оказался в той же очереди? Но факт оставался фактом: напряжение, сдавившее затылочную кость, отпускало…

У здания горисполкома стояла машина – черная «эмка». Прибыл чиновник, вышел из нее и поднялся по ступеням. Двое в полувоенном облачении отошли от машины, направились к углу здания. Похоже, обменялись парой слов с чиновником. Что-то толкнуло в лопатку, заставило обернуться. Онемела часть спины, как будто в нее воткнули шприц с новокаином. Один из субъектов скрылся за углом, другой задержался. Их взгляды скрестились. Начальник местной вневедомственной охраны товарищ Ковалец смотрел угрюмо, с каким-то дальним прицелом. Он буквально поедал глазами работника уголовного розыска. Так смотрят на врага, которому не намерены оставлять шансов… Сжалось сердце, рука машинально потянулась к отвороту пиджака. Он спохватился, опустил руку – не хватало еще в центре города устраивать гладиаторские бои. Ковалец понятливо усмехнулся и шагнул за угол. Откуда такое внимание именно к нему? Гостиницу «Маяк» навещали с Куренным, Горин по ходу встречи и пары слов не произнес. По-хорошему, тот даже в лицо его не должен запомнить…

Это был день удивительных встреч. Он шел через парк между улицами Ленина и Садовой. Рабочее время еще не кончилось, парк был полупустой. Темнела земля на месте засыпанных воронок, красовались пеньки там, где раньше произрастали роскошные лиственницы и липы. Аллеи еще не восстановили, однако люди любили приходить в парк, отдыхать с детьми, выгуливать домашних животных. На уцелевших лавочках плотно сидели пенсионеры. На фасаде эстрады местные труженики разворачивали кумачовое полотно, призывающее граждан отдыхать так, чтобы потом поразить мир своими трудовыми подвигами. Снова зачесалось под лопаткой. Он не стал откладывать удовольствие, нырнул за эстраду, обошел ее сзади, а когда возник с лицевой стороны, удачно слился с работающими людьми. По алее уходил коренастый тип в кепке, пиджаке и клетчатых брюках, заправленных в сапоги. Мужчина исподлобья озирался, кого-то искал. Глянул назад, но Павел уже отступил за угол. Возможно, это было просто совпадение. Мужчина уходил, уже не оглядывался. Этого типа он где-то видел – совсем недавно, возможно, на Чудском озере, в компании суровых «мореходов» гражданина Буковского. Поручиться Горин не мог, но очень похож. Почему не работает? Погода для промысла лучше не придумаешь. Видимо, напрасно с фигурантов сняли наблюдение. Он подождал, пока субъект отдалится, пристроился следом. Несколько раз мужчина оборачивался, но сыщику удавалось маскироваться. Но так ли качественно удавалось? Субъект вдруг ушел с дорожки, перепрыгнул через низкорослую чугунную ограду и заспешил на остановку, от которой собирался отъехать автобус. Бежать за ним смысла не было, да и что предъявлять? Мужчина запрыгнул в салон, дверь закрылась, и автобус неторопливо двинулся по маршруту…

Его опять решили ликвидировать, как не оправдавшего доверие главаря банды? Дело близилось к вечеру. Возвращаться в отдел смысла не было. Там все тихо, можно и утром выслушать упреки Куренного про «свободное посещение». Слежки, кажется, не было. Горин поплутал по дворам, выбрался к Вознесенскому монастырю в районе улицы Заболуевской. Людей в округе практически не было, шумные дороги остались в стороне. Павел спустился в овраг, тянущийся по склону, погрузился в дебри кустарника. Подниматься по открытому склону решительно не хотелось. Он выбрался вблизи развалин, шагнул за фрагмент стены с арочными окнами. Несколько минут блуждал по замкнутому пространству, заросшему травой. В углах пахло мочой – значит, приходили сюда люди. Но в этот час никого не было. Стены слагались из мощного неотесанного камня, скрепленного толстым слоем раствора. Не каждая пушка такую разобьет. Но немцы постарались, поработали с душой. Практически все культовое сооружение лежало в руинах. Землю устилали груды камней. Горин опасливо, переступая через препятствия, вошел в главное сооружение. От стен сохранилось немного, уцелела часть крыши, на которой держался каркас купола. Резонно рассудив, что раз эта штука до сих пор не упала, то вряд ли она упадет сегодня, Павел шагнул под крышу. Несколько минут блуждал по свободному от мусора пространству. Пробраться дальше было невозможно. Кладка осыпалась практически полностью, завалив подвалы и добрую часть монастырской территории. От базилики уцелели лишь две обглоданные колонны. Арочный свод потолка лежал на земле – мощный взрыв подкосил опоры, но не разрушил саму конструкцию. Проникнуть в подвалы здесь было действительно невозможно. Не кирпич – вручную не растащишь. А чтобы прошла специальная техника, нужно убрать все стоящие на пути препятствия…

Послышался шорох. Почудиться не могло. Павел резко повернулся, выхватил из кобуры пистолет. Патрон был уже в стволе, а нервы оголены. За стеной кто-то находился – он это кожей чувствовал. Текли секунды, ничто не нарушало тишину. До стены было метров восемь. Он мог броситься – по крайней мере, увидит, кто за ним следит. Но это мог быть кто угодно, местный бродяга, например, который сам испугался… Но не добежать, много мусора, только ноги сломаешь. Ситуация сложилась глупая. Снова раздался шорох, покатился камень.

– Стоять! – гаркнул Павел. – Милиция! Стреляю!

Незнакомец уже не скрывал своего присутствия, пустился наутек. Захрустела под ногами крошка. Он, кажется, упал, покатился, затрещали ветки, значит, рядом был овраг. Прыгать пришлось зигзагами, минуя препятствия. Павел вывалился в проем, машинально упал на колени. Пули в этом случае проходят выше. Никто не стрелял, незнакомец уже исчез. Овраг находился фактически рядом, по уши заросший молодыми кленами. Деревья здесь не вырастали, гибли в младенчестве. Павел добежал до откоса, залег в траву. Из оврага не доносилось ни звука. Где-то далеко хрустнула ветка, настала тишина. Горин выжидал. Пусть доверчивые люди попадаются на такие уловки… Но, кажется, чужак ушел, он был один, решил не вступать в схватку с вооруженным оперативником. Горин приподнялся. В овраге тишина. Снова открывается сезон охоты? Это было некстати. Странные пошли убийцы, убегают при первой возможности. Осталось странное ощущение, что это мог быть даже не мужчина…

Пускаться в преследование было бессмысленно. Павел на корточках добрался до стены, перевалился за угол. Отдохнул, задумался. Этот случай мог ничего не значить. Бродяга забрался, испугался человека с пистолетом, беспризорник – да кто угодно! Слежки он не засек. Хотя, с другой стороны, отслеживал он только мужчин. На женщин и детей внимания не обращал. А чем они хуже? Горин оставил пустые измышления, начал спускаться с обратной стороны холма…

Сутки прошли в каком-то вязком тумане. Расследование стояло на месте, словно машина, колеса которой прокручивались вхолостую. А вот новый день принес благую весть. Коллеги поглядывали на него свысока, пренебрежительно, словно знали какуюто страшную тайну. Особенно выделялся Леонтий Саврасов – он расхаживал по отделу гоголем, воротил нос.

– Ладно, не томите. – Павел схватился за папиросы, хотя покурил еще за углом.

– Признаем, Павел Андреевич, ваши расчеты оказались частично верны, – снисходительно допустил Леонтий. – Но основную работу проделала моя Шура. Есть одна особа. Она флиртовала с парнем, который работал охранником в Госбанке. Пару раз они ходили на свидание и, возможно, довели свои отношения до греха. Парня звали Павел Лапин – ваш тезка, Павел Андреевич. К сожалению, он был застрелен во время ограбления. Наша подружка при этом вовсе не горевала. Свои амуры она хранила в секрете, но моя Шура… в общем, молодец. Данная особа работает в отделе кадров кирпичного завода.

– Подожди, – не понял Виталик Мамаев. – Они работают вместе с твоей Шурой?

– Шура работает в бухгалтерии, – объяснил Саврасов, – а фигурантка – в отделе кадров. Это разные подразделения одного большого предприятия. Второе, этой девице проговорилась кассирша завода – о том, что привезут крупную сумму денег. Та ей так старательно заговорила зубы, что женщина сама не поняла, о чем проболталась. Моя Шурка подъехала к кассирше на кривой козе – и та между делом обо всем вспомнила.

– Опустим детали, – оборвал Куренной. – А знаешь, Леонтий, твоя зазноба действительно молодец, буду ходатайствовать об объявлении ей благодарности.

– Может, денежную премию, Вадим Михайлович?

– Нет, денежные премии не платят даже нам. Только благодарность. И не делай, Леонтий, лицо умнее, чем у твоего начальства, а то схлопочешь по нему. Твоя заслуга в этом деле небольшая. А невесте передай, чтобы больше никуда не лезла, это опасно. Итак, что мы имеем? Два эпизода с этой Решетниковой. Если один можно посчитать совпадением, то два – уже система. Втирается в доверие к Лапину – получает информацию относительно Госбанка: когда появятся деньги, количество охраны и так далее. Кассирша на кирзаводе проговаривается, что привезут деньги, грубо нарушая свои должностные инструкции…

– Минуточку, – перебил Горин. В горле пересохло. – Как ты назвал эту особу?

– Решетникова, – Куренной прищурился, – Ксения Решетникова. Только не говори, что с ней у тебя тоже что-то было.

– Не было, хотя она очень на это рассчитывала…

Павел схватился за голову, которая протяжно заныла. Это было так давно и так недавно! Покушение на убийство руками Глисты, потом его передумали убивать, видно, решили присмотреться, что за фрукт. Дом Кати, Лида Белова с ее работы, а с Лидой – некая Ксения Решетникова с кирпичного завода, подруга Лиды. Смазливая девица с пепельными волосами. При чем тут кирпичный завод, если у Кати и на работе друзей не было? Ведь вертелись мысли, Ксения помогала с похоронами, намекала на близкое знакомство, но держалась в целом тактично, не перегибала. Значит, не глупа. Потом пропала с горизонта, видимо, не просто так, а по указанию свыше…

– Колись, Горин, – потребовал Куренной.

Он неохотно рассказал.

– Я же говорю, пронырливая девица, – обрадовался Саврасов. – Надо брать ее, Вадим Михайлович, и колоть. Она точно имеет связь с нашими налетчиками.

– А что, Леонтий прав, – заволновался Шурыгин, – арестовать девицу, пока не сбежала.

Куренной угрюмо молчал, яростно тер переносицу.

– А если не признается? – предположил Павел. – Скажет: вы с дуба рухнули, граждане милиционеры? Я порядочная советская девушка, и не шейте чужого. Как ни крути, улики косвенные. Мало ли с кем она болтала и к кому втиралась в доверие. Просто общительная дамочка. Станем колоть – может, и расколется. А если нет? А если есть характер, который она прячет под юбкой? Тогда мы в провале. Покрутит пальцем у виска и уйдет в несознанку. А вдруг она и впрямь не виновата?

– И что ты предлагаешь? – проворчал Куренной.

– Не брать. Подкинуть ей ложные сведения – через ту же Шуру или еще кого-то – о поступлении крупной денежной суммы на одно из городских предприятий.

– И не такие уж ложные, – оживился Шурыгин. – На рыбозавод поступает наличность в конце месяца. Охрана псковская, пятеро внушительных ребят при оружии. На этот раз пусть их будет двое или трое – накладка вышла, все убедительно объясним. Сумма больше обычного – не только на зарплату, но и на расчет с артелями, работающими по договору, на оплату нового оборудования, которое должно поступить на завод. Врать особо и не придется. Людей заменим, пустим слушок о еще одной накладке – ведь деньги должны переночевать именно на заводе. И даже не деньги, а то, что мы выдадим за деньги… В общем, надо подумать и все расписать. Звони в Псков, Вадим Михайлович, договорись с тамошними ребятами, ты же знаешь нужных людей.

– И никого не информировать, – добавил Горин, – даже наше начальство. Утечки могут быть на разных уровнях. Сделаем сами. Если выгорит, победителей не судят. Проиграем – возьму ответственность на себя.

– Ладно, героический ты наш, – поморщился Куренной. – Кому нужна твоя ответственность? Будем думать. Для чего нам головы? Правильно, чтобы задницы свои прикрывать.

Натянуто хихикнул Виталик Мамаев.

– И еще одно – крайне важное, – добавил Горин. – За фигурантами не следить. За Ксенией – тоже. То есть вообще забыть про них. У этих тварей чутье, как у зверя, сразу почувствуют опасность. Давайте думать, товарищи. У нас в запасе день-два, пока бандиты не пошли на другое дело. Инсценировка – максимально убедительная, сами должны в нее поверить. Иначе не поверит ни Ксюха, ни злодеи…

Все это было шатко, зыбко, писано вилами по воде. Подлые сомнения атаковали гурьбой. Какие оставались варианты? Арестуешь Ксению – банда ляжет на дно. Доказать причастность преступников будет трудно. Следить за девицей? Рано или поздно она приведет к бандитам. Но это только предположение. Может не привести. Почувствует неладное, попытается скрыться – а у этих особей наверняка есть норы, где они чувствуют себя в безопасности.

Нужные сведения до ушей гражданки донесли, выждали сутки. Большой надежды не было, но работа велась. Рыбный завод находился на западной окраине Вдовина. До озера метров триста – к прибрежным сооружениям вела накатанная дорога. Из полумрака вырастали приземистые корпуса, громоздкий рольганг с транспортерной лентой. В десять вечера, когда стемнело, на заводскую территорию въехал крытый грузовик. Его сопровождала милицейская машина. Автомобили обогнули несколько строений, подъехали к заднему крыльцу крупного одноэтажного сооружения. Складские помещения и администрация находились в разных крыльях одного корпуса. Из грузовика вышли двое с тяжелыми сумками. Их сопровождали четыре милиционера из второй машины. Компания исчезла в здании. Через несколько минут милиционеры вернулись – те же четверо, сели в машину, и «эмка» стала разворачиваться. Опустевший грузовик покатил за ней. Машины скрылись за углом, покинули территорию. Предприятие в поздний час пустовало. Но кто-то здесь был, вел наблюдение. На углу шевельнулась фигура. Незнакомец отступил, бесшумно заскользил вдоль стены…

Через двадцать минут со стороны озера объявилась еще одна машина. Это был небольшой грузовик с зачехленным кузовом. Фары не горели, двигатель негромко гудел. Он съехал с дороги, остановился в безлюдном дворе. Единственная дверь в окружающем пространстве была заперта на висячий замок. От машины отделились несколько силуэтов, растворились за углом. Они по одному перебежали открытое пространство, прижались к стене. Заднее крыльцо было рядом. Люди затаились, вглядывались в мрак. Они никогда не спешили, продумывали каждое движение. Безмолвие зависло над заводом. Старший шевельнулся, подал знак. Люди устремились к крыльцу. Дверь была заперта. Справиться с замком оказалось несложно – двадцать секунд работы соответствующим приспособлением. Группа из четырех человек просочилась внутрь. Небольшой тамбур, постояли, прислушались. Идущий первым включил фонарь. Тусклый свет озарил узкий коридор, дверь без запирающего устройства в конце коридора. Фонарь погас, расстояние до двери оценили. Люди шли на цыпочках, сжимая автоматы с примкнутыми дисками. Дверь открылась без скрипа, она была довольно легкой, из прессованных опилок. Открылся просторный зал с единственным окном. Пахло рыбой – запах въелся в стены, в предметы обстановки. С улицы проникала мглистая серость. Луну закрыли тучи. Из мрака проявлялись стальные контейнеры, составленные рядами, дверь в дальнем конце помещения. Курс держали именно туда. «Первопроходец» поводил носом, брезгливо скривился. Он скользил по направлению к двери, остальные тянулись за ним.

– Стоять, ни с места! Вы окружены! – прогремел грозный голос, – Бросайте оружие!

В первый миг показалось, что так они и сделают. Встали в растерянности, дрогнули автоматы в руках. И вдруг вскинули их, открыли огонь во все стороны! Уши заложило от оглушительного грохота. Люди орали, давили на спусковые крючки. Пули кромсали стены, гнули стальные контейнеры. Лопнуло и посыпалось стекло. Оперативники не высовывались.

– Не вставать! – кричал Горин.

– Так мы же не встаем… – нервно засмеялся Саврасов. – Хочется еще поскрипеть…

Огненная вакханалия продолжалась секунд пятнадцать. Кончились патроны в магазинах. Старший прохрипел: «Назад!» – первым бросился в коридор. За ним помчался кто-то еще. Двое лихорадочно перезаряжали автоматы. У опергруппы были только пистолеты. Выпрашивать ППШ – насторожить начальство. Решили рискнуть. Встали дружно, открыли огонь. Один из преступников выронил автомат, схватился за живот. Второй пятился, поливая огнем. Перебрался через порог в коридор, прижался изнутри к косяку. Он высунулся, грохнула очередь. Оперативники присели.

– Все живы? – крикнул Куренной.

– Похоже на то… – проворчал Шурыгин.

У автоматчика за порогом неплохо получалось прикрывать сообщников. Он высовывался, производил короткие очереди, прятался. А у тех двоих настали непростые времена. Они бились в дверь, ведущую на улицу. Минуту назад она была открыта, а теперь оказалась запертой! Составленному плану следовали неукоснительно: снаружи два милиционера, которых подговорил Куренной, подперли дверь металлической трубой. Преступники матерились, бились в нее всей массой. Дверь вздрагивала, немного поддавалась, но открываться не желала. Загнанные в капкан люди не прекращали попыток вырваться, сыпались удары. Стрелок опять высунулся, ударил веером. Виталик Мамаев вознамерился сменить позицию, растянулся на полу, пополз за ближайшее укрытие. Пот заливал глаза. Беспорядочно хлопали выстрелы. Входная дверь прогибалась под ударами рассвирепевших бандитов. Павел прилаживал локоть на стальной контейнер, сдувая пот со лба, ждал. Он целился, рукоятка пистолета уперлась в твердую поверхность. Возник силуэт, выплюнул несколько пуль, скрылся. Снова возник – и на этот раз его явление предугадали! Две пули поразили грудь, отбросили к стене. А удары в дверь прекратились, злодеи поняли тщетность этого занятия. В коридоре стало подозрительно тихо. Кто-то перебежал, кажется Саврасов, припал к косяку. Спина похолодела: каким-то неведомым чутьем Горин понял, что сейчас произойдет.

– Леонтий, назад!

Парень был смекалистый, нырнул за штабеля. Что-то перелетело через порог, запрыгало по полу. Он так и знал…

– Ложись!!!

На мелочь не разменивались, использовали «лимонки» – гранаты с усиленной поражающей способностью. Вроде укрылись, но все равно – взрыв в замкнутом помещении… Граната «метко» закатилась под раненного в живот преступника. Тот захрипел, попытался приподняться, зажимая рану в животе. Взрывом несчастного порвало на куски, и он своим телом невольно смягчил ударное воздействие. Сознание только качнулось, но уши заложило крепко. Способность мыслить и принимать решения не утратилась. Павел снова угадал, что будет дальше. Двое из коридора бросились на прорыв – другого выхода у них не оставалось! Со страшными криками они возникли в зале, стали палить, не глядя. Едва ли эти люди понимали, куда бежать. Одного из них пристрелил Куренной – он вырос сбоку, ударил почти в упор. Последний орал дурниной, стрелял, расставив ноги. Его не убивали, выжидали… Кончились патроны в автомате. Он выбросил ППШ, прыжками припустил к дальней двери. С чего он взял, что дверь не заперта? Павел перемахнул через контейнер, бросился наперерез, повалил бандита. Тот, плюясь, пытался отжать от себя давящего всей массой оперативника. Враг оказался необычайно силен – а так и не скажешь! Локоть ударил в челюсть – искры брызнули из глаз, словно в трансформаторную будку залез! Павел тоже ударил – кулаком в глаз. Преступник хрипел, но не сдавался. Подбежал Куренной, пнул преступника по ноге. Тот взвыл от боли, снова занес кулак. Рухнул на колени Леонтий Саврасов, перехватил атакующую конечность, прижал к полу. Противник извивался, выгибал спину, выл от натуги.

– Силен, гад… – пыхтел Саврасов.

– А спорим, саксофон не разогнет? – Виталик Мамаев ударил преступника в переносицу рукояткой пистолета.

«И чего только не сделаешь, чтобы сохранить жизнь этому упырю?» – мелькнула мысль. Преступник пребывал в прострации, его глаза блуждали, он тяжело дышал. Свет фонаря озарил трясущееся лицо. Егор Литвинов, командир студенческого отряда, уже не казался серьезным и представительным. На глазу набухал фиолетовый синяк. Кровь сочилась из разбитой переносицы.

– А это что за хрен с горы? – проворчал Мамаев, не знакомый с этой компанией.

– Знаем кто, – хмыкнул Куренной. – Ну что ж, Павел Андреевич, это было неплохо. Задом наперед, но все равно неплохо.

– Подрабатываем, Егорка? – склонился над задержанным Горин. – Денег на комсомольские взносы не хватает?

– Да пошел ты, гад… – прошептал комсомольский вожак и в бессилии заскрипел зубами…

В отделении милиции творились содом и гоморра. «Почему меня не поставили в известность? – грохотал майор Скобарь. – Что за самовольство, Куренной? Кто тебя надоумил? Не этот ли… как там его?!» Гнев начальства удалось погасить. С утра пораньше выехала группа для задержания гражданки Решетниковой. Егора Литвинова привели в чувство, заковали в наручники и доставили на допрос. Он шатко поднимался по лестнице под охраной трех милиционеров, презрительно фыркал, держал осанку.6c9dab

«Допрашивайте без меня, – распорядился Скобарь, – потом доложите».

В принципе Литвинов держался неплохо, подавленным не казался. Презрительная гримаса не сходила с его лица. Он сидел на табурете, выпрямив спину, смотрел в точку перед собой. Его одежду на всякий случай осмотрели и прощупали. Ничего инородного не нашли – ни колюще-режущих предметов, ни ампулы с ядом. На рядового уголовника этот парень не тянул. Он был неплохо образован, знал, что такое воспитание, как притвориться интеллигентом. Это интриговало.

Но во время допроса он почти ничего не сказал.

– Ваши фамилия, имя, отчество? – выспрашивал Куренной. Но задержанный лишь загадочно улыбался, не отрывая глаз от дальней стены. Синяк под глазом достиг максимальных размеров и перекрыл половину лица. Глаз превратился в щелку, но это не мешало преступнику сохранять невозмутимость. Он пришел в себя, смирился со своей участью и уже знал, как будет себя вести. В любом случае за содеянное светил только расстрел.

– Вы не можете сообщить свою фамилию, имя и отчество? – Куренной проявлял буддийское терпение. – Откуда вы прибыли? Каким образом получили фальшивые документы? Мы сделали запрос в институты, где вы якобы обучаетесь. Странное дело, таких студентов в списках не нашли. Чьи задания вы выполняли? Каким образом вы общались с руководителем банды? И самый интересный вопрос: кто он?

На этом месте задержанный засмеялся – холодным неестественным смехом. Глаза (вернее, глаз) продолжали источать холод.

– Я сказал что-то смешное? – удивился Куренной. – Ладно, как хотите. Решительно отказываетесь говорить, гражданин Литвинов? Хорошо, нам без разницы. Мы и так знаем, на кого вы работали. – Куренной блефовал, причем экспромтом, неумело, мог бы изобразить что-то более убедительное. – Не хотите жить, гражданин Литвинов? Странно, вы не похожи на человека, уставшего от жизни. Плодотворное сотрудничество с органами позволит сохранить вам жизнь.

– Ладно, хватит, – наконец подал голос задержанный и брезгливо поджал нижнюю губу. – Кончай этот цирк, начальник. Все равно убьете, знаю вас. Веди в камеру, не видишь, устал я. На том свете договариваться будем.

– Хорошо, вас уведут, – согласился Куренной, – но, боюсь, не в камеру. Прости, дружок, но в камеру ты попадешь только после чистосердечного признания. В подвал его, – распорядился Куренной. – Там с тобой, приятель, тщательно поработают. Не наш метод, согласен, но государство должно защищаться от таких, как ты.

В глазах задержанного мелькнуло беспокойство, но на лице оставалась все та же непроницаемая маска. Уводили его те же трое, руки преступника были скованы за спиной. Его спустили на середину лестничного марша, конвойные не ожидали сюрпризов. Двое шли впереди, один сзади. Внезапно Литвинов резко повернулся. Бросился обратно, пригнув голову. Он протаранил конвоира, тот от неожиданности отпрянул, схватился за перила. Литвинов запрыгал через ступени. Оперативники только вышли из коридора – пока закурили, обменялись мнениями о происходящем… Никто не понял, почему он бежит назад. А когда поняли, было поздно. Милиционеры закричали. Горин бросился на перехват. Литвинов уже был наверху, торжествующе глянул на Горина, без усилий перевалился через перила, задрав ноги. «Так вот зачем ему наверх, – сообразил Горин, – здесь выше…» Высота второго этажа была небольшой, но если грамотно падать… Литвинов падал головой вниз – на каменный пол. Хрустнули шейные позвонки. Он умер мгновенно, лежал, раскинув конечности, в нелепой позе, в выпуклом глазе светилось торжество. Все присутствующие застыли в оцепенении. Затем с негодующими воплями кинулись вниз.

«Медиков вызывайте!» – закричал кто-то из милиционеров. Лучше выдумать не мог. «Да ладно, Анисимов, от смерти не лечат…» Люди мрачно смотрели на новоявленного мертвеца. Павел не верил своим глазам. Что-то черное забиралось в душу, проснулись отчаяние и безысходность. Будто оглушенный – он смотрел и не мог отвести глаз. Продолжалась надоевшая сказка про белого бычка… Молча подошел майор Скобарь, покачал головой. Начали шушукаться оперативники, милиционеры.

– Не расстраивайся ты так, Павел Андреевич, – покосился на него Куренной. – Посмотри на себя, слезу сейчас пустишь. Плохо, конечно, да и бес с ним. Теперь эти сволочи никого не ограбят и не убьют…

Улизнуть из дома Ксения Решетникова не успела. Милиционеры окружили участок. Пожилая женщина на вопрос, где ее дочь, сделала испуганные глаза и заявила, что дочери нет. Лучше бы молчала – врать не умела категорически. Гражданку Решетникову нашли в подвале, в пустой бочке. Она свернулась в три погибели и плакала. Слезы впечатления не произвели. Гражданку извлекли из бочки и привезли в отделение. Она узнала Горина, взмолилась: «Вы знаете меня, Павел, за что арестовали?!» Истерику перетерпели, напоили водой. Ксения осунулась, как-то постарела.

– Вынужден сообщить, Ксения Георгиевна, – сухо сказал Павел, – что мы взяли банду некоего Егора Литвинова, и ее участники уже чистосердечно сознаются. Очередь за вами. Чем больше расскажете, тем меньше получите. В случае плодотворного сотрудничества есть вероятность, что вас возьмут на поруки.

Ксения пела как соловей. Ей очень жаль, она не виновата, ее заставили свернуть на скользкую дорожку. А вообще она активная труженица и сознательная комсомолка. И понятия не имела, чем занимались эти люди. Они просто пользовались ее доверчивостью! Да, с Егором Литвиновым она держала связь, иногда встречались, Ксения передавала парню информацию. Зачем – она якобы не знала. Видимо, не слышала ни про Госбанк, ни про битву на кирпичном заводе. Генезис ее грехопадения Горина не интересовал – только факты. Иногда заходил другой паренек, Алексей; иногда они встречались в людном месте, например на рынке.

Павел с тоской слушал ее словоблудие, ловил себя на мысли, что просто мечтает треснуть даму по голове.

– Кто главарь банды? – оборвал Горин пустой треп. – Не эти горе-студенты. Кто над ними? Колись, Ксения Георгиевна, не испытывай мое терпение.

Девица снова глотала слезы, божилась, что больше никого не знает. Какой главарь? Она знает только Егорку Литвинова и его дружков – Алексея, Родиона и Григория. Хоть чем поклясться может – хоть знаменем комсомола, хоть Господом Богом нашим!

– Не ври, Ксения. – Горин терял терпение. – Кто поручил тебе охмурить меня – тогда, во время похорон Екатерины Усольцевой? Ты же не сама напросилась в подружки к Лиде Беловой?

– Так Егорка и попросил. – Девица шмыгала носом. – Пришел за полночь, в окошко стукнул и… попросил. Мамаша-то у меня глуховатая и в комнату ко мне не заходит…

И снова умоляла верить ей, ведь она никогда не врет, зачем ей это нужно? Если товарищ следователь хочет знать про какого-то «главаря», почему не спросить у самого Егорки или его приятелей? Может, ее отпустят домой? Павел смотрел на девицу и чувствовал, как возвращается подавленность. Эту сучку можно было хоть вверх ногами подвесить – все равно ничего не скажет. Потому что действительно не знает. Главарь не дурак поддерживать с ней связь. Должен понимать, что в случае провала сдаст его со всеми потрохами…

– Ладно, Ксения, заткнись, – осадил он девицу. – Ты являешься членом банды, преступила закон и будешь привлечена к уголовной ответственности. Отныне твой дом тюрьма, к маме не вернешься… надеюсь, никогда. Если вспомнишь что-нибудь важное, милости просим на беседу.

Ее уводили, плачущую, трясущуюся от страха. Расстрел этой дуре светил весьма отчетливо. В отделе властвовала озадаченная тишина. Состояние – какое-то двоякое. Казалось, в воздухе витала недосказанность. Банда ликвидирована, воскреснуть не должна, город может облегченно вздохнуть и спать спокойно. Осталась сущая «мелочь», и подходы к ней оказались обрублены. Кто «мозговой центр», повелевающий преступной группой? Уйдет от ответственности? Заляжет на дно, передохнет, потом соберет новую банду – и все заново: массовые убийства, грабежи, непоправимый урон социалистическому государству…

В конце рабочего дня Куренной собрал людей, лично распечатал бутылку водки, разлил по стаканам.

– Взяли, товарищи. И ты, Горин бери, нечего делать отсутствующий вид. Ты друзей, знаешь ли, заводи, а враги сами заведутся. Давайте. Мы проделали важную работу, банда уничтожена. Дай бог, и вторую часть работы закончим.

Выпивали, немного смущенные, жевали горбушку. Чего-то действительно не хватало, не давало расслабиться, почувствовать вкус победы.

– Все, по домам, утро вечера мудренее. – Куренной сунул пустую бутылку в мусорную корзину. – Горин, лично тебе разрешаю спать до обеда. А то смотреть на тебя страшно, лопнешь сейчас от злости…

Полночи он вертелся как на иголках, выстраивал в памяти события последних недель, искал, за что зацепиться. Вскакивал, хватался за пепельницу, курил. Был один эпизод, который не давал покоя. Милиция там вроде прошлась, но сделала работу поверхностно, без души…

Глава 14

На часах было 10:02, когда он вышел из переулка на улицу Тургенева и приблизился к знакомому дому. Под ложечкой неприятно сосало. Погода испортилась, похолодало, набежали тучи. Лето в этом году могло бы быть и сострадательнее к населению. Павел постоял у калитки, проверил зачем-то прибитый к ограде почтовый ящик. Нахлынули воспоминания – именно то, что сегодня не требовалось. Он не стал заходить на участок, переулком выбрался на параллельную дорогу, подошел к задней калитке. Какое же число тогда было? Он мысленно подсчитал: 15 июня, пятница, примерно то же время дня. Справа за углом, на другой стороне дороги, – проходная кожевенной фабрики, слева – бетонный забор. Единственный в нем просвет – метрах в ста, потом опять забор. Дорога пустая, но иногда по ней что-то проезжает. Прохожие – большая редкость – ведь слева только два участка, дальше пустыри, свалки, обрыв городской черты. Но человек, убивший Катю, не мог искушать судьбу, он должен был мгновенно исчезнуть. Оставался только этот переулок – слева. Просил же оперов проработать этот вопрос! Куренной уверял, что проработали… Он двинулся влево, не пересекая дорогу. В принципе преступник мог зайти на соседние участки. Нет, не мог – задняя калитка имелась только у Кати, у остальных – сплошная ограда. Оставался только этот узкий переулок между заводскими корпусами и чем-то заброшенным, «постиндустриальным»…

Горин, озираясь, шел по переулку. Метров двести – и забор с левой стороны оборвался. Справа – тянулся дальше, в бесконечность. Слева была канава, забитая мусором, поваленные секции забора, жесткий кустарник. Вряд ли преступник туда свернул – зачем? Его никто не преследовал, он просто спешил добраться до параллельной улицы. Стоит ли ноги ломать? То, что он задумал, было безнадежно. Столько времени упущено! Но Горин упрямо шел. Снова клочки забора, та же мусорная канава. В глубине – заброшенное автотранспортное предприятие, остовы грузовых машин. Далее овраги, где немцы расстреливали людей, уличенных в связях с подпольем… К переулку под прямым углом примыкал забор из штакетника, такой же потянулся вдоль дороги. Возникли чахлые огороды с едва взошедшей картошкой. Здесь располагались два участка, частные дома. Калитка болталась на соплях, такое ощущение, что отворилась силой мысли…

В последующие полчаса он брал на измор местных жителей, требовал невозможного. Люди недоуменно разглядывали его странное удостоверение, пожимали плечами. Как можно вспомнить события двухнедельной давности, если не помнишь, что было вчера? Их уже опрашивали – тоже давно. Ужасы войны все прекрасно помнили – период оккупации, бесконечный террор, как выживали в нечеловеческих условиях… Это навечно – каленым железом в мозгу отпечаталось. А вот то, что вы просите, молодой человек… Он не терял надежды, обходил дома, задавал вопросы, просил подумать – не отвечать сразу. Люди думали, многие искренне хотели помочь. Пожилая женщина вспомнила, как мимо ограды проходили рабочие… впрочем, это было на прошлой неделе. Одноногий мужик в тельняшке предложил выпить – тогда память точно заработает. Он уже выпил, но память не улучшалась. Редко тут ходят люди. В основном знакомые, из окрестных домов, а чтобы посторонние… Разве что заблудится человек.

Дальше был пустырь, замшелые сараи. Вихрастый пацан лет тринадцати гонял по пустырю консервную банку. За пустырем переулок обрывался, а вместе с ним и последняя надежда. Павел сменил направление. Пацан забеспокоился, стал бочком откатываться вместе с банкой.

– Подожди, не убегай, – попросил Горин, – просто вопрос. Читать умеешь? – Он развернул перед носом мальца листок, увенчанный печатью.

– Милиция, что ли? – испугался шкет. – Не, мужик, даже не проси, не знаю ничего.

– Да ты хоть выслушай. Звать как?

– Ну, Антохой кличут… – Пацан как-то скис, стал ковырять носком драного ботинка зазубренную банку.

– Откуда ты, Антоха?

– Оттуда, – кивнул пацан на участки в глубине пустыря. Они тонули в овраге, и тамошние обитатели при всем желании не могли ничего видеть.

– Часто здесь отираешься? Ну, один или с другими пацанами.

– И че. – Малолетка «независимо» шмыгнул носом.

Павел доходчиво изложил обстоятельства, попросил собеседника напрячь свою мощную детскую память.

– Ты че, дядя, с дуба рухнул? – резонно вопросил отрок. – Две недели прошло – и каким местом я должен это помнить?

– Да, пожалуй, – вздохнул Горин. – То есть не поможешь?

– Не-а.

– Ну, извини, Антоха, будь здоров. Привет родителям, или кто там у тебя. – Он повернулся к парню спиной, побрел с пустыря.

– А че расстроенный такой? – спросил в спину пацан.

– Да есть причина, – вздохнул Павел. – Этот вурдалак хорошую женщину убил. А этой дорогой бегством спасался. Теперь никто найти его не может.

– Ух ты, – глаза мальчишки зажглись, – а так и не скажешь.

– Что не скажешь, – кольнуло что-то под лопатку.

– Денег дашь?

– Бери, не жалко. – Павел вернулся, протянул рубль.

– Обижаешь, – фыркнул Антоха. – За такие деньги я тебе и «здрасте» не скажу. Ты меня, мужик, чем-нибудь серьезным заинтересуй.

– Вымогаешь у милиции? – Павел прищурился.

– Ну, как знаешь, – вздохнул мальчишка. – Это тебе надо, а не мне.

– Такая устроит? – Горин показал краешек червонца.

– Сойдет, – обрадовался малолетний вымогатель. – Давай. – Он протянул грязную ладошку. – Сразу давай, а то знаю вас, милиционеров, – подразнишь, а потом фигу.

Купюра перекочевала в карман рваных штанов. Пацаненок приободрился, он становился важной персоной.

– Да не бойся, мужик, не сбегу. А то устроите облаву, а у меня мамка вся на нервах, дед недавно помер – папаня ее, стало быть. В пятницу, говоришь, это было?

– В пятницу, – согласился Горин, – две недели назад.

– Ну, видел я, как мужик проходил, – заявил Антоха, – оттуда и туда. – Он провел дугу указательным пальцем.

– Врун ты, Антоха. Признайся, с ходу сочинил? Ведь все равно проверить не смогу.

– А ты по себе не мерь, – возмутился отрок. – Я честный, между прочим. Если уж решился что-то сказать, то только правду. Ты сам сказал – пятница. А в четверг две недели назад дед мой помер – говорю же тебе, бестолковому. Утром преставился – что-то с сердцем, доктор так сказал. Маманя в слезы, в морг увезли, а рано утром обратно – в дом. Бабы набежали, все ревут, мужики водку глушат, дышать нечем. Сказали, что гроб весь день в доме простоит – традиция такая. Мне маманя сама говорит: тикай, мол, Антоха, нечего тебе тут делать… Вот и маялся весь день, лишь бы домой не возвращаться. Банку гонял, в ножички сам с собой играл. Пацанов, как назло, тогда не было…

Волнение усиливалось. Пацан трещал, как попугай: мол, видел странную фигуру. Примерно в указанное время – на часы не смотрел. Быстро прошел мужик, по сторонам не смотрел – и был таков. Одет во что-то длинное, до пят, капюшон на голове. Запомнил – потому что день был такой… памятный.

– Опиши его. – Нервы рвались, он дрожал от волнения.

И снова ушат холодной воды! Не запомнил Антоха его внешность! В тот день, может, и помнил, а вот сейчас, по прошествии двух недель… Просто серое пятно. Худой или толстый – под балахоном не видно. С ростом тоже неясно, фигурант сутулился, к тому же с пустыря прохожих в переулке видно только по пояс…

– Издеваешься? – разочарованно выдохнул Горин. – И что мне делать с твоими показаниями? Прошел мужик – это я и без тебя знаю. По фотке сможешь определить?

– Ну, не знаю, можно попробовать… Подожди, я же главного тебе не сказал, – вспомнил Антоха. – На следующий день я этого дядьку в городе видел, где-то в центре, уж не помню где. Еще подумал: это же тот самый…

– Запутал ты меня, – признался Павел. – Как ты мог его видеть, если не помнишь, как он выглядел?

– Так это я сейчас не помню, – парировал «свидетель», – времени-то сколько прошло. А тогда помнил. Машина еще была, и баба молодая вместе с ним. Стояли, разговаривали, потом в машину сели. «Эмка» у них была, светлая такая. Ей-богу, не вру, мужик, зуб даю.

– Бабу хоть запомнил? – выдохнул Горин.

– Бабу – запомнил, – заулыбался Антоха. – Баб я хорошо запоминаю. Бабы они такие – ух… А мужиков зачем запоминать? Они одинаковые, не интересно.

– Так описывай скорее, Антоха.

Пацан описывал женщину, причем делал это со смаком, с подробностями. А спина покрывалась липким потом. Дышать становилось трудно. Антоха смотрел на него с удивлением. Рука машинально потянулась в карман, извлекла купюру не очень крупного достоинства, пацан забрал ее, начал пятиться от странного остолбеневшего мужика…

Кира появилась под вечер, во время обсуждения предстоящих мероприятий. Павел оборвал свою пламенную речь, и весь отдел изумленно воззрился на беглую больную.

– Мамочка, явление народу… – пробормотал Виталик Мамаев. – Кира Сергеевна, а вы уверены, что уже выздоровели?

– Так, я в порядке, – заявила девушка. Она держалась неплохо, смотрела строго. А легкую бледность можно было списать на радость от встречи с коллегами. – И этой темы попрошу больше не касаться. Не потерплю ни острот, ни сочувствия. Что за тайная вечеря? Вадим, рассказывай.

Повествовали с Куренным в два голоса – один бы с такой задачей не справился. Бледное лицо Киры вытягивалось от изумления.

– Вот так вираж… – пробормотала она, уставившись на Горина распахнутыми глазами. – Братцы, я с вами, даже не спорьте. Дело-то нехитрое – схватим этих упырей. Навалимся всем миром…

– Есть сложности, – перебил Куренной. – Упыри перебрались в Антоновку и сейчас находятся там. Если что-то почувствуют, сбегут. Брать их надо именно там, а не в городе, чтобы не пострадали посторонние. Будем работать по плану. Вливайся в коллектив, Кира Сергеевна, но старайся не бежать впереди паровоза и знаменем не размахивать…

Две машины с наступлением темноты въехали в поселок. Антоновка спала под шапками яблонь и рябин. На деревенской улице было тихо, люди уже попрятались по домам. Действовал только уголовный розыск – шесть человек. Остановились за несколько участков до нужного, погасили огни. Люди выгрузились, бесшумно устремились вдоль ограды. Частный дом с четырехскатной крышей прятался за ветвями. В поселке стояла тишина, лишь где-то на другом конце деревни лениво брехала собака. В доме за плотными шторами горел свет. Слава богу – на месте упыри… Исследовать устройство калитки пришлось в темноте. Ничего сложного, дернуть посильнее, и запор отвалится.

– Горин, входим вдвоем, – прошептал Куренной. – Вы трое, обходите дом, следите, чтобы в окна не полезли. Кира, держись сзади, прикрывай тылы, мало ли что…

Но войти не успели. Чем-то выдали себя. От сильного удара изнутри распахнулись створки ворот! Взревел двигатель. Мелькнул размытый силуэт – «привратник» бросился к машине, хлопнула дверца. Автомобиль рванулся, вылетел с участка – светло-серый ГАЗ-М1, водитель сделал крутой вираж, заднюю часть автомобиля занесло. Покатился в крапиву Виталик Мамаев – еще чуть-чуть, и его бы отшвырнуло бампером. Водитель удержал виляющую машину, она помчалась по устланной щебенкой деревенской дороге.

– Огонь по колесам! – взревел Куренной.

Не сразу справились с ситуацией, бросились на дорогу, вытаскивая пистолеты. Вот вам и легкое задержание! Захлопали выстрелы. Машина уносилась прочь. Запело железо – попали в бампер. «Эмка» дала крен, сместилась к обочине, но снова водитель справился с управлением, выжал до упора газ. Оперативники продолжали стрелять, но в этом уже не было смысла. Звонким матом ругалась Кира – вот доверь мужикам важное дело!

– По машинам! – закричал Куренной. – Догоним, не уйдут, сволочи!

Где они, эти машины?! Сами же оставили их черт-те где! Спотыкаясь, побежали со всех ног. Как их раскусили? Видимо, раньше надо было фары гасить. А преступники были готовы, сидели «на чемоданах»… Пока добежали до машин, светло-серая «эмка» уже выехала из деревни. Куренной запрыгнул за руль, его руки тряслись, ключ не попадал в замок зажигания. Завелся двигатель, простуженно затарахтел. Горин повалился рядом на пассажирское сиденье, сзади хлопнула дверца – забралась Кира. Остальные рассаживались во вторую машину.

– Невероятно, столько времени потеряли… – ругался Куренной.

Автомобиль помчался, разгоняясь. Второй развернулся, пристроился в хвост. Замелькали деревья, дома. Ускорили движение тучи на ночном небе. Мелькнула околица. Куренной утопил педаль подачи топлива до отказа в пол – и захватило дух.

– Держитесь!

– Вадим, ты охренел… – Кира подпрыгивала на заднем сиденье, ей не за что было схватиться.

Но дистанция, кажется, сократилась. Машина преступников неслась по проселочной дороге. Справа за лесополосой находилось Чудское озеро, слева – заброшенные сельхозугодья, вдалеке чернел лес. Впрочем, уже не далеко, лес приближался. Куренной припал к стеклу, впился взглядом в дорогу. Любое неверное движение – и машина уйдет с колеи, будет долго и весело кувыркаться…

Впереди погасли огни – выключили фары! Преступники пошли на отчаянный риск. Павел до боли в глазах всматривался в полумрак. Возможно, у преступников возникли неполадки с автотранспортом. Или поняли, что рано или поздно их догонят. Они съехали с дороги, потряслись по полю к лесу. Их трудно было заметить, но острый глаз заметил!

– Вадим, уходи с дороги, за ними!

Куренной круто вывернул баранку. Машина с душераздирающим скрежетом перевалила через канаву, запрыгала к лесу. Вторая «эмка» под управлением Шурыгина тоже свернула. Куренной ударил по тормозам, высунулся:

– Кузьмич, стой!

Оперативники остановились, распахнулась дверь.

– Что хочешь, Михалыч?! – проорал Шурыгин.

– Давайте назад, на дорогу! Обогните лес, ждите на той стороне! Массив небольшой, километра два в поперечнике! Они наверняка пойдут лесом!

– Понял, командир…

Куренной снова ударил по газам. Мотор стал захлебываться. А у преступников он, похоже, окончательно сломался – их машина остановилась, не доехав метров сорока до опушки. Две тени отделились от застывшего автомобиля, бросились к лесу. Куренной зарычал от ярости, вцепившись в баранку. Машина разогналась, он проглядел крутую кочку – «эмка» взмыла в воздух, рухнула на задние колеса. В оси что-то явственно хрустнуло.

– Все, приехали, – проворчал Куренной. – К машине, пошли, пошли…

Эти двое уже пробились через кустарник, исчезли в осиннике. Каких-то пару жалких секунд не хватило! Оперативники побежали, вытянувшись в цепь, и попадали, когда из-за деревьев загремели выстрелы. Стали беспорядочно палить в ответ. В лесу хрустел валежник, ломались сухие ветки. Видимо, опушку уже не контролировали. Куренной поднялся первым, чтобы перебежать пространство. Не рассчитал, отмерил лишнего, и пуля подбила на излете! Он захрипел и завозился в траве. Гневно вскричала Кира, выпустила несколько пуль и покатилась к начальнику. Павел тоже поднялся, выпустил всю обойму, пробежал несколько метров и залег, перезарядил ТТ.

– Вадим, ты чего? – пробормотала Кира, ощупывая Куренного. – Не пугай меня…

– Что, испугались? – простонал капитан. – Не можете ничего без старшого? А придется… Выше колена попали, суки, вроде навылет… Давайте сами дальше, только осторожно… Отвяжись, Кира, все нормально, жгут наложу, повязку сделаю, дождусь вас. Только давайте без героизма, хватит одного меня…

Умирать он, судя по всему, не собирался. Кира, тяжело дыша, поползла, вжимаясь в землю. Павел докатился до нее, сжал за локоть.

– Не спеши. Поживем еще, Кира Сергеевна… Я их отвлеку, а ты давай в лес…

– Договорились… Учти, у нас патронов осталось с гулькин нос…

Это частности. Их положение и без этого становилось отчаянным. Куренной совершил ошибку, отправив людей в обход. Где теперь эти люди? А преступники здесь, в этой части леса… Павел перекатился, вскочил на колено, дважды выстрелил туда, где в последний раз видел вспышку. В ответ прилетели несколько пуль, простучал автомат – немецкий МР-40. Вот так сюрприз… Павел заскрипел зубами, еще раз выстрелил, бросился вперед. Заметил краем глаза, как параллельно движется Кира. Вбежал в лес, повалился боком за ближайшее дерево. Захрустел валежник, кто-то убегал в глубь чащи. Горин подскочил, перебежал за соседнее дерево. Шедшая справа Кира запуталась в ветках кустарника, стала выбираться. Оторвала от себя колючки, прыгнула за дерево – и вовремя: по ней уже бегло стреляли. Кира не пострадала, пули отбивали кору от толстой осины. Павел видел стрелка! Фигура в чем-то светлом отделилась от дерева, стреляла с вытянутой руки. Второй оперативник оказался для нее в слепой зоне. Павел произвел два выстрела, тщательно прицелившись. Стрелок повалился, не издав ни звука. Павел подбежал, пригибая голову, рухнул на колени. Женщина в светлом плаще (другого, видимо, не нашла) лежала, разбросав руки. Даже в темноте было видно, как из раскроенного затылка вытекает кровь. Павел сглотнул. Подбежала Кира, села на корточки.

– Вот и умница, Горин…

Павел прислушался. Человек убегал. Это следовало пресечь, не ждать, пока он просочится через парней Куренного. А те его проворонят как пить дать, еще и потери понесут! Павел полез через скрещенные ветки, на опасных участках прикрывая лицо руками. Открытые пространства преодолевал бегом. Кира сопела, наступала на пятки. Павел упустил тот момент, когда оборвался шум, издаваемый убегающим человеком. Нога провалилась в пустоту, он не удержался, покатился, по счастью не выпустив пистолет. Прогремела очередь, оторвав от дерева приличную ветку, усыпанную листвой. Кира катилась вслед за ним. Они оказались в какой-то чаще, устланной травяным ворсом. Кира поднялась, стала стрелять в темноту. Иссякла обойма. Павел схватил ее за плечи, повалил. Сам поднялся, открыл огонь. Фигура, выросшая из-за развесистого дерева, успела отпрянуть. Сердце тоскливо сжалось. Добро пожаловать в капкан. Безнаказанно выбраться из этой ямы уже не получится…

Рядом дрожала Кира. Девушка молчала, видимо, пришла пора подумать.

– Ты в порядке? – прошептал он.

– Я-то в порядке, – огрызнулась Кира, – только патроны кончились.

– У меня осталась парочка.

– Хоть что-то… – Кира потянулась, подтащила к себе короткую, унизанную сучками корягу, отдаленно смахивающую на булаву. Самое время переходить на подножные виды оружия…

– Попались, Павел Андреевич? – прозвучал из-за развесистой осины голос с ироничными нотками. Горин промолчал. – Сочувствую, – продолжал мужчина. – У вашей спутницы боеприпасы точно кончились. У вас еще есть, но мало, верно? Один, два патрона? От силы три. У меня же полный рожок. К сожалению, гранату не припас, а то давно бы распрощались с вами. В принципе вам повезло, добились своего, вывели монстра на чистую воду… Что с Кларой Ильиничной?

– Я ее убил, Иван Валентинович.

– Жалко, – поцокал языком доктор Мясницкий. – Клара Штраубе была интересной женщиной и грамотным специалистом, не боялась экспериментировать. Мне будет ее не хватать.

– Ваша фамилия, полагаю, тоже не Мясницкий?

– О нет, что вы. – Голос преступника как-то странно зазвенел. – Доктор медицины, штурмбаннфюрер СС Макс Линдер – к вашим услугам. Имею польские и русские корни – весьма отдаленные, отсюда знание языка и умение приспосабливаться к вашим диким условиям.

– Вот сука… – прошептала Кира.

Павел крепко сжал ее руку.

– Позвольте предположить, герр Линдер, – он говорил, а сам обдумывал сложившуюся ситуацию, искал выход, – вы не только хороший специалист, но и талантливый актер. Способны органично влиться в любую среду, не так ли? Это вы проводили опыты над людьми в подвалах Вознесенского монастыря. Но здесь вы не жили, приезжали из другого города. В противном случае вас бы запомнили, как и вашу подручную…

– Отчасти вы правы, Павел Андреевич. Филиал нашего института находился в Алейске, это в тринадцати километрах от Вдовина. Но именно здесь проводились самые интересные опыты. Я экспериментировал с препаратами и, надо признаться, добился прорыва по многим направлениям психиатрии. Это не связано с лечением больных, – доктор ехидно засмеялся, – скорее наоборот.

– И теперь вы продолжаете свои изыскания уже в качестве главврача советской клиники. Выводите, так сказать, на мировой уровень советскую психиатрию. Представляю, сколько людей вы довели до полного полоумия… Что случилось в феврале сорок четвертого, герр Линдер? Могу предположить. Получили ранение и не смогли уйти вместе со всеми? Затаились, отсиделись в логове, затем всплыли, кардинально изменив внешность, обзавелись фальшивыми документами, легендой.

– Примерно, – допустил собеседник, – подробности опустим, они не интересны.

– Рискну допустить, что на вас вышли представители одной из западных разведок – скажем, британской. Сами бы вы не потянули фальшивые документы, легенду и так далее. Но не хотелось на них работать, верно? Хотелось простора для души, свободы. Вы задумали бежать – скажем, в одну из западных стран. Нужны деньги, нужны свои люди на границе – да что там, целый перечень условий. Эстония – рядом, но она, к сожалению, советская. Вы умный человек, понимали, что долго веревочке не виться, вас раскусят… Идея стать руководящей и направляющей силой банды – не скажу, что гениальна, но недурна. Кто эти четверо «студентов», которые выполняли за вас грязную работу? Кстати, вы в курсе, что все они мертвы?

– Серьезно? – Доктор манерно вздохнул. – Не знал. Но это уже не важно. Сегодня вечер вопросов и ответов? Хорошо, извольте. Молодые бойцы армии Власова – мотивированные, целеустремленные люди. Они искренне ненавидели ваш строй. Уйти со всеми тоже не смогли – по ряду независящих от них причин, отсиделись, залечили раны, набрались злости…

– Они же совсем юны…

– Почему? Не такие уж дети. Двадцать, двадцать два, двадцать четыре года… Во время войны они служили в диверсионном подразделении – разумеется, не в советском, получили необходимые навыки, умели работать головой…

– И банда, как говорится, в сборе. Целое лето могут действовать безнаказанно – или сколько там длится трудовой семестр после сессии? Дерзкие ограбления, убийства, похищения и пытки людей. Предпочитали брать драгоценными камнями, украшениями, но можно и советскими дензнаками, которые также неплохо трансформируются в брюлики… Удушение струной – это ваш фирменный стиль? Катя Усольцева, Каплины, отец Мефодий… Раскололись Каплины, рассказали, где спрятали свои сказочные богатства? Думаю, да, в противном случае их убивали бы медленнее. То же касается и отца Мефодия, сберегшего мелочишку на старость…

– Вы правы, иногда участвовал в этих забавах – разминал, так сказать, старые кости. – Он не смущался, говорил, смакуя каждое слово. – Представьте себе, Павел Андреевич, испытываю бурную радость, убивая русских. А также евреев, татар и так далее. Хотите спросить про вашу женщину – я имею в виду Екатерину Усольцеву? Удивительное совпадение, согласитесь. На нем мы все и погорели. Отец Екатерины тайно сотрудничал с оккупационными властями. Акцентирую слово «тайно» – широкой общественности об этом неизвестно. Трудился на железной дороге, сдавал подпольщиков и сочувствующих вашей власти. Есть документы, это подтверждающие. Что и позволило держать Екатерину на крючке. Формально дети не отвечают за деяния отцов, но фактически… Вы живете в этой стране, знаете. Отец скончался по причине здоровья, ушел, так сказать, от ответственности – и все это удовольствие улеглось на хрупкие девичьи плечи. Я давал Катюше кое-какие препараты, угнетающие психику, – в разумных, конечно, дозах. Они давали наркотический эффект, вызывали привыкание. Спал ли я с ней? Конечно же, спал. – Доктор засмеялся. – Но основная ее функция состояла в получении информации. Как некстати вы пришли в тот день… Пришлось устранить вашу невесту, не взыщите. Она рассказала о вас, пока вы ходили вдоль дома. Могла стать неуправляемой. В общем, поступил логично. Это не я ее убил, Павел Андреевич, это вы ее убили. Позднее решил и вас устранить – на всякий случай. Но произошла та некрасивая история с Глистой. Сделал паузу, отправил к вам через Егорку Ксению Решетникову – устранить вас никогда не поздно. Стало любопытно. А потом вы с Машей Душениной пришли ко мне в больницу – смех, да и только… Нельзя, к сожалению, просто так убивать милиционеров. Это может аукнуться. Вашу невесту я навещал регулярно, приходил в темное время, с западной стороны улицы Тургенева, принимал все меры, чтобы остаться незамеченным, менял внешность – включая очки, усы и, господи помилуй, накладную бороду… – Преступник снова засмеялся. – Сами говорите, что я хороший актер. Но участвовал в такой дешевой оперетте…

– Хотите сказать, что за этот год вас никто не признал?

– Никто, – подтвердил доктор. – Новый образ, что вы хотите? Другая прическа, в принципе иное лицо. Назначение главврачом – вообще любопытная история. Признаюсь, без вмешательства внешних сил не обошлось…

– Смерть Елены Витальевны – ваша работа?

– Ошибка Клары Ильиничны. Предельно глупая история. Споткнулась, выронила поднос с лекарствами – и непроизвольно выругалась по-немецки. Говорит, Елена Витальевна орала как ненормальная… прошу простить за каламбур. Создалась реальная опасность – у больной случались прояснения сознания. Пришлось действовать быстро и творчески, Клара Ильинична справилась. Санитар, слава богу, отсутствовал в течение десяти минут. Событие, вы знаете, повлекло значительные неудобства для многих людей…

– Это она в монастыре за мной следила?

– Без понятия. Но возможно. Думаю, чувствовала исходящую от вас опасность. У Клары была потрясающая интуиция. В итоге так и вышло, вы ее застрелили…

Павел медленно поднимался, держа пистолет на вытянутой руке. Размытый силуэт оторвался от многоствольной осины. Затаила дыхание Кира. Горин выстрелил дважды. До чего обидно! Этот демон все чувствовал – убрался за дерево. Горин рухнул в траву, заскрипел зубами. Застонала Кира. Он схватил ее за руку, но она вырвалась: дескать, больше с тобой не играю! Захрустели ветки, донесся смех.

– А вот и не подловили, Павел Андреевич. Ладно, поболтали и хватит. Сейчас я подойду. Никуда не уходите, слышите?

Подошвы заскрипели над самой головой. Горин упер в землю пятку, чтобы броситься. Бесполезно, но вдруг? Человеческий силуэт вырастал из полумрака, делался четче, объемнее. Павел напрягся. Вдруг что-то просвистело над головой – Кира бросила корягу! Злодей отстранился, коряга пронеслась возле уха. И все же неловкое движение, нога скользнула с откоса. Мясницкий глухо выругался. Второго приглашения не требовалось. Горин метнулся наверх, схватил его за ногу и резко дернул. Пролаял автомат – пули рассыпались веером над головой. Мясницкий потерял равновесие, второй рывок повалил его на землю. Горин с ревом бросился на противника, отправил в нокаут мощным ударом в скулу. Мясницкий клацнул зубами. Но как-то быстро пришел в себя, стал сопротивляться. Узловатые пальцы потянулись к горлу. Бессилен оказался без своей струны? Павел ударил головой – в переносицу. Боль расколола череп. Преступник потерял сознание. Но Горин бил дальше, наносил удар за ударом, разбил нос, губу, содрал кожу над глазом – и, возможно, убил бы, не вздумай Кира вступиться за фашистского недобитка. Она схватила его за плечи, стала оттаскивать.

– Все, Павел, хватит, он нужен живым. Этому подонку есть что рассказать…

Горин отшвырнул от себя безвольное тело. Трясло, как на полюсе. Кира обнимала его, что-то бормотала, но это едва улавливалось.

– Здорово ты придумала с этой корягой… – насилу выговорил он.

– А что тебя удивляет? Умная женщина всему найдет применение в хозяйстве…

– Эй, вы где?! – вопил знакомый голос.

Затрещали сучья под ногами. Коллеги-оперативники обогнули лесной массив и спешили на выручку. Кира нервно засмеялась.

– Вот ведь молодцы, знают, когда прийти…

Последующие события помнились смутно. Мясницкого привели в чувство, связали руки за спиной и погнали из леса. Подобного исхода преступник не ожидал, потрясенно помалкивал и лишь отдувался. Куренной наложил на ногу жгут из собственного ремня, перевязал рану рубашкой. Он сидел на кочке вблизи опушки и глухим голосом матерился. Когда из леса потянулись люди и стало ясно, что все живы, слегка повеселел, стал требовать костыль. Его отправили в больницу первым же «рейсом».

На опушку прибыл наряд милиции – грохот в округе стоял такой, что стражи порядка не могли остаться в стороне. Штурмбаннфюрер СС убыл с многочисленной охраной в город. Вынесли из леса женский труп, озадаченно его разглядывали. Кира с трудом волочила ноги, приходилось ее поддерживать.

– Ну, и зачем вы сбежали из больницы, Кира Сергеевна? – допытывался Виталик Мамаев. – Ведь нездоровы еще, сразу видно.

Кира огрызалась, а Горина разбирал какой-то подлый смех.

Утро было сизым, туманным, трещала голова, ныли все кости. Но настроение было на удивление сносным. Снова ругался майор Скобарь: «Доколе будет продолжаться эта самодеятельность?!» Ворвался в кабинет и высказал все, что думает по этому поводу.

– Банду уничтожили, преступников поймали – это хорошо. Но почему не сообщаете своему начальству о предстоящих мероприятиях?!

«Потому что вас тоже подозревали, Юрий Евдокимович», – чуть не сорвалось с языка. Павел забеспокоился: пронзительный взгляд начальства адресовался именно ему.

– Я не понял, Юрий Евдокимович, а почему вы мне это выговариваете? Я не начальник уголовного розыска.

– Да, вы не начальник, товарищ капитан, – язвительно отозвался начмил. – Но вы его замещаете, пока из госпиталя не вернется товарищ Куренной. А там посмотрим. Так что примите к сведению все, что я сказал. И сделайте нужные выводы. Приказ о вашем назначении я подпишу позднее.

Долговязый майор напоследок фыркнул и покинул помещение. Присвистнул Виталик Мамаев и с изумлением воззрился на новое начальство. Хмыкнул Шурыгин, изобразил загадочную улыбку умудренного жизненным опытом человека и извлек портсигар. «Это, знать, переворот», – пробормотал Леонтий Саврасов. Кира ничего не сказала – ее отправили домой, долечиваться. А уж она бы точно не промолчала.

Лишь в восьмом часу вечера Павел избавился от тягот службы и нагрянул к Душениным. Маша открыла дверь. Симпатичное личико озарилось улыбкой. Она припала к его груди, подняла светящееся лицо, подставила губы для поцелуя.

– Ба, какие люди! – объявил, входя в прихожую, Игорь Леонидович Душенин. – Вы прямо к ужину, Павел Андреевич. Проходите, можете не разуваться. Давненько не имели честь вас видеть. Маша уже извелась.

– Да что ты такое говоришь, отец! – рассердилась девушка и покрылась густым слоем румянца.

В десять вечера, сытый, весь расцелованный, он добрался до дома на улице Кленовой. Знакомая фигура отделилась от единственной уцелевшей в районе лавочки.

– Ну наконец-то! – вскричала Кира. – Хорошо, не буду спрашивать, где тебя носило. Ты свободный человек в нашей свободной стране. – Она схватила растерявшегося мужчину за руку, повлекла к подъезду. Кира неплохо выглядела этим вечером – мытая, с блестящими волосами, одетая почти в гражданку. Только на левом боку выразительно выпячивались «издержки профессии». Она была чертовски хороша в своей экспрессии. – Шевели ногами, Горин, не тормози, – бормотала девушка. – Извини, должна напроситься к тебе гости. Ты уже неделю держишь меня на голодном пайке! – Она втолкнула мужчину в подъезд.

Горин поднимался по лестнице, растерянный, снедаемый противоречиями. Все становилось сложным и запутанным. Предстояло принять очень важное решение. Но явно не сегодня. И он уже с трудом понимал – какое…

Content

Валерий Шарапов
Опер с особым чутьем

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14