Борис Конофальский

Башмаки на флагах

© Конофальский Б., 2023

© ООО "Издательство «АСТ», 2023

Глава 1

На следующий день он решил, что поедет с Брюнхвальдом и Рене, выберет место под лагерь. Нашли хороший пустырь у реки, чуть выше по течению, чем Лейдениц, как раз на дороге к Эвельрату. Там и к реке доступ, и непролазные заросли для костров вдоль берега, и места для нужников. К тому же мужики, хозяева тех дебрей, были нежадны.

Рене был назначен комендантом лагеря и с тридцатью людьми остался ставить первые палатки. Окапывать и возводить частокол нужды не имелось – чай, чужих войск нет. На обратном пути пришлось переждать резкий ветер и ледяной дождь, но на молчаливый вопрос капитан-лейтенанта, на кой черт городить городулины и строить лагерь за рекой, да еще хоть и немного, но платить за дурную землю, если своей дурной земли мерить не перемерить, Волков так и не ответил.

Зато на пристани кавалер встретил своего купца-шпиона Гевельдаса, который оказался очень кстати. Они остановились и долго говорили наедине. Волков никого не подпускал к себе: ни Максимилиана, ни племянника Бруно, хотя тот и ждал своей очереди поговорить.

Затем купец Гевельдас поехал с Волковым к нему домой, где они, позвав умного попа брата Семиона, уселись втроем за стол и стали писать во множестве векселя-расписки на крупные суммы денег от имени кавалера полковника господина фон Эшбахта. Тех расписок вышло много. Бумаги были разного достоинства, от двадцати талеров славной земли Ребенрее до ста монет. И лишь после этого они звали к себе ждавшего распоряжений капитан-лейтенанта Брюнхвальда, которому Волков все объяснил:

– Денег я вам, Карл, не дам. Вот расписки и векселя на мое имя, платите ими. Старайтесь расплачиваться этими векселями во Фринланде.

– А будут ли купчишки из Фринланда брать ваши векселя?

– Так вы сделайте так, чтобы брали. Вот и господин негоциант Гевельдас тому способствовать будет. И говорите, что до мая все векселя окажутся погашены или товары возвратят – на то я даю свое рыцарское слово.

– Ясно, – соглашался Брюнхвальд. Ему все равно, он будет делать так, как ему скажет Волков, за это тот его и ценит.

– Телеги и палатки можете покупать, с лошадьми не торопитесь: нет смысла их сейчас кормить, если понадобятся они лишь к апрелю. Бобы, соль, сало тоже приобретите. Думаю, если Бертье и его сержанты расстараются, скоро уже начнут приходить в лагерь люди. Их-то кормить придется. Сильно не торгуйтесь, купчишки жадничать будут, так вы уступайте, авось бумагами платим, а не серебром.

– Но после же все одно – придется платить серебром, – заметил капитан-лейтенант.

– Так то после будет, – беззаботно отвечал кавалер. – Придет время, и если жив буду, так рассчитаюсь, авось не вор.

Так дело и пошло. Ни в чем этому его делу препятствий не было. Во Фринланде, Ланне и Малене нашлись люди, готовые воевать. Уже пару лет те места империи жили без войны, и добрых людей, которые готовы были взяться за железо, оказалось предостаточно. Два опытных офицера так и вовсе пришли наниматься из Вильбурга, не сыскав для себя работы у курфюрста Ребенрее.

И старый его знакомец из Ламбрии, Стефано Джентиле, объявился – ушел было недалеко на юг, а как услыхал, что Волков собирает войско, поговорил с корпоралами роты, и они вместе решили вернуться на север, чтобы еще раз встать под бело-голубое знамя кавалера. Однако Волков их брать не спешил. Конечно, хорошие арбалетчики всегда нужны, но, во-первых, кавалер хотел довести количество своих стрелков, стрелков с огненным боем, до трех сотен – свои всяко лучше наемных, а во-вторых, он хотел уменьшить сумму найма ламбрийцев. Те из спеси своей, гордыни и жадности просили пять талеров на человека в месяц – меры совсем не знали. Поэтому пока кавалер дозволил ламбрийцам жить в лагере на его харчах, но контракта им не обещал, говорил, что подумает.

Дел стало у него так много, что уходил он на заре, едва поев, и приезжал к ночи. Много времени отнимали у него купцы: все, все хотели от него личных обещаний, что по векселям расплатится. Волков встречался со всеми, никому не отказывал и всякий раз повторял, что обязательно по векселям платить будет, что до мая расплатится. Клялся в том на Писании, и ему верили. А как не поверить: Божий рыцарь на святой книге поклялся. И купчишки везли Карлу Брюнхвальду все что нужно. И недели не прошло, как в лагере за рекой раскинулись палатки во множестве. Появились над кострами огромные двадцативедерные чаны, в которых крепкие повара кипятили воду, варили бобы или горох. Вдоль дорог выстраивались ровные ряды крепких обозных телег. С утра над рекой разносился медный звон, трубачи играли побудку, после били барабаны. И больше трех сотен уже набранных людей вместе с новыми офицерами и новыми сержантами занимались с утра построениями, делились на роты, знакомились.

Как-то поутру вышел Волков, а веселый Бертье болтает с Увальнем. Доложил кавалеру, что вчера вечером привел в лагерь еще тридцать шесть очень хороших людей и пришел за деньгами для новых контрактов.

Волков денег ему отсчитал, и они сели было завтракать, как вдруг наверху, там, где были покои жены, графини и матери Амелии, послышались крики, началась странная суета. Когда удивленный кавалер просил Увальня узнать, что там происходит, думая, что бабы снова затеяли свару с руганью, так посыльного наверх даже не пустили, монахиня гнала его обратно, сказав, что мужчинам нельзя туда. Тогда кавалер остановил девку-служанку с тазом горячей воды, бежавшую наверх, и требовал от нее сказать, что случилось, на что та радостно сообщила:

– Графиня протекла, рожать надумала.

Волков и опешил. Ждал, готовился к тому, а тут раз – и все равно неожиданно вышло. Впрочем, как и обещала мать Амелия, и двух недель с того их разговора не минуло. Ему поначалу даже есть расхотелось, а Бертье, радостно поедая фасоль с мучной подливой на говяжьем бульоне, уже стал его поздравлять. Волков ответил зло, чтобы не каркал раньше времени. Бертье с ним согласился и, видя, что хозяин сильно волнуется, забрал с собой кусок сырного пирога и ушел, сказав, что расскажет всем о новости.

А кавалер действительно есть не мог. Когда с ним такое только было? Да никогда, разве что из-за болезни такое приключалось, а тут – ну не лезет в горло кусок, и все. Хотя самый сильный аппетит у него, как и у всех, кто служил в солдатах, был всегда с утра. Кавалер приказал нести себе вина. Ничего, что утро.

Он так и пил. Сидел и пил вдвоем с Александром по прозванию Увалень, глядя, как девки носят и носят наверх тазы с горячей водой, полотенца, простыни…

– Ну что там? – спрашивал у них Волков время от времени, вертя в руке опустевший бокал.

– Рожает, господин, еще не разродилась, – отвечали девки одно и то же.

И тут одна из бегавших девок перегнулась через перила, крикнула:

– Господин, разрешилась графиня! У вас племянник!

«Племянник? Да-да, конечно, племянник! Кто же еще!»

Он так и сидел в нерешительности. А сверху, сквозь другие звуки, разговоры и шумы, донесся детский плач – обиженный, недовольный. Но никак не испуганный. Нет, совсем не испуганный.

– Спроси у монахини, можно мне его видеть? – наконец вымолвил Волков.

– Можно-можно, – говорила мать Амелия, спускаясь по лестнице. – Графиня сейчас спустится.

– Спустится? С ней все в порядке?

– А чего ей будет, кобылице-то. Видно, в вашу породу пошла: крепка, как и вы. Я таких крепких не видала за всю жизнь. Уже встала, слуг ругает.

И вправду, кавалер увидал, как по лестнице спускается девка дворовая, за ней Бригитт, а уже за ней сама Брунхильда. Идет осторожно, под ноги на ступеньки смотрит и несет в руках сверточек.

– За попом послали? – кричит монахиня.

– Ой, сейчас пошлю, – всполошилась Бригитт. – Эй, Анна, беги найди отца Семиона, он либо в церкви, либо в кабаке.

А с кухни выбежали все: и Мария, и мужики с конюшни. И Максимилиан приехал, и Увалень, и Ёган в грязных сапогах следит в чистой зале – все хотят видеть новорожденного.

А Брунхильда подходит к Волкову, показывает ему младенца. Волков замирает поначалу, а она и говорит, многозначительно глядя кавалеру в глаза:

– Вот, братец, кровь ваша.

– Дозвольте взять, – просит он, отводя глаза от нее и глядя на младенца.

Она передает ему мальчика, страшненького, темного лицом, кажется, едва живого. Он показался кавалеру очень легким.

– Мелок он. Невесом совсем, – заметил Волков.

Лучше бы такого он не говорил: глаза графини вспыхнули гневом, того и гляди кавалер схлопочет оплеуху сестринскую, как уже бывало некогда.

– Нет, – говорит монахиня, – совсем не мелок: то ваша порода, не Маленов. Малены невелики, а он велик. Как графиня родила его так легко – диву даюсь.

– Дайте сюда! – победным тоном требует Брунхильда после слов монахини.

Но Волков не отдает.

– Нет, еще подержу. – Бережно держа ребенка, он садится в кресло. – Ему надобно теперь и имя придумать.

– Все уже придумано и согласовано с домом Маленов, с семейной книгой, – говорит графиня. – В честь деда его первое имя будет Георг, в честь дяди, славного воина, – Иероним. Итак, сын мой будет зваться Георг Иероним Мален фон Грюнфельд.

– Георг Иероним Мален фон Грюнфельд, – повторил Волков, глядя на младенца. – Да, пусть так и будет. Пусть так и будет.

– Надеюсь, – негромко, но с претензией продолжала Брунхильда так, что, кажется, один Волков ее слышал, – имя это будет не пустое. Надеюсь, что к своему имени мой сын и поместье получит.

– Обязательно получит, – так же тихо уверил Волков. – Какой же он Грюнфельд, коли у него поместья не будет. – И, уже вставая из кресла, он поднял ребенка повыше и сказал громко: – В честь племянника моего – вина! Всем вина, слугам вина. Мария, госпожа Ланге, велите резать свиней и кур, хочу большой пир.

Он обещал Брунхильде, что «племянник» будет иметь свой удел. Но это был как раз тот случай, когда легко только обещать. На самом же деле, даже имея на руках брачный контракт и вдовий ценз, оформленные по всем правилам, для вступления во владение поместьем Грюнефельде нужно было согласие графа. Или хороший отряд солдат. Но Волкову не хотелось опять и опять решать все силой. Его и так не любили местные дворяне, это было ясно, усугублять эту нелюбовь очередной грубостью не стоит. Поэтому следующим утром кавалер позвал к себе Максимилиана.

– Возьмите с собой двух хороших людей, фон Клаузевица и еще кого-нибудь, и езжайте к графу в Малендорф. Скажите, что я прошу его о встрече. Хочу увидаться с ним на границе наших владений, в том месте, где в прошлый раз встречались для решения важного дела. Едете с визитом официальным, так что возьмите с собой малый флаг мой.

Максимилиан понимающе кивал.

– А согласится ли граф выслушать меня, примет ли?

– Думаю, что уже донесли ему, что я собираю солдат во Фринланде. Также думаю, что не захочет он увидать тех солдат под стенами своего Малендорфа. Поэтому примет и выслушает. Вы же говорите с ним без грубости, но с достоинством. Помните, вы под знаменем моим и представляете меня.

– Да, кавалер.

Не успел Максимилиан уехать, так наверху опять шум, опять ругань. Новоиспеченная мамаша бранила кормилицу за неопрятность и госпожу Ланге за жадность. Потом, шумная и раздраженная, спустилась на первый этаж и без обиняков заявила кавалеру:

– Мне надобны деньги. Платьев у меня новых нет, рубахи хуже, чем у черни, башмаки все так стары, что их даже прислуга не ворует. Дайте мне, братец, денег, хоть чуть-чуть. – Волков даже не успел спросить, сколько это «чуть-чуть» в талерах, как госпожа графиня уточнила: – Дайте хоть талеров триста.

«Чуть-чуть – это триста монет?!» Но спорить кавалер не стал – графиня путь прошла тяжелый, и отличный мальчик-крепыш дался ей нелегко. Единственное, он дал ей десять гульденов, что равнялось всего двумстам семидесяти – двумстам восьмидесяти талерам, в зависимости от курса у менял.

Брунхильда сразу схватила деньги цепкой рукой, уж в этом она совсем не поменялась, и тут же велела запрягать свою карету, сказав Волкову:

– Еще думаю себе служанку в городе нанять, местные ваши девки все дуры да деревенщины, мне они не подходят.

«Ну уж нет, обойдешься местными».

– Даже не думайте, я городских оплачивать не буду, найдите себе посмышленее из местных, – не согласился Волков.

Графиня лишь скривилась и, оставив чадо на монахиню и кормилицу, укатила в город за покупками.

В то же утро приехал Иоахим Гренер и был очень, очень рад услыхать от Волкова, что тот предлагает ему чин кавалерийского капитана и, соответственно, капитанское содержание и капитанскую долю в добыче, коли та будет.

– Друг мой, дорогой мой сосед, уже и не знаю, как вас благодарить.

– Полно вам, – отмахивался кавалер.

– Да как же «полно», когда сие честь для меня, истинное счастье – к старости получить такой чин от настоящего полковника его императорского величества. Кстати, дозвольте поздравить вас с чином, господин полковник, – говорил старик, едва сдерживая слезы.

– Хорошо, хорошо, – кивал Волков, – спасибо вам, друг мой, но давайте уже поговорим о делах.

– Конечно, конечно, господин полковник, давайте.

– Надобно мне, дорогой сосед, набрать эскадрон кавалерии, не рыцарской стати, пусть всадники будут полегче, но при хорошем доспехе, на то выделю денег. Еще дам вам свой выезд, всех, даже фон Клаузевица.

– Господин фон Клаузевиц добрый рыцарь, – согласился Гренер.

– Вот и возьмите его себе лейтенантом, деньги я вам выдам. Деньги дам хорошие – по пятнадцать монет на человека в месяц.

– Отличное содержание, на такие деньги мы без труда наймем хороших людей.

– Но!.. – Волков поднял палец в качестве предупреждения.

– Да, кавалер? – Гренер слушал его со всем вниманием.

– В эскадроне не должно быть никаких благородных господ, никаких гербов и флагов, флаг и цвета только мои. И чтобы каждый кавалерист знал, что я не допущу и намека на неповиновение или самоуправство.

Гренер отлично понимал, о чем говорит Волков.

– Именно так и сделаю, господин полковник. В эскадроне будут полная строгость и дисциплина. Я за тем прослежу.

– Абсолютная дисциплина! – повторил Волков. – И доведите до сведения набираемых людей, что я не погнушаюсь при надобности скрестить оглобли, даже если кто-то будет из благородных.

– Доведу до сведения всех, что за неповиновение или ослушание вы будете вешать.

– Мы будем вешать, мы, дорогой сосед, – уточнил Волков.

– Да-да, мы будем вешать, господин полковник, – исправился капитан Гренер.

Глава 2

А тем временем уже пора было собираться в дорогу в Нойнсбург, на военный совет к маршалу фон Боку. Наум Коэн говорил, что через две недели Волкову нужно быть на военном совете, неделя-то уже прошла, а до Нойнсбурга путь неблизкий – город сей от Ланна почти в полутора днях езды, то есть от Эшбахта почти пять суток пути.

Вечером кавалер собрал офицеров, чтобы решить, кого из них взять на совет. Конечно, не хотел он оставлять новый лагерь без Карла Брюнхвальда, но все-таки своего капитан-лейтенанта решил взять с собой, главным в лагере назначил капитана Рене, отрядив ему в помощь нанятых офицеров. Роху и кавалериста Гренера тоже взял с собой. А Бертье оставил, тем более что ехать тому не хотелось, уж больно он увлекся наймом солдат, в чем преуспевал. Также Волков собирался взять с собой выезд.

Бригитт слушала разговоры о приготовлениях к поездке внимательно и, дождавшись кавалера вечером в постели, поправляя ему волосы, рассеянно и мимолетно-задумчиво сказала:

– Господин, вы заросли, надобно вам подстричься перед поездкой.

– Вы правы, вы, как всегда, правы, – согласился он, целуя ее запястье.

– А возьмите меня с собой, – вдруг попросила красавица, – карета у меня есть, конюх есть, служанку возьму да и поеду с вами.

Волков уставился на нее не то удивленно, не то обрадованно. А госпожа Ланге продолжала, глядя на него и опять трогая его волосы:

– Надоели мне эти дуры, видеть их, слышать их больше не могу. И раньше-то дом был шумным, а как графиня приехала, так житья в нем совсем не стало.

Он молчал, думая о поездке с Бригитт в Нойнсбург, представляя ее себе.

– Я хоть Ланн посмотрю, а то я кроме Малена других городов и не видала, разве что в Вильбурге в детстве была.

Кто, как не она, заслуживала всего, о чем просила. Не будь Бригитт мелочна и зла, мстительна, хитра и подла по отношению к Брунхильде и Элеоноре Августе, то ему и упрекнуть-то ее стало бы не в чем. И в ведении хозяйства, и в уме, и в своей ненавязчивой ласке, в строгой опрятности и в безупречной красоте – во всем она была хороша. А за бабьи дрязги Волков, конечно, упрекать ее не хотел – с этим всем женщины сами пусть разбираются. Единственно, о чем он думать стал, так это о том, что лучше в Ланне ему с ней остановиться в трактире. Почему-то совсем не хотелось вести ее в дом, где хозяйничала Агнес.

Кавалер никак не мог принять решение, взять ее или отговорить от поездки. Может, отговорить на этот раз. После, после как-нибудь возьмет ее в прекрасный город Ланн и, может быть, даже познакомит с архиепископом… Но Бригитт тут вдруг сказала:

– Хорошо бы мне с вами поехать, да не получится ничего.

Волков опять, не говоря ни слова, смотрел на нее, на сей раз удивленно. А она продолжала:

– На кого же я брошу поместье? На нашу госпожу пришибленную, на Ёгана, на Марию или, может, на эту графиню вашу? – Она поцеловала его в щеку и легла на подушки рядом. – Нет, в следующий раз поеду, как вы с войнами своими угомонитесь, так и поедем.

Все-таки Бригитт была редкой умницей. Как будто слышала его мысли, даже самые сокровенные. Он положил руку ей на бедро, на горячее сильное бедро молодой женщины. А она сразу ожила, словно ждала этого, схватила его пальцы и подняла к себе на живот, прижала к себе крепко, а после перевернулась и стала целовать его жарко, обнимать стала. Последнее время она постоянно искала близости, даже когда кавалер к ней не стремился, но Бригитт его прохладность не останавливала, она чуть не требовала от него ласки. Кажется, монахиня была права – присутствие в доме беременных женщин словно подстегивало госпожу Ланге. А он старался ей не перечить, пусть будет так, как ей хочется.

* * *

Кавалер приехал на встречу с одиннадцатью сопровождающими, а граф не поленился взять с собой аж два десятка человек. Волков уже даже подумывал, не соблазнится ли граф напасть, но Теодор Иоганн, девятый граф фон Мален, был не из тех, кто действует подобным образом. И они начали разговор, не слезая с коней.

– Рад сообщить вам, что графиня благополучно разрешилась младенцем мужского пола, дорогой родственник, – начал Волков сразу после приветствия. – Графиня велела назвать младенца в честь вашего деда, дать ему имя Георг Иероним Мален фон Грюнфельд.

– Прекрасное имя. Что ж, поздравляю вас, – холодно отвечал граф. Он прекрасно знал, о чем пойдет разговор, и уже приготовил ответы, но ритуалы вежливости нужно было соблюсти. – Надеюсь, графиня во здравии? Впрочем, ясно, что во здравии, ваша порода весьма крепка.

– Благодарю вас, здоровье графини прекрасно, – подтвердил кавалер. – Я, кстати, звал вас, дорогой родственник, чтобы узнать, когда графиня и брат ваш смогут вступить во владение поместьем Грюнефельде, которое принадлежит ей по вдовьему цензу.

– Сие дело вы затеяли напрасно, – так же холодно отвечал Теодор Иоганн, – фамилия не думает, что поместье принадлежит вашей сестре и ее… ребенку.

– Но есть же брачный договор, – напомнил кавалер. Уж в этом он не сомневался, договор был заверен лучшими нотариусами города Малена.

– Фамилия считает, – граф почему-то не говорил «я считаю», – что, когда графиня понесла, батюшка был уже недееспособен. Фамилия считает, что ребенок был зачат неправедно. А посему ни он, ни графиня не имеют права на удел, что записан во вдовьем цензе.

– Ах вот как? – Волков усмехнулся. – Неправедно? Но почему-то вы заговорили об этом, лишь когда ваш батюшка умер… или был убит подлым способом.

Волков думал, что заденет графа этими словами, вызовет его раздражение, но не вышло. Теодор Иоганн фон Мален оставался все так же холоден и отвечал спокойно:

– Фамилия Мален не признает новорожденного своим родственником, и посему поместье графине не полагается. А коли вы желаете оспаривать поместье, так можете подать дело на рассмотрение суда равных. Благородные члены дворянского собрания графства соберутся и решат, кто прав: фамилия фон Мален или фамилия фон Эшбахт. А коли вас и это не устроит, так можете просить справедливости у нашего сеньора. Думаю, что его высочество Карл Оттон Четвертый, герцог фон Ребенрее, незамедлительно разрешит нашу тяжбу.

Все это граф говорил спокойно, вежливо и даже, кажется, с участием, но в каждом его слове кавалеру слышалась насмешка. Суд равных, суд сеньора! Да, конечно, он мог обратиться туда, но у Волкова не было ни малейшего шанса на решение в свою пользу, мало того, он мог с любого из этих судов угодить прямиком в подвалы к курфюрсту. Да, так как замка в поместье не имелось, он мог по своему самовластию послать туда пять десятков солдат, поставить форт, назначить своего управляющего и собирать с поместья деньги, но с юридической точки зрения это ничего бы не решило, поместье так и входило бы в домен семьи Маленов.

Но первый шаг, который следовало сделать на длинном пути борьбы за поместье, он сделал. Все стало ясно. И поэтому, уже не волнуясь за отношения с новым графом, кавалер сказал:

– Суд равных, суд сеньора… Никуда я обращаться не стану. Но все равно поместье будет принадлежать моей сестре, как и положено по справедливости и по закону.

Вот тут граф уже и не сдержался. Он побледнел и произнес негромко, почти сквозь зубы:

– Не бывать тому.

– Посмотрим, – так же зло ответил ему кавалер и дернул поводья.

* * *

Графиня после родов стала заметно хорошеть. Видно, купленные платья ей были к лицу.

– Ну, что вам сказал граф? – спросила она кавалера, как только он вернулся.

– Сказал, что ребенок ваш неправедный, – ответил Волков, усаживаясь в кресло.

Даже если это было и так, Брунхильду аж передернуло от возмущения. Слышать ей такое не нравилось, не хотелось.

– Неправедный! – воскликнула она. – Кто это говорит? Отцеубийца?

На шум вышла госпожа Ланге, остановилась, вникая в разговор. Волков поморщился.

– Успокойтесь, графиня, вы весь дом переполошили. Разве вы ждали другого их ответа?

– Неправедный, неправедный! – повторяла Брунхильда в ярости.

– Успокойтесь, говорю вам! – настаивал Волков. – Сядьте, выпейте вина. Госпожа Ланге, распорядитесь о вине для меня и для графини.

– Да как же мне успокоиться?! – Разъяренная графиня не остывала. – Отчего же он так говорит? С чего он взял?

– Он говорит, что граф был стар и уже недееспособен.

– Граф был дееспособен! – закричала Брунхильда. – Хоть и не всегда!

Тут сверху стали спускаться Элеонора Августа и мать Амелия.

– Хорошо, что вы пришли! – воскликнула Брунхильда. Теперь у нее было кому высказывать свое возмущение. – Братец ваш отказался признать моего сына праведным.

– Что? Как? – не понимала сути разговора Элеонора Августа.

– Братец ваш не хочет отдавать мое поместье и поэтому утверждает, что рожденный мной ребенок неправедный! – кричала Брунхильда, краснея от негодования. – Неправедный!

– Отчего же он так говорит? – Госпожа фон Эшбахт все еще пыталась удержать ситуацию в рамках приличия.

– Отчего? Скажите ей! – продолжала графиня.

– Граф утверждает, что ваш папенька был недееспособным, когда женился на графине, – нехотя объяснил кавалер, который вовсе не хотел всех домашних, а особенно жену, втягивать в эти дрязги.

А вот Брунхильда хотела и поэтому продолжала кричать Элеоноре Августе, словно это она ставила под сомнение ее притязания на поместье:

– Ваш брат откуда знает о брачной состоятельности своего отца? Ниоткуда, он просто не хочет отдавать то, что мне причитается! И это все затеяла сестрица ваша старшая, вздорная старуха Вильгельмина! Старая сумасшедшая ведьма! Отравительница!

А Волков уже махал рукой монахине, чтобы та уводила госпожу в ее покои. Монахиня взяла Элеонору под руку, да та заартачилась, не пошла.

– Не смейте говорить так о моей семье! – воскликнула Элеонора Августа. – Коли не верят вам, так, может, еще и правильно делают!

– Не вам, распутной, судить! – кричала ей в ответ графиня. – Обо мне никто ничего сказать не может, а о ваших похождениях, при живом-то муже, всем известно!

Элеонора Августа зарыдала, и тут уже монахине удалось увести ее наверх, а она шла и приговаривала:

– Ах, за что мне это? Чем я Господа прогневила?

Эти вопросы очень удивили кавалера. При всей этой неприятной ситуации он едва не рассмеялся, такими удивительными и забавными казались все эти женщины.

– Уж больно вы злы, – вдруг вступилась за Элеонору Августу госпожа Ланге, она как раз принесла графин с вином и бокалы. Сама принесла, чтобы прислуга не слушала господские раздоры. – Негоже так на беременную кричать, тем более что она ни в чем не виновата.

– А вам-то кто дал право говорить? – удивлялась Брунхильда. – Уже всякой приблудной бабенке, которую господин к себе под перину пустил, и тявкать на меня дозволяется?

Брунхильда сидела в конце стола, а Бригитт, как раз наливавшая ей из графина… дернула рукой, и несколько капель красного вина полетели на недавно купленное очень красивое платье графини. Ни Волков, ни тем более Брунхильда ни секунды не сомневались, что госпожа Ланге сделала это специально.

– Ах ты… – только и вымолвила Брунхильда, вскочив с места и разглядывая пятна на новом платье. – Ах ты, подлость рыжая, ах ты, дочь шлюхи… – Она стала проворно выходить из-за стола. Графиня была чуть выше, к тому же значительно сильнее Бригитт и собиралась этим, кажется, воспользоваться, она чуть не рукава узкие на платье засучивала. – Ах ты, шалава рыжая… Пригрелась тут… Прижилась! Девка трактирная…

А Бригитт совсем ее не боялась. Она раскраснелась от оскорблений и никуда не уходила, не убегала.

– Хватит! Молчать всем! – заорал кавалер и своим рыцарским кулаком ударил по столу. – Хватит! Не угомонитесь, так велю держать вас в амбаре в холодном, пока не успокоитесь. Устал я уже от ваших склок!

– Господин мой, но разве вы не слышали… – начала госпожа Ланге.

– Я велел молчать! – Он снова ударил по столу кулаком. – Молчать!

Госпожа Ланге обиженно поджала губы, госпожа графиня тоже стояла тихо, не отваживались его ослушаться. Вот только надолго ли их послушания хватит? Он закрыл глаза и стал тереть их рукой, словно прогоняя наваждение. «Быстрее бы уже на войну. Хоть на какую-нибудь. Там спокойнее будет».

Не дожидаясь обеда, хотя кавалер и хотел уже есть, он уехал из дома. Опять дули юго-восточные теплые ветра. Середина февраля, скоро уже весна. На дорогах корка льда, залитая водой, шаг в сторону – глина оттаявшая. Волков, взяв с собой одного Увальня, поехал сначала на пристань, где узнал от мужиков с пришвартованной баржи, что весь уголь уже перевезли и последние телеги только что ушли в город. Значит, успели все перевезти до распутицы. А вот тёс и доски господин Гевельдас начнет возить со следующей недели, так что, пока дороги не просохнут, доскам придется лежать под навесом. Ну, хоть уголь успели перевезти. Надо было узнать у племянника, как в городе идут дела с его продажей.

Кавалер заехал к сестре, но дворовый мужик сказал ему, что господин капитан Рене безотлучно сидит в лагере за рекой, а его жена, госпожа Рене, забрала младшую дочь и уехала в Мален навестить свою замужнюю старшую дочь.

Никого он не мог застать дома: все его офицеры либо были в лагере, либо занимались делами. День уже клонился к закату, и самому ему в лагерь ехать не хотелось, ну не ночевать же там. Пришлось отправиться домой, к своим прекрасным женщинам.

Там его, конечно, встретила Бригитт. Как всегда, опрятная и в добром расположении духа, она сразу подала кавалеру воды помыться и стала накрывать на стол, приговаривая:

– Кажется, к ужину никого не будет. Госпожа фон Эшбахт и госпожа фон Мален просили подавать им в покои. Может, лишь мать Амелия придет.

Так и получилось, за ужином они были за столом втроем, и разговор вышел весьма приятный. А когда ужин закончился, спустился паж графини и с поклоном сказал:

– Если господину будет угодно поцеловать племянника перед сном, как раз самое тому время. Вскоре кормилица его заберет к себе.

Первый раз Брунхильда звала его к «племяннику». Конечно, был в этом какой-то подвох, но, как ни странно, кавалеру захотелось увидеть «племянника», захотелось взять его на руки и даже покачать.

– Скажите графине, что перед сном я зайду к ней, – ответил Волков пажу достаточно холодно: с определенного времени пажа он не любил.

Когда стали убирать со стола, кавалер допил вино и пошел наверх, там по-хозяйски, не стучась, отворил дверь в покои графини – и обомлел. Брунхильда ни румяна не смыла, ни прическу не распустила, но была лишь в нижней рубашке. И рубашка та оказалась настолько тонка и прозрачна, что не оставляла места никакой фантазии. Молодая женщина сидела у зеркала практически голой: и спину, и зад, и темные соски сквозь рубаху видно. И это при том, что на ее же кровати развалился мальчишка паж и смотрит на кавалера. Волкову очень захотелось дать сопляку оплеуху. А может, и графине. Но он только с каменным лицом указал пажу на дверь. Тот тут же вскочил и покинул покои, а графиня как ни в чем не бывало встала и, ничуть не стесняясь того, что все тело ее можно рассмотреть даже при тусклой свече, подошла к колыбели и взяла оттуда младенца.

– Племянник ваш на удивление спокоен. Монахиня говорит, что сие редкость для крупных мальчиков.

Волков взял у нее младенца, и тут же все его раздражение и недовольство точно растаяли, и следа от них не осталось. Он прижал к себе младенца и сел на кровать графини, разглядывая довольное лицо малыша. Графиня устроилась рядом, заботливо поправляя ребенку пеленки и невзначай почти голой ногою касаясь ноги кавалера.

Тут как раз в дверь постучали. Послышался голос:

– Госпожа, это я, Гертруда.

– Да, – ответила графиня, – входи, – и пояснила Волкову: – Это кормилица.

Пришла опрятная баба из местных крепостных.

– Можно забрать ребеночка?

– Да. – Брунхильда довольно бесцеремонно отобрала младенца у кавалера, встала и, поцеловав мальчика, передала его бабе. – Будет шуметь излишне, так меня позови. – Выпроводив кормилицу, заперла за ней дверь, затем подошла к сидевшему на кровати кавалеру и сказала: – Уже давно о том думаю. – Она наклонилась к нему и поцеловала в губы. Сама была горячая, страстная, навалилась на него, повалила на кровать и, не отрывая своих губ от его, рукою опытной женщины стала искать то, что ей было нужно. На секунду оторвалась. – Ну что, мила я вам еще, господин мой, не скучали вы по мне?

Он ничего ей не ответил, церемониться с ней кавалер и не думал: скинул ее с себя, так что у нее вся прическа рассыпалась, перевернул графиню на спину, задрал ей невесомый подол да раздвинул ей ноги так широко, как только она могла вынести. Нет, он ее не забывал.

Уже после стал он надевать свои панталоны, а она лежала на спине, все еще не прикрывшись ни периной, ни даже прозрачной своей рубахой, и говорила:

– Что, к рыжей своей шалаве идете?

Он промолчал.

– К чему вам? Оставайтесь тут спать. Она и одна переночует. Или у вас и на нее еще прыти хватит?

И тут Волкову подумалось, что графиня в подлости своей и не скучала по нему вовсе, а заманила его сюда и отдалась ему, только лишь чтобы насолить Бригитт. И чтобы совсем ей нос утереть, хочет оставить его у себя в спальне до утра.

– Нет, – сказал он, – пойду спать к себе.

А графиня подперла голову рукой и, улыбаясь, говорила:

– Коли не пустит вас, так возвращайтесь, я приму, я не гордая.

Теперь у Волкова сомнений не было: она специально его сюда позвала, чтобы рассорить с госпожой Ланге. Видно, в отместку за платье.

А Бригитт сидела у зеркала, расчесывала волосы. Когда господин пришел, даже не повернулась к нему.

Он сел на кровать, снял туфли, и тут Бригитт сказала:

– Слухи ходили, что госпоже графине вы не брат. Думала, то глупости.

Он ничего ей не ответил. Неужели она под дверью графини стояла и слышала, чем они занимались?

– Думаю, мне ласки от вас сегодня ждать не нужно, – произнесла она, ложась в постель.

– Нет, – сказал Волков. – Устал сегодня.

– Что ж, спокойной ночи, – попрощалась она, поворачиваясь к нему спиной.

– Спокойной ночи, моя дорогая, – отвечал он, а сам положил руку ей на зад.

Бригитт зло скинула его руку, но промолчала.

Волков вздохнул. «Быстрее бы уже на войну».

Глава 3

Думал он недолго. Здоровье его со временем лучше не становилось. Боль в ноге отпускала, лишь когда Волков в кресле у камина сидел, а уж за пять дней в седле ногу ему вывернет так, что потом на нее наступить целый день будет невозможно. Поэтому коня он, конечно, взял, даже двух хороших коней, но поехал в роскошной карете Бригитт. Хотел монаха, брата Ипполита, с собой захватить, да передумал. Мало ли что с младенцем приключится или с беременной женой, пусть лучше хороший лекарь при них останется. Поехал с офицерами и ближним выездом: Максимилианом, Увальнем, фон Клаузевицем и молодым Гренером, – и еще взял полдюжины проворных солдат из людей Бертье.

Даже сравнивать нельзя путешествие в карете и верхом. В карете Волков все время спал, а когда высыпался, то ел да смотрел в окно. Но карета, что ни говори, едет медленнее верхового, даже пусть в нее и впряжена четверка хороших коней. В общем, чтобы не опоздать к намеченному сроку и успеть на военный совет, в Ланн не заезжали, а, проехав мимо него вечером, отправились дальше на северо-восток – к Нойнсбургу.

Все бы ничего, но чувствовал Волков беспокойство. Конечно, из-за дел домашних. Оставил трех женщин дома, и женщины те все были друг на друга злы. И в этой злобе даже редкая разумность госпожи Ланге меркла, застилаемая ее неприязнью к графине. Графиня повадками своими была чересчур резка и требовательна. И даже, казалось бы, непримиримые в своей неприязни друг к другу Бригитт и Элеонора Августа примирились, чтобы вместе не любить Брунхильду. Уезжая, он долго говорил с Бригитт о делах поместья и особенно о том, что «племянник» ему очень дорог и чтобы Бригитт не смела ничего делать назло графине. И конечно же, она, склоняясь в низком реверансе, это ему обещала. Но, зная ее подлый и упрямый характер, кавалер не верил ни единому слову. И поэтому он еще поговорил с монахиней, просил ее, чтобы она хранила мир в доме и пресекала распри. Мать Амелия его выслушала с лицом весьма недовольным и сказала:

– Уж как получится. Но я по монастырю вам скажу, господин, что даже в монастыре, где есть непререкаемый авторитет аббатисы, бабьи склоки нескончаемы. А уж тут…

– Пресекай распри, мать, и следи, чтобы у моей жены все было в порядке.

– Молитесь, господин, – лишь отвечала монахиня.

Он и молился… когда не забывал.

Хотел приехать в Нойнсбург накануне совета, а прибыл ровно в нужный день. Крепкий то был городишко. Не Ланн, конечно, и не Вильбург, даже меньше Малена, но уж стены, глубокие рвы с водой, ворота, мосты и новомодные бастионы – все в нем было новое и крепкое, все говорило о том, что этот город готов увидать под своими стенами врагов. И это немудрено: еще день пути на северо-восток – и начинались земли еретических князей Экссонских, князей, что были богаче императора.

Хорошо, что совет оказался назначен на послеобеденное время. Волков надел самую дорогую свою шубу, дорогой колет глубокого синего цвета, берет черного бархата, серебряную цепь с гербом курфюрста Ребенрее, что тот ему жаловал за дело в Хоккенхайме. Перчатки черной замши и черные мягкие сапоги завершали его костюм. Так и приехал он к малому городскому замку на улице Жестянщиков, где и проходил совет.

– Как прикажете доложить о вас? – спросил их сержант-привратник.

Максимилиан уже хотел кричать: «Рыцарь Божий Иероним Фолькоф…» – и так далее по списку, но Волков остановил его жестом и сам сказал:

– Доложи, что приехал полковник Фолькоф.

И минуты не прошло, как ворота замка раскрылись. Кавалер со всеми своими офицерами въехал на небольшой двор, где из-за оседланных лошадей уже почти не было места. Прибывших тут же звали внутрь замка.

В большой приемной зале уже собралось не менее двадцати человек. Одного взгляда на них кавалеру хватило, чтобы понять, что это все люд военный. Волкова, Брюнхвальда, Роху и всех молодых господ из выезда, что были с ним, никто никому не представлял. Здесь все проходило по-военному, без церемоний. Просто когда они входили в залу, люди им молча кланялись и Волков с сопровождающими в ответ молча кланялись всем.

И тут послышался высокий, совсем не старческий голос, который кавалер сразу узнал. По паркету залы чуть шаркающей походкой шел высокий, худой, совсем седой старик. Волков помнил его высокий голос, который совершенно не изменился. Это и был маршал фон Бок. Старик сразу приблизился к кавалеру, остановился в паре шагов.

– Значит, вы и есть тот кавалер Фолькоф, которого мне так рекомендовали взять с собой?

Что-то было в этой фразе такое, что хоть и не сразу, но не понравилось Волкову. Кажется, старик подчеркивал, что он мог бы обойтись и без Волкова, но раз уж ему его навязали, то ладно, так и быть, возьмет.

Кавалер низко поклонился.

– Полковник Фолькоф к вашим услугам, господин маршал.

– Полковник? – спросил фон Бок, внимательно глядя на Волкова. – Георг, тебе говорили, что кавалер еще и полковник?

Георг фон Беренштайн. Ну конечно, вечный спутник и вечный заместитель фон Бока, как же без него. Он подошел вслед за маршалом и сказал:

– Нет, мне ничего не известно о звании кавалера.

Волков как будто знал, что такое может произойти, он полез к себе в шубу, достал оттуда великолепный полковничий патент и с поклоном передал его Беренштайну. Тот развернул, быстро прочел и показал его фон Боку.

– Ах вот как. Прекрасно, прекрасно… И почем же вы его купили?

– Был награжден им за заслуги, – ответил кавалер и опять поклонился.

– Ах да… Припоминаю, припоминаю… У вас была, кажется, пара драк с какими-то там горными разбойниками… – продолжал маршал. – Об этом говорили. Но неужели теперь за это император дарует такие чины?

– Не мне обсуждать решения императора, – Волков был сдержан и скромен, – но я рад, что оказался удостоен такой чести.

– Конечно, конечно. И не мне тоже обсуждать решения его императорского величества, – быстро согласился фон Бок. – Полковник – значит полковник.

Фон Беренштайн вернул кавалеру патент, а тот хотел было представить своих офицеров и уже начал:

– Господин маршал, это мой заместитель капитан-лейтенант…

– Потом, все потом, – оборвал его фон Бок. – Беренштайн потом запишет ваших офицеров в приказы. А сейчас, господа, прошу всех за стол, пора начинать, раз все в сборе.

Все стали рассаживаться за длинный стол согласно указаниям фон Беренштайна.

– Отчего же вы не сказали, что командовать нами будет фон Бок? – с укором спрашивал у кавалера Брюнхвальд.

– Не хотел пугать всех раньше времени, – ухмылялся Волков.

Нет, конечно, хоть и не хватал фон Бок звезд с неба, но командиром он был, безусловно, опытным и знающим свое дело. Однако репутация бесчестного сквалыги за ним тянулась с давних-давних пор.

Офицеры расселись, замолчали. Маршал встал и начал:

– Господа, коли угодно то будет Господу, так помолимся и возьмемся за дело. – Он остановился, осенил себя крестным знамением и прочел быструю молитву. Офицеры все как один повторяли за маршалом, и, окончив, тот продолжил: – Известно вам, что два года уже беду эту разрешить никто не может. Знаете вы, что уже который год мужичье, что забыло свой долг пред Богом и людьми, презрев обязанности свои перед своими господами, от мирного землепашества отошло и, подстрекаемое еретиками и чернокнижниками, взяло в руки оружие и возомнило себя воинами. И творят бесчинства на всем нашем северо-востоке. И многие добрые люди и благородные рыцари, позабыв Господа, встали под их подлые знамена, на коих нарисованы богомерзкие башмаки, и не гнушаются под теми знаменами воевать, помогая подлому люду бесчинствовать. Говорят, что всякие богомерзкие юристы пишут им тезисы, пишут, что, дескать, не должен мужик выходить на барщину чаще, чем раз в неделю, что, дескать, десятина церковная тяжела, что подати велики и много их. Мол, за это и воюют. Но на самом деле вольная жизнь разбойников, жизнь без трудов праведных прельщает этих людей. Говорят, что по многим княжествам мужиков, что встали под знамена с башмаками, пятьдесят тысяч. Но нам все княжества, слава богу, в усмирение приводить нет нужды. Гильдии купеческие и славные города просят нас о малом. Просят освободить от безбожного мужичья земли между Рункелем, Брехеном и Лимбрег-Линау. Посмотрите на карте, господа.

Все господа офицеры принялись рассматривать выделенные на карте места, а фон Бок продолжал:

– Просят нас купцы освободить от мужичья весь приток Линау, чтобы по реке можно было возить товары как до Фёренбурга, так и на северо-восток, в земли княжества Экссонского. Для чего нам надобно перейти приток Эрзе южнее Брехена, найти тамошний отряд мужиков и, навязав ему генеральное сражение, разбить его и освободить судоходство на Линау. Мужиков там, по рассказам тех, кто уже это пытался сделать, немного, тысячи четыре-пять, но у них есть и солдаты, и офицеры, и рыцари. А руководит ими рыцарь Эрлихген. Говорят, у него железная рука удивительного свойства, которая якобы совсем как живая. И он, кстати, был в письме не по-рыцарски груб с императором, за что мы хаму должны воздать. Четыре войска, два с нашей стороны и два со стороны еретиков, пытались этих мужиков побить. И были среди них мужи, в военном деле сведущие, но всякий раз они оказывались биты сами. Прошлые отряды, что шли воевать на мужика, в глупой своей самоуверенности были весьма малы. Я же побить себя не дам и поэтому решил собрать войско в пять тысяч человек. Среди вас хорошо мне известные полковники фон Клейст, фон Кауниц и Эберст и неизвестный нам, господа, человек, которого очень-очень просили взять купцы, – это полковник Фолькоф.

Волков опять встал и поклонился, чтобы его еще раз увидали офицеры.

– Надеюсь также, что к нам присоединится отряд ландскнехтов капитана Зигфрида Кленка. Переговоры с ними ведутся. На этом все, господа. Вечером прошу вас на ужин.

– Что значит «все»? – Брюнхвальд наклонился к Волкову. – Как все? А диспозиция кампании, а план похода?

– Может, после. – Волков и сам был удивлен.

– Мы пять дней ехали, чтобы узнать то, что и так знали, и посмотреть плохую карту?

Все офицеры стали вставать из-за стола, направляться к выходу из залы.

– Господа полковники, прошу вас не уходить, а подождать за дверью, вас вызовут, – вдруг сказал фон Беренштайн.

– Возможно, мне скажут что-нибудь наедине, – предположил Волков.

Брюнхвальд понимающе кивнул.

Ждать долго не пришлось. Но перед вызовом на беседу к маршалу, к удивлению кавалера, стали к нему подходить офицеры, представляться и знакомиться с ним. Вернее, и с ним, и с Брюнхвальдом, и с Рохой. И говорили ему, что слышали о его победах над горцами. Сии господа не стеснялись выражать свое восхищение, никто из них не принижал победы кавалера над горцами, не называл их «какими-то горными разбойниками», все знали, что горцы в пешем бою так же хороши, как и ландскнехты, а может, еще и лучше, и чтобы победить их, нужны недюжинное умение и стойкость.

Уважение и признание опытных офицерова то были офицеры, несомненно, опытом умудренные, – оказались в высшей степени приятны. Но вскоре молодые адъютанты позвали Волкова в залу, где только что был совет.

Маршал фон Бок сидел во главе стола, по левую руку от него разместился генерал фон Беренштайн. Адъютант собирал карту со стола. Волкову сесть не предложили.

Маршал расправил белые свои усы и сразу заговорил:

– Подлецы ландскнехты просят денег неимоверных.

– Да, – поддержал его заместитель, – дешевле доппельзольднеров нанимать, чем этих зарвавшихся забияк.

Начало разговора сразу кавалеру не понравилось, как и то, что ему даже не предложили сесть.

– Скажу без обиняков, – продолжал фон Бок. – Вы здесь лишь потому, что за вас просили всякие ушлые купчишки, всякие жиды. И мне не нравится, что вам не выдали деньги через казну кампании, а отвезли лично. Нам как бы намекают, что вы какой-то особенный. Говорят, что справлялись вы с делами, кои должна была делать инквизиция, и что вас так и кличут за глаза – Инквизитором.

Волков лишь едва заметно поклонился.

– Вижу, что человек вы ушлый, – продолжал маршал, не выбирая ни тона, ни выражений. – Вон, и герб курфюрста Ребенрее у вас на груди висит. Говорят, что вы и к курфюрсту Ланна вхожи в дом. Но меня всем этим не проймешь. Я, знаете ли, солдат и никакого излишнего почтения ни перед попами, ни перед имперскими жидами-банкирами не испытываю. И я не допущу какого-либо самоуправства или неповиновения в своих войсках. Даже не надейтесь, что патент имперского полковника делает вас особенным. Коли нужно будет, – фон Бок невежливо тыкал в кавалера старческим артритным пальцем, – так я отправлю вас под трибунал и не посмотрю на ваших сиятельных или богатых покровителей. Надеюсь, вам это понятно, полковник.

Волков уже и забыл, когда его вот так вот отчитывали словно мальчишку. Он не стал ничего отвечать, смолчал и лишь еще раз поклонился. Кавалер думал, что этот разговор всего лишь о субординации, и был готов принять его. Каждый офицер, а тем более генерал должен довести до своих подчиненных пределы своей власти, чтобы всегда и всем было понятно, чего от кого ждать. Волков молчаливо, но принял безоговорочное верховенство фон Бока. Но разговор на этом, как ни странно, не завершился.

– Друг мой, понимаете ли, – заговорил тут фон Беренштайн, – кажется, с ландскнехтами, а их шестьсот шестьдесят человек, нам договориться будет непросто. Уж больно много они хотят серебра.

Волков посмотрел на него с заметной долей удивления: «А что же вам надобно от меня?»

– А вам, – продолжал генерал, – как нам стало известно, была передана изрядная сумма денег.

– Чрезмерная сумма, – добавил фон Бок.

«Ах, вот оно в чем дело. Чрезмерная сумма! А я-то полагал, дело в установлении субординации».

– Думаю, что излишки денег понадобятся нам для найма ландскнехтов, – продолжал фон Беренштайн.

Сказав это, и он, и фон Бок стали ждать, что ответит Волков, а тот ничего не говорил, молчал и глядел на руководителей кампании. Он просто ждал, что еще они предпримут. Он не спешил.

– Отчего же вы молчите? – выкрикнул фон Бок. – Экий вы молчун, однако!

– Или, может, вы думаете, что мы справимся без ландскнехтов? – поинтересовался фон Беренштайн.

«Я думаю, что вы, два старых жулика, не получите от меня ни пфеннига».

– Господа, – наконец заговорил он, – жид Наум Коэн долго уговаривал меня взяться за это дело, сулил мне хорошие деньги и дал мне хорошие деньги, иначе я бы занимался своей войной и вам своим молчанием не докучал бы. Я подписал с жидом контракт. И в контракте, который я подписал, сказано: доппельзольднеров, солдат первых и задних линий, стрелков и арбалетчиков на мое усмотрение всего тысяча пятьсот человек, триста человек саперов с инструментом шанцевым и сто кавалеристов. Барабанщики, трубачи, кашевары, возницы и люди прочие тоже есть в контракте. На то мне и были выданы деньги. На ландскнехтов в моем контракте денег не было.

– «В моем»… «в моем контракте»! – закричал фон Бок раздраженно. – Нет никакого «вашего» контракта, работаем над одним делом, и контракт у всех должен быть один. Один на всех. – Маршал сделал маленькую паузу и после стал выговаривать едко: – А вы сюда в дорогой карете приехали, прямо граф какой, весь в мехах и бархате, при гербах княжеских, да выезд весь ваш на хороших конях.

Волков покивал, как бы соглашаясь с упреками, но как только представилась ему возможность, заговорил:

– Цепь с гербом от князя Ребенрее заслужил я не на бальных паркетах и не за шутки на пиру – получил я ее за дело тяжкое вместе с земельным леном. Карету мне подарили благодарные жители города Малена за победу над горцами при холмах, а люди мои и вправду ездят на конях хороших, но коней тех не я им покупал, на дорогих коней у меня серебра нет, тех коней я брал железом в разных делах, коих в жизни моей было немало.

– Хорошо, хорошо, – примирительно покивал генерал Беренштайн, – ваше право ездить хоть на карете, хоть на телеге. Но не может такого быть, чтобы ничего от выданных вам денег не осталось. На дело сие купчишки собрали пять тысяч золота, нам дали всего три с половиной тысячи. Значит, вам дали полторы.

«Вон оно как, купчишки, видно, ценят меня больше вашего, судя по тому, сколько привезли мне золота».

– Сумма велика, – продолжал генерал, – у вас должно остаться много лишнего. Вам же надо собрать всего полторы тысячи солдат.

«Останется у меня больше, чем ты думаешь, но то золото не про вас».

– Господа, лишних денег у меня нет, – отрезал Волков.

Фон Бок опять хотел что-то кричать, но фон Беренштайн его урезонил, явно по-дружески. Видно, хотел все решить без ругани и заговорил спокойно:

– Что ж, у вас от ваших денег даже и трехсот гульденов не осталось? Хоть триста золотых у вас есть?

«Хоть? Хоть триста золотых?!» Для этих проходимцев триста золотых монет были мелочью, для Волкова же это звучало как «целых триста золотых». Он на четыре сотни золотых, что добыл в Хоккенхайме, жил все последнее время, да еще и войну вел.

– Нет, господа, у меня нет денег, я все подсчитал, все раздал на дело, а лишние…

– Ну? И куда же вы дели лишние? – зло спрашивал маршал, тряся белой бородой.

– У меня были долги, я их раздал, – соврал Волков.

Нет, делиться своим золотом с этими проходимцами он не собирается, это уж точно.

Фон Бок аж вскочил.

– Имейте в виду, полковник, что как приведете свои войска к смотру, так пересчитаю все телеги и котлы, пересчитаю каждого вашего солдата, каждого сапера и перечту все их контракты… И сочту каждую лопату, каждый гвоздь в подкове всех купленных вами лошадей. Не дай вам бог, если не досчитаюсь того, что должно быть в вашем контракте с жидом Коэном! – Он стучал пальцем по столу. – Не дай вам бог!

Волков смиренно молчал. Как бы его ни пугали, как ни кричали на него, никаких денег он им давать не собирался ни при каких обстоятельствах.

– Идите уже, идите. – Фон Беренштайн с кислой миной на лице махал ему, желая закончить этот неприятный для всех разговор.

Кавалер в который раз поклонился.

Глава 4

Ужин для офицеров маршал фон Бок дал такой, что капитану Рохе не хватило мяса. Пока он усаживался, пока мостился со своей деревяшкой, так с блюда, что стояло перед ним, все куски жареной свинины разобрали. Волков и Брюнхвальд посмеялись над Рохой, когда тот искал вилкой, что бы ему наколоть среди мясных остатков. И с другой едой, с вином было почти так же, единственное, чего оказалось в изобилии, так это пива и хлеба. Пива было много, хоть упейся, оно же недорогое.

Смеялись. А смех-то был невеселый. Волков рассказал своим офицерам о разговоре с маршалом и генералом. И Брюнхвальд предложил:

– Дайте мне контракт, кавалер, я почитаю и подгоню все так, что комар носа не подточит, не к чему им будет прицепиться.

Волков соглашался и кивал. Да, Карл был педантичный и скрупулезный человек, настоящий капитан-лейтенант. Раз он говорил, что все будет соответствовать контракту, значит, так оно и случится. А вот Роха глядел на все иначе.

– Дело дрянь, – говорил он с многозначительным видом, – невзлюбили, значит, нас отцы-командиры. Теперь хлебнем мы юшки.

– Чего ты? – спрашивал его Волков.

– Коли пойдем в атаку, так поставят нас в центр. А коли будем стоять в обороне, так фон Бок отправит нас на самый опасный фланг, а может, и вовсе под пушки, – пояснял Скарафаджо.

– А вы бы куда хотели, капитан? – интересовался у него Брюнхвальд.

– В резерв, – сообщил Роха со смехом.

– Стрелкам в резерве не бывать, – напомнил ему капитан-лейтенант.

Впрочем, хоть и плох, скуден был ужин у жадного маршала, но зато за пивом они потихоньку перезнакомились со всеми офицерами. Особенно хорошо стало всем, когда сам фон Бок, извинившись, отправился спать. Тут уже стали господа вставать из-за стола, подходить, разговаривать, узнавать, где и с кем служили, под чьими знаменами бывали. Так до самой ночи и проговорили за пивом.

Утром, еще до рассвета, кавалер со всеми своими людьми уехал из Нойнсбурга. Готовиться, чтобы к первому мая сюда вернуться и привести с собой всех нанятых людей в полной для похода готовности, и чтобы все было согласно контракту. И ехал он, ни о чем не жалея. Черт с ним, с фон Боком и его неудовольствием. И мужиков с их загадочным командиром и его железной рукой он не боялся ни секунды. Главное, что дело это ему даст большую передышку в деньгах.

Да, золото было главным. Шестьсот золотых монет чистыми, которые Волков рассчитывал получить с дела, перевешивали все остальное.

И снова в Ланн он не заехал. Стоило бы проверить, как живет Агнес, да некогда ему было, торопился он домой. Там, в его доме, всякое могло без него случиться. Всякое. Вот не верил кавалер в благоразумие госпожи Ланге, а уж от Элеоноры Августы или от Брунхильды благоразумием так и вовсе не пахло, всегда от них лишь вздорностью, ретивостью да капризами несло. Поэтому он и торопился, боялся, что эти дуры в глупых своих раздорах «племянника» его не сберегут.

Но все было слава богу. Когда Волков уезжал, Бригитт провожала его с лицом недовольным, а тут выбежала на порог радостная, кланялась ему, щебетала что-то. У Элеоноры Августы заметно подрос живот. А вот графиня так сделалась в боках тоньше, платья стала носить по фигуре, и к ней снова стала возвращаться ее стать, что сводила с ума мужчин. Заметно похорошела Брунхильда за десять дней, что кавалера не было. Когда он пришел увидеть дитя, Брунхильда встала рядом.

– И как съездили? – спросила она тоном, который никак не назовешь добрым.

– Слава богу, – отвечал кавалер, бережно беря ребенка на руки.

– Что, воевать станете?

– А что ж делать, другого ремесла не знаю.

– А поместье для меня и для племянника когда добудете?

– Сделаю, – обещал он, не отрывая глаз от младенца. – Сейчас немного с солдатами разберусь и поеду поговорить с епископом, может, он что посоветует.

– С солдатами разберетесь? – Она вдруг вырвала у него младенца. – Я тут живу с этими двумя гарпиями да еще с этой монашкой кисломордой, что поучает меня вечно, живу хуже, чем при старом муже в Малендорфе, а он будет ждать да с солдатами разбираться.

– Угомонись ты, сказал же, займусь, а пока, может, дом тебе построю отдельный.

– Дом? – воскликнула Брунхильда. – Да у меня есть дом, с двумя десятками слуг, в моем поместье.

Она стала укладывать младенца в люльку.

– Чего ты бесишься? Сказал же, построю дом.

– Не надо мне дома, мне нужно мое поместье, – отвечала графиня, вся пылая от злости.

И была она так красива в это мгновение, что Волков схватил ее за плечи крепко, так, чтобы не вырвалась, и полез было целовать в губы. Да не захотела она, отворачивалась, шипела змеей:

– Не хочу я вас, подите прочь!

Да куда там, повалил он ее на кровать.

– Оставьте меня, не дозволяю я…

Но кавалер уже задирал подол, сгибал ей ноги, брал ее с удовольствием, наслаждаясь ее красивым телом.

После он лежал на кровати и смотрел, как она, подобрав юбки, шарфом вытирала у себя промеж ног и говорила ему уже без всякой злости:

– Деньги мне нужны. Уеду я.

– Сказал же тебе, дом построю. Хочешь, у реки построю, там красивые места есть. А как поместье добуду, так туда переедешь.

– Нет, – отвечала она, бросая шарф на пол и оправляя платье. – Жить тут я не стану, иначе грех на душу возьму, шалаву вашу рыжую прибью. Да и вам некогда мне имение добывать: все войны у вас да войны. Я сама добуду.

– Как? Кто тебе поможет?

Она встала в полный рост, подбоченилась, поглядела на него высокомерно, да еще ухмыльнулась.

– Да уж найдется кто.

– Да кто же? – От ее глупого поведения Волков даже раздражаться стал, сел на кровати.

– К герцогу поеду, – все с той же высокомерной ухмылкой отвечала она.

Красавица снова задрала юбки, стала поправлять чулки все с тем же самоуверенным видом.

– К герцогу? К курфюрсту Ребенрее? – не верил он.

– К нему. – Она подтянула чулки и села к зеркалу приводить себя в порядок, а то этот солдафон своей грубой лаской всю прическу ей испортил. – А что же, думаете, не примет родственницу герцог?

– Думаю, что нет, – отвечал кавалер.

– А помните, вы мне флакончик с зельем давали и говорили, чтобы я на герцоге его при случае испытала?

Да, Волков припоминал флакончик, что давал ей, и тот разговор.

– Так я дважды зельем мазалась, когда к герцогу ездила. И всякий раз с ним танцевала, он сам меня в пару выбирал. А в последний раз, что он меня видел, так за лобок меня хватал, за зад, в шею меня целовал и говорил, что при его дворе таких красавиц нет больше, – с вызовом и даже с насмешкой рассказывала графиня.

«Врет, мерзавка!»

– Да где же это было? – не верил кавалер.

– На балу в Малене. Он нас туда с мужем приглашал. А как я по нужде пошла, так он меня в коридоре и остановил поговорить. А сам стал подол мне задирать, пока в темноте мы были. – Нет, она не врала, она вспоминала, как все происходило. – Я уж хотела ему дать, да побоялась, уже беременна тогда была. А он умолял меня чаще при дворе появляться.

Волков сидел на кровати и молчал. И не знал, что делать: радоваться или грустить.

– Так дадите мне денег? – продолжала красавица, глядя на него через зеркало. – Дадите – так поеду к герцогу, у меня еще осталась пара капель зелья ведьмищи, я и про поместье дело решу, и про вас поговорю.

Она говорила это с удивительной уверенностью, словно уже все решено у нее было с герцогом. Неужто так она в свою власть над ним верила? А Волков все молчал.

– Хоть талеров сто дайте, до Вильбурга доехать, а там уж я сама.

– Сына тут оставь, – холодно сказал он ей.

– Вот уж нет, – графиня вдруг встрепенулась и стала серьезной, – сын со мной поедет.

– Мешать будет. Тебе не до него там придется: балы, охоты да обеды.

– Сын со мной поедет, – твердо повторила Брунхильда, так твердо, что понял кавалер: спорить с ней бесполезно.

– Зачем он тебе? – спросил он с последней надеждой.

– Затем, что нет у меня на этом свете больше никого, кроме сына моего, поэтому будет он всегда при мне, – со злостью отвечала графиня, глядя рыцарю прямо в глаза.

Волков встал с постели и пошел к двери, кинув напоследок:

– Будут тебе деньги! Катись куда хочешь, дура.

Когда он спустился, то в зале его, конечно, встретила госпожа Ланге. И вид ее опять был холоден, как до отъезда.

– Отчего вы так кислы, Бригитт? – Волков тоже был в дурном расположении.

– Вы опять были у графини? – спросила Бригитт так, словно это ее мало заботило.

– Был – и готов сообщить вам радостную новость.

– Какую же?

– Графиня нас покидает.

– Правда? – Бригитт старалась делать вид, что не радуется, но это у нее не очень выходило.

– Правда.

– И куда же она уезжает? – интересовалась рыжая красавица.

– Ко двору герцога.

Бригитт тут даже засмеялась.

– Отчего вы смеетесь? – удивлялся кавалер.

– Думаю, что ей там будет в самый раз, среди беглых жен, вдов и прочих потаскух, что приживаются при дворе нашего сеньора. Да, там самое ей и место.

Довольно улыбаясь и шурша юбками, госпожа Ланге отправилась на кухню, оставив кавалера одного.

Глава 5

Пришел Сыч и сказал, что кузнец прислал весточку, мол, конюх из замка Баль желает встретиться.

– Давай его сюда. Пусть приезжает.

– Вы тоже с ним хотите поговорить или мне самому все выяснить? – спросил Сыч.

Хоть и было у Волкова дел невпроворот, ведь каждый день в лагерь приходили новые солдаты, каждый день к нему из-за реки приезжали купцы говорить о векселях и расписках, но вопрос о деле кавалера Рёдля и барона фон Деница не давал ему покоя.

– Да, сам хочу послушать. Но к ним не поеду.

– Скажу тогда, чтобы конюх сюда к нам ехал.

Волков согласился.

В этот же день графиня Брунхильда фон Мален собралась отъезжать. Забрала при этом у Волкова дворового мужика в конюхи и дворовую бабу в кормилицы. Еще сто талеров. Была она сначала зла, а потом и прослезилась, прощаясь, – так Волкова стала целовать и обнимать крепко. Наверное, назло госпоже Ланге, которая находилась тут же. Он опять пытался отговорить Брунхильду брать с собой сына, но графиня, упрямством редкая, слушать ничего не желала. От этого кавалер стал на нее злиться, и последнее прощание вышло у них холодным.

Но как карета скрылась из виду, он подумал и решил, что все графиня делает правильно. И что к герцогу правды искать поехала, и что сына взяла с собой. Несчастная вдова с ребенком, что родственниками притесняема, могла уговорить герцога разрешить дело нужным для себя способом. Конечно, могла, коли она так хороша собой, да еще и пару капель приворотного зелья при себе имеет. А могла и за «братца» слово замолвить, чем черт не шутит.

В общем, все складывалось ему на пользу. И дом строить для графини уже нужды нет, и в его доме, под его крышей, бури улеглись. Госпожа Ланге, глядя вслед выезжающей со двора карете, заметила язвительно:

– И слава богу, авось с ее распутством при дворе герцога она точно приживется. Там таких любят.

– Она не распутнее прочих, – холодно заметил кавалер, которого отчего-то раздражали такие слова про графиню.

– Разумеется, мой господин, извините мою женскую глупость, графиня для всех нас образец целомудрия, – проговорила Бригитт голосом, в котором не было и намека на раскаяние, сделала книксен и пошла в дом.

«Дрянь. Злая, упрямая, дерзкая дрянь».

* * *

Конюх барона фон Деница был человек дородный, крупный и, видно, не бедный. Звали его Вунхель. В Эшбахт приехал он на крепком возке, чтобы поговорить с купцом-коннозаводчиком Ламме о конях, и был немало удивлен, когда увидал в трактире Сыча и Ежа. Ни тот, ни другой вовсе не были похожи на коннозаводчиков, а похожи были и вовсе на людей опасных, может, даже и на разбойников. Конюх немного успокоился, когда пришел Волков. Они уселись за лучший в кабаке столик, пиво им приносил трактирщик лично.

– Значит, ты конюхом состоишь при замке? Вунхелем тебя кличут?

– Именно, господин, – с уважением говорил Вунхель, отхлебывая пиво. – Состою конюхом при бароне фон Денице, зовут меня Вунхелем.

– А скажи мне, конюх Вунхель, что там у вас с бароном?

– А что с бароном? – Конюх явно не понял вопроса.

– Болеет, выздоровел?

– Господа хорошие, а что же мы, про коней говорить не станем? Я сюда полдня ехал, чтобы про коняшек поговорить, у меня есть кобылки добрые, может, у вас есть жеребцы, может, вы скрестить желаете? А уж как жеребят делить, так договоримся, – заговорил Вунхель как-то отстраненно, глядя в кружку с пивом.

– Слышь, дядя, – Сыч положил свою крепкую руку на руку Вунхеля, – про коняшек мы потом поговорим с тобою. А сейчас отвечай, пока тебя по добру спрашивают. Говори, что с бароном вашим?

– А что с ним? Ничего с ним, – отвечал конюх все еще неохотно. Видно, на эту тему ему говорить совсем не хотелось.

– Болен барон? Здоров? Может, помер? – предлагал варианты кавалер.

– Чего ему помирать-то? – удивлялся конюх. – Молод да здоров, крепок как бык.

– Он же ранен был на войне, когда Рёдль погиб, – напомнил кавалер.

– О! – Вунхель махнул рукой. – Так то когда было, уже давно выздоровел наш барон, да и не болел он, пришел после той войны…

Тут он замолчал, понял, что болтает лишнее, стал коситься на Сыча.

– Ну, дядя, уж начал, так заканчивай. – Сыч пихнул его в ребра локтем.

– Люди добрые, а зачем оно вам? – стал киснуть конюх.

– Надо, значит, – оборвал его Сыч, – раз спрашиваем, значит, надо.

– Ну, вам-то оно, может, и надо, а мне-то к чему все такие неприятные разговоры? Господа ой как не любят, когда слуги про них с другими господами говорят.

Фриц Ламме молча достал талер, подкинул его со звоном ногтем большого пальца. Талер упал на стол, завертелся, а Сыч прихлопнул его рукой.

– Ну, говори, был ли ранен барон, когда пришел с войны?

– Может, и был, мне о том неизвестно, знаю, что коня своего отличного он угробил, пешком пришел.

– Не мог он не болеть, – упрямо возразил кавалер. – Как он с болтом в башке сам ходил? И не помогал ему никто?

– Добрый господин, да про то мне неизвестно! – Вунхель даже руки сложил, как в молитве. – Говорю же, знаю, что без коня он был, и все. Вернулся без коня.

– Доктор в замке был?

– Когда?

– Да все последнее время. – Кавалер уже начинал злиться. – Последний месяц в замке доктор какой-нибудь жил?

– Коли приехал бы доктор на коне, на муле или на мерине, да пусть даже на осле, я бы про то знал. – Конюх покачал головой. – Всяко свою скотину он у меня в конюшне ставил бы. Но никаких коней новых за последний месяц в замке не появлялось. Разве что доктор пешком пришел или привез его кто.

– А барон, значит, не хвор? – уточнил Сыч.

– Да вот как вы, к примеру, такой же хворый. Два дня назад с господами рыцарями на охоту ездили, кабанов привезли. Каждый день куда-нибудь ездит, дома-то не сидит.

– А дядя барона, господин Верлингер, что в замке делает?

– Живет да хозяйничает. Недавно приехал и вроде как управляющим при бароне остался.

Волков уже не знал, что и спросить. Все, все было не так, как он думал раньше. Все было странным. Или конюх врал?

– А ты барона видел в последний раз близко?

– Да как вас, господин. Прибежал Клаус – мальчишка, что при бароне посыльный. Велел шустрых коней седлать к охоте и любимого коня господина, на котором он на охоту ездит. Я со своими помощниками оседлал, кого сказано было, псари собак во двор вывели, барон сразу с господами рыцарями и вышел. Сел да поехал. Вечером приехали, кабанов привезли. Я у господина коня забрал. Он сказал, что конь припадать стал на левую заднюю. Я посмотрел, так и есть: подкова треснула.

– На лице у него должна быть свежая рана, – настаивал Волков.

– Я его лица сильно не разглядывал, господин.

– Разглядывал, не разглядывал, там рана такая, что ее издали должно быть видно, не могла она так быстро зажить. – Кавалер уже злился. – Ему в лицо болт прилетел, так быстро такие раны не зарастают. И вообще до конца не зарастают, шрам на всю жизнь остаться должен.

– Уж простите, господин, не видал я никакой раны у господина, уж извините, не приглядывался, – отвечал конюх.

Волков сидел молча, ерошил на темени волосы пятерней, думал, думал и все равно ничего не понимал. Потом молча встал и пошел из кабака прочь.

Доехал до дома, где жили молодые господа, там встретил Максимилиана и спросил у него сразу:

– Вы видели, как был ранен барон?

– Нет, кавалер, я же при отце состоял на холме с пехотой, а вот Гренер как раз был при атаке рыцарей, сам вторым рядом ехал, хвастался о том. Позвать его? Он как раз только что вернулся.

Нет, звать его Волков не стал, сам пошел в дом, в котором жил его выезд. Давно он тут не был. Дом стал настоящим логовом молодых мужчин. Прямо у порога в беспорядке брошены седла, уздечки путаные висят на гвоздях. Седла дорогие – видно, это седла молодых Фейлингов. Тут же кирасы у стены стоят. На лавке шлемы, подшлемники в беспорядке валяются. Потники. Стеганки. Оружие брошенное. Ни в чем порядка нет. За длинным столом беззубая девка сидит с одним из послуживцев Фейлингов, из общей миски с ним похлебку ест. Устроилась на лавке, подобрав подол, поджав ноги под себя, так что подвязки чулок на коленях видны. Сразу видно, шалаву из кабака притащили. Еще одна девка, из местных, расхристанная, с непокрытой головой и голыми руками, полы метет.

Тут же в конце стола сидит брат Ипполит за книгой. Вскочил, кланялся. И ничего, девки распутные с задранными подолами его не смущают. Монах, праведный человек, называется.

Вслед за монахом и другие принялись вставать и кланяться господину. Кланялась и девка.

– А ты здесь откуда? – грозно спросил у нее Волков.

– Пустили меня, – пискнула девка, испугавшись.

– Отец Семион пускает гулящих пожить, – пояснил Максимилиан, – господа не против. Так вроде и веселее.

– А плату отец Семион какую с них берет за постой? – поинтересовался кавалер.

– То мне неведомо, – заявил знаменосец.

Волков видел, что он явно врет. Все знали, что отец Семион человек распутный, известно, какую плату он брал с гулящих девок.

– У вас что, и местные девки тут живут? – все так же строго спрашивал Волков.

Та девка, что мела пол, окаменела, застыла с испуганным лицом. Она точно была местной.

– Всякое бывает, – нейтрально отвечал Максимилиан.

– Хотите, чтобы мужики за вилы взялись?

А юноша и отвечал ему весьма вразумительно:

– Кавалер, так силком их сюда никто не тащит. Сами приходят, у крыльца по вечеру собираются.

– Прямо так и сами?

– Да, любую за десять крейцеров на всю ночь взять можно.

Волков подумал, посчитал, что ловкая да пригожая девка за три недели денег тут зарабатывает больше, чем ее крепостной отец за три месяца, и решил, что сие возможно, что, может, и сами девки сюда ходят.

– Ладно, Гренер где? – спросил кавалер, садясь на край длинной лавки у стола.

– Спит, сейчас позову, – отвечал Максимилиан.

Карл Гренер был в исподнем и заспан.

– Что это вы спите днем? – спросил у него Волков.

– Утром только приехал из Малена, там помогал отцу по приказу вашему нанимать кавалеристов, – отвечал Гренер.

– Желающие есть?

– Весьма много. Как узнают, что вы даете пятнадцать талеров в месяц, так многие хотят идти. И знатные тоже, и рыцари, и с послуживцами некоторые приходили.

– Хороший народ идет?

– Очень, и кони хороши, и доспех хорош. Но отец не всех берет, как вы и наказывали, сильно знатным отказывает, а всем другим говорит, что будет требовать повиновения и наказывать за ослушание вплоть до виселицы. Говорит, что вы суровы и знатных будете вешать так же, как и незнатных. Но все равно многие просятся.

Тут Волков понял, что дал маху: кажется, он предложил лишних денег. Это в былые времена, когда войны полыхали вокруг во множестве, за пятнадцать талеров не всякий кавалерист бы нанялся. А сейчас, во времена затишья, пятнадцать серебряных монет были, видно, деньгами большими.

– Ладно, я о другом вас хотел спросить. Вы видели, как ранили барона?

– Фон Деница? У холмов? – уточнил молодой Гренер.

– Да, там.

– Нет, кавалер. Именно этого я не видел. Когда мы пошли на арбалетчиков, я был почти за ним, во второй линии. А потом, как мы их разогнали, так я по кустам за одним из них гонялся, забить его хотел, а как вернулся, мне уже сказали, что барона ранили.

– Вы болван, Гренер, – упрекнул его Волков строго. – Глупее вещей я и не слышал, чтобы кавалерист за арбалетчиком по кустам гонялся.

– Излишне увлекся атакой, кавалер. Забыл вернуться, не слышал приказа.

– Сила кавалерии в строю и едином ударе, в преследовании бегущего врага. А гоняться по кустам за арбалетчиками для кавалериста – верная смерть. Ваше счастье, что он там был один, без товарища. Приказы нужно слушать.

Молодой человек молча поклонился. А Волков подумал, что обязательно нужно нанять для похода хороших трубачей. Кавалеристы барабанщиков не слышат, да и не слушают никогда, барабаны – это для пехоты.

– Значит, вы не видели, как был ранен барон? – повторил он задумчиво.

Гренер помотал головой, а вот послуживец братьев Фейлингов, что ел похлебку с беззубой девкой, вдруг сказал:

– Кавалер, то я видел.

– Говорите, – заинтересовался кавалер, поворачиваясь к нему.

Кавалерист быстро поклонился и начал:

– Как мы разогнали арбалетчиков, так половина из них убежала к кустам, а другая половина побежала к своей пехотной колонне, и стали они оттуда кидать болты по нам. А барон закричал, чтобы мы снова строились под его правую руку в три ряда, хотел наехать горцам на фланг колонны. Господина Гренера-старшего не было, вот он и командовал. И чтобы его лучше стало слышно, открыл забрало.

– Вы видели, как в него попал болт?

– Я… Нет, не видел, как попал… Я был во втором ряду, через два крупа от него, видел, как он схватился за лицо и стал клониться к луке. Два кавалера сразу встали по бокам от него, схватили под руки и принялись вывозить его с поля, вот тут я и увидал, что у него вся левая перчатка в крови, а из-под левого глаза торчит конец болта.

Волков поморщился, представив на себе, как арбалетный болт с большой палец толщиной с хрустом и скрежетом входит в скулу, в череп и уходит в глубину головы почти что до затылка, до выхода из шеи. Ему, конечно, неоднократно доставалось от братьев-арбалетчиков, но чтобы вот так – нет. «Да хранит меня Господь, уж лучше в лоб».

– Значит, барон точно был ранен? – еще раз переспросил он кавалериста.

– Точнее не бывает, кавалер, – отвечал кавалерист.

Волков молча встал и направился к дверям. И там, вспомнив, оборотился.

– Гренер, скачите-ка к отцу.

– К отцу? – спросил молодой Гренер удивленно.

– Да, и скажите, что пятидесяти кавалеристов мне хватит, чтобы больше не нанимал.

– Пятидесяти хватит? А когда скакать, сейчас?

Он подумал, что деньги нужно экономить. Уж больно дорого обходились ему эти кавалеристы. Их и пятидесяти будет довольно.

– Немедля, – ответил Волков и вышел из дома, где жили господа из его выезда и блудные девицы вместе с попами и монахами.

Глава 6

Весна в этих местах приходила сразу. Вот, кажется, еще вчера ночью вода замерзала в лужах, а тут за два дня и теплый ветер с юго-востока последний лед растопил, и снега больше нет, даже в оврагах не лежит. В первую ночь было туманно, а в следующую так и вовсе ливень прошел. Все, зиме конец. Дороги раскисли так, что только верхом ездить можно. Шубы скоро прятать в сундуки придется.

А поутру из Малена пришло письмо от епископа. Беспокоился он, что господин фон Эдель который день живет в городе, встречается со всеми знатными горожанами и ходит даже на собрания совета.

«Чертов холуй графа».

Да и бог бы с ним, но он все интригует и интригует против Волкова. Говорит, что, дескать, городу не нужен такой беспокойный сосед, что погряз в бесконечной войне, которая еще и соседям отольется неприятностями. Фон Эдель убеждал людей, чтобы с фон Эшбахтом дел не вели и даже ворота ему не открывали, иначе горцы будут думать, что горожане с кавалером заодно.

«Хитер мерзавец, знает, что говорить».

И даже просил слова на совете и убеждал советников не строить дорогу до границы с Эшбахтом. Слава богу, совет его не послушался и советники все больше склоняются к одобрению строительства.

«Конечно, уголь мой в городе увидали, поняли, что я построил пристань, и уже думают, что от меня, с моей пристани, будут плавать по всей реке со своими товарами. Никакой фон Эдель купчишек не остановит, когда те почуяли прибыли».

А в конце письма отец Теодор добавил, что кавалеру лучше почаще наведываться в город, чтобы людишки здешние его не забывали. И «чтобы был он ко всякому готов и держал себя во всеоружии, ибо нет такой другой семьи, как Малены, что так сильна во всяческих кознях и хитростях».

Волков бросил письмо на стол и задумался. Дорогу горожане, наверное, построят, но все равно дело было неприятное. Граф принялся действовать, поместье по-доброму он не отдаст. А еще было плохо то, что бургомистр ему об этом ничего не написал. Волков хотел бы и от него что-то услышать. Молчал, хитрец, хотя не было сомнений, что про дела фон Эделя в городе первый консул знал.

Кавалер уже стал собираться за реку в лагерь – там Брюнхвальд покупал новые телеги за векселя, и чтобы лучше дело шло, Волкову надобно быть там же, – а тут пришел Максимилиан и сказал:

– Кузнец к вам, кавалер.

– Кузнец? Это тот, что из владений барона? Как его там…

– Волинг, кавалер.

– Да. И чего ему нужно?

– Не знаю, приехал на телеге со скарбом.

– Что? Зачем? – Волков встал и пошел на двор. К чему бессмысленно спрашивать у знаменосца, когда нужно спрашивать у кузнеца.

Кузнец приехал не только со скарбом, он приехал с семьей. Дети, бабы. Старуха – видно, мать – на телеге сидела. Все кланялись кавалеру, когда он вышел со двора на улицу.

– Ну, что случилось? – спросил господин фон Эшбахт у кузнеца, когда тот приблизился и поклонился.

– Господин, снова я прошу дозволения у вас поставить кузню, – сразу начал кузнец. – И кузню, и дом.

– Ты уже, я вижу, и скарб привез, и семью.

– Привез, господин, все привез, так как дома у меня больше нет.

Волков молчал непонимающе, ждал продолжения.

– Сгорел мой дом, господин. Сожгли.

– Кто? – первым делом спросил кавалер.

– Не знаю, пришли ночью. Сын говорит, что конные были, говорит, что слышал ржание.

– Надо следы вокруг дома посмотреть было. Если конные, так у них сапоги с каблуками, должны следы остаться на земле, – заметил Волков.

– И я так думал, господин, но ведь под утро начался ливень. Никаких следов не осталось.

– Ах, да. У вас там тоже, значит, дождь был?

– Был, господин, сильный был, из-за дождя-то и живы остались, дом и кузню с двух концов подпаливали.

Кавалер задумался. Если кузнец не врал и не ошибался, то дело с ранением барона и смертью кавалера Рёдля становилось еще более странным.

– Господин, что же мне делать-то, скажите уже, – просил Волинг. – Мне у вас начать можно будет или еще куда податься, там я все одно уже не останусь.

– А сам-то думаешь, кто твой дом подпалил? – спросил Волков, словно не слыша его вопроса.

– Они, – коротко ответил кузнец.

– Они? Кто они?

Кузнец молчал. Он явно боялся говорить.

– Ну, чего ты на меня таращишься? Кто они-то?

– Думаю, то были господа рыцари, выезд барона, – наконец ответил кузнец.

Кавалер засмеялся.

– Зачем им тебя палить ночью? Пожелай они, так и днем твою кузню подпалили бы, а тебя самого на твоих же воротах повесили. Нет, то не люди барона были.

– А кто же? – удивился Волинг.

– А мне почем знать, может, у тебя враги какие есть.

– Да какие же у меня враги? – Кузнец разводил руками.

– Не знаю, не знаю… – Скорее всего, кузнец и вправду не знал ничего, да и кавалеру нужно было обдумать ситуацию. – Ладно. Значит, ты у меня тут прижиться хочешь?

– Да, дозвольте уже поставить кузницу и дом у вас тут.

– Тут в Эшбахте хочешь кузницу поставить?

– Или у реки, у пристани, подумаю пока. Я готов тридцать талеров в год вам за разрешение платить.

– Э, нет, друг мой дорогой, так не пойдет. – Волков погрозил кузнецу пальцем.

– А чего, я барону так и платил, – сказал Волинг.

– Барону? У барона там захолустье, дорога только на юг, к Фезенклеверу, шла, а у меня через пристань телеги поедут в город. Кабак купчишками вечно набит. Ты тут озолотишься. Так что забудь про тридцать монет в год.

– А сколько же денег вам надо?

– Денег мне надо много, но с тебя буду брать три талера в месяц, пока не обживешься да работать не начнешь, а там пересмотрю.

– Ну ладно, раз так, – на удивление быстро согласился кузнец, видно, и сам выгоду видел. – Тогда начну завтра сюда наковальни да инструменты перевозить.

А господин задумчиво пошел к себе в дом и, когда увидал на кухне Максимилиана, который болтал с Марией, сказал:

– Седлайте мне коня, хочу Сыча найти.

Чего его искать – известно, где он ошивался. Кабак его домом был. Трактирщик его уважал и водил с ним дружбу, Сыч с Ежом и харчевались там почти задарма. До кабака от дома кавалера было недалеко, но хромать по лужам да по скользкой глине ему не хотелось, вот и велел седлать коней.

– Ты знаешь, что кузнеца ночью подпалили? – сразу задал вопрос Волков, садясь к приятелям за стол.

– Ишь ты! Нет, не знал, экселенц.

– Теперь он сюда, к нам переезжает.

– Так это ж хорошо?

– Хорошо-то хорошо, но кто его мог сжечь?

Фриц Ламме и Еж переглянулись, и Фриц сказал:

– А вот подумалось мне, что наш приятель-конюх мог осерчать немного на кузнеца.

– Конюх Вунхель? – спросил Волков, удивляясь, что сам об этом не подумал. – А с чего ему кузнеца жечь? Чего ему на кузнеца злиться?

Тут Фриц Ламме и его приятель опять переглянулись. И морды у них были такие, что Волкова осенило:

– Ты что же, мерзавец, конюху талер посулил, на стол его перед ним положил и не отдал?

– Экселенц, да он так спесив был… Корчил тут из себя… – начал было Сыч.

Но тут кавалер схватил его за загривок, за ухо, за шкуру на шее, за жирные волосы своею тяжелой рукой, схватил крепко, зло и встряхнул подлеца. И зарычал:

– Болван, жадный дурак! Выиграл талер, большая прибыль тебе? А мне нужен был человек в замке! Человек мне нужен был в замке барона!

– Так чего, экселенц, – оправдывался Сыч, кривясь от боли, – зато кузнец у нас теперь свой есть.

– Он и так бы у меня был, – отвечал кавалер и с размаху отвесил тяжеленную оплеуху, такую, что шапка улетела на пол с глупой головы, а самого Сыча мотнуло немилосердно.

Еж сидел рядом с Сычом со стеклянными глазами, как будто он тут ни при чем совсем. Народец в кабаке притих испуганно, только Максимилиан стоял да смеялся за спиной кавалера.

Волков вытер руку, уж больно сальными были волосы Фрица Ламме, встал.

– Шубу почисть, болван. – И пошел прочь из кабака.

– Обязательно почищу, экселенц! – крикнул Сыч ему вслед.

– Эх, Фриц, Фриц, доведут тебя твоя жадность и хитрость до беды когда-нибудь, – все еще смеясь, заметил Максимилиан, поворачиваясь и уходя следом за кавалером.

– Да ладно, иди уже! – крикнул ему Сыч, почесывая щеку и шею, поднимая шапку с пола и надевая ее. – Ходят тут, учат еще…

Закончив с Сычом, Волков поехал за реку в лагерь, где уверял нескольких собравшихся купцов, что к маю все векселя свои оплатит. Карл Брюнхвальд тоже обещал, как умел, но обещать он мог плохо, из него вообще переговорщик был так себе. Купец Гевельдас тоже уговаривал собратьев торговать, этот был много лучше Брюнхвальда – собратья купцы ему верили. В общем, двадцать шесть больших обозных телег с полотняным верхом и с колесами, обитыми железом, одиннадцать бочек солонины, сто пятьдесят пудов муки ржаной и пшеничной и две большие бочки свиного жира купцы обещали поставить в течение недели, соглашаясь принимать расписки и векселя.

После, хоть кавалер и устал, а день пошел к обеду, дома Волков не остался. Собрался и поехал в Мален. Епископ был прав, следовало чаще появляться в городе, не то такие ловкачи, как фон Эдель, расстроят его отношения с горожанами. Этот старый пес графа был умен и на многое способен. С собою кавалер взял Увальня, Максимилиана, фон Клаузевица и братьев Фейлингов, которые сами напросились – хотели дома побыть хоть ночку.

Вспоминая предостережения отца Теодора, Волков подумал-подумал да и решил надеть свой синий колет с подшитой кольчужкой. И перчатки с кольчугой. Взял свой пистолет. Береженого, как говорится, Бог бережет. «Если епископ говорит, так слушай его – дурного да глупого он еще ни разу не посоветовал». Также велел всем людям своим хоть как-то защититься и взять иное оружие, кроме их новомодных мечей для костюмов, больше похожих на зубочистки.

Фон Клаузевиц был небогат, и недавно Волков подарил ему отличную бригантину ламбрийской работы – он эту бригантину и надел. Братья Фейлинги тоже красовались в бригантинах, Максимилиан же поддел под колет красивую кольчужку, которую ему давно подарил Волков. А Увалень, Александр Гроссшвулле, недолго думая, натянул свою огромную стеганку, а поверх нее еще и кирасу. И раз уж сеньор велел вооружиться, и шлем с подшлемником нацепил. А еще взял свою алебарду, чего уж там мелочиться. Так и отправился, несмотря на шуточки молодых товарищей.

Дороги развезло так, что даже верхом ехали долго. Едва-едва успели в город до закрытия ворот.

Фейлинги уехали к себе, а Волков даже уже и не знал, куда ему на постой идти. Можно было и у епископа остановиться, и нового родственника можно было визитом порадовать. И решил кавалер ехать к племяннице. Купец Кёршнер дома хорошего для своего сына и его молодой жены в городе не нашел, поэтому купил несколько домишек, что стояли вместе на хорошей улице. Купил, денег не пожалев, да снес их к дьяволу, а на месте, что освободилось, стал строить хороший дом, из тех, у которых бывают широкие дворы с колодцами, и конюшни, и даже сады. А пока такой дом строился, молодые снимали задорого небольшой, но уютный дом.

Урсула Кёршнер и ее муж, хоть и было уже темно, не спали, встречали кавалера и его людей с большим почтением.

Урсула совсем другая после свадьбы стала. Была серьезна, делала ему книксен, говорила такие фразы, которые в устах ее казались странными:

– Велю вам камин топить сейчас же, ночи еще не теплы. Вы мыться любите, так велю еще и воду подать горячую, а для ноги вашей больной в постель скажу грелки класть.

Молодец, она все помнила и знала, что ему нужно. Странно это было, странно, словно тринадцатилетняя девочка играла во взрослую женщину, хозяйку большого дома с полудюжиной слуг. Впрочем, она уже и была хозяйкой дома, а может, вскорости, когда ей и пятнадцати еще не исполнится, станет уже не только хозяйкой дома, но и матерью семейства.

Он подошел и, пока девушка еще что-то пыталась сказать, прижал ее голову к своей груди. Крепко прижал и погладил по волосам, а потом, отпустив, спросил:

– Ну, как поживаешь, моя дорогая?

– А вы знаете, дядя, хорошо, – отвечала она. – Хорошо поживаю, муж мой в своем ребячестве бывает часто глуп, но он человек хороший и добрый, я рада, что вы нашли мне такого мужа. Да и мама к нам наведывается часто, и тесть со свекровью тоже, и братья Людвига Вольфганга, и нас в гости часто зовут, так что живу я хорошо, весело.

Кавалер засмеялся и посмотрел на ее мужа, что стоял тут же. Людвиг Вольфганг Кёршнер улыбался и, кажется, совсем не злился на жену за то, что она называла его глупым. Волков протянул ему руку для рукопожатия. Молодой человек пожал ее с большим почтением.

– Ну, а что у вас на ужин сегодня? А то я и пообедать не успел нынче.

– Я уже велела накрывать, прошу вас и ваших сопровождающих к столу, – говорила юная радушная хозяйка дома.

Глава 7

Дел в городе оказалось много. Поутру, еще до рассвета, не позавтракав, кавалер поехал к епископу, чтобы успеть поговорить с ним до начала службы в храме. Отца Теодора он застал на пороге его дома. Старик, несмотря на возраст, все еще вел утренние службы сам и уже спешил на службу, но по дороге они успели переговорить. Старый поп еще раз повторил то, что уже писал в письме, но особенно напирал на распрю с графом.

– Уж не думайте, что Малены отступятся. – Они медленно шли по еще темным улицам к кафедральному собору, где у епископа проходила служба. – Их фамилия всегда была упряма и в средствах неразборчива. И вообще… Я думаю, что лучше бы вам отказаться от вдовьего надела графини и сделать сие публично.

«Отказаться? Да еще публично? Признать перед всеми свое поражение?»

– Нет, сие невозможно. Я обещал графине добыть ей поместье, – твердо возразил рыцарь. – Не захотят отдать добром, так силой заставлю.

– Силой? – Епископ даже остановился. – Да не все же можно решить силой!

– Не все, но этот раздор можно. Приведу людей, возьму его замок и заставлю признать, что поместье принадлежит графине.

– Имейте в виду – наживете себе вечного кровного врага, такого унижения фамилия вам не простит. Да еще и герцог всегда будет на стороне родственников, и знать местная вся тоже, для нее вы вовеки будете чужим. Так и станете жить, лишь на меч опираясь.

– Я всю жизнь живу, на меч опираясь. Другой жизни я и не знаю.

– Вижу, отговорить я вас не смогу. – Отец Теодор покачал головой, останавливаясь на ступенях храма. – Раз так, прошу вас быть во всеоружии. Коварен и хитер род Маленов, иначе не стали бы они из мелких землевладельцев курфюрстами.

Епископ протянул кавалеру руку.

– Да, святой отец, – отвечал кавалер, целуя перстень на перчатке. – Буду помнить предостережения ваши.

Уже светало, когда епископ входил в храм. Люди простые, и богатые, и даже благородные, ждавшие попа у церковных ворот, старались наперебой подобраться к нему и тоже поцеловать руку, подносили к нему новорожденных или больных детей, чтобы получить для них от святого отца благословение. И старый поп никому не отказывал, со всеми был милостив.

А вот Волков был задумчив. Прежде чем сесть в седло, взялся за луку, остановился и стоял так в раздумьях целую минуту, не меньше. А думал он лишь об одном: стоит ли тягаться с Маленами? Так ли уж нужно ему это поместье? Епископ-то прав. Вся знать за графом пойдет. Для них Волков чужак, выскочка, а они тут вместе веками живут. И герцог за графа будет. А Волков, Брунхильду ко двору провожая, уже думал о том, что она поможет ему с герцогом замириться. А если Малены еще и город против него настроят, а они смогут, на кого же ему тогда опереться? Да только на меч свой и сможет он опереться. Но поместье для «племянника» как иначе добыть? Может, часть своей земли отдать? Но его земля – это глина, овраги, кусты бескрайние да пустоши, с Грюнефельде не сравнить.

Вот с такими думами и садился кавалер в седло.

– Надобно трактир какой найти, – сказал он, – завтракать пора.

Фон Клаузевиц, Максимилиан и Увалень спорить с господином не стали.

Отыскали недалеко от кафедрала подходящий трактир. На вид был хорош, а еда оказалась дрянью, видно, повара никудышные. Поели молока, меда и хлеба, все остальное, что им приносили к завтраку, есть оказалось невозможно. Принесли жареную кровяную колбасу, а она несъедобная. Такое сало было прогорклое и вонючее, на котором ее жарили, что с ней и рядом-то сидеть нельзя было, не то что есть. И пироги, видно, были с тем же вонючим салом. Волков так разозлился, что звал к себе трактирщика и таскал дурака за волосы, бранил и заставлял его самого жрать те пироги. И платить ни за что не стал, даже за молоко с хлебом.

Так и не наевшись, поехали они к ратуше, где кавалер хотел повидать бургомистра и поговорить с ним о проделках этого графского холуя фон Эделя. Что он говорит, да с кем встречается, да к чему призывает славных горожан. А заодно и выяснить, что господа городские советники думают насчет дороги.

Проезжая по улице Печников, в одном проулке, что выходил на эту улицу, Волков заметил человека. Человек тот был верхом, и было сразу видно, что он из добрых людей. При железе нешуточном, при кинжале, в бригантине, бородат отменно, серьезен, глаза у него острые и непокрытая голова. Горяч. Волков, встретившись с ним взглядом, уже думал господину поклониться, так как казалось ему, что он где-то его видел, да господин тот вдруг глаза отвел и стал разглядывать старую закопченную вывеску колбасной лавки. Ну и ладно, поехали дальше.

Бургомистр, как и положено, был в ратуше. К нему люди шли вереницами, но как показался Волков, так всех иных людей он оставил.

– Рад сообщить вам, друг мой, что вопрос по дороге до владений ваших почти решился положительно, – сразу заговорил господин первый консул города Малена Виллегунд.

– И что же повлияло на решение господ советников? – спросил Волков с чувством приятного удивления.

– Во-первых, уголь, который стал возить ваш племянник в город, а во-вторых, причастность к сему делу господина Кёршнера.

– Не понимаю, а что господ советников так взволновало?

Бургомистр чуть ближе наклонился к кавалеру.

– Часть городского купечества стала волноваться, что Кёршнер сам построит дорогу до вашей пристани, – многозначительно сказал бургомистр.

– Ах вот как…

– Да, – продолжал тот, – уголь, что вы привезли в таких хороших количествах, многих господ негоциантов удивил. Говорят, они посылали верных людей смотреть ваши пристани на реке, ваши склады. И после того стали волноваться, как бы ваш родственник Кёршнер не построил к вам дорогу сам. Они думают, сам построит да потом никого к ней не допустит. А у них уже к вашей пристани аппетиты имеются.

Это было очень хорошо. Волков обдумывал услышанное, а бургомистр продолжал:

– Господа негоцианты уже думают о покупке земли у вас, чтобы строить себе склады у вашей пристани при амбарах.

– Мне стоит подумать о том, – отвечал кавалер нейтрально.

«Черта с два они получат хоть аршин моей земли. Будут пользоваться только моими складами. Кажется, мне и барж парочку стоит прикупить».

Приятно все это было слышать, но сейчас кавалера волновал другой вопрос.

– Друг мой, дошел до меня слух, что некий господин фон Эдель в городе, не скрываясь, интригует против меня.

Господин первый консул развел руками.

– Никто не может ему того запретить. – Виллегунд немного помолчал. – Тем более что представляет он фигуру в наших краях весьма значимую.

– И что же думают о том уважаемые в городе люди?

– Ваши позиции незыблемы, уважаемый господин фон Эшбахт, – улыбаясь отвечал бургомистр. – И уже не будем говорить о ваших славных делах и победах, а вспомним лишь о вашей пристани и доступе к реке. О вашем угле из Бреггена и о лесе, который лежит на вашем берегу и дожидается лишь хороших дорог. Все говорят сейчас только об этом, уверяю вас, а все усилия графа и господина фон Эделя тщетны.

– И это все, что говорят? – уточнил Волков.

– Ну, говорят еще, что городу на руку вражда двух важнейших в графстве персон, за одним из которых стоят все земельные сеньоры, а за другим – три сотни солдат и боевой опыт. Советники и главы гильдий считают, что сии персоны отныне будут более сговорчивы, так как станут искать у города поддержки. То нам надо обращать городу в выгоду.

Спорить с таким было глупо. Волков понимающе кивал.

– А еще говорят, – продолжал бургомистр, – что вы во Фринланде разбили огромный лагерь и собираете там тысячи солдат. Мол, что война с кантоном Брегген скоро опять возгорится и что вы пойдете к ним, на их берег.

Конечно, кавалер прекрасно понимал, что в тайне от всех его лагерь держать не удастся. Но такие слухи… Он даже и не знал, что на это сказать. Надо было еще подумать, что для него лучше: подтвердить эти слухи или опровергнуть их. Наверное, поэтому, несмотря на заинтересованный взгляд бургомистра, Волков ему так ничего и не сказал на сей счет.

Он бы еще поговорил с господином первым консулом, но того поджидало много просителей и посетителей, поэтому кавалер не стал его задерживать. И предложил поехать к родственнику, купцу Кёршнеру, на обед. Господа фон Клаузевиц, Максимилиан и Увалень были этому весьма рады – все знали, что дом купца славится гостеприимством и весьма богатым столом.

Самый богатый и самый большой дом Малена, чего уж тут говорить. Масштабная конюшня, огромный обеденный зал. Слуги так расторопны, а хозяева так радушны, что Волков чувствовал себя тут едва ли не герцогом. Кухня? О кухне и говорить нечего. По сравнению с кухней дома Кёршнеров кухня графов Маленов была мерзкой трактирной стряпней. Даже повара-монахи епископа не могли тягаться с поварами богатейшего купца графства.

Конечно, начались разговоры с родственниками. И тут же пошли просьбы. Госпожа Клара Кёршнер завела разговор про своего сына Габриэля. Вздумалось купчихе, чтобы второй ее сын пошел по стезе военной, и она пригласила сына, чтобы кавалер на него взглянул, пока слуги накрывали на стол. Родственница просила Волкова взять мальчика к себе в выезд. Габриэль Кёршнер оказался весьма крепок на вид, да и разговор вел разумно и с большим почтением, выражал желание состоять при доме фон Эшбахтов.

Волков, может, и взял бы его, но имелась одна загвоздка. Молодые господа, выезд кавалера, могли воспротивиться тому, чтобы служить вместе с сыном купеческим, да еще с внуком вонючего кожевенника. Уж такие спесивые юноши, как Фейлинги, точно не упустили бы возможность хотя бы позлословить. В среде молодых людей воинского достоинства всякое злословие легко могло закончиться поединком, а поединок – смертью. Волков и обернуться не успел бы, как ему доложили бы о мертвеце. В этом кавалер не сомневался. Служа в гвардии, видел все не раз: хотя среди гвардейцев поединки были запрещены настрого, но они случались систематически.

Однако отказывать родственникам, конечно, нельзя. И тогда Волков придумал простой способ решить проблему.

– Георг, – обратился он к фон Клаузевицу, который присутствовал при разговоре, – не будете ли вы столь любезны и не возьметесь ли опекать и учить господина Кёршнера? Думаю, что отец его за сие учение не пожалеет некоторой суммы денег, например пяти талеров в месяц.

Фон Клаузевиц был абсолютно беден. Все, что он получал, – это деньги за походы да полагающуюся ему часть военной добычи, которую тратил тут же на одежду, новые доспехи и, как теперь уже Волков знал, на распутных девок. Пять талеров в месяц ему совсем не помешали бы.

– Опекать и учить господина Кёршнера? – удивленно переспросил молодой рыцарь.

– Уж мы оказались бы вам благодарны, – с улыбкой говорила госпожа Клара Кёршнер.

– Почту за честь. – Фон Клаузевиц встал и поклонился хозяйке дома.

Вопрос был решен. Уж никто из молодых повес не осмелится задирать того, кого опекает фон Клаузевиц – рыцарь, который не побоялся в сложный момент выступить чемпионом сеньора и принять вызов любого фехтовальщика графства. После того случая Георг, несмотря на свою молодость, пользовался большим авторитетом среди молодых людей, да и среди офицеров тоже.

Тут появился и хозяин дома, сам господин Кёршнер, который был до этого занят делами.

– Друзья мои! – Он поклонился и улыбнулся радушно. – Стол накрыт, прошу вас обедать.

Ах, что это был за стол! Особенно для людей, которые со вчерашнего вечера ничего толком не ели.

Сначала лакеи несли паштеты. Причем два на выбор: один из мяса дикой птицы с морковью, луком и базиликом, а второй из гусиных печенок с черным перцем. Паштеты подавались с горячим белым хлебом и мягким сливочным маслом с укропом и чесноком. К паштетам приносили крепкий темный портвейн.

Волков усмехался, глядя, как его молодые спутники жадно едят паштеты. Уж он знал, что за паштетами последуют другие блюда, хотел даже сказать Увальню, чтобы тот так не спешил, но подумал, что это жестоко. Александр Гроссшвулле жил, кажется, для того, чтобы есть. Он снял свою огромную кирасу, шлем и стеганку и сидел за столом одетым на грани приличия – в одной нижней рубахе. Но как ни странно, именно он среди всех снискал наибольшую симпатию хозяина дома. Они оба любили поесть. Именно Увальню господин Кёршнер советовал новые сочетания в еде и радовался, когда тот отвечал ему:

– Это очень вкусно! Уж не думал я, что паштеты с маслом так вкусны.

– Запивайте обязательно портвейном, но лишь глотками малыми, самыми малыми, у нас сегодня будут еще и другие кушанья, нам пьянеть еще рано, – советовал ему купец, радуясь отменному аппетиту этого большого человека.

Не дав гостям насытиться, хозяин велел уносить блюда с паштетами и нести птицу. Вальдшнепы, лесные голуби, рябчики тут же появлялись на больших блюдах. Хорошо зажаренные, без всяких пряностей, чтобы великолепный вкус птицы ничем не перебивать. Тушки были лишь посолены и немного присыпаны перцем – самую малость, больше и не нужно, повара знали свое дело. К птице подавали самое светлое пиво и легкое трехлетнее красное.

Тут уже господин Кёршнер оставил Увальня и решил, что настало время для серьезного разговора. Так как Волков сидел по левую от главы дома руку, то купец мог говорить тихо. Так он и говорил:

– Все в городе только и твердят о вашем угле. Мало кто мог поверить, что вы из кантонов сюда уголь привезете. До сих пор удивляются. Говорят, что пристань вы не зря поставили, что оттуда думаете по всей реке торговать. Весь Мален о том только и перешептывается.

Волков, с удовольствием разрывая рябчика, кивал: да, ему уже о том известно.

– Думаю, до наступления тепла вы весь уголь распродадите. Ваш племянник на удивление способный молодой человек, уж как мне ни обидно, но приходится ставить его в пример моим сыновьям и племянникам.

И про то, что Бруно Фолькоф умен и ответственен, кавалер и сам знал. Волков опять согласно кивал, он все ждал, когда эти прелюдии закончатся и купец перейдет к делу.

– Ничего не упускает ваш племянник, все записывает, на слово никому не верит, все пересчитывает – для его лет сие редкая разумность, будет большим купцом.

– Очень на то надеюсь, – отвечал кавалер и тут же, беря новую жареную птичку, добавлял: – Ах, что у вас за повара, я попрошу по старой памяти святых отцов из инквизиции проверить их, уж не колдуны ли они.

Все за столом смеялись шутке. А те, кто шутку не расслышал, переспрашивали, про что она. Даже вечно серьезный фон Клаузевиц рассмеялся.

– Прошу вас, дорогой родственник, не налегайте на птицу, – умолял его купец, – у нас еще красная рыба будет, везли ее от холодного моря в бочках со льдом, вкус у нее изумительный, и лучшие лимоны к ней будут, и вино белое, а потом еще и барашек молодой, уже томится в камине на углях.

– Желаете умертвить меня едой, дорогой родственник? – смеялся Волков.

И опять все смеялись вместе с ним.

– Врагам не удалось убить меня ни железом, ни ядом, так вы меня ягненком собираетесь добить? – продолжал шутить кавалер.

Но купец его убивать не хотел. Посмеявшись со всеми, он снова тихо продолжил свой разговор:

– Уже все в городе говорят, что будет до ваших владений дорога, хоть граф тому противится и козни против строит. Говорят, что дело решенное. Что многие купцы, гильдии и даже коммуны желают вступить в концессию.

– Что ж, пусть вступают, – сказал кавалер с видом безразличным, словно это все мало его заботило.

– Пусть-пусть вступают, – кивал господин Кёршнер, – но речь-то они ведут о дороге только до ваших владений. А дальше-то что? Весной и зимой дальше они как ездить думают? По глине да по воде лошадей надрывать?

«Уж не вы ли, мой дорогой родственник, хотите дорогу дальше, до пристани, строить?»

– Об этом я тоже думаю, – говорил кавалер.

– И правильно думаете, – продолжал Кёршнер. – Дорога хорошая, что в любое время года доступна будет, дело недешевое. Знаю я, что в средствах вы ограничены из-за войны. Ходят слухи, что собираете вы большую армию к лету.

Кавалер посмотрел на купца и ничего не сказал, как и бургомистру. Пусть думают что хотят. Кёршнер собирался уже продолжить, да тут к ним подошел лакей и поклонился.

– Ну, чего тебе? – раздраженно спросил его купец. – Не видишь, дурак, люди разговаривают. Говори, чего хочешь?

– К господину кавалеру фон Эшбахту монах прибыл, – сообщил лакей.

– Монах? Какой еще монах? – воскликнул купец. Ему этот монах был ох как некстати, он как раз такой серьезный разговор с гостем затеял.

– Монах от епископа, – сообщил лакей.

– От епископа? – Господин Кёршнер был уже более мягок.

– Да, от епископа. Спрашивает господина кавалера. Прикажете звать?

– Нет, – Волков покачал головой, вылезая из-за стола и бросая салфетку рядом с тарелкой, – не зови, сам пойду спрошу, что ему нужно.

Глава 8

На вид монах был из тех, кто не от сладкой жизни подался в монастырь. К тому же оказался крив: правый глаз его был навеки зажмурен.

– Ну? Говори, – начал Волов, оглядывая монаха.

– Его высокопреосвященство занедужил, просит вас быть, – взволнованно отвечал монах.

– Высокопреосвященство? Это архиепископ. Что, в Ланн меня просят быть? – удивился кавалер.

– Ой, нет. Не в Ланн, не в Ланн. Я перепутал. К нашему епископу, к отцу Теодору, – поправлялся монах.

– А что случилось? Что за хворь с ним приключилась?

– Не знаю, господин, – отвечал монах как-то натужно.

«Убогий какой-то, среди монахов таких немало».

– Мне велено было вас сыскать да позвать в дом епископа, – бубнил монах.

Будь кавалер трезвее, так обязательно спросил бы, как монах его нашел, но, поскольку выпил изрядно, велел только:

– Беги к епископу, скажи, что сейчас буду.

Он вернулся в обеденную залу, где продолжались пир и веселье, и сказал:

– Господа, нас просят быть у епископа.

Молодые люди стали подниматься, а господин Кёршнер спросил взволнованно:

– Что случилось, кавалер?

– Епископ захворал, просит быть, – отвечал Волков коротко.

– Очень надеемся, что с епископом все будет в порядке, – вздохнула госпожа Кёршнер.

– Надеемся, что вы вернетесь, – улыбнулся купец.

Волков обещал им, что если хворь епископа отпустит, то они обязательно вернутся.

Отчего-то он волновался. Зачем епископ зовет его так спешно, в час, когда уже приближаются сумерки и все нормальные люди сидят за столом? Что могло случиться? Даже если епископ и захворал, зачем он зовет Волкова, а не лекаря? Почему не написал письмо, уж два слова мог чиркнуть. Или совсем плох епископ? Может, что-то граф затеял?

На дворе, когда кавалер уже садился в седло, а Увалень держал ему стремя, Волков окликнул Максимилиана:

– Максимилиан, пистолет при вас?

– Да, кавалер.

– Зарядите. Господа, прошу всех вас быть настороже.

Выехали со двора купца, на улицах еще было людно. Волков возглавлял отряд, за ним Максимилиан, он на ходу заряжал оружие. Зарядил и передал кавалеру. Тот засунул пистолет за пояс сзади слева. Под левую руку.

От дома купца, сразу направо за угол от ворот, была улица Святого Антония, которая как раз вела к кафедральному собору, а оттуда уже рукой подать до резиденции епископа. Так и поехали.

Горожане заканчивали дела. Лавки запирались. Ставни затворялись. Последние рассыльные с пустыми тачками спешили домой. Кто-то стоял на пороге своего дома, болтал с соседом, кто-то зажигал лампу перед домом – солнце-то уже садилось.

У одного проулка кавалер увидал троих людей, что на старой пустой бочке играли в кости. Люди были при оружии, непростые люди. А у стены стояли протазан и крепкая алебарда. На городскую стражу людишки непохожи. «Отчего на промозглом сыром ветру играют, а не в теплом кабаке? Охрана чья-то? А чья, дома тут небогатые? – Он ехал и внимательно смотрел на них. – Все в бригантинах, они из добрых людей или… разбойников?»

И тут Волков вновь заметил человека, что уже сегодня видел. Это был тот человек, с которым он встретился взглядом, и тот глаза свои отвел. На этот раз господин был пешим. И опять он, едва взглянув на кавалера, глаза отвел и стал говорить со своими спутниками. А спутников с ним было двое, и оба при оружии. И как наитие снизошло на Волкова, как открылось ему. Он вспомнил, что видел этого господина у церкви, когда прощался с епископом, и там, у церкви, человек тоже был пешим. Это уже странно. Уж слишком много с этим господином опасных людей.

В воинском деле все просто: коли видишь что-то странное, так будь готов к тому, что странность эта обернется бедой. Чутье спасало кавалера не раз и не два, товарищи всегда ценили его за наблюдательность и внимание. Именно эти его качества спасали от засад и внезапных атак. А тут вон всего сколько, одно к одному ложится: глупый монах, неожиданный вызов к епископу, добрые люди при алебардах и протазанах на улице, играющие в кости, странный господин, которого он сегодня видит уже в третий раз, и к тому же он с опасными спутниками. «Нет, все это неспроста. Неспроста».

– Стойте! – крикнул кавалер, поднимая руку, и сам остановил коня.

Увалень и фон Клаузевиц остановились сразу, а Максимилиан проехал чуть вперед.

Играющие в кости как по команде уставились на него, про забаву забыли сразу. Один из них, как бы между делом, взял от стены протазан в руку. Они втроем глядели на оруженосца Волкова, словно его знали.

И ведь уже не повернешь, не поедешь назад. Беда была в том, что кавалер и его спутники уже миновали играющих, эти трое оказались позади. А поскачешь, так на протазан и алебарду налетишь. Волкову и его людям ну никак нельзя было вернуться, чтобы не сцепиться с этими тремя на узкой улице. А сбоку из темноты проулка уже шел к ним господин с двумя спутниками, а у спутников-то тоже алебарды. Видно, до нужной поры к стенам были прислонены, чтобы в глаза не бросались, а тут, кажется, уже понадобились.

Увалень, фон Клаузевиц и Максимилиан еще ничего не понимают – озираются. Дети малые, да и только. Даже Георг и тот оглядывается по сторонам, все еще почти безмятежен.

Кавалер присмотрелся – возможно кинуться вперед, но, скорее всего, и там их ждут. Ну конечно, так и есть. Из ворот сгнившего дома выходят добрые люди. Их трое, тащат за собой рогатку, которой стража ночью перегораживает улицу. У них тоже копья и алебарды. У этих господ и в людях, и в оружии явный перевес. А еще… Кавалер уверен, что у них где-то должен быть стрелок.

Больше сомнений у Волкова не было.

– К оружию, господа! – крикнул кавалер, выхватывая меч. – Это засада, скачем назад, все назад, к дому купца!

Он развернулся и, чуть не сбив с ног лошадь Увальня, со всей прыти, со шпор, кинул своего коня на тех троих, что играли в кости у бочки, – если их смести, Волков и его люди смогут ускакать обратно.

И ему это почти удалось. Со всего маха он врезался в них, они все вместе, опрокидывая бочку с костями и уронив алебарду, упали на мостовую. Загвоздка лишь в том, что тот мерзавец, что взял протазан, прежде чем упасть на камни, встретил кавалера, как положено опытному солдату, – он загнал оружие в грудь коня Волкова, загнал на все лезвие. Конь тут же повалился на передние ноги, а кавалер через его шею и голову, теряя меч, полетел в кучу сбитых наземь и опрокинутых на стену дома разбойников.

Он больно стукнулся больным коленом о брусчатку, кто-то пнул его сапогом в бок сильно. Конь за шестьдесят талеров захрипел, заливая все вокруг своей кровью, и тут же свалился почти сверху на барахтающихся людей, принялся бить копытами в агонии. Кто-то копошился рядом, крепкой рукой пытаясь схватить Волкова за горло, но противнику удалось лишь вцепиться в ворот колета и потянуть на себя.

«Свалка? Опять? Да когда же это кончится?» Волков подумал о том, что всю свою взрослую жизнь мечтал о том моменте, когда ему больше не придется драться. «Слава богу, что надел свой колет, а лучше бы кирасу и шлем». Но пока он так думал, рука по старой привычке уже искала за голенищем сапога стилет. Вот он, родной! Лег в ладонь, как будто и не покидал ее никогда.

Кавалер ударил копошащееся рядом тело. В железо! Ударил еще раз, сильнее. В железо! Еще! Опять в железо, как бы руку своим же оружием не распороть. Но он все равно ударил еще раз, и лишь теперь старая сталь нашла свою кровь. Руку обожгла чужая кровь. Враг заорал резко, стал отползать от него, отбрыкиваясь, но он еще раз удачно загнал клинок в мясо. Напоследок, так сказать.

А кругом шум, звон железа, крики.

– Бей коней, бей коней! – истошно орал кто-то.

Звонко и жалостливо заржал молодой конь, кажется, это конь фон Клаузевица.

Сумерки становились все гуще, но на земле Волков заметил белую полосу – это его меч, вот это радость! Он нащупал эфес – да, это он, его драгоценный меч. Кавалер встал, оглянулся, оценивая ситуацию.

Максимилиан один на один дрался с большим и тяжелым мерзавцем. Тут придется нелегко, но молодой человек быстрее здоровяка и не стоит на месте, хотя враг пытается наседать на него и теснить.

Александр Гроссшвулле – вот уж кто молодец: один своей огромной алебардой сдерживал троих – тех троих, что перегородили дорогу рогаткой. Александр вообще не умел пользоваться алебардой – размахивает как оглоблей, ничего он врагам сделать не может, и не рубит, и не колет, страх больше нагоняет, а на него сыпятся удары, он словно собирает все их выпады на себя. Но Увалень за неимением легкой брони надел свои основные доспехи, и теперь его не так-то легко взять в его кирасе, шлеме, стеганке и укрепленных железом сапогах. Сволочи пытались попасть ему по рукам и в лицо, но его алебарда весьма велика, а он так рьян, что у мерзавцев пока ничего не получалось.

Фон Клаузевиц сцепился с двумя, один из которых тот самый бородатый господин, а второй – крепкий, весьма крепкий мужчина с алебардой. Казалось бы, нет у молодого человека шансов, но не зря, не зря Георг вызывался быть чемпионом кавалера. Он очень ловок, особенно хороши его ноги. Ноги сильные, движения их быстры, пружинисты, что ни шаг, то верная позиция для защиты, еще быстрый шаг – и верный, очень опасный выпад, что едва не закончился на лице господина. Меч фон Клаузевиц держит так легко, что, кажется, вот-вот выронит. Но ничего он не выронит. Шаг назад, и алебарда, которая должна была разрубить ему ногу, пролетает мимо, рассекая лишь воздух, а Георг тут же кидается вперед и в длинном выпаде тянется, тянется клинком… И достает!

– А-а! – орет мерзавец с алебардой, и та со звоном падет на мостовую. А сам враг, схватившись за бок и покачиваясь, спешит прочь, в проулок.

Фон Клаузевиц достал его, достал, загнав клинок меча на два пальца прямо в его незащищенную доспехом часть тела, в подмышку. Фон Клаузевиц смог избежать пары ударов и сделать свой великолепный выпад так быстро, что кавалер и до пяти не успел бы сосчитать. А Георг уже нарисовал мечом в воздухе дугу, стряхивая с клинка капли крови и как бы приглашая господина продолжить: ну, давай, мол, начинай.

И вдруг Георг схватился за голову. За левую строну головы, что выше уха. Схватился, покачнулся и… выронил меч. А потом снова пошатнулся. Сделал шаг, переставив ноги, словно пытаясь не упасть. Тут уже бородатый господин ударил его наотмашь тесаком, слева направо. Быстро, точно, сильно. Георг фон Клаузевиц падал на брусчатку уже, кажется, мертвым.

Видя это, Волков спрятал стилет в сапог и левой рукой достал из-за пояса пистолет. Он знал, отчего лучший его фехтовальщик выронил меч. Нет, кавалер не видел за ухом молодого рыцаря торчащего оперения болта. Просто знал, что оно должно оттуда торчать, а еще он понимал, откуда был произведен выстрел.

Локтем правой руки, которой он держал меч, Волков откинул крышку с пороховой полки и сразу поднял оружие. Кавалер не мог ошибиться: он сам бы выбрал именно это место. И опыт десятков лет на войне Волкова не подвел – арбалетчик и вправду сидел на сарае, на одном из скатов его крутой крыши, совсем рядом, прямо над схваткой. Оттуда ему все было отлично видно, все цели как на ладони, но и его черный силуэт отчетливо вырисовывался на розовом фоне предсумеречного неба.

Колесико со свистом завертелось, высекая маленький снопик белых искр. Шипение! Пах!!!

По крутой крыше сарая рассыпались и покатились болты один за другим, а потом пополз вниз и арбалет. Арбалетчик схватился за правый бок и стал на седалище съезжать по крыше, пока не спрыгнул за забор.

С этим было кончено.

И тут каким-то чудом, наитием, краем глаза Волков увидал движение слева от себя. Не иначе то было провидение Господне. Кавалер отпрянул, а пистолетом словно закрылся от чего-то того, чего не смог разглядеть, – и этим спасся. Удар алебарды пришелся ему не на голову, а на пистолет и на левое плечо. Он уже и забыл, как болело это плечо, хорошо его тогда монах из Деррингхофского монастыря вылечил, но теперь кавалер вспомнил эту боль. Пистолет отлетел в сторону к мертвому коню, а перед ним уже опять человек с алебардой – видно, из тех, что сидели у бочки, да еще тот господин бородатый, будь он проклят.

В левом плече острая боль, но никто не станет ждать, пока она пройдет. Снова бандит размахивает алебардой, а за ним и бородатый с окровавленным тесаком – вот они, тут. Уворачиваясь от алебарды, кавалер сделал выпад. Да нет же, до фон Клаузевица ему далеко. Бородатый легко отвел его меч и сам ударил его под правую руку, в бок. Господи, благослови того ламбрийца, что пришил кольчугу под его колет! Слава богу, кольчуга выдержала. Но удар у бородатого такой, что дыхание у кавалера перехватило. А тут снова, да со всей силы, разбойник, что слева, замахнулся на него алебардой.

«Да будь ты проклят!»

Здоровый, собака, широкий в плечах, морда перекошенная, злая. Попадет, так никакая кольчуга не поможет. А размахивается он так, что и мысли у кавалера нет защититься, только отступать. А много он на своей больной ноге не набегает. А тут еще и бородатый лезет со своим тесаком. Заходит сбоку, так и норовит рубануть справа.

Вечер, зеваки попрятались, смотрят из-за углов. Бабы, правда, кричат: «Убивают, стража, убивают!» – но, кажется, то дело пустое. Дело дрянь, тянуть нет смысла. Появится стража городская или нет, непонятно, а может, ей заплатили за то, чтобы она тут не появилась.

Сейчас Увалень упадет, ему уже тяжко, даже отсюда видно, что он устает, да и бурые пятна на полах стеганки не сами по себе появились. Максимилиан все скачет, он еще бодр, но ничего со своим противником он сделать не может. А эти двое наседают на кавалера, и не устают, и вступать в переговоры с ним не собираются. Все, что им нужно, так это убить его.

И опять, опять его выручил солдатский опыт. Казалось бы, все, уже и надежды нет, но драться нужно всегда до конца – так он и раньше выходил живой изо всякой безнадеги. Волков отбил очередной удар алебарды – на сей раз бандит его пытался заколоть – и сделал выпад, чтобы достать бородатого. Тот отпрянул, а кавалер, пока появилась пара мгновений, развернулся и, стиснув зубы от боли в ноге, кинулся прочь, побежал, хромая, к Максимилиану и его здоровяку. Пока бородатый и бандит с алебардой поняли, что происходит, пока кинулись следом, Волков был уже в пяти шагах от здоровяка.

– Шульц, сзади! – кричал бандит с алебардой, топая сапожищами за кавалером.

– Сзади, сзади, Шульц! – надрывно орал бородатый, тоже торопясь за ним.

Но не докричались они, не успели немного. Шульц уже повернулся к Волкову, изобразил удивление и попытался поднять свой большой фальшион, но Волков дотянулся, рубанул его по руке. Противник заорал, роняя оружие, и тут же получил колющий удар в горло – это Максимилиан постарался, убил его одним ударом.

– Под левую руку! – кричал кавалер, оборачиваясь к догоняющим его разбойникам.

Но Максимилиан полез не туда.

– Под левую мою руку, болван! – продолжал кричать Волков.

И оруженосец услышал, стал чуть сзади его левого плеча. Все остановились – и Волков с Максимилианом, и разбойники. Стояли, переводили дыхание.

Не будь у врагов алебарды, кавалеру пришлось бы легче, но этот длинный топор в сильных руках бандита все портил. Волков это понимал, чего уж тут непонятного. А еще три разбойника уже загнали Увальня к воротам и просто рубят его, он почти не отбивается, отталкивает своих противников древком, и все.

Бабы на улице орут и орут, зовут стражу, но стражи нет.

Волков чуть поворотил голову к Максимилиану и сказал негромко, чтобы слышал лишь он:

– Около моего коня, вот там, пистолет. Как они атакуют, делайте вид, что бежите. Зарядите его, слышите?

– Да, кавалер, – так же шепотом отвечает молодой знаменосец.

Ждать долго не пришлось. Едва Максимилиан договорил, бородатый, видно отдышавшись, махнул тесаком: вперед. И разбойники кинулись на Волкова, а Максимилиан побежал прочь, словно хотел скрыться в проулке.

Сразу пришлось уворачиваться от алебарды. Опять этот здоровый мужик наседал, передохнуть не давал.

«Продержаться бы, пока он зарядит пистолет!»

Волков все ждал, пока этот мерзавец «просядет», хоть чуть замешкается при выпаде, даст ему хоть один шанс, чтобы скользнуть мечом по древку и разрубить разбойнику руку, да какой там… Бандит опытен. Да и бородатый не дает и движения лишнего сделать. Волков только отходил, только отбивался.

«Да где же этот Максимилиан с пистолетом?!»

И чудом, чудом кавалер сильным ударом меча отвел алебарду, когда бандит хотел проткнуть ему левую ногу, и тут же, опять же чудом, отвел рубящий удар бородатого, который решил раскроить ему голову ударом справа. Когда тебя пытаются убить, а ты ждешь помощи, время тянется на редкость неторопливо, словно выжимая из тебя все силы и последние надежды.

«Ну где же Максимилиан, черт его задери?!»

Ему уже не хватало воздуха, а враги его хотя и заметно притомились, но все равно были еще рьяны. И тут Волков увидал Максимилиана. Тот быстро подходил со спины к его врагам. В одной руке меч, в другой… пистолет!

Спокойно приблизившись к алебардисту сзади, он поднял пистолет.

– Бородатого! – крикнул Волков, так как именно он был у разбойников главным.

Но колесико уже высекало искры. Ретивый разбойник и тут успел обернуться, но, кажется, даже удивиться ему не пришлось: порох выплеснул ему прямо в лицо дым, пламя и железную пулю, которая, разнеся ему голову, вырвала кусок затылка, забрызгав кровью и Волкова, и бородатого.

Бородатый на то взглянул раздосадованно и тут же получил хороший укол от Волкова. Кавалер дотянулся в длинном выпаде и воткнул меч ему в левую руку, чуть выше локтя.

Бородатый отскочил, схватился за рану, огляделся. Нет, дураком он не был – еще дым не рассеялся, а он уже быстро уходил в проулок, на ходу наотмашь рубанув Максимилиана своим тесаком. Бил в голову, но юноша успел закрыться, и удар пришелся на руки, в которых он держал пистолет и меч. А там, спасибо сеньору за подарок, рукава ламбрийской кольчуги, они удар выдержали, кости тоже. Ну а боль с синяками пройдут.

Волков хотел пойти догнать бородатого и обязательно, обязательно убить его, причем убивать его болезненно и долго, но сил у него не было совсем. Ребра справа болели, левое плечо ныло, нога опять же, куда же без нее, и, главное, ему не хватало воздуха. Кажется, он стар становился, как старику ему не хватало дыхания.

– Лекаря, – послышалось на улице, – лекаря зовите!

– Лекаря и стражу! – откликнулись из сумерек с другого конца улицы.

А он стоял, опираясь на меч, тяжело дышал и больше ничего сделать не мог. Даже говорить сейчас оказался не в силах.

Глава 9

Александр Гроссшвулле сидел на коленях на мостовой, весь, весь он был в крови. Его большая алебарда лежала перед ним, а он, на удивление безучастно, рассматривал свои изрубленные руки. Почти все лицо его, особенно левая часть, было в рассечениях, рассечениях глубоких, на левой скуле даже кости лица виднелись. Кровь стекала на подбородок и оттуда на кирасу. Волков, пряча меч, подошел к Увальню, присел рядом, стал осматривать раны.

– Ничего, ничего, глаза целы – это главное. Останутся шрамы, но это ерунда, красавчиком вы все равно не были. Черт! – Кавалер поглядел на его изрубленные руки. Особенно плоха была левая рука. Волков вскочил и заорал: – Телегу мне! Талер за телегу!

Из домов стали выбегать люди, они уже несли лампы, так как сумерки почти превратились в ночь. Они ужасались: по всей улице убитые люди и кони. Они шептались:

– Это фон Эшбахт?

– Он. Я его узнал. А это люди его.

– А с кем же они бились?

– Да почем же мне знать!

– Может, горцы?

– Может, и они.

Но Волков все кричал:

– Есть у кого телега?

– Господин, у меня тачка, – отвечал молодой горожанин. – Этого господина я смогу отвезти на ней к доктору Берку.

– Да-да, – соглашались другие люди, – отвези истерзанного господина, Ганс, доктор Берк тут недалеко живет и недорого берет.

Пока Ганс вывозил из подворотни свою тачку, на которой развозил днем овощи, пока все вместе укладывали на нее Увальня, появился пристав с двумя стражниками. Он стал выяснять, что произошло, попытался поговорить с Волковым, но кавалер был с ним груб. И тогда пристав говорил с Максимилианом. А как узнал от него все, так тут же послал людей к коменданту и начальнику городской стражи, а заодно велел им забежать к первому городскому судье.

Волков тем временем уже хромал возле тачки, на которой горожанин Ганс вез Увальня к доктору. Кавалер держался за борт тачки. Он бы взял Увальня за руку, не будь руки того так изрублены. Впереди и позади тачки шли люди: и мужчины, и женщины. Несли фонари, освещая темные улицы, возбужденно разговаривали. Другие горожане, прервав ужин, открывали окна и кричали сверху:

– Эй, Дитрих, какого черта вы не спите? И куда вы все собрались?

– У нас на улице был бой, куча убитых! – радостно сообщал Дитрих.

– А кто с кем дрался?

– Говорят, какие-то бриганты напали на господина фон Эшбахта и его людей, и тот с ними бился прямо на нашей улице! Куча убитых, вся улица в убитых! Уже стража прибежала, говорят, что послали за комендантом и судьей, – рассказывал горластый горожанин.

– А куда вы идете?

– Везем израненного человека фон Эшбахта к доктору Берку.

– Что за глупцы! – кричали из другого окна. – Доктор Берк болван, он и лишай не вылечит. Везите раненого к доктору Вербенгу. На Капустную улицу! Подождите, я с вами!

Пока добрались до доктора Берка, уже собралась толпа человек в сто. Все были возбуждены, переговаривались. Многие кинулись помогать заносить Увальня к доктору в дом.

Доктор Берк и вправду оказался болваном.

– Что вы делаете? – рычал кавалер, видя, как доктор собирается заматывать раны на руках тряпками. – Вы что, не собираетесь сначала их промыть?

– А зачем? – спросил доктор. – Да и чем их промывать?

– Не знаю. – Волков вспоминал, чем промывал раны брат Ипполит. – Отваром чистотела или раствором прополиса.

– Нет у меня ничего такого, – признался доктор. – Да вы не волнуйтесь, сейчас на малые раны наложим бинты, а большие раны смажем мазью с кошачьей слюной, они зарастут так быстро, что вы и выспаться не успеете.

– А с этим что вы собираетесь делать? – спросил кавалер, указывая на торчащую из кисти руки Увальня белую кость.

– По опыту скажу, что если Господу будет угодно, то само все срастется, – заверял его доктор Берк. – А если нет, то нет.

– Дурак! – Волков поднес к носу доктора кулак. – Разбить бы тебе морду.

– Так за что же? – искренне удивлялся доктор.

– За то, что время с тобой потерял! – заорал кавалер. – Эй, люди, берите раненого. Где живет доктор Вербенг?

Вербенг, что обитал на Капустной улице, оказался доктором, несомненно, иного уровня. Он был немолод и опытен. Сразу велел служанке ставить воду на огонь и говорил Волкову, оглядывая раны Увальня:

– Нет нужды волноваться, господин фон Эшбахт, я сделаю все что нужно.

– Вы умеете зашивать раны?

– Не волнуйтесь, я все умею. Эй, люди, кладите раненого на стол. Сначала нужно его раздеть. А вы, господин Эшбахт, ступайте по делам, раньше рассвета не возвращайтесь, работы тут много.

Волков смотрел на него с подозрением. Уж очень он волновался за Александра, боялся, что костоправ-неумеха сделает из молодца калеку. Но, кажется, этот доктор понимал, что делал, поэтому стоять над душой у него кавалер не хотел.

– Я вернусь, а вы уж постарайтесь, – говорил он весьма обещающим тоном.

Доктор в ответ только поклонился.

Кавалер вернулся на улицу Святого Антония, а там полно народа. Комендант города, капитан городской стражи – он обоих знал, они уважали его, а он их. Также был всякий иной люд, в том числе кавалер увидел главу гильдии оружейников и других нобилей. Приехал и господин Кёршнер, привел с собой полдюжины вооруженных слуг. Но к военным господа нобили пока не приближались – понимали, что те заняты делом. Даже Кёршнер не лез к кавалеру с расспросами по-родственному, ждал, пока тот обратит на него внимание. Но Волкову и офицерам было не до зевак, даже до знатных.

Всех убитых, а их было пятеро, сложили у стены. Фон Клаузевица положили отдельно. А к забору напротив были привязаны две живые лошади – одна Максимилиана, вторая фон Клаузевица. Одна была ранена, лошадь Волкова и лошадь Увальня убиты. Тут же у забора было сложено найденное оружие.

Комендант, старый солдат, поклонился ему вежливо, просил осмотреть убитых.

Волков молча осмотрел убитых бригантов. Максимилиан ходил за ним, тоже разглядывал мертвецов. Первым лежал тот, которому фон Клаузевиц загнал меч в подмышку. Он тогда бросил алебарду и ушел, да, видно, недалеко. Второй был убит Волковым – исколот стилетом. Стилет в двух местах пробил бригантину бандита. Один прокол темнел кровью прямо у сердца. «А рука-то у меня еще крепка». А третий и четвертый – дело рук Максимилиана. Одному он разнес голову выстрелом из пистолета, второго зарубил, когда тот отвлекся на атаку кавалера. «Мальчишка-то вырос. Молодец. Рука уже не дрожит, как в подвале в Хоккенхайме».

– Должен быть еще один, – сказал кавалер коменданту, указывая на забор, – он был там, я попал ему в бок. Вряд ли он далеко ушел.

Тут же два стражника пошли смотреть за забор, а комендант спросил:

– Кавалер, а сколько бригантов было вообще?

– Девять, кажется, – ответил Волков.

– А вас сколько? Всего четверо? – значительно спросил старый комендант.

В другой раз Волкову оказались бы приятны эти значимость и видимое уважение в вопросе. Но сейчас, когда тут, в пяти шагах от него, лежал на мостовой рядом со своим мечом его чемпион, молодой рыцарь Георг фон Клаузевиц, ему это не очень-то польстило. Он просто молча кивнул. «Да. Четверо».

– Все городские ворота закрыты, – доложил, подходя к ним, капитан городской стражи. – Сейчас я начну проверять все кабаки города. Может, кого и найдем.

Тут пришли два стражника, что были за забором, принесли арбалет и пару болтов:

– Вот, валялись там, но самого стрелка там не было.

Комендант указал, куда им положить арбалет.

– Арбалетчик был ранен? – уточнил комендант города.

Волков молча кивнул.

– Если среди бандитов есть раненые, они будут искать лечения, – предположил комендант.

– Да, верно. Пошлю гонцов ко всем докторам и лекарям, чтобы сообщили о подозрительных людях, – произнес капитан стражи.

– А сможете вы, господа, обыскать дом графа? – спросил вдруг у них Волков.

Комендант и капитан переглянулись. Шутка ли, обыскать дом самого графа. Оба молчали, но коменданту как старшему пришлось отвечать:

– Только если бургомистр прикажет или первый городской судья.

– Тогда вы никого не найдете. – Кавалер спокойно пожал плечами. – Можете распустить людей по домам спать.

И как раз вовремя на улице появилась дорогая карета и форейторы с факелами впереди нее.

– А вот и он сам, – заметил капитан стражи.

– Кто? Бургомистр? – удивился такой карете Волков.

– Нет, бургомистр у нас еще не так богат, это наш первый судья, – сказал комендант.

С первым судьей города Малена, господином Мюнфельдом, Волков тоже был знаком, не раз судья на пирах сидел с ним за одним столом.

– Друг мой! – Судья протянул к кавалеру руки и обнял его. – Как услыхал об этом злодеянии, так сразу приехал сюда. Соболезную вам, дорогой наш господин фон Эшбахт. Говорят, что в схватке с бригантами, с этими подлыми разбойниками, погиб ваш человек.

– Мой лучший человек, мой чемпион, – отвечал кавалер.

Судья подошел к лежащему на мостовой рыцарю, стал креститься.

– Господь да примет душу этого славного юноши. Думаю, что эти бриганты не из наших мест, но клянусь, я сделаю все, чтобы выяснить, кто зачинщик этого злодеяния, – говорил господин Мюнфельд.

Волков видел, как комендант и капитан стражи переглянулись и невесело усмехнулись. Но ему было не до усмешек, он просто спросил судью:

– Вы можете дать санкцию на обыск дома графа?

– Что? – Судья, кажется, даже не понял вопроса.

– Думаю, что живые бриганты скрываются в доме графа, – разъяснял ему ситуацию кавалер. – Среди них есть раненые.

На улице было темно, лишь свет ламп горожан освещал местность да догорающие факелы стражи, но даже в этом свете Волков видел, как изменилось лицо судьи. Как сразу все тут ему стало неинтересно и скучно, и убитый молодой рыцарь уже мало его волновал, и он отвечал с заметной меланхолией в голосе:

– Друг мой, сие вопрос политический и разрешать его не в моей власти, пусть на то бургомистр дает добро, а уж я тут ни при чем. Совсем ни при чем.

– Политический? – переспросил кавалер.

Судья только развел руками, демонстрируя свое бессилие перед обстоятельствами.

Глава 10

Стражники, кажется, в тот вечер все трактиры и кабаки перевернули, у всех ворот были; опрашивали, кто последний выходил из города. Никого из стражи домой не отпустили, на стены свободных поставили для верности – ловкачи могли со стен спуститься по веревкам.

Еще до полуночи к месту приехал и бургомистр. Почему поздно приехал – да потому что сначала, как узнал о случившемся, поехал к епископу посоветоваться. И тот наказал ему привезти кавалера.

– Ждет он вас, друг мой, не спит, – ласково говорил первый консул города.

К тому времени Волков уже совсем силы потерял, молчал все больше, не мог уже ни злиться, ни ругаться, все равно спросил бургомистра:

– Вы дадите распоряжение обыскать дом графа?

– Нет, – сразу ответил господин Виллегунд, – такой серьезный вопрос может решить только совет города. Но не надейтесь. Никто не осмелится даже голосовать за такое – обыскивать дом графа. Нажить такого врага никто в здравом уме не решится.

«Ну хоть не юлит».

Приехала телега.

– Я распорядился отвезти тело несчастного рыцаря для омовения, – сказал бургомистр. – Епископ уже послал людей, чтобы начали читать над ним панихиду, об этом не беспокойтесь. Поедемте к епископу, он ждет вас.

Волков не без труда влез в бедную карету бургомистра, Максимилиан ему помогал. И в сопровождении четырех стражников во главе с сержантом они поехали в дом епископа. Бургомистр сначала думал говорить с кавалером, расспрашивать или успокаивать, но, видя его мрачное настроение, разговорами донимать передумал. Доехали до дворца епископа быстро: было тут недалеко.

Отец Теодор встретил в прихожей, не поленился спуститься. Обнимал тепло, приговаривая:

– Сие все приличия переходит. Буду писать брату моему, епископу Вильбургскому, и самому курфюрсту писать буду.

Волков усмехнулся: «Вот уж оба они и порадуются».

– И бургомистр напишет герцогу, – продолжал отец Теодор. – Виданное ли дело – устраивать нападения на значимых персон прямо в городских стенах.

– Что за пример граф показывает другим господам, – поддакивал бургомистр. – Этак любое дело можно решить наемными бригантами. Ни совет городской не нужен, ни суд. Нанимай разбойников да режь соперника на улице.

Так за разговорами, медленно из-за епископа, они поднялись по лестнице и, войдя в залу, где горел камин, расселись в кресла.

– Ваши люди, кроме фон Клаузевица, живы?

– Один порублен, но жить будет, – ответил Волков.

– Жаль молодого рыцаря, фамилия-то бедная, но славная. Думаю послать к его старшему брату человека с сообщением, – продолжал епископ. – Я сам прочитаю панихиду по нему.

– Все расходы по похоронам город оплатит, совет не посмеет артачиться, – заверил бургомистр.

«Ну а теперь к делу, господа, не для этих панихид вы меня сюда звали».

Так и вышло, слуга принес им вино и закуски, ушел, и епископ, даже не притронувшись к своему бокалу, заговорил:

– Вижу, что спокойны вы, кавалер. Думаю, что слушаете вы нас, слушаете, а сами для себя все уже решили. И вот хотели бы мы знать, что вы решили.

Волков взял свой стакан, стал вертеть его в руках, ничего не отвечая на вопрос.

– Думаем мы, что вы отважитесь на поступок, что повредит вам сильно, – предположил бургомистр.

– Может, и повредит, но кем я буду, если не отвечу на удар? – спросил у него Волков. – Так всякий думать станет, что меня безнаказанно бить можно.

– Уж никто так не думает, – заверил его господин Виллегунд, – иначе как в превосходных степенях о вас сейчас никто и не говорит. Слыхано ли дело, вчетвером дюжину добрых людей одолеть.

Но ни лесть, ни честное восхищение его сейчас не трогали.

– Их было десять, и были они разбойники, – ответил кавалер, но сам сомневался в своих словах, уж больно умело людишки те владели оружием. Нет, не от дорожного промысла те люди.

– Рыцарь, – вкрадчиво заговорил епископ, – бургомистр волнуется, и волнуется обоснованно. Боятся господа советники, что развяжете вы тут войну.

– Так она вроде уже и развязана, – заметил Волков. – Бои у вас в городе уже идут, бургомистр.

– Все так, да, все так, но прошу вас не усугублять, прошу вас не нападать на дом графа, – заговорил первый консул города Малена.

– Не нападать? – удивился кавалер. – Так там, мне кажется, и сидят убийцы фон Клаузевица. И мерзавец фон Эдель, которого я подозреваю в организации нападения, там же скрывается.

– Да, возможно, сие правда, но советники очень обеспокоены. Очень. Уже они собрались и решили поставить стражу у дома графа, – предупредил бургомистр.

– Как проворны ваши советники, когда им страшно, – усмехнулся Волков. – Ночь на дворе, а они уже собрались и все решили.

– Дорогой мой кавалер, коли вы решили с графом сводить счеты, то прошу вас делать это за стенами города.

– Граф делает это прямо в стенах! – воскликнул Волков.

– Прошу вас, кавалер, – бургомистр покачал головой, – боюсь, что этим вы напугаете советников еще больше, и тогда фон Эдель добьется своего.

– А чего же он добивается?

– Добивается он того, чтобы вам воспретили въезд в город, – произнес бургомистр, чуть помедлив.

«Мерзавец, что же ты днем мне этого не говорил?»

– И замок графа брать не следует, – добавил епископ, – этим вы всех против себя ожесточите. За глаза вас и так местные сеньоры не раз величали раубриттером, жаловались на вас.

– Никого из местных я не трогал.

– Верно, но они считают, что вы ворошите осиное гнездо за рекой, от которого все вокруг пострадать могут.

Волков посмотрел на попа тяжело и вздохнул. «Уж не тебе, чертов поп, о том говорить. Сам меня на это только и подстрекал».

– Нет-нет, – словно прочитал его мысли епископ, – я-то вас в этом не упрекаю, сын мой, я-то как раз не против, но послушайте меня, старика, сейчас не отвечайте графу на подлость грубостью.

– Именно так, – поддерживал его бургомистр.

– Вы рыцарь Божий, сиречь Божий агнец, ангел, что злобы не имеет.

– Предлагаете мне все забыть?

– Мы ответим иначе, – снова заговорил бургомистр. – Забегу вперед и скажу вам, что совет уже решил, что выделит треть надобной суммы для постройки дороги до ваших владений. Как сатисфакцию за нанесенное вам в стенах города оскорбление.

«Это дорога вам уже нужна больше, чем мне. Очень вы хотите добраться до реки, до пристаней. А преподносите это как сатисфакцию. Видно, понравился вам дешевый уголь, уже, наверно, купчишки ваши думают сами сюда его возить».

– И когда же совет успел принять это решение? – язвительно спросил кавалер.

– Совсем недавно, – уклончиво отвечал первый консул. – Осталось лишь утром решение совета оформить официально.

– Вот видите, – сказал епископ, – вот вам и ответ графу. Да и фон Эделя сильно покоробит это решение городского совета.

– Вы сказали, город даст треть суммы, – напомнил Волков, – а остальные деньги кто даст?

– О, об этом не волнуйтесь, дорогой фон Эшбахт, – уверил его господин Виллегунд, – на сей раз желающих войти в концессию предостаточно.

Когда бургомистр откланялся, епископ, тяжко вставая из своего кресла, обратился к кавалеру:

– Помните, я говорил вам, что вам будут целовать руки и кланяться, пока вы будете побеждать?

– Помню, – отвечал кавалер.

– Считайте, что сегодня вы одержали еще одну победу. Сатисфакция! – Старый епископ засмеялся. – Купчишки нашли повод строить дорогу, хоть граф и сильно противился этому. Только не испортите все глупым желанием отомстить сразу. Умейте терпеть, умейте ждать. Да, ждать и терпеть. Надо быть очень умным. Умным и терпеливым. Тем более когда имеешь дело с такими змеями, как Малены. Но сейчас они своей этой глупостью, этим разбоем, дали нам хорошие возможности. И мы их не упустим, обещаю вам, кавалер. Ступайте спать, завтра мы нанесем графу большой ущерб. Он еще пожалеет, что осмелился на нападение.

К Волкову подошла монахиня и сказала:

– Ваши покои готовы, господин. Ваш человек уже спать лег.

Да, у него были во дворце епископа покои, но, кажется, Волков уже хотел иметь в городе свой дом, чтобы не ютиться в гостях, а приезжать к себе. Но для этого нужно, чтобы горожане перед тобой не затворяли ворота, как перед буйным и безрассудным. Поэтому в дом графа он, конечно, врываться не станет. Старый поп прав, надо подождать.

Утром уже приехал брат фон Клаузевица с женой, с ним была и сестра. Это бургомистр отправил к ним посыльного еще ночью. Волков и епископ говорили с ними, утешали женщин как могли. Брату же Клаузевица кавалер сказал, что Георг был примером всем остальным молодым господам и что он сам вызвался быть его чемпионом бескорыстно в трудный момент, хотя Волков его о том и не просил.

– Он всегда был таким, – говорил брат.

Родственники не спрашивали у Волкова, кто виновен в смерти Георга, нужды в том не было. Весь город, весь так и исходил слухами, что в злодеянии этом повинен граф и его придворный, фон Эдель.

– Уж и не знаю, как фон Эдель будет выбираться из города, если он еще тут, – говорил шепотом бургомистр Волкову. – Люди злы, и все на вашей стороне, кавалер. Все жалеют молодого фон Клаузевица. Сегодня на рыночной площади какие-то наглецы кричали, что надобно графу запретить въезд в город, раз он так бесчинствует.

Говорил он это таким тоном, что Волкову стало понятно, что не без участия бургомистра в городе так кричали. «Надо же, бургомистр норовит прямо-таки лучшим моим другом стать, впрочем, друг мне сейчас никак не помешает».

Родственники были не против, и епископ решил читать панихиду нынче, отпевать молодого рыцаря прямо сейчас. Ну а что тянуть. В кафедральном соборе епископ велел звонарю играть траурный звон. Рассвело едва-едва, а весь город уже знал о случившемся.

Не то что в церкви было людно – на площади перед кафедралом было не протолкнуться. Те, кого служки и стража не пускали в храм, все равно не уходили с площади. Вся городская знать сошлась в церкви. Была чета Кёршнеров и с ними старший сын, соболезновали кавалеру и семье фон Клаузевица. Но Волков знал, что пришли они сидеть в первом ряду на панихиде. От этого ему стало тошно, но… отказать он им не мог, и когда служки всех рассаживали, Волков сказал, что это его родственники. Кёршнеры посему сидели в первом ряду – с ним, с родственниками убиенного, с бургомистром, с членами совета города, с судьей и капитаном стражи.

Когда все было готово и гроб с телом рыцаря вынесли к кафедре, вышел епископ в своем лучшем облачении. Был он бледен и грустен, но читал ритуал без запинки, звонко, вел дело со знанием. Старик был еще хорош, никто не усомнился бы в его здравом уме в его немолодые годы.

Отчитав панихиду, отец Теодор взошел на кафедру.

– Прежде чем всякий пожелает попрощаться с невинно убиенным юношей, что даже не успел связать себя узами брака, хочу сказать вам, дети мои: пусть тот, кто виновен в смерти его, не надеется на прощение. Не отсидится он в тишине, не замолит сей тяжкий грех. И вина того, кто держал оружие, убившее этого молодого человека, меньше вины того, кто оплатил сие злодеяние. Да-да, дети мои, тот, кто платил, тот и есть истинный убийца. И по полной мере будет отпущено ему, ибо каждому воздастся за содеянное. Не в этом мире, так в мире ином, мире справедливом. Бойся, лукавый человек, не спрячешься ты от глаза Господнего, ответишь ты за смерть юноши славного и честного, ответишь так или иначе.

В огромном соборе не было места, куда не долетал бы голос старого попа. В огромном соборе не было человека, который не знал бы, кому эти слова адресованы. Речь епископа оказалась проникновенна и страшна. Многие, особенно женщины, плакали. Волков случайно взглянул на Кёршнера. Купец рыдал – и, кажется, без всякого притворства.

После прощания, когда стали все выходить из храма, родственники рыцаря подошли к кавалеру, и брат погибшего спросил негромко:

– Вы думаете, что в смерти Георга виноват граф?

– Не знаю наверняка, – отвечал Волков честно, – врагов у меня хоть отбавляй. Но герцога или горцев я в этом нападении обвинил бы в последнюю очередь. Герцог имя свое марать не станет, а горцы… Они люди хоть и злобные, но простые, на такое вряд ли способны. Кроме графа мне больше подозревать некого, и только у него есть причина веская: не хочет он отдавать моей сестре поместье, что по вдовьему контракту ей полагается.

Старший фон Клаузевиц понимающе кивал.

Глава 11

Волкову не понравилось, как доктор Вербенг зашил раны Увальню: и руки плохо сделал, и лицо плохо зашил. Уродливо. Да, этому убеленному сединами врачу до молодого брата Ипполита было далеко. Кавалер спешно нанял телегу, уложил туда Александра и отправил его в Эшбахт – домой и к монаху. Врачу даже хотел не платить.

После поехал он в дом Кёршнеров. По их же просьбе там был стол поминальный. Стал кавалер принимать там людей, что приходили с соболезнованиями. Кому поминки, а Кёршнеру радость. Уж как радовался купчишка, что первые люди города один за другим въезжали на двор его; и так на дворе было много карет, что случилось столпотворение и кучера лаялись немилосердно. А Дитмар Кёршнер уж и рад был угодить гостям: вина и сыры из погребов несли лучшие; повара резали кур, отбивали мясо со всей возможной поспешностью, потому как гости прибывали и никто не знал, сколько их окажется. В доме стало так людно и шумно, что хоть музыкантов зови.

Волков и родственники Георга фон Клаузевица принимали посетителей в главной зале. Люди выражали соболезнования еще раз после церкви. И всякий потом норовил отвести кавалера в сторону и поговорить с ним о делах.

Волкова радовало то, что все без исключения осуждали нападение без всякого намека на снисхождение. Городские нобили единодушно говорили, что сие бесчестный поступок. Но кавалер чувствовал кое-что другое. Господам горожанам не нравилось, что в стенах их города влиятельные земельные господа выясняют отношения. В общем, граф допустил ошибку или даже две. Первая – то, что вообще осмелился на подобное, вторая – что дело ему не удалось.

– Господин фон Эдель спешно покинул город, – шепотом сообщил бургомистр кавалеру. – Стражники говорят, что он закрывал лицо, когда выезжал из ворот.

– Боялся быть узнанным, мерзавец, – зло заметил кавалер. – Конечно, если бы вы дали разрешение обыскать дом графа и там нашли бы бригантов вместе с ним, то фон Эдель оказался бы первым подозреваемым в организации покушения. Поэтому он сбежал.

– Я же говорил вам, что не могу дать такого разрешения без одобрения совета города, – разводя руками, отозвался первый консул города Малена.

Да, кавалер его понимал: рисковать ссориться с графом дураков не было. Ну разве что только сам Волков был таким дураком, чтобы из-за какого-то поместья вздумать тягаться с графом. Стоило ли оно того? Да, стоило, Брунхильда и «племянник» не должны были остаться без дома.

Кёршнер устроил поминки по рыцарю хоть и немного сумбурные, но богатые. После ухода гостей он еще просил чету фон Клаузевиц остаться в его доме ночевать, и те приняли предложение. Утром они уехали, забрав тело несчастного Георга, чтобы похоронить его в семейном склепе.

А к Волкову пришел Брюнхвальд, приведя с собою шестьдесят людей. И люди все были отличные, доспех, оружие – все любо-дорого. Ни одного среди них не увидишь без наплечников или без бедренной брони. Многие в латных перчатках недешевых. Все с алебардами, с лютеранскими молотами, протазанами и двуручными мечами. Все как на подбор бородачи, покрытые шрамами. То были недавно нанятые солдаты, а сержанты, как и уговаривались, сплошь выходцы из старых людей Карла, из тех, что с ним еще в цитадели в Фёренбурге сидели. Отличные солдаты, отличные сержанты. У Волкова сразу улучшилось настроение.

– Отличные солдаты, Карл. Это из тех, что вы наняли за двойную цену?

– Да, кавалер, это доппельзольднеры. Ребята, что при деле встанут в первый ряд. Но платить им придется семь монет в месяц с первого дня кампании. А пока не выйдем из лагеря, так две монеты, и с нас еще хлеб.

Семь так семь, на таких солдат кавалеру денег было не жалко.

– Вы расскажете, что произошло? – спросил Брюнхвальд, когда вопрос с солдатами был закрыт.

Волков рассказал, как вышло дело. Максимилиан, который был тут же, при разговоре сеньора и отца, краснел, когда Волков его хвалил.

– Четверо против десятерых! – восхитился Карл Брюнхвальд. – Как сие возможно?!

– Нам повезло, – сказал кавалер.

– Нам повезло, что у нас был такой командир, – осмелился заговорить Максимилиан. – Они не знали, с кем связываются.

Старые солдаты смотрели на юношу с улыбками, не одергивали. Теперь он уже имел право говорить, не на равных, конечно, но все-таки. И видя, что его не одергивает отец, молодой знаменосец продолжал:

– Трех из десяти кавалер сбил конем сразу, пока они и не ждали ничего. Один из них так и остался лежать мертвым. А еще одного кавалер застрелил из пистолета – то был арбалетчик, он бы нам много крови попортил.

– Все были хороши, – возразил Волков. – Увальня рубили трое бригантов, так и не смогли его одолеть. И фон Клаузевиц был великолепен, он бы им показал, не убей его стрелок. И вы, Максимилиан, для ваших лет тоже вели себя на удивление хладнокровно.

Первый раз на глазах кавалера Карл Брюнхвальд потрепал сына по волосам. Максимилиан был, кажется, счастлив. А Волков подумал, что он тоже хочет иметь сына, такого же, как Максимилиан: молодого, красивого и смелого.

Когда они покидали гостеприимный дом Кёршнеров, все семейство вышло провожать гостей, и, провожая кавалера, Клара Кёршнер, хозяйка дома, взяла с него обещание быть к ней в гости обязательно вместе с супругой. Но про то, чтобы ее четвертый сын шел в служение к кавалеру, в его выезд, и стал военным, разговора мудрая женщина уже не заводила.

А Дитмар Кёршнер велел вывести отличного вороного, вернее серебристо-вороного, с проступающими по спине яблоками, жеребца уже под седлом Волкова на двор.

– Это взамен погибшего вашего коня, – довольно улыбаясь, видя удивление кавалера, сказал купец. – Соблаговолите принять в дар.

Конь стоил сто, да нет же, сто двадцать талеров, не меньше. Резвый поджарый высокий двухлеток. На груди белая звезда, белые чулки до колен. Он был великолепен. Нет, он стоил больше ста двадцати монет. Это был чистокровный жеребец, каких берут не под седло, а на породу. На таких ездили принцы или, на худой конец, графы. Это был настоящий подарок. Волков любил лошадей и оказался тронут.

Когда на развилке кавалер взял на восток и не поехал по дороге, что шла на юг, к Эшбахту, Брюнхвальд сразу сказал ему:

– Думал я взять стрелков, да торопился. Может, пошлем за ними?

– Нет-нет, – кавалер отрицательно качал головой, – ничего такого не будет, стрелки не потребуются.

Они повернули к поместью Малендорф, и солдаты шли по дороге за ними.

Когда добрались до замка, солдаты остановились в ста шагах, а кавалер, Брюнхвальд и Максимилиан проехали немного вперед. Ворота замка были закрыты. Видно, незваных гостей заметили издали и на всякий случай заперли ворота.

– Эй, ты! – заорал Волков, увидав на башне при воротах человека. – А ну, зови сюда своего господина! – Молодой ретивый конь танцевал под ним.

– Господа сели обедать! – закричал ему сержант графа. – Ждите.

– Ждите? – Брюнхвальд засмеялся.

– Эй, ты, болван, мне и моим людям холодно, на дворе не лето еще, можно ли нам развести костры? – крикнул кавалер и тут же продолжал, не дожидаясь ответа: – Впрочем, мне твое разрешение и не нужно, я только хотел спросить, с чего мне начать. – Он указал плетью на поселок Малендорф, что лежал вдоль дороги. – Что мне начать жечь в первую очередь: мельницу или графский коровник? Обещаю, что церковь я не трону, я все-таки рыцарь Божий.

Теперь на башне молчали – видно, думали.

– Ты что, дурень, там заснул, что ли? Беги за господином, иначе, клянусь пресвятой Девой, я подпалю эту вашу мельницу! – прокричал Волков.

– За господином уже пошли, не палите мельницу, – последовал ответ.

Ждать пришлось не очень долго. Видно, граф не принял его слова о мельнице за шутку. Вскоре на правой приворотной башне появились люди.

– Что вам угодно? – закричали со стены. Да, это, несомненно, был граф со своими приближенными. – Надеюсь, у вас была веская причина, чтобы отрывать меня от обеда?

– Веская, веская, – заверил его кавалер. – Два дня назад в Малене при нападении на меня был убит кавалер фон Клаузевиц. И я обвиняю в этом убийстве вас! Как вы считаете, это веская причина?

– Что вы несете, глупец?! – кричал граф, но в его голосе не было убедительности. И он уже, конечно, знал об инциденте. – Я никого не убивал, я все время был тут, в замке.

– Да-да, конечно, вы были в замке, ведь обычно все ваши грязные делишки делает ваш фон Эдель! Вы только платите! Или он тоже находился в вашем замке?

– Ничего и никому я не платил, а господин фон Эдель хоть и был в отъезде, но не имеет к вашим пьяным сварам никакого отношения. Я могу за него ручаться.

– Конечно. Всякий бесчестный человек всегда поможет своему бесчестному приятелю. Тем более что тот обделывает его грязные делишки! – прокричал Волков.

– Вы забываетесь, добрый господин! – отвечал с башни другой голос.

– А, и вы там, фон Хугген? – усмехнулся Волков. – Что, все еще готовы драться за своего бесчестного сеньора?

– Не смейте оскорблять моего графа! – разгневанно проорал молодой человек. – Если вы захотите, если не струсите, конечно, я готов выйти и железом вам доказать, что мой сеньор не бесчестный человек!

– Нет-нет! – возразил кавалер. – Больше никаких поединков! Если вы соизволите выйти из ворот, я просто прикажу своим людям поднять вас на алебарды! Я велю вас убить так же, как ваш сеньор приказал убить доброго человека и честного рыцаря Георга фон Клаузевица! Которого, кстати, оплакивал весь город Мален. Интересно, фон Хугген, будут ли так же оплакивать вас?

– Вы просто трус! – кричал молодой задира. – Который боится поединка и прячется за алебардами своих солдат!

– Да, зато ваш граф храбрец, который иногда, по случаю, нанимает убийц, чтобы разрешить свои споры.

– Я никого не нанимал! – прокричал граф.

– Не вы, так ваш Эдель!

– Господин фон Эдель сказал мне, что не имеет отношения к нападению на вас.

– Хватит, граф, хватит! Даже припертый к стене, вы извиваетесь, как змея на вилах! Ваш Эдель целую неделю сидел в городе и интриговал против меня, добивался того, чтобы город закрыл передо мною ворота. И как только я приехал, так в тот же день на меня напали бриганты. А когда начался розыск тех бандитов, что я не смог убить, так ваш Эдель сбежал из города, закрывая лицо.

– Все это чушь! – не сдавался граф. – Я не собираюсь пред вами оправдываться, но все, что вы говорите, это вздор! Я не имею отношения к вашим пьяным дракам!

– Я добьюсь ареста вашего фон Эделя, и тогда посмотрим, что вы станете говорить!

– Никто не посмеет арестовать господина фон Эделя.

– Тогда я сам его арестую!

– Убирайтесь отсюда! – прокричал граф в раздражении. – Вы невежливый человек!

– А вы бесчестный человек! Вы с вашим фон Эделем – убийцы!

– Вон! – заорал граф так, что было слышно, наверное, на краю поместья. – Наглец! Выскочка! Вон с моей земли!

Тут Волков вместо того, чтобы разозлиться, засмеялся. Теперь ему стало ясно, что никакому миру между ним и графом уже не бывать.

Он повернул коня и поехал на юг. Максимилиан и Брюнхвальд следовали за господином.

– Может, не надо было злить графа, – заметил Брюнхвальд, – может, лучше было схватить фон Эделя по-тихому.

– Пусть злится, – возразил кавалер абсолютно спокойно, – пусть едет к герцогу на меня жаловаться. Как раз и хорошо будет.

– Что ж в том хорошего? – искренне удивлялся капитан Брюнхвальд.

Но Волков только посмеялся в ответ и ничего не сказал ему.

Глава 12

Приехал домой. А там уже все знают и про нападение, и про Клаузевица. Элеонора Августа не поленилась, вышла на двор встречать мужа. Кавалер заметил, что живот у нее уже видно. Обнял жену, и тут – кажется, в первый раз – она начала его расспрашивать о случившемся с женским волнением. Сама! Сама, не дожидаясь Бригитт, велела господину воду греть, одежды чистые готовить. Проводила его в залу, встала рядом с его креслом и слушала. И брат Ипполит тут был, и монахиня, и госпожа Ланге. И даже Мария высовывала голову с кухни, чтобы не пропустить его рассказ. Даже дворовым было интересно, как господина опять убить хотели.

Он рассказал, как дело было. Когда говорил про Георга, так женщины стали слезы ронять: Георг всем очень нравился.

– Истинный кавалер был, – с каким-то укором сказала Элеонора Августа, а потом спросила: – А кто же были те бандиты? Никак грабители?

– Всякое говорят, – отвечал кавалер, которого так и подмывало сказать про графа и про фон Эделя, но он благоразумно добавил: – Розыск ничего не дал. Но я стану искать сам, коли городские ничего не разыщут.

Тут воду принесли, кавалер снял рубаху, и все увидали на его правом боку длинный багрово-черный синяк. Это бородатый его рубанул. Слава богу, на Волкове его колет ламбрийский был. Сам кавалер и не знал, что удар такой след оставил. Болело и болело, как обычно, не больше всякого другого раза.

Госпожа Ланге увидала и всхлипнула, рот прикрыла ладошкой изящной и стала бормотать молитву быстро. Зато госпожа Эшбахт не всхлипывала, а обозленно смотрела на госпожу Ланге: чего, мол, на моего мужа пялишься да всхлипываешь? И монашка – та еще поглядывала на Бригитт со злым презрением. Только брат Ипполит сразу взял Волкова за руку, стал кровоподтек разглядывать, принялся его руку поднимать, вертеть.

– Так не болит?

– Немного.

– А так?

– И так немного.

– А вздохните-ка, господин, поглубже. Не колет при вздохе нигде в груди?

– Да нет, я уже проверял, кажется, ребра целы, – говорил Волков, вдыхая и выдыхая.

– Да, судя по всему, все нормально, – задумчиво согласился монах.

– Да как же нормально, когда вон на теле такая рана! – восклицала госпожа Ланге. – Ее лечить надо.

– Для господина нашего то не рана, а отек. Ребра целы, а отек спадет, – с пренебрежением говорил монах. – У господина нашего я штук десять таких уже видел.

– Ты лучше скажи, как Александр? – вспомнил Волков.

– Александр к вашему походу будет здоров, – отвечал брат Ипполит.

– Да его же порубили всего, места на руках живого не осталось.

– Сшил я сухожилие на левой руке, у большого пальца, а больше ничего опасного не было. Рассечений много, но в основном неглубокие. Кости, какие нужно, я вправил, хоть крови и много было, но теперь все в порядке. Все на нем зарастает, как на псе дворовом.

Волков смотрел на монаха с недоверием, хотя брат Ипполит был не из тех, кто врет или, к примеру, так шутит. И монах добавил:

– Кровь у него молодая, сильная. – Тут лекарь еще и многозначительности прибавил: – Вашей не чета. Вы бы уже, господин, под ножи и топоры без нужды не лезли.

– Поучи меня еще, – негрубо отвечал кавалер.

– А хоть и послушали бы его, авось человек не без ума, – вставила Бригитт.

– Распорядитесь уже ужин подавать, госпожа Ланге, – ответил ей кавалер.

Она, ни слова не сказав, быстро пошла на кухню, шурша юбками. А кавалер покосился ей вслед, но только покосился: жена же рядом стоит. А Бригитт даже сзади была такая манящая.

* * *

Дожди пошли. Ливни весенние проливались один за другим. Дороги превратились в канавы, полные воды. Даже и думать о перевозках глупо, хотя у Волкова было что возить, кое-что еще с февраля лежало на берегу.

Хорошо, что навесы построили для леса, не то лес вымок бы и потом сушить его пришлось до осени. И река от дождей так разбухла, что едва не смывала новую пристань. Старую бы смыла, там было в два раза меньше свай. Поток такой бурный стал, что торговля на реке встала – ни лодки, ни баржи не плавали: не удержать их было в стремнине.

Еще вода залила все низинные земли кавалера, что шли по восточному берегу, текла по оврагам от запада его земель на восток к реке, текла целыми реками. Там и оставалась – в разбившихся между кустов озерах. Теперь, кажется, его болотам не высохнуть никогда.

А мужикам и солдатам радость – возможность попьянствовать, пока работы из-за дождей нет. Тем более церковь к тому времени оказалась закончена. Де Йонг вкус и талант имел – это кавалер еще по построенной пристани понял. Вышла церквушка небольшой и аккуратной, даже красивой. Но тогда, когда начинали ее строить, была она как раз, а теперь оказалась мала. Людей-то в Эшбахте прибавилось. Теперь не только солдаты и офицеры и полсотни местных мужиков, баб и детей тут проживали. Купчишки, мастеровые, девки, поденщики – всякого люда прибавилось. В кабаке так никогда свободных столов не оставалось, и мест для телег во дворе тоже, как и мест для ночлега.

Брат Семион взялся церковь святить, и столько народа пришло, что половина в храм не попала. Под дождем весенним стояли на улице. Зато началась толкотня, давка, дите придавили чуть-чуть, бабы завизжали звонко, тут же перебранка началась, а ведь солдаты вокруг, едва не дошло до драки. Хорошо, что Рене был поблизости, так как на таинство опоздал, драку он пресек.

Волков остался доволен храмом, а то, что мал, так это ничего, построит и больше, если жив будет. С де Йонгом за храм он рассчитался сполна, хотя и за пристань с навесами, и за часовню с захоронением невинно убиенного монаха, которого загрыз лютый зверь, он ему еще оставался должен, причем немало – больше ста монет. Кавалер уже думал о том, чтобы рассчитаться с молодым архитектором за все, пока деньги есть, но тут пришло письмо от Брунхильды.

Она писала, как всегда, дурно. Почерк вкривь и вкось, пачкала бумагу чернилами, пропускала буквы в словах, а зачастую и сами слова, но смысл передавала всегда верно и притом была красноречива – видно, что двор графа, а уж теперь и герцогский двор многому научили графиню:

«Здравствуйте, брат мой любезный, на многие годы. Да хранит вас Бог от дурных людей и железа острого. Уже и до Вильбурга дошли слухи о чудесном вашем избавлении от разбойников-бригантов. Даже здесь, при дворе, все об этом говорят. Но многие господа от злости своей жалеют, что бриганты вас не зарезали, обзывают вас дерзким, говорят, что вы ослушник и неблагодарный вассал. Но многие про вас говорят, что вы удалец. А герцог принял меня радушно очень, как я и думала».

Волков оторвался от письма и поморщился, как от неприятного. «Радушно очень? Неужели уже успела дать герцогу?! Видно, так и есть. Ну что за распутная баба! Так и живет с задранным подолом. Подождала бы, цену себе набила, что ли».

Эта ее легкая доступность всегда ему не нравилась. Он вздохнул и начал читать дальше:

«И после встречи он был доволен, и клялся мне разрешить мое дело о наследстве, и сироту, племянника вашего, без дома не оставить».

«Глупая ты баба, уж очень легко ты веришь словам сеньора». Он снова взялся читать:

«А вчера встретила тут в коридорах нашего родственничка. Как всегда, бледен да спесив. Герцог сказал, что приезжал он жаловаться на вас. Говорил, что притесняете вы его, к замку два раза уже добрых людей приводили и грозились замок его брать, человеку его угрожали».

«Это он про фон Эделя, наверное».

«И что обвиняете вы его необоснованно. Герцог и так вас не любит, а тут и вовсе зол был, называл вас упрямым и заносчивым. Прошу вас, брат мой, замок графа не разорять, не то не сносить вам головы, тут уж герцог не отступит – родственник как-никак. Но потом, поостыв, его высочество сказали мне, когда одни мы остались, что граф-то как раз и мог нанять бригантов, то в духе его».

«И герцог это понимает».

«А еще я тут останусь, пока дело с наследством не разрешится. Его высочество был милостив и гостеприимен, просил меня пожить при дворе, распорядился мне во дворце его покои устроить. Мажордом меня вчера водил их смотреть. Покои те из трех комнат: обеденная зала, приемная и спальня. Спальня при купальне и уборной. Ах, как окна в тех покоях велики! Я таких прекрасных окон не видала. Как солнце светит, так жмуриться приходится, словно ты на улице. Но пока там ремонт – меняют обивку и покупают новую мебель. Посему живу как купчишка какой жалкий или цыган – бродячий вор. Посему, брат мой любезный, прошу у вас хоть какую-то малую помощь, пока мои покои готовы не будут. Хоть талеров пятьдесят пришлите».

«Талеров пятьдесят! Еще? За последний месяц триста монет от меня уже получила. За месяц триста! По десять монет в день! И опять просит! Одно слово, графиня!» Волков серьезно злился на нее, лицо его всегда выдавало, а то было за столом, за обедом, в конце его, когда он только вино пил. И жена, и Бригитт заметили в его лице раздражение. Конечно, женщины хотели спросить, что там в письме его так злит, но не решались. А он стал читать дальше:

«А племянник ваш болел животом, да недолго, слава богу, хвори у него идут не тяжко и проходят быстро. И ест он хорошо, так что кормилица молоко добывать не успевает, хоть и кормлю я ее хорошо, и растет ваш племянник заметно.

Любимый брат мой, еще об одном вас прошу: добудьте мне того лакомства, что Агнес готовила. Сие лакомство мне очень пригодилось бы. То, что вы давали мне, уже кончилось. Целую вас крепко, братец мой. А деньги через посыльного можно передать.

Графиня Брунхильда фон Мален».

«Ишь ты, распутная, расточительная и взбалмошная, а зелье Агнес додумалась обозвать лакомством, все-таки не совсем она дура».

Волков свернул письмо и спрятал под колет на груди. Не захотел оставлять его на столе, вдруг позабудет. И Элеонора Августа, и Бригитт это видели. Они знали, что гонец приехал от графини, и интересовались, как у нее дела при дворе. Поведение кавалера еще больше разжигало любопытство женщин, но лезть с расспросами сейчас ни одна, ни другая не решались.

А кавалер на женщин внимания не обращал, сидел, закрыв глаза рукой, и думал.

Брунхильда просила денег – значит, он даст ей их. Пятьдесят талеров деньги для него пред походом, конечно, нелишние, но ее ценность намного выше. Да, распутная, да, расточительная, и глупой бывала, и визгливой, а еще по-ослиному упрямой, но теперь она ему очень нужна. Именно во дворце герцога нужна. Если Брунхильде удастся заполучить расположение герцога, то она без всякой войны и распри могла решить дело о поместье для «племянника». Но это мелочи, пустое, черт с ним, с поместьем, главное – она поможет Волкову помириться с его высочеством.

Мир с герцогом – вот что для него было самым важным, это даже важнее, чем мир с соседним кантоном. Потому кавалер и отправит ей пару золотых, еще пошлет кого-нибудь к Агнес в Ланн за приворотными духами. Только вот кого? Максимилиан наотрез отказывается ездить к Агнес. Увалень – так он еще раны не заживил. Другого кого? А кого? Кому Волков мог доверять? Таких, к сожалению, было немного.

Девка, собиравшая посуду со стола, привлекла его внимание.

– Гонца от графини накормили?

– Да, господин, теперь вас дожидается.

– Принеси мне бумагу и чернила и скажи там кому-нибудь из мужиков, чтобы разыскали мне Сыча.

Пока писал письмо да пока открывал сундук с деньгами, пока отдавал письмо и два гульдена – а это больше, чем пятьдесят талеров, – посыльному, уже и Сыч объявился. Как всегда, был он с приятелем своим.

Кавалер отвел его в сторону.

– О деле этом даже дружку своему не говори.

– Понял, экселенц. А что за дело?

– Поедешь в Ланн…

Сыч сразу поморщился.

– К Агнес, что ли?

– Ты мне морду не криви, не криви. – Кавалер показал ему кулак. – Поедешь, говорю, в Ланн, к Агнес, возьмешь у нее духи, она знает какие. Скажешь, что мне нужны. Духи те отвезешь в Вильбург, графине. Она в замке у герцога живет.

– Значит, найду. А может, письмецо для госпожи Агнес какое черкнете? Мало ли у нее каких духов. Чтобы она точно знала, какие вам нужны.

– Никаких писем, словами скажешь. Нужны те духи, которые бабам надобны для приворота мужчин. В доме у Агнес не ночуйте и дружка своего туда не води.

– Понятно дело, – соглашался Сыч.

– Если задержка какая случится, сразу через почту мне отпиши. – Волков протянул Сычу два талера. – И через неделю тут тебя жду, дело новое тебе будет.

Тот взял монеты с обидой:

– Экселенц, это нам с Ежом впроголодь неделю жить.

– Молчи, дурень, не наглей. У меня семья мужика четыре месяца на два талера живет, а вам их на неделю мало? Тут и на прокорм коням, и вам на харчи, и на постой с лихвой будет.

– Экселенц, – канючил Сыч.

– Убирайся, – Волков пригрозил ему пальцем, – я тебе, подлецу, еще конюха барона не забыл!

Волков был готов сделать для Брунхильды все. Сейчас она могла стать самым важным для него человеком. И чтобы обрести влияние на герцога, он сам, если бы потребовалось, отправился бы в Ланн к Агнес за ее чудодейственным зельем.

– Дело важное очень. Не подведи меня, как с конюхом.

– Вот будете теперь вечно вспоминать про то!

– Не подведи меня, Фриц Ламме, – повторил кавалер.

– Да не подведу, не подведу, экселенц, – пообещал Сыч и уехал в тот же день.

А тут и хорошая новость подоспела. Прибыл купец Гевельдас, вид у него был кислый. Волков уже думал, что какая-нибудь беда опять, а все наоборот вышло.

– Позавчера еще был я в Шаффенхаузене.

– Так, и что говорят в столице врагов моих? – спросил кавалер.

– В столице врагов ваших несчастье.

– Нет вестей приятней, чем вести о несчастии врагов твоих, – обрадовался Волков. – Ну так говори же, купец, что у них там произошло плохого?

– А несчастье у них такое: слишком сильны были в эту весну грозы в горах.

– Вот как?

– Да, так сильны, что оползнями смыло все дороги, что шли на юг через оба перевала, да еще важный мост смыло. Наш друг говорит, что все деньги, что совет кантона собирал на войну всю зиму, придется тратить на ремонт дорог и строительство нового моста.

Вестей лучше Волков и не надеялся услыхать. Кавалер даже не верил, что сие правда.

– Уверен ты, друг мой, что кантон все деньги на ремонт дорог потратит?

– Так как же мне уверенным не быть, если я подряд получил на поставку заступов ста двадцати штук, восьмидесяти лопат и тридцати пил. Уже закупаю надобное. А еще они хотят тачки купить, пока, правда, не знают сколько, и пеньковых веревок много, – отвечал купец.

– Ах, как это вовремя, Бог и вправду ко мне внимателен, – говорил кавалер, чуть задумавшись.

Это было и вправду очень ему на руку. Что ни говори, а уходить на север воевать с мужиками, оставляя поместье на разорение горцам, очень не хотелось, а теперь руки у кавалера оказались развязаны. Пока кантон построит дороги, пока соберет деньги на новое войско, он, может, уже и вернуться успеет.

Кавалер взглянул на купца, а у того лицо все так же кисло было.

– Ну, друг мой, а ты-то что печален?

– Да печаль-то у меня одна, господин, – мямлил Гевельдас.

– Говори.

– Купцы, что ваши векселя и расписки принимали, спрашивают, когда вы платить думаете по ним?

– В каждой расписке моей написано, когда я буду платить, чего же еще спрашивать? К чему лишние вопросы?

– Так-то оно так, но слухи ходят, что купцам из Ребенрее и Малена вы уже векселя гасите. А купцам из Фринланда еще ни одного векселя не погасили.

Да, так оно и было. Волков действительно расплачивался по векселям в Малене. И действительно не погасил ни одной расписки во Фринланде. Мало того, он и не собирался гасить векселя для фринландских купцов. Пока, во всяком случае.

– Купцам скажи, что платить до мая не стану, пусть даже не скулят про то. А лучше передай им, что мой капитан Роха просит еще четыре бочки черного зернового пороха для учебных стрельб, пусть поставят. Опять же за вексель.

Купец Гевельдас скривился еще больше, сидел, вздыхал.

– Ты не вздыхай, чего ты-то вздыхаешь? Уж у тебя все будет хорошо.

– Так я же ручался за векселя те, купцы-то мне поверили.

– О себе больше думай, а не о купчишках иных. И думай о том, что к середине апреля мне потребуются двадцать бочек солонины, шестьдесят мешков гороха и сто восемьдесят меринов с хомутами и вожжами для обоза. И фураж для кавалерии, даже не знаю сколько. И взять все это я хочу за векселя, не иначе.

Купец опять вздыхал, и Волков, разозлившись на такую печаль, выгнал его прочь.

Глава 13

Вернулся Сыч со своим неизменным лысым дружком. В пять дней уложились, хоть денег, жулики, просили на неделю.

– Вы мне что, лошадей загнали? – удивлялся такой прыти кавалер.

– Нет, что вы, экселенц, вон в конюшне стоят, в лучшем виде, как мы и брали. Просто мы не так ездим, экселенц. Ни железяк с собой лишних не возим, ни таверн хороших не ищем. Где ночь застала, там и спим.

– Два раза у дороги ночевали, – вставил Еж.

– Вот кто тебя, дурака, за язык тянул. – Сыч схватил приятеля за ухо. – Уйди отсюда. Не слушайте, экселенц, он пьян вечно. Этак упадет с лошади, поваляется на земле и думает, что ночь прошла. Башка у него такая же пустая внутри, как и снаружи. Все деньги, что вы нам на дело дали, мы потратили.

Еж стоял невдалеке, чеша ухо, кривился на старшего товарища.

– Ладно о деньгах. Говори, отвез графине духи? – спросил кавалер.

– Отвез, экселенц, отвез. И Брунхильда очень им рада была. Сначала сказала: пузырек не тот, чего, мол, привез, дурень? А мне-то откуда знать, что за пузырек прежде был. Какой мне Агнес дала, такой и вез. Но потом Брунхильда принюхалась, засмеялась, говорит: оно. Обрадовалась.

– Обрадовалась? – переспросил кавалер. – Наверное, и денег тебе на радостях дала?

– Кто денег дал? Брунхильда денег дала? Чего угодно даст, но точно не денег, я ее еще по Рютте помню! – Сыч засмеялся. – Да она жаднее вас, экселенц.

Волков чувствовал, что Фриц Ламме врет, но оспорить его слова могла лишь сама графиня, а по такому поводу кавалер писать ей, конечно, не собирался, ведь не простую вещь Сыч ей привез.

– Ладно, не дала так не дала, – согласился Волков. – Теперь для вас есть другое дельце.

– Экселенц, – Фриц Ламме развел руками, – да разве ж так можно? В дороге пять дней, голодные, холодные, нам хоть денек отдохнуть. Поесть, пива выпить, помыться.

– Помыться? – Волков посмотрел на подранную шубу Сыча. Ей уже пришел конец. – Ты бы, черт немытый, про мытье мне не врал. Ладно, день отлежитесь, – Волков поднял палец, – помоетесь и езжайте в Мален. Разыщите мне одного одноглазого мерзавца.

– О! – вклинился в разговор Еж. – Мален – город дорогой. – Сам посмотрел на старшего товарища – вот теперь тот доволен.

– Так и есть, цены в Малене не приведи Господи, почти как в Ланне! – согласился Сыч.

– Поищите мне одного кривого на правый глаз. Лет тридцати пяти, морда мятая, ростом невысок, хил. Это он меня вызвал и заманил в засаду. Не думал я о нем, а тут лег спать, и он стоит пред глазами. Может, он из бригантов был, но не думается так мне. Уж больно квел для таких крепких людей. Найдете его, так найдем и бригантов, что фон Клаузевица убили. Отыщем их, так будет выход на фон Эделя, на мерзавца этого.

«И уж тогда граф не отвертится, отдаст поместье», – но говорить вслух это Волков не стал. Не нужно про то знать Сычу и его дружку.

– Дело непростое, экселенц, – сразу принялся важничать Сыч. – Неделька потребуется.

Волков знал, куда клонит Фриц Ламме, ведь город Мален жуть как дорог. Но кавалер положил на стол две монеты.

– Будет с вас.

– Экселенц! – возмутился Сыч.

– Замолчи, мерзавец! – рявкнул Волков. – Я за тебя второго дня трактирщику, чтобы не ныл, почти три талера долгов твоих отдал. Три талера! Что ты там жрешь?

– Так это он на баб гулящих изводится, – радостно сообщил Еж. – У трактирщика на них и берет.

– Паскуда ты лопоухая! – обиженно обозвал приятеля Фриц Ламме.

Он хотел еще что-то добавить, но кавалер прервал:

– Убирайтесь! И найдите мне кривого! Чтобы поутру уже вас в Эшбахте не было.

* * *

А наутро теплого и солнечного дня, когда Волков только встал и едва начал мыться, пришла Бригитт. Пришла и встала возле.

Она вставала всегда раньше его, еще засветло, до петухов. Смотрела, сколько надоили девки, сколько овса коням господским, сколько сена и сколько господским любимцам дали морковок и размоченного проса. Потом шла на кухню, где они с Марией решали, чем будут кормить господина и госпожу весь день. Потом она открывала погреба, велела мальчонке кухонному спускаться за вином, за колбасами и сырами, маслом; ходила с ним же в курятник собирать яйца. Потом проверяла костюм господина – не грязен ли, не рван, чищены ли сапоги или туфли. И уже только затем велела таскать и греть воду для мытья госпожи и господина.

Волков каждый раз удивлялся тому, что будила она его всегда пригожая: юбки нижние, подолы неизменно чисты, хоть только пришла Бригитт со двора, рукава и шея в неизменных белоснежных кружевах, на платье ни пятнышка. И волосок к волоску рыжий уложен. Изъяна в ней найти негде.

И сейчас она казалась прекрасна. Взяла несвежее исподнее господина, крикнула девкам, чтобы новое несли, и сказала:

– Ёган второй день вас дожидается. Вчера так и не дождался, теперь с петухами пришел.

– Некогда мне, в полках был, – отвечал кавалер, обливаясь водой над малой купальней.

– Знаю, так ему и говорила, что вы у солдат своих. Только уж вы с ним поговорили бы, не от безделья человек ходит.

– Выступать через три недели, а еще меринов не всех купили. Барабанщики… Бертье из жадности мальчишек нанял, я взрослых хотел. И трубачей у меня нет, пришел один полупьяный и ревет в свою гнутую трубу не пойми что. Брюнхвальд его погнал и правильно сделал – ни черта никто ни одной команды не понял. И это в лагере, а что в бою будет?

Бригитт понимающе кивала, вникая в дела господина, но от своего не отступилась:

– Так после завтрака я его позову.

– Ну зови.

Ёган после завтрака уже ждал Волкова.

– Поедемте, господин, – повторял он в который раз, – покажу одну вещь, что вас порадует.

А сам, подлец, так и не сказал, что за вещь.

– Ёган, мне в полк надо.

– А это как раз нам по пути, – заметил управляющий, подавая кавалеру повод оседланного коня.

– Да что же ты мне покажешь?

– А вот увидите.

Максимилиан и молодой Гренер посмеялись над упрямством управляющего и отправились за ними.

Доехав почти до пристани, уже миновав солдатское поле, за сыроварней Брюнхвальдов Ёган взял по бездорожью на юг. И по-прежнему толком ничего не говорил, а бубнил только, что мужики его невзлюбили за то, что всю осень и всю зиму гонял он их на барщину копать канавы в ледяной грязи болот, что тянулись вдоль реки по берегу на юг до мыса, до самого поворота реки на запад.

– Вот я вчерась их сюда привел и показал, – он и Волкову показывал тоже, – говорю: что, дураки, кто был прав?

Волков и приехавшие с ним молодые господа были тоже удивлены. Перед ними от зарослей кустов, что росли на глинистых пригорках, до самой воды зеленели отличные травы. Так зеленели, что в окрестных унылостях глаз резали. Куда там с этой яркой травой тягаться блеклым шиповникам да барбарисам. И тоскливые ивы, что росли по берегу, тоже не так были зелены.

А Ёган сиял от удовольствия.

– Сто шесть канав прорыли, всего-то и надо было на один штык лопаты, и вот тебе, господин, новые угодья.

– Что, пшеницу думаешь посеять? – спросил кавалер.

– Ну, это вы спешите, господин. Хотя можно вон там мальца бросить, пару горстей, поглядеть, как пойдет. Вдруг не примется. А попробую я на высотке ячмень и овес для начала. Овес-то у нас, не помните, как в прошлую осенью брали, в полцены от пшеницы – только подавай.

– Отчего же не помнить, помню, – возразил Волков. – Овес и нам самим нужен.

– Вот их-то и посеем. Там посуше будет, и ила река нанесла. А это, – он обвел рукой все низины, – это все под коровок. Клевер посею, ульи поставим. Уж коровы будут такие, что поросята рогатые. Лоси!

– А почему же ты сеять тут не хочешь, раз говоришь, что земля хорошая, что ил и всякое такое, – не понимал кавалер.

– Эх, господин! Так мужиков-то у вас всего двадцать два на шестнадцать дворов сегодня, им и той земли, что у Эшбахта, до мая не поднять. Там им пахать не перепахать, а досюда руки нипочем не дойдут. А двух пастушат уж найду.

Да, людишек у кавалера мало в имении.

– Вон вы солдат загнали в лагерь, земельку-то они забросили, ни один пахать не вышел, – продолжал управляющий. – Чем кормиться по зиме думают?

– Заработают на войне, за все им заплачу, зиму переживут, – отвечал Волков. – Ты скажи, много земли осушил?

– Три версты отсель будет.

– Немного.

– Попробовать хотел, да и не нужно больше, чего мужиков попусту ломать, когда они и свободную вспахать не могут. А если до мыса так пролопатить, так у вас земли и пахотной, и под выпас будет больше, чем у кого другого во всем графстве.

– А что насчет конезавода думаешь?

– О, господин, – Ёган сразу изменился в лице, – на то вам нужен коннозаводчик, я больше по коровам.

Волков с незлой усмешкой посмотрел на добродушное лицо старого приятеля, сначала улыбнулся, а потом взял его под руку и потянул в сторону от сопровождающих их молодых людей.

– Я на войну всего с собой брать не буду, а то там и не угадаешь иной раз, вперед идти надо или обоз защищать. Денег возьму немного, часть жене дам, часть Бригитт, остальное закопаем.

– Со мной?

– А думаешь, с Сычом лучше будет?

– Вот это уж вряд ли, – усмехнулся Ёган.

– Вот и я так думаю. А ты будешь тут за старшего. Знаешь, что делать, если горцы сунутся?

– Помню. Все хватать, что ценное, да бежать в Мален или дальше.

Волков кивнул – да, все так – и продолжил:

– А если я не вернусь…

– Спаси Господь… – Управляющий сразу принялся креститься.

– Деньги понемногу вдове выдавай на содержание, и Бригитт понемногу, и Брунхильде, если нужда будет с сыном, тоже давай, сын тот, кажется, мой.

– Господи Иисусе! – воскликнул Ёган и опять стал креститься.

– Не ори, дурень, – Волков поймал его руку, – ты у меня вроде как душеприказчик. Мог бы я деньги отдать банкиру какому, но это деньги кредиторов. Они, случись со мной что, сразу их вытребуют через судейских. А так – ни меня, ни денег. А ты их будешь хранить и расходовать помаленьку.

– Ох, дело-то какое тяжкое. Деньжищи-то, видно, огромные, а вдруг кредиторы за ними явятся? Может, у вас кто другой для такого дела есть?

– Из других все со мной уходят, так что кроме тебя никого нет. И тебе я доверяю.

После того разговора поехал Волков на пристань, уже лодку нанял на тот берег в лагерь плыть, как прилетел мальчишка верхом:

– Письмо вам из города, господин.

Ничего хорошего кавалер отчего-то не ждал, и вышло еще хуже, чем он думал. Письмо было от протоиерея и настоятеля храма Святого Креста, и писал он вот что:

«В скорби и радости пишу вам, господин фон Эшбахт, слова эти. В скорби пишу о том, что ныне под утро, едва успев собороваться, почил в бозе духовный отец наш земной Теодор Дитрих фон Конервиц фон Леден, епископ Маленский. А в радости – что брат Теодор, имя, которое он предпочитал всем остальным, уже у Господа на небесах. Сегодня же я отписал и в Ланн, нашему архиепископу, чтобы искал брату Теодору замену, ежели, конечно, замену равную ему сыскать возможно, но замена нужна, ибо без пастыря мудрого паства скудеет. Обряда отпевания и похорон не будет. По завещанию и по настоянию семьи тело усопшего захоронят в поместье Замельман в фамильном храме».

Волков и представить не мог, что отец Теодор, с которым он говорил часами, у которого ночевал в доме, с которым делил стол, был из княжеской фамилии Конервиц. Вот, оказывается, каков был епископ Маленский. Умный, добрый и очень скромный человек. А еще это был единственный верный союзник Волкова в городе, в графстве, в земле Ребенрее.

Удар был страшный. Если, потеряв фон Клаузевица, кавалер просто скорбел о достойном молодом человеке, который хоть и не сразу, но своей храбростью и честностью понравился ему, то теперь он лишился не просто друга, теперь он лишился главной своей опоры. Ведь авторитет у епископа был огромный. Епископ, доверенное лицо архиепископа, член княжеского рода – не всякий с таким поспорит. И вот его больше нет.

Волков отпустил разочарованного лодочника и, разворачивая коня, сказал молодым господам:

– Мы не едем в полк, отправляемся в Эшбахт.

Те ничего спрашивать про письмо не стали, уж очень мрачен был сеньор. По лицу его стало видно, что в бумаге пришла беда. И зря, как раз сейчас ему очень хотелось поговорить о старом друге, поговорить даже с этими глупыми юнцами о человеке, который относился к Волкову… наверное, как к сыну.

Он как приехал, сразу звал к себе брата Семиона, брата Ипполита, просил письменные принадлежности.

– Знаете, что епископ Малена умер? – спросил Волков, не поднимая головы от бумаги.

Конечно, они не знали, лица вытянулись, стали монахи креститься, молитвы шептать.

– А знали вы, что он из фамилии герцогов? Знали, что он фон Конервиц?

И этого братья не знали.

– Ты, – Волков ткнул в брата Семиона пером, – на церковь Эшбахта благословлен был епископом, бумагу не потерял хоть?

– Да что вы, господин, все как положено, первым листом в церковной книге лежит, – отвечал монах.

– Хорошо. Брат Ипполит, брат Семион едет сегодня в Ланн, тебе придется заменить его на службах в храме, – сказал Волков тоном, что не допускает даже мысли о возражениях.

– Господин… Я и не знаю всех обрядов, – испугался брат Ипполит.

– Он справится? – теперь Волков спросил у брата Семиона.

– Брат Ипполит человек ума отменного, что не знает, то по псалтырю прочтет, – ответил тот.

– Хорошо, ты же поедешь в Ланн.

– К архиепископу?

– Нет. К нему я позже сам отправлюсь. Ты поедешь к аббату монастыря Святых Вод Ёрдана, казначею его Высокопреосвященства брату Иллариону. Надеюсь, помнишь такого?

Брат Семион кивал, он помнил казначея курфюрста. Наверное, второго по значимости человека при дворе принца.

– Передашь ему письмо от меня, а на словах скажешь, что нужен тут для дела общего отец твердый в вере, чтобы опорой мне был. Мудрый, как отец Теодор, вряд ли найдется, так хоть твердого пусть найдут.

Монахи кланялись и уходили, а сверху уже шла, переваливаясь, старая монашка, за ней и Элеонора Августа. Слуги чертовы всё всегда слышат. У обеих уже слезы в глазах.

– Господин, что, преставился наш епископ? – с дрожью в голосе спрашивала мать Амелия.

– Преставился. Поутру.

– Поеду, хоть в последний путь провожу, – рыдала старуха.

– Никуда ты его не проводишь, сиди дома. Его повезут в фамильное поместье, отпевать там будут, хоронить в семейном склепе в семейной церкви.

Женщины дружно завыли, закрывая рты платками. Хотя жене-то из-за епископа что рыдать?

Чтобы не выть с ними, Волков встал и быстро пошел на двор. А там, сев на коня, поехал в полк. Куда же солдату еще податься.

Глава 14

В последние два дня полковник-кавалер был в полку безотлучно. Ел вместе с офицерами, с ними же занимался делами, первым из которых было получение тягловых лошадок от купцов без денег, под расписки. Купчишки артачились, но уговорить их все-таки удалось, предложив за конскую голову на два талера больше обычного. Теперь общий долг кавалера перед купцами Фринланда составлял почти шесть тысяч талеров. Ну и ничего. Тем более что пока он отдавать эти деньги не собирался.

Трубачей нашли хороших. Два красавца, и по одежде, и по делу. Бертье переманил их из Эвельрата. Барабанщиками пока оставили мальчишек. Как только трубачи приехали, так стали уже солдат выводить на построения, на боевое слаживание, чтобы друг к другу привыкали, чтобы сержанты знали своих людей, а люди узнавали своих сержантов в строю, чтобы учились слышать сигналы и приказы. Капитан-лейтенант Брюнхвальд нашел хороший холм рядом с лагерем. Холм возвышался над проселком, что тянулся по берегу реки через заросшие репейником и лопухами пустыри. Места там хватало, чтобы разом выстроить всех людей, что есть. Брюнхвальд ставил на холм стул, поднимал флаг с гербом Волкова, садился под едва колышущийся от весеннего ветра тяжелый стяг, расставлял рядом трубачей и кричал мальчишкам-барабанщикам:

– А ну-ка, бездельники, играйте «Строиться»!

Мальчишки бодро играли дробь. Солдаты, подгоняемые сержантами, становились вдоль дороги в колонны по четыре. Первый ряд – рота самого Брюнхвальда, четыреста двадцать отличных солдат, сто из которых – доппельзольднеры, почти все из них в доспехе на три четверти. Второй и третий ряды тоже хороши, почти сто пик у них. Остальные – с алебардами, копьями, топорами и протазанами. Пока ими командовал Рене; решено было, что он станет заместителем Брюнхвальда. Карл сам предложил его, а как иначе: Рене – родственник полковника. Рота же самого Рене состояла из ста шестидесяти солдат; те, конечно, похуже. Если первые ряды еще куда ни шло, то последний ряд – в основном кирасы и шлемы, а есть и без кирас, некоторые просто в стеганках. В руках у многих годендаги. В роте Рене сто шестьдесят человек, ею пока командовал новонанятый ротмистр Курт Хайнквист, отмеченный шрамами сорокалетний человек. Волков с ним знаком не был, но Брюнхвальд говорил с ротмистром и решил, что человек это опытный и требовательный, который перед солдатскими корпоралами лебезить не станет – а это всегда важно. Ставить под сомнение слова своего капитан-лейтенанта полковник не хотел. Раз Брюнхвальд говорит, что Хайнквист – хороший офицер, то так и есть. Рота Бертье такого же качества, что и рота Рене, и по численности почти такая же. Командует ею пока Бертье, набирает людей в Эвельрате. Первый сержант роты – Миллер, его Волков знал: проверенный старый сержант из людей Брюнхвальда.

Барабанщики принялись бить дробь.

Капитан-лейтенант поморщился: строились солдаты медленно, несмотря на окрики и ругань сержантов. Нужно больше тренироваться, иначе полковник доволен не будет.

Второй линией, за дорогой, вдоль берега реки, встали стрелки. Арбалетчик, ротмистр Джентиле, поставил своих людей в два ряда. Всего их сто сорок восемь человек. Они явились на учения со своими большими раскрашенными роскошными щитами, в отличной яркой одежде, часть из них – с массивными рессорными арбалетами, которые без воротов и не натянешь. Из таких арбалетов длинные болты, пущенные под хорошим углом, могут пробивать кирасы с тридцати шагов. Построились, ряды ровные. Встали так, что смотреть любо-дорого, сразу видно – отличные солдаты. А левее ламбрийцев встали аркебузиры и гордость Волкова – мушкетеры. Командовал ими капитан Роха и «сопливые» ротмистры Хилли и Вилли. Ясное дело, что юношам сержантами быть рано, но Роха убеждал полковника, что лучше них в его ротах никто с мушкетом не управится, да и солдаты, что много старше мальчишек, им перечить не смеют, ведь молодые офицеры с первых дней в войске кавалера и, как ни крути, кое-где с Волковым уже побывали и кое-что уже повидали. Может, им и не хватает навыков командиров, но уж храбрости в них хоть отбавляй, это Волков еще по Фёренбургу понял. К тому же у обоих молодых людей большая тяга к учению. Волкова, Брюнхвальда, Роху они всегда слушают со вниманием, оба старательные. Так и быть, пусть пока остаются ротмистрами. Стрелков у Рохи почти сто девяносто человек, восемьдесят семь из них – мушкетеры.

Как только все построились, приехал сам полковник со своим выездом. Все при оружии и доспехах, и Волков не исключение. В полном великолепном своем облачении, только перчатки и шлем не надеты. И под малым своим знаменем, что несет Максимилиан.

Волков бросил поводья коня одному из братьев Фейлингов, поднялся на холм к своему лейтенанту, сел на раскладной стул под своим главным знаменем. Тотчас ему подали стакан с вином. Выезд почти весь спешился, встал за командиром. Поставив между ног меч, Волков оперся на эфес, осмотрел строй.

Первыми рядами, поротно, стояла пехота, за ними, в десяти шагах, арбалетчики и стрелки.

– А что Гренер? Когда с кавалерией будет? Не писал вам ничего? – спросил Волков у Брюнхвальда.

– Писал, – отвечал тот сразу, – обещал быть сегодня к вечеру.

Было решено кавалерию, набранную в Малене и окрестностях, вести на запад графства, туда, где река еще мелка и изобилует порогами и где ее можно пересечь вброд, а не грузить почти семьдесят лошадей с припасами и всадниками на баржи у амбаров и переправлять на другой берег: такая переправа обошлась бы в копеечку, а Брюнхвальд деньги кавалера исправно экономил.

К месту, где происходило действие, стали сходиться и даже съезжаться люди – посмотреть на солдат.

– Трубачи, играйте «Стрелки, вперед!» и «Стрелять готовься!», – приказывал Брюнхвальд.

Звонко и далеко в теплом весеннем воздухе разнеслись сигналы трубы. Они были незамысловаты, и их хорошо было слышно по всей округе.

Роха закричал что-то, принялся махать рукой и тут же грозить кому-то кулаком, сразу за ним закричали его сержанты. Ряды стрелков быстро рассыпались. А Хилли и Вилли, зная сигнал, первыми стали проходить сквозь строй пехоты, что стоял перед ними. И за ними сквозь строй начали пробираться и остальные стрелки. Роха же на коне объезжал пехотинцев с фланга.

Худо-бедно, но стрелки выстроились перед пехотинцами, мушкетеры встали первыми в два ряда, поставили мушкеты на рогатины. Фитили не горят, оружие не заряжено, но вроде к стрельбе готовы.

– Так себе у Рохи сержанты, – заметил Брюнхвальд. Это камень в огород Рохи и его ротмистров. И тут же капитан-лейтенант спросил у Волкова: – А что, ламбриец наших сигналов не понимает?

Волков не знал наверняка и ничего сказать не мог. Видя его неоднозначное молчание, Брюнхвальд закричал с холма вниз:

– Господин Фейлинг-старший!

– Да, капитан, – отозвался тот.

– Скачите к ротмистру Джентиле и полюбопытствуйте у него, какого дьявола он со своими болванами стоит как вкопанный, когда трубачи трубили команду «Стрелки, вперед!»?

Молодой человек дал шпоры коню и уехал к ротмистру арбалетчиков.

– Раз уж не знаешь команд, так на других бы хоть смотрел, – буркнул капитан-лейтенант. – Роха вон все-таки выполнил построение.

Фейлинг вернулся от ламбрийца, прокричал:

– Господин ротмистр говорит, что для арбалетчиков должен быть другой сигнал.

Брюнхвальд посмотрел на Волкова: как быть? Но тот опять ничего не сказал – зачем ему, это компетенция первого офицера, сам пусть решает. И Брюнхвальд решил сам.

– Фейлинг, езжайте к ротмистру и скажите, что этот сигнал будет и для арбалетчиков, и для стрелков, пусть он его запомнит.

Вестовой уехал, а Волков, попивая вино, сказал своему первому офицеру:

– Времени мало, Карл, меньше месяца, из них две недели придутся на дорогу. Мне бы очень не хотелось, друг мой, выслушивать нарекания на смотре у фон Бока только потому, что господа ротмистры и сержанты не знают сигналов трубы.

– Буду гонять их с утра и дотемна, – пообещал Брюнхвальд. – Думаю, что уже через неделю все будут знать все и слышать.

Полковник кивал, уж в этом он не сомневался, его первому офицеру требовательности было не занимать.

Тем временем арбалетчики вышли, встали перед пехотой на своем правом фланге. Выставили большие щиты, разместились за ними, наставили незаряженные арбалеты на холм, на котором сидели офицеры. Теперь и арбалетчики, и стрелки находились перед рядами пехоты, изображая готовность дать залп.

Но стрелков на левом фланге оказалось много, возникла скученность.

– Господин Фейлинг, пригласите сюда капитана Роху, – распорядился Волков.

– Да, полковник, – официально ответил молодой человек и поскакал к Рохе.

Роха подъехал к холму и приподнял свою видавшую виды шляпу.

– Господин полковник!

Теперь в его тоне и намека нет на обычную фамильярность – кругом молодые люди: нанятые солдаты и новые офицеры. В такой ситуации любое панибратство недопустимо, тем более когда полковник сидит под своим знаменем.

– У вас две сотни человек, – заметил Волков. – Они будут мешать друг другу, если станут стрелять из такой позиции.

– Ваша истина, господин полковник, – отвечал капитан стрелков. – Я и мои ротмистры решили поделить всех на три линии: в первой будут мушкетеры, почти восемь десятков, вторая и третья линии – аркебузиры. Стрелять станем линиями, одна стреляет – две заряжаются сзади. И никто никому не помешает.

– Это разумно, – заметил капитан-лейтенант.

Волков с ним согласился и спросил:

– А вы уже пробовали стрелять тремя линиями, команды учили? Сержанты знают, что делать?

– Нет, сегодня только решили попробовать, – отвечал Роха. – Как только капитан-лейтенант отпустит нас с общего построения, мы займемся своим строем.

– Пока вы нужны тут, – возразил ему Брюнхвальд. – Если только после обеда.

Роха кивнул. Он уже готов был уехать, но остановился.

– Господин полковник, может, разрешите моим ребятам делать хотя бы пять выстрелов в день? Два выстрела очень мало, нам нужен навык быстрого заряжания. Новобранцы еще путаются и тормозят других. А я хочу научить их заряжать оружие так, чтобы они могли делать это с закрытыми глазами.

– Пять выстрелов? Да вы сожжете весь порох еще до войны! – Капитан-лейтенант покачал головой.

Волков помолчал. Да, этот новый черный порох очень дорог, но кавалер понимал, что стрельба – дело, требующее навыков. И он сказал:

– Господин капитан-лейтенант, сдается мне, что от мушкетов в будущем деле станет зависеть многое, распорядитесь выдавать капитану пороху на пять выстрелов в день. И купите еще. Деньги у вас есть?

– Как прикажете, господин полковник, – отвечал его заместитель. – Денег предостаточно.

Роха радостно снял шляпу и вернулся к своим людям.

Боевое слаживание тем временем продолжалось.

– Трубачи, играйте «Стрелки, назад!», – скомандовал капитан-лейтенант Брюнхвальд.

Теперь ротмистр арбалетчиков, даже, может, не зная сигнала, просто приказал делать то же самое, что и люди Рохи. Стрелки и арбалетчики быстро прошли сквозь ряды пехоты и вернулись на свои исходные позиции. На это раз маневр прошел быстро.

Брюнхвальд встал со стула и закричал так, чтобы было слышно всем офицерам и сержантам:

– Пехота! Ряды сомкнуть! В колонну по четыре. Барабанщики, играть «Свободный шаг». Трубачи, играть «Строиться в колонну».

Барабанщиков четверо. Хоть и мальчишки, что еще не бреются, но дело знали хорошо. Бодрая дробь барабанов понеслась над холмами, скатываясь к рядам солдат, а поверх ее, перекрывая барабаны, слышался звонкий и резкий рев труб.

– В колонну по четыре! – командовали офицеры. – Фронт на знамя!

А у полковника мурашки по спине. Давненько, давненько он не слыхал этих сигналов, будь они прокляты. Он уже и забыл, как от них холодеет сердце.

«Строиться в колонну» обычно играют перед делом, когда солдаты покидают лагерь. «Строиться в баталию», «Приставным шагом вперед», «Ровняй ряды», «Пики опустить». Хоть и был он тогда арбалетчиком, а не пехотинцем, все эти сигналы знал: и сигналы труб, и раскатистый бой барабанов. Все до сих пор помнил, а ведь так мечтал забыть их раз и навсегда или хотя бы не слышать больше.

Но нет… Барабаны стучат, как и пятнадцать лет назад. Все тот же знакомый ритм: «Строиться!» А значит, скоро снова он увидит линии людей в латах и с острым железом, что пойдут на него с желанием убить, покалечить, пойдут в осатанелой злобе своей и никак иначе. Слава богу, теперь он окажется позади всех этих бесстрашных людей, что сейчас строились перед ним, да еще верхом на отличном резвом коне и в прекрасных доспехах. Слава тебе, Господи! Кавалер почувствовал, как вспотела его ладонь, держащая стакан с вином.

А барабаны стучали, трубы играли сигнал, сержанты громко повторяли приказы офицеров. Ряды зашевелились, чуть смешались. Стали сдвигаться, чтобы из трех отдельных рот встать в одну колонну. Древками протазанов и копий сержанты выстроили ряды, ровняли их. Но не все шло так, как нужно, кое-кто из солдат не сразу нашел себе место – тех уже грубо загнали в строй рассерженные сержанты.

Капитан-лейтенант повернулся к полковнику.

– Долго!

Волков промолчал. Он и не надеялся на другое. Люди собраны с разных земель, друг друга почти не знают, сержантов не знают, офицеров увидели первый раз три дня назад – чего от них ждать?

Наконец построение завершено, все пехотинцы встали в четыре ряда, лицом к холму, на котором лениво шевелится на легком ветру бело-голубое знамя с черным вороном. Офицеры встали перед рядами, сержанты за ними.

– А солдаты-то у нас неплохи, – заметил кавалер, разглядывая ряды.

– Неплохи, неплохи, – согласился Брюнхвальд, снова садясь на стул. – А погонять я их погоняю, и вы их через пару недель не узнаете, господин полковник.

– У нас их уже почти восемь сотен? – поинтересовался кавалер.

– Без малого, могу уточнить по бумагам верное число.

– Нет нужды.

– И Бертье наймет еще около шестидесяти человек, – добавил капитан-лейтенант.

Волков кивнул.

– Карл, пусть построятся в баталию, в восемь рядов.

Брюнхвальд сразу встал и закричал:

– В баталию, в восемь рядов строиться! Барабанщики, «Свободный шаг»! Трубачи, играть «Строиться в баталию»!

Снова закричали офицеры, снова засуетились сержанты. Только что ровные линии людей смешалась в кучу, роты перемешались, да так, что сержантам, где за руку, где окриком, а где и древком оружия пришлось расставлять солдат по своим ротам.

– Стадо баранов, – сурово констатировал капитан-лейтенант.

Он хотел еще что-то добавить, но Волков перебил:

– А чем это пахнет?

– Что? Чем пахнет? Да то повара обед готовят солдатам.

– А что у них сегодня будет?

– Бобы, кавалер, с черной подливкой из жареной муки на говяжьем бульоне.

– Бобы с черной подливкой, – повторил Волков. Для солдат это была неплохая еда, вкусная и сытная. – Давно не ел бобов с черной подливкой.

– Для офицеров велено варить каплунов и клецки с жареным луком, – добавил Брюнхвальд.

– Нет, сегодня хочу бобов, – сказал кавалер. Сегодня он хочет вспомнить вкус простой солдатской еды.

Брюнхвальд согласился:

– Как пожелаете, господин полковник. – И тут же, вглядываясь вдаль, добавил: – И, кажется, к нам гонец.

Волков повернул голову – так и есть: по проселку бежит мальчишка, кажется, он из Эшбахта. Скорее всего, это к нему.

Так и было. Запыхавшийся мальчишка, отдавая ему письмо, произнес:

– Только вы отъехали, господин, так прибыл верховой из Малена. Вот, привез…

Кавалер повертел красиво сложенный конверт из хорошей бумаги с красной сургучной печатью с неизвестным ему гербом, спросил у посыльного:

– На словах что сказал?

– Сказал, что письмо от епископа.

– От епископа?

– Да, господин, так и сказал, что для господина Эшбахта письмо от епископа.

«Когда ж он успел на маленскую кафедру встать?! Он что, за дверью, что ли, стоял, когда отец Теодор еще на смертном одре с жизнью прощался?»

Это была большая неприятность. Значит, не успел брат Семион к казначею епископа в Ланн.

Карл Брюнхвальд смотрел, как Волков вертит в руках красивую бумагу, ждал. И все офицеры, сержанты и солдаты ждали, стоя на весеннем солнышке, когда же полковник отдаст какой-нибудь приказ. А кавалер приказов никаких не отдавал. Наконец он сломал печать, развернул письмо и стал его читать. Прочитал быстро и, опираясь на меч, встал.

– Господин капитан-лейтенант, прошу вас продолжить учения.

– Вы уезжаете? А бобы на обед? – Брюнхвальд тоже поднялся.

– Бобы? Бобы в следующий раз, меня в Малене ждет новый епископ.

Глава 15

Как то было ни удивительно, но Волков почти правильно угадал внешность нового епископа. По письму, по буквам, по подписи. Одна подпись чего стоила: «Франс Конрад фон Гальдебург, Франциск, епископ Малена».

Отец Теодор перед именем своим ставил простое слово «брат», так и подписывался: «брат Теодор, епископ Малена». Тут же никакого «брата» не было. Франс Конрад фон Гальдебург ни с кем панибратствовать не собирался. Гальдебург. Волков не слыхал такой фамилии, но уже понимал, что имя сие громкое, раз его ставят впереди имени церковного.

И епископ оказался точно под стать своей подписи. Судя по чахлой бороденке, ему едва ли исполнилось тридцать лет. Принимал он Волкова прямо в храме; оказывается, дворец епископа, в котором жил отец Теодор, принадлежал лично отцу Теодору, а вовсе не епархии.

Все было иным в отце Франциске. Отец Теодор носил альбу, длинную рубаху изо льна, словно мужик, а у этого – расшитый по рукавам и вороту шелк. Руки у нового изнеженные, пальцы в дорогих перстнях, а у старого епископа было всего два перстня: один маленький серебряный, с ликом Божьей Матери, второй и вовсе медный.

Тон у отца Франциска повелительный. Дал кавалеру руку для поцелуя. Осчастливил? Или принял присягу?

Они медленно пошли меж рядов скамеек от входа в храм к кафедре.

– Слыхал, слыхал я о делах ваших… – Сразу и не поймешь, хвалит или порицает. – Дела ваши славны, а вы, видно, редкий храбрец.

Кавалер поклонился.

– Прошлый епископ, я слыхал, был с вами дружен.

– Отец Теодор был очень добр ко мне, – нейтрально отвечал кавалер. Ему еще неясно, кто этот новый поп: друг или… никто.

– Говорят, что положение у вас отчаянное. Говорят, что герцог на вас сердит, а граф так и вовсе со свету сжить желает – интригует против вас, наемных убийц подсылает. А еще и дикие безбожники из-за реки покоя вам не дают.

– Положение мое лучше и не опишешь, – согласился Волков, все еще не понимая, друг перед ним или…

– И со мной перед благословением на здешнюю кафедру долго говорил канцлер его высокопреосвященства, брат Родерик.

«Ну конечно, как же без этого хитреца. Без него тут не обошлось».

– И он, и сам архиепископ просили меня быть вам тут опорой.

«И что? Ты будешь мне опорой? Или сразу начнешь дружить с герцогом?»

– Отец Теодор был мне беспримерным другом, – сказал Волков, – я и на вашу дружбу рассчитываю.

– Вполне обоснованно, вполне обоснованно, – новый епископ кивнул, – вот только не могу я понять, как вы умудрились поссориться со всей аристократией графства? Может, вы заносчивы и дерзки? Отчего местные господа не принимают вас?

– Со всеми господами я не ссорился. Раздор у меня вышел всего с одним, – дипломатично отвечал кавалер.

– С графом? – догадался отец Франциск.

– С ним. А уж через него и другие господа стали мне недружны. Также я думаю, что и война с горцами сыграла здесь какую-то роль. Не хотят местные нобили, чтобы горцы высаживались на этом берегу реки.

– Да, сие может статься. Наверное, так оно и есть, – согласился епископ. – А что же рассорило вас с графом? Говорят, тяжба?

– Именно тяжба – из-за поместья, что обещано моей сестре по вдовьему цензу. Она была замужем за старым графом и родила ему сына, но уже после его кончины. Новый граф брата не признает и обещанное поместье сестре передать отказывается.

– Тяжбы, тяжбы… Обычное дело для наших времен, – понимающе кивнул отец Франциск. – Все благородное сословие погрязло в вечных тяжбах, и нигде нет от этого бедствия спокойствия. Бич не хуже морового поветрия.

Он замолчал, задумавшись. Волков тоже молчал. Так они дошли до кафедры и лишь там остановились, а молодой епископ вновь заговорил:

– Филенбург просил меня быть вам опорой, но как мне ею быть, коли вы настроили против себя всех людей вокруг? Со многими знатными господами я говорил, все о вас мнения дурного. Мол, неспокойный вы, яростный, человек вы в здешних землях новый, а фамилий старых, местных, не чтите.

«Филенбург? Это ты так запросто называешь архиепископа и курфюрста Ланна? Видно, Гальдебурги и впрямь высокий род, если так запросто говорят об архиепископе. А насчет фамилий старых… Так пусть идут они к дьяволу».

Волков не отвечал, думая, что сказать, а епископ продолжил:

– Вам нужно помириться с графом.

– Помириться? – переспросил кавалер.

– Конечно, вам с ним не тягаться, он представитель древнего рода.

«Рода отравителей и убийц».

– Ваш же род совсем не знатен, – продолжал поп и повторил, делая на том ударение: – Совсем не знатен.

– И что же, поэтому мне оставить мысли о справедливости?

– Почитание древних фамилий и есть справедливость, – назидательно и высокопарно заявил епископ.

– Поместье, что граф не отдает, стоит, если мне не изменяет память, тысяч сто – сто двадцать. Неужто мне оставить дело? – спросил Волков, глядя попу прямо в глаза. – Деньги то немалые. Может, мне лучше с моими людишками прийти к нему в замок, выбить ворота да и повесить его? – Волков видел, как вытянулось лицо епископа, как тот разинул от удивления рот, и пояснил попу: – А что же прощать-то, поместье Грюнефельде себе вытребую, да и остальные господа в графстве успокоятся сразу.

– Даже думать об этом не смейте! – наконец выдохнул епископ. – Малены – род древний, разве ж… Разве ж такое можно… С благородными семействами так нельзя, да и герцог вам нипочем не простит такого разбоя в отношении своих родственников. А я как раз думал, что смогу с ним о вас поговорить.

«Вот как? Даже с самим герцогом готов за меня говорить?» Волкову уже все стало ясно с этим епископом: помощи от него ждать не следует, хорошо, если палки в колеса вставлять не будет.

– Я подумаю, как мне примириться с графом, – наконец сказал он к удовольствию нового епископа.

– И я буду за вас говорить с ним. Разумные люди всегда придут к разумному решению.

«Черта с два я оставлю ему поместье, да и фон Клаузевица я ему тоже пока прощать не собираюсь».

Теперь поп пошел от алтаря ко входу в церковь, Волков следовал за ним.

– Говорят, что вы собираете во Фринланде немалое войско? Говорят, будете воевать? – поинтересовался отец Франциск.

– Так по ремеслу своему живу, – скромно ответил кавалер.

– Также говорят, что войско сие вы хотите использовать не против горных дикарей-безбожников…

«О, сразу видно, поп из Ланна: все знает. Впрочем, попы всегда все знают».

– …а пойти с ним к маршалу фон Боку бить мужиков.

Волков не сказал ни «да», ни «нет». И так этот благородный поп-пройдоха много всего знает. Епископ смотрел-смотрел на кавалера, но ответа так и не дождался и потому продолжил:

– Думается мне, что поначалу вам надобно сходить на юг на дикарей войною быстрой, побить их хорошенько, пока добрых людей у вас в достатке собрано, а уже после отправляться к фон Боку мужиков воевать. Архиепископ оказался бы рад почину такому. – Причем говорил он все это тоном, каким господин разговаривает с лакеем своим.

Волков молча смотрел на скороспелого епископа, и теперь в его взгляде было недоумение: «Эдак ты еще начнешь учить меня воевать? Нет, совсем не такого попа я ждал себе в помощь. И не говорит, а повелевает».

– Что ж вы на меня так глядите, сын мой? – удивляется епископ. – Или я не дело говорю? Повторяю вам: лучше сходить за реку в горы, пока у вас войско есть, на купеческие деньги собранное.

Так и подмывало Волкова ответить дураку, что воевать – не проповеди с псалмами читать, что никакой «быстрой» войны не бывает. Баржи, лодки, переправы, телеги, кони! Сотни коней только переправь попробуй. А пушки, порох, ядра и картечь, людей сотни и сотни, провиант, а перед тем еще разведка – без разведки никак. Для всего этого надобно время, время и деньги. Это тебе не подол подрясника подобрать да пойти, тут и недели не хватит. Много времени и много денег. Можно, конечно, и без пушек, и без обоза – пожечь, пограбить да к себе уйти, но это только горцев обозлит еще сильнее. Так что простой набег с грабежом ему вовсе не нужен, ибо тем же в ответ обернется. Ему нужна победа, чтобы миром кончилась. А поп не понимает, что раз уж начал кампанию и если сразу не победил в одном-двух сражениях, то она всегда затянется до осени, до зимних квартир. А если ты даже и победил, но мира не подписал, то как уходить к фон Боку? Враг тут же новое войско соберет, пусть даже небольшое, чтобы выжечь дотла твой беззащитный удел. Послушать глупого попа, так и собранное войско недолго растрепать, и землю свою на разграбление оставить, и к фон Боку на кампанию не успеть, тем самым сорвав ее. «Нет, не в помощь мне ты сюда приехал, приехал ты сюда повелевать. Уже и с герцогом беседовать собираешься, и с графом, кажется, дружить намерен».

– Отчего же молчите вы? – с вызовом или даже с легким раздражением спросил отец Франциск. – Словно со статуей разговариваю.

– Думаю над советом вашим мудрым. Думаю, как мне с войском моим быть, на горцев пойти или к фон Боку.

– А чего же тут думать, уж скажите людишкам своим, чтобы шли за реку да побили дикарей горных. А уж потом и к фон Боку поспешайте, мужиков бить, – объяснил епископ.

«Э-э, братец, да ты просто дурак из благородных».

– Надобно мне все как следует обдумать, – сказал наконец кавалер.

– Что ж тут думать, – продолжал поп, – слушайте святого отца своего, устами его с вами говорит сам Господь. Кстати, а кто у вас духовник?

– Священник из Эшбахта, отец Семион, – отвечал кавалер. Конечно, никакой он ему не духовник, Волков уже и забыл, когда последний раз исповедовался да на причастии был, но говорить о том епископу не желал, не дай бог тот в духовники еще напросится.

– Пришлите мне его, хочу беседовать с ним.

«Ну да, конечно, думаешь, что он тебе тайны исповеди моей все откроет?»

– Как только будет возможность, так сразу пришлю.

На том Волков откланялся.

Поп снова совал ему перстень для поцелуя, но кавалер целовать не стал, сделал вид, будто сие из рассеянности и задумчивости, но на самом деле был он назначением архиепископа очень разочарован. «Еще и это дело решать теперь!»

Глава 16

Теперь Волков с малой свитой не ездил. Теперь при нем безотлучно находились Максимилиан, молодой Гренер, братья Фейлинги и трое их послуживцев, все при железе и латах. Господа все, кроме Максимилиана, ждали кавалера на выходе из храма. Максимилиан, с пистолетом за поясом и с невзведенным арбалетом, не боясь Господа, поджидал господина прямо в церкви, сидя на скамейке у выхода. Когда кавалер подошел, он встал и первым вышел.

Волков выходил из храма в большой задумчивости, а на ступенях дома Господня под присмотром его людей стояли четыре видных господина в шубах, хоть и не холодно уже на улице. Стали они ему кланяться. Волков думал, что кивком головы отделается, не хотелось ему сейчас никаких разговоров, но не тут-то было. Господа, видно, его ждали. Сразу подошли, стали просить разговора. Купчишки. Не до них кавалеру, но как отказать, ему сейчас горожане – последняя опора в графстве. Епископ-то, уже ясно, не помощь, а скорее помеха. Так еще один из этих купчишек ему золото в долг давал. В общем, согласился он на их предложение отобедать, тем более что есть уже давно хотел, дело-то к вечеру повернуло.

Горожане обрадовались, повели его в ближайший трактир, рассказывая кавалеру, что повара там неплохи. А он все думал, о чем они говорить с ним хотят, а еще о том, как его отыскали, ведь он в город только что приехал. «Видно, хотят поговорить о возврате золота или о разрешении на провоз товаров по дороге и погрузку их на пристани».

А купцы усадили его за хороший стол и стали заказывать добрую еду: говяжью вырезку, печенную с тимьяном, буженину, нашпигованную морковью и обвалянную в горчице и соли. Хорошее, да нет же, лучшее вино они требовали и пиво без счета, светлое и темное. И не скупились: всех людей Волкова посадили с собой за стол, для всех требовали хорошую еду.

«Будут просить вернуть долг раньше времени, купчишкам деньжата, видно, нужны».

Стали носить пиво с закусками. Пиво в больших кувшинах, из которых на стол стекала пена, братвурсты с подпаленными боками из крупнорубленого фарша, которые жарили прямо на открытом огне, а подавали со сладкой желтой горчицей и нарезанным кольцами маринованным луком. К ним ставили на стол свежайшие пшеничные хлеба, печенные на сливочном масле.

Волков и его непообедавший выезд сразу начали хорошо есть, не дожидаясь главных блюд. Что ж, повара тут были и вправду хороши и поставщик пива – честный человек. Довольные господа купцы видели, как хорош аппетит у рыцаря и его свиты, и улыбались. А как разносчики стали на стол ставить сладкий вермут в красивых стеклянных графинах, так купцы и приступили к разговору.

Если о возврате долга, кавалер готов был говорить, готов, так как деньги у него сейчас имелись. Но говорить о том, о чем хотели купцы, не желал вовсе.

А заговорили они поначалу о том, что вопрос с дорогой уже решен, что дороге от Малена до границы его владений быть, притом хорошей дороге, что в любую распутицу тяжелый воз выдержит и на которой кони рвать жилы себе не будут. Как купцы стали расхваливать дорогу, так кавалер насторожился, перестал жевать, отпивал пиво малыми глотками, слушал – и не зря. Купчишки стали предлагать построить ему дорогу от границы владений и до амбаров, и ладно бы то, но взамен они принялись просить его землю.

– Совсем немного, – говорил один из них, ласково и даже заискивающе улыбаясь. Остальные кивали головами в больших беретах, шевелили толстыми пальцами в дорогих перстнях, словно пауки лапами. – Землицы нам немного надобно, – продолжал главный из них. – Как раз под постройку своей пристани и нескольких амбаров!

Каковы подлецы! И вправду пауки! Пристань свою захотели на его реке, амбары – на его земле! У Волкова аппетит пропал. Но он виду не показывал, улыбался им и обещал:

– Очень мне ваше предложение по душе. Земли у меня и не перемерить, берег хороший я вам найду под пристань.

Купцы дышать перестали от возможного счастья. А он и говорит, подняв палец:

– Но ремесло мое военное, человек я в подобных делах несведущий, прежде чем обещать вам что-то, даже на словах, хочу я со знающими людьми посоветоваться.

Купчишки в лицах изменились, уже не так благодушны, а один и спрашивает:

– А с кем же господин кавалер думает советоваться?

– Так с родственником моим, – отвечает Волков бодро, – с купцом Кёршнером. Вы же знаете, что племянница моя недавно вышла замуж за его сына. Думаю, посоветует он мне по-родственному, как быть. Вот как он посоветует, так и поступлю.

Лица купцов и вовсе стали кислы. Так уж на них неблаготворно действовало имя Кёршнера. Поняли, что зря выезд кавалера потчуют, весь обед – пустая затея. А молодые господа, голодные, здоровые, едят, не стесняются. Сеньор их улыбается купцам как лучшим друзьям.

Волков с Кёршнером, конечно, поговорит, но решение он уже принял. «Будете вы, господа купцы, свои товары на моих складах хранить и с моих пристаней грузить, а может статься, что и в мои баржи, и винить в том станете не меня, а купца Кёршнера».

Купцы и сникли, принялись толстыми пальцами своими ковыряться в блюдах, что ставились на стол, да есть без всякого аппетита.

А тут в заведение пришли люди, чуть ли не дюжина, что были Волкову милы всегда. То были господа из отставных ландскнехтов, из Южной роты Ребенрее, проживавшие в Малене и округе. Увидав кавалера, они подошли к столу кланяться. А Волков не поленился, встал, всем отвечал, а двоих из них, почтмейстера Фольриха и землемера Куртца, обнимал как старых друзей. За стол к себе кавалер, конечно, их не звал: за стол платили купцы, – поэтому он крикнул трактирщику, чтобы тот господам ландскнехтам выставил два хороших кувшина крепкого портвейна за счет господина фон Эшбахта. Ландскнехты благодарили и просили рыцаря быть к ним за стол хоть на пару тостов. Так и решили.

Теперь купцы совсем попритихли, стали вести разговоры с Волковым про будущий урожай пшеницы, но он говорил им, что его земля совсем скудна и пшеница на ней не растет, а растут лишь рожь да ячмень с овсом. Поговорив так еще немного, купцы стали расплачиваться и откланиваться. И Волков тому был рад, так как ему-то всяко веселее с ландскнехтами, чем с людом торговым.

Как купцы ушли, он и пересел к товарищам. Стали они сразу выпивать, поднимать тосты и первым делом говорить о бригантах, о графе, об убитом рыцаре фон Клаузевице, и, к радости Волкова, все как один безоговорочно признали графа подлецом и бесчестным убийцей.

– Будь граф воином, так не прятался бы ни за разбойников-убийц, ни за своих чемпионов, а сам вызвал рыцаря на поединок! – кричал один из старых вояк, размахивая медным кубком с портвейном.

– Истинно, истинно, – отвечали ему другие господа ландскнехты.

– Нет, такому поединку не бывать, – не соглашались те, что были потрезвее, – граф знает, что против Эшбахта он мозгляк, и полминуты не выстоит.

– Это так, нипочем графу против рыцаря не выстоять, – сразу соглашались первые. – Так что этот подлец граф снова будет убийц нанимать.

– Надо бы его окоротить. Сказать ему, что он бесчестный человек. Вот бы ворота перед ним закрыть.

– Точно, ворота запереть перед носом, пусть знает, мерзавец, что ему тут не рады.

– Бургомистр и капитан стражи не посмеют.

– Никогда не посмеют. Пусть он тут хоть баб на улице режет, но ворота перед ним закрыть они не решатся.

– Да и в городе он бывает редко!

– Зато его пес фон Эдель наезжает часто!

– Точно, господа ландскнехты, фон Эдель, чертов графский холоп, из города нашего не вылезает.

– Вот и уговоримся, господа ландскнехты, что всякий из нашей роты при встрече будет ему говорить, что он и его сеньор – подлецы и убийцы.

– Но без грубости и поединков, – добавлял Волков, откровенно радуясь такой помощи.

– Да-да, – кричали старые воины, – без грубости, чтобы до железа дело не доходило, вежливо, но чтобы понимал.

– За то нужно выпить!

– Эй, трактирщик, еще три кувшина портвейна! – требовал Волков.

Вино и пиво лились рекою; теперь на стол неслось все вкусное из печей и каминов. Волкову очень нравилось то, что все как один старые солдаты встали на его сторону. И тут, хоть и был он уже совсем нетрезв, вспомнил кавалер еще одну свою заботу.

– Господа ландскнехты, а был ли кто из вас на службе у нового епископа?

Епископ, видно, служб еще вел мало, и почти никто не был, кроме пары людей.

– Строг, – констатировал один.

– И рьян, – добавил другой. И, чуть подумав, продолжил: – И скареден.

– Жаден? – переспросил кавалер.

– Точно, – вспомнил первый, – сетовал, дескать, горожане зажиточны, даже низкие едят булки на масле, но в храмы несут денег мало. Просил не жадничать и церковную кружку наполнять из почтения к матери-церкви.

– Еще говорил, что в Ланне люди богобоязненны, а тут, мол, нет в людях к матери-церкви уважения должного.

– А к чему он это все?

– Деньги ему нужны! Вот к чему!

– Дома у него нет, как у отца Теодора, теперь он будет на дом себе собирать, – пояснил Волков. – А дома тут у вас отнюдь не дешевы.

– Да, старому попу он всяко не чета, – согласились ландскнехты. – А что вы, кавалер, думаете? Будет новый поп себе дом строить?

– Обязательно будет, рода он знатного, из Гальдебургов, и дом ему понадобится непростой. Так что, господа горожане, готовьте кошельки, – отвечал Волков.

– Чертов прохвост! – возмущались ландскнехты. – Все эти знатные господа весьма жадны.

– Изведет теперь своими поборами! – вздыхали другие.

– И попробуй ему не дай, – жаловались третьи, – будет геенной огненной стращать.

– Да, куда ему до старого, тот был истинно божий человек, – говорили другие. – Он скорбных кормил, в холодные дни разрешал больным в приходах греться по ночам.

– Истинно божий был, царствие ему небесное, истинно, – соглашались иные.

– Выпьем, господа, – сказал кавалер, – за старого епископа, пусть земля ему будет пухом, ну а нового… нового терпите, как Бог велел.

– Не бывать такому! – крикнул один из ландскнехтов. – Мы и поважнее людей видели и пред ними шляп не снимали, а тут этого плюгавого терпеть станем?

– И что же вы сделаете с ним? – спрашивал кавалер, да еще с подначкой.

– Будет спесь и важность свою показывать, будет лишнего требовать, так и до ворот проводить можем, – важно отвечал ему старый ландскнехт.

– Да как же вы его проводите? – смеялся Волков. – Он же благословлен на кафедру самим архиепископом.

– А и мы не лыком шиты, – хвастался почтмейстер Фольрих, – благословим его в путь не хуже архиепископа, благословим, как положено у ландскнехтов, пинками да тумаками. До самых ворот проводим.

Все засмеялись, застучали стаканами.

– Истинно, не хуже архиепископа благословим, истинно.

Волков тоже смеялся, тоже пил с ними, но хмель ему был не помеха, он все запоминал, а вдруг и вправду придется нового епископа из города провожать – тогда лучше этих людей ему не сыскать.

Пили до ночи. Уже все иные посетители харчевни давно разошлись, на улице темень; господа из свиты кавалера по лавкам разлеглись, им-то Максимилиан хмельного пить не дал. А господа ландскнехты и господин фон Эшбахт чуть не до полуночи требовали у засыпавших уже разносчиков и квелого от усталости трактирщика еще вина или хоть пива. Волков уже никуда после не пошел. Оказалось, что в харчевне есть пара комнат для гостей. В одной из них кавалер и остался спать, когда пьяные ландскнехты разбрелись по домам.

Вермут, портвейн, вино и пиво смешивать нельзя. Неизвестно, как у других с лицами было, но Волков к утру опух и чувствовал себя дурно. Не помывшись как должно, не надев чистые одежды, сидел угрюмый в кабаке с другими утренними забулдыгами и через силу пил крепкий говяжий бульон с толченым чесноком и жареным хлебом, да не помогало. Тогда трактирщик принес ему горячего вина с медом и пряностями. Выпил без радости: сладкого сейчас совсем не хотелось, – и вдруг полегчало. А тут и пожаловал молодой родственник Людвиг Вольфганг Кёршнер, что женат был на племяннице кавалера. Как узнал, как нашел – непонятно. Стал сетовать на то, что кавалер его домом пренебрег, что спит в грязном трактире, а не в доме, где ему рады будут, не в покоях добрых. Хотя трактир Волкову грязным и не казался.

Кавалер похлопал молодого человека по плечу, обещал в следующий раз обязательно быть у него и сказал под конец:

– Сейчас в купальню ехать думаю, а потом к батюшке вашему. Сообщите ему, что надобен мне совет.

На том и разошлись. Купив свежее исподнее в лавке, что была на той же улице, что и хорошая купальня, он с большим удовольствием окунулся в мир горячих вод, теплых мраморных плит, мыла, чанов, скребков и пара. Юноши разносили вино, но Волкову теперь его не хотелось, даже пива не пил. Просто мылся в бесконечных струях чистой воды.

А уже на выходе его старший Кёршнер и нашел. Купец был по-обычному румян, разодет в парчу и благоухал.

– Сын мой только что сказал мне, что вы в городе, кавалер.

– Да, и у меня к вам дело.

– И у меня к вам дело. Может, поедем ко мне, дорогой родственник, там за обедом все и обсудим, – предложил купец.

– Обедать? Недосуг, мне уже пора возвращаться. Дел много.

– Так о чем же вы хотели со мной поговорить, господин кавалер? – Кёршнер все понимал.

– Вчера четверо купцов предложили мне сделку. Но я просил времени на раздумье, говорил им, что с вами хочу посоветоваться.

Кёршнер как услыхал про сделку и про купцов, так взглядом стал тверд, азартен, как кот, увидавший мышь или птаху. Волков это сразу отметил и продолжал:

– Хотят они построить мне дорогу, от начал владений моих до пристани. А за это просят землю на реке под свои склады и свои пристани. Как вы считаете, стоит оно того?

– Не стоит, – сразу, едва дослушав, отвечал купец. И в торопливости этой кавалер услыхал сладкие для себя ноты. – Нет в том для вас никакой выгоды. Вскоре все к вам придут просить землю под склады, так никому не давайте. Как только дорога к вам потянется, так и просители пойдут. Всем до реки добраться захочется. Складов будет мало, пристаней мало, как только купцы из Малена до вашей реки добраться захотят, а еще и купцы из Вильбурга про вас прознают. Так что стройте склады. А на пристанях подъемные ворота ставьте для быстрой погрузки и разгрузки.

– И я так думал. – Кавалер чуть помолчал. – Значит, отказать купцам придется.

– В шею их гоните, хитрецы они. Те склады и пристань, что вы дозволите им у вас построить, им много денег принесут – больше, чем они на вашу дорогу потратят, много больше.

– Но они же построят мне дорогу, а у меня пока на дорогу денег нет, – заметил кавалер, внимательно глядя на Кёршнера, и не ошибся, все складывалось так, как он и рассчитывал.

– Я дам вам денег на дорогу, – без раздумий отвечал тот. – Дам под малый процент, по-родственному. И на новые склады дам.

Да, все вышло так, как Волков и хотел. Еще говоря об этом деле с купцами в трактире, он понимал, что такая крупная рыба, как Кёршнер, не упустит своего, не отдаст в руки других выгодного дела. Поэтому и загрустили купцы, когда он отвечал им, что хочет посоветоваться с родственником. Не зря они грустили, не зря.

– А что же вы захотите взамен, дорогой родственник? – спросил у купца рыцарь.

И купец ему ответил сразу, опять же без раздумий, как будто уже об этом уже думал:

– Хочу в вашем деле угольном участвовать и здесь вместе с вами углем торговать и ваш уголь в Вильбург возить. И лес тоже. А еще хочу, чтобы кроме угля и леса вы кожи из кантонов возили. Там у них скота много, кожа бывает в хорошей цене, как раз то, что и нужно для моих сыромятен.

Об этом можно было говорить. Волков все так же пристально смотрел на купца и едва заметно кивал.

– Хорошо, но нужно все посчитать. Только не сегодня, сейчас у меня дела, а потом я поеду домой, хочу успеть дотемна.

Кавалер еще собирался поговорить с бургомистром, узнать, когда совет города уже утвердит решение по постройке дороги.

– Да, но тут появился еще один вопрос. Вопрос, кажется, тонкий, – напомнил купец.

– Что за вопрос? – Волкову уже надоели тонкие вопросы.

– Пришел ко мне один человек, пришел в темноте и тайно, лицо прятал. И спросил, не захотите ли вы, – купец указал рукой на кавалера, – дать ему денег, чтобы узнать важную для вас информацию.

– Я должен ему дать денег? – Волков скептически скривился.

– Именно вы, дорогой родственник, – подтвердил Кёршнер, – ибо тот вопрос, о котором он говорил, касался именно вас, а вовсе не меня. Просто он не знал, как тайно вам о том сказать.

– А что же это за вопрос?

– То же самое я спросил у него, но без денег он говорить отказался.

– И сколько же денег он просил у вас?

– Двадцать монет.

– Пусть катится к дьяволу. – Волков махнул рукой. – Я не стану платить бог знает за что.

– Может, вы и правы, – осторожно начал купец, он явно придавал этому делу большое значение, – но вот я послал за ним ловкого человечка из своих узнать, кто это был.

– И кто же это? – Тон купца насторожил рыцаря.

– А был это не кто иной, как ротмистр городских арбалетчиков Циммерман.

Волков замер, некоторое время раздумывал, но нет – двадцать талеров… Нет. Он помотал головой.

– Сейчас у меня нет лишних монет.

– Так я дам, дорогой родственник.

– То воля ваша, но денег я вам, дорогой родственник, этих не верну.

– Что ж, пусть так, но, думаю, такой человек, как Циммерман, в друзьях ни мне, ни вам не помешает.

Верно. Так оно и было. Но при этом кавалер сохранил двадцать талеров. Купец оказался очень ему выгоден, что там ни говори. Да, еще раз нужно было помолиться за отца Теодора, ведь это он привел этого ловкого и богатого купца ему в родственники.

Глава 17

Нет, ничего Волкову не давалось легко, ничего. Ничего в жизни его не случалось просто по случаю, по удаче, не было в его жизни ничего значимого, что прошло бы без преодоления, без усилий, без напряжения духа.

Уж сколько ему талдычили горожане, что совет вот-вот утвердит решение и бюджет на постройку дороги до его дикого края. Сколько? Месяцы. И вот снова бургомистр мялся и лепетал что-то обычное: нобили и советники не пришли к единому мнению. Раньше, когда старый епископ был жив, Волков чувствовал себя значительно увереннее. Отец Теодор имел большое влияние на первого консула города Малена господина Виллегунда; теперь все, кажется, менялось. Впрочем, старый поп имел влияние на всех, кто жил в округе, и кавалеру надо было привыкать к тому, что у него здесь больше нет верных друзей, ну разве что Кёршнер или ландскнехты. Но разве они могли тягаться с отцом Теодором во влиянии? Нет, конечно!

– Господин Виллегунд! – сказал он, резко прервав невнятную речь оправдывающегося бургомистра. – Говорите уже, в чем дело?

Тот, видно, хотел смолчать, но после окрика решился:

– Господа советники ждут высочайшего соизволения.

– Что? – не понял Волков. – Они ждут высочайшего соизволения по поводу дороги? Герцог уже должен давать вам разрешение на стройку дорог в ваших пределах? Что за глупость?

Бургомистр вздыхал печально: что ж тут можно поделать?

– Да говорите же вы уже! – снова рычал кавалер.

И бургомистр заговорил:

– Неделю назад перед городским советом говорил граф Мален.

Волков был невесел, так еще больше помрачнел.

– И что же он говорил?

– Ругал вас разбойником, раубриттером. Говорил, что вы неспокойный сосед, что плодите распри вокруг себя, что слишком воинственны. И что чести не знаете, а лишь злобу и ярость свою чужой кровью питаете. Что никто из ваших соседей не чувствует себя спокойно, что вы являлись под стены его замка с добрыми людьми, что грозились его замок брать или поместье его жечь.

– Ну и что, ну, пожаловался граф на меня, и что же совет? При чем тут высочайшее соизволение?

– Под конец граф сказал, что едет к герцогу искать от вас защиты, и просил до соизволения герцога решения по дороге не принимать.

«Сволочи, чернильное рыцарство во всей его красе. Корчат из себя сеньоров, городишко свой едва ли не свободным величают, а герцог, да что там герцог – граф местный гавкнет, так хвосты поджимают, бюргеры, шваль».

Рыцарь неотрывно смотрел на бургомистра взглядом таким тяжким, что тот невольно ежился и поправлял то и дело ворот платья своего. Вот теперь все стало на свои места. Теперь все стало понятно, и в голове Волкова родилась на удивление простая мысль: «Да, мне с графом в этом месте не ужиться». Раньше, пока отец Теодор был жив, кавалер еще мог влиять на происходящее, теперь же нет. Придется ждать возвращения графа от герцога. А сколько ждать? Ему через неделю-две уже отправлять набранные войска на север, к Нойнсбургу. И в его отсутствие в городе будут решаться касающиеся его важные дела. «Нет. Не ужиться мне тут с графом». Он даже не попрощался с бургомистром, повернулся и пошел из ратуши на улицу. Пошел задумчивый и будто печальный, все заметнее хромая на левую ногу.

И напрасно думал бургомистр, глядя Волкову в спину, что рыцарь со смертью отца Теодора уже не так силен, что будет сдавать он позиции перед герцогом и графом и что, может, городу и не нужна та дорога, и дружба с этим свирепым человеком не нужна. Жил же город и до него как-то. Вот только не знал он рыцаря, совсем не знал. Тот и думать не думал об отступлении и сдаче позиций.

«Пока не докажу, что за нападением на меня и за убийством фон Клаузевица стоят граф и его помощник фон Эдель, жить они мне спокойно не дадут. А когда придавлю фон Эделя, так и граф замолчит, спрячется в своем замке, а я уж тогда фон Эделя буду требовать на публичный суд. Интересно, граф за него вступится или откажется? Чертов Сыч, куда делся, он-то сейчас как раз и нужен, а пока надобно вернуться с победой и непотрепанным войском. Обязательно вернуться с победой. Как говорил старый епископ: „Дары дарить и руки целовать всегда будут тому, кто побеждает“» – так размышляя, он сел на коня и поехал в Эшбахт.

И дома его ничего хорошего не ждало. Приехал, а жена в слезах – она как беременна стала, так постоянно плакала, да и монахиня после смерти отца Теодора тоже не унималась от рыданий. А Волкову не до бабьих слез, ему и без них невесело, так жена стала его упрекать, что он жестокосерден.

Лишь Бригитт улыбалась ему, кланялась, но Волков уже стал ее улыбочки понимать, видел, что улыбается она через злость. Опять бабы глупые в его отсутствие грызлись. Дома такой дух нехороший, что хоть порог не переступай. Кавалер тайно позвал Марию, кухарку, чтобы узнать, что тут происходило, так та сказала, что госпожа Эшбахт за столом стала упрекать госпожу Ланге, будто та недостаточно почтительна к ней, а госпожа Ланге сказала ей что-то, отчего госпожа фон Эшбахт убежала к себе в покои, рыдая. Монахиня стала госпоже Ланге выговаривать за грубость, так та в ответ заявила, что надает старой дуре пощечин, коли та еще будет не в свои распри встревать.

Волков морщился, уже и не рад был, что заставил Марию все ему рассказывать. Потом поел на скорую руку и, хоть день уже шел к вечеру, решил ехать за реку, в милое для сердца место – полк. Туда, где нет всяких хитрецов-политиков, нет женских слез и раздоров. Где все всегда ясно, где всякое спорное дело решает корпорация, а когда и она не может разрешить противоречие, найдутся острое железо и честный поединок.

Только вот не успел он уехать – прискакал гонец от Кёршнера с письмом. Кажется, послал купец сразу следом за кавалером. В письме том было:

«Дорогой родственник, поговорил я только что с названным вам ранее человеком и не пожалел о том, что заплатил ему денег.

Думаю, что вам о том надобно знать пренепременно. А человек тот сказал, что пришло от герцога в город соизволение: собирать от города ополчение в три сотни добрых людей и сто арбалетчиков к ним. Также велено окрестным сеньорам собрать один баннер и быть конно, людно и оружно к назначенному сроку. Говорил он и о том, что из Вильбурга в город к нам скоро пойдут люди герцога, сколько – неясно, но поведет их граф фон Мален».

Волков хмыкнул. «Неужто сам поведет? Надобно узнать, при каких делах был он, в каких кампаниях участвовал». И продолжил читать:

«Никто не знает, куда пойдут войной, но все думают, что на вас. А добрые люди в городе воевать вас не желают. Говорят, что командир вы премного опытный, графу не чета, и людишки ваши против людей городских много злее будут. Говорят, что зла на вас не имеют, а коли герцог, граф да сеньоры с округи хотят вас повоевать, так пусть сами и воюют.

Вот и весь сказ, дело кажется недобрым для вас. Но зато, думаю, обрели мы себе друга хорошего за малую цену.

Родственник ваш Дитмар Кёршнер».

Опять, опять молиться нужно за душу отца Теодора, опять щедрость купца помогла. А ведь бургомистр, подлец, знал, что граф поехал к курфюрсту просить войско. И совет знал. Поэтому и тянули с решением. Впрочем, их можно понять: выделят они серебро, начнут дорогу делать, а тут придет граф с людьми герцога да разобьет свирепого господина фон Эшбахта, убьет его, в плен возьмет или тот сбежит, а с делом тогда как быть? Строить дорогу или бросить строительство? Нового господина ждать? Нет, не рискнут эти прожженные дельцы городской казной, пока не будет ясности. И он, Волков, должен им эту ясность дать. Но как? Разбить в пух и прах людей курфюрста вместе с графом и сеньорами? Герцог пока что просто зол, а тут и вовсе рассвирепеет – тогда горожане могут и бросить дело. Нет, так не пойдет. Волков понимал, что, как и в первый раз, лучше дело разрешить без железа. А раз без железа – значит, серебром. «А граф, ты погляди на него, сам решился воевать, не испугался. Нет, не ужиться мне с ним в этих местах, не ужиться».

Теперь еще тяжелее Волкову было. Но как ни странно, чувствовал он себя спокойнее, чем утром у бургомистра. Просто потому, что дело стало ясным. А еще потому, что капитан-лейтенант Карл Брюнхвальд никогда не врал. Раз сказал, что будет солдат гонять с утра и до вечера, так и гонял из построения в построение с перерывами лишь на хлеб и на сон. Пощады и отдыха сам не ведал и другим не давал. А тем солдатам, кто башмаки стоптал, обещал из личных средств купить.

Волков приехал в лагерь уже перед сумерками, а на вытоптанном пустыре ни репейника, ни лопуха, только злые и усталые солдаты в полной броне и с оружием, выполняют команды. Барабанщики с трубачами и те устали. Офицеры хмуры, сержанты охрипли. Но никто не расходится, хоть повара уже приходили и говорили, что ужин стынет.

– Барабанщики, играть «Свободный шаг». Трубачи, играйте «Пики поднять», «Пики направо» и «Атака с правого фланга»! – кричал Брюнхвальд со своего холма.

– Полковник! – окликнул Волкова Роха, когда тот проезжал мимо его стрелков.

Кавалер остановил коня. Роха подъехал и зашептал:

– Угомони его уже, люди с ног валятся. У меня уже и конь устал тут с утра танцевать. Лучше бы пострелять побольше дал. А еще поутру двоих недосчитались – дезертировали, а еще шесть человек больными сказались. Врут, конечно, но я их понимаю. Если Брюнхвальд и дальше так станет измываться, так все больными притворяться начнут.

Волков только улыбался. Годы шли, а в солдатах ничего не менялось. Все так же не хотели тренироваться, все так же злились на офицеров, что думали их учить. А потом, с кровью на зубах, с удивлением спрашивали: отчего же их горцы проклятые всегда бьют, отчего же ландскнехты их всегда одолевают. Да потому что вам, дуракам, лень учиться было. Потому что слаженность горцев – это годы, проведенные в строю, а ландскнехты так стойки и упорны, потому что стояли в строю плечом к плечу многими месяцами.

Он похлопал Роху по плечу, но ничего не сказал, а поехал к Карлу на холм. Ехал и думал о том, что всю свою жизнь, с самого молодого возраста, мечтал выбраться из солдат. Вылезти из осточертевших ему лагерей, убраться подальше от солдатских палаток с вшивыми тюфяками, от этих огромных черных ротных котлов, от побудок под трубу, от холода, от сырости, от плохой еды, от сержантской ругани, от офицерского воровства.

А как выбрался, так оказалось, что самое спокойное место для него – солдатский лагерь. Не постель жены, не постель красавицы, не отличный стол и не куча слуг – только солдатский лагерь дает ему теплое чувство спокойствия. А все честные люди – то офицеры или бывшие ландскнехты, вовсе не богатые горожане или земельная знать, а именно нищие офицеры и увечные старые ландскнехты для него и были честными людьми.

Так Волков и въехал на холм к Брюнхвальду. Тот встал и поклонился.

– Завтра покажу вам их, – говорил он не без гордости.

Значит, за пару дней, что Волкова не было, капитан все-таки научил кое-чему солдат.

– А что у вас на ужин, капитан? – спросил кавалер, тяжело слезая с коня.

– У офицеров или у солдат? – уточнил Брюнхвальд.

– У солдат.

– Горох, полковник.

– Горох? С толченым салом и чесноком?

– Именно так, полковник.

– Отлично. То, что мне сейчас и нужно.

Капитан-лейтенант не стал спрашивать, почему полковник желает есть солдатскую еду. Горох так горох.

– Прикажете подавать ужин?

– Приказываю, и пусть люди тоже идут ужинать, – отвечал кавалер.

Глава 18

Ночевал он в лагере, и ничего, что спал не на перинах с красавицей, а один на тюфяке, не снимая одежды и под офицерский храп; и ничего, что поутру ел серый хлеб с толченым салом, а не мед, колбасы и сыры. Так было лучше, чем слушать жалобы и разбирать бабьи склоки.

Поутру опять к нему прибежал мальчишка. На сей раз без письма, велено ему было на словах передать, что господин Сыч привез какого-то мужика плененного.

– Мужика? Ты его видел? – Кавалер сразу стал собираться в дорогу.

– Нет, господин. Они его привезли вечером, а на ночь в амбар посадили, под замок.

Больше ничего Волков не спрашивал. Как ни хорошо ему было в полку, а дела есть дела. Кавалер быстро собрался и поехал в Лейдениц к пристаням.

Из лагеря еще не выехал, а на проселке ждут люди. Идя к нему, еще издали принялись кланяться. Шестеро их было, у первого бумажки в руках.

– Господин Эшбахт, господин Эшбахт! – закричал упитанный господин, видно, он у них за старшего. – Дозвольте сказать.

Волков остановил коня. Он знал, о чем сии господа говорить желают, и уже приготовил им ответы. Купчишки подошли, снова кланялись.

– Господин Эшбахт, вот тут у нас векселя ваши и долговые расписки за вашим именем, – вежливо сказал упитанный и показал ему бумаги. – Вот за меринов расписка, от вашего лейтенанта получена, вот за три бочки солонины. Вот за двадцать два хомута…

– Эдак ты мне всю свою торговлю, купец, показать собираешься? Говори, что тебе нужно?

– Угу, – купец убирает бумаги, – просто мы волнуемся. Бумаги бумагами, а когда же серебро можно будет по ним получить?

– А что у тебя, купец, в бумагах про то написано? – спрашивает Волков.

– Писано во многих, что расплате быть после Пасхи. А в некоторых и вовсе время расплаты не указано.

– А разве Пасха уже была?

– Нет, – подтвердил купец, – но господа купцы волнуются, вдруг вы раньше на войну уйдете… Не подумайте, что мы слову вашему и бумагам вашим не верим. Верим.

– Мы вам верим, – вторили купцы, – верим, но вы же на войну собираетесь, а на войне вас могут и убить, что же тогда с бумагами нам этими делать? Кто будет по долгам отвечать – жена ваша? Или кто?

– Так вам о том, господа купцы, надо было думать раньше, когда вы бумаги эти брали. Так нет, вы тогда соблазнялись на хорошую цену, что вам предлагали, и от жадности не думали ни о чем больше.

Купцы, ошарашенные, замолчали, даже депутат их молчал, разинув рот. И так они были смешны, что кавалер и люди его засмеялись. И Волков сказал:

– Ладно, ладно, заплачу вам перед отъездом на войну, серебро мне скоро подвезут.

– Ох, господин кавалер, слова ваши – прямо бальзам на истерзанные члены. – Старший из купцов поклонился. – Успокоили вы нас, спасибо, спасибо.

Тут все купцы, как по команде, стали кланяться.

– Вы уж простите нашу назойливость, но просто мы, да и другие купцы тоже, очень волнуемся.

– Волнение всегда присуще купеческому ремеслу, – многозначительно заметил кавалер и тронул шпорами коня.

Лейдениц тянулся вдоль пирсов и пристаней – город тем и жил. Грузчики, торговцы, приказчики, хозяева лодок и барж, всякий иной люд, семьи с детьми и вещами. Толкотня, гомон, большие телеги и возы. У пристаней лодок и барж по весне вдвое прибавилось. Суета, работа, крики. Все подходы к пристаням завалены товарами. Бочки, тюки, мешки, шерсть, кожа в рулонах, мотки пеньковой веревки, доски, смола горячая тут же. Иные товары только приплыли, иные будут грузить на баржи.

Волков и молодые господа из выезда сели в лодку, а их коней умелые люди принялись заводить на баржу. Лодочник и кормчий на барже запросили полталера. Полталера за плевую работу. Полталера вчера, полталера сегодня… Серебра не напасешься. «Придется все-таки мне свои баржи завести».

А на его берегу у амбаров почти тихо. Хотя стоит какая-то баржа у пирсов, привезли что-то. И племянник Бруно Фолькоф со своим неизменным товарищем Михелем Цеберингом тут, смотрят, как грузят лес из-под навеса. Увидали, что Волков вылез из лодки и ждет, пока коня переправят, прибежали кланяться.

– Гляйнрих у нас весь лес выкупил, – сразу сообщил Бруно. – По хорошей цене. Хочу вывезти все быстро, пока дорога подсохла и дождей не было.

– А Гляйнрих, – Волков помнил этого человека, то был глава гильдии строителей из Малена, – деньги вперед дал?

– Да, дядя, и доски, и брус, и тёс вперед оплатил. И еще хочет. Думаю, надо просить, чтобы господин Гевельдас нам встречу с лесоторговцем Плеттом в Лейденице организовал – поговорить о новой партии леса.

– Сами без меня справитесь?

– Да, дядя, тут большой хитрости не будет, – племянник поклонился, – только о цене сговоримся.

Ветер с реки доносил неприятный запах. Волков поморщился, пытаясь отыскать, что это воняет, юноша поймал его взгляд.

– Это наш родственник просил сырой кожи на пробу привезти, вон баржа полна. Сейчас разгружать будем. Думаю денег с него за разгрузку не брать.

– Да, не бери, родственник нам хороший достался, полезный. Уголь весь распродали?

– И двух десятков корзин не осталось, – сообщил Бруно, – все у Кёршнера на складах. Думаю, за неделю кузнецы и пекари разберут.

– И что же по углю у нас вышло?

– Дядя, – Бруно счастливо улыбнулся, – на круг чистой прибыли – сто двадцать семь талеров без малого, и то без тех корзин, что еще не проданы.

«Ну что ж, неплохо, и ведь все довольны: и Гевельдас, что возил уголь, и Кёршнер, что хранил его на своих складах». Волков подумал о том, что три такие сделки в год позволят ему свести расходы с доходами. Ну, почти.

– Раз уж вы договариваться будете о встрече с лесоторговцем, – заговорил кавалер, – то торговца углем Фульмана позовите. Уголь летом, конечно, не так нужен, но и летняя цена на него другая. Может, еще поторгуем углем с выгодой.

– Хорошо, дядя, – отвечал Бруно.

Максимилиан подвел господину коня, рыцарь уже сел в седло, как тут заговорил Михель Цеберинг:

– Господин, Бруно забыл вас спросить.

– Ну?

– Купцы в Малене спрашивают, можно ли в ваших амбарах товары хранить. Дороги-то хоть и плохие, но уже подсыхают, многие думают сюда товары свои возить и с ваших пристаней грузиться.

– Да-да, дядя, – вспомнил Бруно, – о том многие спрашивали. Хотят знать цену на склады и цену на погрузки.

– Амбары до урожая все равно пустые будут стоять, сдавайте их. Цену не ломите, узнайте в Малене цену на склады, такую же пока просите. Стоимость погрузки узнайте в Лейденице. Пусть купцы начинают сюда ездить.

Волкову нужны были купцы из Малена и Вильбурга. Чем больше людей окажутся в нем заинтересованы, заинтересованы в его складах и пристанях, тем труднее графу будет интриговать против кавалера. Да и на герцога купчишки влияние имеют. «Надо будет узнать цену на баржи. Если все станут грузиться с моей пристани, так добро пожаловать и на мои баржи».

Уже по лоснящейся физиономии Сыча сделалось ясно, что тот собою горд. Волков еще с коня не слез, а Сыч с Ежом уже тащат к нему какого-то плюгавого мужичонку. Фриц Ламме еще издали кричит:

– Вот, экселенц, нашли мы его!

Точно, они молодцы. Кавалер сразу узнал в пленнике одноглазого монаха. И тот узнал Волкова, стоял, трясясь всем телом.

– Ну, – мрачно спросил кавалер, – и к какому же монашескому братству ты принадлежишь?

Мужичонка зыркнул на него единственным глазом и… заплакал.

– Да никакой он не монах, экселенц, – сообщил Сыч, – это Ганс Фегерман, вор из Малена, пьяных гостей по кабакам обворовывал, с трактирщиками в доле работал.

– И игрочишка, – добавил Еж, показывая Волкову игральные кости, – кости у него с секретом.

Волков понял сразу, что этого Ганса Фегермана наняли, никакого отношения к разбойникам, что на него напали, этот тип не имеет.

– И сколько же тебе предложили?

Ганс Фегерман жалобно всхлипнул. А Волков вспомнил, как из головы Георга фон Клаузевица торчал арбалетный болт и как звякнул о мостовую меч, что тот не удержал слабеющей рукой. От этого воспоминания перекосило рыцаря от злости, и, не милосердствуя, он с оттягом врезал хлыстом прямо по морде ублюдка, по левой щеке. Жесткий стек рассек кожу на щеке, чай, не лошадиная кожа-то. Мерзавец заорал и схватился рукой за рану, а через пальцы полились на его одежду капли крови. Но Волкову плевать было на кровь, он произнес, почти шипя от злости:

– И не вздумай скулить, будешь скулить, так велю тебя повесить на заборе и сечь, пока вся шкура не слезет. Отвечай мне, сколько тебе заплатили?

– Не надо, господин… – причитал вор.

– Сколько? – Кавалер снова занес стек.

– За то, чтобы вас нашел, три талера, – пролепетал Ганс Фегерман.

– Где нашел?

– Я два дня у южных ворот просидел, пока вы не приехали. А как дождался, так пошел за вами, когда вы к епископу поехали.

– А потом?

– Потом дождался вас, пока вы не поехали к купцу Кёршнеру. У прислуги узнал, что вы сели там обедать. – Тут вор замолчал.

– Дальше говори, демон поганый, не заставляй господина ждать, – велел Сыч и врезал вору под ребра в правый бок.

Тот согнулся от удара, заныл, но, вспомнив хлыст, распрямился и дрожащим голосом продолжил:

– И побежал в кабак.

– В «Пьяном купце» бриганты заседали, – вставил Еж.

– В «Пьяном купце»? – вспоминал кавалер. – Это тот кабак, что у городского арсенала?

– Угу, – кивал Сыч, – тот.

– Да, господин, – стонал вор.

«То есть в пятистах шагах от дома графа! Ну понятно».

– И все о вас сказал Ульму.

– Это бородатый такой, высокий, красивый? – снова вспоминал Волков.

– Точно так, господин, бородатый, бородатый.

– Ульм? Это имя его или фамилия?

– Кличка, все бриганты звали друг друга по кличкам, – говорил Сыч, – вели себя тихо, скромно, но в трактире не ночевали.

– Еще бы, зачем деньги тратить, когда дворец графа рядом, – для себя проговорил кавалер и спросил у вора: – А этот Ульм и его люди, конечно, не из Малена были?

– Нет, господин, не маленские они.

– А откуда же?

– Не знаю, господин. Может, из Вильбурга.

– И что случилось после того, как сказал ты Ульму, что я у купца обедаю?

– Господин, – захныкал Ганс Фегерман, – я не виноват, я хотел уже уйти…

– Говори, сволочь! – Волков опять занес хлыст, но пока не бил.

– А-а! – заорал вор и заговорил скороговоркой: – Ульм мне сказал, чтобы я вызвал вас к епископу. Сказал, что даст мне монашеское одеяние. Я отказывался, но он в ответ, мол, я все равно уже замазан, а пять талеров мне не помешают.

– Он тебе еще пять монет дал?

– Да, господин, – вор указал на Сыча, – эти господа у меня все забрали, у них все мои деньги.

– И ты согласился?

– Я почувствовал неладное, господин, я испугался, но Ульм пообещал, что прирежет меня прямо за углом, если я не соглашусь, и послал со мной человека, чтобы я не сбежал. Тот держал меня за капюшон, когда я шел к дому купца.

– Он велел вызвать меня к епископу?

– Да-да, и дал мне пять монет, и еще сказал, чтобы я не торопился и пришел в дом купца уже ближе к сумеркам, но я волновался, что в темноте тот человек, что вел меня, меня зарежет и заберет серебро, и поэтому двигался быстро и пришел, когда было еще светло.

«Слава богу, что ты еще и трус. Дождись они темноты, я бы их не заметил».

– Значит, ты не знаешь, что это были за люди?

– Нет, господин, не знаю. Клянусь Богом, не знаю, я бы все сказал, но не знаю ничего.

– Испугался он, экселенц, мы его не в городе нашли, в деревне у сестры прятался, паскуда. Все понял, когда узнал, какую он кашу заварил, почуял, что набедокурил, и бежать кинулся.

– А ты с трактирщиком о бригантах не говорил? – спросил Волков.

– Как же не говорить, говорил! Все у него спросил. Он рассказывал, что заказывали, что пили, говорит, что они не скаредничали и что серебро заранее делили, прямо в кабаке. Видно, им часть денег вперед дали. Но сильно не пили, вели себя тихо. Хотя по виду люди весьма злые были, резаные, колотые, ремесла либо воинского, либо разбойного.

– А еще трактирщик сказал, что среди них и грамотные имелись, этот самый Ульм записки читал, что ему приносили, а один из них письмо на почту отправлял, – добавил Еж.

– Записки? Письмо на почту? – сразу насторожился кавалер.

– Ага, мальчишку посыльного один из них с письмом на почту снарядил, – говорил Еж.

А Сыч сразу смекнул, хлопнул себя по лбу.

– Эх, балда я!

– Конечно, балда! – строго сказал Волков.

– Надо ехать в Мален на почту!

– Поезжай, почтмейстер Фольрих мой хороший друг, скажите, что вы от меня. Он должен помочь.

– Сейчас поедем, экселенц, только пообедаем.

Волков повернулся и направился в дом, где на пороге его, как всегда, ждала не жена, а, конечно же, госпожа Ланге. Как всегда, в чистом платье, с белоснежными кружевами, прическа – волос к волосу, сама улыбается, а на лице уже видны веснушки.

– Здравствуйте, господин мой! – Она сделала книксен.

Очень захотелось Волкову ее обнять, к груди прикоснуться, к крепкому заду ее, хоть даже через платье, да нельзя: кругом люди, слуги.

– Рад вас видеть, госпожа Ланге.

Он передал ей перчатки и берет, уже почти прошел в дом, а тут Сыч кричит:

– Экселенц!

Волков повернулся к нему.

– А с этим что делать? – Фриц Ламме толкнул вора в спину.

Волков не раздумывал ни мгновения.

– Найди брата Ипполита, пусть исповедует, – отвечал кавалер. – Потом повесь.

– А-а-а! – заорал вор. – Господин, простите, простите…

Сыч снова ударил пленника крепким кулаком в бок.

– Да не ори ты, оглашенный.

Вор поперхнулся и упал на землю, затих сразу. А Сыч снова закричал:

– А где повесить-то его? На заборе?

– Экий ты дурень, Фриц Ламме, – отвечала ему Бригитт Ланге, а не кавалер, – зачем же дрянь всякая на нашем заборе нужна. Архитектор уже давно на перекрестке хорошую виселицу вкопал, там и вешай его, подлеца.

– Это там, где кузнец новую кузню поставил, на том перекрестке?

– На том, на том, – ответила Бригитт и закрыла дверь.

Она молодец, она все знает, что дома и хозяйства касается. Волков пропустил женщину вперед и, пока нет никого, ухватил за зад. Госпожа Ланге улыбнулась, но руку его отпихнула. Не до того сейчас: полон дом людей.

Глава 19

Госпожа Эшбахт, после того как узнала, что рыцарь дома не останется, а как поест, так уедет в Мален, изъявила желание говорить с ним.

– Так говорите, – отвечал он, поудобнее устраиваясь в кресле.

– Хочу говорить, чтобы лишние уши не слыхали, – говорила жена, прося кавалера подняться к ней в покои.

А Волкову неохота вставать, нога после езды еще болит. Да и странно то, что говорить жена желает наедине. Хотя монахини, что сидит на скамье у стены, Элеонора Августа никогда не стеснялась, а больше в обеденной зале нет никого.

– Тут говорите, – предложил он, – нога болит по ступеням скакать.

А госпожа Эшбахт в слезы ни с того ни с сего.

«Господь Вседержитель! Да откуда у нее их столько, постоянно плачет, а раньше, когда зла была, слез почти не было».

Монашка, еще одна зараза в доме, сидит, губы скривила, на него косится.

«Выгнать бы ее к чертям, пусть катится в свой монастырь. Она жену подбивает на всякое, не иначе. Да нельзя, вроде как от отца Теодора ее в дом взял и вроде для дела – за беременностью жены смотреть».

– Что же вы рыдаете, госпожа моя? Что опять не так? – морщась спрашивал он.

– Дом как чужой мне, – сквозь слезы бормотала госпожа Эшбахт. – Все не так тут.

– Так что же тут не так? – недоумевал кавалер.

– Все не так, все! Вы-то знаете, что не так, знаете, о чем я! – говорила она, рыдая, да еще и с упреком, как без него.

– Нет, не знаю, вы уж меня просветите, что не так с нашим домом, – отвечал он тоном терпеливого человека.

Тут Элеонора Августа даже рыдать на миг перестала, стала холодной, как прежде, колючей.

– Не могу я жить под одной крышей с беспутной женщиной.

– Вы то про госпожу Ланге говорите? – уточнил Волков, хотя что тут уточнять.

Жена молчала, словно ей даже противно имя это повторить. Но то, что речь идет о Бригитт, и по ее лицу было понятно.

Кавалер посмотрел на Элеонору Августу сурово. Теперь он догадался, о чем пойдет речь, смотрел на жену и молчал, ждал, что она дальше скажет.

– Извольте ей от дома отказать, – четко и уже без намека на слезы в голосе произнесла жена.

– Так она товарка ваша, вы ее сюда привезли, – возразил жене Волков, – отчего же теперь ей от дома отказывать?

– Я не знала, что она женщина подлая.

– Как же вы не знали, если все знали, что родилась она от человека подлого, от конюха или от лакея, кажется.

– Не в рождении ее подлость, а в нечестности ее.

– В чем же ее нечестность? – делано удивился кавалер. – Наоборот, я вижу, что честна она, дом в порядке содержит, слуг – в строгости. Уж даже и не знаю, в чем госпожу Ланге упрекнуть.

– Вы понимаете, о чем я говорю!

– О чем же?

– Вы знаете! – почти кричала жена.

– Скажите сами! – сурово велел кавалер.

– Она с вами делит ложе, – сказала Элеонора Августа и тут же вновь сорвалась в слезы, кричит: – Слуги, люди ваши – все то знают. Беспутная, так еще и бахвалится тем.

Волков был спокоен. Локти на стол положил, смотрел на жену, чуть прищурившись, и далеко не во все верил, что она ему говорила. Максимилиан и покойный фон Клаузевиц не знали о том, что госпожа Ланге делит с ним ложе, хотя в доме бывали едва ли не ежедневно. Слуги… Ну, от этих разве укроешь? В доме живут, по дому ходят. А то, что госпожа Ланге бахвалится близостью с ним… Зная дерзкий характер рыжей красавицы, он понимал, что Бригитт могла, могла в язвительности своей бабьей хвалиться перед его женой своими достоинствами, упоминая, что господин чаще ночует в ее покоях, чем в покоях жены. Такое быть, конечно, могло.

– Этой распутной женщине тут не место. Путь уходит! – сквозь слезы требовала жена.

– Так разве она в том виновата, что венчанная со мной женщина мной пренебрегала? – спросил кавалер. – Разве госпожа Ланге просила меня в ее покоях не спать и говорила, что мои ласки ей противны?

И в эту минуту в обеденную залу из кухни вошла сама виновница разговора, сделала быстрый книксен и спросила:

– Прикажете подавать обед, господин мой?

И застыла – вся прекрасная, чистая, свежая, как утро, хотя уже и не утро на дворе. И улыбалась своею дивной улыбкой. А жена стояла у стола, с другой стороны. Она располнела так, что платье в швах расходится, рыхлая, брюхатая, с немытыми волосами под съехавшим на сторону чепцом, зареванная, лицо отекло от рыданий. Нет, неровня она Бригитт и никогда ею не была. Да еще теперь и кричит, на визг скатываясь:

– Прикажите ей от дома нашего отбыть!

– Отчего же ей от дома нашего отбывать, если лучше мы никого для домашних дел не найдем? – спокойно отвечал жене кавалер. – А еще госпожа Ланге недавно спасла меня от лютой смерти. – Он пристально посмотрел на жену. – Разве вы об этом не помните, госпожа моя?

Госпожа Эшбахт тихо завыла, кулачки ко рту поднесла и кинулась прочь из комнаты, путаясь в юбках. На лестнице чуть не упала, тут уж она начала кричать в голос.

Монахиня от лавки отлепилась и поспешила наверх за госпожой. А госпожа Ланге все с той же приятной улыбкой, словно тут и не было чужих слез и криков, повторила вопрос:

– Так что, прикажете подавать обед, господин мой?

– Подавайте, Бригитт, и побыстрее, я тороплюсь.

Когда подали обед, Бригитт села рядом с рыцарем, себе приборы не поставив, есть не думала.

– Отчего же вы не едите? – спрашивал Волков, принимаясь за мужицкий суп из курицы с клецками и жареным луком, который с недавних пор полюбил.

– Ела уже сегодня дважды, – отвечала красавица, не отводя от него глаз. – Боюсь растолстеть.

Волков выловил из жирного бульона хорошо разваренное куриное мясо, еда ему нравилась, но поведение Бригитт его настораживало. Она улыбалась, глядя на него, но уже не так, как обычно. Улыбка ее скрывала тревогу или волнение.

– Ну, уж говорите, что случилось? – оставив суп, спросил Волков.

Она собиралась сказать, но чувствовала волнение, хватала своими пальчиками его большую руку, заглядывала ему в глаза.

– Боитесь госпожи Эшбахт? Боитесь, что она выживет вас из дома? – догадался он. – Не бойтесь, мне без вас никак. А станет она упорствовать, так поставлю вам отдельный дом.

В глазах Бригитт появились слезы. Как женщины так легко могут их производить, Волкову было непонятно. Сам он плакать совсем не умел, поэтому эти капельки, что катились поверх веснушек, казались ему удивительными. Ноготки Бригитт впились в кожу его руки, и госпожа Ланге срывающимся голосом сказала наконец:

– Господин мой, я обременена.

Сказала и замолчала, ожидая, что он ей ответит. А он потянул ее к себе и припал губами к ее виску, а после к ее мокрой от слез щеке и проговорил до обидного спокойно:

– И слава богу, хоть какая-то хорошая новость за последнее время.

Бригитт немного отстранилась от него, не такого она ждала. Надеялась, что он будет… более радостным, что ли, от вести такой. А потом, вдумавшись в слова Волкова, осознав их смысл, поняла, что он рад, но остальные его дела не так хороши, чтобы испытывать сильные положительные эмоции. Госпожа Ланге все-таки была весьма умна.

А ему тут стало ясно, отчего красавица так настойчиво и даже бесцеремонно искала его близости всю весну. Нет, не от ненасытности любовной и не от соперничества с его женой она тянула и тянула его в свои покои. Просто Бригитт хотела забеременеть, быть не хуже, чем законная глупая супруга его.

Он посмотрел на нее.

– А жена про то узнала, значит?

Бригитт кивнула.

– Вчера вечером я говорила с монахиней, а утром уже выслушивала от госпожи Эшбахт выговоры о своей распутности. И что чадо мое она в доме своем не потерпит, – говорила красавица со слезами в голосе.

– Потерпит, потерпит, – усмехался кавалер, беря госпожу Ланге за руку, – а нет, так построю вам дом.

– Спасибо вам, господин мой! – Бригитт поцеловала его руку. – Господь был ко мне милостив, послав мне вас.

* * *

Кавалер уже проклинал эту дорогу. Сколько раз ее видел – не сосчитать, уже наизусть ее знал. Да, Волков опять ехал в Мален. Граф, мерзавец, взялся собирать войско против него, сам отправился к герцогу, сам напросился. Беда? Да, беда. Никакой другой человек не представлял бы такой опасности, как этот лощеный сеньор, который, судя по всему, теперь ненавидит кавалера.

Думал ли рыцарь о графе как о реальном вражеском командире? Кавалер только фыркал от такой мысли. Граф никогда не воевал, какой из него командир? Волков знал войну досконально, он штурмовал крепости и сидел в осадах, устраивал засады и сам попадал в них; он участвовал в четырех крупных сражениях и в сотне мелких. Он знал о войне больше, чем граф знал о балах, турнирах и охотах. Так что при равных армиях у графа не оказалось бы ни единого шанса на победу. Но в том-то и беда, что победа и не нужна графу. Мерзавцу требовалось пролить кровь. Пролить кровь людей герцога, и желательно побольше. Чтобы герцог взбесился от злости, чтобы обычная распря между сеньором и вассалом переросла в настоящую войну. Вот поэтому граф фон Мален и вызвался руководить походом на дерзкого вассала курфюрста. Это было Волкову ясно как божий день. И поэтому он вез на поясе в кошеле своем хорошую пригоршню золота, а именно сорок новых гульденов.

С Волковым ехало восемь молодых господ, и что его действительно радовало, так это то, что отправился с ним и Александр Гроссшвулле. Увалень, кажется, выздоровел: сам просился сопровождать господина. И брат Ипполит дал на то добро, говоря, что раны затянулись крепко, даже страшная рана на руке. Увалень показал, что может держать свою алебарду истерзанной недавно рукой. Кавалеру оставалось только завидовать тому, как быстро заживают раны на молодых людях. А верный человек в дороге не помешает: Брюнхвальд вообще советовал при поездке в город брать с собой больше людей, из новонанятых кавалеристов человек двадцать еще. Но Волков не хотел вызывать раздражение горожан такими кавалькадами, он считал, что граф после того шума, что случился в городе, больше не осмелится на нападение. Да и размещать столько людей будет дорого – если, конечно, не останавливаться у богатого родственника.

Дитмар Кёршнер знал, зачем приехал рыцарь. Он разместил всех его людей, а ему выделил шикарные покои и обещал, что ротмистр городских арбалетчиков Циммерман сегодня снова явится к нему в дом тайно, как только стемнеет.

Кёршнер предлагал кавалеру поздний обед, но Волков, думая, что хозяин за трапезой будет донимать его разговорами о делах торговых, сказался сытым и попросил время на отдых. Не до амбаров и цен, не до угля и досок, не до стоимости постройки дорог ему сейчас было. Кавалер даже толком не мог порадоваться тому, чему хотела радоваться Бригитт. Волков ни о чем другом сейчас думать не мог, как о войске, что собирает граф. Кавалер не подавал вида, но сейчас он был очень напряжен, и именно из-за того, что понимал, как опасен граф, который втянулся в их распрю с герцогом. Граф, который имел влияние и на местную знать, и на городских нобилей, и это при том, что он был знаком с курфюрстом и, судя по всему, ненавидел Волкова. «Нет, двоим нам тут не ужиться».

Конечно, после неудачного покушения в стенах города влияние графа здесь заметно пошатнулось. И городским нобилям, и простым бюргерам очень, очень не понравилось, что кто-то дерзнул устроить в их городе кровавую схватку, но все течет, все меняется. Сегодня фон Эдель побоится в город нос сунуть, а что будет завтра? Что будет, когда граф фон Мален приведет сюда людей герцога, наберет в городе людей, еще и местную конницу, и оправится воевать его, Волкова? «Не дать ему довести дело до железа. Главное, не дать свершиться кровопролитию». И в этом рыцарь очень рассчитывал на помощь того, кого сейчас ждал.

Ротмистр городских арбалетчиков – должность нешуточная. Кого угодно со стороны на такой пост не назначат. Во-первых, это один из четырех главных офицеров города, не последний здесь человек. Во-вторых, жалованье хоть и небольшое, но в кошель капает. Есть война, нет – все одно: серебришко в кошелек падает. Пойди-ка, солдат, да найди еще такую службу, чтобы тебе и в мир деньгу платили. Три десятка солдат на содержании и еще две сотни горожан, что придут по призыву, коли враг у стен, ну, или герцог позовет. Скорее всего, на должность эту по согласию самого курфюрста берут.

Нет, не бродяга приблудный сидел перед ним. Господин Циммерман свою цену, конечно, знал. Худой, усы торчком, сапоги отнюдь не новые. Перстень небольшой золотой, не выше двух цехинов стоимостью.

«Денежки ему нужны, за ними и пришел, главное, теперь о цене сговориться».

– Рад я, господин ротмистр, что теперь мы заведем с вами дружбу, – сказал Волков.

За окном темень, ночь, в камине трещали поленья, Кёршнер слуг отпустил, поэтому Волков не ленился, сам вставал и ходил с кувшином, подливая купцу и ротмистру вина.

– И я рад, господа, – отвечал Циммерман, отпивая отменного вина из подвалов богача и беря с серебряного блюда сахарную конфету.

– Так что же, ротмистр, происходит в городе? – Волков вновь уселся в кресло. – Ну, из того, что касается меня, конечно.

– Официально вас, господин полковник, ничего не касается, – заметил ротмистр. – О вас в высочайшем соизволении ни слова. Сказано через неделю собрать три сотни пехоты и сто человек арбалетчиков. И что сии люди пойдут под команду графа фон Малена.

– А уж он… – продолжил купец.

– А уж он и скажет, куда нам идти. Говорят, что пойдем на соединение с кавалерами из местного ополчения, – негромко проговорил ротмистр.

– И вы как командир арбалетчиков будете при своих людях?

– Хотел бы не ходить, но без причины посылать одного только заместителя являлось бы неподобающим.

– А сколько всего будет людей, знаете?

– Говорят, что граф приведет четыре роты пеших людей в добром доспехе и с капитанами.

– Пятьсот-восемьсот человек. А стрелки?

– Про стрелков ничего не слышали. А вот кавалерия будет местная. Граф созовет своих вассалов.

– А сколько же у него вассалов?

– Может, баннер, может, два.

– Тридцать-сорок рыцарей, – кивнул Волков.

– Где-то так, да.

– А знаете ли вы в городе, что я собираю войско?

– Конечно, знаем. Говорят, вы за рекой лагерь средней величины разбили, палаток на сто пятьдесят.

– И все равно пойдете против меня?

– Офицеры молчат, а солдаты ропщут. Говорят, что граф сбежит, как дело начнется, а вы нас побьете. Говорят, раз вы горцев бьете, то уж нас-то и вовсе раздавите. Но что делать, пойдем.

– Под картечи и мушкеты? На пики отличных моих солдат?

– Именно так.

– Но в прошлый же раз не пошли на меня.

– В прошлый раз высочайшего соизволения письменного не было, письмо простое только – просьба герцога, а на сей раз есть. Ослушаться не можем. Мален – город несвободный.

– А еще и граф вызвался, – согласился Волков понимающе.

– Вот-вот. Еще и этот великий полководец желает проявить себя перед герцогом. Надумал наконец славы воинской поискать, – подтвердил Циммерман.

Теперь вся картина была ясна. Никаких сомнений в том, что инициатор этой кампании именно граф, у кавалера не оставалось. «Никак не ужиться нам в этих местах двоим». Но раз появилось дело, то надо его делать. Волков обошел стол, достал из кошеля тугой и тяжелый сверток, приблизился к Циммерману и, встряхнув сверток, со звоном вытряхнул на стол перед целую груду золота. Сорок гульденов тускло мерцали, отражая свет единственной в зале лампы.

– Что ж, раз так, то у меня к вам будет предложение, – сказал Волков, наблюдая за реакцией ротмистра.

И реакция ему нравилась. Циммерман потянулся к золоту, погладил монеты, потом взял одну из них, с удовольствием взвесил в руке.

– Чем я могу вам помочь, полковник?

– Я вам сейчас все объясню, – отвечал кавалер.

Солдат с солдатом всегда найдут общий язык и понимание. Особенно если у одного солдата есть золото, а другому оно очень нужно. Ротмистр и полковник долго сидели рядом и негромко говорили, обсуждая всякие мелочи будущего дела. Уже выпили все вино, что было в кувшине, и дрова в камине прогорели, и гостеприимный хозяин Кёршнер задремал в кресле, не выдержав непонятной и нудной солдатской болтовни, а продолжали разговор. Но зато, когда закончили, не было промеж них ничего, о чем бы они не договорились. Сорок золотых монет! Циммерман оказался понятлив и сговорчив. Сорок гульденов – это тысяча с лишним талеров. Волков прикидывал, что это пятилетнее жалованье ротмистра. Еще бы он не сделался сговорчив.

Господа офицеры закончили дело за полночь. Циммерман встал, сгреб монеты, завернул их в тряпку и сказал:

– Можете во мне не сомневаться, полковник. Я сделаю все, как и договорились, начну уже с утра.

– Отлично, ротмистр. – Волков протянул ротмистру руку.

Глава 20

Утром кавалера и его людей ждал роскошный завтрак. Длинный стол в большой светлой зале был уставлен отличной свежайшей сытной едой.

– Как вам перепела? – спрашивал рыцаря хозяин дома.

– Они божественны, – отвечал Волков, беря с подноса следующую птицу.

– Сыры, обязательно попробуйте эти мягкие сыры, они вам понравятся.

– В вашем доме мне нравится все, – заверил купца гость.

– Все? – Хозяйка цвела от счастья.

– Да, добрая моя родственница, – говорил кавалер. – И повара, и зала эта светлая.

– Это из-за окон, – радостно сообщала Клара Кёршнер.

– Да-да, эти огромные окна прекрасны, – продолжал Волков, разрывая перепела.

– А как завершился ваш разговор со вчерашним нашим гостем? – тихо поинтересовался у кавалера купец. – Я, кажется, задремал под конец.

– Я хотел выразить вам благодарность, – так же тихо отвечал Волков. – Вы оказались провидцем. Человек, что был вчера в гостях, оказался мне очень полезен.

Купец расцветал от таких слов. Его щеки всегда вспыхивали огнем от похвалы Волкова.

– Рад услужить вам, друг мой, – говорил Кёршнер, улыбаясь.

Да, кавалер уже знал его. Лесть и похвала легко проникали в сердце купца, но лишь на время захватывали его. Купеческий ум его почти никогда не знал отдыха. По глазам Кёршнера кавалер понял, что тот собирается заговорить о делах торговых. О всяких углях, досках, кожах и прочей ерунде, которая ну никак сейчас кавалера не волновала. Поэтому Волков положил свою тяжелую большую руку на пухлую ручку хозяина дома и сказал:

– Жаль, что у меня нет времени продолжить завтрак, жаль, дорогой родственник, что я уже должен откланяться.

– Что так скоро? – расстроился купец. – Вы уже уходите?

– Друг мой, вы, видно, забыли, – тихо заговорил кавалер, – граф ведет сюда войска герцога, война у меня.

– Ах да, конечно, конечно, – вспомнил купец и встал провожать гостя.

И все принялись подниматься из-за стола. Так Волкову удалось избежать скучных для него сейчас разговоров. Ну вправду, не до них ему сейчас было, не до них.

Прежде чем покинуть Мален и отправиться готовить войско к встрече с графом, он решил заехать в кафедральный собор – помолиться, если уж не встретит там епископа. Но молиться ему не пришлось: епископ вел утреннюю службу, как раз заканчивал ее без всякой старательности, а как увидал кавалера, так и вовсе оставил завершать ритуал второго священника и служек, а сам, как был, в облачении, спустился с кафедры, еще издали протягивая руку для поцелуя. Волков смиренно принял руку и поцеловал перстень.

– Сын мой, как хорошо, что вы пришли. Очень хотел я вас повидать. И срочно! И тут как раз вы! Не иначе провидение!

– Что же за дело у вас ко мне, святой отец?

– Утром, еще на заре, до службы, в город приехал граф фон Мален.

«Этот мерзавец уже здесь. Раньше войска своего прибыл, местных решил заранее собирать. Видно, торопится, подлец».

– И сразу просил меня о встрече, – продолжал отец Франциск. – И я, конечно же, согласился. Мы поговорили с ним. Оказалось, граф Мален милейший и добрейший человек.

– Да неужели? – Волков скривился.

– Да-да, – не замечая его язвительности, продолжал епископ, – поговорили мы с ним очень хорошо, и о делах городских, и о вас.

– И обо мне?

«Любопытно даже, что он наговорил».

– Да, о вас. Сказал он, что герцог просил его вас взять и доставить в Вильбург ко двору.

– Меня на суд герцога доставить?

– Именно, но граф мне сказал, что никакого зла на вас не держит и что ежели вы сдадитесь по чести или сами поедете к сеньору своему на суд, то он и вовсе будет за вас ходатайствовать перед курфюрстом, потому как храбрец вы известный и известный командир, что не раз показал себя в деле.

– Вот как! Думаете, он не прирежет меня по дороге к герцогу?

– Конечно нет! Ему можно верить, человек он благородный, из старинной фамилии.

– А вы не слыхали, что недавно на меня было нападение? Десяток убийц подкараулили в засаде меня и моих людей, мой лучший рыцарь был сражен ими. И все говорят, что за нападением стоит господин фон Эдель, подручный графа.

– Конечно же, я об этом слыхал, – согласился епископ, – и я об этом спросил у графа. Он ответил, что готов поклясться на Святом Писании, что ему об этом деле ничего не известно.

«Чертов лжец».

– Значит, не знает? – уточнил Волков.

– Если граф говорит, что не знает, значит, не знает. Разве может сеньор лгать?

Волкову все стало ясно. Настроение, с утра хорошее, стремительно портилось. А епископ и не видел того и продолжал бодро:

– Думаю, вашей распре пора положить конец.

– Какой распре? – уточнил кавалер. – Распре с герцогом или распре с графом?

– Обеим, сын мой, обеим.

– А на поместье, что не отдает граф, плюнуть.

– Забудьте про него, не тягаться вам с фамилиями старыми. Вот сколько лет вашему гербу?

Волков не хотел отвечать, стоял мрачнее тучи, а епископ палец поднял вверх.

– Вот! Видите? А гербу Маленов сколько?

Кавалер даже и не знал, сколько гербу Маленов лет.

– Забудьте о требовании своем и сдайтесь графу, пусть он проводит вас на суд к герцогу и пусть сеньор ваш решит судьбу вашу, как старший брат решит судьбу младшего. Так было во все времена, пусть так и будет.

И тут уже кавалер не выдержал и совершил поступок предосудительный. Дурной поступок, да еще на глазах десятков людей, что были в храме на службе. Рукой своею тяжелой рыцарь без всякого почтения схватил епископа за шею, сдавил ее так, что тот поморщился от боли, и, подтягивая святого отца к себе, прошипел ему в ухо:

– Тебя, дурака, зачем сюда прислали? Разве тебе архиепископ не говорил, чтобы ты мне помогал, а? Разве не в помощь мне тебя, пес ты шелудивый, прислали сюда? Так ты мне помогаешь? Так?

И при этом он тряс растерявшегося попа, да так, что у того с головы митра наземь слетела. Хоры смолкли, священник, что вел службу, замолчал и растерянно глядел на происходящее, а люди, что сидели на лавках, стали вставать, чтобы рассмотреть, что же там происходит в проходе.

Тут только кавалер отпустил попа, сам поднял с пола митру, сам нахлобучил ее на голову епископу, который в растерянности так и стоял истуканом. А кавалер повернулся и пошел прочь из храма, укоряя себя за глупую несдержанность.

Говорил, не раз говорил ему отец Теодор о сдержанности, о том, что в руках себя нужно уметь держать, да где теперь тот отец Теодор? Нет его. Нет умного попа, и все, кажется, начинает рушиться. Еще недавно Волкову казалось, что он все в руках держит: полковничий чин, золото, городская знать ищет его благосклонности; ни герцог, ни граф ему не страшны. Но со смертью старого епископа все рассыпается пылью, так что пальцами не удержать. Граф оказался хитер и опасен как змея, герцог про вассала дерзкого не забывает, словно других дел у него нет, в городе опереться почти не на кого; почуяло рыцарство чернильное, что закатывается звезда господина Эшбахта, и горцы, как дороги починят, снова за войну примутся.

Мрачен был рыцарь, молча ехал в свой удел. Но сдаваться он не собирался. Зря поп его к тому склонял. Волков не верил графу, он даже усмехался, вспоминая глупую веру попа в честность графа. Граф просто его убьет при первой возможности. Убьет показательно, чтобы другим неповадно было дерзать и оспаривать волю графскую. Нет, и речи о сдаче быть не могло, тем более уже и деньги заплачены нужному человеку, и Волков тому человеку верил. Старый епископ говорил ему: побеждай, и люди будут целовать тебе руки и понесут серебро. Вот теперь ему нужна была новая победа. А там уже удача может опять к нему повернуться.

Приехал домой, а там брат Семион из Ланна вернулся. Как раз вовремя. Кавалер сел ужинать. Женщин, что хотели с ним говорить, даже слушать не стал – ни одну, ни другую. Не до бабьих склок ему сейчас было. Остановил одну жестом руки, вторая, умная, сама поняла. А заговорил Волков с монахом:

– Ну, был у казначея архиепископа?

– Был, господин. Отдал ваше письмо. Аббат о вас спрашивал, очень хорошего мнения он о вас. Вопросы задавал, как семья, как у жены беременность протекает… – начал говорить брат Семион.

– По делу, по делу рассказывай, – прервал его рыцарь.

Тут монах вздохнул, и по вздоху этому Волков понял, что дело его невозможно.

– Сменить епископа на кафедре просто так нельзя, – тихо заговорил брат Семион. – Как сказал аббат, не чулок ведь. На епископскую кафедру кого попало не благословят. Люди важные из старинных фамилий кафедры ждут годами. Людей таких много, а кафедр мало.

– Что, и причин нет таких, чтобы епископа нового поставить на кафедру? – Волков вновь начинал наливаться своей холодной угрюмостью.

– Так и нет, господин.

– Может, уличить его в содомии? Сдается мне, он из этих.

Тут брат Семион даже засмеялся.

– Что вы, господин, что вы, то грех малый, в среде церковной совсем незлой, епитимью наложит духовник, и все, да и епитимья будет нетяжкой.

– Может, сказать, что он к детям склонен? Что он к мальчикам из хора охоту имеет?

Брат Ипполит поморщился.

– Нет, это тоже легкий грех. Дело-то обычное, с кем не бывает.

Волков посмотрел на него удивленно, но не это волновало сейчас кавалера.

– Ну, может, тогда он деньги ворует, из десятины лишнего много себе оставляет.

– Вот! – оживился брат Семион. – Вот это уже зло тяжкое, и я об этом брата Иллариона спрашивал. И аббат Илларион со мной был согласен, но только поинтересовался, а много ли новый епископ успел своровать-то за неделю на кафедре?

Волков только вздохнул в ответ.

– То-то и оно, господин, что дело это серьезное. О растратах может решить только комиссия из святых отцов, учрежденная архиепископом, а у нас обязательно спросят, много ли украл новый епископ за неделю, что сидит на кафедре Малена.

– Неужели нет никакого способа убрать этого попа из Малена? – в огорчении спросил рыцарь.

– Видимо, нет, господин, – тоже грустно отвечал ему брат Семион. – Аббат Илларион еще говорил о том, что святой отец может паству свою не обрести и с кафедрой так проститься, но разве такое с епископом случится?

– Ну-ка, ну-ка, – Волков насторожился, – объясни. Что значит «паству не смог обрести»?

– Ну, бывает так у молодых священников: придут в новый приход и давай паству в страх божий загонять, бичевать людишек в каждой проповеди за всякий простой грех, после исповеди епитимьей тяжкой наказывать, свирепствовать не по-отцовски; глядь, а паства в другой храм молиться стала ходить, ибо строг безмерно отец во Боге был. Вот и говорят про таких, что паству свою не обрел.

– Или, к примеру, дев незамужних или даже беременных баб соблазнял в исповедальне, – вдруг вспомнил Волков и улыбнулся впервые за весь вечер.

– Ну или такое, – потупил очи святой отец.

– Завтра со мной в город поедешь, – велел кавалер, – расскажешь хорошим людям, как епископу сподручнее будет паству не обрести.

– Поеду, раз надо, – согласился брат Семион.

И Волков принялся за ужин. Он уже знал, что делать, настроение от этого улучшилось и аппетит тоже. Кавалер даже посмотрел на угрюмую жену свою, которая быстро и жадно ела колбасу с жареной капустой, и спросил:

– Отчего вы так печальны, госпожа моя?

Он знал, что госпожа Эшбахт опять начнет ныть и жаловаться, но сейчас даже это не могло испортить рыцарю аппетита.

Глава 21

В город ему теперь въезжать опасно. Там уже находился граф, войска герцога на подходе, а может, уже и в самом Малене. Глупо попасть в плен, разъезжая по городу без надлежащей охраны. Но встретиться с нужными людьми было необходимо.

Волков еще затемно послал в город Максимилиана, чтобы тот просил господ отставных ландскнехтов, не всех, конечно, а самых влиятельных, встретиться с кавалером в таверне «У трех висельников», что была на милю южнее города. То, в общем, была и не таверна, а вонючая дыра – скорее воровской притон, чем приличный трактир. Волков тут даже из-за запаха не хотел останавливаться. Но таверна эта располагалась как раз на пути в Эшбахт.

Ехал туда кавалер по опостылевшей уже ему дороге и снова вез с собой золото. Кроме свиты с ним был брат Семион – трясясь в седле, ехал на муле, после всех. Тарантас Волков ему брать воспретил: долго добираться на тарантасе.

А ждали Волкова в таверне два седых и уважаемых корпорала, крепкий еще сержант Веллен, что служил писарем в конторе имперского штатгальтера и был с ним в хороших отношениях, а также почтмейстер Фольрих и землемер Куртц.

Все расселись за давно не скобленным длинным черным столом.

– Эй, баба! – закричал сержант Веллен. – Пива подавай на всех, да смотри мне, носатая, чтобы кружки были чистые, чтобы к пальцам не прилипали!

– Эй, красотка, – добавил один из корпоралов, тот, что со страшным шрамом на левой скуле, – и передай своему хозяину, чтобы пиво было свежее, а то, не ровен час, и сгорит ваш шалман к чертовой бабке, если ребятам пиво придется не по вкусу.

Ландскнехты умели себя поставить. Пусть в графстве их и насчитывалось немного, может, всего пять десятков, не больше, но зато люди опытные, бесстрашные и сплоченные. Корпорация их была весьма уважаема, и вовсе не потому, что почти все они служили на имперских должностях, а потому, что имели характер столь же твердый, как и их кулаки.

Пока трактирщик и баба мыли кружки да искали бочку с хорошим пивом, Волков начал разговор – чего терять время, которого у него и так немного:

– Господа ландскнехты, не думал, что стану просить вас о помощи, но, кажется, к тому все идет.

– Уж не хотите ли вы, полковник, просить нас вступить в ваше войско? – с хитрецой поинтересовался корпорал, что был без шрама.

– Нет, конечно, о том я вас просить не стал бы. Кому из мирной жизни захочется снова в солдатскую лямку впрягаться. Нет. Но вот с одним человеком местным, влиятельным человеком, дружбы у меня не выходит.

– С графом, что ли? – уточнил сержант.

– С графом само собой, но с графом я решу дело железом, а тут человек такой, что железо к нему применить нельзя.

– А, с епископом нашим новым? – догадался землемер Куртц. Тут все господа ландскнехты заулыбались, а Куртц продолжал: – Кажется, вчера прямо в кирхе на службе вы ему задали трепку.

– Говорят, трясли его так, что шапка с него упала, – засмеялся сержант.

– Что, знаете о том уже? – спросил кавалер.

– Так как же не знать, если весь город о том только и говорит! – заметил землемер, посмеиваясь.

Волкову было неприятно это слушать. Всякому неприятно, если он дурь свою всем показал.

– Да не грустите вы, полковник, – успокоил его почтмейстер, – все одно народ простой за вас. Не пришелся поп новый городу. Люди говорят, что заносчив он и спесив больно.

– И прекрасно, мне нужно попа этого из города убрать, – тут же откликнулся Волков.

– Убрать, но не железом? – уточнил землемер Куртц.

– Побойтесь Бога, господа ландскнехты, мы же не еретики какие, попов резать, – ухмыльнулся Волков, поглядывая на брата Семиона. – Нет, нужно его по-другому спровадить отсюда.

– Так расскажите, полковник, как именно, – предложил сержант Веллен. – Может, у нас и получится.

– Получится, господа ландскнехты, у вас получится, – говорил кавалер, вынимая из кошеля десять золотых монет и выкладывая их на черные доски стола одну за другой. – А как лучше это сделать, расскажет мой умный монах, брат Семион.

Тут ловкая баба стала им носить хорошее пиво в чистых кружках и первую подала монаху. Брат Семион принял утяжеленную кружку с благодарностью, благословил женщину и принялся говорить. Говорил он не очень громко, не хотел, чтобы его слышали, поэтому всем тем, кто сидел за столом, приходилось наклоняться к нему ближе. Господа ландскнехты к монаху тянулись, слушали его, а глаза их так и косились на десять желтых монет, что лежали на черных досках, так и косились.

После того как умный монах объяснил суть дела и господа отставные ландскнехты из Маленской корпорации Южной роты Ребенрее поняли, что нужно, и распихали золото по кошелькам, кавалер решил ехать домой. Перед тем как он сел на коня, к нему подошел почтмейстер и сказал:

– Пришли вчера ко мне два ловких человека, сказали, что от вас, полковник.

– Да, от меня, Фриц Ламме у них старший, – отвечал кавалер.

– Точно, Фриц Ламме, так он и назвался. С ними был один сопляк, посыльный, рыдал все время. Не мог вспомнить имени адресата. А эти двое его все спрашивали и спрашивали. Настырные, не приведи бог с такими связаться.

– То не прихоть. Надо найти, кому адресовалось одно письмо. Думаю, что это поможет мне узнать, кто причастен к нападению на меня, – сказал кавалер.

– У меня, конечно, бывает и по сотне писем в день, но все адресаты записываются в книгу. Поищем-поищем… Раз дело такое, то найдем, лишь бы сопляк вспомнил, в какой город адресовалось письмо. В общем, сделаю все, что могу.

– Спасибо, друг. – Волков протянул почтмейстеру руку.

– Да не за что, полковник.

Старые вояки обменялась крепким солдатским рукопожатием.

Глава 22

Волков поспешил домой. Ехал и думал, вздыхая. Думал о деньгах. Он о них часто задумывался в последнее время. Два дня – и нет пятидесяти гульденов: сорок ротмистру Циммерману, десять корпорации ландскнехтов. Из тех почти шести сотен гульденов, что ему остались от привезенных жидом Наумом Коэном, уцелело меньше пятисот пятидесяти.

Пятьдесят гульденов! Да, деньги огромные. Сколько солдату пришлось бы служить за такие деньги в гвардии? Он даже и считать не стал. А сейчас выложил это золото не задумываясь. Конечно, деньги пошли на дело, не на развлечения, не на платья для баб, не на кареты и меха. Деньги пошли на самое необходимое. Он покупал себе почву под ногами. С тех пор как умер старый епископ, Волков телом, плотью своею ощущал, как уходит из-под его ног почва. Что не на кого ему в Малене опереться. Бургомистр, такой услужливый и расторопный при отце Теодоре, после смерти того вдруг стал скользкий, в глаза не смотрит, говорит пространно и ничего не обещает. Чувствует перемены, хитрец. Про таких же хитрецов из городского совета, из городских гильдий и говорить не приходится. Притихли, сидят и ждут, смотрят, кто кого: пришлый забияка или старые фамилии.

Оставался всего один верный человек – купец Кёршнер. Да и то непонятно, надолго ли. Как ни крути, а главным покупателем всей продукции купца был курфюрст.

Поэтому и не жалел Волков денег, ища среди офицеров города и отставных ландскнехтов себе опору. Ландскнехтам можно было денег и не давать; кажется, они и так взялись бы помочь, но тут жадничать было нельзя. Без денег то оказалась бы просьба, а с деньгами уже дело. С деньгами лучше. Волкову нужно расположение этих сплоченных людей, ведь они не просто отставные военные: добрая часть из них являлась служащими короны его величества. Почтмейстеры, землемеры, смотрители дорог, хранители имперских складов, писари и приказчики у имперского штатгальтера, который сидел в Вильбурге, – все это были отставники, которым император жаловал после службы должности с жалованьем. Говорят, и сам штатгальтер Ребенрее был из ландскнехтов, правда, из капитанов. Так что жадничать тут никак нельзя, кавалеру сейчас очень нужна опора. И он был даже рад, что нашлось дело, которое сблизит его со славными людьми.

А ситуация складывалась непростая. Меньше чем через две недели нужно было выводить солдат в поход – идти на соединение в Нойнсбург. А до этого надо было решить вопрос с графом и его людьми, причем обязательно бескровно. И это с учетом того, что граф-то как раз дышит злобой и хочет крови. Поэтому войско Волкова должно быть готово, готово до совершенства.

Не заворачивая в Эшбахт, он направился на восток к амбарам. Оттуда, переправившись через реку, поехал в лагерь. Еще остатки офицерского обеда не остыли, когда Волков появился там.

Ему и его свите подали обед за длинным офицерским столом. У офицеров всегда должен быть стол, еще и скатертями покрытый. Это солдаты едят из мисок и котлов, сидя на земле, господа же офицеры должны вкушать пищу за столом.

Господа офицеры, хоть уже и пообедали, снова рассаживались по лавкам, занимая места согласно субординации: чем старше звание и выше значение, тем ближе к командиру. Люди из выезда, Максимилиан и прочие, сидели в самом конце стола. По правую руку Волкова разместился лейтенант и командир первой роты Карл Брюнхвальд. Затем шли Рене, Роха, Бертье, офицеры кавалерии, командир эскадрона ротмистр Гренер-старший и теперь его официальный помощник Гренер-младший, после сидел капитан Пруфф, которого в лагере до этого Волков не видел, ротмистр арбалетчиков Джентиле, потом Хилли, Вилли, новый ротмистр Хайнквист, старший сержант Миллер и еще несколько офицеров, которых кавалер не знал – думал познакомиться с ними после обеда. И в конце стола, на уголке, уселся глава саперов инженер Шуберт – крепкий муж с тяжелым лицом, за спиной которого стояли два ученика. Шуберта представлял кавалеру капитан-лейтенант.

Едва расселись, едва всем места хватило за длинным столом.

– Бертье, вижу, вы тут? – заговорил полковник, глядя, как повар кладет ему в тарелку хорошие куски баранины, тушенной с чесноком и тимьяном, как наливает пиво в стакан. – Рад вас видеть, Гаэтан, да еще и в таком роскошном виде.

Красавчик Гаэтан Бертье был в новой одежде, как всегда, одетый в присущем только ему стиле: двухцветные желто-черные панталоны, лиловый колет, пояс золотой парчи, ярко-зеленая шляпа с замысловатым пером и невозможно красные высокие кавалерийские сапоги с каблуками и шпорами. Видно, дело найма солдат благоприятно повлияло на финансовое состояние капитана.

Капитан Бертье встал, поклонился и сказал:

– Полковник, все, что вы повелели, я выполнил, нанял солдат больше, чем вы просили, причем и на те же деньги. Полные списки поданы мною сегодня господину капитан-лейтенанту.

– Я уточню их и завтра поутру подам вам, господин полковник. – Брюнхвальд привстал. – Вот только капитан Пруфф мне списков артиллеристов своих не подал, я даже не знаю, скольких человек мне ставить на довольствие.

Капитан Пруфф немедленно покраснел, состроил недовольную мину, встал и обиженно сказал:

– Извините, капитан-лейтенант, но если вы изволили заметить, то я и мои люди только сегодня прибыли в лагерь, еще не успели расквартироваться. Как только у меня выдастся свободная минута, так я сразу подам вам списки личного состава. А если желаете знать без бумаг, так у меня сорок два человека в подчинении, а коней шестнадцать при трех подводах.

– Прекрасно, – Брюнхвальд миролюбиво кивнул, – жду от вас рапорта, капитан.

– Господа, впредь прошу вас не вставать во время доклада, – произнес кавалер и снова повернулся к Бертье. – Благодарю вас, капитан, недостатка в желающих, значит, не было?

– Был избыток, господин полковник, войны хорошей поблизости нет, так что даже я еще и выбирал, чтобы народец получше был.

– А сколько всего людей набрали? – поинтересовался Волков у Брюнхвальда. – Точных цифр не нужно, скажите на память, поротно.

– Да, господин полковник. – Брюнхвальд начал перечислять: – Моя первая рота – четыреста сорок два человека, людей первого ряда, в доспехе полном или доспехе на три четверти, так сто два человека будет. Сии люди весьма неплохи, таким не жаль два жалованья платить. Сержантов у меня восемнадцать. В роту к себе я взял заместителем ротмистра Хайнквиста и еще одного ротмистра господина Мальмерига.

Ротмистры встали, чтобы Волков мог их видеть. Кавалер рассмотрел и задал вопрос:

– А сколько же вам лет, господин Мальмериг?

– Двадцать шесть, господин полковник, – заметно волнуясь, отвечал ротмистр.

– Прошу садиться, господа, – кивнул кавалер. Он повернулся к Брюнхвальду. – А не слишком ли молод господин Мальмериг?

Мальмериг от волнения не сел, остался стоять.

– Господин полковник, дозвольте мне сказать, – заговорил Бертье.

Брюнхвальд хоть и был недоволен таким нарушением субординации, но жестом предложил Бертье высказаться.

– Прошу вас, капитан, говорите, – разрешил Волков, раз Брюнхвальд был не против.

– Я нанял ротмистра Мальмерига не просто так, – сообщил Бертье. – Я поговорил с ним, он служит с пятнадцати лет, служил у генерала Гейбриха, прошел с ним четыре кампании, был при Родденбрюке, два раза сидел в осаде в Коллоне. Служил и у других генералов.

– О! Вы были при Родденбрюке? – удивился кавалер. Сам он тоже участвовал в том сражении с еретиками, состоя тогда в гвардии герцога де Приньи.

– Так точно, – отвечал молодой ротмистр, – я состоял тогда в полках генерала фон Набельсдорфа.

– Запамятовал, не напомните ли, какие цвета у того генерала?

– Такие же, как у вас, господин полковник, белый с голубым. А герб – латная перчатка, сжимающая розу. Мы стояли на правом фланге. Не сдвинулись тогда и на шаг, хотя по нам два часа били их пушки, – отвечал Мальмериг.

Волков покивал головой, а потом сделал знак рукой.

– Садитесь, господин ротмистр. Продолжайте, господин Брюнхвальд.

– Вторая рота – рота капитана Рене, двести тридцать семь человек, – на память говорил капитан-лейтенант, – при двадцати двух сержантах. Полсотни из людей имеют доспех на три четверти, остальные – половинный или кирасы со шлемами, но при стеганках. Большинство – старые люди господина Рене, что живут в ваших землях, господин полковник, так что люди хорошие, опытные. Не так ли, капитан?

Рене кивнул.

– Так, господин капитан-лейтенант. Можете в моих людях не сомневаться, господин полковник.

– Думаю к господину капитану послать ротмистром старшего сержанта Миллера.

Истерзанный железом за свою долгую солдатскую жизнь пятидесятилетний сержант встал, вот уж кто волновался, так это он. По лицу его даже пот стекал, хотя жарко-то и не было.

– Сержант Миллер был мне верным помощником многие годы, – Брюнхвальд кивнул, – в ремесле воинском для него секретов нет.

– Ну, раз вы так за него ручаетесь и у господина капитана Рене возражений нет, то пусть ваш сержант станет ротмистром, – согласился кавалер.

– Я возражений не имею, – сказал Рене.

Сержант, вернее уже ротмистр, устало сел, вытирая лицо подшлемником и переводя дух. Даже не поблагодарил никого от волнения.

– Третья рота – рота господина капитана Бертье, – продолжал Брюнхвальд. – Двести семь человек при шестнадцати сержантах, доспехов на три четверти едва пять десятков наберется. Пик нет вовсе, алебард мало, молотов и протазанов тоже, копья, тесаки да годендаги. Думал просить вас, господин полковник, купить хоть пару десятков алебард на роту и хоть полсотни пик.

– В вашем распоряжении остались деньги, Карл? – спросил кавалер.

– Остались. – Брюнхвальд склонился к Волкову и заговорил тихо: – И деньги есть, и ваши векселя. Но думается мне, что векселя ваши купцы здешние больше принимать не станут.

– Отчего же так?

– Думаю, что они уже злы. Каждое утро целая делегация их дожидается меня у палатки, – говорил Брюнхвальд так же тихо.

– И что же они хотят, Карл? – поинтересовался Волков с усмешкой.

– Как чего? – удивился капитан-лейтенант. – Серебра, конечно. Или, на худой конец, хотят узнать, когда вы бумаги гасить думаете.

– В лагерь их больше не пускать.

– Не пускать? – переспросил Брюнхвальд, кажется, с удивлением.

– Не пускать. Нечего всяким прохиндеям по лагерю разгуливать.

– Прохиндеям? Так мы что, расплачиваться по векселям и обязательствам не будем? – опять удивлялся капитан-лейтенант. – Совсем не пускать купцов сюда?

– Карл, векселя, и расписки, и купцы все эти – то забота не ваша. Ваша забота – купить пики и алебарды для третьей роты.

– Да? А! Да-да… – кивал Брюнхвальд.

– Да, Карл, купите требуемое оружие за серебро.

– Слушаюсь, господин полковник, – отвечал капитан-лейтенант, он был обескуражен положением дел.

Удивленное и даже разочарованное лицо Брюнхвальда вызвало у кавалера желание приступить к объяснениям, но делать это пока было нельзя. И кавалер сказал:

– Не волнуйтесь, Карл, мы купцам деньги обязательно вернем, но позже.

– Позже? Просто я обещал. Говорил, что вы человек чести.

– Знаю, Карл, знаю, что вы сами ручались за мои векселя, и мы от них не отказываемся, просто вернем их тогда, когда нам это будет выгодно.

– Ах вот как! – Брюнхвальд с облегчением выдохнул.

– Да, господин капитан-лейтенант, именно так. И продолжайте, я желаю знать, что там у нас со стрелками.

– Да-да, господин полковник, – согласился Брюнхвальд и начал: – У капитана Рохи двести шесть человек при пяти сержантах, ротмистры его вам известны, это знаменитые Хилли и Вилли.

Молодые офицеры заулыбались смущенно, а капитан-лейтенант продолжал:

– Семьдесят восемь человек – это мушкетеры, остальные, кроме девяти человек, аркебузиры, у девяти никакого оружия нет.

Волков посмотрел на Роху: мол, почему так? А тот и говорит, на удивление резонно:

– Коли дойдет до дела, так людишек поубавится, а оружие никуда не денется, я пока и безоружным жалованье половинное обещал.

И не поспоришь с ним. Волков только спросил:

– Научились стрелять рядами?

– Конечно, – сообщил капитан стрелков с издевкой. – Слава богу, пороха нам дают мало, зато времени у нас много, вот и учимся.

– Пороха даем стрелкам, согласно вашему распоряжению, на пять выстрелов в день, так они уже тот, что мы закупили по новой, наполовину расстреляли, – напомнил капитан-лейтенант.

– Пусть стреляют, – кивнул кавалер, он был уверен, что мушкеты на поле боя будут очень важны. – Купите им еще пороха и пуль, Карл.

– Как прикажете, господин полковник.

– Господин полковник, – взял слово капитан Пруфф.

– Слушаю вас, капитан. – Волков поглядел в его сторону.

– Мне бы тоже пострелять, хоть по десять выстрелов на орудие сделать, среди моих людей есть необстрелянные.

Волков молчал, смотрел на Пруффа чуть прищурившись, прикидывая, сколько один выстрел полукартауны будет ему стоить. Да уж… Два совка пороха… это… это почти ведро. А ведро – десятая часть бочонка. Дорого, однако, будет пострелять артиллеристам. Бахнет один раз Пруфф из полукартауны – и два талера вдаль дымом белым полетят. И это еще не считая картечи и ядер – вместе с ними вдаль еще полталера-талер улетят.

А артиллерист, думая, что начальство колеблется, продолжал уговаривать:

– Порох, говорят, это новый, совсем иной, хочу посмотреть, как далеко он ядро толкнет, как картечь мелкую, картечь крупную кидать будет. Надобно пострелять, посмотреть, посчитать, таблицы новые нарисовать.

– Да, порох действительно новый, – наконец согласился кавалер. Порох просеянный, порох другой. Об этом ему говорил Роха, но кавалер понимал, что лучше пушкарям учиться сейчас, чем потом, во время боя. – Капитан-лейтенант, закупите еще пороха и для учения пушкарей. Господину капитану Пруффу и его людям надобно приноровиться к новому пороху. Хватит у вас денег?

– Денег хватит, я потом вам подготовлю отчет по тратам, господин полковник, – отвечал Брюнхвальд.

Волков кивал, а Брюнхвальд продолжал:

– У господина ротмистра Джентиле сто сорок семь арбалетчиков. – Капитан-лейтенант опять склонился к Волкову и снова заговорил тихо: – Но мне сдается, что меньше, и сержантов у него что-то уж больно много. – Он снова повысил голос: – При пятнадцати сержантах.

В южных войнах завышение было обычным приемом, чтобы получать большее жалованье. Офицеры завышали перед нанимателем свои порядки, также завышали количество сержантов и опытных высокооплачиваемых бойцов. Начни Волков ходить да пересчитывать всех людей Джентиле по головам, трех-четырех людей не досчитался бы. И бог бы с ними, но он сам являлся арбалетчиком и знал, что в арбалетчиках сержантов много не нужно.

– Господин Джентиле, – позвал кавалер.

– Да, полковник. – Ротмистр встал, хоть Волков просил не вставать, и приложил пальцы к берету, а потом поднял руку – южный знак приветствия.

– Сержантов у вас изрядно. Довольно будет и пяти на сто сорок-то человек, вам авось строй держать в бою нет нужды.

– Да, конечно, вы правы, господин полковник, но смею заметить, что люди мои весьма опытны и умелы и что среди сержантов моих нет ни одного, кто свое звание не заслужил.

– Не сомневаюсь, и даже рад этому, но содержание стану платить только на пятерых сержантов.

– Господин полковник, хотелось бы сказать…

Волков жестом велел ему сесть, этим и закончив разговор. Ламбрийцы. Им дай волю, так станут болтать, пока не заболтают до нужного им результата. А результат для них всегда один – получить побольше серебра.

– Капитан-лейтенант, а что-то я не вижу здесь представителя саперов, – произнес кавалер.

– Капитан саперов отбыл из лагеря утром покупать инструмент. Лопаты и кирки, топоры у нас в достатке, а пил и веревок куплено мало. Но могу сказать, что народец среди саперов хороший, крепкий, худых и хворых нет. Всего их… Не помню, сколько…

– Триста шесть саперов при двадцати двух бригадирах, – отрапортовал Бертье.

Это было то, что нужно по контракту, даже чуть больше.

– Хорошо, хорошо, – кивал кавалер, – а что у нас с кавалерией?

– Кавалерия на удивление хороша, – говорил капитан-лейтенант, – господин Гренер набрал отличных людей. Шестьдесят шесть человек.

«Еще бы, я с дуру-ума назначил пятнадцать монет в месяц жалованья, не проверив цен наперед. Конечно, за такую деньгу хороших людей набрать было несложно».

– И что, господин Гренер, у людей ваших хороши кони, исправен доспех, оружие?

– Лучше и быть не может, господин полковник, – привставая, отвечал Гренер-старший. – Как сказал капитан-лейтенант, люди пришли на удивление хороши, и все преисполнены желанием служить.

«Еще бы, за полталера в день всякий служить захочет. Надо было предлагать десять монет».

– Значит, кавалерия наша хороша?

– Да, полковник, осмотрел их – весьма недурны и доспехом, и конем, – заверил его Брюнхвальд.

По контракту с Коэном, который так жаждал видеть фон Бок, Волков должен был нанять сто кавалеристов, а не шестьдесят шесть. Но кавалер думал, что компенсирует недостачу своей артиллерией, которой в контракте не было, так что фон Боку не будет причин выговаривать ему. Уж три пушки, одна из которых тяжелая полукартауна, всяко весомее на поле, чем три десятка кавалеристов.

Видя, что полковник больше не спрашивает про кавалерию, капитан-лейтенант продолжил:

– Посчитали мы, что поход у нас будет недолгий и пойдет по земле обжитой, поэтому решили, что ста двадцати больших подвод при двухстах пятидесяти двух конях и меринах достаточно. – Тут он вспомнил: – Это не считая коней и подвод у артиллеристов. Дополнительно наняты двадцать два возницы и двадцать три кашевара. Палаток и котлов, и провианта – как и положено по походному уставу.

– А лекари? – напомнил Волков, по контракту у него должно быть два лекаря. Не окажется, так то верный повод фон Боку придраться и упрекать кавалера в воровстве денег.

– Лекарей двое, как вы и велели. По виду опытные.

– А больные в лагере есть? – спросил кавалер.

– Шестеро.

«Шестеро – это неплохо».

– Понос?

– Поносом всего двое маются. Еще двое в горячке, у одного сбиты ноги до крови, а еще у одного большой чирей, в пол-лица.

– Хорошо, что поноса мало.

– Да, – кивнул Брюнхвальд, – река рядом, каждое утро после побудки гоняем солдат мыться, как велел брат Ипполит.

Тут кавалер поднял палец, припомнив:

– Обязательно пусть обоих лекарей брат Ипполит на знания проверит.

– Слушаюсь, сегодня же отправлю их за реку с письмом к монаху.

– Что ж, господа, кажется, все… – начал было кавалер, но Роха почти его перебил:

– Как же все?! А самое главное?!

Все офицеры поглядели на Роху, а тот тряс своей черной с нитями седины бородой – смеялся:

– Сержантка шлюх и маркитанток Агафья Брик просит разрешения ее роте присоединиться к вашему войску, полковник.

Все заулыбались.

– Вторую неделю стоят лагерем рядом с нашим.

Волков тоже улыбнулся, глядя на Брюнхвальда.

– Вы что, Карл, не пускаете их в лагерь?

– Без вашего дозволения отказывал.

– Дозвольте им жить в лагере, Карл, но только не слишком многим: десяток девок и десяток маркитанток, не более.

– Как прикажете, полковник.

– Да, и пусть будут молодые, и главное, главное, чтобы не было больных. Я не хочу, чтобы у меня в лагере начались болезни или люди стали падать на маршах, как только мы снимемся.

– Прикажу лекарям перед отъездом за реку их всех осмотреть.

– Я их сам всех осмотрю и сам отберу самых лучших, – обещал Роха.

Тут все стали смеяться. Волков тоже посмеялся, а потом сказал:

– Господа, как закончу обедать, хочу посмотреть, чему вы научились, прошу построить ваших людей на плацу.

Господа офицеры спешно стали вылезать из-за стола и расходиться по своим частям, а кавалер принялся за свою остывшую уже баранину и теплое пиво. Он не быстро закончил с обедом: дал людям время, пока ел холодное мясо. Потом еще допивал пиво и лишь после этого отправился с Максимилианом на холм, где уже был поставлен раскладной стул. А перед холмом уже выстроились роты пехоты и стрелков. Вот теперь стояли они отлично. Сержанты уже руку набили, быстро подняли из палаток людей, одели в доспехи, привели на вытоптанное вдоль дороги поле и почти идеально построили подчиненных.

Первая рота в центре, как и положено. Восемь ровных рядов. Первые два ряда – сплошное железо: доппельзольднеры, двуручные мечи, молоты, топоры, протазаны. Дальше копья, после них – пики. Сержанты на флангах, ротмистры пока перед строем. Красавцы. Уж эта рота встретит кого угодно и где угодно как должно, ни в атаке, ни в обороне не подведет. Здесь нужен будет хороший бело-голубой баннер.

– Карл! – позвал Волков.

– Да, полковник.

– Позаботьтесь о знаменосце в первой роте. Думаю дать первой роте знамя.

– Я тоже думал об этом.

– И пару проверенных сержантов к нему в охрану.

– Будет исполнено.

Вторая рота, рота Рене, тоже неплоха. Нет, это, конечно, не первая рота, но достаточно хороша. Любой здравомыслящий командир взял бы таких солдат. И доспех неплох, и оружие, и выстроены превосходно. Она стоит на правом фланге, правее нее только стрелки Рохи.

Да и у Бертье в третьей роте не все плохо, в тех войсках, которые Волков повидал за свою жизнь, солдаты были хуже. Просто рота Бертье хуже смотрится на фоне отличной первой и хорошей второй. Левее третьей роты – арбалетчики.

– Карл.

– Да, полковник.

– Рота Бертье слабее роты Рене, – указал кавалер.

– Несомненно.

– Пусть стрелки Рохи станут рядом с Бертье, а арбалетчики будут при второй роте.

– Будет исполнено.

Тут же конный вестовой поскакал с холма, а барабаны заиграли «Бегом марш».

Как только вестовой доехал до стрелков, тут же те снялись с места и, схватив свои рогатки, тяжелые мушкеты и аркебузы, быстрым шагом и рассыпным строем пошли на другой фланг, а арбалетчики на их место.

Трех минут не прошло, как и те и другие уже строились в ряды на новом указанном им месте. Мушкетеры в первых рядах ставили рогатины, клали на них мушкеты, арбалетчики ставили на своем фланге свои большие и яркие щиты.

«А неплохо, неплохо их вымуштровал Брюнхвальд за неделю».

– Да, так будет лучше, – кивнул капитан-лейтенант, когда построение было выполнено. – Со стрелками Бертье будет стоять крепче.

А в это время, как и положено артиллерии – с большим опозданием, – на поля выехала шестерка коней, не без труда таща за собой большую пушку. А за ней две двойки коней тащили кулеврины.

– А вот и наш славный капитан Пруфф, – прокомментировал появление артиллеристов Брюнхвальд, в его голосе слышалась укоризна.

Волков прекрасно понимал своего лейтенанта, но все-таки заметил:

– Да, характер у него не приведи Господи.

– Именно. Уж очень обидчив, прямо слова ему не скажи.

– Вы, Карл, без нужды его не муштруйте, он человек тяжелый, обидчивый и упрямый, но по опыту, еще по фёренбургскому делу, знаю, что он нетруслив и во время стрельбы… иногда все-таки попадает.

– Да, в деле у оврага он пару раз попал по горцам, – припомнил капитан-лейтенант.

Волков засмеялся, Брюнхвальд тоже и после, посмеиваясь, закончил разговор:

– Без нужды не стану его донимать.

Посмеялись, глядя на ряды солдат, что стояли вдоль дороги, а тут Волков вдруг стал серьезным и сказал:

– Герцог послал за мной людей.

– Опять? – удивился его лейтенант. – Прошлого позора герцогу мало было?

– Это его наш граф взбаламутил. И сам граф идет во главе тех людей, да еще в городе наберет.

– Ах вот как? И сколько всего людей у графа будет?

– Верный человек говорит, что от герцога прибудут семь сотен или восемь, да в городе три сотни возьмут, да сто арбалетчиков. Граф еще соберет местное рыцарство. Говорят, баннер или даже два может собрать.

Кажется, капитан-лейтенант Брюнхвальд не был впечатлен таким войском, смотрел он на кавалера, не скрывая усмешки.

– Неужто граф фон Мален мнит себя тем полководцем, что с такими силами надеется нас бить?

– Нет, Карл, бить нас он не надеется. Ему нужно, чтобы мы его били, и били как можно крепче, к тому он и ведет. Хочет он, чтобы герцог после поражения по-настоящему осерчал и крепко обозлился на меня, да и горожане чтобы тоже обиделись, оплакивая павших. Сам-то граф сбежит, когда люди его на поле под картечью да под мушкетными пулями рядами ложиться станут, когда сеньоры местные на наших пиках повиснут. То ему и нужно. То ему и нужно, Карл. Всех против меня настроить желает, всех.

Теперь уже Брюнхвальд не улыбался, смотрел на кавалера озадаченно.

– И что же нам тогда делать? Избегать схватки? Уходить? Так он на ваш Эшбахт пойдет!

– Верно, друг мой, пойдет. Поэтому мы его встретим. Встретим в удобном месте и при встрече будем выглядеть так, чтобы у людишек его отпала всякая охота воевать. Чтобы при виде нас даже думать о деле им стало тоскливо. Тогда, Карл, мы отделаемся кровью малой, а может, и вовсе без крови обойдемся, как в первый раз.

Теперь Карл Брюнхвальд сомневался.

– Уж если какой командир решится воевать, то вряд ли людишки его могут тому противиться.

– Противиться воле полководца не смогут, а вот разбежаться, как только начнется дело…

– Это да, – не спорил тут Брюнхвальд. – Так что мне нужно сделать, полковник?

– Я хочу, Карл, чтобы только от построения, от вида наших солдат у людей графа ноги затряслись. Хочу, чтобы ряды были ровные, чтобы строились под барабан быстро, чтобы доспех сиял на солнце.

– И сколько у меня есть времени, чтобы довести построения и перестроения до совершенства? – спросил капитан-лейтенант.

– Не знаю, Карл. Говорят, что люди герцога уже вышли из Вильбурга. День, может два. Вся надежда на местное рыцарство: эти всегда на войну не торопятся.

Карл кивнул и, обернувшись к трубачам и барабанщикам, крикнул:

– Барабанщики, «Свободный шаг»! Трубачи, «Строиться», «Роты в общую баталию»! Вестовой, передайте господам офицерам: баталия в шесть рядов, доппельзольднеры первым рядом по всему фронту.

Трубы взревели, барабаны рассыпали над пустырем размеренную дробь, вестовой поскакал к офицерам с объяснением, как строить солдат.

Волков даже поднялся со стула, слегка опершись на меч. Стоял и смотрел, как рассыпаются ровные ряды людей, как сержанты, не сговариваясь, чертят протазанами невидимые линии, по которым должны встать ряды, как покрикивают офицеры, как люди один за другим становятся плечом к плечу.

А барабаны бьют сигнал «Свободный шаг».

Первый ряд, солдаты с лучшим доспехом и оружием, уже готов. Сержанты просто ровняют линию.

Барабаны продолжают бить дробь.

За ним ряд с копьями… тоже уже готов. После строятся два ряда пик. И… тоже уже почти выстроены. Быстро, без всякой суеты, без намека на неразбериху. Люди прекрасно знают, что им делать, все: от офицеров до солдат последнего ряда.

Волков не успел бы съесть тарелку бобов, как сержанты навели порядок уже в последних рядах и барабаны смолкли. Барабаны смолкли, последние сержанты пробегали вдоль рядов, чтобы занять свое место на флагах. Всё, все встали на свои места, офицеры стояли перед баталией, сержанты – на флангах. Тишина, даже не позвякивает железо.

Кавалер повернулся к своему лейтенанту.

– Неплохо, Карл. На памяти моей… только в гвардии де Приньи люди строились быстрее.

Неплохо? Кажется, Карл Брюнхвальд ожидал другого слова.

– Думаю, что и людей в гвардии герцога было поменьше, – заметил он в ответ.

Волков засмеялся.

– Да, капитан-лейтенант, вы правы, у герцога было всего четыре сотни людей в баталии.

Волкову все нравилось. Войско выглядело отлично: и пехота, и стрелки, и арбалетчики на флангах, и отличная кавалерия, что стоит в тылу за баталией. Все красивы и весьма устрашающи.

Кавалер приглядывается, указывает рукой на группу людей, которую раньше не замечал:

– А это там кто? Что за зрители тут?

– Это… Это купцы… Кажется, – отвечал Брюнхвальд, приглядываясь. – Извините, полковник, я еще не распорядился… не успел. Сейчас же прикажу выгнать их из лагеря.

Кавалер молча кивнул.

Глава 23

Франс Конрад фон Гальдебург, иначе отец Франциск, епископ Маленский, не был излишне рьян в вере, также не был он слишком книжен и образован, и, уж конечно, не являлся он тем, кого называют истинным пастырем, как, например, его предшественник, отец Теодор. К отцу Теодору вечно и до, и после службы стояли люди за благословением, к нему несли больных детей и новорожденных младенцев, чтобы святой отец просто возложил на них длань и прочел самую короткую молитву.

Отец Франциск обряды вести не особо любил, а если и вел, то только утренние или в важные праздничные службы. Людишки простые к нему особо не лезли, а вот горожан знатных и влиятельных он привечал всячески. Не гнушался себя и в духовники к таким предлагать. Был с ними любезен и ласков, отчего среди приличных людей города быстро снискал себе приятелей и уже неоднократно оказывался зван на обеды и ужины.

В это утро, едва проснувшись и выпив редкого в этих местах, но так любимого им кофе, не позавтракав, епископ приехал в кафедральный свой собор, чтобы читать проповедь. Приехал самолично. Не будь сегодня субботы, так и не взялся бы, поручил бы дело одному из своих младших отцов, среди них числились весьма к тому умелые. Но не сегодня, сегодня он сам встал в ризнице и развел в стороны руки, позволяя служкам и братьям монахам надевать служебное облачение.

Тот старый монах, что вел все дела у отца Теодора, теперь занимался делами и отца Франциска. Он теперь стоял рядом с лицом неспокойным.

– Что ты? Чего кривишься? – спросил его молодой епископ. – Службу я сию знаю хорошо, отчитаю без запинок. Тогда я устал просто.

В прошлой службе отец Франциск многие тексты священные забывал и либо ждал подсказки, либо вовсе заглядывал в псалтырь и искал там нужное место, водя по страницам пальцем, что паства весьма охотно замечала и начинала радостно шушукаться при всякой его заминке.

– Не о том я волнуюсь, – отвечал умный монах.

– А о чем же?

Монах помолчал; видно, не очень он хотел затевать этот разговор, но все-таки начал:

– Вчера днем, когда народа больше всего, на рынке, что у старого арсенала, похабник выискался.

– Что за похабник? – спросил епископ спокойно, подставляя левую руку для облачения.

Монах вздохнул, видя, что отец Франциск словам его большого значения не придает, и продолжил:

– Вас лаял.

– Меня? – Вот тут епископ удивился, даже повернул лицо к говорившему. – Чего же ему меня лаять? Чего я плохого ему сделал?

– Кричал охальник, что вы сюда не веру укреплять приехали, а серебро искать.

Тут епископ уже полностью обернулся к брату своему. Служки, что держали одеяние, замерли, а епископ и спрашивает:

– И что же, охальника стража не схватила?

– Не схватила.

– То плохо. Нужно имя его узнать, я уж с начальником стражи поговорю.

– Не то плохо, что стража его не схватила, – вдруг возразил епископу монах.

– А что же?

– А то, что такие охальники на всех рынках были, по всем площадям сие кричат. И каждый похабник вас лает.

– Откуда знаешь? – задал вопрос обескураженный отец Франциск.

– Со вчерашнего такое пошло, верный человек мне вечером рассказал. Я на рассвете пошел на рынок, так и есть – едва людишки собрались, так выискался молодец и кричит: слышали, мол, люди города Малена, епископ новый ругал вас, горожан, скаредными, мол, мало вы подаяний после службы жертвуете, мол, мало церкви оставляете.

Епископ вспомнил: да, он в том упрекал горожан пару раз.

– А епископу старому, – продолжал монах, – денег хватало. Он убогих и бесплатно привечал, без серебра.

– И что люди? – спросил отец Франциск.

– Люди его слушали, – отвечал монах. – Он еще и на телегу для зычности залезал, так к нему со всех углов сходились.

– И не бранили его люди?

– Нет. Таких не было. Слушали…

– Слушали? – Епископ все больше настораживался. – А меня бранили?

– Вас бранили.

– И как?

– Подло, – отвечал монах, но не уточнял как, видимо, не хотел расстраивать монсеньора.

– Да говори же уже.

– Лаяли вас люди сквалыгой.

Епископ видел, что тот недоговаривает.

– Еще, еще как лаяли?

– Вором.

– Вором?! – воскликнул отец Франциск в негодовании. – Вором?! А еще как?

– Еще свиньей в сутане, – выдохнул монах.

– Так похабник кричал или чернь рыночная?

– Чернь, монсеньор, чернь.

Епископ как был, в полуоблачении, подскочил к монаху и, тыча пальцем в его старческую грудь, заговорил:

– Разбойники! Похабники! Вызнай мне непременно зачинщика разбоя этого. Вызнай непременно! – Он отвернулся. – Хотя, кажется, я знаю одного такого, кто со мной тут недружен. – Отец Франциск уже писал гневное письмо архиепископу и еще в одном письме жаловался курфюрсту Ребенрее, его сеньору, но этого, судя по всему, было мало. Епископ негодовал. – Обязательно все вызнай.

– Как пожелаете, монсеньор. – Монах поклонился.

Все это было дурно, хоть и не был Франс Конрад фон Гальдебург человеком злым или даже воинственным, но тут он спустить не мог. Слыханное ли дело: кто-то в городе взялся подрывать его авторитет. Да не просто его авторитет, а в его лице авторитет святой матери церкви.

Он быстро облачился. Людей полон храм, многим места не хватило. В первых рядах люди знатные, пришли слушать субботнюю литургию. Отцу Франциску думать надобно о службе, а у него похабники городские из головы не идут. Черт бы их подрал. Помощник органиста уже побежал меха качать. Хоры затянули «Слава в вышних Богу и на земли мир…». Красиво поют, хоть прихожане слов и не понимают, но дух благолепный по храму разливается. Хороший хор собрал старый епископ, что уж там говорить.

Вышел наконец новый епископ на амвон в прекрасном своем облачении, встречали его служки и младшие братья. Епископ целовал алтарь. Люди встали дружно с мест своих. Ему бы после целования алтаря на кафедру взойти, все-таки епископ, не поп простой, а он и забыл, и никто из ближних, подлецов, ему не подсказал. Тоже, дураки, забыли, видно.

Думал епископ удивить всех знаменитой Тридентской мессой, которую учил наизусть много лет. Остановился отец Франциск, замер на мгновение и прямо с амвона начал зычно и звонко, воздев руку к Господу, читать мессу:

– Господи, удостой меня быть орудием мира твоего…

Хоры сразу смолкли.

Читал он проповедь, конечно, на языке пращуров, так что никто бы и не заметил, ошибись он. Но не шли, не шли похабники городские у него из головы, видно, поэтому на первых словах отец Франциск и запнулся. Запнулся и замолчал. Стоял, руки воздев и хлопая глазами, смотрел на паству. Викарий Христофор, второй человек в храме, принялся шептать ему слова продолжения:

– Господи, да придай мне смирения… Чтобы не возгордиться сим…

А отец Франциск словно не слышит его. Стоит, глаза в паству таращит.

– Господи, да придай мне смирения… – шепчет молодой монашек, что стоит сразу за правой рукой епископа, думая, что не слышал епископ викария.

А Франс Конрад фон Гальдебург, епископ Маленский, словно в соляной столб превратился, ни слова из себя выдавить не может.

– Господи, да придай мне смирения… – уже громче говорил викарий.

А епископ все молчал.

По рядам прихожан сначала шуршание пошло – то жены в удивлении ноги переставляли, юбки у них при этом шуршали. А потом и шепот, сначала удивленный, а потом и обидный, с ухмылочками. А уже после, видя, что епископ закостенел совсем, и смешки послышались. И будь только смешки – это еще полбеды; какой-то подлец вдруг негромко, но так, что слышно стало на весь храм, закричал обидно петухом. Наверное, пробудить замершего святого отца желая. Епископ от подлости такой и встрепенулся, ожил да как закричит:

– Кто посмел? – И кинулся вдоль прохода к тому месту, откуда кукарекали. – Кто осмелился в храме Божьем голосом нечистого зверя кричать?

Бежит, злится, а ноги в одеяниях путаются, как не падает – непонятно. Попы на амвоне переглядываются неодобрительно, губы поджав: чудит святой отец. Мальчишки на хорах, подлецы, так в голос смеются. Паства с мест встает, чтобы видеть, что происходит. А отец Франциск к месту, с которого, как ему казалось, петухом кричали, подбежал да еще громче возопил:

– А ну, отзовись, кто тут кричал зверем нечистым? Не прячься, охальник, я не увидал, так Господь тебя видит!

Но никто не отзывается. А тут с другого конца храма, да уже не тихо, а на весь храм снова кто-то петухом кричит – протяжно, с хриплым переливом.

И епископ, честь сана своего позабыв и чин тоже, срывается на крик:

– Охальники, по базарам меня лаете, теперь и в дом мой пришли меня ругать!

А сам при этом бежит снова по храму. Епископу истинному, да в облачении, и ходить-то быстро нельзя, не по чину сие, а этот бегает, как мальчишка-посыльный. Викарий даже глаза отвел, не хотел старый поп на этот позор смотреть. И ведь что хуже всего, так это смех. Мало ли в храмы дураков-охальников приходит, что святых отцов перебивают да шутят во время служб. Прихожане таких и сами одернут, если нужно, а тут смеются люди над епископом. И хуже всего, что и женщины смеются. Обычно набожные и тихие, а тут многие рты ладонями закрывают и хихикают над первым священником графства.

– Кто? – кричит отец Франциск, добежав до нужного места. – Кто посмел? Кто осмелился?

Не успели ему ответить, как с того места, где первый раз «петух» кричал, снова кукареканье слышится. И уж тут народ стал смеяться, не стесняясь, даже жены ртов не прикрывали больше. А еще и свистнул кто-то. Уже не хохот, а улюлюканье по дому Господа понеслось. До самых образов под потолком долетали срам и поругание. Вертеп, вертеп, а не храм.

– Господи, – говорил викарий, закрывая глаза рукой, – как бы храм по новой святить не пришлось.

– Позор-то какой, на все окрестные земли позор тогда будет, – в тон ему причитал еще один старый поп.

Уж как дослужили сию службу викарий и его помощники, они сами не помнили, знали, что под хохот и насмешливые разговоры паствы, которая проповедь и не слушала. Викарий старался, торопился закончить дело, все совершал сам, потому как первосвященника своего, который убежал от позора в ризницу, так до конца ритуала и не видел.

А на выходе после службы почти никто денег в соборную кружку не кидал. Люди выходили, вспоминали конфузы епископа, посмеивались. Женщины и те смеялись, не стесняясь. А у ступеней храма собралась немалая группа зажиточных горожан, они уж хохотали без стеснения. И один из них, тот, что в большом берете, спрашивал другого:

– А ты, Отто Броммер, и ты, Вольф Мейер, не боитесь вы, что Господь накажет вас за то, что вы орали петухом в его доме?

– Так мы орали не для себя, – смеялся тот, что был одет в яркий колет с резаными буфами. – То мы делали не для смеха и не из озорства глупого, а для товарища, для брата-солдата.

– Верно-верно, – поддерживали его другие мужи, что стояли тут кругом, тоже посмеиваясь, – то не для шалости, а для святого товарищеского дела.

– То так братья, то истинно, Бог всегда на нашей стороне, господа ландскнехты. Так пойдемте промочим горло и как следует поедим, я за все плачу, – предложил тот, что был в богатом берете.

Зажиточные господа отвечали на такое предложение дружным согласием.

Глава 24

За быстрым шипением следует звонкий хлопок, а за стрелами быстрого оранжевого огня вылетают и расплываются в воздухе молочно-белые клубы дыма.

– Второй ряд на линию стрельбы! – кричит совсем еще молодой ротмистр. – Первый – заряжаться!

Стрелки первой линии кладут мушкеты на плечо, берут рогатины и, чуть толкаясь со стрелками второй линии, идут назад. Стрелки второй линии занимают их место. Не спеша ставят рогатины, кладут на них мушкеты и… ждут, дуют на фитили. Не стреляют. Команды не было, да и, пока ветер хоть чуть не разгонит дым, не видно, куда стрелять. До мешков, набитых песком, сто шагов, не меньше, – далеко, через этот плотный белый дым толком не прицелишься.

Ротмистр Вилли дожидается, пока ветерок рассеет белое марево, и кричит:

– Пали!

Снова свист вырывающегося из дул огня, хлопки, белый дым…

Волков, Брюнхвальд и Роха стоят чуть поодаль. Волкову дым не мешает, он даже со своего места видит, как пули нет-нет, да и попадают в мешки, мешки лопаются, песок из них вылетает фонтанами.

– Попадают, – замечает Брюнхвальд.

– Это если враг не будет стоять в строю, – говорит Роха, – а если будет плотный, как положено, строй, так будем рядами выкашивать.

– Третий ряд на линию стрельбы! – кричит Вилли. – Второй ряд – заряжаться.

Это хорошо они придумали – стрелять рядами. Даже с небольшой площади солдаты, не мешая друг другу, могут вести постоянный прицельный огонь. Раньше стрелки выходили на позицию все вместе и палили все разом, часто бестолково, не прицельно, мешали друг другу, потом так же все уходили за спины пехоты заряжаться. А теперь вон как. Никому не понравится стоять или идти медленным приставным шагом под таким огнем, особенно первым рядам: идешь, а в тебя словно гвозди вбивают. И ведь никакой доспех от новых этих мушкетов не защитит, даже на ста шагах.

Волков глядит вдаль, он еще не стар, еще может разглядеть мешки с песком. Целых среди них почти не осталось, почти все разорваны, «сдулись», песок просыпался.

«Надо больше, больше мушкетов».

– Четвертый ряд на линию стрельбы, третий – заряжаться! – кричит Вилли.

И тут за спиной кавалер слышит знакомый голос:

– Фу, экселенц, насилу вас отыскал.

Офицеры поворачиваются. Конечно, это Фриц Ламме и его друг Еж.

– Представляете, экселенц, эта морда на входе в лагерь меня к вам не пускала. Меня к вам не пускала!

– Какая еще морда? – не понимает Волков.

– Да этот сержантишка из людей Рене, беззубый такой, корчит из себя офицера. Еле уговорил дурака, – продолжает Сыч.

– За то, что он тебя в лагерь пустил без разрешения дежурного офицера, – назидательно говорит Брюнхвальд, – он будет наказан.

– Да ладно вам свирепствовать. – Сыч пожимает плечами, а потом тут же понижает голос, обращаясь к кавалеру: – Нашли мы, кому тот варнак из трактира писал письмо.

– Нашли? – с надеждой спрашивает Волков.

– Ага, почтмейстер, товарищ ваш, шибко помог. Сам он с сопляком-посыльным сидел, по книге адреса перебирал, пока тот не вспомнил.

– Ну так кому письмо было и куда?

– Письмишко в Вильбург, бабенке одной, что живет на улице Масленников, зовут ее Элиза Веленбрант.

Тут Фриц Ламме замолчал. Волков молчал тоже, Сыч смотрит на господина, а тот глядит, как мушкетеров на позиции огня сменяют аркебузиры, как они строятся в линии, готовясь к стрельбе.

– Ну, экселенц, делать-то дальше что будем? – нетерпеливо спрашивает Сыч.

Волков ему не отвечает, он подзывает к себе Увальня. Тот уже совсем, кажется, выздоровел, теперь несет службу как прежде.

– Александр!

– Да, полковник.

– Капитана Бертье ко мне. Я буду у главной палатки.

Пока Увалень искал Бертье, Волков, забыв про стрельбы – не до них, тут дело поважнее, – шел к палатке и расспрашивал, как искали адрес. Сыч ему все подробно рассказывал. Еж держался позади и, хоть Сыч на это злился, вставлял реплики, уточнял.

Пока они дошли до палатки, туда уже прибыл Бертье. Волков его издали по яркой одежде узнал.

– Друг мой, помните то дело в овраге, когда вы убили капитана наемников? – вспоминал кавалер, подойдя к нему.

– Да как же мне такое забыть, то был лучший день в моей жизни, – отвечал красавец, улыбаясь.

– А тот сержант из людей фон Финка, что был с вами в овраге, – кажется, он служит теперь при вас.

– Эйнц Роммер, да, я после дела в овраге позвал его в свою роту, он согласился, с семьей переехал к вам в земли, получил свой надел на солдатском поле. Поставил домишко у амбаров, недалеко от сыроварни Брюнхвальда.

– Кажется, он неплохой боец.

– Отличный боец, руки у него не слабее, чем у вас, насчет меча или тесака он, конечно, не так хорош, но что касается протазана или алебарды, так тут мастер. Не приведи бог такого встретить. Руки у него сильные, сам ловок. Еще и суров, солдаты его уважают.

– Значит, хороший сержант и хороший боец.

– Да, полковник, – говорил капитан и тут же добавлял: – Жаль только, что туп.

– Туп?

– Абсолютно, как дерево дуб. Я говорил ему: учись, болван, учись, научишься читать и писать – получишь чин старшего сержанта или даже прапорщика, а потом, может, и чином офицера кто пожалует. Он обрадовался, пытался учить, но так грамоту и не осилил, бросил. Ни читать, ни считать толком не умеет.

– Так прикажите ему ко мне быть и еще пару людей покрепче и помоложе с ним отправьте.

Бертье с улыбочкой кивает на Сыча.

– Этот прохвост какое-то дело затевает?

Сыч тоже улыбается.

– Дело затеваю я, – серьезно отвечает Волков.

– А может, для дела и я сгожусь? – предлагает себя Бертье.

– Нет, – все так же серьезно отвечает Волков, – для такого дела хватит и тупого сержанта с парой крепких солдат, а хороший капитан мне на должности командира роты нужен.

Бертье все понял.

– Сейчас пришлю вам Роммера и пару проверенных молодых солдат с ним.

Когда он ушел, Сыч заметил:

– Значит, ехать нам в Вильбург.

– Да, надо найти ту бабенку. Как ее там?..

– Элиза Веленбрант, – напомнил Фриц Ламме.

– Да. Найди ее, а через нее того бриганта, что писал ей.

– А через него и главаря? – догадался Сыч.

– Да, а его уже ко мне нужно будет привезти. Живым. Хочу, чтобы он мне пальцем указал на того, кто его нанял. Ясно?

– Чего же тут неясного? – вступил в разговор Еж. – Все ясно, экселенц, сделаем.

Волков уставился на него чуть растерянно. Кроме Сыча никто так его не называл. Это было необычно. А вот Сыч почему-то разозлился.

– Вот чего ты в разговор всякий раз норовишь залезть, дура ты лопоухая?

Еж в растерянности раскрыл рот, Волков засмеялся, а Сыч не смеялся, он был зол.

– «Экселенц», – передразнил он Ежа. – Лезет еще, болван. Чего лезешь, без тебя, что ли, не решат люди? «Все ясно, экселенц, сделаем». Сделает он, полено ушастое. Стой молча, когда люди разговаривают, не лезь, балда.

Еж, насупившись, молчал, Волков все еще посмеивался, когда Сыч, чуть остыв, заговорил:

– Сержант этот, Роммер, с солдатами мне вроде как в помощь будут?

– Тебе в помощь, – соглашается кавалер.

– Сержанта мне в подчинение? – Сыч задумывается. – Это я, значит, чином выше сержанта буду?

– Прапорщик как минимум, – смеется Волков.

– Как Максимилиан?

– Да. Как Максимилиан.

– А… Теперь-то он нос предо мной задирать не будет! – Сыч откровенно доволен. И тут же становится снова серьезным. – А сержант с людьми – это хорошо. Помощь в деле таком не помешает. – Он задумывается. – Коней для них на конюшне вашей взять?

– Да, скажешь госпоже Ланге, что я велел.

– Я мальчишку-рассыльного еще с собой возьму, чтобы опознал бриганта. Чтобы тот не отвертелся, когда прижмем.

– Мысль верная. Бери.

– Деньги, экселенц.

Обычно Сыч, когда просил деньги, корчил жалостливую морду или улыбался заискивающе, а тут нет, серьезен как никогда. Волков достает из кошеля золотой, вкладывает его в крепкую руку Сыча.

– Привези мне бородатого, Фриц Ламме, живым привези.

Фриц обычно болтлив, за деньгу пообещает все что угодно, а тут молчит, золотой в руке зажал и только кивает в ответ.

* * *

После обеда Волков с Гренером-старшим и Брюнхвальдом хотели посмотреть кавалеристов: проверить сбруи, потники, взглянуть, как кони кованы к лету. Брюнхвальд жаловался, что кавалеристы просят больше овса, чем следует, а Гренер говорил, что лошади у кавалеристов весьма крупны, вот и нужно им еды больше. Но когда обед подходил к концу, к кавалеру пришел солдат, встал невдалеке, не решаясь прерывать делами обед командира и ожидая, что полковник обратит на него внимание.

– Ну, что там у тебя? – спросил его рыцарь, отставляя тарелку с костями от жаренной с чесноком курицы.

– Сержант говорит, что к вам пришли, но пускать не решается.

– Кто пришел?

– Купчишка.

– В шею его, – лаконично бросил Волков.

– Так мы и хотели, но купчишка орет, что он ваш, что ему очень до вас надо.

– Очень?

– Очень. – Солдат кивнул. – Морда у него в кровь бита.

– Морда в кровь? Имя как его?

– Кажись… – Солдат задумался. – Гельмандис, что ли?

– Может, Гевельдас? – предположил кавалер.

– Да, точно, господин! Так он и назвался.

– Пусть проходит, – распорядился Волков.

Да, морда у купца была бита. И били, кажется, от души, крепко били. Нос распух, был сломан, вся одежда спереди в бурых потеках, рукава, как вытирался, тоже. Шапки нет, на лбу огромная красная шишка, назавтра станет багровой или синей, левая скула отекла, рассечена. Нет, его били не кулаками, палками били.

– Господин, – запричитал купец, – господин, что мне делать, что делать?

Волков поморщился, встал из-за стола.

– Господа, идите к кавалеристам, я скоро буду.

Брюнхвальд и Гренер обещали после обеда сразу отправиться в эскадрон.

Кавалер взял купца за локоть, хотел отвести его в сторону, а тот завыл вдруг от боли.

– Чего ты?

– Рука! – взвыл купец. – Палками били, а я закрывался, и все по рукам, по рукам попадало.

– Купчишки били?

– Они. На пристани меня поймали и сюда вели, чтобы я у вас узнал, когда деньги вы им отдадите.

– Подлецы, собаки, били за то, что я деньги не отдаю?

– За то, что я ручался за векселя ваши, говорил, что вам верить можно. – Гевельдас захныкал. – Зачем только я с вами связался? Всю дорогу, пока шли, они меня били.

Волкову тут смешно стало, но сдерживал смех, старался оставаться серьезным.

– Будет, будет тебе. Ишь ведь, купчишки люди мирные, а вон как за свое серебро готовы свирепствовать. А ты не плачь, говорю.

– Да как же не плакать, когда они грозились, если деньги им не верну за все векселя, и дом мне спалить.

– Не посмеют, то дело подсудное.

– Грозились баржи мои забрать, склад мой сжечь.

– Говорю же, не посмеют.

– Убить грозились.

– Не допущу.

– Да как вы не допустите, если вы тут, а я там. – Купец махал рукой и тут же морщился от боли. – Больно-то как, не сломали ли они мне кости?

– Пока ты мне нужен – не допущу.

Волков потрогал его руку. Хоть купец и снова заорал, но кости в руке не сломаны.

– Не допустите, а брань тоже не допустите? Они еще… бранились подло.

– Что говорили?

– Говорили, что хуже жида только жид-выкрест.

– Кто тебе еще такое скажет, так ты в ответ говори, что напишешь донос на него в святую инквизицию, а тому горлопану святые отцы уже разъяснят, кто лучше, а кто хуже. И так разъяснят, что мало ему не будет.

Гевельдас на мгновение даже перестал причитать, такая мысль ему, кажется, понравилась. Но, вспомнив свою главную беду, снова начал:

– А что же мне с купцами, с векселями делать? Они ведь и вправду меня убить могут. Деньги-то вы немалые у них взяли.

– Денег я у них не брал, пусть не брешут, – напомнил ему кавалер, – брал товары по ценам завышенным. Так что пусть терпят.

– Терпят? Терпеть они не станут, вас они тронуть не могут, так на мне отыграются, – причитал Гевельдас.

– Хватит скулить и послушай меня.

– Да-да, слушаю.

– Сейчас ты пойдешь к ним…

– Нет, не пойду, убьют! – захныкал купец.

– Сейчас ты пойдешь к ним, – повышая голос, продолжал кавалер, – соберешь их всех и перепишешь все долги. И по векселям, и по распискам.

– И что, вы их оплатите?

– А потом уже скажешь, что поедешь с прошением к архиепископу.

Гевельдас, который в начале речи Волкова стал было надеяться на благоприятный исход, снова запричитал:

– Какой еще архиепископ? К чему это все?

– Слушай меня внимательно, дурень. – Волков уже начинал злиться из-за нытья купца. – Перепишешь всех купцов, кому я должен денег, учтешь все векселя и расписки, составишь жалобу.

– Так на кого же? На кого мне жаловаться? – не понимал Гевельдас.

– На меня, дурак, на меня! Поедешь в Ланн к архиепископу депутатом от купцов Фринланда. Жаловаться будешь на меня.

Купец кривился, он снова готов был разрыдаться.

– Да разве ж меня пустят к архиепископу, может, мне месяц у него в приемной сидеть придется.

– Не придется тебе там сидеть, я тебе письмо дам, так тебя он сразу примет, – пообещал кавалер.

Купец Гевельдас был не на шутку озадачен, он смотрел на Волкова и думал изо всех сил.

– Ну, чего ты окостенел-то? – спросил у него кавалер.

– Не пойму я ничего, – признался купец. – Просите вы, чтобы я на вас жалобу к архиепископу отвез, да еще и обещаете письмо такое дать, чтобы к его высокопреосвященству по письму вашему меня, жалобщика, сразу и впустили.

– Именно об этом тебе и говорю. Отвези на меня жалобу курфюрсту Ланна и напиши в ней, что все купцы Фринланда заступничества его ищут.

– Не понимаю я ничего.

– Тебе, болвану, ничего понимать и не нужно, – уже почти кричал Волков, – тебе нужно к курфюрсту Ланна жалобу от купцов Фринланда отвезти! А как только ты привезешь от его высокопреосвященства письмо, что обещает он купцам в деле том свое содействие, так деньги я сразу им и верну. Понял?

– А… – сказал Гевельдас. – Теперь понял.

Но по виду его кавалер догадывался, что ничего он не понимает, впрочем, понимание этого человека и не требовалось.

– Главное, что тебе нужно помнить, так это то, что язык свой ты должен держать за зубами, – напомнил кавалер.

– Господи, зачем ты мой путь связал с этим неспокойным человеком? – снова захныкал Гевельдас.

– Иди и делай что велено. Как будет готово прошение, приходи, я дам тебе письмо к архиепископу. И помни, если сделаешь все, как велю, ты не пожалеешь, что встретил меня.

– Я уже жалею, разве вы не видите? – хныкал купец. – Меня сейчас снова станут бить.

– Не будут, ты идешь к ним с делом.

– А должен – с деньгами. Господи, за что?

– И помни про язык, дурень, о нашем деле никто не должен знать.

– Господи, спаси и сохрани, спаси и сохрани.

Глава 25

Волков еще не покончил с делом купеческим, еще наставлял избитого Гевельдаса, пришедшего за письмом к архиепископу, когда доложили, что прибыл гонец из Малена.

– Пропустить, – коротко велел кавалер.

Он был спокоен и холоден. Он знал, что если это не гонец от родственника Кёршнера, то сегодня вечером придется поднимать людей в поход.

Кавалер отправил в Ланн к архиепископу купца Гевельдаса, похлопал его по плечу и, благословив, напутствовал:

– Езжай, купец, да хранит тебя Господь. Главное, держи язык за зубами, лишнего не болтай.

Купец уже успокоился. Кажется, и сам уже хотел попасть на прием к курфюрсту. Да и собратья по цеху, толпившиеся на входе в лагерь, его больше не били, а, узнав, что он вызвался ехать к сеньору Фринланда за справедливостью, даже стали его поддерживать.

Проводив купчишку, Волков велел звать гонца.

– От кого? – сухо спросил он у человека, который протягивал ему бумагу. Спрашивал рыцарь, конечно, для порядка, он и так видел, что человек этот прискакал не от маленского богатея.

– От ротмистра Циммермана, – отвечал тот.

Кавалер разломал сургуч, стал читать. Лицо его при чтении совсем не менялось, было холодным и серьезным. Когда он дочитал письмо, обратился гонцу:

– Скачи к ротмистру, скажи, что благодарен я ему. Скажи, что дальше делаем все, как уговорено. – При словах этих кавалер достал талер, сунул его гонцу. – Торопись.

– Спасибо, господин. – Человек взял деньги и, тут же сев на коня, уехал.

Он еще и на тридцать шагов не отъехал, как Волков распорядился:

– Максимилиан, капитана Пруффа и капитана Гренера ко мне!

Офицеры были неподалеку, и Максимилиан быстро их нашел. Волков уселся за стол, но офицеров к столу не позвал.

– Господа, вам надлежит немедля выступить из лагеря. – Капитаны удивленно переглянулись, а кавалер спокойно продолжал: – Вы, Гренер, со всеми людьми идите без обоза на север, к броду, и через него на южную развилку. – Та развилка раздваивала дорогу, что шла из Малена, в Малендорф и в Эшбахт. – Там будете ждать ночь, а к утру, если не увидите войско, что направляется ко мне в Эшбахт, то отойдете к границе моих владений.

– К большим холмам, что поросли барбарисом? – уточнил Гренер.

– Да, к ним.

Капитан кавалерии молча поклонился и отбыл.

– А мне тоже выступать? – спросил капитан артиллерии.

– Да, капитан, сейчас же снимайтесь со всеми людьми, с обозом, и идите на Лейдениц, нанимайте первую попавшуюся баржу и переправляйтесь на тот берег.

– Немедля? Дозвольте хотя бы людей ужином покормить, – попросил Пруфф.

– Нет, дотемна вам надобно быть в Эшбахте, там и поедите, и дадите коням отдых.

– И?..

– И дождетесь там меня. Я буду к ночи. Деньги на переправу получите у капитан-лейтенанта Брюнхвальда.

Как всегда, имея на все свое мнение, капитан Пруфф поджал губы, но спорить с полковником не стал.

После Волков звал к себе Брюнхвальда и распорядился, чтобы тот поторопил поваров с ужином.

– Гренер и Пруфф снимаются, – заметил Брюнхвальд, прежде чем уйти, – кажется, дело затеялось.

– Так и есть, верный человек писал мне, что до рассвета граф выйдет из Малена, пойдет на Эшбахт.

– Хорошо иметь верных людей повсюду, – философски заметил капитан-лейтенант.

– Хорошо-то хорошо, да вот только дорого, – отвечал кавалер.

– А сколько людей у графа, человек не пишет?

– Семьсот шестьдесят людей герцога. Да еще город дал двести шестьдесят да восемьдесят арбалетчиков. Сколько рыцарей собрал граф, человек мой не знает. Думаю, пару баннеров, не больше. В графстве больше и не будет.

– Маловато, чтобы нас побить, – вслух рассуждал Брюнхвальд.

– Но достаточно, чтобы дело затеять. Помните, что я вам говорил, Карл?

– Помню, господни полковник, помню. Нам надобно не довести войну до дела. Чтобы крови не случилось.

– Именно.

– Снимемся все после ужина?

– Нет, с темнотой. Ежели кто за лагерем следит, так пусть думает, что мы тут ночевать будем.

– Разумно, но где мы баржи и лодки ночью раздобудем?

– Будем брать без спроса все, что найдем у пирсов, после, утром, расплатимся.

– А может, послать кого сейчас, чтобы с лодочниками договорился?

– Можно. Кого думаете?

– Рене. Арчибальдус – человек серьезный, его думаю послать.

– Хорошо, пусть он и отвечает за переправу, – согласился Волков.

– А нам надобно готовиться к ночному маршу?

– Да, позаботьтесь о том. Но пусть лагерь пока выглядит спокойным.

– Да уж это как придется, – засомневался Брюнхвальд, – кавалеристы поднялись, седлаются, артиллеристы запрягают лошадей, грузят свой порох в телеги. Все другие спрашивают, что случилось.

– Тем не менее сохраняйте видимость покоя.

– Как пожелаете, полковник.

Ночью любое дело дается совсем непросто, а уже военное – так и вовсе нелегко, попробуй хотя бы проведи полторы тысячи человек от лагеря до пристаней так, чтобы никто с пути не сбился да не потерялся. Казалось бы, и идти-то пешему меньше, чем полчаса, а попробуй пройди такой путь ночью. Слава богу, когда до пристани добрались, луна выглянула – хоть какой-то свет.

Подлецы лодочники за ночную работу просили вдвое против обычного. Пришлось платить. Хорошо, что Рене послали договариваться заранее: он уже знал, какую роту на баржу с пирсов грузить, а какую можно и чуть выше по течению в лодки с пологого берега усадить. Но даже это не сильно ускоряло дело. У пристаней один солдат в воду свалился. Но не утоп, вытащили, а вот оружие кое-кто из раззяв в воду ронял. Волков к концу переправы даже злиться устал, но офицерам не выговаривал, понимал, что дело сие редкое. В прошлый раз, когда на сторону горцев ночью переправлялись, людей у него втрое меньше было, а тут… Хозяева барж просили, чтобы солдаты все вместе на пристань не заходили, боялись, что помост не выдержит.

В общем, суетно, с руганью, с путаницей, с бестолковостью и, главное, с лишней тратой денег, но до полуночи все и без потерь на другой берег переправились. Там уже, опять же с руганью и бестолковостью, строились в походные колонны и шли на запад, на Эшбахт. Слава богу, без обозов были.

Волков ждать не стал, сам поехал домой поесть и помыться, время оставалось. Приехал, перебудил всех – Бригитт и жена встали. Бригитт пошла на кухню, с Марией то ли ужин, то ли завтрак собирать. Жена села рядом, глядела, как кавалер моется, меняет одежды, больше молчала или болтала всякие пустяки.

– Говорят, вы воевать едете.

– Еду, – коротко отвечал кавалер, не желая этот разговор продолжать.

– А с кем теперь? С горцами опять, поди? – спрашивала госпожа Эшбахт.

Волков плескался в кадке, молчал. Что ж ей ответить – сказать, что с братом ее воюет? Нет, то не дело.

– Герцог людишек прислал меня брать, – наконец ответил он.

– И что же? Бить их будете? – с удивительной простотой спросила Элеонора Августа.

Он взял у девки полотенце, вытер лицо, плечи.

– Бить не буду, не хочу герцога злить, – прогоню.

– И верно. – Она на секунду замолчала и тут вспомнила: – А у меня чадо уже в животе шевелится.

Волков, вытирая промежность, взял чистое исподнее, посмотрел на жену – живот у нее стал уже весьма заметен.

– Слава Господу, молюсь ему каждодневно за ваше чрево.

– А я Божьей Матери и пресвятой Марте, заступнице обретенных, – сообщила жена.

– Это хорошо.

Волков принялся одеваться. Пришли Максимилиан и братья Фейлинги, стали доставать из ящика его доспехи, бело-голубые полотнища его флагов.

– Два стяга возьмем? – задал вопрос Максимилиан.

– Да, два, – Волков кивнул, одеваясь, – главный для вас и малый для первой роты.

Бригитт принесла серебряную тарелку, стакан, хлеб под чистой тряпицей, расставила все на столе. Девки кухонные притащили крупные черные куски говяжьей печени с луком в большой сковороде, вареную белую фасоль, масло, сыр, подогретое молоко, мед. Бригитт сама накладывала Волкову еду в тарелку. Он сел есть, отломил кусок хлеба.

– Господин мой, а хотите потрогать чрево мое? Пусть чадо руку отца почувствует, – предложила госпожа Эшбахт.

– Конечно, госпожа моя, – ответил кавалер, положил руку на горячую и живую выпуклость своей жены, а жена опустила свои ладони на его руку.

Элеонора Августа улыбалась, счастливая, а он тайком поймал взгляд госпожи Ланге. Та осталась серьезной, но на вид спокойна: пусть господин трогает чрево своей жены. А тут и монахиня спустилась, поздоровалась с кавалером.

Волков принялся быстро есть. Тем временем Максимилиан и Фейлинги уже выложили на лавки все части его доспеха. Максимилиан занялся осмотром стеганки.

– Кавалер, кольчугу под доспех будете надевать?

– Нет, – рыцарь опять поймал взгляд Бригитт, – стеганки будет достаточно.

Так и не доев, он встал, пошел прочь из залы, а в дверях остановился так, чтобы его не видели другие, и рукой подозвал к себе госпожу Ланге. Та сразу подошла, а Волков схватил ее под руку и повел в почти темную комнатушку, где хранились кухонные вещи: кастрюли, чаны, кадки. Там, около спуска в погреб, рыцарь обнял красавицу, быстро поцеловал в губы, прежде сказав:

– Каждый день, каждый день я о вас думаю.

Она ответила на его поцелуй и после проговорила:

– А я без вас и спать не хочу ложиться, постель постыла без вас, мой господин, даже жена ваша уже не злит. – Бригитт ласково гладила рыцаря по небритой щеке. – Жалею ее иной раз. Плакать хочу все время, едва сдерживаюсь, слуг браню без причины. Жду вас и жду… Во мне ведь тоже ваше чадо… Вы же не забыли?

– Нет, за ваше чадо молюсь еще больше, чем за чадо жены, – ответил кавалер.

– Так вы мне о том хоть написали бы. Или дел у вас много? Пишите мне хоть иногда…

А он слушал госпожу Ланге, а сам повернул ее к себе спиной, поцеловал в шею, крепко сжал ее груди, приласкал, затем наклонил женщину, а она и сама согнулась, подбирая подол ночной рубахи.

– Берите меня, мой господин.

– За тем и приехал, любовь моя.

– Любовь? – Она, кажется, даже всхлипнула.

– Да, вы любовь моя.

* * *

Госпожа Ланге еще оправляла свою одежду, а Волков уже направлялся обратно в обеденную залу. У него оставалось мало времени: скоро уже граф выведет людей из города, надобно успеть к границе владений раньше него.

Когда кавалер вернулся, Элеонора Августа рыдала на верхней площадке лестницы. Не понравилось госпоже Эшбахт, видно, что муж ее Бригитт уводил в темную комнату. Монахиня что-то бубнила своей госпоже, ему в укоризну, но кавалеру сейчас не до баб, он сел доедать печенку и сказал пришедшему и усевшемуся на лавку у стены Увальню:

– Александр, седлайте мне коня.

Тот сразу вскочил.

– Какого оседлать, вороного?

– Нет, он быстр, но невынослив, а мне в доспехе весь день ездить. Серого седлайте.

Увалень кивнул и поспешил уйти, чтобы исполнить поручение. А Максимилиан уже тащил рыцарю наголенник с железным башмаком: пока кавалер доедает, он его обует.

Глава 26

Дороги не просохли после вешних дождей – глина хорошо держит воду, – но обоза у Волкова не было, потому-то кавалеру удалось по темноте и сырой дороге довести людей до нужного места еще до рассвета. Выслали вперед заставы, предупредив их о том, что с севера или с востока придут кавалеристы Гренера, сообщили им пароли – все как положено, – и только после того дали солдатам посидеть, отдохнуть. Солдаты лезли в котомки за хлебом с толченным с чесноком салом, садились корпорациями, выбирали места посуше; пили из фляг пиво, ели. Было тепло, костры разводить нужды не имелось.

Как только начало светать, рыцарь в сопровождении командиров рот стал объезжать окрестности. Место это было ему хорошо знакомо, здесь его владения граничили с землями графа с востока и с землями города, что лежали западнее дороги; здесь он дрался с Шаубергом. Поездив по округе, выезжая на холмы, господа офицеры как следует огляделись, остановились на самом высоком из окрестных холмов.

Тут Брюнхвальд – ему по рангу положено – и говорит:

– Господа, рекогносцировка показала, что удобной сухой земли тут немного, все низины вокруг холмов сыры, суха только дорога. Полагаю, ее и перегородим. Как вы считаете, господин полковник?

– Все так, – ответил кавалер и замолчал, предоставляя своему капитан-лейтенанту право продолжать.

– Думаю поставить мою, первую, роту прямо на дороге, фронтом на север, глубиной на восемь рядов.

– Восемь рядов? Не слишком ли? – сомневался в таком крепком строе кавалер.

– Пятьдесят человек в ряд, они и так почти все поле перегородят, а нам еще две роты на фланги поставить нужно, – объяснил капитан-лейтенант. – Иначе частям рот Бертье и Рене в кусты и в лужи придется встать.

Тут он был прав, широкий фронт в этих местах не требовался. Здесь, в холмах, да в лужах, да в густом кустарнике, вражеской кавалерии было не разгуляться. Атаки во фланг можно было не опасаться. Оставалось как-то разместить еще две роты.

– Хорошо, – согласился Волков. – Продолжайте, капитан-лейтенант.

– Там, справа от меня, – Брюнхвальд указывал рукой, – встанет капитан Бертье, за ним капитан Роха со стрелками – ему как раз будет место выйти вперед пострелять. А позицию слева займет капитан Рене, за ним ротмистр Джентиле. Как придет Гренер, встанет вон в ту низину у холма.

– Боюсь, что оттуда он не сможет атаковать, – заметил Рене и развил свою мысль: – Он там даже людей построить не сможет, останутся в колоннах.

– Больше тут места нет, – ответил Брюнхвальд. – Иначе придется ставить людей Гренера в кусты, и перед атакой ему все равно надо будет выходить и строиться на поле.

– Надеюсь, господа, что до кавалерии дело не дойдет, – проговорил Волков, осматривая окрестности.

– Думаете, будет как в прошлый раз – посмотрят на нас, повернутся да уйдут? – любопытствовал Бертье.

– Надеюсь на то. – Волков кивнул. – Помните, господа, надобно сделать все, чтобы до дела не дошло, чтобы вида одного нашего им оказалось достаточно.

– Будем стараться! – ответил за всех капитан-лейтенант.

– Карл, раз уж мы притащили сюда саперов, так поставьте их вон там. – Волков указал рукой на дорогу. – Там дорога вверх идет, и с севера их будет видно.

– Отличная мысль, кавалер, – обрадовался Брюнхвальд, – поставлю их шагах в пятистах на дороге в колонну по четыре, ни один черт не разглядит, что это саперы, все будут думать, что это наш резерв.

– Хорошо бы еще Пруфф успел до дела приехать, – заметил Бертье.

– Да, капитан Пруфф не из тех, кто торопится, – ответил Роха.

Все стали улыбаться, а Волков сказал:

– Полукартауна тяжела, господа, а дороги еще не высохли, но будем надеяться…

– Да-да, господа, – закончил совет Брюнхвальд, – будем надеяться, что капитан Пруфф поспеет, а сами пока начнем строиться. Прошу вас, господа, ехать к своим ротам.

Легкий туман никак не желал таять даже от поднимающегося солнца, но день обещал быть прекрасным. А кавалер не находил себе места. Нет, конечно, внешне он демонстрировал спокойствие, никто бы и не усомнился в его хладнокровии, видя его привычное чуть холодное, слегка недоброе лицо. Но на деле старый солдат очень, очень беспокоился. Вот чего он точно не хотел, так это еще большего ухудшения отношений с сеньором, а к тому и шло сейчас дело. На высоком холме – именно под ним Волков убил Шауберга – Увалень поставил господину раскладной стол и стул, налил вина, подал серебряную чашку с сушеными сливами, абрикосами, колотыми грецкими орехами, миндалем и цукатами. Но кавалер едва хлебнул вина, как встал со стула, сел на коня и съехал к подножию – смотреть, как сержанты первой роты строятся прямо поперек дороги. Зачем? На что тут смотреть, что Волков мог увидеть такого, чего не видел за двадцать лет в армии? Или сержанты, у которых усы и бороды седые, не знают, как построить людей в линию?

Так он лишь выражал недоверие Брюнхвальду, но сейчас кавалер о том не думал, просто он не мог сидеть на месте. А его капитан-лейтенант это, видно, понимал и подъехал к нему вроде как советоваться.

– Думаю поставить людей поплотнее, чтобы у второй и третьей рот было хоть чуть места для маневра.

– Да, это было бы разумно, – отвечал ему Волков, проезжая вдоль первых рядов.

То были лучшие солдаты его войска. Они приветствовали его криками «Эшбахт!» или стуком оружия о свои кирасы. Молоты, топоры, двуручные мечи, протазаны, крепкие латы и шлемы. Молодых бойцов среди них почти не сыскать. Они ему нравились. Кавалер поднимал правую руку в знак того, что принимает их приветствия. Вот такими и должны быть доппельзольднеры.

Сам он был в своем прекрасном доспехе, поверх которого надел великолепный бело-голубой ваффенрок, как говорят герольды, «цветов лазури и серебра». Только голова его оставалась непокрытой, шлем за ним вез Увалень, а Максимилиан держал его главный штандарт. Кавалер был доволен солдатами, а солдаты, кажется, были довольны им. Это немного успокоило. Успокаивали еще уверенность Брюнхвальда и появившийся наконец на дороге отряд Гренера. Ехали они красиво: кони по колено в тумане, шлемы блестят на солнце, что пробивается с востока через заросли. Гренер впереди на подаренном Волковым хорошем коне.

Солдаты приветствовали кавалеристов радостными криками, кавалеристы, достав из ножен длинные шпаги, салютовали командиру и солдатам. Только поговорив с Гренером, Волков успокоился и поехал на холм, к своему вину и сушеным фруктам. А еще спокойнее ему стало, когда зашумели солдаты, оборачиваясь на юг, туда, где уже выстроились колонной саперы. Там, на дороге, что чуть поднималась над местностью, показались упряжки капитана Пруффа, которые тянули по сырой дороге тяжеленную полукартауну и кулеврины.

Брюнхвальд сразу отправился навстречу, чтобы указать капитану место для пушек. Для полукартауны нашли пологий лысый холм на левом фланге, а для кулеврин – высокий холм, заросший кустарником, за ротами в тылу. Кустарник нужно было вырубить, а пушки по мокрой глине затащить на холмы, для чего Пруффу дали в помощь инженера Шуберта и его людей: сами артиллеристы с такой работой не справились бы быстро. Люди Пруффа не успели еще коней распрячь и отвязать орудия, как ловкие мужички с топорами уже полезли на холм рубить кусты, другие разматывали веревки, чтобы тащить полукартауну на нужное место. Так же быстро вкатили на холмы бочки с порохом, картечью и ядрами. В общем, с пушками и огневым припасом справились на удивление быстро.

Волкову было приятно видеть, что войско его хорошо обучено, что пехота строится быстро и ровно, что кавалерия отлична, что саперы и артиллеристы умелы и проворны. Кавалер уселся на свое место, развернув стул так, чтобы видеть всех своих людей, взял стакан. Волков ни секунды не сомневался, что выбьет всю дурь из графа и его людей. На такой позиции, с такими солдатами он даже горцев не побоялся бы, обладай они даже численным преимуществом, чего уж какого-то тонконогого графа опасаться. Другое дело, что графу победа и не нужна. «Черт с ним, будь что будет. Хватит уже томиться и маяться, словно девка пред брачной ночью: если план не сработает, просто размажу мерзавца». Размышляя таким образом, Волков приказал снять заставы и оставить парочку уже в зоне видимости; им было наказано отступать к своим, лишь завидят врага.

Солнце на западе уже сияло во всей красе. Кавалеру захотелось есть, поэтому вино, сухофрукты и орехи, да благословит Господь госпожу Ланге, пришлись весьма кстати. После перекуса он собирался все-таки поговорить с капитаном Пруффом. Была у кавалера одна мыслишка. Он просто ждал, когда капитан расположится на лысом холме.

* * *

…Хельмут Вальдемар Бальдерман, второй сын барона фон Ляйдерфульда, четырнадцатилетний юноша, был собою очень горд. Отец с одобрения самого графа Малена разрешил ему возглавить отряд дозора, и теперь этот молодой дворянин руководил конным отрядом в шесть человек – это не считая старого сержанта Фишера.

Как и положено молодому человеку, что ищет рыцарского титула, к этому заданию Хельмут Вальдемар отнесся очень серьезно, он уже сейчас был готов кинуться в бой. Жаль, сражаться не с кем. Поэтому он с нетерпением искал противника и торопил своих людей и торопил.

– Господин, – кричал ему сержант, – не торопитесь, поглядите, сколько следов, все свежие, сегодняшние, все солдатские башмаки!

– Так надо их найти, догнать! – кричал он, выезжая вперед отряда.

«Что за глупец! – морщился сержант. – Навязали на мою голову сопляка».

– Господин, не спешите: налетите на засаду – убьют вас!

– Так то ничего! – весело кричал молодой человек отставшему сержанту, бахвалился. – В том позора нет!

– А в плен попасть – позор будет, придется потом вашему папеньке выкупать вас у солдатни.

Но и это не останавливало молодого дворянина. Он торопился, совсем не задумываясь об осторожности.

– Чертов сопляк, – тихо ругались кавалеристы, понимая, чем это может закончиться, но ехали за командиром по дороге на юг: не бросишь же его, дурака.

А дорога-то уже страшная пошла: кусты справа в рост человека, кусты слева такие же, холмы все выше – самое место для засады, лучше и не придумать.

А тут кусты и холмы закончились, чистое место, большое. Солдатам на мгновение и легче стало. А молодой дурень, что вперед вырвался, как заорет:

– Вон они, вон они!

Сержант и солдаты поспешили за ним и увидали два десятка солдат, что быстро уходили на юг к высоким холмам.

– Клаус! Мое копье! – орал Хельмут Вальдемар Бальдерман. – Где ты, болван, копье давай!

И дурак Клаус, оруженосец господина, привез ему копье, даже не поглядев на юг, не заметив, что в двух сотнях шагов от них сверкают на утреннем солнце ровные ряды лат.

– Стойте, стойте, господин! – изо всех сил закричал сержант. – Вы что, не видите? Там сам Эшбахт и все его люди, нам надобно вернуться и доложить о том графу.

– Сначала мы разгоним этих свиней! – горячился юный воин, указывая копьем на отходящий отряд пехоты Волкова.

– Нет, не стоит, они уже далеко! – возражал сержант.

– Нет, недалеко, сто шагов, не больше. Мы их догоним, пока они не добежали до своих! Стройтесь!

* * *

Капитан Рене прогуливался пред своей ротой и тут увидал, что его сержант ведет по дороге людей. Значит, застава снята, противник рядом. Он повернулся к холму, на котором развевалось знамя Эшбахта, поднял платок, который держал в руке, и помахал им. А потом повернулся к дозорному отряду, что спешил к нему, и увидал, как из кустов выехал разъезд кавалерии, и кавалерия та была вовсе не своя. Мало того, она, кажется, вздумала преследовать отступающий отряд. Да, они, кажется, строились в два ряда для атаки. И кого они тут могли атаковать, как не отступающий дозорный отряд? А это были люди из его роты.

Арчибальдус Рене, повидавший уже немало на своем веку, удивился и никак не мог понять: глупая наглость то была или необдуманная смелость. Но он знал, что делать, и своих людей в обиду кучке наглых кавалеристов он давать не собирался. Рене повернулся и громко крикнул:

– Рота, на колено!

– Рота, на колено! Рота, на колено! – на все лады и голоса повторяли за ним сержанты его роты.

Громыхая латами и оружием, солдаты выполняли приказ.

Почти сразу за ними стояли ротмистр Джентиле и его заместитель. Они о чем-то разговаривали, как всегда, непринужденно и тут увидали, что пехота, стоявшая впереди, встала на колено. Джентиле, тоже всю свою жизнь проведший на войнах, знал, что это не просто так. Так пехотинцы поступают, когда хотят дать хороший обзор стрелкам, стоящим за ними. Конечно, он глазом арбалетчика увидал отряд пехотинцев, что шел по дороге, а за ним выехавший из-за поворота отряд кавалерии. Ну что тут неясного? Ротмистр повернулся к своим людям и зычно, красиво на ламбрийском прокричал:

– Господа ламбрийцы, вам еще раз предоставляется возможность продемонстрировать свое искусство! Арбалеты взвести!

– Арбалеты взвести! – повторил команду его помощник.

Сразу зашевелились ленивые и неторопливые на первый взгляд господа арбалетчики. Защелкали замки средних арбалетов, застрекотали шестерни натяжения, крюки, упоры – все пошло в дело; большие и длинные, короткие и толстые болты укладывались в ложа.

– Господа, – продолжал кричать ротмистр, – кавалеры в доспехах, так нашпигуйте их лошадей!

– Готовы! – отозвался один из сержантов.

– Готовы! – доложил другой, а за ним третий, четвертый.

– Капитан, – закричал Джентиле Рене, – когда стрелять?!

– Когда вам будет лучше! – ответил Рене.

– Отлично. – Джентиле повернулся к своим стрелкам. – Господа арбалетчики, по кавалерии, кидайте! – Он махнул рукой.

– Кидаем, кидаем! – закричали сержанты, и почти все ламбрийцы разом нажали на спуск.

Сто сорок опытных человек с хорошими арбалетами на ста шагах могут остановить отряд кавалерии в пятьдесят человек, если лошади у тех не защищены так же хорошо, как и седоки. А уже для десятка кавалеристов сто сорок арбалетных болтов, брошенных точно, со знанием, с упреждением, сродни смертельному потоку.

Несчастному сержанту болт из тяжелого арбалета пробил каску и слегка, на фалангу пальца, вошел острым шипом в лоб, накрепко пригвоздив железо к голове. Ему ума хватило сразу осадить коня. Еще одному кавалеристу болт насквозь пробил руку в кольчужной рукавице. Еще двоим по мелочи досталось, а вот из лошадей не ранены оказались только две. Две первые лошади, в том числе скакун господина Хельмута Вальдемара, оказались истыканы болтами так, что тут же повалились на землю, заливая ее кровью.

Спешившие убраться с поля пехотинцы теперь остановились. Кажется, они хотели поживиться добычей: седла, сбруи, может, доспех какой, а может, и пленные достанутся.

– Капитан! – кричал ротмистр Джентиле, довольный работой своих людей. – Хватит им или еще добавить?!

– Спасибо, ротмистр, думаю, что с них довольно будет, – отвечал Рене.

Солдаты Рене, арбалетчики Джентиле, да и все, кто был на поле, смеялись над глупыми кавалеристами графа.

А кавалеристы, в том числе и сам Хельмут Вальдемар Бальдерман, поспешили убежать. Хельмут Вальдемар к тому же чуть не плакал, понимая, что от отца ему будет большой выговор за потерянного так глупо коня, да еще и копья в придачу.

Глава 27

«Убьют!» Волков вскочил со своего стула, да так неловко наступил на свою больную ногу, что пошатнулся, скривившись от боли. Он видел, как два кавалериста кубарем полетели с израненных падающих коней. «Только бы не убили дураков!»

Но, слава богу, встали оба, развернулись и пошли, быстро оглядываясь; один хромал и отставал, второй, без шлема, оказался попроворнее. Остальные, на взбрыкивающих конях, чуть проскакав вперед, уже разворачивались обратно к кустам, из-за которых выехали. На дороге остались лишь две умирающие лошади, к которым поспешили жадные дураки пехотинцы, чтобы снять с них седла.

Все случилось так быстро, что кавалер даже и распоряжений дать не успел, а вышло дело так хорошо, что лучше и пожелать нельзя. Без всякой команды его офицеры Рене и Джентиле слаженно и со знанием дела показали болванам графа, что они в воинском ремесле не первый день, что и указаний им давать не нужно, они и сами все знают. А их люди выполнили все приказы верно, и минуты на то не потратив.

Брюнхвальд стоял рядом и улыбался. Он был горд и собой, и своими подчиненными.

– Надеюсь, дураки получили хороший урок, – сказал ему кавалер в качестве похвалы.

– Они идут сюда, – отвечал капитан-лейтенант, – вы правильно выбрали место.

Волков кивнул и сел на стул.

* * *

Граф вел себя либо совсем уже нагло, либо абсолютно неумело. Брюнхвальд недоумевал, глядя, как лениво продвигаются по дороге солдаты герцога, как лениво они выходят на поле, как медленно строятся. Сержанты их все делали не спеша, а офицеры так и вовсе казались больше заняты совещаниями, чем своими людьми. Собрались в кружок верховые и разговаривают, словно не на войну, а на охоту приехали.

Капитан-лейтенант повернулся к Волкову и спросил:

– Атаковать мы их не будем? Если будем, то самое время. К обеду закончим.

Кавалер был с ним согласен. Лучше нет чем ударить противника, который с марша даже не успел развернуть все свои силы в боевые порядки, а ты уже полностью готов. Быстрым шагом подойти да навалиться в центр, продавить его, смять. И все. В этом как раз и сильны горцы. Но Волков только отрицательно покачал головой:

– Нет, нам нужно, чтобы они отсюда сами убрались. А собирайся мы воевать, так я бы уже приказал Пруффу бить по ним.

Хотя кое о чем он с капитаном артиллерии переговорил.

– Значит, будем ждать, – согласился Карл Брюнхвальд.

Ждать. Да, солдаты уже почти с рассвета ждут. Заняли свои позиции и ждут, строй покидать нельзя, если только с разрешения сержанта по нужде отойти. Так и маются, а день-то идет к полудню уже.

Волков вспоминал, как так же маялся по шесть часов, ожидая начала сражения. И это арбалетчиком, у которых и строя нет, которые и посидеть могут. Арбалетчикам всегда легче, чем пехотинцам. Но само ожидание начала дела выматывает очень сильно. Уже начинаешь ругать офицеров, и своих, и чужих, которые отчего-то все тянут и тянут, не начинают дела, черт бы их подрал. Впрочем, это по молодости, а потом привыкаешь. Солдат всегда чего-то ждет.

Наконец, уже совсем в обед, люди графа фон Малена кое-как выстроились в двухстах пятидесяти шагах от его первых линий. А кавалер все поджидал. Нет, не того, когда враг построится, – ждал парламентера, который огласит требования герцога. Ждал, когда подъедет рыцарь в красивом плюмаже под штандартом герцога и попросит Волкова к графу на переговоры на середину поля или выскажет ультиматум о сдаче, на худой конец. Но ничего из этого не случилось. Граф не собирался ничего требовать. Как и думал Волков, граф пришел сюда воевать, а именно угробить побольше людей герцога, горожан и местных дворян. Ну или победить, если получится. Только вот победить шансов у него было мало.

– Не чета он нам, – сказал капитан-лейтенант. – Их лучшие – так это наша третья рота. Даже не вторая, не говоря про первую. Их арбалетчики – болваны городские, отсюда видно, что людям Джентиле они тоже не чета. Стрелков так и вовсе нет. А кавалеров – так их сколько там, три десятка? Мало, и места тут для них нет, чтобы во фланг нам выйти. Все, что смогут, так разбежаться да кинуться нам на пики.

Он был прав, так все и было: людишек герцог дал не лучших и город выставил не лучших. Брюнхвальд был прав, их лучшие люди оказались ровней лишь роте Бертье.

– Неужто граф решится атаковать? – удивлялся старый офицер.

Солдаты и с той, и с другой стороны замерли, ожидая команды; ни труб, ни барабанов, ни окриков сержантов не было слышно, только лошади потряхивали головами и позвякивали сбруи.

На холмах вокруг собрались людишки, купцы и поденщики, что шли в Эшбахт да остановились посмотреть на бой, что затеяли местные господа. Тоже ожидали начала, радовались: шутка ли, такое увидеть – всю жизнь потом рассказывать будешь, что был при сражении.

Солдаты Волкова глядели на врага и молчали с уверенностью в своих силах, а солдаты графа молчали с унынием: вон как хороши солдаты у Эшбахта, и пушки есть у него, и стрелки, и кавалерия, а дальше по дороге стоит резерв. Да и сам граф Эшбахту не чета, не зря тот горцев который раз бьет. Горцев бьет! А тут граф какой-то! Что ему этот граф?

Волков не ответил Брюнхвальду, а вытащил из-под кирасы большой белый платок, поднял его и помахал им, давая кому-то знак. Тот, кому знак полагался, кажется, его заметил. И тут же в полуденной благостной тишине, что висела над дорогой и окрестными холмами, оглушительно звонко и вместе с тем тяжело бахнула полукартауна.

Мелкая картечь, когда летит, шуршит в воздухе, а еще издает звук, напоминающий звук рвущейся ткани, очень неприятный; у тех, кто его до этого слышал, так мороз по коже.

Картечь ударила в длинную лужу, что тянулась вдоль дороги, вздыбив множество фонтанов и выплеснув на дорогу целый воз грязи. Это для острастки, чтобы у людишек графа не было иллюзий, чтобы понимали, на что идут.

Сразу после выстрела вдоль вражеских рядов поехали офицеры, чтобы успокоить и приободрить своих людей, только вот даже отсюда, с холма, где стоял кавалер, было видно, что городские заволновались, стали выглядывать из рядов – линии искривились. Сержанты попытались выровнять строй, но было ясно, что городским под картечь лезть совсем не хочется. Пусть благородные сами разбираются, кто кому неверный вассал, а им, бюргерам, такие выяснения ни к чему.

Волков смотрел, глаз не отводя от врага. Сейчас, именно сейчас все решится. Отдавая ротмистру городских арбалетчиков Циммерману деньги, кавалер говорил ему в ту ночь:

– Коли сейчас вы деньги эти возьмете, так пути обратного не будет. Выполните все, как договорились, иначе…

Все тогда Циммерман понял и отвечал, пряча золото:

– Не волнуйтесь, господин полковник, раз уж взялся, то сделаю. Уведу своих людей с поля еще до начала дела.

Волков ждал с замиранием сердца, выполнит ли Циммерман обещание.

И… Нет, не справились сержанты: смешался без всякого боя, без всякого усилия врага строй городских солдат. Налетели офицеры, за ними и кавалеры наехали на них. Один кавалер ретивый въехал в строй, вернее, уже в толпу солдат, выхватив железо из ножен, – так солдаты сразу ощетинились алебардами, а кто-то из солдат коня дерзкого кавалера невзначай копьишком-то в круп и кольнул. Конь взбрыкнул, рыцаря-болвана наземь сбросил.

Волков слышал, как засмеялся за его спиной Максимилиан, а за ним и Увалень, и братья Фейлинги стали смеяться. Краем глаза кавалер видел, как ухмыляется Брюнхвальд, но сам все еще не готов был даже улыбнуться, по-прежнему волновался. Видел, как к тому месту со всей своей свитой, под своим штандартом, спешит граф – порядок наводить. Волков волновался: ведь наведет, характера графу не занимать. Граф прибыл, стал кричать на городских солдат. И только тут кавалер понял, что победил. Только тут увидал, как стоящие за спинами пехоты арбалетчики стали поворачиваться один за другим и без строя, без всякого порядка уходить по дороге на север. И все больше и больше таких. А их ротмистр со своим помощником стояли у дороги и никого не останавливали. Молодец Циммерман, выполнил, что обещал.

– Арбалетчики что, уходят? – удивился Брюнхвальд.

А Волкова это удивление товарища даже задело: зная кавалера не один год, неужели Карл не понял, что это он все устроил. Но упрекать своего заместителя Волков не стал, только посмотрел на него слегка осуждающе.

– Черт, городские уходят все! Видели, господа, видели? – воскликнул обычно невозмутимый и молчаливый Увалень.

Теперь уже все это видели, все видели, как за арбалетчиками разворачиваются и удаляются по дороге и пехотинцы, несмотря на окрики людей графа и сержантов, что еще пытались остановить беглецов.

– А вот теперь пусть попробует. – Только тут Волков перевел дух и белым своим платком вытер лицо.

Теперь-то, даже если граф и продолжит упорствовать в злобе своей, пытаясь устроить сражение и пролить кровь, любой упрекнет его в том, что он намеренно кинул людей на убой. Намеренно! Ибо теперь перевес сил был очевиден даже младенцу. Теперь и люди герцога, провожая взглядами уходивших горожан, теряли строй, и они вовсе не хотели воевать. Офицеры их поехали к графу для разговора. Но что теперь говорить, дело кончено. Пусть мужики и купчишки слезают с окрестных холмов, зрелища не будет. Дело кончено.

Казалось бы, отлегло. Полегчало. Можно перевести дух. Людишки герцога тоже пошли назад, а тремя десятками рыцарей много граф не навоюет, да и не те это рыцари, что с войны на войну ездят, эти так, ерунда, поместное ополчение. Ждут уже, наверное, когда граф их распустит. Но Волкову легче не стало, умиротворения после важного свершения не наступило. Словно он на крутой холм взбежал, напрягая последние силы, и увидел, что дорога там не закончилась, а ведет вниз, к подножию еще более крутого холма, а за тем холмом другие холмы, и, кажется, нет им конца, кажется, всю жизнь преодолевать их.

Убрался граф не солоно хлебавши, но сколько на это Волков потратил денег: и на подкуп Циммермана, и на поход сюда. А ведь это не конец, теперь полторы тысячи людей нужно вернуть в лагерь, лошадей, пушки через реку переправить. А до ночи им ну никак не добраться. Ночных переправ ему больше не хотелось – одного раза хватило. А значит, придется ночевать у амбаров. А кормить людей как? Котлы и провизия на том берегу, в лагере. Люди, почитай, со вчерашнего вечера не кормлены. Вот и оказывается, что молодец, победил, но с победой-то этой ничего не заканчивается.

– Господа, мы были неплохи, дело удалось разрешить одним пушечным выстрелом и нашим бравым видом, выражаю вам свое удовлетворение, а теперь прошу отводить роты на Эшбахт, – обратился Волков к собравшимся офицерам. – Капитан-лейтенант, прошу вас возглавить войско.

– Как прикажете, господин полковник.

– Господа, сегодня переправиться на тот берег не успеем, придется ночевать у амбаров. Попробую организовать нам и нашим людям в честь такой легкой победы праздничный ужин.

Никогда без заявлений Пруффа не обходилось, не обошлось и сейчас. Даже сейчас этот полнокровный краснолицый человек в безвкусной шляпе не мог не брюзжать:

– Тащиться сюда столько времени ради одного выстрела было глупо. А лошади у меня уже устали, едва ли я к ночи успею в Эшбахт, не то что до амбаров.

– Как доедете, так и доедете, теперь торопиться нужды нет, – отвечал ему Волков тоном добрым, чтобы не злить капитана.

– Вам-то конечно, но мне и моим людям, хоть мы и не лошади, тоже нужен отдых.

– Будет вам отдых, капитан, будет, – обещал кавалер.

Но Пруфф не успокаивался:

– Просил я у вас сменную шестерку меринов для полукартауны, одна шестерка полдня только может хорошо ее тянуть, а потом уже хрипят да жилы себе рвут. Я еще с дела у оврага просил у вас дополнительную упряжку, да воз, как говорится, и ныне там. Еще тогда вам говорил, что дороги в земле вашей тяжелы, что кони…

– Как доберетесь до лагеря, так обязательно купим, – пообещал Волков, не давая ему закончить, и, чтобы больше не слушать артиллериста, сел на коня. – Обещаю вам.

Глава 28

Любое простое дело, если оно касается полутора тысяч человек, сразу перестает быть простым. Казалось бы, что проще, чем выпечь хлеб? Но если хлеба нужно почти семьсот кругов, то где на него взять муки – тут тремя пригоршнями не отделаешься; да и кто столько теста вымесит, где на выпечку взять дров, в какой огромной печи их запечь?

Муку пришлось дать из своих запасов. То была мука пшеничная, тонкого помола, барская мука. Мария с девками столько хлебов до вечера не вымесили бы – пришлось за кашеварами на тот берег посылать. Те везли с собой котлы, хлебопечки, топоры для разделки мяса и все-все что нужно. А на своем берегу срочно пришлось, за деньги, конечно, просить своих мужиков, чтобы собрали побольше дров. А съедают полторы тысячи человек помимо хлеба не меньше четырех коров и четырех свиней в день. Но и от этого людям голодно, поэтому к ужину солдатам была привезена еще телега с шестью мешками чечевицы, четырьмя мешками гороха, тремя мешками лука и корзиной чеснока. Но день-то был непростой, вроде как победа случилась, хоть и легкая, а солдат в победный день желает кружечку пива выпить или даже две; а если ему дать, то он и четыре выпьет. Поэтому на тот берег был отправлен особый гонец. Там он купил девять больших, двадцативедерных, бочек самого крепкого пива.

Все это было хлопотно, все это было дорого. Можно, конечно, сказать солдатам: «Ждите утра, утром переправитесь в лагерь и поедите». И ничего, доели бы, что оставалось в солдатских котомках, купили бы что-нибудь сами – в общем, не умерли бы. Но Волков хотел, чтобы каждый его солдат знал, что командир о нем заботится, что он их ценит, что они для него не скот говорящий. Тогда солдат еще и уважать тебя будет, и при деле тверже стоять. Даже если вдруг дрогнет и побежит, то остановится при твоем окрике, а не сшибет тебя локтем с дороги. В общем, ни траты, ни хлопоты эти кавалер лишними не считал. И когда к вечеру Брюнхвальд привел людей к пристани, там уже кипело в котлах жирное варево из чечевицы и гороха с луком и чесноком и с хорошими кусками мяса. А кашевары уже выбивали днища у бочек с пивом, вовсю пробуя его.

Волков неимоверно устал за этот день, но вместо того чтобы помыться, поесть и лечь спать под одну перину с красавицей Бригитт, он, запретив домочадцам входить в залу, велел звать Ёгана, а сам стащил сверху свой неподъемный сундук и отпер его. Пока мальчишка искал Ёгана, кавалер стал считать свое золото, раскладывая его на кучки. Тут было золото, что занял он у менял Малена, – тысяча монет. Тут было золото, что он должен был купцам Фринланда за расписки, – двести шесть монет. И пятьсот шестьдесят семь монет – прибыль с тех денег, что привез ему Наум Коэн за поход на мужиков. Хорошая прибыль, чего уж душой кривить; именно эти деньги Волкова сейчас и выручали: те, что он привез из Хоккенхайма, почти уже закончились. Он что-то обдумывал, перекладывал монеты из кучки в кучку, снова задумывался… Когда пришел Ёган, Волков уже все золото посчитал и распределил по мешочкам.

– Садись, – предложил управляющему кавалер.

– Чего, господин, звали? – усаживаясь рядом с ним, спросил Ёган.

– Как дела у тебя?

– Да хорошо идут дела-то: дожди были хорошие, землица сырая, отпахались мы с мужиками, посеялись вовремя. Время угадали. Думаю, с рожью все будет в порядке, а с ячменем – так и подавно. И овес для лошадок поспеет. Со скотом вашим… так тоже хорошо. Приплод у скота отличный. У вас в конюшне шесть жеребят, и у коровок порядок. А чего приплоду плохим быть, если скотину-то кормим не хуже, чем какой господин своего мужика кормит. Так что дела-то, слава богу, идут, жаловаться грех.

– Да я не о том, не про хозяйство, я про то, как у тебя дела?

– А… У меня-то? – Ёгана, кажется, об этом редко кто спрашивал. – Ну, детей я от брата сюда перевез. Дом достроил, все в нем есть.

– Про это ты мне говорил.

– А вот баба моя из монастыря уезжать отказывается. Хворая она у меня, руками мается. Пальцы вот такие, – Ёган показал, какие у жены его устрашающе толстые пальцы, – да все кривые, узловатые, сама ничего делать не может, только молится. Говорит: зачем я вам, только в обузу стану. Так что дом у меня на старшей дочери, а ей уже шестнадцать. Уже сваты приходили. – Тут он добавляет важно: – Из купцов. Не поди кто с улицы. Так что уйдет дочка, а на кого мне дом оставить, остальные-то трое малые у меня. Может, я вот тут думаю, жену завести?

– Заведи. – Волков кинул ему золотой.

– А это за что? – удивился управляющий, поймав монету.

– Дочке на приданое.

– На приданое… – Ёган покрутил золотой в пальцах, удивляясь еще сильнее. – А позвали-то вы меня зачем?

– Поможешь мне закопать, – сказал кавалер, похлопав по самому большому мешку.

Из мешка послышался звон монет.

– Я? – удивился Ёган.

– Ты. Не Сыча же мне для этого звать.

– О, – управляющий сделал лицо строгим, – для такого дела Сыча я бы звать поостерегся.

– Вот поэтому я тебя звал, а не его. Как и говорил раньше. На улице стемнело?

– Стемнело.

– Иди оседлай двух коней, лопату найди.

– О Господи! И много тут?

– Много. Если не вернусь, посчитаешь, будешь жене моей и Бригитт выдавать понемногу. Банкиры попытаются долг взыскать, так помни, что я говорил, не отдавай ни одной монеты, молчи о золоте. Они попытаются от поместья куски отодрать, но, я думаю, герцог и граф за жену мою вступятся, как-никак родственница. А вот Бригитт тебе придется помогать, у нее таких знатных родичей нет. Элеонора Августа ее из дома сразу выгонит. Если замуж ее никто не возьмет сразу, так дом ей купишь или построишь, чтобы ей с ребенком маяться не пришлось. Сестру мою тоже не забывай. Хотя она теперь, благодаря замужеству дочери, с голоду не умрет. И себе тоже можешь взять, но бери по-божески и только при большой нужде.

Ёган молчал, смотрел на кавалера разинув рот.

– Ну, чего молчишь? – спросил у него Волков.

– Ох, думаю… А может, вы все-таки кого другого для дела такого найдете? Деньжищи-то вон какие. Где мне, мужику, с ними управиться? Там все считать да думать надо, а я и считаю-то плохо.

Волков на пару мгновений задумался.

– Управиться тебе с ними помогут Бригитт и племянник мой, Бруно. Они оба хваткие, но ты все равно им денег много сразу не давай.

– Ох, хоть бы вы вернулись. – Ёган почесал голову.

Не шибко, конечно, умен управляющий, но другого человека, которому можно доверить все свои деньги, у Волкова не было. Бруно еще молод, его обмануть могут. Бригитт… А эта вполне способна забрать все деньги и уехать, оставив Элеонору Августу с ребенком без гроша. Уж больно умна и самолюбива рыжая красавица, своенравна да еще этой бабьей злой подлостью полна. За счастье свое бабье или счастье своих детей по головам пойдет, не постесняется. С ней держи ухо востро. Ёган… И он, конечно, может своровать золото, если его бес попутает, но все-таки он самый честный из тех, кто остается. И ничего, что умом не вышел.

– Ну, чего ты сидишь, башку чешешь, иди лопату найди и коней седлай.

Выехали в ночь уже. Темень, а у постоялого двора, где горит над входом лампа, люди, много людей. Смех женский, пьяные крики.

– И что, – удивился кавалер, – тут всегда так людно?

– Всегда, бывает еще больше. Это те, кому места в кабаке не хватило, – ответил Ёган. – Там за места даже драки бывают. Кабатчик хорошую деньгу зашибает, народу-то к нам много стало ездить, ой как много.

– Много? – опять удивился кавалер. – Откуда?

– Конечно, много, – приступил к объяснениям управляющий, – одних поставщиков для вашего архитектора сколько да поденщиков, что на него работают. Вы ж все строите, строите. Теперь еще к святому нашему в часовенку, мощам поклониться, людишки зачастили. Семьями едут, семьями. Целыми возами из Малена и окрестных сел едут. Говорят, даже из Вильбурга приезжали, но я таких не видал. В трактире завсегда мест не хватает, так мужики ваши им ночлег сдают – тоже наживаются. А чего же…

– И что, богомольцы да купчишки в кабаке дерутся да с девками по ночам хохочут? – не верил кавалер.

– Нет, – сразу отвечал Ёган, – дерутся да буянят дуроломы, солдаты ваши, вы же воюете без конца, вот они и при серебре. Гуляют. Чего же не гулять, жизнь-то веселая.

«Да, у солдата жизнь веселая. В основном беспросветно тяжелая, но бывает и веселая, жаль, что у многих еще и короткая».

Они доехали до высокого холма за кузней, на северном выезде из Эшбахта, осмотрелись, нет ли кого, и, убедившись в безлюдности, прямо на холме закопали в глину тяжелый мешок с золотом. И поехали домой.

– Что молчишь? – спросил у Ёгана Волков.

– Чудно все. Чудно, что вас встретил, что теперь тут живу. Хорошо живу, но суетно, вечно с тревогой живу.

– Так хорошо или плохо, что встретил?

– Хорошо, конечно, хорошо, что встретил вас, господин.

– Больше господином меня не зови. Теперь говори мне «кавалер».

– Спасибо… кавалер.

Волков протянул ему руку. Ёган крепко жал ее. И Волков не сразу руку его отпускал, так и держали они рукопожатие свое – мужик и солдат. Два столпа, на которых стоит всякое государство, да и весь мир. А перед тем, как завершить рукопожатие, рыцарь сказал управляющему:

– Коли не вернусь, за бабами моими присмотри и за детьми, если родятся.

– Обещаю, господин… кавалер, – отвечал Ёган.

* * *

Волков вернулся совсем поздно, а госпожа Ланге не спит. Не хотелось ему этот разговор ночью затевать, но Бригитт словно чувствовала что-то. Сидела на перинах – волосы прекрасные под чепцом, тело прекрасное под простой рубахой.

– Отчего вы не спите? – спросил он.

– А куда вы с Ёганом ездили?

Трудно с такой жить: все видит, все замечает. Кавалер сел на кровать, стал снимать сапоги, но перед тем кинул на перину рядом с ней кошель.

– Что это? – Красавица сразу насторожилась, но к кошельку не притронулась.

– Завтра уезжаю.

Она только посмотрела на него зло, губы поджала.

– Карл войско выводит послезавтра, но я поеду пораньше, – объяснял он. – В Ланне дела есть.

Лучше бы этого он не говорил. Лицо красавицы тут же стало меняться: нос заострился, углы губ опустились, глаза оказались на мокром месте. Даже некрасивой стала. Но все молчала.

– Тут сто золотых… – продолжал Волков, стягивая второй сапог. – Это вам, если не вернусь. Вернусь, так заберу обратно, не тратьте. – Чуть подумав, он добавил: – Если не вернусь, с Ёганом дружите, человек он хороший.

И она вдруг потянула к нему свои руки в веснушках, их по весне по всему ее телу много. Стала гладить его по плечам и, тихо поскуливая, со слезами в голосе сказала, впервые, кажется, обращаясь к нему на «ты»:

– Не уезжай. Прошу…

А Волков взбесился: «Дура, чего скулишь, хоронишь раньше времени чего? Никогда меня не провожали бабьим воем, некому было, так всегда живым возвращался». Но злобу свою он подавил и отвечал ей сдержанно:

– Ремеслу я обучен воинскому, другого не знаю. Как иначе на хлеб нам зарабатывать?

– А поместье? – Бригитт уже рыдала в голос. – С поместья жить будем.

– Поместье едва четверть наших трат покрывает; все, на что мы живем, так это либо прежние заработки, либо серебро с войны. – Он попытался пошутить: – Да и не подарят нам кареты больше, если я воевать престану.

– Продай ее, в простой телеге с периной, если надо будет, поеду.

Волков помрачнел – не получаются у него шутки – и сказал строго:

– Слезы напрасны ваши, а разговор пустой, завтра поутру я выезжаю в полк, а оттуда в Ланн. Дело решенное.

Она кинулась его обнимать, прижалась к нему, и он почувствовал на своем лице ее слезы.

* * *

Еще хуже вышло с женой. Рыдала Элеонора Августа фон Эшбахт громче, чем госпожа Ланге. Бригитт сидела за столом с опухшим лицом; Волков спал, он всегда спал крепко, но ему казалось, что она до утра так и проплакала. Увидав кошелек с золотом, жена сначала схватила его, а как поняла, о чем идет речь, так завела плач. И плакала, как казалось Волкову, честно. Откуда только такая любовь к нелюбимому мужу взялась? Радовалась бы, что постылый уезжает и может не вернуться, так нет, рыдает. Монахиня для нее успокаивающие капли у брата Ипполита просила и опять же с укоризной на Волкова смотрела: ты, мол, виноват, вон как над женой измываешься. Так и ел он свой завтрак под бабьи слезы и под молчаливые укоры.

Максимилиан, Увалень и братья Фейлинги собирались в дорогу. Большую свиту кавалер решил не брать: дорого. Пусть остальные с войском идут.

А тут входит Увалень и говорит:

– Капитан Брюнхвальд спрашивает, примете ли его.

Волков удивился – думал, что Карл переправляет людей на другой берег, – и просил Увальня капитана звать. А тот был не один – приволок какого-то рыдающего мерзавца вида не мужицкого.

– Купчишка? – спросил Волков у Брюнхвальда.

– Купчишка. Подлец, Виллем Кройцфер из Малендорфа, – отвечал Карл. – Хотел его лупить палкой, но подумал, что вы в таком деле более сведущи.

– В деле избиения купчишек палками? – уточнил кавалер. Признаться, он был рад, что приход Брюнхвальда избавил его от слез жены и тоски подруги.

– Да нет же. – Карл подволок человека ближе к кавалеру. – Говори, подлец.

– Что говорить? – хныкал тот.

– Что мне говорил, повтори полковнику! – Карл Брюнхвальд сунул человеку кулак в бок.

– Ой! – еще громче хныкал тот.

Волков заметил, что человек, судя по одежде, не беден. И туфли у него недешевы, и кафтан тоже.

– Карл, объясните сами, в чем дело.

И жена, и Бригитт, и монахиня, и брат Ипполит – все с интересом смотрели на пришедших, женщины даже плакать перестали.

– Этот мерзавец приходил ко мне.

– Так.

– Покупал сыр.

– Прекрасно.

– По хорошей цене, не жадничал, – продолжал капитан-лейтенант.

– И?..

– А сегодня завел со мной странный разговор.

– Какой же, Карл?

– Мнется мерзавец и говорит мне: а не хотите ли, господин капитан, послужить одной влиятельной особе. Я удивился и говорю ему: к чему же мне служить какой-то влиятельной особе, если у меня уже есть служба. А этот мерзавец, вы бы послушали его, кавалер, так мне и заявляет: а ваша новая служба никак вашей старой службе не помешает, а даже наоборот. – Брюнхвальд приблизил свое возмущенное лицо к лицу Волкова, чтобы тот лучше прочувствовал всю мерзость предложения. – Наоборот, говорит! Я спрашиваю: это как? А он мне: одна влиятельная особа желает, чтобы вы служили ей, находясь на своем месте.

Тут все благодушие Волкова как рукой сняло, он начал понимать, о чем идет речь, и, сразу оглядев обеденную залу и увидав там всех ненужных для такого разговора людей, сказал коротко, указав на купчишку пальцем:

– Максимилиан, Увалень, на двор подлеца.

И как только люди его схватили несчастного и поволокли прочь, кавалер встал и пошел за ними в сопровождении Брюнхвальда.

Купчишку бросили наземь за конюшней, там было тихо, забор да стена, никаких лишних глаз. А мужичонка, на земле валяясь, беду почуял, принялся плакать. Волков скривился – вот только этих слез ему за утро и ночь не хватало.

– Хватит! – велел он. – Хватит рыдать. А ну отвечай, что это за влиятельная особа тебя прислала моего капитана подкупать?

Купец всхлипывал, ничего сказать не мог из-за волнения.

– Говори, дурак, не то палача позову, так ему скажешь, – поторопил его кавалер.

– То… То… – Купчишка замолчал.

– Я и сам знаю, – продолжал Волков. – То фон Мален, граф здешний, так?

Купчишка, к его удивлению, затряс головой: нет, не так.

– А кто же? – удивился кавалер.

– Фон Эдель, – наконец признался он.

– Ну конечно, Эдель, сам граф такой грязью не занимается, слишком высокая персона, но от того хрен редьки не слаще, – заметил рыцарь. – А сколько же фон Эдель велел предложить денег моему лейтенанту?

– Пятьдесят, – почти сразу ответил купец, успокоенный тоном Волкова.

– Пятьдесят чего?

– Талеров, – продолжал купец.

– Талеров? – Волков скривился, посмотрел на Брюнхвальда. – За такую сумму я бы оскорбился, Карл. Пятьдесят талеров – это не всякому сержанту вдоволь будет.

– Сволочь! – Карл наклонился и кулаком ударил купца в ухо. – И вправду обидно, всю жизнь на службе – и вот так вот оценили меня. Пятьдесят монет! – Он опять ударил купца, а потом повернулся к Волкову. – Повесьте, господин Эшбахт, его на вашей прекрасной новой виселице, рядом с тем ублюдком, что уже там висит.

– Кстати, его надобно уже снять, – опомнился кавалер, – не вспомнишь сам, так никто и не вспомнит, – и продолжил: – Можно и повесить, но тогда Эдель с графом будут наверняка знать, что мы в курсе их происков. Лучше для дела, если он просто исчезнет.

– Исчезнет? – не понял Брюнхвальд.

– Да. Исчез купчишка и исчез. Найдите двух солдат, что за талер дождутся вечера и в тихом месте, без лишних глаз, его утопят, – говорил кавалер таким тоном, как будто дело уже решено.

– Господин, не надо! – захныкал купец.

– Отчего же не надо, ты же шпион! – воскликнул Брюнхвальд и опять принялся пинать мужика сапогом да приговаривать: – Шпион, шпион, а со шпионами у нас вон как просто: бултых в реку – и нет шпиона. Ишь, подлец, за пятьдесят монет меня хотел купить! Мерзавец! Еще сыр у меня покупал без торга, хитрец! Утоплю сегодня же!

Купчишка завывал тихонько да закрывался руками. Волков же не встревал, пока капитан-лейтенант не надумал пинать подлеца в морду, тут уже кавалер остановил его.

– Легче, Карл, легче.

– Что? – остановился Брюнхвальд.

– Кажется, купец не хочет нырять в реку, кажется, он хочет с нами дружить, – продолжал Волков.

– В реку, в реку пса! – рычал Брюнхвальд. – Слыхано ли дело – пятьдесят талеров.

– Ну так что, Виллем Кройцфер, в реку или дружить? – спросил у купца Волков.

– Дружить, – стонал купец, – дружить, господин Эшбахт.

– Вот и хорошо. – Волков на мгновение задумался и после велел: – Поедешь к фон Эделю и скажешь ему, что над предложенными тобой пятьюдесятью талерами капитан Брюнхвальд смеялся и сказал, что больше с тобой говорить не желает; сказал также, что если кто-то хочет с ним заключить сделку, так пусть место назначит для встречи и сам туда явится, а не холопов присылает. Пусть сам придет, чтобы все вопросы обговорить. Понял?

– Все понял, – сразу ответил купец.

– Запомнил?

– Да, капитан над моими деньгами посмеялся, со мной более дела иметь не желает, станет говорить только с хозяином, – сразу отвечал купец, видно, смышленый был.

– Ну, пусть так, – согласился кавалер, а потом наклонился к купцу, заглянул тому в глаза и добавил: – И не вздумай со мной шутки шутить, Виллем Кройцфер из Малендорфа. Обманешь или схитришь, так пришлю я к тебе неприятных людей, до того неприятных, что прежде, чем тебе кишки выпустить, они всей твоей семье муки устроят. И ты эти муки перед смертью своею видеть будешь. Имей в виду, я тебе не граф и не фон Эдель, я много хуже.

Волков дал знак, и Увалень с Максимилианом подняли купца с земли.

– Ну, ты все запомнил?

– Вы много хуже графа, – сразу ответил купец.

– Это самое главное. Все, ступай.

– Дьявол, а я бы его утопил! – восхищенно заметил Карл Брюнхвальд, глядя, как купец почти бегом покидает двор кавалера. – И близко такой хитрости, как у вас, у меня нет. А теперь что делать станем?

– Будем собираться в поход, пора уже выходить в Нойнсбург, – отвечал Волков. – Войско поведете вы, Карл; казна, знамена и мой доспех с оружием будут при вас. К первому мая надо быть у фон Бока на смотре.

– Об этом не беспокойтесь, господин полковник, – отвечал капитан-лейтенант. – А вы куда подадитесь?

– Я поеду вперед с малой свитой в Ланн, там вас и стану ждать. – Тут Волков вспомнил: – Да! Купите под полукартауну сменную шестерку коней, а то капитан Пруфф опять будет делать мне выговоры.

Офицеры засмеялись, и даже Максимилиан с Увальнем, что слышали разговор, улыбались.

Глава 29

Тот вывар, что лишает члены человека подвижности и замутняет ему разум, не всегда выходил таким, каким нужно. Вот, например, привечающие духи, что сводили с ума любого мужичину, заставляя его вожделеть женщину, что этими духами благоухает, всякий раз выходили хороши, сколько Агнес их ни варила. На горбунье их испытывала: побрызгает на нее к ночи и отправляет по кабакам гулять. Зельду пьяные мужчины так по кабакам донимали, что иной раз она оттуда бегом бежала. Еще и битой приходила: девки кабацкие ее за космы таскали, чтобы горбунья торговлю им не портила. Тем не менее всякий раз, когда девушка своей кухарке предлагала приворотное зелье пробовать, похотливая горбунья с радостью соглашалась.

А к концу зимы Зельда беременной от таких гуляний сделалась. Пришлось Агнес это дело решать. Зельда, правда, просила чадо оставить, даже плакала, но зачем ублюдок в доме. К бабкам Агнес горбунью не водила, сама взялась и, хоть дело было ей в новинку, но, умных книг почитав, одной вязальной спицей управилась. И была, как всегда, собой горда.

А с другим зельем каждый раз по-новому выходило. То долго не действует: казалось, что уже готов человек дух потерять и уснуть или осоловеть в бессилии, так нет – он еще вина просит и пьет его. То вообще силы его не покидают: ум у него за разум зашел, белиберду несет бессвязную, глаз бешеный, а силы в нем – как в бодром юноше с утра. Вот и пыталась девушка теперь всякий раз, новое зелье сварив, испытать его на пирожнике своем.

Петер Майер был очень крепок, силен, ловок, даже и красив немного: белозуб, лицо без оспин и прыщей. Вот только никак он не подходил Агнес. Глуп был, неграмотен и учиться не желал. Говорил, что ему нет в том нужды, что через три года вступит в цех булочников и кондитеров подмастерьем, за него похлопочут, а еще через пять лет, может, Бог даст, и свою пекарню поставит, и кто тогда будет при деньгах? Дурка какой грамотный или пекарь, у которого пекарня на хорошей улице?

Нет, не пара он был ей. Крепок, белозуб, ловок, но глуп и чрезмерно любвеобилен. Три раза за вечер мог ее в постель тащить и не успокаивался. Иной раз ласками своими до скуки доводил. А еще ел в три горла, как про запас. Сядет и половину вареной курицы за один присест умнет, дурень. Агнес эту половину два дня бы ела.

Все это можно было терпеть, всяко не одна, но как-то после долгих ласк Агнес заснула рядом с ним. Он захрапел, и она вслед за ним глаза прикрыла. А когда девушка засыпала, то, ясное дело, вид свой естественный принимала. В тот раз проснулась в сумерках от того, что дурень на нее глаза таращит. Вид у него испуганный, истинную Агнес от ее прекрасного вида отличает. Да как тут перепутать: у выдуманной Агнес волос черен, а у истинной пег, и груди разные у них, и бедра. Нет вообще ничего общего между ними, и пекарь то видит, вот-вот закричит, дурак. Агнес все поняла. Пришлось его в лоб пальцем ткнуть: спи. Так его и повело, разморило. А девушка тем временем нужный вид приняла, растормошила пирожника и говорит:

– Пора тебе домой.

– А что со мной было? – спрашивает глупец.

– Что ж было? Заснул ты, вот что было.

– Заснул… – Петер Майер задумался. – Да, заснул. И сон мне чудной снился, что с девкой какой-то я проснулся.

– С какой еще девкой? – спросила Агнес. – С красивой?

А пирожник молчит, нахмурившись, сон свой вспоминает. А потом и говорит серьезно:

– Со злой девкой, со страшной.

С тех пор он изменился, стал вопросы задавать разные ненужные, что раньше его не интересовали. Хотел знать, где родители Агнес, отчего дядя ее при себе не держит, а оставил в Ланне, а откуда у нее слуги такие странные, а что в той всегда закрытой комнате, и прочее, прочее. Дурачок думал, что хитрый он, что вопросики эти невинными ей покажутся, да вся хитрость его для Агнес была хитростью дитя неразумного. Насквозь она его видела, как книгу открытую читала. Скудным умишком своим Петер Майер стал что-то про нее понимать. Агнес даже пришлось держаться с ним мягче, стать более податливой. Но дальше так продолжать было нельзя. Так он и догадаться мог, что с соседями, с торговцами местными она вида одного, а с ним совсем другого. И что тогда?

В тот вечер девушка решила сама поехать поискать Петера; знала, что ночует он в сарае у своей тетки, которая за ночлег денег с него не берет. Увидела она его на углу. Петер Майер с другими молодыми людьми стоял на углу, болтая и ожидая сумерек, чтобы пойти спать. Карета Агнес проехала мимо них, не остановившись, и свернула за угол. Там девушка крикнула Игнатию:

– Медленнее езжай.

И тот сразу придержал коней. Теперь карета ехала медленно, а Агнес ждала. Догонит – не догонит. Конечно, догнал ее карету Петер Майер, запрыгнул на ходу.

– А что это вы тут в такой час делаете? – И сразу полез ее грудь мять.

Она не против: пусть балуется.

– Может, соскучилась, – кокетливо сказала Агнес и задернула занавеску. – Никто тебя не видел?

– Нет, да на улице уже и нет никого.

– А дружкам что сказал?

– Сказал, что спать пошел.

Она была довольна, а Петер принялся деловито задирать ее юбки и в шею, в плечо целовать.

– Стой, куда ты? – Она одернула юбки. – Оставь.

– А что? Давайте тут я вас по-быстрому возьму, да домой езжайте. А я спать пойду, пока далеко от дома не отъехал.

– Нет уж, не девка я уличная, – отвечала Агнес и даже начала от него, приставучего, отбиваться, – сначала ужинать будем, а уж потом в кровать пойдем, не иначе.

– Вот все у вас, у господ, так, – говорил пирожник, смиряясь, – всегда непросто. Можете хоть под подол руку мою пустить, пока едем? Хоть ляжки поглажу ваши.

Агнес молча слегка подобрала юбки: это можно.

Карета въехала на двор, когда уже стемнело. Ута запирала ворота, Зельда отворяла им двери.

– Все готово, госпожа.

И вправду, стол был накрыт. Раньше она Петера так не баловала. К его приходу кушанья не готовили, ел он что было, а тут несколько блюд, вино, пиво.

– Ишь ты, и впрямь все как у господ! – восхитился он. – А с чего такой пир? Или, может, праздник какой?

– Садись, – сказала Агнес и заняла свое место во главе стола.

Петер Майер быстро сел и вперед хозяйки потянул к себе из блюда большой кусок ягнятины. Лучший, как показалось Агнес, кусок.

А она ему и говорит:

– Ты вино пробуй. – Хотела ему налить, а он стакан убрал.

– Я лучше пива. – И схватил кувшин.

– Ну, пей пиво, – согласилась девушка.

А пирожник налил себе целый стакан до краев и сказал:

– Я, конечно, на ночь-то натрескался, но раз тут такая вкуснятина, то и еще поем. – И выпил залпом все пиво.

Пока он пил, Агнес внимательно смотрела на него поверх своего стакана. Да, все шло так, как она и задумывала. Теперь нужно было подождать.

– Ну, ешь и скажи, как баранина, не тверда ли? – спрашивала девушка, отставляя стакан.

Петера Майера не нужно было лишний раз просить поесть, он тут же принялся орудовать вилкой. Причем ножом он себя не утруждал: наколол кусок мяса на вилку и грыз его, как кобель. Всегда так ел. Агнес взяла стакан, отпила маленький глоток вина и произнесла:

– Не торопись ты, не отнимут его у тебя.

– Вставать завтра рано, а мне еще до дома бежать, – отвечал он. – Вы же меня тут ночевать не оставите?

Раньше она его почти никогда не оставляла. А сегодня… Всякое может статься.

– Ничего, добежишь, не впервой тебе. А еще вон и пирог есть, его тоже попробуй. Зря, что ли, прислуга старалась?

– Пирог? Пирог – дело хорошее. – Он посмотрел на нее и скабрезно улыбнулся. – Только не за этим пирогом я сюда шел. Вы бы меня своим пирожком угостили.

«Медленно, медленно зелье работает. Или ему, здоровяку, четырех капель мало? Наверное, нужно больше валерианы добавлять, хоть у нее и вкус резкий».

– Никуда я от тебя не денусь, – заверила его девушка, – а если тебе так веселее, могу раздеться прямо тут.

– Конечно, но так вы меня еще больше распалите, моя красавица, – отвечал довольный пирожник.

«Ничего, сейчас ты у меня успокоишься».

Агнес быстро встала, снять платье вместе с нижней рубахой для нее дело легкое – одно мгновение. Волосы, правда, растрепались, да уже ночь, чего прическу беречь. Она кинула одежду на свое кресло и пошла к нему в чулках красных с подвязками чуть выше колена и в туфлях.

– Ах, как же вы хороши, лучше и быть не может, – прошептал пирожник.

Он ее за талию обнял, по заду ее гладил, потянулся живот поцеловать, а она тем временем взяла его стакан и из левой руки, из малой склянки, стала в него капать. Делала Агнес это спокойно, не волнуясь, что любовник увидит. А уже накапав, освободилась от его объятий, взяла кувшин с пивом и наполнила стакан. Пирожник снова попытался ее обнять, протянул к ней руку, а девушка ускользнула и говорит:

– Выпей пива. И попробуй пирог. Как попробуешь то, что моя кухарка приготовила, так к моему лакомству приступишь.

– Ах, госпожа, не до пирогов мне уже. – Он попытался встать, схватить ее.

– Ну хоть пиво-то выпей! – Она едва не силой вручила ему стакан.

– Да я уже, кажется, пьян. От вас пьян. Голова кругом, – сказал он, но стакан взял и стал пить пиво. Допив, схватил Агнес за талию, начал жадно целовать девушку.

– Да не здесь же! – Она вырвалась. – Наверх пойдем.

Он согласился, но, проходя мимо ее стула, задел угол стола и засмеялся.

– Это как меня разобрало-то с двух стаканов пива. Раньше шесть кружек пивал, и то так не качало.

Агнес остановилась, посмотрела на него, теперь в ее взгляде было удовлетворение. «Вот, взялось зелье, может, даже последние капли и лишними были, следовало только подождать». Она села в свое кресло, взяла стакан, откинулась на спинку и, распутно закинув ножку на подлокотник, стала пить вино и смотреть на пирожника.

А Петер Майер тем временем опустился на лавку на другом конце стола. Уселся, словно устал, словно ноги уже не держали. Сидел, осоловело поглядывал на нее, и, кажется, ни нагота девушки, ни вызывающая ее поза больше в нем огня не разжигали. А потом он завалился на лавку, там и остался.

Агнес не спеша допила вино, приглядывая за любовником, а потом крикнула:

– Собака моя!

Тут же в комнате появилась Ута.

– Звали, госпожа?

– Что там с ним? – спросила Агнес.

Служанка взяла лампу, поднесла ее к пирожнику.

– Обмочился он.

Агнес отставила стакан.

– Принеси подушку да задуши его. Он мне больше не нужен.

Ута смотрела на госпожу с испугом и не двигалась с места.

– Да не бойся ты, дура, он не проснется. И притри за ним, лавку помой, а потом, как задушишь, скажи Игнатию, чтобы выбросил мертвого там, где по вечеру его подобрали.

Агнес договорила и посмотрела на служанку, ожидая ее ответа. Смотрела пристально. И от взгляда этого крепкие ноги Уты едва не подкосились, и она только и смогла ответить голосом, хриплым от комка в горле:

– Как прикажете, госпожа.

Агнес же встала и отправилась к себе; прошла мимо Уты, улыбаясь своим мыслям и на ходу принимая тот вид, что Богом ей был дан. На пирожника, что валялся на лавке, обмочившийся, даже не взглянула на прощание. А служанка проводила ее взглядом и на ватных ногах пошла за подушкой. Боялась ослушания: не приведи Господи осерчает госпожа.

Глава 30

Перед тем как выехать, звал кавалер к себе лекарей. Два ученых мужа, каждый при ученике, стоили ему по двадцать две монеты в месяц каждый. Волков едва не поперхнулся, когда их цену услышал, но Бертье уверял, что полковых лекарей дешевле найти невозможно, и пришлось ему поверить. Вот теперь полковник хотел поглядеть на тех, чей заработок равен заработку ротмистра, и пригласил лекарей к себе. И те явились.

Были они горды званием своим и совсем не думали, что какой-то солдафон станет их проверять. А солдафон возьми их и попроси:

– А покажите мне свой инструмент, господа врачи.

И, несмотря на удивление, отправился в их палатку, стал в их ящиках копаться. А при нем его молодой монах умный, для которого секретов в ремесле нет. Да и сам полковник знал, опять на удивление ученых господ, какие щипцы для чего и какая игла что зашивает. Полковник спрашивал у монаха:

– А эти щипцы – кости сломанные править?

– Именно, – отвечал брат Ипполит.

– А эти? Доставать из раны пули или наконечники?

– Именно, господин.

– А эта пила?..

– Отсекать невосполнимые члены, господин, – говорил монах.

Лекари молча глядели на то, как полковник копается в их ящиках. Такое на их памяти было впервые.

Поглядев на ящики, Волков остался недоволен. Инструмент не был так чист, как у брата Ипполита. У того все всегда содержалось в идеальной чистоте. И спросил:

– А чем, к примеру, господа, вы будете раны лечить глубокие от пуль или болтов арбалетных?

– Медицинская наука пока иного средства не знает, как заливание горячего масла внутрь через специальную воронку и зашивание раны льняной нитью, вымоченной в соли, – важно отвечал старший по возрасту лекарь.

Волков взглянул на брата Ипполита: прав лекарь?

– Достаточно будет масла теплого, хотя все до сих пор льют в раны горячее, – тихо отвечал монах.

Оба врача переглянулись, на лицах их едва не усмешка читалась, ведь любой из них монаху в отцы годился, а он их знания под сомнение ставил. Но Волкова их усмешки не волновали.

– Господа лекари, монах этот лечил меня многократно и вылечивал самые тяжкие мои раны. Посему будет он в моем войске старшим лекарем, а вы станете его слушаться, – сказал он тоном таким, какому перечить не всякий взялся бы.

Врачи лишь поклонились, соглашаясь. Как тут перечить, если жалованье тебе назначено двадцать две монеты в месяц.

– А пока идите и осмотрите на предмет хворей всех девок и маркитанток, что с нами пойдут; больных мне в войске не надобно, гоните их.

Казалось бы, что за дело ему до лекарей. Сказано в контракте иметь двух лекарей, он и нашел их, хорошие, плохие – какая ему разница. Что ему за дело до распутных баб, есть ли среди них чахоточные или чесоточные; до опрятности торговок, до чистоты котлов, до свежести мяса, до близости воды для питья и мытья, до нужников солдатских. Контракт выполнил, и ладно. Но дело ему было. По опыту, по своему двадцатилетнему опыту Волков знал, что все это влияет на силу войска. Он не раз чувствовал на себе и приязнь, и равнодушие командира, по себе знал, за какого командира солдаты будут драться, а от какого разбегутся при первой возможности. И еще ему очень хотелось, чтобы войско его было не хуже, чем войска других полковников, которые придут на смотр в Нойнсбург. Потому и занимался он тем, чем полковнику заниматься не пристало.

Как обычно, уехать в запланированный день кавалер не смог. Пришлось заняться покупкой сменной шестерки коней для полукартауны. Почему самому? Почему Брюнхвальд с Пруффом не смогли это сделать? Да потому что купчишки местные совсем обнаглели. От злобы на кавалера стали просить за коней вдвое против обычного и не расписки, а серебро. Ситуацию еще ухудшало то, что купеческие сволочи денно и нощно торчали на дороге у выезда из лагеря, и как только кто-то из старших офицеров показывался, так кидались к нему и начинали размахивать пачками векселей и расписок, требуя серебра или хотя бы ответа, когда серебро будет. И еще они же других купчишек, тех, кто по разумению своему не брал бумаги от фон Эшбахта, отпугивали и не дозволяли им возить всякое нужное в лагерь. Но серебро было сильнее этих крикунов, и все, что нужно, включая шесть сильных меринов, в лагере появлялось.

В общем, из-за такой мелочи и этих пустых людей кавалеру пришлось задержаться. Но уже на рассвете следующего дня он покинул лагерь, оставив все на попечении Карла Брюнхвальда, Арчибальдуса Рене и Гаэтана Бертье. Думал уехать тихо, но даже с раннего утра, еще когда роса не сошла с травы, пара купцов ожидала у северного выезда из лагеря. И конечно же, они кавалера признали. Один из купцов, на удивление расторопный при своей полноте, кинулся Волкову наперерез, выхватывая из-за пазухи кипу бумаг.

– Полковник! Полковник, обождите!

Зная, зачем бежит дурень, Волков только пришпорил коня. А толстяк, подлец, что удумал – захотел за повод коня кавалера схватить. Уже пятерню свою тянул.

– Стойте, Эшбахт! – орал он, притом тоном не просящим, а требующим. – Стойте!

За попытку схватить коня под уздцы руки отсекают, но Волков даже разозлиться не успел. Максимилиан своим конем с прытью налетел на толстяка. Конь знаменосца ударил купчишку грудью, так что тот едва не полетел в полынью. Но устоял, подлец, а Максимилиану сего показалось мало, и он каблуком сапога в спину все-таки сшиб наглого купчишку с ног. Тот полетел, роняя на утреннюю влагу свой берет, расписки и векселя кавалера. Так еще и браниться стал, неугомонный, и бранился зло. Может, поэтому проезжавший за Максимилианом Увалень не поленился, склонился с коня и с удовольствием ожег подлеца плетью по жирной шее. Купчишка заорал дико, стал по дороге кататься и шею чесать, а братья Фейлинги, ехавшие последними, смеялись по-мальчишески весело. Да и Максимилиан с Увальнем смеялись, и Волков, оборачиваясь, ухмылялся довольный: поделом псу, наукой будет, пусть место свое знает.

До Ланна от лагеря было чуть меньше трех дней пути. А оттуда до Нойнсбурга еще два дня верхом на северо-восток. Пешим да налегке до Нойнсбурга дней десять будет, а в доспехе и с обозом все двенадцать, и это если дороги дождями не размыты. Так что Брюнхвальд начал снимать лагерь сразу, как только кавалер его покинул.

В дорогу Волков взял с собой всего немного. Деньги, оставшиеся для удобства, поменял на серебро, и оно осталось у Брюнхвальда, как и доспех, и знамена. С собою прихватил только колет и перчатки, подшитые кольчугой, оружие обычное свое, сто двадцать талеров серебром и еще одну вещь. Сию вещицу кавалер не показывал никому; она лежала в мешке, что был приторочен к луке седла, так как в седельную сумку вещь не влезала. Максимилиан замечал, что, когда они останавливались на ночлег в тавернах или трактирах, кавалер тот мешок всегда с собой брал и держал всегда к своей постели ближе, чем держит оружие. Видно, что-то там было важное. Может, Максимилиан и хотел бы узнать, но раз сеньор не делится, не доверяет даже нести это, то пусть так и будет. У кавалера много тайн, много, может, юному знаменосцу лучше их и не знать. Так они и ехали к Ланну.

* * *

Агнес встала в тот день поздно. Почти до рассвета занималась она новым нужным зельем; как ни странно, об этом зелье просил ее не кто иной, как старик хирург, что освобождал ее от мерзкого отростка, который досаждал ей. Старик просил ее сам, что было удивительно и даже приятно. Этот седой человек, безусловный мастер своего дела, обращаясь к ней как к ровне, просил сделать эликсир, который будет приглушать у его пациентов боль, что истязает их на столе хирургическом и много после него.

– Юная госпожа, возьметесь ли за такое? – спрашивал он, сидя на том самом месте, где за два дня до этого восседал глупый пирожник.

Агнес размышляла, иногда поглядывая на гостя.

– Говорят, что цвет астернакса утоляет боль, – как вариант предлагал хирург.

– И цветы астернакса, и валериана, и мак – все они боль уменьшают, – наконец заговорила девушка. – Мне и самой муки на вашем столе терпеть было невыносимо, и еще два дня после этого страдать, но неизвестно мне пока, не послужит ли настой из этих растений во вред. Ведь крепкий настой астернакса и убить несильного человека может.

– Вот как? – удивлялся хирург.

– Да, ребенка так сразу убьет, так что все дело в соотношениях и сочетаниях. – Она помолчала. – Сделаю я вам кое-что на пробу, будете своим болезным давать и смотреть, как зелье действует. А уже потом и подумаем об улучшении.

– Вот о том и хотел просить вас, молодая госпожа, – закивал старик.

Вот и просидела она с книгами да с ретортами и колбами, забыв про время. И опомнилась, только когда небо стало серым, а не черным. Лишь тогда спать пошла.

Уже колокола соседнего монастыря собирали братию к послеобеденной молитве, солнце заглядывало в окно. Девушка потянулась и крикнула:

– Собака!

За дверью тотчас заскрипели половицы. Дверь приоткрылась, появилась большая голова в большом чепце.

– Звали, госпожа?

– Мыться неси, – велела Агнес, откидывая перину. Села на кровати, свесив ноги. – И забери горшок. Могла бы, дура, помыть его и чистый принести, пока я не проснулась.

Ута схватила ночную вазу и быстро ушла. Девушка встала и, потягиваясь, пошла к зеркалу, на ходу принимая вид темноволосой высокой красавицы с красивыми бедрами и высокой грудью. Подошла, встряхнула пышной копной нечесаных темных волос и принялась пальцами приподнимать себе скулы, думая, не лучше ли ей будет, если скулы чуть поднять.

И тут услышала грохот. Он со двора шел. Неужто эта дура уронила что? Агнес скривила губы: с этой раззявы станется. Но грохот не прекращался. Агнес даже разгневалась, отворила дверь и крикнула:

– Эй, дурища, что там у тебя?

И услышала, как по ступеням топают большие ноги Уты, а потом показалось и ее перепуганное лицо.

– Господин приехал! – выдохнула служанка с ужасом.

– Что? Кто? – не поняла поначалу Агнес.

– Господин приехал, – все так же волнуясь и с ужасом продолжала Ута. – Ваш господин приехал.

– Господин? – Тут только до Агнес и дошло. – Так что стоишь-то, дебелая, воду неси, платье неси. Да быстро, дура, быстро.

Сама девушка кинулась к зеркалу.

Ута, Зельда и Игнатий стояли между камином и дверью в людскую. Стояли, дышать боялись. Даже свирепый Игнатий, и тот рта не раскрывал. Горбунья подала господину вина в серебряном кубке. Он молча сел во главе стола, в то кресло, в котором обычно госпожа сидела, взял кубок, попробовал вино. С ним уселись за стол и его люди, лишь один громила остался стоять, привалившись к стене у входной двери, плетью по сапогу постукивал. Господин так даже на лицо суров, и люди его, воинские по виду, все при железе, страшны.

Наконец сверху госпожа сошла. Умытая, свежая, в чистом платье совсем простом, которое не надевала уже давно. Сразу, едва не бегом, кинулась к господину, встала на колени, взяла руку его и поцеловала.

А он погладил ее по волосам, по щеке и спросил с усмешкой, но ласково:

– Дело уже к вечеру пошло, а ты еще спишь, что ли?

– До рассвета не спала, – отвечала Агнес, – вот и проснуться не могла.

Он сделал ей знак встать и приблизиться, а затем уже серьезно спросил:

– Одной ли тебе было не до сна?

– Одной, дядя, – так же серьезно отвечала Агнес, называя его «дядей».

– Раз зовешь меня дядей, так не вздумай меня позорить, – тихо сказал он ей, крепко держа девушку за руку.

– Беспокоиться вам нечего, все у меня хорошо, и имя ваше незапятнанное, я, чай, не Брунхильда, – отвечала она таким тоном, что Волков понял: больше на эту тему ничего спрашивать не нужно.

– Ладно, а как ты живешь тут без меня?

– Без вас мне тоскливо, да ничего, справляюсь.

Тут она огляделась, и сердце девушки затрепетало. И непонятно, от чего больше: оттого что красавец Максимилиан сидел тут в шаге от нее, оттого что господин еще держал ее за руку или оттого что в черном мешке кое-что вожделенное лежало прямо на столе, рядом с серебряным кубком, из которого господин пил вино. Сразу девица поняла, что в мешке, и, сдерживая волнение, спросила:

– Не меня вы проведать приехали. Что за дело у вас, господин?

– Сядь, – велел кавалер, – но сначала вели слугам стол накрывать. С дороги мы.

– Игнатий, на рынок беги, – начала давать распоряжения девушка, – коли не разобрали, так купи свиных ног, капусты кислой купи, пива, колбас самых дорогих для жарки. Зельда, Ута, вы тоже не стойте, подавайте господам все, что есть лучшего.

Она взглянула на Максимилиана: красавец какой вырос, она ему уже лишь до плеча достанет. Вид у него надменный, одежда хоть и пыльная, но хорошая, и руки… Руки не к тачке и не к тесту привычные, а к железу. Сразу видно, это не пирожник, хоть и зубы у него не так белы и ровны.

– А молодые господа тоже тут ночевать будут? – спросила девушка у Волкова.

Тот молча осматривал залу. Некогда этот дом казался ему огромным и роскошным, да когда это было… Можно, конечно, его людей в людской положить, но…

– Нет, господа оставят тут коней, а сами поживут в соседнем трактире.

– Как пожелаете, господин, – отвечала девушка, переводя взгляд с Максимилиана на кавалера и едва заметно краснея при этом.

Но красноту эту никто не заметил, так как голодным господам уже подавали еду.

Глава 31

Игнатию были доверены кони господ, сами же они, поев как следует, ушли искать себе ночлег, а Волков остался. Агнес ерзала на стуле подле его правой руки, есть не могла, все косилась на черный мешок, что теперь висел на спинке стула кавалера. Зачем рыцарь привез его сюда? Ведь не просто так, что-то ему нужно узнать.

– А за дом у тебя плачено? – спрашивал Волков, попивая вино.

– Плачено, господин, плачено, – отвечала она, гоняя кусочек колбасы по тарелке. – И банкиры ко мне добры – в последний раз при новой вашей победе за месяц плату не взяли, браслетку подарили со святыми, вот, – она показала красивый замысловатый браслет на руке, – и еще на званый обед приглашали, где меня с епископом отцом Бернардом, настоятелем храма святочтимого Николая-угодника, знакомили.

– Вот как?

– Да. – Агнес могла бы еще много рассказать господину: и что отцу Бернарду она продает зелье приворотное, и что ее приглашают во многие добрые дома Ланна, – но она была девушкой умной и считала, что не обо всех ее успехах кавалер должен знать. – И вас, господин, в городе чтут высоко.

– Угу, – Волков посмотрел на нее внимательно, – значит, долгов ни перед кем у тебя нет. Может, булочнику, мяснику или молочнику должна?

– Нет, ни им, ни слугам ничего не должна.

– Угу. – Он так и смотрел на нее. – А откуда ты деньги берешь? У меня, как уехала, ни разу не спросила.

– Справляюсь, господин.

– Справляешься?

Теперь ей не по себе стало. Взгляд кавалера такой был тяжелый, и девушка принялась ерзать в кресле своем.

– Не волнуйтесь, господин мой, ничего предосудительного, что могло бы имя ваше запятнать, я не делаю.

Зачем кавалеру знать, что она варит зелья с утра до ночи, что меняет вид свой как вздумается, что давеча избавилась от любовника. Нет, господину о том знать не надо.

– Смотри мне. – Он постучал по столу пальцем.

Этого ей оказалось достаточно, чтобы понять, что господин не шутит. Он вообще не был расположен к шуткам.

– Если в деньгах возникнет нужда, так пиши сразу.

– Обязательно, господин, – отвечала девушка, а сама все успокоиться не могла, косилась на мешок.

Волков поглядел вдоль стола, в конец его, где возле очага со сковородой возилась горбунья, и крикнул:

– Эй, ты!

Зельда догадалась, что обращаются к ней, поклонилась и замерла, ожидая распоряжения. Волков жестом показал ей: убирайся отсюда. И кухарка поняла, сняла сковороду с плиты, снова поклонилась и ушла в людскую.

А вот у Агнес сразу проснулся интерес: чего это господин собрался делать, уж не стекло ли из мешка достать? Она даже задышала чаще. Отложила вилку. Но Волков не спешил брать мешок, он опять пристально смотрел на девушку и, кажется, думал о чем-то.

– Господин мой, о чем вы думаете? – наконец не выдержала Агнес. Волков опять на нее смотрел словно сомневался, говорить ей или нет о деле своем. – Скажите уже. И не волнуйтесь, нет у вас человека преданнее меня. Авось я не Брунхильда ваша.

Волков еще немного помолчал, а потом и говорит:

– Есть у меня дело одно, что не дает мне покоя. И дело сие железом я разрешить никак не могу.

Агнес, Агнес, ах, как она была умна. Девушка положила свою маленькую ручку на его огромную и проговорила, заглядывая в его лицо:

– Так скажите мне имя этого пса.

Волков покосился на нее, но руки не отнял.

– А откуда ты знаешь, что у дела моего есть имя?

– Так вы сами сказали, что железом дело ваше не разрешить, значит, у вас есть враг, которого вы убить не можете. Видно, враг этот могущественен, – сразу откликнулась девушка.

– И опасен, – продолжал кавалер. – Недавно он бандитов сильных нанял убить меня и сразил одного из лучших моих людей. А после возглавил большой отряд и повел его на меня.

– Господин, все, о чем прошу вас: скажите мне имя пса этого, – спокойно, даже беззаботно произнесла Агнес.

И, видно, эта беззаботность насторожила Волкова.

– Ладно… После…

– Скажите мне имя пса этого, – повторила девушка, выговаривая каждое слово для убедительности, – господин мой.

– Я подумаю, – ответил кавалер. Он повернулся, снял со спинки стула мешок и положил его девушке на колени. – Еще одно дело для тебя есть.

Сердце Агнес забилось от восторга. Да, у нее на коленях лежало стекло. Стекло, подобное которому она так безуспешно искала уже столько времени. Она волновалась так, словно ей досталась голова любящего, сладчайшего из любовников.

– И что же вам нужно, господин мой?

– Я еду на войну… – начал он.

– На войну? Едете? А разве вы не у себя воюете с горными еретиками?

– Нет, теперь еду воевать мужиков, что распоясались и забыли свой долг, Бога и призвание. И хочу знать, вернусь ли живой. Можешь поглядеть в шаре, что со мною будет?

– Конечно. Если вам угодно, я прямо сейчас то и сделаю, – сказала девушка, уже краснея. – Помните, как это делается?

– Не помню. Как?

– Мне надобно будет раздеться, – отвечала Агнес, еще больше покрываясь.

– Ах, это, конечно, да… Делай как надо.

– Тогда нам лучше подняться в спальню.

– Ну пошли.

Волков не без труда поднялся из кресла, так как нога после трех дней в седле заметно ныла. Девушка заметила его гримасы боли.

– Вижу, раны ваши брат Ипполит не вылечил.

– Эти раны уже не лечатся, – отвечал он.

Агнес шла перед Волковым по лестнице, прижимая к груди мешок с заветным шаром. Встретила она господина в своем естественном обличии, но теперь, думая, что придется перед ним раздеваться, принялась быстро менять себя под одеждой. Не хотелось ей, чтобы видел он ее тощий зад, худые ляжки да выступающий бедно поросший волосами лобок. Ей хотелось, чтобы и груди, и бедра ее, и лоно взгляд господина не отвращали, а наоборот. Поэтому когда дошла девица до верха, до спальни, так едва дышать могла от волнения. И уже точно теперь не знала она, что ее больше волнует: что сейчас в стекло заглянет или что перед господином обнажиться придется. Так разволновалась девушка, что даже захотела по малой нужде, но решила это желание перебороть. Открыв дверь своей спальни, впустила туда Волкова. А он по лестнице поднимался уже с трудом, почти на каждой ступени морщился от боли и в покои ее входил, заметно хромая. И Агнес это видела.

Нет, конечно, она разум свой не потеряла. Хоть и волновалась очень сильно, но дело разумела. Не кинулась платье снимать и мешок со стеклом развязывать, а сначала усадила Волкова на кровать и стала стаскивать с него сапоги. А когда снимала с левой ноги, кавалер поморщился, даже оскалился, так сильно его прихватывало, и девушка по старому своему навыку тут же на больное место положила свою маленькую ладошку. И пока боль изводила, шептала ему:

– Ничего, господин мой, ничего, сейчас я все устрою, уж про хворь свою при мне поминать не будете.

А он, как боль отступала, стал оглядывать девичью спальню. Когда-то он жил в этой комнате, кровать эту делил с Брунхильдой. Теперь все по-другому было. Смотрел он и удивлялся. Книги, книги – на окне, на комоде, возле кровати лежит одна на полу; нет, не роман, «Ботаника» некоего господина Крауса. А еще лампы разные, зеркало огромное, ему в рост, – денег, видно, немалых стоило – и опять книги. Книги всё умные, они и глупые-то денег стоят, а про эти и спрашивать страшно. Так и подмывало его поинтересоваться: откуда серебро у тебя, девица? Но не стал: не спрашивай – тебе и врать не будут.

Кавалер повалился на перины – после дороги это приятно, особенно если боль в старых ранах не донимает, – приподнялся на локте и стал ждать. И вот теперь уже Агнес делала то, чего ей хотелось до нетерпения. Краснея и стесняясь, она стала снимать с себя платье прямо перед ним, в двух шагах от своего господина. И что с того, что она уже перед ним не раз раздевалась? Тогда она была еще дитя неразумное, тех чувств, что она испытывала сейчас, став молодой женщиной, и близко в те времена не наблюдалось. И пусть рыцарь делает вид, что не смотрит на нее. Посмотрит и на ее новый зад, и на такие сильные ляжки, и на черные волосы внизу живота, и на живую колышущуюся от движений грудь. Кинув платье на изголовье кровати, Агнес стала снимать и рубаху нижнюю. Тоже недолго с ней тянула. Ну вот она перед ним и голая совсем, если не считать чулок. Чепец девушка не носила как незамужняя. Ленту из волос вытащила, а те рассыпались по плечам потоками. Вот теперь уже она полезла к нему на кровать. Села рядом, ничуть не стесняясь, а даже выставляя перед ним самые сокровенные места, стала развязывать мешок. Развязала. Достала из него шар светло-синего стекла. Ах, как он был прекрасен, тот шар! Какую дрожь во всем ее красивом теле он вызывал!

– Так желаете знать, что будет с вами на войне?

– Желаю, – отвечал Волков, который был, признаться, весьма удивлен теми переменами, что произошли в теле девушки. Теперь он уже рассматривал ее с удовольствием, не как в те, в прошлые разы, когда ему хотелось отвернуться от неказистых ее членов и неразвитых прелестей. – Скажи, вернусь ли я с нее живой?

– Хорошо, сейчас все узнаю для вас, господин, – ответила она, не сомневаясь в своих словах, и заглянула в синеву стекла, словно нырнула с головой.

Зная, что это надолго, кавалер откинулся на перину, стал смотреть в потолок и думать о том, что его ждет, а затем спустился на первый этаж перекусить чем-нибудь. Горбунья быстро нашла ему хорошую еду – кажется, кухаркой она была неплохой. А потом Волков просил у здоровенной и, кажется, глупой служанки зажечь лампу и подать воду мыться. Помылся, еще посидел за столом, но Агнес из спальни так и не выходила. Тогда он, взяв лампу, поднялся по темной лестнице и открыл дверь в спальню девушки.

Агнес спала, кажется, спала поверх перины. Кавалер удивился, увидав ее: от женской притягательности осталось совсем немного. Ни бедер роскошных, ни тяжелых грудей. Ребра, грудь подростка, кости таза, выпирающий лобок с редкими волосами, заострившееся личико с широко открытым ртом. В общем, ничего того, что его бы привлекло, в ней не осталось, она стала совсем другой. Это было словно наваждение. Не знай он Агнес, он, наверное, сильно бы удивился, но он ее знал, знал не первый год.

Шар лежал рядом с ней – она так и держала на нем свою руку, словно боялась, что кто-то отнимет. Волков и забрал. Спрятал его в мешок, свободной частью перины накрыл девушку, потом отправился в другую комнату, но та была заперта на ключ. Оттуда доносился резкий непривычный запах. «Интересно, что у нее там?» Но выяснять ему почему-то не хотелось, не хотелось знать; рыцарь и так понимал, что там что-то опасное, порицаемое Богом и людьми. К дьяволу! Он туда не полезет.

Кавалер вернулся в спальню к девушке, а после пошел вниз, взяв с собой большую подушку. Там он улегся прямо на стол, на ту сторону, что была поближе к теплому очагу. За свою жизнь он спал в местах и похуже, а уж на ровном столе да с подушкой… Даже одеяло не нужно, если печка, которая рядом, еще не остыла. Да и лето уже почти пришло, скоро и ночью от жары не спрятаться. После трех дней дороги заснул Волков быстро.

Утром удивленные слуги ходили на цыпочках, боясь его разбудить. Только неуклюжий Игнатий, когда шел поить лошадей, загремел ведром.

– Куда? – коротко спросил его кавалер, приподнимая голову от подушки.

– Лошадей поить, господин, – отвечал конюх.

– Сначала мне воды принеси. И скажи горбунье, чтобы ее согрела, – распорядился он. В последнее время кавалеру совсем не нравилось мыться холодной водой, отвык он, кажется, уже навсегда отвык.

– Да, господин, – отвечал конюх, – сейчас принесу.

Услышав их разговор, в столовую, кланяясь и здороваясь, вошла кухарка, сразу стала разводить огонь в печи. Служанка, скрипя половицами и ступенями лестницы, тихой мышью вжимая голову в плечи, проскочила наверх. И тогда Волков встал со стола. Да, ушли уже те годы, когда он мог вот так спокойно спать без перин на твердых досках. Тело его побаливало, а вот нога… Нога даже и не напомнила ему о себе. За всю ночь он ни разу из-за нее не проснулся, и сейчас все с ней было хорошо. Отлично вчера Агнес боль заговорила.

Он встал, отправился наверх и чуть не столкнулся на лестнице с глупой служанкой, что тащила вниз ночную вазу. Хотел обругать дуру, да та побелела вся и без его ругани, едва не при смерти была от страха. Не стал. Постучал в дверь.

– Да, господин, – донеслось из-за двери, – входите.

Он вошел, а Агнес стояла перед зеркалом и причесывалась. Была она в одной нижней рубахе из тонкого просвечивающего батиста, и даже через ткань стало заметно, что и грудь у девушки не та, что ночью, а бедра ее и зад приятно полны, так полны, что хочется к ним прикасаться. Только вот лицо усталое и синяки под глазами, припухлости, а если не эти мелочи, так молодая красавица перед зеркалом стояла. Странно все это было, но пришел кавалер сюда не разгадывать женские загадки и даже не разглядывать ее тело. Усевшись на неприбранную кровать, он сразу спросил:

– Ну, что вчера увидала в шаре?

– В шаре? – Она не прервалась, так и расчесывала волосы. – Стекло показало, что у вас все будет хорошо.

Настроение у нее было прекрасным, Волков это почувствовал и, думая, что девушка приукрашивает, настоял:

– Говори, что видела?

Она перестала причесываться, с легкой укоризной посмотрела ему в глаза через зеркало и произнесла:

– Видела, что в Ланн вы вернетесь с большой победой.

Волков все никак не мог понять, верит ли он ей, верит ли этому поганому шару, но даже так ему стало легче.

– Значит, вернусь? – переспросил он.

– С победою, – нараспев отвечала девушка, снова принимаясь расчесывать волосы, – с победою, господин мой.

Глава 32

Отчего-то ей было радостно. Давно так хорошо не было. Утром молодые господа из выезда кавалера пришли на завтрак в ее дом, а у них кони почищены, напоены, накормлены, лоснятся в стойлах, красавцы: Игнатий с утра расстарался. И Ута все вещи господина постирала еще на рассвете, сапоги так вычистила, что сверкают. Тяжеленный колет, что подбит железом, вычищен не хуже сапог: и не подумает никто, что в нем три дня по пыльным дорогам скакали, как новый он, словно только что портной его закончил.

А пред тем Ута еще и на рынок сбегала, огромную корзину дорогой снеди принесла. То ей Зельда велела, пока госпожа спала. Госпожа могла за растрату и побранить кухарку, но не в этот день. Сегодня госпожа на похвалу расщедрилась. И как только кавалер со стола слез поутру, так Зельда сразу принялась готовить. Старалась, все, что знала о готовке, вспомнила. Гостей-то угощать надо.

Гостей? Или хозяина со свитой? Ну, этот вопрос ни Игнатия, ни Уту, ни Зельду не волновал. То пусть хозяйка думает, кто кому хозяин. Да и хозяйке было не до того. Все слуги видели, что та счастлива, как новобрачная на третий день брака. Нарядная, не бранится, улыбается. Ласкова со всеми, даже Уту собакой не зовет, а Зельду горбуньей. Всегда бы так.

Агнес и вправду была радостна. И то ли оттого что вчера она глядела в стекло до умопомрачения, то ли оттого что в доме полным-полно молодых красавцев, благородных мужчин, но хорошее настроение Агнес не покидало. Вот только платье… Вернее, не платье, с платьем-то как раз все в порядке, – лиф платья по последней моде города Ланна был так низок, что едва на полной груди соски покрывал, а вот рубаха нижняя могла быть и потоньше. Сейчас они как раз в моду входили и потому были больно дороги те тонкие, как утренний воздух, рубахи. Так дороги, что, не купив три такие, можно и платье себе новое пошить. Агнес пожалела денег на такую, а как бы хорошо ее грудь под тонким полотном смотрелась бы. Впрочем, два молодых человека, братья Фейлинги, что сидели напротив нее, и так почти не отрывали взгляд от ее лифа. И даже красавец Максимилиан – и тот на нее смотрел.

После завтрака господин и его свита поднялись и уехали быстро, отчего молодая госпожа расстроилась, ведь хозяин еще и стекло с собой увез. Даже дулась на господина, который не доверяет ей. Ну что бы она со стеклом сделала, сбежала, что ли?

* * *

К аббату монастыря Святых Вод Ёрдана, викарию и казначею его высокопреосвященства брату Иллариону попробуй еще попади. Во дворе аббатства поутру не протолкнуться от карет и седланных коней у привязи. Еще и народа всякого полный двор: слуги, люди из свит, всякие господа, городское дворянство, те, что при железе. Но в основном люди купеческого звания.

Волков кинул поводья Увальню, Максимилиан пошел с рыцарем.

– Господин! Господин! – окликнул Волкова упитанный молодой монах, когда кавалер бесцеремонно отодвинул другого монаха от двери и вошел в низенький темный флигель с маленькими окнами. – Сюда без доклада нельзя!

– Ну так доложи! – повелительно велел рыцарь.

– В свое время, сначала я вас запишу. – Монах вернулся на место, открыл книгу. – Назовите имя и цель визита.

Волков глянул на него скептически и пошел к двери в келью.

– Стойте, господин, стойте! – Монах пытался кинуться ему наперерез, но не успел.

Волков открыл тяжелую дверь. В низенькой келье оказалось заметно светлее – в старинной стене додумались прорубить большое окно. Там был стол, а за столом совсем облысевший уже аббат Илларион принимал трех купцов.

– Святой отец, – обратился кавалер, кланяясь, – примете?

– Ах, друг мой! – Казначей его высокопреосвященства стал выбираться из-за стола и говорить купцам: – Господа, простите, уж больно редкий гость этот славный рыцарь Фолькоф. Потом, после него, я вас приму.

Купцы все понимали, кланялись казначею, а заодно на всякий случай Волкову, и уходили из кельи. А брат Илларион уже обнимал кавалера.

– Проездом?

– Проездом, святой отец.

– Как обычно, на войну?

– На войну, святой отец.

– Знаю, слышал, садитесь, кавалер, садитесь. – Брат Илларион подошел к двери. – Эй, брат Бенедикт, подай нам моего вина.

Тут же появился упитанный монах с подносом, на котором стояли графинчик и маленькие стаканчики из серебра, сразу разлил вино по стаканам и удалился.

– Вино с утра – день потерян, – заметил викарий, поднимая свой стакан, – ну и бог с ним, за встречу, мой дорогой рыцарь.

Они выпили, кавалер осушил стакан до дна.

– Крепко, пряно, вкусно, – сказал он, ставя стаканчик.

– Мой личный рецепт, – похвастался аббат. – Ну, значит, на войну едете?

– Да, усмирять мужичье осатанелое.

– Храни вас Бог. Значит, и вас этот прохиндей к делу призвал! – Он засмеялся.

Волков тоже посмеялся и спросил:

– Так с господином Наумом Коэном вы знакомы?

– К сожалению, сын мой, – говорил казначей курфюрста, – к большому моему сожалению, мне часто приходится обращаться к подобным людям. После десяти лет войны с еретиками и чумы я никак не могу привести финансы его высокопреосвященства в порядок. Податного люда стало меньше, горожан стало меньше, торговля стала меньше, а расходы все так же велики. Так что Коэны, Ренальди, Кляйны и прочие денежные люди часто нужны земле Ланн и Фринланд. – Он вдруг улыбнулся. – Но вы-то приехали не для того ко мне, чтобы слушать мои горести.

– Да вы, поди, и сами знаете, зачем я приехал, – отвечал кавалер.

Брат Илларион снова налил вина в стаканчики.

– Знаю, приезжал ваш человек, жаловался на нового епископа, на брата Франциска. Кажется, он вам совсем не пришелся?

– Да как же он может мне прийтись, если сразу встал на сторону графа и герцога? Говорит, езжай к герцогу каяться и с графом замирись. И не потому что он прав, а потому что он граф.

– А что с графом у вас за раздор?

– Из-за поместья, что было обещано моей сестре по вдовьему цензу. Граф теперь отдавать не хочет то, что его отец обещал. Думал, мне новый епископ помощью будет, а он…

Волков развел руками, а брат Илларион вздохнул и стал серьезен.

– Отозвать отца с кафедры – дело непростое, совсем непростое. Святые отцы годами ждут епископскую инфулу, и простолюдинов среди них нет. Отозвать епископа с кафедры – считай, всю фамилию его оскорбить. Курфюрст на это не пойдет.

– А если епископ паству не обретет?

– А что, брат Франциск может не обрести паству в Малене? – с сомнением спросил аббат.

– Очень даже может быть, – уверил его кавалер. – Людишки в городе его не полюбили, не пришелся он. До отца Теодора, царствие ему небесное, отцу Франциску далеко.

– До отца Теодора всем далеко, да благословит его душу Господь… – Тут казначей задумался. – Что ж… Тогда другое дело. Это все меняет. Я попробую поговорить с его высокопреосвященством.

– Буду вам очень признателен, святой отец.

– А у вас есть кандидатура? Кого бы вы хотели видеть на кафедре Малена? Человека светского и не спросили бы, кого на кафедру ставить, но вы ведь Рыцарь Божий, почти наш человек. Так что хочу знать, кого вам на кафедру надобно. Надеюсь, вы видите там не того брата, что вы присылали ко мне недавно?

– Отца Семиона? – Волков засмеялся. – Нет, хотя отец этот весьма сведущ во многих делах. Мне нужен человек твердый и смелый… – Он на мгновение задумался. – Помнится, в комиссии, которую я сопровождал, был такой, брат Николас его звали. Кажется, человек он умный и честный.

– Брат Николас? – Аббат Илларион задумался. – Что ж, выбор хороший. Человек тот в вере твердый и дело свое знающий крепко, тем более брат мой по монастырю. И недавно стал главой комиссии святой инквизиции. Но два недостатка есть у этого кандидата.

– Что за недостатки?

– Служб он почти не вел, ритуалов не знает, он ведь инквизитор, – тут монах усмехнулся, – как и вы. Впрочем, то недостаток малый, он умен и быстро обучится.

– А какой же недостаток большой?

– Рода он совсем незнатного, – отвечал казначей его высокопреосвященства. – Рода он простого.

– Тем более он мне там нужен, не будет воображать из себя, а будет дело делать, – сказал Волков. – Без хорошего епископа мне в Малене не быть.

Кажется, умный монах его прекрасно понимал:

– Значит, брат Николас вам нужен? Что ж, как пожелаете. Сами к архиепископу пока с этим делом не ходите, я хочу знать, что он ответит на эту просьбу.

Волков кивал. А монах продолжал:

– Буду говорить с ним завтра, как раз у меня доклад. И предупреждаю вас сразу: не обольщайтесь, дело сие почти безнадежное. Убрать знатного человека с места нелегко. Но всегда есть средство, что может эту скалу сдвинуть.

– Серебро, – догадался Волков.

– Курфюрст всегда нуждается в деньгах. – Монах едва заметно улыбался, и улыбка эта была грустной. – Всегда помните об этом, друг мой.

Волков встал.

– Говорят, мужики за два года бунта награбили немало. Если я вернусь с победой, доля моя полковничья – деньги будут.

– Да благословит вас Господь. Надеюсь, вы побьете мужиков, да наставит Господь их заблудшие души на путь истинный. Вы там, пожалуйста, не усердствуйте, на рожон не лезьте. – Отец Илларион осенил рыцаря крестным знамением.

Кавалер вышел из скромной приемной казначея задумчивым. «Серебро. Годы идут, а тут ничего не меняется. Им по-прежнему надобно серебро».

Ему, конечно, хотелось повидаться с архиепископом, чтобы без промедления и обиняков пожаловаться на присланного епископа и просить нового. Но раз казначей говорит, что будет лучше не спешить, то так тому и быть. Никто не мог знать верных подходов к его высокопреосвященству лучше, чем его казначей. Поэтому кавалер проехал мимо роскошного дворца курфюрста и направился в центр, к другому красивому дому, что стоял как раз на той же площади, что и городской магистрат. Было у кавалера дельце, до которого никак не доходили руки, но в этот раз, пока Брюнхвальд еще не довел полк до Ланна, Волков решил с этим покончить.

Кавалер и его люди остановились у коновязи. Максимилиан тоже спешился и пошел за сеньором.

Людей тут оказалось, конечно, меньше, чем у убогой кельи казначея архиепископа, но все же толпились купчишки, всякие писари, приказчики, прочий подобный люд. В дорого убранной, с гобеленами, с подсвечниками и хорошей мебелью, приемной было несколько посетителей, они терпеливо ждали, рассевшись на лавках у стен и разглядывая гобелены с охотами и битвами. А молодой секретарь в черной одежде по последней моде и с большим кружевным воротником стоял за резным пюпитром из красного дерева и пролистывал толстую книгу, делая в ней заметки. На кавалера юноша бросил короткий взгляд и, видно, не сочтя его фигурой значимой, снова уткнулся в книгу.

– Любезный друг мой, – давно отвыкший от такого пренебрежения Волков решил все-таки быть вежливым, – сообщите штатгальтеру, что имперский полковник, кавалер Иероним Фолькоф фон Эшбахт желает его видеть.

На сей раз взгляд секретаря длился чуть дольше, а потом он пером обвел присутствующих людей и ответил:

– Сии господа также ожидают приема.

Волков еще раз осмотрел людей – купчишки.

– Я тут проездом, ждать не могу, а господам этим – им на войну не ехать. Прошу вас сообщить обо мне штатгальтеру немедля.

– По какому же делу вы добиваетесь встречи? – все так же лениво спрашивал секретарь.

– По делу обеспечения имперского векселя.

При этих словах купцы чуть-чуть оживились, стали смотреть на рыцаря внимательнее и прислушиваться к его словам. Судя по всему, они сидели здесь по такому же делу.

– Господин штатгальтер Краугер обедает, – все так же спокойно сообщил секретарь.

– Обедает? – Волков задумался на мгновение. – Некоторые еще не позавтракали, а штатгальтер обедать сел?

Молодой человек меланхолично пожал плечами.

– Краугер, Краугер, – повторял кавалер, пытаясь что-то вспомнить, – кажется, тут был другой штатгальтер.

– Господин Краугер занял сей пост только перед Рождеством, – пояснил секретарь.

– Что ж, надобно с ним познакомиться, – решил Волков и пошел к красивой резной двери.

– Господин! – Вот теперь лень и меланхолия слетели с секретаря. – Остановитесь! Господин штатгальтер не любит, когда его беспокоят. Браниться будет.

Он кинулся было к кавалеру, чтобы остановить его, но сам был бесцеремонно остановлен за свой красивый воротник. Максимилиан схватил секретаря крепко и без всяких слов вернул за пюпитр.

– Да как вы смеете? – вскрикнул секретарь от такой наглости.

На что последовал холодный ответ молодого знаменосца:

– Оскорбились? Может, желаете драться?

Драться секретарь совсем не собирался. Синий шелковый колет, черные свободные панталоны, черные дорогие чулки и туфли с серебряными пряжками, кружевной воротник искусной работы никак не способствовали всяким глупостям. Секретарь только поджал губы, выражая этим свое возмущение.

А Волков уже был в богатой комнате; там же за столом сидели трое по виду важных людей, которые с удивлением смотрели на него. На столе дорогое стекло, тарелки и блюда из серебра, а перед одним из господ отличный золотой кубок.

– Извините за вторжение, господа, – поклонился им кавалер, – мое имя Иероним Фолькоф фон Эшбахт, Рыцарь Божий и полковник его императорского величества. Я в городе проездом. Ждать не могу, поэтому и решился побеспокоить вас.

– Что вам нужно? – почти возмущенно спросил человек, перед которым и стоял золотой кубок.

– Штатгальтер Краугер?

– Да, это я, – отвечал молодой человек, бледное лицо которого выражало утомление с самого утра. – Что вам угодно, полковник?

Волков из-под колета достал крепкую толстую бумагу с тиснением с имперским орлом, развернул ее и положил на стол перед господином Краугером.

– Срок погашения был еще в октябре. Прошу вас отдать распоряжение погасить вексель.

Краугер даже не взглянул на бумагу. Он с кислой миной продолжал смотреть на кавалера и, видя, что тот ждет ответа, нехотя сообщил:

– Во вверенной мне его величеством казне по случаю нет денег для погашения этого векселя.

Волков покосился на посуду золота и серебра, на богатую скатерть, на дорогую одежду штатгальтера.

– Бумага сия на две тысячи сто семьдесят семь монет, мне будет достаточно и двух тысяч, – произнес он. – Но прошу вас рассчитать меня сегодня или завтра. Думаю, что послезавтра мне придется выехать на войну.

Господа за столом стали переглядываться и улыбаться. Улыбались они так, что кавалер почувствовал себя дураком. А штатгальтер ему и говорит:

– Полковник, у меня в казне не наберется и пяти сотен серебром. Да и их я вам не могу выдать, мне жалованье людям еще платить, а людей у императора в этих землях немало.

– И что же мне делать? – спросил Волков.

– Уж извините, господин Божий Рыцарь, что встреваю в разговор, – начал один из господ, – но все мы тут по тому же поводу, все ждем возврата долгов от короны. А судя по тому, что король, да будет он проклят в веках, снова собирает армию, наш император не скоро рассчитается со своими долгами.

– Подайте прошение секретарю, – заговорил штатгальтер, – мы его рассмотрим, и коли будет возможность что-то выдать, так напишем вам. А вы же пока езжайте на войну и воюйте себе, не торопясь, сие дело весьма неспешное.

– И другого пути никакого нет?

– Конечно же есть, – снова заговорил господин Краугер, – для того вам надобно быть ко двору его величества и вытребовать сумму у имперского казначея. Думаю, так получится даже быстрее.

– А еще есть ловкие люди, что купят у вас эту бумагу, – сказал другой господин как бы между прочим. – Таких людей при желании найти можно.

– И сколько же эти ловкие люди дадут за мой вексель? – поинтересовался Волков, прекрасно понимая, что потери окажутся велики.

– А на какую сумму вексель? – уточнил господин.

– На две тысячи сто семьдесят семь талеров.

– Думаю, что монет двести пятьдесят, – отвечал господин.

Волков полагал, что потери будут, но не такие же!

– Двести пятьдесят монет? За вексель на две с лишним тысячи?

– Ну, – прикидывал господин, – ну, может, триста.

Волков посмотрел на этого господинчика исподлобья. Он буквально кожей почувствовал, что его обманывают, что человек со стороны никогда не получит денег по подобному векселю, а эти дельцы на векселях и зарабатывают себе на золотую посуду. Может даже, и вся эта затея с векселями – обман, в который он попал.

– Значит, господин штатгальтер, у вас нет денег, чтобы погасить этот вексель? – переспросил Волков таким тоном, что в комнате стало тихо.

– К сожалению, – отвечал штатгальтер без всякого сожаления в голосе. Он просто желал, чтобы этот полковник побыстрее убрался отсюда. – Может, после кампании, которую затевает император в южных землях, они появятся. Но пока, – он развел руками, – денег нет, и они даже не предвидятся.

– Ко двору его величества я не поеду, недосуг. И заявку вашему писарю писать не буду, – начал кавалер, пряча имперскую бумагу под колет. – Если я переживу войну, то поеду обратно и снова окажусь у вас в городе. И тогда снова поговорю с вами насчет погашения этого векселя.

Лицо штатгальтера скривилось в презрении, и он произнес весьма холодно:

– Как вам будет угодно. А пока я прошу вас, полковник, оставить меня: я обедаю.

Волков кивнул господам и покинул обеденную залу этого молодого имперского чиновника.

Глава 33

Ему бы забыть про вексель, вексель был сегодня делом десятым – разве денег ему не хватало? Хватало – и ему бы про войну сейчас думать, но та заносчивость, с которой говорил штатгальтер, задела Волкова. Сумма, предложенная его сотрапезниками, говорила, что считают они кавалера за дурака. Не хотелось ему верить, что его вот так запросто обманули, взяв военного товара у него за десятую долю стоимости. Тут любому стало бы обидно. И вспомнил он слова хитрого Наума Коэна, который еще в одну из первых встреч говорил рыцарю, что даст за этот вексель тысячу монет, а больше ему все равно никто не даст. Уверенность ловкого банкира в собственной правоте еще тогда не понравилась кавалеру. Поэтому к Коэну он и не поехал, а отправился к другим людям.

В доме Ренальди и Кальяри банкиры приняли Волкова с большим почетом. Сам Фабио Кальяри вышел к рыцарю, хотя ходил старик уже не без труда и с палкой. Вышли к нему и другие члены банкирского дома. Тут же был накрыт стол в зале, слуги стали носить закуски и вина самые разнообразные – от крепких до легких. Буженина в горчице с черносливом, прозрачная ветчина прошутто, копченые бараньи ребра с песто, горячая фокачча и к ней оливковое масло с черным перцем и солью в маленьких чашечках. Волков сразу вспомнил свою молодость, проведенную в южных землях, и эта еда, которую он давно не пробовал, и эти вина, которые давно не пил, ему очень нравились.

А за едой банкиры начали и разговор. Фабио Кальяри, даром что был стар, но ум все еще имел трезвый.

– Значит, едете на войну с мужичьем?

– Да, жид Коэн привез мне денег, много денег, и патент полковника. Если бы он привез только золото… А тут имперский патент, я не смог отказаться, – отвечал кавалер.

– Этот пройдоха знает, как найти путь к сердцу человека, – говорил с улыбкой Энцо Ренальди, седой, но еще бодрый муж, глава семьи Ренальди. – Но я хочу, чтобы вы, кавалер, знали, что среди того золота, что вы получили, есть и наши деньги.

– Ах вот как? – удивился Волков. – Значит, и вы тоже в этом деле участвуете?

– Все главные торговые дома Ланна и Фринланда, все главные дома Ребенрее, и Ульма, и Эберхоффа – все участвуют в этом деле, – сообщил Фабио Кальяри. – Императору сейчас не до того, вот и приходиться сие дело решать банкирам и купцам.

– И не только нам… Хамы взбунтовавшиеся отрезали нас от севера, – объяснял ситуацию Энцо Ренальди. – Дома севера тоже огорчены этим. Им нужен наш хлеб, ячмень, солод; нам нужно их серебро. А торговля по реке Эрзе и по реке Линау встала совсем, хоть телегами вези.

– Ну что ж, надеюсь, мы дело это исправим, – ответил Волков, беря вновь наполненный слугой стакан.

– Думаете, маршал фон Бок справится? – поинтересовался молодой Энрике Ренальди.

Волков немного помолчал; он не хотел выглядеть человеком, что возводит хулу на своего командира, и поэтому ответил как можно более нейтрально:

– Мало кто из тех полководцев, что мне знакомы, так же опытны, как маршал фон Бок.

Мог бы он, конечно, сказать, что маршала солдаты не любят, заслуженно считая его сквалыгой и человеком бесчестным, что оставлял людей своих без жалованья, но кавалер подумал, что лучше об этом банкирам не говорить. Скорее всего, они о том и сами знают. А если не знают, то и не надо им знать. Впрочем, что касается маршала, то он и вправду был одним из самых опытных людей в воинском ремесле.

– Мы очень рады, что пройдоха Коэн к сему делу привлек и вас, – заметил Энцо Ренальди. Он сделал многозначительную паузу. – Ходят слухи, что хамы побеждают, и происходит это не от великого мужества и крепости духа. Говорят, что ими руководит колдун.

Волков тоже о таком слыхал, но к подобной болтовне относился скептически: выдумки проигравших, солдатские байки. Он полагал, что умей колдуны да ведьмы солдат в бой водить, так с ними вообще никакого сладу не вышло бы. Но выражать свой скепсис вслух рыцарь не стал, предпочел слушать дальше.

– Говорят, у предводителя хамов, зовут его, кажется, Эйнц фон Эрлихенген, одна рука из железа, – рассказывал Энрике Ренальди. – Рука та так же ловка, как и человеческая из мяса и костей, а хватка ее много сильнее.

– Вот как? – вежливо спрашивал Волков.

Будь на самом деле что-то подобное на свете божьем, так нашлись бы многие, что уже имели бы и по две такие руки. В воинском деле людей без рук и ног хватало, да и тех, что свою живую руку отрезали бы, чтобы поставить себе железную, нашлось бы немало. Но ни о чем подобном кавалер до сих пор не слыхал.

– В общем, мы рады, что жид Коэн призвал для дела этого такого человека, как вы, не зря ведь вас прозывают Инквизитором, уж вы на всякого колдуна свой резон найдете. Как в Фёренбурге! – резюмировал Энцо Ренальди. – Сеньоры, давайте выпьем за нашего гостя! – Он поднял свой стакан синего стекла. – За Инквизитора!

– За Инквизитора! За Инквизитора, за его новую победу! – повторяли банкиры, поднимая стаканы.

Волков кланялся каждому, кто его славил, и тоже выпил вина, а сам вспоминал слова умного попа отца Теодора: «Они будут целовать тебе руки и нести серебро до тех пор, пока ты побеждаешь». Да, поп был прав, подобным господам, что вкладывают в дело большие деньги, ничего другого и не нужно. Ничто, кроме полной победы, их не устроит. Люди сии сильные и могут быть опасными. Слава богу, за все отвечает фон Бок.

Впрочем, водить знакомство с такими людьми весьма полезно, и когда стаканы опустели, кавалер начал:

– Сегодня был я у штатгальтера по делу векселя своего. Вексель этот у меня на две тысячи сто семьдесят семь талеров. Штатгальтер гасить его отказался, ссылаясь на скудость казны. А один из друзей штатгальтера предложил мне всего триста монет за мой вексель.

Всякого кавалер ожидал после своих слов, но точно не такого, никак он не мог подумать, что Фабио Кальяри скажет:

– Триста талеров? Надо было отдавать бумагу.

Волков уставился на него удивленно, а убеленный сединами муж пояснял:

– Король скупает все войска, горцы толпами идут к нему под знамя, нашему императору снова пришлось собирать войско. Теперь его величество не долги будет возвращать, а новые займы делать примется, так что старые долги императора окажутся отодвинуты в долгий ящик.

Волков даже и не знал, что сказать, что и спросить теперь у господ банкиров. Получалось, что все те многочисленные вещи, что он с таким трудом вывез из чумного Фёренбурга, все теперь уйдут за бесценок.

– Говорят, у короля будет тридцать больших пушек! – продолжали разговор банкиры.

– Да еще две тысячи жандармов.

– И двенадцать тысяч горцев. Помимо всяких других солдат.

«Господи! Какие пушки? Какие жандармы? Какие горцы? Плевать на них на всех и на их короля. Скажите лучше, что мне делать с векселем? Неужели придется отдать его за триста монет?»

Он немного выждал, чтобы успокоиться и речь не была резкой, затем спросил:

– Так, значит, мне не найти за мой вексель цены лучшей, чем триста талеров?

Банкиры переглядывались, пока старейший из них, Фабио Кальяри, не ответил за всех:

– Учитывая то, что вы большой друг нашего дома и что по просьбе нашей выполняли пикантные поручения, то вполне резонно будет, если мы выкупим ваш вексель за четыреста монет.

– Да, – подтвердил Энцо Ренальди, – думаю, что мы не обеднеем, если поможем нашему другу.

– А востребовать со штатгальтера деньги по-честному нет никакой возможности? – уточнил кавалер, уже понимая, что придется ему идти к Науму Коэну, который еще два года назад или около того обещал, что даст за бумагу тысячу.

– У него их почти нет, – отвечал Волкову молодой Энрике Ренальди, – не далее как неделю назад он приходил занимать деньги у нас. Но мы ему отказали. Хотя он предлагал хорошие, весьма хорошие условия.

– Впрочем, есть одна возможность, – снова заговорил седовласый банкир Фабио Кальяри. Волков внимательно его слушал. – Если вам удастся договориться со штатгальтером и он соизволит передать нам в откуп дорожный сбор по земле Ланн хоть на три месяца, мы тут же привезем ему пять тысяч монет, из них он и покроет ваш вексель.

– Или отдаст на откуп почтовый акциз на год по всему Ланну и Фринланду, – добавил Энцо Ренальди. – За это мы тоже готовы платить вперед.

Честно говоря, Волков не очень хорошо понимал, о чем говорят господа банкиры, но главное он уловил: возможность взыскать со штатгальтера всю сумму есть, но для того придется приложить усилия. Впрочем, сначала надо вернуться с войны живым. Так, вспомнив о войне, он позабыл почти вексель и дальше уже говорил с банкирами о войске короля, про мужиков и про железнорукого их предводителя.

* * *

Как ни крути, а Агнес становилась уже не той, что была раньше. И по характеру другой, да и внешне. Волков вернулся от банкиров уже к вечеру, а дома стол накрыт, чему его молодые спутники были очень рады. И хозяйка дома встречала их в новом хорошем платье с замысловатым головным убором. Сама вышла на двор и покрикивала на конюха своего, считая его недостаточно расторопным с господскими конями:

– Игнатий, не жди, пока господа коней расседлают, сам все сделай, не стой.

– Да, госпожа, конечно, – суетился тот.

– За конями господ ухаживай больше, чем за нашими.

– Как скажете, госпожа.

Прямо само радушие, а не Агнес. Даже Максимилиан, зная ее страшный норов, и тот смотрел на девушку иначе, чем прежде. Уж и не верилось ему, что это она ему до крови прокусила, изгрызла губу на постоялом дворе в Хоккенхайме.

– Прошу вас, господа, стол уже накрыт, – говорила она, улыбаясь и указывая рукой на кушанья. – Здесь заяц в сливках и с чесноком, печенный в горшке. А это говяжья требуха с тмином и луком. А тут сельди соленые. Каплун жареный целиком. Прошу вас, господа, угощаться.

Молодые люди быстро рассаживались и начинали ломать хлеба, хватать куски из чаш и горшков. А Увалень так сразу взялся разламывать каплуна, выломал себе целый бок с ногой, да еще и макал хлеб в желтый жир в блюде под птицей.

Агнес была довольна таким аппетитом молодых господ, только вот господин ее немного удручал.

– Господин мой, отчего вы ничего себе не кладете? Неужто не голодны?

– Не голоден, я был у господ банкиров, у них пообедал.

– Тогда, может, хоть вина?

– У них пил вино, лучше пива налей.

Расторопная Зельда, что прислуживала у стола, уже схватила кувшин, но Агнес встала и забрала кувшин у горбуньи, сама налила кавалеру пива. И сказала:

– Энрике Ренальди дарил мне браслет, когда вы победили безбожников.

Она протянула господину руку.

– Так ты у них бываешь?

– Один раз на званом ужине, потом меня другие городские господа приглашать стали.

Отчего-то Волков насторожился.

– И что? Ходишь?

– Только если сильно просят.

– О чем там говоришь?

– В основном о вас спрашивают, господин. Также часто спрашивают, отчего я не замужем.

Молодые господа с аппетитом поедали все, что было на столе, и почти не слушали их разговора, а вот кавалер еще больше насторожился, смотрел на девицу пристально.

– И что же ты отвечаешь, когда тебя про замужество спрашивают?

– Отвечаю, что не мне то решать, а только лишь вам, что партию для меня вы подыщете.

– Впредь так и говори, – отпивая пива, согласился Волков.

А сам подумал, что жизнь всякого человека, что женится на этой внезапно похорошевшей девице, и ломаного пфеннига стоить не будет.

Когда молодые господа наелись и ушли к себе в трактир, а Ута с Зельдой убирали со стола, Агнес и говорит кавалеру:

– А что это вы, господин, от меня ушли спать на стол, как бедный родственник, я, чай, не вшивая.

Волков покосился на нее и вместо ответа задал вопрос:

– А ты точно в шаре видела, что я возвращаюсь с победой?

– Когда в шар глядишь, ничего точно сказать нельзя, – отвечала девушка, – а если хотите, так я еще раз погляжу, чтобы вернее было.

Он молча взял мешок с шаром, что висел на спинке его кресла, и протянул девушке. Та схватила сокровище, радостная, и говорит:

– А вы, господин, не позорьте меня перед моими холопами, в постель ложитесь, а коли не желаете спать со мной, так я себе другое место отыщу.

Глава 34

Когда солдаты стояли в лагере у реки, они и мылись, и брились, и одежду стирали или давали стирать ее маркитанткам. В лагере они чисты и пригожи, ботинки и одежда у них крепки и исправны, но шесть дней марша – и их не узнать: лица их серы от дорожной пыли, серы волосы, даже ресницы серы.

Пыль смывается, если остается время от разбивки лагеря и рядом есть хорошая вода, а не единственный колодец, который кашевары и возницы тут же вычерпывают почти до дна. Офицеры, конечно, стараются найти место под привал или ночевку у источника хорошей воды, но не всегда такое получается. Волков помнил случай в южных войнах, когда большое войско с многочисленной кавалерией при большой жаре за один вечер выпило до грязи небольшой пруд.

Даже если у солдат в разбитом на ночь лагере есть доступ к чистой хорошей воде, это не значит, что всем солдатам удастся помыться. Сбор дров, кормление и поение лошадей, готовка еды отнимают много времени перед сном. И усталость уже берет свое. Едва поев, солдаты заваливаются спать или проклинают рок, если им выпадает нести ночной дозор. А дозор нужен всегда, даже если войско идет по своей территории. И дело тут не во враге, а в том, что среди солдат есть такие, которые, получив задаток, нести тяжести солдатской жизни, да еще и рисковать собой вовсе не желают. Они ищут первую возможность, чтобы сбежать из войска. Карл Брюнхвальд был человек опытный, поэтому помимо застав вокруг лагеря еще отправлял к рассвету конные разъезды – покататься да посмотреть вокруг, как солнце взойдет, поискать подобных умников. Коли находили, так волокли их в лагерь, а там уже без всякого милосердия их судили, и дезертирам всегда исход был один – скрещенные оглобли да петля. Поэтому каждый вечер перед ужином и каждый рассвет перед завтраком офицеры несли капитан-лейтенанту сводки по ротам.

Если хорошая погода стоит, то солдаты после ужина валятся спать, даже не ставя палаток. Лучшие места в таком случае – это обозные телеги или уютное место под ними. На другое у них просто нет сил. И неудивительно, ведь они шли почти двенадцать часов шагом небыстрым, но зато всего с одним привалом, а завтра им опять идти двенадцать часов.

Люди встают на заре, снимают палатки, запрягают лошадей в обозные телеги, быстро доедают то, что было приготовлено на ужин, и начинают строиться в походные колонны.

Так и шли они, а на седьмой день встали лагерем в одном неплохом месте, у маленькой речушки южнее Ланна на три мили. Еще до того, как было найдено место для лагеря, Карл Брюнхвальд послал вестового к полковнику в город, чтобы сообщить тому, что его полк уже рядом. И утром следующего дня полковник Фолькоф выехал из Ланна встречать свих солдат.

Он, Брюнхвальд и Рене поднялись на холм, откуда было хорошо видно растянувшееся на дороге войско и его обоз. Видом своего полка на марше кавалер был доволен. Трубачи, что шли в голове колонны, сразу сыграли «С правого фланга». Солдаты сразу поворачивали головы направо, видели на холме рыцаря и, подходя ближе, начинали приветствовать своего командира. Волков махал им рукой.

– Дошли без происшествий? – спросил Волков.

– Как же без них? – отвечал ему капитан-лейтенант. – Два мерзавца сбежали.

– И вы их не поймали?

– Нет, больно хитры были, – отвечал Брюнхвальд. – Утром при перекличке присутствовали, как на ночь стали – их уже нет. Думаю, что они у мостика под Фёренбургом сбежали. Там, пока мы обоз вперед пропускали, солдаты сбились в кучу, пошли к реке умыться. Видно, мерзавцы под мостом и спрятались, а сержанты не заметили, и узнали мы о том только на вечерней перекличке.

– А из какой же корпорации они были?

– Я думал, что из корпорации Эвельрата, спросил у их корпорала, а он говорит, что они оба приблудные. Но я слежу за этим, уверяю вас, господин полковник, что сержанты следят за солдатами, а кавалеристы Гренера поутру, после переклички, делают объезды лагеря.

– Жаль, что не удалось поймать их, – с сожалением заметил Волков. – Безнаказанный проступок и другим мерзавцам надежду даст.

– Это мой недосмотр, – согласился лейтенант.

– Нет, Карл, нет. – Кавалер не сомневался, что Брюнхвальд знает, что делать. Но даже имея такого опытного лейтенанта, исключить случаи дезертирства невозможно. – А что с поносом?

– Четверо слегли, – ответил Брюнхвальд.

Вот это было еще страшнее, чем дезертиры. Солдат можно взять крепко в латную перчатку, а вот что с хворью божьей, с бичом солдатским делать? Не ожидал кавалер, что так сразу начнет точить его войско понос.

– Они в обозе? – спросил он.

– Брат Ипполит сказал, что лучше оставить их на волю провидения, не тащить хворых с собой. Мы их всех оставили, кого у крестьян, за небольшую плату, а двоих в монастырской богадельне. То было два дня назад, больше поносных не обнаружилось.

– Делайте так, как говорит монах.

– Как пожелаете, полковник, – отвечал ему Карл Брюнхвальд.

Они еще поговорили о делах полка, о всякой мелочи, о ремонте телег, о перерасходе провианта, и Волков еще раз убедился в правильности назначения своего заместителя. Десятки лет военной службы за плечами у Брюнхвальда позволяли ему решать подобные вопросы и без вмешательства полковника.

– Значит, все идет по плану? – уточнил Волков у своего лейтенанта.

– Именно так, – отвечал капитан-лейтенант, – в Нойнсбурге мы будем раньше намеченного числа. Вам не о чем беспокоиться, господин полковник.

– Карл, я уже видел у солдат рваные башмаки, а еще знамена запылились. Я хочу, чтобы к смотру все было как должно. Не хочу, чтобы фон Бок к нам цеплялся по всякой мелочи.

– Все будет как должно, господин полковник, прошу вас об этом не беспокоиться, – повторил лейтенант.

Волков взглянул на помощника и не сомневался в том, что все так и будет.

На том они и распрощались. Рыцарь, конечно, не собирался тащиться в пыли с войском, он планировал прибыть на смотр к первому числу. А пока… Смотр есть смотр, и на смотре он, как и его солдаты, должен выглядеть подобающе. А где же еще прикупить хорошей одежды, как не в Ланне? Самый богатый и многолюдный город южных княжеств. Лучшие повара, лучшие купальни и цирюльники, лучшие портные, шляпники, кожевенники, самые изысканные ткани со всех концов мира – все было тут, все было тут.

Первым делом кавалер заехал к одному из лучших, по слухам, оружейников Ланна. Доспех Волкова был в хорошем состоянии, если не считать плохо восстановленного после тяжелого удара шлема, но рыцарь хотел почистить латы. Он мог, конечно, просить о том Максимилиана с Увальнем, но боялся, что они могут повредить тончайший узор, покрывающий каленое железо. Нет, этого нельзя допустить. Драгоценный доспех, подаренный самим архиепископом, должен чистить настоящий мастер. По случаю кавалер также отдал мастеру свой великолепный меч, подарок старого герцога. Мастер обещал быстро восстановить слегка стертую позолоту на эфесе и гарде, а также перетянуть кожу на ножнах. Пользуясь тем, что всю работу нужно было сделать буквально за день, уже к следующему вечеру, мерзавец попросил с Волкова двенадцать монет. Кавалер кривился, но деньги отсчитал.

После он поехал по портным.

Кружева. Раньше он считал, что подобное носят лишь изнеженная знать да женщины из высших сословий. Да, он не был чужд изыскам, с удовольствием покупал себе колеты из бархата, замшевые сапоги и батистовые рубахи, но кружев стеснялся. Так было раньше. Первый же попавшийся портной вынес ему такой колет, что оторвать взгляд было невозможно. Ослепительно синий расписной атлас имел как раз тот самый оттенок, который многие святые отцы порицают и считают сатанинским за его дороговизну и вычурность. Резаные буфы на плечах, тонкие «запястья» и жемчужные пуговицы и… стоячий ворот, над которым белоснежным фонтаном кипели тончайшие кружева, доходившие хозяину колета до подбородка. Также кружева вырывались из-под манжет, скрывая кисть руки чуть не до пальцев. Роскошь. Вот она какая.

* * *

В молодости Ярослав Волков ел из деревянной чашки. Его товарищи арбалетчики запросто могли себе позволить оловянную посуду, а кто не скупился и на медную. Были и такие, что возили с собой и серебряные кубки из добычи, не продавали их, пили из них. Но Волков, несмотря на насмешки сослуживцев, продолжал пользоваться мужицкой деревянной чашкой и деревянной ложкой. Ему было все равно из чего есть. Всю добычу, которую получал, он тут же обращал в звонкую монету и носил с собой в кошеле под одеждой, а не возил в обозной телеге. И если дело доходило до бегства, он и не думал об обозе и своих вещах, что там были, он спасал свою жизнь. Арбалет, кираса, шлем, болты да кошель с серебром – все находилось при нем. А деревянные чашки с ложками да кое-какая одежда – невелика потеря, пусть враг заберет.

Он уже с молодости был расчетлив и прижимист. Нет, не от жадности, а оттого что солдатский труд очень тяжек. А риск увечья или смерти никак не соотносился с теми скудными деньгами, что им платили. Поэтому он и не сорил деньгами, деньги для него были дороги. Волков умел обходиться малым, но думал всегда о большем. Так на него влияли книги, что попадались солдату в ту пору. Он, кажется, не продал ни одной книги, прежде не прочитав ее. Может, из-за книг он стал задумываться и подыскивать себе место получше и побезопаснее, чем Ликурнийская корпорация арбалетчиков. И он нашел такое место.

В гвардии все уже было иначе. Денег втрое больше, уважения – вдесятеро. Ни один офицер не смел «тыкнуть» или быть грубым с гвардейцем: за такое можно нарваться и на дуэль, а среди гвардейцев немало мастеров работы с железом. От безделья некоторые целыми днями торчали в атлетических и фехтовальных залах. Волков тоже туда захаживал, хоть и служил в роте стрелков. В гвардии он впервые стал чувствовать себя человеком. А когда капитан гвардейских стрелков узнал, что Ярослав Волков еще легко читает на трех языках, то назначил его чтецом приказов сеньора. Так тут и вовсе все изменилось. К тому времени он уже был правофланговым корпоралом, то есть вторым после сержанта человеком в полусотне арбалетчиков. А за то, что солдат спас старого герцога в одном тяжелом деле, он был жалован мечом и честью стать охраной штандарта его высочества.

Теперь ему по статусу было положено отдельное жилье. Было оно меньше монашеской кельи, но Волков жил уже отдельно от остальных гвардейцев. Ему полагались две скатерти и две простыни в год. Казна герцога де Приньи оплачивала ему услуги прачки, кухарки и цирюльника. И только тут он стал меняться, перестал носить простую одежду просто потому, что охрана штандарта его высочества не может носить штаны, как крепостной мужик, нищий поденщик или самый бедный солдат. Да и как носить штаны и башмаки, если на поясе у тебя меч с золоченым эфесом? Шоссы, камзолы, легкие сапоги со шпорами… Со шпорами. Зачем шпоры арбалетчику? Чтобы звякали при ходьбе, как у кавалериста. Вещи все были яркими, и еще замысловатые шапки стали в то время его обычной одеждой. Тогда он уже не отличался от придворных герцога и сразу почувствовал, как изменилось отношение к нему. Теперь при встрече какой-нибудь паж или новый при дворе человек раскланивался с Волковым как с равным, а иной раз в узком проходе учтиво предлагал ему пройти первым. И придворные дамы вдруг заметили рослого молодого гвардейца, стали улыбаться ему, а как-то раз было и такое: одна не юная уже дама, проходя мимо, так и вовсе игриво провела пальчиками, поскребла ноготками по его заросшему щетиной подбородку. Волков перестал быть невидимкой и стал получать приглашения на ужины, что устраивал не самый значимый придворный люд в нижних частях замка.

Уважение. Это было как раз то, чего он всегда бессознательно искал. И как это ни странно звучало, но именно одежда и меч сразу подняли его статус. В то время Ярослав думал, что ему никак не помешает сержантская банда на левом плече в цветах герба его высочества.

Чин сержанта. Да… Это было вполне реально для него. А после, чем черт не шутит, может, и офицерский чин? Да, жизнь при дворе герцога его вполне устраивала и перспектива стать офицером не казалось несбыточной. Но старый герцог, что благоволил к нему и даже помнил его имя, отошел в лучший из миров. А молодой герцог и вправду был молод, так как оказался среди сестер самым поздним ребенком герцога-отца.

Тут все и переменилось. Молодого сеньора не устраивали лавры лучшего охотника в округе. Он стал ввязываться во все распри; хотел проявить себя как полководец и сразу ввязался в войну с еретиками, которой избегал его отец. В гвардию пришли новые люди. Старые проверенные офицеры задвигались и понижались в званиях. Лучшей ротой, почетной ротой, ротой меченосцев, вдруг стал командовать двадцатилетний капитан – человек, который до этого никогда не воевал, но был близким другом герцога.

И когда при неудачном штурме одного города из штурмовой колонны, которую вел сам герцог, из пролома обратно вышло едва две трети от вошедших, Волкову сержантский чин перестал казаться столь вожделенным.

– Этот сопляк нас всех прикончит, – заливаясь кровью, ворчал гвардеец с алебардой, что шел рядом со стрелками обратно в лагерь.

И арбалетчики, и сам Волков были с ним полностью согласны. Уже тогда он подумал, что жить при дворе приятно, но, кажется, он уже созрел для мирной жизни без господина, без офицера.

* * *

– К этому колету пойдут вот такие панталоны, – говорил портной, принимая у помощника черные бархатные панталоны с шелковыми черными лентами внизу.

Ленты, которые завязываются в банты?

– К сему костюму подойдут вот эти чулки, – продолжал портной, укладывая на подушку перед Волковым лазурные, в тон колету, удивительной красоты изделия. – Шелк, – пояснил он с улыбкой.

Шелк. Да, шелк был прекрасен. Но чулки! Нет, не рыцарские шоссы, что хороши и в сапог, и в башмак, и в туфлю, а именно чулки. И к ним подвязки, совсем как у его Бригитт. Да Бригитт обзавидуется, когда увидит на нем эти чулки, она их себе заберет. Чулки. Такие же, какие носят женщины, те, что завязываются чуть выше колена подвязками. Панталоны были как раз той длины, чтобы только прикрыть подвязки.

– Ко всему этому ансамблю прекрасно подойдут вот эти туфли.

Портной снова принимал от помощника вещи. То были изящнейшие малюсенькие туфли из черной замши с серебряными пряжками. Ходить в них по улице невозможно, только мрамор и паркет казались достойными их.

– Также к этому всему отлично подойдут перчатки из черного шелка и вот эта шляпа.

Маленькая изысканная шляпа из черного фетра, почти без полей, оказалась так же черна, как и туфли, но ее мрачность разбавляли два белоснежных пера цапли.

– Изволите примерить ансамбль, добрый господин? – улыбался портной, видя, что господин не откажется.

Да, господин был готов примерить всю эту одежду. Кавалер молча кивнул. Он одевался, а портной и его помощник ему помогали, завязывали банты на панталонах и подвязки на чулках, помогали снять дорожные сапоги и переобуться в туфли.

Волков наконец повернулся к зеркалу. Глядя на свое отражение, он просто не мог поверить, что это тот самый Ярослав Волков, который в четырнадцать лет ушел в солдаты, чтобы помочь матери с деньгами. Из зеркала на него смотрел высокомерный нобиль, влиятельный сеньор, полновластный господин сотен людей, большой вельможа, царедворец, род которого древен и на гербе которого есть как минимум графская корона.

Он даже не узнавал себя поначалу. Синий с белоснежным жемчугом колет, черные панталоны, синие чулки, черные туфли с серебром, черные перчатки и черная шляпа с белыми перьями. Все, что он носил до сих пор, и рядом не могло находиться с этой одеждой. Он представил, как ко всему этому подойдет цепь, что даровал ему курфюрст Ребенрее. Цепь ложилась на грудь и плечи идеально, даром что серебро. Да, в зеркале перед ним отражался настоящий вельможа.

– Принц крови, истинный принц крови, – говорил ему портной.

Мог бы и не трудиться, не льстить, кавалер и сам все видел.

– Сколько?

– Все вместе будет стоить сорок два талера, – затараторил портной. Видно, он готовился серьезно торговаться и не уступать многого.

«Сорок два талера? Ёган недавно хвастался, что мужики из Эшбахта за прошлый год заработали по семь монет».

– Я беру, – коротко сказал кавалер к большой радости портного.

Тот даже руки стал потирать, забыв свою вежливость.

Когда кавалер вышел из мастерской, то сказал Максимилиану и Увальню:

– Едем на Водную улицу, в купальни.

Волков слыхал, что там находится самая лучшая купальня города Ланна, в которой иной раз мылся и сам архиепископ. По слухам, кроме отличных поваров там всегда плескались в теплых водах самые роскошные девы города, из тех, чьи ласки можно хоть и дорого, но купить. Также там обитали самые модные цирюльники и подавали самое лучшее вино под нескончаемую, до ночи, музыку.

Молодые люди обрадовались, стали довольно переглядываться. Видно, и они слыхали про те знаменитые купальни. Повесы. Волков ехал туда, чувствуя себя совсем иначе, чем они. Он в отличие от глупых юнцов ни на секунду не забывал, что послезавтра выедет вслед своему полку и поедет на войну. На войну, с которой может и не вернуться. И все эти костюмы с чулками и маленькими шляпками и купальни, где девицы плещутся в бассейнах и чанах с теплой водой, абсолютно не стесняясь своей наготы, может статься, будут последними радостями в его не очень-то легкой жизни.

В купальнях было весело. Музыканты сменяли друг друга, чтобы музыка не замолкала ни на секунду. Недостатка в отличной еде, в вине, в веселых и бесстыдных девах, что хихикали по углам, едва прикрыв наготу тонкими тканями, не было. Волков, даже не спросив у них расценок, пригласил в свой кабинет четырех красавиц, чем очень порадовал Увальня и Максимилиана. Эти двое были счастливы.

Там же приглянулся кавалеру расторопный человек по имени Гюнтер. Был он лакеем настолько быстрым, насколько это возможно. Любое повеление кавалера выполнял на удивление проворно. Полотенца? Вино? Кушанья? Другую музыку? Пригласить еще и вон ту деву с красивым задом, что плывет в бассейне? Только пожелайте, добрый господин, Гюнтер все устроит.

– Женат ли ты, Гюнтер? – спросил у него кавалер.

– Как положено Создателем, господин, – отвечал тот, принося новый прибор для новой девицы.

Волков давно об этом думал. Он видел, что и Максимилиан, и Увалень слишком выросли для того, чтобы быть его денщиками. Оруженосцами еще могли, конечно, быть, но Максимилиан уже давно носил его знамя, а все еще подавал господину сапоги.

– А пойдешь ли ко мне в денщики? – спросил Волков, одной рукой беря стакан с вином, а другой поглаживая крепкий бочок и зад молодой зеленоглазой девицы.

– В денщики? Так вы, господа, военные?

– Да, – отвечал кавалер, – сословия мы воинского.

– Что ж, лакейская должность не сильно отличается от должности денщика, справиться я справлюсь, если, конечно, господин жалованье назначит достойное. А иначе чего мне искать места, если оно у меня уже есть.

– Разумно, – соглашался кавалер. – Сколько же ты пожелаешь?

– Думаю, что жизнь военная непроста, походы да войны, поэтому просить буду восемь монет города Ланна в месяц. При хлебе, крове и одежде.

– Что ж… тогда собирайся, – сказал ему Волков, – послезавтра на рассвете, как откроют ворота, выезжаем.

– Только жену успокою и готов буду. А коня мне дадите?

– Поедешь на телеге с мерином, вещей у меня много, с одним конем со всем не управишься.

– Эх, как жаль, думал, раз вы, господин, военный, так и коня мне дадите, – с показным расстройством говорил лакей. – Всю жизнь мечтал иметь коня.

Волков, Увалень и Максимилиан только смеялись в ответ.

Через день, еще когда солнце не взошло, Агнес с лампой вышла на двор провожать господина на войну. А за воротами, с котомкой на плече, ждал его новый денщик Гюнтер.

Глава 35

Первым делом по прибытии полковник и Карл Брюнхвальд поехали доложить о себе маршалу. Но фон Бок их не принял, а через адъютанта перенаправил к фон Беренштайну. Тот же не тянул с приветствиями и любезностями, держался с офицерами строго. Сказал, что рад приходу их полка и, так как был комендантом лагеря, сразу назначил вновь прибывшему полку место.

Конечно, по его холодному тону можно было догадаться, что он выделит для их полка худшее место. Так оно и вышло. Их разместили рядом с отхожим холмом, прямо возле оврага, в который весь лагерь ходил по нужде. Солдаты из других полков так и шли через расположение его части к оврагу, чтобы сделать свои дела. А еще это место было далеко от речушки – чтобы умыться или набрать воды, требовалось пройтись по всему лагерю. И дров в округе не было совсем. За водой и за дровами пришлось высылать команды.

Волков ни секунды не сомневался, что это не случайность, а злой умысел, насмешка. Вокруг, по берегу речушки, и выше, и ниже, места хватало, прямо на берегу имелись прекрасные места для лагеря, а новых полков, кроме ландскнехтов, больше не ждали, просто фон Бок и фон Беренштайн так подчеркивали свое отношение к нему. Что? Денег для командиров пожалел? Сам ты независимый и непреклонный? Курфюрсты и князья церкви у тебя в покровителях, шатер у тебя вызывающе роскошный? Так придется тебе поставить твой роскошный шатер у солдатских нужников. Наслаждайся видами, звуками да благоуханием, выскочка.

Пока Волков белел лицом от злости, осознавая насмешку командиров над ним, капитан-лейтенант его сразу принялся за дело. Брюнхвальд вызвал к себе инженера Шуберта и поставил ему задачу:

– Отсюда и до того холма выкопать ров надобно, не слишком глубокий и широкий, локтя в четыре, чтобы через расположение полка всякие бродяги к холму не ходили, а обходили нас с другой стороны. А шатер полковника поставьте подальше отсюда, вон там, на пригорке. Ставьте не на землю, а на помост, и окопайте от воды.

После капитан-лейтенант звал к себе капитана Рене.

– Друг мой, саперы сейчас копают ров, чтобы огородить нас от всяких страждущих, так вот, выставьте охранение вдоль рва, пусть будут с палками, чтобы всех, кто через ров вдруг полезет, вразумлять.

– То есть через расположение нашего полка никого не пропускать?

– Никого. Ни офицеров, ни солдат, даже маркитанток и самых красивых девок не пускать, – подвел черту Брюнхвальд. – Пусть справляют нужду с другой стороны холма, а эти места будут только наши.

Капитан-лейтенант, кажется, всегда знал, что делать.

– Готовьтесь, Карл, наш полк во всех делах будет всегда в самом тяжелом месте, – сказал кавалер своему капитан-лейтенанту.

– Удивлюсь, если выйдет иначе, – отвечал ему тот.

Они уселись в тени чахлого деревца и собирались посчитать кое-что, разобраться с бумагами, когда от генерала пришел вестовой и сообщил, что смотр полков назначен на завтра и начнется на рассвете, а также что старшие офицеры приглашены сегодня к маршалу на ужин.

– Надеюсь, у маршала на этот раз хватит вина на всех гостей, – проворчал Брюнхвальд, когда вестовой ушел.

Волков посмеялся его шутке и позвал Максимилиана, чтобы тот велел новому денщику подготовить к ужину его новое платье.

Цепь в гербах его сеньора курфюрста Ребенрее удивительно хорошо легла на синий атлас. Серебро прекрасно подходит и к синему, и к черному. Гюнтер держал пред рыцарем зеркало и говорил восхищенно:

– Прямо председатель городского магистрата, никак не меньше!

Волков покосился на дурака, но указывать, что сравнением с городским чинушей тот едва не оскорбил господина, не стал. Костюм был прекрасен, даже граф фон Мален, и тот не казался таким роскошным и изысканным, как Волков в этой одежде.

– На ужин со мной пойдешь, – коротко велел он лакею. – К столу не подходи, но будь рядом.

– Как изволите, господин, – отвечал Гюнтер.

Волков вышел из шатра и был удовлетворен тем эффектом, который его костюм произвел на подчиненных. Брюнхвальд таращился на господина с удивлением, Бертье так и вовсе рот раскрыл, Рене зачем-то поклонился ему, а Роха произнес удивленно и непонятно:

– Вон оно как, значит…

Даже капитан Пруфф выглядел озадаченным. Только галантный и изысканный ламбриец Джентиле нашелся, что сказать разумного:

– Жаль, что на ужин не приглашены дамы. Уверен, все бы они были ваши, полковник.

Увалень подвел кавалеру коня. Вороного, самого дорогого, что рыцарь взял с собой в поход. Помог сесть полковнику, придержав стремя. Ну не в изысканных же туфлях и чулках, в самом деле, идти через весь лагерь до столов, что уже были накрыты у реки.

Не только на своих офицеров вид Волкова произвел эффект. Собравшиеся командиры других полков тоже были удивлены. Но рыцарь, как только слез с коня, сам пошел к офицерам, с которыми познакомился еще в прошлый раз. Сам, без всякой заносчивости, первым протягивал руку в черной шелковой перчатке с золотыми перстнями поверх.

– Рад видеть вас, полковник Эберст. И вас, мой друг, полковник фон Клейст.

Полковники жали ему руки и кланялись ему, и он кланялся им как равным.

– Полковник фон Кауниц.

– Полковник Фолькоф.

Кавалер раскланялся и с ним, а остальным офицерам, лейтенантам и капитанам кивал со всем возможным дружелюбием. А уже потом направился к шатру маршала, где собрались все его офицеры, адъютанты и генерал фон Беренштайн. Волков со всеми своими офицерами подошел к ним и низко поклонился.

– Рад видеть вас, полковник, – едва скрывая неприязнь, отвечал кивком головы фон Бок. – Только вот думаю, что вы перепутали гардероб. Мы здесь, чай, на войну собираемся, а не на балы к курфюрстам.

Среди офицеров маршала появились усмешки.

– Для меня, господин маршал, – отвечал Волков с вежливой улыбкой, – война милее всякого бала. А общество братьев офицеров я ценю выше общества князей, поэтому и надеваю на дружеские ужины лучшее, что у меня есть.

– Сие похвально, – заметил фон Беренштайн, – очень хотелось бы, чтобы не только на ужинах, но и в деле вы выглядели так же прекрасно, как сегодня.

– Полагаю, что не дам вам случая упрекнуть меня, – отвечал Волков с поклоном.

– Зачем вы их злите? – тихо спрашивал Брюнхвальд, когда они уже отходили от командующего. – Ваш вид просто взбесил наших командиров.

Волков и сам не знал. Наверное, потому что ни фон Бок, ни фон Беренштайн ему не нравились. Кавалер только усмехнулся и ответил:

– Черт с ними, невелики птицы, я раздражаю людей и познатнее, и поопасней.

Капитан-лейтенант ничего на это не ответил. А вскоре лакеи просили всех к столу. И Волков прекрасно провел вечер в окружении офицеров полковника Эберста, с которым быстро сошелся.

Еще роса не легла как следует на траву, еще утренние звезды можно было разглядеть, а лагерь уже поднялся. Смотр! То и дело раздавался рев трубы, ржали лошади, кричали сержанты. Никакого завтрака, всем подъем, бегом к реке, мыться и на построение. Смотр касается всех, в том числе кашеваров, возниц, саперов. Смотреть будут все: от палаток до телег, от ковки лошадей до оружия и доспехов. Каждый полковник старался, чтобы его полк выглядел не хуже, чем у других. Солдаты со вчерашнего дня чистили доспех, латали одежду и обувь, правили оружие. Смотр!

Волков ни о чем не волновался, он знал, что у него есть Брюнхвальд, который будет волноваться за него. А у Карла все всегда под контролем, он еще на марше проверял ладность ботинок у солдат, следил за чистотой одежды и за доспехом, конечно.

Волков сидел на стуле. Увалень и братья Фейлинги облачали его в сияющий после чистки доспех. Кавалер решил не брать горжет и наручи, и шлем тоже, не собирался париться в толстой стеганке, и доспехи надевал прямо на одежду. Это все-таки смотр, а не сражение.

Брюнхвальд говорил командиру:

– Телеги и лошади у нас в порядке, палаток достаточно, лекари есть, провианта достаточно. Пусть господин генерал хоть пересчитывает.

– А как люди Шуберта? Я за ними не смотрел, не выглядят ли они оборванцами?

Братья Фейлинги уже поверх доспеха надели на рыцаря роскошный ваффенрок, а Гюнтер опустил на голову ему полюбившуюся уже шапочку с перьями цапли, поднес зеркало.

– Саперы? Да всем хороши, отличные у нас саперы. Вчера я и оглянуться не успел, как они канаву вырыли.

– Что ж, славно, – сказал кавалер, вставая. – Тогда велите трубить построение в маршевые колонны. Идем на смотр.

– Нет нужды, все уже построены, ждут вас, полковник.

Дорога – дикий проселок, что тянулся вдоль небольшой речушки, – и стала местом смотра. Вдоль дороги по росе под барабаны стали строиться полки для осмотра высшим командованием.

На сей раз полку Волкова выпало стоять первым. То было неслучайно, конечно: к первому будет больше всего внимания.

– Нас неспроста поставили первыми, – произнес Волков.

– Неспроста, – соглашался Брюнхвальд и тут же кричал капитану Бертье: – Ваша рота строится по порядковому номеру, становитесь за ротой Рене. Стройте людей в шесть линий, телеги ставьте за ними.

– Лейтенант! А мне куда ставить людей? – пыхтел приехавший Роха.

– Стрелки сразу за третьей ротой, арбалетчики за стрелками! – изо всех сил кричал капитан-лейтенант и указывал рукой в сторону, вдоль дороги: – Туда, туда, Роха! Джентиле пусть становится за вами! – Он повернулся к Волкову. – Я не знаю, куда поставить Пруффа с его пушками.

– Пушки поставьте к кавалерии Гренера, как довесок.

Брюнхвальд кивнул и, привстав на стременах, закричал:

– Капитан Пруфф, артиллеристы, там не становитесь, езжайте в голову колонны, к кавалеристам!

Капитан Пруфф, как всегда, был недоволен, разводил руками с укоризной: мол, что, сразу нельзя было сказать? Но приказ капитан-лейтенанта выполнил, поехал к кавалеристам.

Солнце только показалось над верхушками деревьев, а все полки были выстроены вдоль дороги, смотр начался. Как Волков и ожидал, маршал со своим заместителем, со своими адъютантами, с командирами других частей начал осмотр с его полка.

Без команды Брюнхвальд выехал вперед, навстречу фон Боку, когда тот поравнялся с его ротой.

– Первая рота полка полковника Фолькофа, численность четыреста два человека, командир роты капитан-лейтенант Брюнхвальд.

Рота была отличной: четыре ряда по сто человек, лес пик, алебард, копий. Первый ряд весь в броне на три четверти, люди не юнцы. Отличная рота, не к чему придраться.

– Неплохо, – буркнул маршал, оглядывая ряды. – Обоза, палаток, провианта в вашей роте достаточно?

– Все в полном достатке, господин маршал, не извольте сомневаться, – отвечал Брюнхвальд. – Как лейтенант полка я за всем слежу лично.

– Нет ли в роте поносных? – поинтересовался генерал фон Беренштайн.

– Никак нет, всех хворых из полка выписывали и оставляли по дороге. В полку люди все здоровые, три медика следят за тем, – бодро отвечал капитан-лейтенант.

– Михельсон, – позвал генерал одного из адъютантов.

Тот сразу подъехал.

– Пересчитайте обозные телеги и лошадей у полковника Фолькофа. Запишите, подайте мне рапорт, я сравню после с контрактом.

– Я отправлю ротмистра из моей роты помочь господину Михельсону, – предложил Брюнхвальд услужливо, – чтобы потом не было разночтений и путаницы.

Генерал посмотрел на него кисло и ответил:

– Что ж, отправьте, конечно.

Волков был очень рад, что в этих разговорах Карл взял всю инициативу на себя. Ему очень не хотелось сейчас лебезить перед маршалом и его генералом.

А командиры, не найдя предлога для проверки, поехали дальше, к роте капитана Рене. Эта рота была ненамного хуже первой, оружие и доспех оказались неплохи.

– Капитан второй роты Рене, в роте двести восемь человек, хворых нет.

С ним и говорить командиры не стали, покивали да поехали дальше. Волков и Брюнхвальд присоединились к командирам, направились следом.

Роту Бертье также проехали быстро, а чего там рассматривать – хорошая рота, двести человек. Всех остальных тоже проезжали, не задерживаясь: и арбалетчиков, и саперов, – только у стрелков остановились. Фон Бок ткнул пальцем в одного из мушкетеров.

– Мушкет?

– Именно, господин, – отвечал мушкетер.

– И как бьет?

– Хорошо, крепко бьет, – отвечал чуть растерявшийся солдат.

Роха только рот раскрыл, хотел что-то сказать, но подбежавший к маршалу ротмистр Хилли сразу все рассказал:

– Со ста двадцати шагов каленую кирасу вместе с туловом навылет пробивает, господин маршал.

– Прекрасно, и сколько у вас таких?

– Семьдесят восемь штук, – отчеканил Хилли.

– Прекрасно, – обронил фон Бок и поехал дальше.

Кажется, он не находил повода придраться хоть к чему; наверное, от этого вид у него становился все более раздраженный. Но повод все-таки нашелся.

– А это что? – остановился напротив кавалеристов выехавший чуть вперед фон Беренштайн. – Ваша кавалерия? – Он тут же глазами пересчитал всадников и повернулся к Волкову. – Семьдесят?

Да, с учетом молодого Гренера, братьев Фейлингов и их послуживцев в эскадроне было семьдесят человек.

– Именно так, господин генерал, – слегка волнуясь, отвечал вместо Волкова капитан кавалерии Гренер-старший. – Семьдесят.

– По договору с купцами, если мне не изменяет память, – начал фон Беренштайн, даже не взглянув на кавалериста, – у вас должно быть сто человек о конях и в доспехе. Не так ли, полковник?

– Значит, недобор? – оживился фон Бок. – Экономили на наряды, господин полковник? На ваши наряды, да прекрасный ваш доспех, да на коня можно было набрать еще сотню кавалеристов.

– Я совсем не экономил, – отвечал Волков с некоторой высокомерностью. – Если вы соизволите проехать чуть дальше, господин маршал, вы увидите пушки. Вместо трех десятков всадников я взял команду отличных артиллеристов и три пушки, одна из которых полукартауна. Учитывая мой опыт, артиллерия не будет лишней в бою.

– Учитывая ваш опыт? – со всей возможной едкостью переспросил маршал.

– Пушки очень помогали мне в схватках с горцами.

– Именно что с горцами, – еще более едко отвечал ему фон Бок. – Осмелюсь напомнить вам, что мы идем не на горцев, а на взбунтовавшихся хамов. И нам не понадобятся пушки, чтобы драться с ними, нам понадобятся кавалеристы, чтобы ловить это быдло.

Волков и не нашелся что сказать на такую, как ему казалось, глупость. Зато фон Беренштайн знал, что говорить:

– У вас, полковник Фолькоф, по контракту недобор тридцать всадников. Десять монет жалованья на каждого, контракт у вас на четыре месяца. Итого тысяча двести талеров земли Ребенрее. Прошу вас внести в казну армии эту сумму.

– Уверен, что это не составит для вас труда, – заметил фон Бок с улыбочкой, – как только вы распродадите свои тряпки и побрякушки, вы сразу покроете эту сумму.

– У меня нет необходимости распродавать свои вещи, – заносчиво и даже резко отвечал маршалу кавалер, – но я хотел бы напомнить вам, господин фон Бок, – Волков нарочно не упомянул звание фон Бока, он буквально нарывался на ссору, – что на эти деньги я нанял артиллеристов.

Но маршал только улыбался ему в ответ, а за него говорил генерал фон Беренштайн:

– Так распустите отряд, заберите авансы, а их отправьте в Ланн или туда, где вы их наняли, а тысячу двести талеров внесите в казну армии.

Фон Бок не стал дожидаться ответа полковника, повернул коня и поехал дальше, смотреть следующий полк. И все остальные офицеры двинулись за ним.

А Волков белел лицом, проклиная и маршала, и его генерала.

– Вам нужно выпить, кавалер, не то с вами случится удар, – негромко говорил Брюнхвальд, поглядывая на Волкова.

– Мерзавцы, – шипел Волков, но прекрасно понимал, что ничего сделать не может.

– Максимилиан! – крикнул капитан-лейтенант и, когда его сын подъехал, продолжил: – Полковника препроводите в шатер. И вина, дайте ему вина.

Распорядился, а сам поехал следом за командирами: он хотел посмотреть роты других полковников.

Глава 36

Часа через два, когда Волков уже устал ждать, Брюнхвальд просил дозволения видеть полковника. Капитан-лейтенант вошел в шатер на удивление довольным.

– Чего же вы радуетесь? – с заметным раздражением спрашивал его кавалер.

– Смотрел роты других полковников, – сообщил Брюнхвальд, продолжая улыбаться.

– Ну и что? – Волкову было любопытно.

– Ни одного полка, нам равного, нет.

Кавалер указал своему лейтенанту на стул, Гюнтер принес еще один стакан под вино. Брюнхвальд сел, сам налил вина и продолжил:

– Лучшие их роты – как наша третья. Бертье может им даже и примером быть. Полки малочисленны, в трех из них и трех тысяч не будет. Есть арбалетчики, но не чета нашим ламбрийцам. Стрелки есть, аркебузиры, но мушкетов нет – я ни одного не увидал. Все кавалеристы, что попались мне на глаза, – дрянь, кони – дрянь, доспехи – дрянь, их и двух сотен не наберется, а может, и вовсе сто пятьдесят будет. Так их мало, что фон Беренштайн предложил фон Боку их из подчинения полков вывести и собрать в одну часть.

– Сие мудро, – заметил кавалер. – А наших тоже хотят переподчинить? – Он не хотел бы отдавать своих кавалеристов под начало другого человека. – Про наших сказано ничего не было?

– Нет, про наших ничего, – отвечал капитан-лейтенант. – Также смотрел я и саперов. Господь всемогущий! Бродяги со сломанными лопатами – и тех на три полка и полутора сотен не наберется.

Волков отпил вина и понимающе качнул головой, а Брюнхвальд резюмировал:

– Половина силы всей армии в нашем полку. Нам и отдуваться придется.

– Чертовы мошенники, – разозлился Волков, – деньжата на хороших солдатах экономили, собирали бродяг, с фон Боком и фон Беренштайном делились лишком. Приобрели, видать, капиталец, а воевать с мужичьем… это уж как получится.

– Именно, именно, – кивал капитан-лейтенант. – Это мы с вами собирали добрых людей за добрую плату, а остальные деньгу зарабатывали. Да, кстати, через час у маршала совещание, просил быть старших офицеров. Он диспозицию и план кампании утверждать желает, хочет слышать наши мнения.

– Черта с два он захочет кого-то слушать, – произнес кавалер и тут же крикнул: – Гюнтер, почисть туфли и неси сюда мою цепь!

– Опять собираетесь злить их своим видом? – спросил капитан-лейтенант.

– Деньги за одежду заплачены, может, я надеваю ее в последний раз. Может, завтра уже выступим.

Брюнхвальд только кивнул в ответ.

* * *

– Господа, рад вам сообщить, что все противоречия и все вопросы с ландскнехтами разрешены. Капитан Зигфрид Кленк писал мне, что завтра выступает со своими шестью сотнями людей и будет у нас в расположении уже через два дня.

Офицеры оживленно приветствовали эту новость. Адъютанты раскладывали на столе карту, а маршал продолжал:

– Итого нас с ландскнехтами будет пять тысяч человек с лишком, хамов, как сообщают нам лазутчики, три с половиной, может, четыре тысячи. Надеюсь, все понимают, что иной результат, кроме безоговорочной победы, не устроит ни наших нанимателей, ни меня.

Конечно, все полковники и их заместители это понимали.

– Прошу вас взглянуть на карту, – продолжил маршал.

Полковники и лейтенанты встали.

– По данным нашего опытного капитана Крейпица, хамы стоят лагерем под городком Рункель, но меняют место лагеря, переходя с одного берега Эрзе на другой. По сути, у них там два лагеря. Правильно ли я вас понял, капитан?

– Абсолютно правильно, господин маршал, – отвечал капитан Крейпиц. – Два лагеря. Господа, не нужно их недооценивать, они грабят лодки, все, что плывут по Эрзе и по Линау, уже три года, у них куча серебра, так много, что их вождь, железнорукий бандит Эйнц фон Эрлихенген, мог нанять почти тысячу отличных солдат и еще несколько десятков кавалеров. Да и сами они за три года в войне поднаторели, в доспехи облачились…

– Будет, будет вам, капитан, нагонять на нас страху, – прервал его маршал, – хам есть хам, быдло воину неровня. Говорите по делу.

– Да, господин маршал. – Капитан поклонился и продолжил, стал показывать на карте: – Дорога от Нойнсбурга идет на восток, вдоль реки Линау, до самой реки Эрзе. Вот здесь, у большого села Бад-Тельц, есть мост. Но я готов биться об заклад, что тут, прямо за мостом, у мужичья дозоры и крепкие пикеты. И как только мы подойдем и начнем переправляться, если у них тут достаточно сил, они сразу атакуют нас, не дав перестроиться из походных колонн, тем более мост у Бад-Тельца узкий, одна телега только проходит, противник даже небольшими силами сможет сбросить наш авангард в реку и запечатать мост.

– Господа, надеюсь, все понимают, что позиционные стояния и бодания у мостов, в коих проиграли хамам наши предшественники, нам не надобны, – заговорил маршал, подняв вверх палец, – а надобно нам решительное сражение в поле. Решительное сражение в поле, господа, где мы легко сможем реализовать свое качественное и численное превосходство.

Волков и Брюнхвальд переглянулись: вот тут они оба были согласны с фон Боком. В общем, при всех своих отрицательных качествах маршал являлся знающим командиром.

– Мой предшественник, – продолжал маршал, – сначала толкался с мужичьем возле моста целый месяц, а как смог перейти на другой берег с главными силами, так был разгромлен в пух напористой атакой сразу с трех сторон. Мы его ошибок повторять не будем. Обратите внимание, если идти от Бад-Тельца на восток к Эрзе, то меньше чем через день пути есть Овечьи броды, через которые можно форсировать Линау.

Волков подумал, что лучше толкаться у моста, чем пытаться форсировать реку через броды. Он опять взглянул на Брюнхвальда – тот, кажется, придерживался такого же мнения.

– И мы приняли решение, – продолжал фон Бок. – Один из наших полков пойдет именно к Овечьим бродам быстрым маршем, не останавливаясь, минует Бад-Тельц, форсирует реку у бродов, разобьет на том берегу лагерь и как следует его укрепит.

Волков похолодел, он опять взглянул на Брюнхвальда, тот смотрел на кавалера с таким же выражением лица. Они оба не сомневались, что задачу эту изящную поручат именно их полку.

– А через пару дней, когда подойдут ландскнехты, мы выступим следом, двинемся налегке, быстро, пройдем мимо моста и под укрепленным лагерем, за день форсируем реку всеми силами. И вот мы уже между Эрзе и Линау, мужичью придется дать нам сражение в поле. Такова диспозиция. Как вы считаете, господа, хорош ли план кампании?

Маршал мог бы и не спрашивать, господа сразу одобрили план.

– Просто и толково.

– Да, план хороший.

– Несомненно.

Все офицеры соглашались, кроме Волкова и Брюнхвальда. Те поначалу молчали, и наконец Брюнхвальд осмелился спросить:

– Господин маршал, а какому же полку выпадет честь выдвигаться и форсировать реку у бродов первым?

Маршал не ответил, заговорил генерал фон Беренштайн:

– Думаю, что сия задача будет по плечу лишь лучшему нашему полку – вашему, господин капитан.

Карл Брюнхвальд лишь смог поклониться в ответ.

– Да, – поддержал генерала фон Бок и продолжил, нехорошо улыбаясь: – Солдаты ваши хороши, а офицеры… и вовсе великолепны. И еще кое-что. Нам, чтобы идти за вами быстро, лучше двигаться без обоза, поэтому мы приняли решение, что главную часть армейского обоза с собою возьмете вы, господин полковник Фолькоф.

– И сколько же это будет телег? – сдавленно спросил Брюнхвальд.

– Двести пятьдесят телег, – сказал генерал фон Беренштайн. – Думаю, что они не сильно обременят вас. А с остальными мы управимся сами.

– Управитесь? – растерянно переспросил его капитан-лейтенант.

А Волков даже возмутился:

– Не сильно обременят? Двести пятьдесят телег?

Тут маршал сделался серьезным.

– Господин полковник, прошу вас начать подготовку к маршу немедленно, завтра до зари вы должны выступить, и думаю, мне не стоит напоминать вам, господа офицеры, – говорил он, уставившись на Волкова и Брюнхвальда, – что потеря обоза будет обозначать конец кампании. Берегите наш обоз.

Волков сначала опешил, а потом в большом раздражении откинул лавку и, не прощаясь, направился прочь. Офицеры, маршал и генерал – все видели его раздражение, Волков и не собирался его скрывать, и плевать ему было, что там думает фон Бок о его неуважительных манерах. Кавалер уже жалел, что согласился на предложение хитрого купца и ввязался в это дело.

Брюнхвальд же поспешил к маршалу, видно, что-то хотел спросить или о чем-то просить. А кавалера поймал за локоть фон Беренштайн, он как из-под земли вырос, только что же у стола с картой стоял.

– Полковник, а деньги-то в казну, тысячу двести талеров, кажется, вы не внесли.

– При себе таких своих денег не ношу, в полковой казне тоже столько нет, – врал ему кавалер, он очень не хотел отдавать столько денег этим пройдохам. – Я послал к банкирам в Ланн надежного человека. Думаю, они мне ссудят.

– Послали человека? – Генерал явно сомневался в словах полковника.

– Да, за пару дней доедет, да пару дней обратно. Он привезет денег. Деньков через пять.

«Если я после вашего задания буду еще жив, так и спросишь опять у меня про деньги».

– Очень на то надеюсь, – все так же с сомнением говорил фон Беренштайн.

Волков откланялся, а за ним быстрым шагом пошел капитан Крейпиц, на ходу говоря:

– Полковник, люди мои были у Овечьих бродов, осмотрели все вокруг, на том берегу тоже. Там место тихое, никого нет, справа от дороги заросший овраг с ручьем до самой Эрзе тянется, слева – сильно заросший берег Линау. Ни пашен, ни выпасов, место безлюдное, мужичьем там и не пахнет. Думаю, что вам удастся незамеченным переправиться на тот берег.

– Незамеченным? – Волков даже остановился и удивленно уставился на капитана. – Незамеченным? У меня обоз в четыре сотни телег, они растянутся на две мили по дороге. По-вашему, такой обоз трудно заметить? Вы же сами, капитан, говорили, что у моста на том берегу у хамов пикеты. Думаете, они не увидят мои телеги через реку? Да они даже, пойди я ночью, обо мне узнают. Телеги скрипят, лошади ржут, железо иной раз звенит – или вы о том не знаете, капитан?

Капитан молчал и только моргал в ответ, а кавалер повернулся и пошел дальше.

«Незамеченным!» Он даже усмехнулся наивности капитана.

Молодой Гренер и Максимилиан сидели на коновязи, как воробьи, и чему-то смялись. Беззаботные балбесы. Сеньора сразу не увидели.

– Коня! – рявкнул кавалер, и молодые люди сразу стали серьезны, Максимилиан спрыгнул, подвел коня, Гренер подбежал, придержал стремя. А кавалер сел в седло и произнес едко: – Уж извините, что мешаю вашему веселью, но завтра до зари мы выступаем, и вам, господа, надо быть к тому готовыми.

И пришпорил коня. Учитывая, что никаких шпор, конечно, на его изящных и дорогих туфлях не было.

Глава 37

Четыреста телег, да телеги все немаленькие, половина из них так велики, что без двух меринов и не поедут. Попробуй с таким обозом проскочить незамеченным дорогу в два дня пути. Волков был мрачен, думал и думал, как ему выполнить распоряжение маршала, как быстро с таким обозом пройти путь в два дня, переправиться через реку, перетащив столько телег через броды, и построить на берегу, который хамы считают своей землей, укрепленный лагерь. Ничего не придумав, он звал к себе своего капитана кавалерии – слава богу, его не отобрали.

Тот пришел, поклонился, сел на указанный кавалером стул. Волков сразу приступил к делу.

– Капитан Гренер, завтра к вечеру, надеюсь, мы дотащимся до Бад-Тельца, после которого начинаются земли хамов. Их пикеты и заставы уже за рекой, у моста стоят. Я хочу, чтобы ваши разъезды шли на две мили впереди и чтобы по бокам тоже были крепкие разъезды. И я ни при каких условиях не желаю попасть со всем этим обозом в засаду.

– По семь человек в разъезд достаточно будет? – спрашивал Гренер.

– Достаточно, но скажите людям, чтобы были внимательны: там места глухие, овраги и леса.

Когда Гренер ушел, кавалер хотел поговорить со своим капитан-лейтенантом, но Брюнхвальд с тремя сержантами и инженером Шубертом уже выгоняли телеги и возы из лагеря ближе к дороге, строили их там в колонну, чтобы не делать этого на рассвете.

До офицеров приказ маршала был уже доведен, они тоже пошли готовить своих людей к завтрашнему походу.

А сам полковник был предоставлен самому себе. Немного посидев со стаканом в руке, в меланхолии, он вдруг потребовал себе бумаги и чернила и, как получил требуемое, стал писать письма. Первым делом писал он, конечно же, Бригитт, это письмо было самым длинным и самым теплым. Второе письмо он писал госпоже графине фон Мален. И совсем коротенькое письмо, всего в две строки, адресовалось госпоже фон Эшбахт. Спрашивал лишь о ее здоровье, все-таки она беременна. Можно было, конечно, и больше написать, но он торопился, боялся, что почта в Нойнсбурге закроется.

Как ни готовился Брюнхвальд, как ни начинал все делать заранее, как ни гнали возницы коней, но огромный обоз за день до Бад-Тельца не дошел. На ночь пришлось встать в двух милях от села.

– А может, это и к лучшему, – сказал Волков своему капитан-лейтенанту.

Гюнтер поставил ему раскладной стул у реки, накрывал на стол, Волков же мял и растирал ногу после дня, проведенного в седле.

– Может, мужики про наш марш еще не знают. А на заре быстро пройдем село и уже к вечеру будем у бродов, начнем переправу. Прошу вас, Карл, присоединяйтесь.

Брюнхвальд уселся на принесенный лакеем второй стул и сказал:

– Может, и вправду так лучше.

Но по его лицу и по голосу кавалер понимал, что капитан-лейтенант так не думает.

– Ну, говорите, Карл, – настоял Волков.

Капитан-лейтенант немного помолчал и начал:

– Бросим обоз тут, оставим роту Бертье в охранении, а сами с двумя ротами, со стрелками, арбалетчиками, с кавалерией, артиллерией и с саперами побежим к бродам. Думаю, что к трем часам пополудни, учитывая, что с нами будут пушки, окажемся там, сразу начнем переправляться и окапываться на том берегу. Мужики не успеют отреагировать, даже если нас и заметят. А к утру у нас уже окажется окопанный лагерь со рвом, частоколом и с рогатками. Лагерь со стрелками, да с пушками, да с арбалетчиками. Такой с наскоку не взять никаким мужикам.

Волков тер щетину на подбородке. Да, в словах капитан-лейтенанта, конечно, был смысл, но…

– Мы не знаем, сколько людей у хамов за мостом. А вдруг полтысячи? Узнают про обоз, перейдут мост, а Бертье их не удержит… – Он задумался. – Фон Бок прав, потеряем обоз – конец кампании. И обвинят в этом меня, Карл. Нет. У меня нет желания попасть под суд. Ко мне, конечно, хорошо относятся в Ланне, тем не менее… Купчишки не простят мне потери стольких денег… – Он еще помолчал. – У меня есть письменный приказ маршала, подписанный еще фон Беренштайном, и мы, Карл, будем действовать согласно этому приказу.

Прошли Бад-Тельц еще до рассвета, но смогли там найти мужика местного – пастуха по имени Матвей, – который согласился быть проводником всего за талер. Уверял, что ходит в истинную церковь, чтит папу как наместника Господа и знает все места в округе. Пошли с ним, приглядывать за мужиком Волков велел Гренеру-младшему.

Шли получше, чем накануне, хоть день выдался жарким. Пыль от сотен телег и тысяч ног, солнце палит, дышать тяжко. Но Волков и особенно Брюнхвальд гнали и гнали людей со всей возможной поспешностью. Ни привалов, ни передышек, ни обедов. Остановились только раз, в полдень, чтобы коней притомившихся напоить, и все.

От жары Волков снял доспех и кольчугу, не говоря уже о стеганке, оставил лишь раскалившуюся на солнце кирасу. Сам ехал впереди, за людьми Гренера, с ним были Увалень, братья Фейлинги и Максимилиан, который вез знамя. Брюнхвальд измывался над своим конем, гоняя его то в голову, то в хвост растянувшейся колонны. Капитан-лейтенант пытался уследить за всей массой людей и лошадей, чтобы последний в колонне возница знал, что находится под присмотром старшего офицера.

– Вот, – указывая палкой, говорил пастух Матвей, – это и есть Овечий брод. Видите от главной дороги съезд к реке?

Волков и почти все офицеры, въехав на пригорок, смотрели на реку. Линау тут неширока совсем, тридцать, может, тридцать пять шагов, дорога уходит в воду и на том берегу выходит из нее.

– Глубоко тут?

– Да нет, господин, вашему коню по брюхо, – сообщил Матвей.

– Коню по брюхо?

Это еще больше осложнило дело. Значит, с телег придется снимать груз – как оставить муку в телеге, которая будет залита водой? – переправа затянется до утра, это было намного дольше, чем он рассчитывал.

– Отчего же его зовут Овечьим, если там коню по брюхо?

– Да черт его знает, господин. – Пастух пожимал плечами.

– А второй брод?

– Меньше мили отсюда, – Матвей махал рукой вдоль дороги и реки, что шли на восток, – отсюда не видать, потому как берег там сильно зарос.

– И так же глубок тот брод, как и этот?

– Чутка мельче, – говорил проводник, – но чутка. На ладошку.

– Гренер! – крикнул Волков.

– Да, полковник! – Капитан кавалеристов тут же подъехал к нему.

– Что говорят разъезды?

– Говорят, что вокруг ни души.

Это было очень, очень сейчас важно, чтобы где-нибудь вдруг не появился враг. Кавалер покрылся испариной, но вовсе не от иссушающей майской жары. Именно сейчас наступал момент принятия решения. Важного решения. Он смотрел на капитана, ожидая более развернутого ответа, и тот добавил:

– Ни души на этом берегу. На том мои люди еще не были.

Волков снова взглянул на реку, потом на дорогу и снова на реку. Если враг знает о его обозе, то обязательно попытается напасть. Обозу нужен лагерь. Непременно нужен лагерь. Да и не только обозу. Но как страшно отдать этот приказ, приказ о переправе, не зная наверняка, что тебя не встретит на том берегу враг. Офицеры молчали. Только Брюнхвальд тихо произнес:

– Господин полковник, тянуть нельзя, через два часа начнет темнеть.

Волков уже собирался заговорить, как к группе офицеров на всем скаку подлетел посыльный.

– Господин полковник…

– Ну говори.

– Меня послал старший конюший Вальц…

– Ну говори, говори…

– Господин капитан Пруфф вздумал перед мостом, что над ручьем, встать и менять коней, а прежде хочет их поить, а пушки свои поставил так, что на мост больше никому не въехать. Когда его просят откатить пушки, чтобы другие проехали, он ругается, кричит, чтобы ждали. Говорит, что, пока он не проедет, других к мосту не пустит, потому что, мол, телеги и так весь мост разбили, его большая пушка может и в воду свалиться. Говорит, что вообще хочет звать саперов, чтобы мост укрепить. А за ним еще сотня телег, не меньше, все стоят, ждут его.

– Я разберусь, – сразу вызвался Брюнхвальд.

– Нет, Карл, – покачав головой, ответил полковник. Он понимал, что тянуть с переправой больше нельзя. – С этим я сам разберусь, у вас будет дело посложнее. Капитан Гренер!

– Да, полковник.

– Командование разъездами передайте заместителю, а сами со всеми своими людьми переправляйтесь на тот берег. – Волков указал рукой. – Вот тут. Осмотритесь и, если никого не найдете, дайте отмашку капитану Рене. Рене!

– Будет исполнено, господин полковник, – отвечал капитан кавалерии.

– Я, полковник! – тут же отозвался родственник Волкова.

– Тот берег крут, как только выйдете на него, сразу ищите у воды холм для лагеря. Не будет холма, так любое место в пятидесяти шагах от реки подойдет.

– Я все сделаю.

– Инженер Шуберт, бегом, бегом за людьми капитана Рене и сразу, где вам он укажет, начинайте ставить частокол и копать ров.

– Да-да, конечно, – отвечал инженер.

– Капитан Роха, вы направляетесь следом за Шубертом.

– Будет исполнено.

– Капитан Бертье, для вас особое дело.

– Прекрасно, рад особым делам, – отвечал храбрец.

– Пройдетесь до следующего брода.

– До того, что скрыт лесом? – Бертье указал рукой на восток.

– Да, тихонько доберетесь туда, но сразу в воду всей ротой не лезьте, сначала отправьте разведчиков на тот берег, если там никого, начинайте переправляться. Переправившись, станьте там в зарослях, но к лагерю пока не идите… Подождите.

– Понятно. Постоять в засаде? – догадался Гаэтан.

– Да, дождитесь сумерек. Если вдруг на лагерь нападут, проявите себя ударом во фланг врагу. А если нет, так в сумерках ступайте в лагерь.

– Ясно, полковник. Хороший план.

– Ротмистр Джентиле.

– Да, сеньор полковник, – с изящным ламбрийским акцентом отвечал командир арбалетчиков.

– Вы отправитесь с Бертье, капитан Бертье старший.

– Как вам будет угодно, сеньор полковник. – Джентиле учтиво поклонился.

– Карл!

– Да, полковник.

– Вы с вашей ротой остаетесь в резерве. Тут, на месте. Как только капитан Рене даст вам знак, что лагерь готовится, начинайте переправлять на тот берег телеги. Пока меня нет, вы за старшего.

– Не извольте беспокоиться, господин полковник, – отвечал Карл Брюнхвальд.

Волков комкал повод в руках, видя, как первые всадники Гренера уже выходят из воды на том берегу. Он очень надеялся, что враг не знает о том, что он начал переправу. Дальше требовались только слаженность работы частей, грамотность офицеров да милость провидения. Все решения были приняты, приказы были отданы. Теперь не о чем волноваться, но он очень переживал, как в молодости перед тяжелым делом. И все-таки Волков прекратил смотреть на реку и идущих к воде людей Рене, повернулся и поехал решать вопрос с капитаном Пруффом.

Глава 38

Капитана Пруффа мало кто любил: и вздорен, и сварлив, и готов при любой возможности завести склоку. Но к людям своим, хоть и бывал требователен, он относился хорошо, при этом всем человек он был дело свое знающий и ответственный. Приказ, если ему не нравится, возьмется оспаривать и станет бубнить что-то до хрипоты. Но раз уж получил приказ, то будет его исполнять, тянуть как вол лемех. Со злостью, но молча. Так было при холмах, когда сам Пруфф и люди его, выбиваясь из сил, таскали тяжелые пушки по сырой глине и кустам.

И теперь Пруфф был в принципе прав, что стал перед мостиком перепрягать лошадей, выпрягая уставших и впрягая отдохнувших.

Ручей, что тек в Линау с юга, проел небольшой овраг, который взрослому мужчине оказался по пояс. Казалось бы, ерунда, но попробуй перевалить через такой ручей, если у тебя тридцатипудовый воз с двумя меринами. Вот местные и поставили хлипенький мостик – телегу мужицкую, конечно, выдержит, но вот как тут до сих пор проезжали кареты с четверками коней – непонятно. Впрочем, может, они тут и не ездили: глушь.

– Надо было сначала мои пушки по мосту провезти, – ворчал капитан артиллерии, по привычке кривя недовольно губы, – а уж потом эти бесконечные возы тянуть.

Волков не отвечал. Смотрел, как пушкари в овраге пытаются укрепить шаткие опоры мостка.

– Вон как весь мост расшатали, – продолжал капитан. – Я даже и за кулеврины волнуюсь, пройдут ли, а уж с полукартауной и вовсе не знаю что делать. В ней с лафетом и колесами восемьдесят пудов без малого.

Все это он говорил с упреком, словно выговаривал Волкову, как будто это полковник виноват, что мост хлипкий.

«Какой же занудный человек. Давай быстрее приступай, ночь уже скоро».

Пруфф что-то еще бубнил недовольно, но вдруг замолчал, стал смотреть на восток вдоль дороги. Волков поначалу не придал тому значения, пока не увидал лица Максимилиана, который смотрел туда же, куда глядел Пруфф. Лишь после этого кавалер повернул голову и увидал, как к ним галопом гонит лошадь всадник, торопится.

Сразу похолодело в груди у кавалера. Сразу почувствовал он беду: уж больно быстро летел вестовой. «Что там у вас? Что ж вы без меня и полчаса не можете провести?»

А всадник меж тем подлетел и, лихо осадив коня, сразу закричал:

– Господин полковник, враг! Рота Бертье атакована!

– Что? – только и смог вымолвить Волков. – Как? Рота Бертье?

– Рота Бертье была на марше атакована рыцарями! – кричал вестовой.

– Откуда они взялись? – заорал кавалер, белея лицом. – Вы же, мерзавцы, были в разъездах, как вы могли не заметить рыцарей?! Рыцарей?!

– Не могу знать, господин, никого не видели, никого не было, как из-под земли выскочили, может, в оврагах прятались, но мы и в оврагах смотрели.

Волкова душила ярость, но он видел, что вестовой не все говорит, кавалер опять заорал:

– Ну что еще?!

– С востока, господин, идет колонна пехоты в тысячу человек, капитан Брюнхвальд строит свою роту поперек дороги. На той стороне реки тоже пехота мужиков, капитан Рене остановил переправу и строится у реки.

– А где капитан Гренер? – уже спокойнее спрашивал Волков.

– Не могу знать, как на тот берег переправился, так его и не видели. Сейчас у нас за командира Гренер-младший, – отвечал кавалерист.

– Скачите к капитан-лейтенанту, скажите, что сейчас надену доспех и буду, – уже совсем спокойно отвечал кавалер.

Теперь поздно выяснять, как разъезды не увидели кавалеров и тысячные колонны врага. Поздно волноваться и искать виновных. Случилось как раз то, чего Волков боялся больше всего. Теперь уже было поздно и бояться.

– Максимилиан, Александр, нужно быстро найти мой обоз, надеюсь, вы поможете мне облачиться в доспехи, – говорил он с завидным хладнокровием.

– Да, кавалер, – с тревогой отвечал Увалень.

– Ваши телеги чуть дальше отсюда, я их видел только что, – говорил Максимилиан, волнуясь.

Волков повернулся к Пруффу, который теперь настороженно молчал.

– Капитан Пруфф, принимайте команду, теперь вы отвечаете за обоз.

– Я? – удивился тот. – За обоз?

– А вы видите тут еще офицеров? – холодно поинтересовался Волков и, не дожидаясь ответа, повернул коня.

– Но что мне с обозом делать? – кричал капитан ему вслед.

– Постарайтесь его сберечь! – не оборачиваясь, отвечал ему Волков.

Они нашли телеги, слава богу, быстро, доверенные возницы и старый сержант, что всегда состоял при обозе и охранял полковую казну, мигом стащили с телеги ящик с доспехом.

Уже весь обоз гомонил, все до последнего кашевара уже знали, что что-то происходит. Доспехи из ящика достали, сам полковник быстро и умело завернулся в стеганку, натянул поверх кольчугу и сел на ящик, а Увалень и Максимилиан стали надевать на него латы.

– Господин, что там? – спрашивал старый сержант, подавая наплечник Максимилиану. – Отчего кутерьма?

– Разъезды не разглядели врага, – спокойно отвечал Волков, подставляя горло под горжет, что надевал на него Увалень. – Враг атаковал нас.

– А как же разъезды-то их проглядели? – недоумевал старый солдат.

Волков, протягивая руку Максимилиану, чтобы тот начал крепить наплечник, глаза скосил на сержанта и сказал тому холодно:

– Не докучай мне сейчас, велено тебе сторожить казну полковую и мой шатер с сундуком, так сторожи.

– Извините, господин. – Сержант отступил.

А Волков протянул другую руку, теперь на нее Максимилиан начал надевать наплечник, а Увалень уже закреплял у ноги наголенник.

Волков ничего не мог сказать сержанту, он и сам не понимал, как разъезды проспали врага. Как такое вообще могло произойти? Ведь он не раз и не два повторял Гренеру, что нужно быть внимательным. Тот соглашался, кивал, обещал, что будет проверять все лично, что недосмотра не случится. И вот тебе… Кавалеристы не рассмотрели рыцарей и колонну врага в тысячу человек! Сам Гренер переправился на тот берег и исчез. Что там с ним стало?

Волкову не терпелось оказаться на месте. Скорее, скорее, господа оруженосцы. Но подгонять Максимилиана и Александра смысла не было, они и так все делали быстро. И вскоре он оказался готов.

– Шлем пока надевать не буду, пусть останется у вас, Александр, – произнес полковник, завязывая тесемки подшлемника. – Коня мне.

Задолго до того, как подъехали к бродам, стали они слышать стрельбу. Стреляли часто, россыпи легких хлопков аркебуз мешались с гулкими выстрелами мушкетов. Им навстречу быстро ехали телеги, из первой телеги свисали руки, рядом скорым шагом шел человек в кожаном фартуке. Волков его узнал, то был один из лекарей, которых он нанял. Кавалер остановил коня.

– Шлем!

Здесь все уже и начиналось: телеги из обоза быстро уезжали обратно на запад, резко пахло порохом, а грохот от пальбы стоял такой, что иной раз перекрывал другие звуки. Дальше без шлема ехать опасно. Нельзя допустить, чтобы первый офицер в начале сражения получил арбалетный болт в голову.

Увалень со шлемом управился быстро. Волков заметил, что сам Александр из брони почти ничего не надел. Для стеганки днем было жарко, так что молодого человека защищали лишь кираса и шлем. Когда шлем был закреплен, Волков погнал коня на шум боя, навстречу обозным телегам, что спешили убраться от битвы подальше, и раненым, которые могли идти сами.

Карл Брюнхвальд увел свою роту с того места, где Волков его оставил, шагов на двести вперед. Там шел обычный бой. В самом узком месте дороги две части уперлись друг в друга пиками и копьями, встали. Потерявшие Бога мужики – их было человек на сто больше и построены они оказались в пять рядов – пытались смять и опрокинуть людей капитана-лейтенанта. Первая же рота его полка, конечно, не уступала. Брюнхвальд построил своих людей в четыре ряда, растянул от оврага до перелеска, которым порос берег реки, но, несмотря на то что мужичья было больше, рота ни на шаг не отходила, как будто ногами вросла в землю. Бой шел по всем правилам, без лишнего шума, только кричали раненые, хрипели умирающие. Было слышно, как от напряжения звонко лопаются древки пик, как алебарда бьет кого-то по шлему. Ну и, как положено, окрики сержантов и ротмистров доносились с обеих сторон. Сразу за рядами солдат, шагах в двадцати, были уложены мертвые и раненые, два солдата тащили к ним еще одного. Волкову одного взгляда хватило – три десятка, не меньше.

Сам Брюнхвальд сидел на пригорке, а два солдата обматывали ему ногу выше колена, белая тряпка, которой они бинтовали ногу своего капитана, оказалась уже наполовину красна. Но сам капитан-лейтенант, несмотря на ранение, из схватки не вышел, он пытался привстать и орал зычно одному из сержантов:

– Шлиман, Шлиман, не давай им заминать свой фланг! Возьми себе пять человек из последней линии!

Рядом с ним находился один из братьев Фейлингов, младший, которого звали Курт. Вид у мальчишки был, ну, если не перепуганный, то ошарашенный. Он сидел на коне подле капитана и держал знамя. Он первый увидал Волкова и радостно, словно у него от сердца отлегло, звонко крикнул:

– Полковник! Господа, полковник с нами!

Он кричал это так, как будто появление Волкова сразу тут все изменит. И многие его услышали, особенно в последнем ряду. Солдаты оборачивались. И один из старых сержантов крикнул:

– Эшбахт!

– Эшбахт! – донеслось с другого фланга.

– Эшбахт! Эшбахт! – понеслось над рядами.

Карл Брюнхвальд обернулся.

– Вы вовремя, полковник. А то людишки, как меня прокололи, стали, кажется, киснуть.

– Вы ранены, Карл?

– Чертовы кавалеры. – Брюнхвальд указал рукой на восток вдоль дороги.

Волков взглянул туда и увидел всадников в перьях, в шелках, в гербах. Человек сорок, не меньше.

– Эти ублюдки-еретики, пока я строил людей, успели дважды наехать мне на правый фланг. Двух сержантов толковых убили, не считая простых солдат. Ногу вон мне прокололи. Не могу понять: какого дьявола эти благородные мерзавцы воюют за взбесившееся мужичье? Пришлось маршировать вперед, сюда, тут место узкое, им тут не развернуться.

– А где Бертье?

– Ублюдки-кавалеры ударили его прямо в бок, когда он был в маршевой колонне. Не пойму, откуда они взялись, как их наши разъезды проморгали?

Волков не знал ответа на этот вопрос, он просто спросил:

– Что было дальше?

– Ну, колонну они смяли, загнали ее в тот лес, что тянулся вдоль реки, а за Бертье вошли туда пешие мужики – четыре сотни, не меньше.

«Четыре сотни? Против двух сотен в роте Бертье?»

– Бертье храбрец, может, и отобьется, – заметил Брюнхвальд, но в голосе его почти не слышалось надежды.

Он, как и Волков, понимал, что в лесу происходит свалка и двум сотням людей в мешанине от четырех сотен не отбиться. Волкову очень сильно повезет, если капитан выберется из этого леса хоть с горсткой людей.

– Шлиман! Шлиман, говорю же тебе, не давай им заминать свой фланг, бери еще пять человек из последнего ряда! – снова заорал Брюнхвальд.

– А Джентиле? Где арбалетчик? – спрашивал Волков, а сам с тревогой глядел на солдат первой роты: не сдадутся ли, не попятятся ли, ведь врагов на сто человек больше.

Нет, солдаты стояли крепко. И остервенело били алебардами, кололи копьями настырно наседающего врага. И первые ряды, в которых находились самые дорогие солдаты, были почти целы.

– Черт их знает. Как кавалеры врезались в Бертье, те кинулись врассыпную, – отвечал Брюнхвальд, морщась от боли, когда солдат завязывал бинты в узлы на его ноге, – больше я их и не видал.

«Ламбрийцы есть ламбрийцы, первыми рвутся в бой и первыми сбегают из него».

А капитан-лейтенант, словно разглядев через поднятое забрало тревогу на лице своего командира, сказал:

– Не волнуйтесь, господин полковник, уже вот-вот сумерки придут, до темноты я выстою. – Он замолчал, повернул голову, прислушиваясь к очередной россыпи выстрелов у реки, и добавил: – Если, конечно, какая-нибудь сволочь не выйдет мне в тыл.

Да, день угасал, еще полчаса или час, и станет темно. Главное – дотянуть до этой темноты. Главное – достоять Карлу и его людям.

– Я поеду к реке, узнаю, как там Рене и Роха, – сказал Волков.

– Именно об этом я и хотел вас просить, господин полковник. – Брюнхвальд снова поморщился от боли, пытаясь поудобнее устроить свою проколотую рыцарским копьем ногу.

Тут он случайно встретился взглядом с молодым знаменосцем. Курт Фейлинг, слышавший их разговор с капитаном, был, кажется, ошарашен. Смотрел на Волкова, широко раскрыв глаза. Мальчишка, хоть и крепко сжимал древко его флага, конечно же, боялся. Может, он ожидал, что полковник в своих прекрасных доспехах и роскошном ваффенроке встанет в первый ряд своих солдат и станет так биться, что опрокинет и погонит мужиков. А полковник собирается уехать куда-то, бросить их?

Волков тронул коня, подъехал к юноше и сказал негромко:

– Фейлинг, езжайте в обоз.

– Но, господин, капитан велел держать мне знамя, – так же тихо отвечал молодой человек.

– Где ваш брат?

– Не могу знать, как началось дело, так я потерял его.

– Отдайте знамя и езжайте в обоз, к капитану Пруффу, вы поступаете в его распоряжение.

– Я не брошу знамя, капитан мне доверил высокую честь…

– Уезжайте, – перебил его кавалер.

– Я не могу выполнить ваш приказ, – вдруг с непонятно откуда взявшейся твердостью возразил юный Курт Фейлинг, – я не оставлю знамя и не оставлю капитан-лейтенанта.

– Вон! – заорал Волков, указывая на запад пальцем латной перчатки. – Вон отсюда! В обоз! Немедленно! Наглец, еще смеет не выполнять мои приказы!

Глава 39

Юноша вжал голову в плечи, но не двинулся с места и знамени не отдал.

А полковник выполнение своего приказа не проконтролировал, дернул лошадь за повод, развернулся и поехал туда, откуда доносилась частая пальба. Он направился к броду, на шум пальбы, на облако серого порохового дыма, что медленно плыло над рекой и густыми прибрежными зарослями. Пороховой дым в безветренном воздухе прикрывал собой жуткую давку, что происходила на берегу. Мужичье, пользуясь перевесом в людях, смяло ряды второй роты, теперь это была скорее куча людей, потерявших строй, но еще отчаянно сопротивляющихся. Роту, несомненно, опрокинули бы, обратили в бегство, перебив всех, кто находился в первых рядах, но мужикам мешали густые заросли и… капитан Роха.

Его люди не давали врагу даже попытаться охватить сбившуюся в кучу вторую роту «крыльями». В основном хамы старались навалиться на правый фланг Рене. Но как только мужики пытались использовать свое численное преимущество на полную, как только офицеры противника строили на песке группу для охвата второй роты с фланга, тут же из леса выезжал Роха, сам израненный и на израненной лошади, с четырьмя десятками черных от пороховой копоти мушкетеров с ротмистром Вилли. Всего одним залпом с пятнадцати, с двадцати шагов они валили десяток храбрых мужиков на прибрежный песок. Не меньше трех десятков хамов уже валялись на берегу, кто мертвый, а кто еще живой. А стрелки, заряжаясь на ходу, уходили в лес, чтобы там огнем поддерживать то, что осталось от второй роты.

Волков, как только взглянул издали на ту кутерьму, что творилась у реки и в пролеске, сразу понял: Рене и его офицерам далеко до того порядка, в котором сражалась рота Брюнхвальда. Кавалер дал шпоры коню и рысью направился к реке, он собирался помочь роте, собирался сам встать в строй, чтобы люди, видя его, смогли достоять до сумерек. Он был уверен, что его появление, его красивое знамя, которое нес Максимилиан, приободрит вторую роту.

Так бы все и случилось, но когда они съехали с дороги к броду, когда уже собирался повернуть Волков к роте Рене, он вдруг случайно глянул на тот берег реки. Первым делом увидел кавалер группу конных людей, численностью не меньше дюжины. Сомнений не оставалось: то были командиры мужиков. И среди них выделялся один человек – сидел он на гнедом большом и сильном коне, через кирасу его шла белая генеральская банда-перевязь от левого плеча к правому бедру, были у него рыжая окладистая борода и большой берет. Еще один всадник что-то говорил ему, указывая на берег, а может, и на самого Волкова рукой, а тот, что в генеральской перевязи, кивал, соглашаясь.

«А, так это ты… Ты и есть тот железнорукий? Тот, что встал на сторону взбесившихся хамов, на сторону еретиков, тот, что дерзил императору?»

На секунду кавалеру показалось, что их взгляды встретились. Нет, не показалось: бородатый генерал смотрел прямо на Волкова. Не мог генерал не видеть трех всадников под прекрасным бело-голубым флагом.

Играть с врагом в гляделки долго у кавалера не вышло. От того, что он увидал дальше, сердце его похолодело. На том берегу, чуть ниже холма, на котором находился генерал и его свита, появилась колонна солдат. А перед солдатами ехал офицер на коне, за ним знаменосец с поганым флагом. Флаги у мужичья и вправду были погаными: серые, словно замызганные. Ни один честный человек себе бы такого цвета не выбрал. Одно слово – холопы, глупцы. Шли мужики с барабаном, бодро спускались к броду, к переправе. А генерал с холма махал им рукой левой, наверное железной, те радостно приветствовали его криками, разобрать которые Волков не мог из-за шлема и подшлемника.

Максимилиан, словно праздный юнец, не понимающий, что происходит, вдруг стал смеяться:

– Увалень, погляди на флаг хамов!

– Тряпка, – насмешливо констатировал Александр Гроссшвулле. Еще один болван, не видящий страшной опасности.

Да, флаг у мужиков был ужасен: какого-то даже не серого, а бурого цвета, словно грязный, с черным растоптанным башмаком, а у башмака того, как будто в пику всему хорошему, еще и шнурок не завязан, так и тянется на весь стяг. Мерзкий флаг неправильных людей, вздумавших презреть законы божьи.

Но к дьяволу, к дьяволу их флаг, Волков сразу отвел взгляд от тряпки. Колонна солдат во главе с бравым командиром начала спускаться к воде, к броду. Выйди они на этот берег, доберись они сюда… то, что бы они ни сделали, что бы ни предприняли – повернули бы направо к роте Рене или поднялись бы к дороге, выходя в тыл Брюнхвальду, – дело оказалось бы решено.

– Это разгром, – тихо произнес кавалер, видя, как бравый офицер врага, не слезая с коня, въехал в воду. За ним последовали два сержанта, а за ними и первый солдат. И второй, и другие солдаты. Хоть это и мужики, но при доспехе, при хорошем железе все.

Разгром. Да, похоже, дело к тому и шло: до заката еще полчаса или час, не меньше, а они переправятся минут за десять-пятнадцать, вылезут, построятся… И остается только гадать, кому ударят в тыл.

«И будут руки тебе целовать и серебро нести, пока ты побеждаешь», – сами собой всплыли в сознании кавалера слова старого епископа.

«А как перестану побеждать, что случится? Вот-вот… Сейчас эти сильные мужики перейдут вброд реку, выйдут на песок и прямо тут начнут строиться. И, построившись, одним ударом, наплевав на потери от выстрелов Рохи, сомнут роту Рене, разгонят ее, растопчут и быстро пойдут наверх, ударят в спину Брюнхвальду и, разогнав и перерезав его людей, уже почти в темноте направятся по дороге к обозу. Обозу, который мне приказано охранять».

– Это разгром, – опять повторил кавалер, глядя, как офицер противника уже добрался до середины реки. Как его сильный конь, преодолевая течение, несет седока сюда, прямо к нему, к Волкову.

И что будет? Что будет с ним, если сегодня к ночи обоз окажется в руках мужичья? Что будет?! Фон Бок и фон Беренштайн свалят провал кампании на Волкова, еще и судить его надумают, за ними станется. А если… сбежать? Сейчас развернуться да уехать! От мысли такой у полковника даже дух перехватило. Вот он уедет сейчас? Уедет, все бросит, всех бросит и уедет? Бросит Брюнхвальда, Рене, всех солдат, схватит из обоза свой сундук и сбежит в Эшбахт, к Бригитт, спрячется у нее под юбкой, как крыса в подпол. Там-то его фон Бок не достанет, не осудит.

Но тогда он потеряет всех своих солдат, всех офицеров, которые стали уже друзьями. Как тогда ему вести войну с горцами, как продолжать распри с графом и герцогом, чем, если не внушительной силой, склонять на свою сторону горожан? Кем тогда он станет в Эшбахте? Да никем! Никем! Нищим сеньором десятка крепостных мужиков и бессильным врагом всесильного графа. Что его ждет? Сожжение горцами дома. Это уж и гадать нужды нет, придут обязательно. Сожгут все, что смогут, еще и соседей пожгут, а может, и посады с поместьями вокруг города, чтобы на Эшбахта все злились, и горожане тоже. Так и сделают, за все те обиды, что он им причинил. А если он уцелеет, то его ждет холодный подвал курфюрста. Соседи раздраженные или горожане выдадут его герцогу при первой возможности. Останется надежда лишь на то, что Брунхильда вымолит у герцога прощение. И про Ланн можно забыть, тамошние купчишки уж точно не простят бестолковой траты денег и проваленной кампании, тут и архиепископ ему не поможет. Уж слишком много у Волкова врагов и мало защитников, чтобы он мог позволить себе поражение. Это ясно как день божий.

Чтобы представить все эти картины, рыцарю потребовалось всего одно мгновение. Еще одно – чтобы осознать простую истину: нет, он не побежит. Не побежит. Не для того он дрался всю свою жизнь, чтобы вот сейчас все потерять. Все, включая и честь. Нет, не побежит! Некуда ему бежать, некуда.

А командир врага уже преодолел три четверти пути. И люди его идут за ним следом. Уверенные в себе, идут бодро. Ведь на них и генерал смотрит железнорукий.

Волков повернулся к Увальню и Максимилиану и тоном как можно более жестким, чтобы они поняли, что это приказ, а не просьба, велел:

– Господа, езжайте в обоз к капитану Пруффу.

Молодые люди сначала как будто не поняли приказа, стали переглядываться, а кавалер тем временем вытащил железный башмак из стремени и не торопясь спешился. Конь ему был не нужен, сподручнее драться пешим, ведь он всю жизнь воевал пешим. Да и убьют коня сразу, жалко губить красавца. Кавалер размял плечи, насколько позволяла кираса, потоптался, немного разминая ноги, потом кинул повод Увальню.

– Вы, что, не слышали? Марш к Пруффу, выполняйте приказ!

Эти юнцы ему тоже были сейчас не нужны. Толку от них немного, их убьют, как и коня. К чему брать грех за их смерти себе на душу?

– Но, полковник… – начал было Максимилиан.

Волков перебил его:

– Александр, а где ваша великолепная алебарда?

– Она в обозе, полковник, – отвечал Увалень растерянно. – Где и все доспехи мои.

– Жаль. Вы болван, Александр, езжайте в обоз и наденьте доспехи. Ночка, наверное, у вас будет жаркая, – сказал Волков и закричал: – В обоз, оба, это приказ! – После повернулся и пошел к броду, к выходу из реки, на ходу доставая из ножен меч.

«С алебардой я бы чувствовал себя получше. Да уж, поспокойнее, да ладно. – Он осмотрел меч. – Красавец! Уж послужи мне, подарок старого герцога. Послужи в последний раз».

– Кавалер! – окликнул его сзади Максимилиан, подъехав к нему вплотную.

– Я же вам приказал…

– Возьмите, – молодой человек протянул ему колесцовый пистолет, подарок епископа. – Я зарядил его.

– А это будет кстати. Вы, мой друг, езжайте в обоз, и… вы были прекрасным оруженосцем.

Волков взял пистолет правой рукой, а меч небрежно, словно трость на прогулке, нес в левой. Так и двинулся навстречу уже выезжавшему из воды офицеру врага. Не доходя до него десятка шагов, захлопнул забрало.

«Дьявол! Сколько лет я мечтал найти себе ремесло, при котором никто не захочет меня убить! Надо было заняться разведением лошадей. Нет, все распирало меня чванство. Все хотел чего-то. Рыцарь, сеньор, полковник. Да, все, конечно, так, только вот сегодня, кажется, придется умереть на этом убогом берегу убогой речушки. Зато рыцарем и полковником. – Он вздохнул. – Лишь бы не в воде». Пусть ему разобьют молотом или тяжелым топором голову вместе со шлемом, пусть загонят стилет в ребра, проколов легкое или сердце. Пусть пуля влетит в прорезь забрала… «Не в воде…» Он очень не хотел попасть в воду в доспехах и захлебываться, получив рану. «Нет, что угодно, только не вода».

Так Волков и шел по песку не торопясь.

Офицер пересек реку, выехал на берег, с его коня и с его сапог текла вода, навстречу Волкову он не поехал. Нет, не струсил, офицер у хамов был храбр, он просто понимал, что, как только приблизится, Волков сразу убьет его коня. Офицер привстал на стременах, вытаскивая из ножен узкий меч с замысловатой гардой, чуть оглянулся на идущих за ним солдат и крикнул звонко:

– Ну-ка, ребята, поднимите эту благородную свинью на алебарды!

Шедшие за ним сержанты и солдаты находились в воде едва не по пояс, сжимая оружие перед собой, они были бодры, смотрели зло, но они еще не добрались до берега.

А Волков находился уже в пяти шагах от офицера. Это хорошо, что офицер храбрый, а не умный, и первый вышел на берег. Да, очень хорошо, кавалеру пришлось бы много тяжелее, если бы этот храбрец ехал за авангардом. А так…

Кавалер поднял сначала забрало, а потом и пистолет. Стрелять с закрытым забралом, когда голову не повернуть и не поднять… Нет, так можно промахнуться, а промахиваться нельзя, никто ему пистолет перезаряжать не будет. С офицером следовало кончать сразу, пока солдаты не вылезли на песок.

Кажется, офицер мужичья понял, что происходит, только когда сноп искр из-под колесика брызнул на пороховую полку. Шлем у него был без забрала, и кавалер целился врагу в лицо. Хоть пуля в пистолете и железная, каленая, но стрелять в кирасу Волков побоялся: может не пробить. В последний момент офицер поднял меч, пытаясь заслонить лицо, но не успел…

Пах-х-х…

Храбрый офицер, роняя оружие, кулем повалился на землю. Пистолетная пуля разнесла ему левую скулу и, пробив затылок, сорвала с головы шлем. Лошадь, испугавшись выстрела, метнулась по берегу, вниз по течению, не замечая того, что сапог офицера остался в стремени. Так она его и утащила куда-то.

Волков отбросил теперь уже бесполезный пистолет, закрыл забрало, взял меч в правую руку и стал спокойно ждать выходящих из воды сержантов и солдат. Стал привыкать к обзору. Непросто сразу привыкнуть к виду из закрытого шлема, он стал «настраивать» глаза.

Закрытый шлем – это не только плохой обзор, не только плохая слышимость, но еще и нехватка воздуха. Через минуту боя, всего через минуту настоящего боя, что требует быстроты и силы, непривычный человек, надевший шлем, начнет задыхаться, ему будет так недоставать воздуха, что рука сама потянется к забралу, чтобы его открыть. А когда человек открывает забрало, дело может кончиться всего одним ударом или одним арбалетным болтом.

Поэтому Волков был нетороплив в своих движениях и не суетился. Рыцарь Божий должен хранить спокойствие даже в самом жарком деле, даже когда речь идет о его жизни. Сейчас он стоял и дышал спокойно, размеренно. Ведь с ним Бог.

«Главное – не мельтешить, пусть выберутся на песок. По воде идти непросто, они выйдут запыхавшиеся, так как торопятся отомстить за своего командира, едва не бегут».

С офицером все вышло просто прекрасно, теперь же кавалер надеялся, что и с этими поначалу все пойдет хорошо. Не может же быдло, что всю жизнь копалось в навозе, в рукопашном бою противостоять гвардейцу, который столько дней своей жизни провел в фехтовальных и атлетических залах, и это не считая настоящих сражений и схваток. У него были прекрасные учителя, они жестко и без всякого снисхождения учили Волкова работать мечом.

Рыцарь был уверен, пока хамов на берегу не окажется полдюжины, они его не убьют, не смогут, а он не собирался давать им возможность собраться в таких количествах. И он пошел навстречу врагам.

Сержанты. Эти сволочи, видно, не из мужиков, а из солдат, что продались хамам. Первый, что был перед ним, пользуясь длиной протазана, сразу и очень удачно издали ударил кавалера. Не будь лезвие оружия столь широко, так и прошло бы через прорезь в забрале. Чуть глаз не выбил.

Волкова удар слегка откинул, с трудом удалось удержать равновесие. А второй враг, находившийся сбоку, тоже протазаном нанес рубящий удар в предплечье. Ну уж нет, хватит… Кавалер ловко левой рукой схватил протазан за древко, дернул на себя и молниеносным движением отрубил мерзавцу большой палец на правой руке. Брызнула кровь, палец повис на лоскуте кожи, а мерзавец бросил оружие, схватился за раненую кисть и заорал. Короткий, без замаха, тычок прямо в орущую пасть. Острие меча только слегка входит в орущий рот, и враг валится на землю, захлебываясь кровью.

«Двое, неплохо, но нужно не забывать про дыхание».

Волков наитием уклоняется от сильного удара, первый мерзавец снова пытается ударить в шлем, но делает слишком большие замахи, торопится, много сил вкладывает. Протазан лишь легко звякнул по шлему. Враг пытается отскочить после атаки, да не успевает, теперь очередь Волкова. Длинный выпад, и, почти присев, самым кончиком меча кавалер достает сержанта. Попадает в ногу, чуть выше наголенника, скрывавшего колено, и чуть ниже кольчуги. Железо насквозь прокалывает ногу. Враг орет и отскакивает, спешит убраться подальше, стараясь не слишком наваливаться на раненую ногу.

Добивать его кавалер не кидается: это калека, никуда уже не денется. Волков поворачивается к воде, и вовремя. Шлепая по песку мокрыми башмаками, на него кидается солдат с алебардой. Этот не из военных, хам размахивает алебардой, как цепом на молотьбе. Конечно же, не попадает, железо врезается в песок, а Волков почти без усилий… – раз, два, три – три коротких взмаха – и на правой ляжке мужика три глубоких рассечения, из которых хлещет кровь. Еще один валится на песок с криком.

«Белиссимо, как говорят в далеких южных землях, но нельзя забывать про дыхание».

Еще один дурень кидается на Волкова с алебардой. Нет сомнений, что сержанты учили этих олухов, что против человека в хорошей броне лучше использовать шип алебарды, а не топор – надо колоть, а не рубить. Но этот недоумок размахивается, словно хочет разрубить кавалера напополам. Волков не отступает, а наоборот, делает шаг ему навстречу – и алебарда лишь древком ударяет его по плечу. А сам кавалер, чуть не вплотную встав к дураку, бьет его снизу в челюсть кулаком и эфесом меча. Мужик хоть и велик собой, но от сильного удара отступает. Дело сделано… почти. Последний штрих – кавалер, слегка присев, колет его снизу в живот, под кирасу. Роскошный меч легко прокалывает старую стеганку, лезвие на ладонь входит бывшему хлебопашцу в живот. Оружие мужика падает на песок, а сам он, схватившись за живот, отступает.

«Главное – беречь дыхание».

Кавалер оглядывается. Ищет следующего врага и находит. Вокруг того сержанта, которому он проколол ногу, собрались уже три солдата, они видели, что было с теми, кто нападал на Волкова поодиночке, они его опасаются, но сержант, кривясь от боли, орет им:

– Не боись, ребята, дружно, как учили, плечом к плечу! Дружно! Вперед… Ну, пошли, пошли… Режьте благородного пса! В морду колите! В пах его!

Солдаты, выставив два копья и алебарду, двигаются на кавалера. Волков стоит, помахивая мечом. Это уже хуже: пока он станет возиться с этими тремя, на берег выйдут еще шестеро. «Нужно было добить этого сержанта. Всегда нужно убивать вражеских сержантов!»

Кавалер направился навстречу врагам, тянуть-то было нельзя. Но и что с ними делать, с этими тремя плотно стоящими, ощетинившимися длинным оружием солдатами, он пока не знал. Ладно, пойдет как Бог положит.

А никак Бог не положил. Кавалер, как только попытался сделать выпад, получил два удара: сильный удар копьем в левое предплечье, опасный удар, и рубящий по шлему.

– Так его, ребята! – орал раненый сержант из-за спин солдат. – А ну, еще врежьте этому псу благородному!

«Сволочь, научил хамов, нужно было его сразу добить».

Волков остановился на мгновение, чтобы придумать, как взять этих троих, и с удивлением увидал, как мужик, тот, что был с алебардой, выронил свое оружие на песок, упал на колени, а затем неловко завалился на спину. Лицом кверху, рот открыт. Прямо из-под его носа торчало оперение арбалетного болта. Болт ушел глубоко, видно, перебил шейные позвонки – враг был мертв. Двое его товарищей оказались удивлены не меньше кавалера, оба смотрели на мертвеца, а Волков, не думая о том, откуда прилетел болт, тянуть не стал, воспользовался их невниманием и, сделав два быстрых шага, нанес короткий колющий удар в шею одного из копьеносцев, проткнув ее насквозь. Оставшийся, с удивлением глядя, как валится на песок еще один его товарищ, не стал дожидаться, повернулся и побежал прочь.

Волков за ним не погнался: пусть бежит, так он только других хамов перепугает. Забыв про размеренное дыхание, кавалер кинулся к раненому сержанту. «Добить мерзавца». Тот повернулся, запрыгал на одной ноге, опираясь на протазан, как на костыль, но упал, пополз на четвереньках, а кавалер догнал его и загнал ему в зад свое оружие чуть ли не до середины клинка. Сержант страшно заорал. «Вот так-то, будешь знать, как учить взбесившееся быдло».

Кавалер огляделся, теперь у него было несколько мгновений для того, чтобы сориентироваться.

Чуть повыше берега, ближе к дороге, Максимилиан воткнул его старый кавалерийский щит в песок и, прячась за этим укрытием, как и положено арбалетчику, ключом снова натягивал тетиву арбалета. Волкову стало приятно, что молодой человек остался с ним, но… вероятность, что знаменосец останется здесь навсегда, была очень велика. «Наглец! Не выполнил приказ».

Потом он глянул на реку. Конечно, враги так и идут цепью, так и идут. Следующие выходят на берег и, заливая песок водой, уже поднимаются по склону. «Идут, не кончаются чертовы хамы. Господи, благослови. Главное – к воде близко не подходить, Господи, не хочу умирать в воде, не допусти».

Волков двинулся навстречу врагам, помахивая мечом. Но ему пришлось оставить мысли о ровном дыхании, уж больно много мужичья успело выбраться на берег. Трое, четверо… пятеро, и еще один почти дошел до берега. И они двинулись на кавалера. Морды остервенелые, ненавидят его, копья, алебарды, годендаги, грубые секиры, а еще один подлец с длинным опасным молотом через брод идет, оружие сжимает крепко, на Волкова пялится, оскалился в ожесточении. Все они видели, как кавалер резал их товарищей, видели и хотят отомстить.

На него посыпались удары – бестолковые, но сильные, яростные. Пришлось шевелиться. Какое уж тут дыхание, когда раз за разом тебе копьем проверяют забрало на прочность, стараются загнать шип алебарды под мышку или проломить шлем секирой. Волков пятился, отвечал редко, только когда появлялась возможность. «Сволочи, настырные подлецы, так ведь и убьют».

Пришлось остановиться, получить пару крепких ударов по шлему и в бедро, но нанести самому настырному копейщику удар. Бритвенно-острый меч скользнул по древку копья – пальцы долой! Орет мерзавец, кровь брызжет из обрубков. Враг орет, а другие замерли, еще одному кавалер успевает разрубить ногу. Но дышать в шлеме все тяжелее. Солдаты вообще остановились, потеряв двоих товарищей ранеными.

«Что, хамы, растерялись? Наверное, думаете: „Уж лучше бы землю пахали“? Да уж, воинское ремесло страшное».

– А ну, ребята, чего встали, пошли на него! – слышит Волков.

«Еще, что ли, один сержант? Вот сволочь!»

Так и есть, высокий, сильный, вылез из воды, направляется к солдатам, сержантская лента поверх левого кольчужного рукава. Шлем у мерзавца крепкий, горжет челюсть нижнюю скрывает, бригантина отличная. Наручи, рукавицы, наголенники – все у него в порядке. Сжимает протазан, что так любят все сержанты. Идет, уверенный в себе.

Мужички сразу взбодрились, полезли вперед. Ведь сержант уже близко!

– Навались, ребята, не бойтесь его, он сам уже обгадился. Вместе, дружно! – орет тот и вдруг останавливается. – Ах, черт!

Волков мельком глядит на сержанта – у того прямо из бригантины, из правого бока торчит арбалетный болт, вошедший глубоко, наполовину. Волков улыбается.

«А ты, сержант взбесившихся холопов, думал, что тебя не взять? У нас для таких арбалеты работы ламбрийской, шипы на болтах каленые».

И кавалер сам двинулся вперед, пока новый сержант или офицер не вылез на берег. Дыхание… да уже не до него. Он полез на копья и алебарды, полез под тяжкие удары годендагов. Не было у кавалера времени тянуть да уклоняться, солдаты все выходили и выходили.

И замельтешили перед прорезями в забрале железо и люди. И стал работать он мечом на всю, уже не заботясь ни о дыхании, ни о сохранности дорогого клинка. Тут показалось Волкову, что эту схватку он может выиграть. И главное – выйти из нее живым. А что, доспехи у него крепкие, королевские доспехи, и Максимилиан выручает, и солнышко уже зацепилось низом за деревья. Вот кавалер и старался, работал мечом. Он знал, как бить. Шлем, кираса – нет, мечом их не взять… Он искал открытое мясо. На него сыпались удары со всех сторон, по шлему попадали так, что в голове звон стоял, по плечам били, по перчаткам, в пах пытались колоть, но и его железо находило добычу. Лица, шеи, руки без латных рукавиц, пальцы, колени, ляжки… Все, до чего дотягивался его острый клинок, – со всего летела кровь. Крики боли, ругань, проклятия, хрип… Рыцарь резал и рубил их так, что кровь летела тяжелыми каплями в разные стороны, даже через забрало проникали капли, попадали на лицо. А он резал и резал, колол и колол врагов, хотя сам уже и задыхался в тяжелом шлеме. «Нет, неровня вы мне, я воин, а вы хамы, взбесившееся быдло, осатаневшие холопы. А холопы воинам неровня!»

И людишки-то начали сдавать. Раненые, оставляя черные следы крови на песке, шли обратно к броду, а те, кто направлялся им навстречу… встали. Волков тяжело дышал, боясь открывать забрало. «Постойте еще, дайте хоть дух перевести».

Мужичью уже не хотелось лезть в такое кровавое дело, а сержантов и офицеров среди них не нашлось, вот вокруг Волкова врагов-то и не осталось, только мертвые да раненые, истекающие кровью на песке, валяются. Раненые корчатся, подвывают, кто от боли, а кто и от страха. Двое уцелевших стали пятиться к воде, так одного из них Максимилиан убил, вогнав болт прямо ему в горло. Оставшийся уже не шел, а бежал к броду, и те, что были в воде, видя такое дело, поворачивали обратно. И ничего, что генерал на них смотрел.

Кавалер двумя ударами добил двух раненых. А как они хотели? Плохая война – так плохая война, они сами ее начали. Слава о том, что вы раненых добиваете и пленных берете лишь для того, чтобы их потом пытками замордовать, давно о вас идет. Убил двоих и лишь после этого поднял забрало, чтобы перевести дух, отдышаться.

И не успел он убрать руку и оглядеться, как о шлем его что-то звонко щелкнуло, к ногам его упал арбалетный болт. Тут же прилетел другой, ударил в горжет и отлетел прочь, не пробив великолепного железа. Кавалер тут же захлопнул забрало, и опять его что-то ударило в шлем. Нет, на этот раз не болт. Ударило и зажужжало в рикошете, улетая прочь. Это уже не арбалет, это аркебуза. Волков взглянул на тот берег, а там не меньше полусотни арбалетчиков и трех десятков аркебузиров, все делом заняты: стараются, заряжают оружие и стреляют. И на него, словно дождь, словно ливень, хлынули болты и пули, застучали по доспехам. Стреляли, подлецы, хорошо, по шлему, всё по шлему метили. Пришлось рыцарю левую руку поднять, чтобы латной перчаткой прикрыть забрало. Мало ли, вдруг пролетит что в прорези. И он стал отступать. Пятился, так и прикрывая прорези рукой, ведь на спине доспеха уязвимых мест больше.

Волков пятился, с удовлетворением понимая, что мужики от бессилья стрелков пригнали. Не смогли взять железом, думали хоть так его взять. А солнышко-то уже совсем низко, день кончается, бои вот-вот стихнут. Так и отходил он под градом пуль и болтов, пока не дошел до Максимилиана. Дошел, прикрыл мальчишку собой: у знаменосца доспех, конечно, не так хорош был, – и они двинулись прочь, дальше от берега, наверх, к дороге. Волков видел, что солдаты врага выбирались на свой берег и уже не собирались идти на его строну реки.

Теперь кавалер далеко, ни болты, ни пули тут уже не достанут. Волков поднял забрало и поглядел туда, где над спуском по-прежнему находились всадники, среди которых был и железнорукий. «Не добрался ты до моих обозов сегодня, не добрался, засада у тебя вышла отменная, но до обозов ты все равно не добрался». Расстояние было слишком большим, темнело уже, но Волкову казалось, что железнорукий сейчас тоже смотрит на него. А может, и слышит.

Глава 40

– Максимилиан, помогите снять шлем, – проговорил наконец Волков, и молодой человек тут же взялся за дело.

Кавалер стянул шлем, подшлемник, его волосы были мокры, так мокры, словно его голову облили водой.

– Кавалер, у вас, кажется, кровь засохла на лице, – заметил Максимилиан, – вы не ранены?

– Нет, это чужая. – Волков повернулся к берегу реки, он прислушивался.

– И меч сломали, – продолжал знаменосец.

– Дьявол! – Кавалер поднял клинок к лицу – так и есть, кончик меча с ладонь длиной обломан. – Черт дери этих хамов!

– Ваш этот бой… – Максимилиан замолчал, подыскивая слова, снял шлем и продолжил: – Это было лучшее, что я видел в жизни!

– Что? – Волков посмотрел на него слегка удивленно.

– Вы были словно архангел Гавриил, меч Господа, словно ангел смерти. Хамы падали вокруг вас или бежали от вас.

Кавалер латной перчаткой взъерошил его тоже мокрые волосы.

– Вы мне очень помогли, друг мой. Вы отлично стреляли.

Трубы. Над рекой зазвенели трубы, но не его. На том берегу играли отбой. Волков, сам того не замечая, с облегчением вздохнул. Кажется, достояли дотемна.

Бой стихал. Все реже и реже слышались выстрелы в лесу у реки. И залпы аркебуз, и гулкие мушкетные выстрелы звучали все реже и реже. Враг отходил. Волков и его знаменосец видели, как большой отряд, человек в триста, шел по берегу с запада. Это как раз те сволочи, что наседали на Рене и Роху. Они подошли к броду и с удивлением заметили на песке у переправы порубленных Волковым своих товарищей. Офицер осмотрелся и дал команду собрать раненых и мертвых, а после отряд стал переправляться.

Последние лучи солнца еще красили небо, когда Волков и Максимилиан пошли по дороге на запад, к головным телегам своего огромного обоза. Кавалер заметил, что в колчане у знаменосца осталось всего два болта. Свое же оружие, сломанный меч, рыцарь в ножны не убирал, опять шел с ним, как с тростью. Дойдя до первой телеги, не без труда залез в нее и сказал:

– Друг мой, потрудитесь пригласить старших офицеров со сводками по ротам ко мне. Хочу знать, что у нас осталось.

– Сейчас всех соберу, – пообещал знаменосец и ушел.

Тут, уже почти по темноте, прибежал солдат и заорал, как блажной, пугая всех:

– Телеги, телеги нужны для раненых!

– Эй, чего орешь? – окликнул его полковник.

– Господин… меня капитан Рене прислал, телег просит! Раненых много. Сами не идут.

– Ну, слышали? – обратился кавалер к возницам. – Чего ждете, скидывайте мешки, езжайте за ранеными.

– Сколько нужно телег-то? – спрашивали возницы.

Прибежавший солдат сам принялся скидывать с первой попавшейся ему телеги мешки с горохом.

– Хотя бы три, много раненых, много…

А к Волкову, кланяясь еще издали, стали приближаться кашевары.

– Ну? – спросил он.

– Господин, – осмелился заговорить один из старших возниц, – так что делать: костры разводить, воду носить? Ужин готовить?

– Подождите немного, сейчас соберутся офицеры, и решим.

А в обозе начинается кутерьма, возницы, кашевары, саперы – все с факелами и фонарями встречают раненых, тех, что сами смогли прийти. Они шли и шли из темноты. Некоторые доходили до расположения обоза и обессиленно садились прямо на землю. Вереница двигалась бесконечно. Обозные подхватывали раненых и тащили к лекарям, которые расположились чуть дальше. Волков стянул латные перчатки, бросил их в телегу рядом со шлемом, сидел, поигрывал обломанным мечом и мрачно смотрел на солдат, гадая, кто из них уже не жилец. Там были и люди Рене, и люди Рохи, и люди Брюнхвальда. Еще две телеги поехали в темноту, трех, видно, оказалось мало. А израненные люди все шли и шли. Там, у телег лекарей, полыхал большой костер, еще и дюжина ламп горела. Там было светло, оттуда доносились крики, крики невыносимой боли. Лекари работали: лили горячее масло в раны, вправляли сломанные кости, сшивали крепкими нитками рассеченную кожу. Кавалер морщился от этих криков, но не уходил, ждал своих офицеров.

Прибежал Максимилиан с догорающим факелом.

– Господин полковник, все офицеры, кроме капитана Бертье, просили передать, что сейчас будут с докладами.

– Хорошо, найдите моего денщика, пусть бежит ко мне сюда, и передайте Увальню, чтобы расседлал коня. Наверное, до сих пор его под седлом держит.

– Увальню? – Даже в свете угасающего факела Волков видел, как вытянулось лицо его знаменосца, как округлились его глаза.

– Какого черта вы на меня таращитесь? – грубо спросил кавалер. – В чем дело?

– Дело в том… ведь Александр… – мямлил Максимилиан.

– Что? Ну, говорите!

– Но ведь Александр… убит.

– Что? – Кавалер физически почувствовал, как внутри него холодеет сердце. – Как убит? Где он убит?

– Там… на берегу, – говорил Максимилиан, и, кажется, голос его стал подрагивать.

– Почему вы мне не сказали об этом? – удивился Волков и, повышая голос, повторил: – Почему вы мне об этом не сказали?

– Я… Я думал, вы видели… – Теперь в голосе знаменосца отчетливо слышались слезы. – Он дрался недалеко от вас. Я думал, что вы не хотите говорить о том.

Волков вдруг понял, как он устал, стало вдруг пусто внутри и тошно. На сей раз ему было хуже, чем в тот раз, когда убили фон Клаузевица.

– Да как же это произошло?

– Ну… – начал Максимилиан. – Ну… Как вы велели ехать в обоз, так мы с ним решили не ехать.

– Как вы посмели! – заорал Волков так, что все, кто был в округе, даже раненые, на него посмотрели. – Как вы посмели не исполнять мои приказы?! Глупый мальчишка!

Он стал задыхаться. Хотелось снять горжет, кирасу, да и вообще все латы. Они душили кавалера. Душили так, что стало колоть в груди, и эта боль отдавала в не совсем здоровую левую руку. Ему понадобилась минута, чтобы отдышаться. Факел у Максимилиана уже почти погас, они едва видели друг друга.

– Как его убили? – наконец спросил Волков.

– Ну, он говорит мне: «Ты с арбалетом знатно управляешься, бери его, а я пойду сеньору в помощь».

– На нем были только кираса и шлем, а из оружия всего лишь тесак, – вспоминал кавалер. – Недолго он, наверное, продержался.

Максимилиан молчал, и это его молчание было красноречивее всякого ответа.

Волков поморщился, боль в груди вроде и прошла, но до конца так и не отпускала. Он потер лицо и сказал:

– Найдите моего денщика, стол, стулья, вино, еду, какая есть, и фонари – все сюда несите, сейчас уже, наверное, и офицеры подойдут. А после совета пойдете со мной, покажете место, где он дрался.

Рохе досталось крепко, приехал на телеге с ранеными, вся левая рука, от плеча и до кисти, замотана в побуревшую тряпку. Правое ухо сверху наполовину оторвано, борода справа слиплась от черной крови. А из ноги прямо над деревяшкой торчал арбалетный болт. Капитан стрелков грузно плюхнулся на стул, кривясь и укладывая поудобнее свою раненую руку, а потом и деревяшку с болтом, но голос у него оказался тверд, словно ни усталости не чувствовал он, ни боли.

– А ну, человек, дай-ка вина. И не жадничай, лей побольше.

Гюнтер побежал к нему со стаканом, налил вина.

– Не уходи, – сказал ему Игнасио Роха и сразу залпом выпил вино, снова протянул стакан. – А винцо-то дрянь.

– Тебе нужно к лекарям, – заметил Волков, крутя эфес меча, который так и не спрятал в ножны, туда-сюда, туда-сюда. Кавалер смотрел на торчащий из ноги старого товарища болт.

– Знаю, но сначала хочу послушать, что вы тут решите, – отвечал капитан стрелков, тут же выпивая второй налитый стакан и обратился к Гюнтеру, который хотел отойти от него: – Наливай еще.

– А с рукой у тебя что? И кто тебя так потрепал? – спрашивал полковник.

– Чертовы стрелки. Мы так врезали этому мужичью, что навалились на Рене… Хорошо им врезали. Так они собрали сотню арбалетчиков и полсотни аркебузиров. И эти ублюдки нас и поливали с того берега. А нам, главное, и не спрятаться, не ответить им, мы же пехоту мужицкую тут стреляем. Так и стояли под огнем, пока не стемнело.

– Много потерял людей? – задал вопрос полковник.

– Хилли убит, – как-то уже устало буркнул Роха, глядя на кавалера. А Волков смотрел на него не отрываясь. Капитан стрелков продолжал: – Он руку поднял… Пуля влетела кирасе в подмышку. Падал парень уже мертвым.

«Увалень, Хилли… Кто еще?» Волков молчал. Только так и продолжал вращать меч.

– Человек пятнадцать у меня убито. Человек двадцать пять ранено. Вилли принесет точные сводки, – говорил Роха, снова выпил все вино и крикнул Гюнтеру: – Эй, чего ты там жмешься, дай наконец мне выпить вина.

Волков тоже пил, от вина, кажется, перестало ломить в груди, боль в левой руке тоже затихла. Оба старых воина молчали.

На носилках усталые солдаты принесли Брюнхвальда из темноты на свет. Капитан-лейтенант был бледен, но бодр, его аккуратно усадили рядом с костром. Почти сразу за ним появились капитан Рене, ротмистр Хайнквист, у него оказалось рассечено лицо, ротмистр Мальмериг, ротмистр Миллер, пришел и молодой Гренер. Он явно волновался: сейчас этот мальчишка по сути принял командование всеми оставшимися кавалеристами. Подошел и инженер Шуберт. Последним прибыл ротмистр стрелков Вилли. По лицу его Волков понял, что молодой офицер плакал. Наверное, из-за смерти друга, из-за чего же еще? Это Волкова почему-то раздражало. Он зло крутил обломок меча, уже провертев обломанным клинком в земле круглую дыру. «Сопляк чертов. Баба».

Пока он злился, Гюнтер черпаком разливал офицерам вино сразу из принесенного бочонка – кувшинами тут уже не отделаться. Поставили поднос с окороком и хлебом, те, кто мог есть, те стали брать.

Волков при виде еды поморщился, не до окорока ему сейчас, и начал:

– Из второй роты, я так понимаю, никого не будет.

Офицеры переглянулись, и Брюнхвальд ответил за всех:

– Видимо, не будет. Думаю, что все погибли. Я так и не видел никого, кто бы из того леска вышел, в который вторую роту загнали.

– А кто видел наших славных арбалетчиков?

– Я видел, как они разбегались, когда на вторую роту наехали кавалеры, – снова сказал капитан-лейтенант.

– И все?

– Все.

– Ясно, нужно проверить, остались ли в обозе их телеги.

Кто-то должен будет это сделать, но кто?

– Боюсь, я теперь не смогу выполнять роль вашего лейтенанта, – сказал Брюнхвальд, – я пока не могу ходить. По моему мнению, больше всех на эту должность подойдет капитан Рене.

– Да, – согласился Волков. – Капитан Рене, пока капитан Брюнхвальд будет на излечении, прошу вас выполнять обязанности моего лейтенанта.

– Как вам угодно, господин полковник, – отвечал Рене, кланяясь, но в его голосе кавалер не услышал ни гордости, ни радости.

«Вот дал Бог родственника». Волков посмотрел на капитана и вздохнул.

– Ладно. Сколько у кого людей в ротах осталось?

– Триста восемьдесят восемь в строю, четыре сержанта потеряны, трое убито, один ранен, – отвечал капитан первой роты и продолжил: – Если позволите, господин полковник.

– Слушаю вас, Карл.

– Думаю командиром первой роты сейчас назначить капитана Рене, а командиром второй – ротмистра Хайнквиста. Ротмистр хорошо проявил себя в сегодняшнем бою, он справится и с должностью командира роты.

Волкову такое предложение было не по душе, что-то все меньше ему нравился родственник, но дело было в том, что других хорошо знакомых офицеров у него не имелось.

– Хорошо, – согласился он. – Пусть так и будет. Что у вас с людьми в роте, капитан Рене?

– В строю осталось лишь сто шестьдесят два человека при десяти сержантах, – отвечал Рене.

– Сколько? – удивился полковник. – Неужели так много потеряли?

– Разбегались сволочи, – ответил за Рене Роха. – Как мужичье им чуть фланг замяло, так и побежали, едва успевал им морды бить и в строй возвращать. Но всех-то я переловить не мог. А Рене не до них было, он пытался строй выровнять.

«Да, Рене не должен командовать первой ротой, но кого на нее поставить? Может, этого нового Хайнквиста?»

Волков не знал, что делать, впрочем, если начнется дело, он и сам мог покомандовать.

– Хорошо, а что у нас со стрелками?

– Сто шестьдесят шесть человек, – доложил вместо Рохи ротмистр Вилли. – Два мушкета от пальбы разорвало.

– Вот как, мушкеты что, плохи? – поинтересовался Волков.

– Да неплохи они, мушкеты отличны, – возразил Роха.

– Да, мушкеты хороши, но пороху в них на выстрел идет вдвое против аркебузы, вот и не выдерживают, – добавил Вилли.

Волков понимающе кивнул и задал очередной вопрос:

– Капитан Роха, а кого вы думаете оставить вместо себя?

– А что тут думать? Я не знаю никого, кроме Вилли, кто может командовать стрелками и стрелять рядами. Только он. Хоть и рановато ему на капитанскую должность. Но он все знает, да и не трус.

Волков молча кивнул. А что тут скажешь? Война – дело удивительное. Некоторым людям к капитанскому чину надобно идти почти всю жизнь, а удачливому мальчишке…

– Хорошо, – наконец сказал полковник, – надеюсь, вы меня не подведете на капитанской должности, ротмистр Вилли.

– Я не подведу! – с жаром пообещал молодой человек. – Клянусь вам, господин полковник.

Волков смотрел на инженера, а тот в свою очередь глядел на него.

– Господин Шуберт, я вас слушаю, – напомнил о себе полковник.

– Да?

– Что у вас с людьми, господин Шуберт, все ли целы?

– Нет, не все. Не все. Разбежались людишки, инструмент побросали и ушли обратно в Нойнсбург.

– Сколько осталось? – уже раздраженно спросил кавалер. – Можете сказать?

– Ну… Наверное, около ста человек, – прикинул в уме инженер.

Волков вскочил, он хоть и смертельно устал, но волны злости так и накатывали на него при виде очередной телеги с ранеными, очередной телеги с убитыми. Рыцаря Божьего потряхивало от одной мысли, что кто-то так издевательски легко смог заманить в засаду, в ловушку и перебить половину его людей. Половину! Это не считая Увальня, и Хилли, и Бертье со старым Гренером, участь которых до сих пор была неизвестна. От этих мыслей рыцарю становилось так горько и такая ярость на него накатывала, что он зубы разжать не мог, снова болеть в груди начинало. А тут еще этот болван ученый, который людей своих пересчитать не может.

– Около – это сколько? Восемьдесят? – заорал кавалер на инженера. – Или сто двадцать?

– Я… я сейчас оставшихся всех пересчитаю, – пообещал Шуберт.

– Да уж будьте так любезны, – сквозь зубы, чтобы снова не сорваться на крик, проговорил полковник.

И, когда инженер убежал в темноту, он, чуть успокоившись, сел. Смотрел теперь на молодого Гренера, который был у своего отца заместителем в эскадроне. Тот, видя взгляд, отрапортовал:

– В эскадроне осталось двадцать восемь человек, люди и лошади здоровы.

Нет! Волков покачал головой. Нет, совсем не это интересовало сейчас полковника, и молодой человек понимал, что.

– Кавалер, я не знаю, как так вышло, – сказал Гренер. – Клянусь! Отец меня посылал в авангард, я сам заглядывал в овраги, сам заезжал в лес, что у реки.

Волков отвел от него взгляд.

– Карл, сколько, по-вашему, было мужиков на этом берегу?

– На меня сразу навалилось полтысячи, – отвечал Брюнхвальд, – на роту Бертье в лес пошло еще полтысячи, может… четыреста. Еще и рыцари были, четыре десятка. Рене, сколько там у вас?

– Около пяти сотен, – отвечает капитан Рене.

Конечно, не было у Рене пяти сотен врагов, в отходившем к переправе отряде мужиков насчитывалось сотни три, Волков сам их видел. Неужели Роха и Рене перебили две сотни мужиков? Впрочем, не это его сейчас волновало.

– Около полутора тысяч человек противника было на этом берегу, включая кавалерию, и при этом вы никого не видели?

– Клянусь, кавалер. – Молодой человек опустил глаза.

«Жаль, что ваш папаша сгинул на том берегу, еще и три десятка кавалеристов с собой увел, с удовольствием отдал бы его под суд».

– Здесь обращайтесь ко мне по званию, – строго велел Волков. – Мы не в имении на ужине.

– Прошу прощения, господин полковник. – Молодой офицер поклонился и тут же продолжил: – Мы везде смотрели: ни следов башмаков, ни кострищ, ни подков на песке, ни конского навоза. Ничего такого. Пустошь безлюдная. Спросите у любого моего человека, они всю округу объехали.

Волков молчал, продолжал крутить эфес меча. Это странно, но он почему-то поверил молодому Гренеру. Наконец он вспомнил, что два его офицера тяжко ранены, и решил заканчивать совещание, еще раз огляделся.

– Господа, хочу знать, что вы думаете о сложившейся ситуации, и также хочу знать ваше мнение о том, что нам надобно в этой ситуации делать.

Брюнхвальд поморщился, трогая свою ногу, и проговорил:

– По званию мне первому надобно говорить, значит, скажу. Во-первых, мы попали в хорошую засаду, слава Господу, что враг торопился и не успел всеми силами выйти на этот берег, слава Богу, что стрелков не было, видно, не успели подойти. Окажись мужиков тут тысячи три, так нас всех бы уже на этом свете не было. Во-вторых, думаю, что к утру они еще переправят сюда людей. Враги знают, что нас мало. Переправят и врежут нам еще. Я бы так и сделал.

«Отличный у меня лейтенант. Все по делу, все правильно говорит».

– В-третьих, – продолжал Брюнхвальд, – если мы сбросим часть провианта, то сможем погрузить на телеги раненых и прямо сейчас уйти отсюда на Бад-Тельц. К утру мы там и будем. Мы сохраним все, что сможем: и провиант, и телеги, и лошадей, и всех оставшихся у нас людей. Конечно, похороним убитых сначала.

– Капитан Рене, – обратился Волков к родственнику, – а вы как считаете?

– Полностью разделяю мнение господина лейтенанта, – отвечал Рене с поклоном.

– Капитан Роха?

– Надо отсюда убираться, – буркнул тот, он был уже не совсем трезв, и немудрено: Гюнтера он от себя не отпускал. – И чем быстрее, тем лучше.

– Ротмистр Хайнквист? – Он теперь командир второй роты, значит, тоже старший офицер.

– Поддерживаю господ офицеров, – откликнулся тот.

Волков немного помолчал и заговорил с заметным упреком:

– Такое впечатление, господа, что вы все не видели, как наши телеги разбили эту дорогу. Это не дорога, а две канавы, по которым нам придется идти в темноте, а еще у нас на пути будет сломанный мостик. И ни при каких обстоятельствах мы до рассвета, даже до заката следующего дня в Бад-Тельц не попадем, как бы ни торопились. Думаю, что мужики догонят нас к полудню на марше: они смогут идти в три раза быстрее, чем мы с обозом, – или уже к вечеру будут ждать в Бад-Тельце. Я не думаю, что они выпустят такую добычу из рук. И тогда…

Он не закончил, все и так понимали, что будет тогда.

– И что же нам делать? – с опаской поинтересовался Рене.

Волков не успел закончить, как раз прибежал инженер Шуберт.

– Дозволите сказать, полковник?

– Прошу вас, господин инженер.

– У меня осталось сто восемнадцать человек. Остальные, – он развел руками, – сбежали.

– Прекрасно, – кивнул полковник, – они нам будут кстати. Мы думаем ставить лагерь. В темноте это, конечно, непросто, но я думаю, вы справитесь, инженер.

– Сейчас? – переспросил Шуберт.

– Да, друг мой, именно сейчас, нам требуются частокол и ров, и нужны они нам до рассвета, – твердо подтвердил кавалер, – пока мужики не начали атаку.

Все молчали, кроме Рене, он опять раздражал Волкова, так как почти срывающимся голосом закричал:

– Лагерь? Здесь?

– А что вам не нравится, капитан? Справа от дороги глубокий овраг, слева крутой берег, поросший лесом, перегородите дорогу с запада частоколом, окопайте его, а на входе поставьте рогатки, вот вам уже и хорошая позиция. Кстати, – Волков продолжал злиться на Рене, – назначаю вас комендантом лагеря.

– Как вам будет угодно, господин полковник, – растерянно отвечал капитан.

– Это рискованное решение, – заметил Брюнхвальд.

– Да, рискованное, но по-другому обоз мне не сохранить точно. Вас, капитан-лейтенант, и вас, капитан Роха, я прошу срочно быть у лекарей, а после немедленно ехать в Бад-Тельц. Прошу вас как можно быстрее поправлять здоровье и возвращаться в часть, – сказал Волков, хотя сам не до конца верил, что к тому времени, как офицеры поправятся, его часть все еще будет существовать. – Господа, отправляйтесь немедленно.

– Да, конечно, – отвечал Брюнхвальд.

– Слушай, Фолькоф, – забыв про всякую субординацию, начал спьяну фамильярничать Роха, – может, мне с тобой остаться?

Это было грубо, но Волкову понравилось, что этот колченогий наглец не хочет его бросать.

– От тебя раненого толку будет немного, к врачу езжай, к монаху, как он тебя подлатает, так и вернешься. Это приказ.

– Ясно. Ладно, еще немного выпью и поеду болт из ноги доставать да дыры штопать, ты тут продержись без меня пару дней, – сказал капитан Роха.

Волков подошел и молча подал ему руку. Рукопожатие старых солдат было крепким. Также он подал руку и Брюнхвальду.

И как только раненых офицеров унесли к лекарям, кавалер распорядился:

– Кашевары, носите воду, разжигайте костры, готовьте еду на тысячу человек! Возницы, лошадей распрягайте, поите, кормите. Мы ставим лагерь. Гренер!

– Да, полковник.

– Вашим всадникам спать тоже не придется. Часть, десять человек с самым опытным сержантом, отправьте в дозор на дорогу и к бродам. Я не хочу, чтобы хамы появились тут внезапно. Остальные вместе с вами встанут на дороге с востока. Сейчас людишки побегут, дезертиров будет много, по дороге, по оврагу побегут, по реке поплывут, всё к Бад-Тельцу. Ловите мерзавцев и волоките сюда.

– Как прикажете, я все исполню, господин полковник, – отвечал молодой кавалерист, в голосе его чувствовалось желание реабилитироваться за недосмотр у бродов.

Волков был в нем уверен.

– Вилли.

– Да, господин полковник, – отозвался молодой офицер.

– Двадцать человек, самых бодрых, ко мне, я попытаюсь найти Бертье в том лесу у реки. Еще организуйте пикеты у реки под нами, у первого брода, на дорогу и у оврага пикеты с сержантами по десять человек поставьте.

– Будет исполнено, господин полковник.

– Остальные люди поступают в распоряжение инженера Шуберта. Надо ставить частокол, а людей у него мало.

– Да, господин полковник.

– Капитан Рене, с вас двадцать самых бодрых людей, они пойдут со мной. Остальные тоже отправятся на помощь Шуберту. Вы же остаетесь тут за старшего, когда я уйду. Пока я не ушел, придумайте пароли.

– Да, – отвечал тот как-то невесело.

– Ротмистр Хайнквист.

– Да, полковник.

– Помогайте инженеру Шуберту.

– Как пожелаете, господин полковник.

Всё, все распоряжения были отданы. Вилли убежал к своим людям, и вскоре два десятка стрелков чуть ли не бегом направлялись к Волкову. И солдаты из первой роты тоже шли. Хорошие были солдаты. Максимилиан стоял со шлемом господина в руках, а колчан с болтами, висевший у него на боку, был полон. Вокруг уже суетились люди. Раненые кричали у палаток врачей, у реки застучали топоры, заскрипели пилы, Вилли у одной из телег раздавал своим людям шанцевый инструмент. Рене с сержантом, который за ним нес большой фонарь, указывали, куда ставить подъезжающие телеги из обоза. Всадники Гренера уезжали в темноту.

Все были при деле. Волков растер свою шею, не хотелось ему снова надевать шлем, но делать нечего: он собирался идти к реке, а там еще могли остаться мужики.

– Максимилиан, мне нужно оружие. – Он наконец спрятал сломанный меч в ножны. – Есть что у меня в оружейном ящике?

У знаменосца все уже было готово, он достал из телеги старый ламбрийский топор Волкова, тот, что кавалер еще в Рютте добыл.

– Это подойдет?

– Отлично. – Рыцарь взвесил тяжелое оружие в руках. – Да, подойдет.

Волков не собирался отсюда уходить, и дело было не в разбитой дороге, не в обозе и даже не в убитых людях, в его близких людях. Да, конечно, все это было важно, но… Он смотрел за реку, поигрывая тяжелым оружием, туда, в темноту, где находился его обидчик. Кавалер не хотел отсюда уходить, не хотел уступать этому железнорукому, этому Эйнцу фон Эрлихенгену. Не хотел из упрямства, не хотел из-за уязвленного этим разгромом самолюбия, просто назло, в общем, уходить отсюда он не собирался, пока… не поквитается. Это было нетрудно понять, ведь до сих пор кавалер не терпел поражений.

Да, Рыцарь Божий и полковник императора Иероним Фолькоф фон Эшбахт, коего прозывали Инквизитором и Дланью Господней, не собирался уступать железнорукому. Он знал, чувствовал кожей, как зверь холкой чуял, что почти все его люди, начиная от капитанов и заканчивая последним кашеваром, сейчас ненавидят и проклинают его за приказ остаться. Многие готовятся бежать, потому что боятся опасного врага. Но кавалер собирался драться, он готов был всех, всех согнуть перед своей волей, согнуть и заставить подчиняться. Он хотел драться, а значит, и все его люди станут сражаться вместе с ним, все до последнего человека.

Двадцать солдат и двадцать стрелков, опиравшихся на копья или на мушкеты, а кто и вовсе сев на землю, уже ждали его. Грязные, усталые, голодные, не успевшие смыть пыль и пороховую гарь, ненавидевшие его сейчас за то, что после тяжелого марша и кровавого боя он не дает им покоя и снова куда-то их тащит – куда-то в ночь, в темноту, в опасность.

А вот Максимилиан ждал господина с нетерпением, чтобы идти за ним к реке, в темноту, на поиски тел своих товарищей, на поиски Бертье, которого безмерно уважал, и Увальня, с которым сдружился, которых он, как и Волков, хотел похоронить с почестями. В общем, все были готовы. Пора было выступать, ночь не бесконечная.

Волков взял из телеги подшлемник и коротко бросил своему знаменосцу:

– Шлем.

Content

Борис Конофальский
Башмаки на флагах

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40